Book: Растяпа



Сая Казис Казисович

Растяпа

Казис Казисович САЯ

РАСТЯПА

Рассказ

Перевод с литовского Екатерины Йонайте

Сегодня, когда я пишу эту историю, в Жемайтии, где-то у дороги, продолжает стоять, раскорячившись, избенка, где жил Казимерас Узнис. Имя его и фамилию решил не изменять: пусть люди подтвердят, что я почти ничего не приукрасил, разве что случайно что-нибудь перепутал или призабыл - времени-то прошло вон сколько.

Более или менее объективным документом может служить имеющаяся у меня единственная фотография Казимераса. На ней он снят совсем молодым, веселым, хотя и несколько скованным, как того требовали тогда фотографы. Одной рукой вцепился в подлокотник кресла, в другой тоненькая тросточка. Вылитый барчук, американец! А еще в том же бамбуковом кресле сидит черный пес с толстыми обвисшими ушами и обкромсанным носом. Но прежде всего бросается в глаза одежда Казимерелиса. Он уже тогда умел шить, и был разнаряжен в платье собственного изготовления. Тулупчик с суконным, что не каждому псу по зубам, верхом, оторочен у шеи мягким заячьим мехом, из-под него выглядывает прямой, туго накрахмаленный воротничок, перехваченный черной ленточкой, а вокруг пуговиц, в два ряда украшающих грудь, листики клевера, скрученные, чего доброго, из шелковой тесьмы. Рукава тоже расшиты, отчего весь наряд напоминает роскошный гусарский мундир. Теперь ясно, почему и тросточку свою Казимерас держит словно шпагу, и почему лицо его вот-вот расплывется в довольной улыбке. Даже носы его заскорузлых сапог горделиво торчат из-под неглаженых, серых, стоящих колом брюк.

Лицо у него открытое, крупное. Один подбородок с добрую половину белого жемайтийского сыра будет. Высокий лоб, смазанные маслом и зачесанные наверх темные волосы, задорные, широко расставленные глаза, чуть заметные брови и усики тоже не портят этого удивительно простодушного лица.

Молодость... Верно, не одна девушка, кидая украдкой взгляд на Казимераса, думала тогда: "Какой красавец! - И со вздохом добавляла: - Жаль только, что бедный. Все его богатство - нарядная одежда да скрипучая кровать в чужом доме..."

Про Казимераса Узниса люди разное болтали: одни говорили - ни богу свечка, ни черту кочерга, другие нерадивцем, разиней называли, прозвищ не жалели. Но только его одного во всей округе величали ласково не Казимерас, а Казимерелис, и даже фамилию переиначили любовно - Узнялис.

Не было, пожалуй, ремесла, которым не владел бы Узнялис, как не было вокруг ни одного дома, где бы он не шил, плотничал, тачал сапоги, латал крышу, трепал лен, холостил поросят, лудил кастрюли, стриг волосы или просто коротал вечерок. Хотя, пожалуй, был такой дом его родного брата. Там жил совершенно другой Узнис. Домосед, въедливый и жадный скаред. В свое время он обидел младшего брата, не выплатил ему причитающуюся долю, а если и подкинул чего, так ведь Казимерелис был не из тех, кто живет по правилу: "Копейка рубль бережет..." Правда, однажды он выложил передо мной на стол, словно карты, царские рубли, сметоновские литы, немецкие марки... Все эти деньги давным-давно устарели, а Казимерелис был большой любитель старины, необычного, интересных приключений, не случайно подлинным его призванием было ходить по дворам, навещать людей, присматриваться, что интересного тут или там, и останавливаться на ночлег в том доме, где требуется одно из его девяти ремесел или где люди успели соскучиться по этому приветливому, всегда добродушно настроенному собеседнику.

Казимерелис никогда ничего не делал на скорую руку, кое-как, без души. Каждое орудие труда, будь то лопата, вилы или пила, он брал в руки с почтением, словно прикасался к своей скрипке (между прочим, Узнялис был и музыкантом). Внимательно оглядывал вещь со всех сторон: не нужно ли сначала заточить, отбить, заменить косовище... Орудия труда, сделанные его руками, сработаны были на совесть, отличались удобством, радовали глаз. Ясно становилось, что Казимерелису куда приятнее было их мастерить, чем пользоваться ими. А те девять его ремесел были ему куда милее, чем куча дел, связанных с уходом за землей и скотом.

Запрягает Узнялис коня. Подводит его к телеге, совсем как жених невесту, и всю дорогу потихоньку уговаривает, что работа предстоит нетрудная - только картошку перевезти да на мельницу заглянуть... Или, наоборот, виновато предупреждает, что бедняге придется хорошенько попотеть на пашне. Затягивает сбрую или надевает хомут, а сам все вздыхает - уж больно они неудобны да тяжелы. И как бы в оправдание Казимерелис вычешет репья из гривы и хвоста, а кнут, ясное дело, подальше засунет, чтобы лошадь его и в глаза не видела.

Люди не раз подтрунивали над ним, говоря, что Узнис крестьянскую работу превращает чуть ли не в богослужение и что от него проку как от козла молока.

Мне нравилось наблюдать, как Казимерелис ест, пьет или курит. Трудно было оторвать взгляд от его длинного мундштука, зажигалки, табакерки. Все эти изящные штучки отличались от тех, что мне доводилось видеть. И самокрутка у него получалась аккуратная, а когда Казимерелис курил, казалось, что он поет красивую песню.

В те военные и послевоенные годы у него уже не было такого выходного наряда, как на фотографии, но и латаная-перелатаная его одежда в моих глазах выглядела ничуть не хуже прежней, она странным образом шла ему. Словно догадываясь об этом, Казимерелис никогда не смущался и не переживал, как он одет. А сделанные из веток бузины застежки-палочки с выжженными в них дырочками не раз вызывали у меня неподдельную зависть не только потому, что они не мои, но и оттого, что никто мне не позволит носить такие.

Взявшись за работу, для себя или для чужого, Казимерелис делал ее долго, кропотливо. Люди порой недовольно хмурились, хотя прекрасно знали, что "возится" Узнялис, отрабатывая ночлег, харчи и прибавку, которую хозяйка положит ему на дорожку: кусочек мяса, буханку хлеба, сыру или несколько яичек.

Все богатство Казимерелиса составляла шкатулка с кое-какими безделушками и милые его сердцу орудия труда. Все это он держал в своей комнатушке, которую снимал у Балтрамеюса Раудиса, того самого, что в конце войны надумал сосватать мастеру живущую по соседству вдовушку Казюню...

Балтрамеюс при этом рассуждал так: не за горами старость, пора Узнялису устраиваться по-людски. Это нынче мастер в каждом доме желанный гость, а что потом? Не приведи господь, захворает, свалятся надолго, кто ж за ним с легким сердцем ухаживать будет? А Стасюлене хоть и не первой молодости женщина, и хрома к тому же, зато избенка у нее есть, лоскут земли, поросенок, коза... Чего ж еще?

- Говорил я с ней, - ободрил Балтрамеюс постояльца, - Казимере на тебя вовсе не наплевать. Словом, складывайте барахлишко в одну кучу, а вши сами приползут!

С вдовушкой у свата был другой разговор.

- Да по нынешним временам с одним псом не перебьешься: дом-то твой у дороги... Казимерелис, правда, мужик не больно прыткий, но при портках, и то ладно. Будет у тебя под боком мастер - и швец, и жнец, и на дуде игрец... В случае чего козу подоит или настою липового сварит. Сама знаешь, что это за человек: сердце у него доброе, и мягок, что твой кот, хоть к ране его прикладывай. Вот и живите вместе на здоровье, сидите, грейтесь оба у печки. А там, глядишь, и высидите казимеренка... Ты нос не очень-то вороти, решай поскорее. Сбрасывайте свое барахло в кучу, а вши как-нибудь сами...

- Было бы что сбрасывать, ведь он гол как сокол, - набивала себе цену Казюня.

- Ну, так твоего хватит... А барахло покойного Стасюлиса, царство ему небесное, куда денешь? Козе ведь не скормишь... Ладно, черт с тобой, если так уж нужно приданое, дам я Казимерелису овцу, хоть и не обещался. Сама видишь, человеком его считаю...

Соседи одобрительно встретили намерение Раудиса, одни уломали Казимераса, другие поторопили с решением Казюню, и в конце концов те скрепя сердце согласились и принялись ждать, когда на них посыплется манна небесная, обещанная доброхотами в совместной жизни. Невеста вытащила из сундука свое лучшее платье, заготовленное на случай смерти, Казимераса нарядили в почти неношеную пару покойного Стасюлиса, свата Балтрамеюса перепоясали вытканным Казюней еще в девичестве рушником, и все трое в обычный день поехали в Леплауке - побожиться у алтаря, что Узнисы будут любить и почитать друг друга до гробовой доски...

А ведь мамаша перед смертью наказывала Казюне:

- Не убивайся, дочка, не проклинай судьбу, что бог красотой обидел да к тому же увечной сделал... Молись, благодари и за это, - видно, всевышний тебя, дочка, для себя предназначил. Не возжелай ни богатств земных, ни мужа дрянного, ибо не будет он тебя все равно любить, детка... Вцепись в рясу своего покровителя святого Казимераса и держись...

Хотя Казимерас Узнялис не относился к сану святых, все же Казюне решила держаться за него: чего уж там, все равно однажды материнского совета не послушалась. Как тут не дашь согласия жениху, ведь и ей хочется иметь свой угол, есть свой хлеб. Господь бог не должен на нее за это гневаться, в первый-то раз она не за мужика - за перестарка вышла, к тому же ни детей, ни добра они так и не нажили.

Нынче снова-здорово: куда деться одинокой вдове в такую смутную пору? И хоть шестой десяток ей давненько пошел, а нет-нет и ущипнет ее заглянувший в дом напиться солдат. Поди разбери, то ли просто заигрывает оттого, что мужика в доме не застал, то ли ждать от него каверзы...

И вот теперь Казюня, сменившая фамилию на Узнене, завела себе сторожа понадежнее Барбоса и так крепко держала обоих на поводу, что пес задохнулся, а Казимерелис на время куда-то сгинул, словно сквозь землю провалился.

Как-то, вырвавшись на минутку к соседям, Узнялис похвастался: у него теперь не жизнь, а малина - и обстиран, и накормлен, и похлебку на козьем молоке что ни день хлебает, чего же еще хотеть...

В другой раз он не больно-то радовался и все вздыхал:

- Правду говорят, у вдовы хлебом разживешься, зато сердцем изведешься...

А в третий раз притащился по прихваченной первым морозцем дороге в странном виде - одна нога в клумпе, другая в калоше - и со слезами на глазах стал умолять Раудиса принять его назад, потому как на чем свет стоит распекла его Казюня, клумпу в щепы разнесла. Хорошо еще, что об стенку. А ну как в голову бы угодила?..

Вечером он не наколол дровишек и не положил их за печку сушиться, а наутро сырые поленья шипят, гореть не хотят, дым валом валит. Печка у них растрескалась, глиной замазать нужно, только где ж эту глину раздобудешь в такую стужу? Да и дров сухих откуда взять? Чужого Казимерелис пальцем не тронет, а задаром кто же даст...

Не успел человек обогреться, душу излить, а за дверью уже шаги слышны - это Казюня приковыляла с жердиной в руках. Помянув у входа создателя нашего и не дождавшись ответа, принялась она честить своего мужа: и лоботряс, и растяпа, и дармоед он, и душевыматыватель... Казимерелис краской залился, а потом чмок супругу в одну ручку, чмок в другую. И все уговаривает:

- Что хочешь со мной делай, только не на людях, не при чужих, Казюнеля...

- А-а, правда глаза колет?! Так на кой черт приволокся сюда? А ну, живо домой! За работу!..

- Иду, Казюня, я мигом... Ты бы присела, передохнула....

- Кому говорят - вставай! Не тяни время и людям не мешай. А вы бы его не науськивали лучше! - с угрозой бросила она соседям. Взвалили мне крест на шею, сами от него избавились и радуются!..

И она, словно теленка с чужого огорода, вытолкала жердиной Казимерелиса за дверь. Костлявая, хромая, Некрасивая, с покрасневшими от дыма глазами... Надо же на ком-то злобу выместить, все свои беды на кого-то взвалить, а на кого же еще, как не на своего мужа, так называемую вторую половину?..

Не переставая переругиваться, дотянули они кое-как до вечера, а в сумерках огня не зажигали, чтобы не видеть друг друга, и уселись порознь под чуть теплой печкой. Посидели-посидели и почувствовали, что молчать больше невмоготу. Хотя бы на сон грядущий захотелось как-то загладить дневную размолвку, смиренно прочитать молитву и пожелать друг другу спокойной ночи. Вот почему Казимерелис, который страстно желал окончить дело миром, шмыгнув носом, решился наконец произнести:

- Вот мы здесь бранимся, кулаков не жалеем, а сверчки знай стрекочут! Наперебой, кто громче...

- Это ты их со своей рухлядью занес, - враждебно отозвалась Казюня. - До тебя в моем доме ни сверчка, ни жучка не было.

И, словно в подтверждение своего нового обвинения, она принялась скрести зудящую спину.

- Не трись о печку, спину измажешь, - сдержавшись, снова миролюбиво буркнул Узнялис. - Дай, я почешу...

Он протянул было руку, но жена сердито оттолкнула ее и проворчала:

- У себя почеши!..

Казимерелис вздохнул, громко засопел и, помолчав, снова завел разговор, уже издалека.

- Довелось мне услышать одну сказку, - застрекотал он, словно сверчок, не обращая внимания, слушают его или нет. - Жила на свете одна дружная пара. Как говорится, супруги божьей милостью... А нечистый, что на печи жил семь лет подряд, и так, и этак из кожи лез, чтобы рассорить их, да все напрасно. Подошла пора ему в пекло возвращаться, а он работу свою черную не сделал, как ответ будет держать?..

В этом месте Казимерелис почувствовал острое желание затянуться, но сдержался - как бы примолкшая на время Казюня не турнула его от печки.

- Делать нечего, - продолжал рассказчик. - И вспомнил леший, что неподалеку живет одна баба языкастая. Обернулся он господским сынком и говорит ей: "Натравишь вон тех двух друг на друга, получишь башмаки на шнурках аж до самого колена..." - "Ладно", - отвечает баба. На том и порешили. Встретила вскоре она ту счастливицу и давай ей в глаза льстиво заглядывать, на все лады расхваливать, а потом и говорит: "Спору нет, муженек твой в тебе души не чает, но может еще крепче полюбить, если сделаешь ты, как я скажу... Есть у него под шеей пятно родимое, волосками покрытое... Стоит тебе улучить момент и состричь их, сама увидишь, как он с каждым разом сильнее к тебе привязываться станет". А мужу той женщины с глазу на глаз сказала так: "Третью ночь кряду один и тот же сон снится. Будто благоверная твоя шашни водит с кавалером, а тебя все с глоткой перерезанной вижу... Чем черт не шутит - притворись как-нибудь спящим, а сам потихоньку подгляди, что супруга твоя делать будет". Мужчина лишь плюнул в сердцах и пошел прочь. А болтовня эта никак из головы у него не выходила, не мог он заснуть - и все тут... И вот однажды прилег человек вздремнуть после обеда. Видит - жена потихоньку вытащила из-за притолоки бритву, подошла к нему на цыпочках и к шее его подбираться стала... Мужчина прыг с постели и давай кричать: "Ах, вот ты какая, змея подколодная!.." С того дня у них все кувырком пошло - даже черту жутко сделалось. А когда пришла пора отдавать той ведьме башмаки, нечистый нацепил их на шест и протянул бабе на другой берег речки: "На вот тебе, бери, что причитается, да знай - с тобой самому дьяволу не сравняться".

Довольный, что жена терпеливо дослушала его до конца, Казимерелис помолчал немного и произнес уже другим голосом:

- Вот я и думаю: а почему бы нам с тобой не сесть и не потолковать, какой это леший нашу жизнь так перековеркал, как по-твоему, а, Казюня?

- Языком трепать ты мастер, ничего не скажешь... почище той бабы, - подала голос жена. - Да только заруби себе на носу раз и навсегда: ты будешь болтать, по ночам шептунов пускать, а я тебя за это корми, одевай?

Проповедей я и в костеле наслушаюсь. Христарадников и на паперти хоть пруд пруди, дома мне еще такого не хватало. У меня-то полторы ноги всего, думала - мужика в дом впущу... С любовью - как уж бог пошлет, пусть хотя бы, думала, избенку подлатает, огород вспашет, козе корму заготовит... Куда там! Балтрамеюсу, ему, окаянному, тот черт башмаки должен подарить! Не было у бедной Стасюлене забот, еще одного захребетника на шею повесила!..

- Так мне что же, в плуг прикажешь впрячься? - не выдержав, воскликнул Казимерас дрогнувшим голосом. Горечь окончательно подточила цепь, которая сдерживала его ожесточение. - Отвык я от земли, не спорю. Не было ее у меня никогда, да и не нужна она мне вовсе!

- Ты не от земли, от работы любой отвык, - прошипела над ухом Казюня. - Лодырь, слюнтяй, растяпа ты, больше никто!

- Таков уж уродился. А только прежде никто мне в глаза не тыкал и куском хлеба не попрекал. А коли ни на что я не годен, нахлебник, так чего ради ты сегодня притащилась следом? Может, остался бы я у Раудиса...

- Как же! Сначала бы грязью меня полил, наплел им с три короба, а потом все равно домой приплелся бы. Покуда угла у тебя не было, и люди помалкивали, хотя всем давно известно, что такого нерадивого еще поискать...

- Шестьдесят лет я горя не знал! - выкрикнул глубоко уязвленный Казимерелис. - Слова плохого ни от кого не слышал. Ладил с людьми, не ссорился...

- Ладил, говоришь? А за что тогда тебя родной брат выгнал? Свою долю проел - можешь убираться!.. И правильно сделал. Настоящий хозяин дармоедов держать не будет.



- Эх ты, ворона, ворона! - отбивался, как мог, Казимерелис. Одного мужа до сроку загрызла, теперь на меня клыки точишь...

У Казюни передние зубы некрасиво выдавались вперед. Когда она хотела спрятать их, казалось, во рту у нее что-то невкусное, вроде лекарства, - ни проглотить, ни выплюнуть. Сейчас женщина держала в руке сосновое полено, от которого она собиралась отодрать щепку, чтобы поковырять в зубах. Вот почему упоминание о клыках пришлось так кстати, и оскорбленная женщина со злостью ударила в темноте этим поленом мужа по руке - табакерка разлетелась вдребезги, из нее высыпалась горстка табаку, подаренного Балтрамеюсом... Ну вот, теперь он не сможет даже свернуть самокрутку, даже этой маленькой радости одним взмахом полена лишила его Казюня... И от этой мысли Казимерелис всхлипнул, как ребенок.

Узнялис поднес к губам ноющую руку, провел по суставам пальцев языком, потом присел на корточки и стал на ощупь собирать на глиняном полу все, что вывалилось у него из рук. А Казюня не только не остыла, не пожалела о том, что слишком погорячилась, но и, наоборот, продолжала изливать свою ярость, бросая в лицо Казимерелису все новые обвинения. И характер-де у него хуже некуда, и привычки поганые, а уж о звуках и запахах, что он издает, и говорить не приходится...

Обвиняемый же сгребал с полу крошки табака и, шмыгая носом, все повторял:

- Ну, будет, Казюнеля, будет... Можешь поставить на мне крест. Теперь уж, Казюня, аминь...

Избенка Узнене состояла всего-навсего из трех комнатушек да сеней. В одной комнате с печкой сидели сейчас они, затем была еще горница, где спала Казюня, а сразу за сенями - боковушка, в которой поселился Казимерелис. Там он поставил себе железную печурку, но топил ее, лишь когда принимался мастерить что-нибудь. А спать ночью под периной он привык и в нетопленной комнате.

Казимерелис зажег лучину и пошел к себе. Засветив лампу с разбитым стеклом (за которое ему, кстати, тоже досталось в этот вечер), Узнялис пожаловался вслух:

- Боже мой, боже милостивый!.. За что ты со мной так, за что?!.

От этих горьких слов он еще больше расчувствовался, тело его сотрясали рыдания, но Казимерелис и теперь не спеша разделся, по привычке аккуратно повесил на деревянный гвоздь заскорузлый кожушок, брюки с бахромой, шарф, которым любил укутывать шею... И вдруг он почувствовал кисловатый запах хлеба, забивавший тяжелый табачный дух, - это Казюня имела обыкновение держать только что испеченный хлеб здесь, на холоде, где он не так черствел. Казимерелис отломил кусочек горбушки и забрался в ледяную постель. Накрылся с головой, съежился в комочек, насколько позволяли его негнущиеся суставы, и стал согревать себя собственным дыханием.

Болела голова, в ушах звенело, ныли перебитые пальцы, но Казимерелис утешал себя тем, что он, кажется, ничего плохого не сделал Казюне, даже слова грубого ей не сказал. А ведь при желании мог бы и он не остаться в долгу...

Все это, пожалуй, Казимерас припомнит, когда Казюня раскается и придет к нему просить прощения. "Не из-за меня, из-за себя, детка, убивайся, слезы лей, - примирительно скажет ей Узнялис. - В костеле небось богу объятия раскрываешь, а дома... Сама подумай, родная, сколько нам с тобой осталось... Чтобы не пришлось потом казнить себя судом своей совести, перед богом, перед людьми ответ держать... Ах, Казюня, Казюнеля, не таю я против тебя злобы, а одно лишь сказать хочу: в ножки тебе больше кланяться не намерен... Но если ты меня разобидишь и прощенья не попросишь, говорить нам больше будет не о чем..."

Казимерелис даже взмок под своими перинами, и в то же время его сильно знобило, а голову, казалось, кто-то время от времени прокалывал шилом - словно башмачник-невидимка без толку тыкал в нее толстенной иглой...

"Похоже, завтра мне не встать, - подумал он равнодушно. - Сможешь тогда порадоваться - вон я как огнем горю... Чего доброго, натерпишься страху, когда я велю за настоятелем послать... Раудис спросит: "Да что это с вами? Ведь вчерашний день здоровехонек был, ни о чем таком и не думал!.." Ох, Казюня, Казюня... Не навлеки на себя гнев божий!.."

Однако за ночь Казюня, видно, совсем осатанела, потому что, ворвавшись наутро в боковушку, на Казимераса она и не глянула, схватила с полки две буханки, одну оставила больному и грубо бросила:

- Козу покормила, напоила, а свою овцу сам как-нибудь встанешь да покормишь, чтоб не блеяла.

Боровка-то они уже давно закололи и мясо его не заметили, как умяли. Ждали теперь, когда козлята подрастут. Овца тоже принесла парочку ягнят. И их собирались подержать до осени.

- Так и запомни, - произнесла свой приговор Казюня, - будешь теперь сам себе готовить, когда проголодаешься, сам прибираться в общем, будешь сам себе голова...

А он-то, заслышав шаги, решил, что вот-вот наступит час расплаты. Сердце зайчонком встрепенулось от дремы, подпрыгнуло, трепыхнулось отчаянно, и каждый его стук болью отозвался в голове Казимерелиса. Но едва ли не с радостью ждал, что сейчас вот Казюня подойдет поближе и увидит его пылающее лицо; больной даже пошевелил запекшимися губами, подбирая слова: хотел сказать ей, что пальцы его левой руки и ноги почему-то онемели. "Полюбуйся на свою работу... Может, хоть теперь твое сердце смягчится, может, сейчас выжмешь ты слезу..."

Случись все так, и Казимерелис тут же простил бы ее и с радостью отдал себя в руки раскаявшейся. И тогда, как ему казалось, непременно свершилось бы чудо: на сердце Казимерелиса снизошла бы светлая благодать, которая унесла бы прочь все недомогания. И зажили бы они по-новому...

Однако Казюня, судя по всему, решила, что ее лежебока просто так валяется в постели. Окна изморозью подернуты, вот и не видит, что дело к полудню, а может, назло ей выжидает, что она не выдержит и придет растопить печурку, от которой одна копоть. Дудки, уж Казюня-то знает, как тебя проучить...

Поднявшись спозаранку, она отправилась к своему родственнику Будрикису и пожаловалась, что печурка у нее от сырых дров, видно, совсем пришла в негодность, дыму полная изба, а тепла нет, пальцы стынут, вот и хочет она прясть Будрикисову пряжу у него дома. Правда, ненадолго сбегает домой - по хозяйству управиться, козу подоить и назад... А тот лодырь пусть-ка померзнет, пусть повозится с этой проклятой печкой... Может, холод и голод одолеют наконец эту его лень. Покуда она тут трудится, глядишь, Казимерелис все же раскачается расковыряет промерзшую землю, наскребет немного глины да наведет в доме хоть какой-то порядок.

Будрикене эта затея понравилась. Она только посоветовала Казюне держать язык за зубами, никому не говорить, что сидит здесь в тепле, и привести козу, чтобы не нужно было мотаться по нескольку раз в день домой.

Казимера так и сделала. Подоив в тот день козу, она оставила молоко на печке; может кот хлебать или муженек пить - и погнала козу с козлятами по заснеженному полю к хлеву Будрикисов.

Заслышав снова шаги, Казимерелис громко застонал и позвал жену по имени, потому что руку и ногу его так и не отпустило до вечера. Почувствовав жажду, он с огромным трудом дотянулся правой рукой до заиндевевшего окошка и наскреб ногтями немного снега. Казюня не услышала его слабого голоса и даже мельком не заглянула в боковушку. Подумала, верно, что Казимерас лежит, как колода, от нечего делать. Небось облапил буханку, уминает ее и назло не встает.

"Ну-ну, - злорадно подумал больной, - а что ты запоешь, когда увидишь свой хлеб нетронутым, как я тут с голоду подыхаю. Свернулся вот клубком, словно пес, и жду не дождусь, когда ты опамятуешься да принесешь мне чего-нибудь горяченького..."

Растравив себе еще раз душу, Казимерас всхлипнул и даже всплакнул потихоньку, а затем вновь погрузился в сладкие грезы о том, как простит этой бессердечной упрямице все свои мучения - ведь не ведает она, что творит... Он ошарашит ее своей добротой, озарит ее блуждающую в потемках душу, а ему уж, видно, воздается за это сторицей там. Поди знай, вдруг Казимерелису уготован усыпанный жемчугами венец великомученика?

Так и не дозвался Узнялис жену ни поздно вечером, ни, наутро... Да он и сам уже не знал, сколько времени прошло, только теперь, приходя в себя, думал лишь о том, чтобы скорее пришла к нему смерть, а не жена Казюня. А когда до него доносился неясный шорох или потрескивали от мороза стены, Казимерелис испуганно вздрагивал - он хотел умереть раньше, чем сюда заявится его мучительница. Пусть лучше она увидит своего отвергнутого растяпу мертвым, пусть ее замучает совесть, потому что, видно, господь бог хочет преподнести урок не только ей, но и всем, кто знал Казимераса Узниса.

"Люди, люди! - казалось, слышал Узнялис голос всевышнего. - Сердца ваши шерстью обросли! Глаза пеленой застило!.. Оглянитесь вокруг! Опомнитесь! Много ли значат ваши молитвы, если не подкреплены они добрыми поступками, любовью к ближнему? Что вы наделали, что натворили?.."

И на перекошенном параличом лице Казимерелиса мелькнула слабая улыбка. Скорей бы уж пробил его час...

Только бы Узнене не успела слетать за доктором, переодеть его в сухое и подстелить другую простыню - только бы не удалось ей скрыть от людей свое страшное злодеяние!!

А Казюня все тревожнее поглядывала на трубу своей избы, откуда не клубился дымок. Охваченная недобрыми предчувствиями, прибежала она домой и первым долгом заглянула в хлев. Мужнина овца, его единственное приданое, лежала без движения, а рядом, с писком отталкивая друг друга, тыкались носами в ее холодный живот двое белых ягнят. Узнене испуганно кинулась в избу и увидела лежащего на полу под стеной Казимерелиса. Он уже давно остыл и, совсем как в той сказке, глядел из-под полуопущенных ресниц: что-то теперь будет делать его жена? Рядом валялась изгрызенная мышами, обледенелая буханка...

Страх - что власти, что люди скажут, заботы - кто гроб сколотит, во что покойного обрядить, кто возьмется долбить промерзшую насквозь землю, чем на поминках соседей угостить, и куча других дел разом навалились на Казюню. Где уж тут было пробиться из-под них голосу совести!.. Да и вряд ли женщина услыхала бы его теперь.

...Бросая на некрашеный гроб горстку земли, Узнене почувствовала, что держит в руке не песок, не гравий, а отличную красную глину. Если смешать ее с кострой, лучше замазки для печи и не придумаешь.

- Отложи-ка, Зенонас, эту глину в сторону, - вполголоса попросила она Будрикиса, и тот без лишних слов выполнил ее просьбу - положил на землю пару еловых лап и швырнул на них несколько лопат глины.

В тот день, само собой, не обошлось без слез и грустных догадок, когда и отчего отдал богу душу бедный Казимерелис. Пожалели и ни в чем не повинную скотинку - овцу с ягнятами. Но день клонился к вечеру, и Казюня нет-нет да и вспоминала радостно про ту долгожданную глину, которой она завтра же сама, не дожидаясь чьей-то милости, заделает щели в дымящей печке. Каждую щербинку, каждую трещинку, куда так любят забираться сверчки...

1974




home | my bookshelf | | Растяпа |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу