Book: Меняла Душ



Меняла Душ

Дмитрий Самохин

Меняла Душ

Купить книгу "Меняла Душ" Самохин Дмитрий

Часть первая

МЕТАМОРФОЗЫ

Первая ведьма

Мурлычет кот, зовет. Иду!

Третья ведьма

Зов жабы слышу я в пруду.

Все вместе

Зло есть добро, добро есть зло.

Летим, вскочив на помело!

Уильям Шекспир. Макбет

Глава 1.

ЖНЕЦ

— Когда вы ожидаете поставку? — поинтересовался неизвестный.

— В пределах месяца, — ответил Иван Столяров, владелец оптово-розничных фирм, занимающихся продажей различных товаров — от бытовой химии до элитных игрушек, а также двух заводов по производству упаковки для собачьих кормов.

— Товар вы поведете легально или по второму пути? — допытывался неизвестный.

— Думаю, что легально.

— Тогда это через меня. — Неизвестный расплылся в коварной улыбке. — Как только товар попадет на границу, вы меня предупредите. Товар пройдет, что называется, с минимальными потерями.

Неизвестный и Иван Столяров сидели за столиком в богемном ресторане «Великий Князь», что находился на крыше восьмидесятиэтажного здания отеля «Александр Невский». Отель возвышался в центре Санкт-Петербурга и выходил окнами на Неву. Он пользовался репутацией сверхдорогого. В нем останавливались правительственные делегации, почетные посольства, а также гости города, относящиеся к классу звезд. Нередко в нем останавливался президент России, согласно традиции, сложившейся столетие назад, проводивший в культурной столице правительственные саммиты и встречи глав государств. Горожане отель обходили стороной. А вот ресторан, расположившийся на крыше здания, полюбили и часто приглашали деловых партнеров на переговоры. «Великий Князь» — это было модно. И предсказуемо.

Поэтому, когда Жнецу заказали Ивана Столярова, каким-то боком не угодившего теневой власти города, он навел справки и выяснил, что Столяров готовится к крупному контракту по ввозу через таможню огромной партии контрафактной продукции, лежащей вне пределов деловой ниши, которую занимал предприниматель. Черным боссам это не нравилось. Где должны были пройти переговоры с большой шишкой из таможни, что прикрывал государственную часть операции, Жнец не знал, но догадывался. Конечно же Столяров не преминет поразить таможню своим богатством и величием. Жнец узнал, что переговоры должны были состояться на исходе последней недели ноября. Более точного ориентира у него не было. Но и этой информации ему было достаточно.

Жнец подошел к вопросу обстоятельно. В своем деле он был уже не первый десяток лет и знал, как всё устроить должным образом. За неделю до запланированной операции он впервые посетил «Великий Князь», заказал фирменные блюда и несколько часов в одиночестве со скучающим видом просидел в ресторане, демонстрируя свое благосостояние: то вытаскивал золотой портсигар и включал программу индивидуальной вытяжки табачного дыма, то демонстрировал проходящим мимо официанткам свои руки, унизанные массивными золотыми кольцами с крупными бриллиантами. Золотой браслет с вензелем, стягивающий правое запястье, также пускался в ход как оружие прицельного боя. У официанток должно было сложиться впечатление о господине средних лет в строгом черном костюме, с седой головой, черными густыми усами, плавно стекающими в бороду, и добрыми отеческими глазами, что сидел за одним из центральных столиков, как о человеке богатом и щедром.

Жнец ловил на живца. Он чувствовал на себе любопытные взгляды девушек, которые скользили с подносами между столиков. В «Великом Князе» фирменным знаком было живое обслуживание. Владельцы ресторана отказались от киберов, используемых повсеместно, и телепорт-меню, доставлявших заказ мгновенно прямо на столик, а подошли к вопросу со вкусом, набрав штат щедро оплачиваемых девушек, которые прошли трехмесячные курсы официанток. Официанты — профессия ныне забытая, перешедшая в разряд милых сердцу раритетов.

За столиком Жнец высидел два с половиной часа. Методично расправился с восемью перепелками в ореховом соусе по-испански, приправленными базиликом, с уткой в винном соусе со специями и кучей мелких блюд «на один укус», запив всё бутылкой дорогого вина сорокалетней выдержки из Бургундии, и попросил счет. К этому времени он уже чувствовал, что рыбка клюнула. Когда официантка, что обслуживала его весь вечер, положила перед ним пластиковую ленту счета, он потянулся за бумажником, извлек из него кредитную карточку и, положив ее на поднос, поинтересовался:

— Я могу узнать ваше имя?

— А зачем? — кокетливо спросила девушка.

Жнец пустился в длительные хвалебные излияния, смысл которых сводился к одному: «Вы совершенство. Как бы нам познакомиться поближе? Я в долгу не останусь». Девушка поняла его с полуслова и в течение двух последующих минут они договорились о встрече.

Ее звали Ольга. А насекомовидная фамилия — то ли Жукова, то ли Муравьева — для Жнеца не представляла никакого интереса. Как, впрочем, и сама девушка. От нее требовалось только одно: звонок с предупреждением, когда Столяров закажет столик. Жнец должен был узнать об этом непременно. Для получения этой информации он потратил несколько дней и ворох денег, не скупясь на подарки. И цели своей достиг. Ольга позвонила ему, когда Столяров забронировал столик. Наивная девушка и предположить не могла, что своим звонком она подписалась под собственным смертным приговором.

Жнец не оставлял свидетелей.

Пока Жнец готовился к операции, у него было время, часть которого он тратил на встречи с Ольгой. Он стал завсегдатаем «Великого Князя», старательно изучая внутренние помещения ресторана и прикидывая, где лучше привести приговор в исполнение. Столяров не был постояльцем отеля, чтобы по-тихому «слить» его в номере. Он приедет только в ресторан, а затем спустится вниз, где его тут же подхватит охрана. В ресторан Столяров охрану не брал. Да и разместиться ей здесь было негде. Бодигарды дожидались хозяина за пределами ресторана. Это был шанс, которым Жнец и намеревался воспользоваться.

Встреча неизвестного со Столяровым подходила к концу. Они уже обсудили деловые вопросы и переключились на тихую дружескую беседу за рюмкой коньяка: от скачек, что регулярно проходили на ипподроме в Пушкине, до женского пола, в коем Столяров толк знал, как, впрочем, и в лошадях.

Жнец почувствовал, что настал час его выхода. На его столике громоздилась пузатая бутылка с виски, которую он успел ополовинить. Три таблетки специального поглотителя алкоголя, принятые им за полчаса до операции, способствовали трезвости ума и движений, но из-за столика поднялся совершенно пьяный человек.

Жнец двигался медленно, осторожно, раскачиваясь из стороны в сторону и делая акробатические, но правдоподобные движения. Он направлялся к туалету, но за счет покачиваний и переступаний с ноги на ногу траектория движения изменилась, приблизив его к столику жертвы. Неподалеку от Столярова Жнец споткнулся, картинно стал падать и в последний момент ухватился за Ивана, что не помешало ему упасть, завалив мишень вместе со столиком.

Столяров, поднявшись с ковра, смачно выругался матом, но руку Жнецу протянул.

Тот пустился в путаные объяснения, потянулся за бумажником, но Иван остановил его.

Из рабочих помещений выскользнули киберуборщики, приступившие к зачистке места крушения пьяного посетителя.

Жнец панибратски хлопнул Столярова по плечу и продолжил движение.

Преображение произошло в туалетной кабинке. В помещение зашел пьяный человек, а вышел трезвый. Не возвращаясь к столику, Жнец потребовал счет возле окошка администрации, оплатил его и тотчас покинул ресторан.

Он спешил. У него было мало времени. Два заряда пластиковой взрывчатки размером с пятикопеечную монету, подсунутые в карманы Столярова, должны были сработать с минуты на минуту. Взрыв будет несильным, способным лишь уничтожить мишень, но не причинить вреда ресторану. Разрушать такое чудное место, как «Великий Князь», Жнец не намеревался — всё-таки памятник архитектуры, да и просто приличное место.

Жнец при выполнении своей работы всегда руководствовался принципом точечных ударов. Пострадать должна только мишень.

Выйдя из ресторана, он быстрым шагом дошел до скоростного лифта, вызвал кабину и взглянул на часы. До взрыва оставалось несколько минут.

Кабина скользнула на этаж. Раскрылись дверцы. Жнец вошел внутрь и назвал сорок четвертый этаж, восьмой горизонтальный сектор. Эта часть отеля имела отдельную крышу, где располагалась парковка для машин посетителей ресторана и где Жнец оставил свой флаер.

* * *

Киберуборщики управились с последствием пьяного инцидента за считаные секунды. Официантки подняли столик, тотчас обновили блюда, которые еще не успели исчезнуть в желудках Ивана Столярова и его визави — таможенного чиновника Панкратия Кольцова.

Из рабочего кабинета примчался администратор ресторана — извиниться за случившееся. Он распорядился, чтобы ужин шел за счет заведения, а также приказал девочкам, чтобы они доставили на столик бесплатно бутылку выдержанного армянского коньяка. Разумеется, также за счет ресторана.

Столяров вновь уселся за столик, поправив костюм, по которому после нашествия налакавшегося посетителя прошелся уборщик, сметая следы валяния в недоеденных кушаньях. Костюм был всё еще влажный.

— Будем считать, что инцидент исчерпан, — предложил Столяров.

Администратор потерялся в блаженной улыбке.

— Вы бы проверили, как там поживает пьяный. А то он вам не только столик сметет, — посоветовал Кольцов.

Администратор подозвал официантку и распорядился, чтобы она навестила виновника случившегося и проследила, как бы он еще чего не натворил, но девушка лишь развела руками и сообщила:

— Он уже расплатился по счету и ушел.

— Да он же пьянющий! — поразился Кольцов.

А Столяров почувствовал волну ужаса, захлестнувшую мозг. Он внезапно понял, что это происшествие не было случайным. Всё было подстроено! И то была последняя мысль, промелькнувшая в его мозгу. В следующую секунду бомбы сдетонировали.

Кровь брызнула в разные стороны, обдав горячим липким душем стоявших вокруг людей. Столярова буквально разорвало на куски. Администратор умылся красненьким. Официантка истошно завопила и упала в обморок, поскользнувшись в образовавшейся луже. А Панкратий Кольцов увидел, как с потолка падает какой-то предмет, и поймал его. Им оказалась голова Столярова, оторванная от туловища. Голова дважды хлопнула глазами и умерла.

Панкратия Кольцова скрутил сильнейший приступ рвоты. Его вывернуло прямо на оторванную голову Столярова.

* * *

Жнец оплатил просроченное парковочное время и, открыв сенсорным ключом дверь голубого флаера, забрался в кабину пилота. Активизировав систему управления, он плавно поднял машину в воздух.

Жнец торопился. Ему не терпелось убраться с крыши.

Наручные часы пискнули, приняв сигнал о приговоре, приведенном в исполнение.

Пора было уносить ноги, и как можно дальше от места происшествия. Жнец не сомневался, что через несколько минут все пути отступления будут отрезаны службой охраны отеля и телохранителями Столярова. Будут задействованы охранные системы «Перехват» и «Страж», но лиса уже выскользнула из курятника, предварительно обглодав петуха. До прибытия полиции ни один флаер не поднимется с парковочных площадок. Небо будет перекрыто и окажется недоступным. Сотни гостей отеля и десятки посетителей ресторана потеряют несколько часов, пока полиция не разберется в случившемся и не установит причину смерти бизнесмена, а также личность возможного убийцы. Но Жнец был готов к этому. Он предусмотрел всё. Он был профессионалом своего дела.

Увеличив скорость флаера, Жнец встроился в свободный ряд третьего воздушного яруса и устремился к Петроградской стороне, где в плавающем доме в съемной квартире жила официантка Ольга с насекомовидной фамилией. Она должна была быть дома, и она ждала его.

Внеочередной выходной Ольга взяла по просьбе Жнеца. Он предложил ей сходить куда-нибудь в ресторан, посидеть тихо, а затем съездить в ночной клуб развлечься. Ольга предложила другой день, но Жнец настоял, чтобы она взяла выходной, поскольку он собирается улететь в Англию по делам на несколько недель. Ольга притворно опечалилась, но Жнец пообещал, что не забудет ее и вернется с подарками.

Он никогда не забывал своих жертв. Он помнил каждую. И с особым сакральным трепетом хранил память о них, точно согревал в своем сердце, где они продолжали жить. Он, отобравший у них жизни, продлевал их существование в своей душе.

Над Невой было оживленное движение. Транспортные потоки затмевали солнечный свет, который и так с трудом пробивался сквозь извечные свинцовые питерские тучи. Лишь крохи достигали вечного города, скользя по его серым каменным стенам. Если бы не работающие круглосуточно в разных режимах световые столбы, что колосились по всему городу, Петербург наслаждался бы сумраком. Световые столбы, тянущиеся по углам на высоту домов и заменившие вечерние фонари, дарили городу день и регулировали смену дня и ночи.

Провисев минут сорок в пробке, Жнец вырвался на простор и направил машину к Елагину острову, где жила Ольга. Парковый район состоял из нескольких десятков трехэтажных домов, парящих над мостовой на высоте метра. Оригинальный архитектурный ход для придания особого колорита спальному району среднего сословия оказался неудобен в эксплуатации. Не было места, чтобы оставить свое авто. Лужайки перед домами оказывались недоступны, поскольку путь к ним преграждали массивные каменные лестницы, единственные видимые «цепи», связывающие округлые дома и землю.

Квартиры в домах сдавались. А сами дома принадлежали частным лицам. В одной из таких квартирок и жила Ольга.

Жнец опустил флаер на лужайку перед домом и тут же заполучил штраф за парковку в запрещенном месте. Сообщение о штрафе поступило в почтовый клиент, установленный на бортовом компьютере корабля, лишь только флаер коснулся земли.

Жнец удостоил сообщение коротким взглядом, отметив, что теперь флаер придется бросить. После того как в квартире будет найден труп девушки, полиция моментально обнаружит выписанный штраф и идентифицирует летательное средство. Правда, флаер не принадлежал по бумагам Жнецу. Он был выписан на школьного учителя астрономии из Пушкина, который в реальности вот уже две недели был мертв. Документы о его кончине не успели пройти по инстанциям, и Жнецу удалось зарегистрировать машину на мертвеца.

Покинув машину, он не запер ее и оставил охранные системы не включенными. Он был не против, если бы флаер кто-нибудь угнал. Одной проблемой стало бы меньше. А полиция устремилась бы по ложному следу. Взбежав по ступенькам на парадное крыльцо, он коснулся большим пальцем правой руки сенсора. Дом узнал его, и открылась дверь. Ольга сама настроила замковую программу на любовника в ожидании встречи.

Проснулся интерком дома, связав гостя с хозяйкой.

— Ваня, это ты? — спросила Ольга, зевнув.

— А ты еще кого-то ждешь? — спросил Жнец, обольстительно улыбаясь в глазок смотровой камеры.

Ответа он не дождался. Распахнул внутреннюю дверь и направился к лестнице. Поднявшись на второй этаж, Жнец прижался к квадрату стены, который являлся единственной слепой зоной в доме и, вытащив из пряжки ремня крохотный шприц с иглой, спрятал его в ладони.

Ольга ждала его на пороге. Обвив шею любовника руками, она прильнула к его губам.

Жнец страстно ответил на поцелуй.

— Куда мы поедем? — слегка задыхаясь, спросила Ольга.

— Не знаю. Посмотрим. Ты готова?

— Сейчас. Добавлю последние штрихи к портрету, и в путь.

Чмокнув его в щеку, она скрылась в ванной комнате.

Жнец закрыл входную дверь, притушил световые панели и осмотрелся по сторонам. Скромная квартирка, но вполне приличная для девушки, которая прилетела в Петербург с Урала с грандиозными планами завоевать сердца людей, сделать карьеру, достичь высот в обществе. Честолюбивым мечтам суждено было разбиться о скалы чужой воли. И эта воля принадлежала Жнецу.

Он снял ботинки и, оказавшись босиком на теплом полу, бесшумно направился к ванной комнате, откуда доносился шум льющейся воды. Жнец осторожно приоткрыл дверь, почувствовал на лице водяную морось и шагнул внутрь.

— Кто там? — спросила Ольга.

Обнаженная, она стояла спиной к двери за полупрозрачной занавеской в душевой кабине, подставив свое юное точеное тело теплым струям.

— Я, дорогая, — отозвался Жнец.

— Ты решил отложить ресторан до лучших времен? — лукаво спросила она. — Тогда иди ко мне!

Жнец ласково улыбнулся, в две секунды скинул одежду и вступил в кабину. Ольга прильнула к нему. Жнец заключил ее в объятия, намереваясь предаться любви, но внезапно чувство отвращения овладело им.

Ждать дольше не имело смысла. Зачем продлевать агонию?

Шприц скользнул из ладони Жнеца, вонзаясь в шею Ольги. Она ойкнула, почувствовав легкий укол, сравнимый с щекотанием гусиным пером, и удивленно посмотрела на Жнеца.



— Что это было? — спросила Ольга. Он не ответил и отстранился от нее.

Яд уже распространялся по ее телу. Кровеносные пути разносили гибель по юному организму. Через несколько секунд наступит финал. Жнец предпочитал держаться от смерти на расстоянии.

Ольга не понимала, что с ней происходит. Внезапно боль скрутила ее, и она согнулась, упав на колени. На губах выступила белая пена.

Девушка с ужасом посмотрела на Жнеца. Она еще воспринимала окружающее, еще могла чувствовать боль, но смерть уже взяла ее в свои цепкие лапы.

Жнец покинул душевую кабину, неспешно оделся, не обращая внимания на тихие стоны умирающей любовницы, проверил свежую почту, поступившую по спутниковой связи на внутренний экран цифровых очков, служащих одновременно и средством усиления зрения, и терминалом центрального компьютера Жнеца, установленного в его логове.

Писем было три штуки.

Первое — от заказчика. Он поздравлял киллера с отлично проведенной операцией по выведению тараканов, заведшихся на одном из его складов. Заказчик уведомлял Жнеца, что гонорар за проделанную работу уже поступил на соответствующий банковский счет. Его особо порадовал способ уничтожения тараканов. Заказчик хвалил Жнеца за усердие, проявленное при выполнении работы.

Второе письмо было из банка. Жнеца уведомляли, что его счет, открытый на имя Савелия Новожилова, пополнился на двести тысяч рублей. Заказчик оказался на редкость щедрым. Он превысил условленную сумму гонорара на пятьдесят тысяч. Так бывало всегда, когда Жнец работал на этого человека. Он называл эти излишки «бонусами за оперативность».

Третье письмо поступило от отца. Он был священником, отцом настоятелем прихода святого Николая Чудотворца. Отец прочил сыну великое будущее в служении Богу, но непослушное чадо избрало для себя иной путь, отличный от помыслов родителя. Отец осведомлялся у сына, когда он намерен его навестить, справлялся о здоровье и сетовал на то, что сын забыл об отце и уже давно не заглядывал к старику.

Жнец удалил письмо отца из памяти телефона, испытав при этом чувство сожаления. Пробудившаяся совесть уколола его и тотчас снова уснула. Он отметил в памяти, что обязательно нужно заглянуть к отцу.

Обернувшись, Жнец отодвинул шторку и взглянул на скорченное тело.

Всё было кончено. Очередной заказ успешно выполнен. Цель уничтожена. Свидетелей его причастности к произошедшему не осталось. Сняв очки, Жнец коснулся своей шеи, нащупав нужные места, слегка царапнул шею и почувствовал, как задралась кожа. Ухватившись за отставший клочок, Жнец стянул с себя искусственное лицо, создаваемое каждый раз перед очередным делом.

Положив маску в раковину, Жнец достал из кармана пиджака крохотный флакончик размером с мизинец и, отвинтив колпачок, выплеснул его содержимое на маску. Раздался сухой треск, протяжный, словно завывание, над раковиной поднялся пар, а когда он рассеялся, раковина сияла чистотой. Теперь никто не сможет опознать в молодом седоволосом мужчине пьяного посетителя ресторана «Великий Князь», который за несколько секунд до гибели Ивана Столярова имел честь повалять его по полу. Развернувшись, Жнец вышел из ванной, обулся и выскользнул из квартиры.

Он осторожно спустился на первый этаж, вышел на крыльцо и обнаружил, что его флаер отсутствует. Всё-таки угнали! Что ж, тем лучше. Меньше забот с уничтожением следов.

Постояв несколько мгновений в раздумье, Жнец направился в сторону Приморского парка Победы, где у него был шанс поймать таксомотор. Он мечтал побыстрее добраться до дома, забраться в ванну и смыть с себя грязь проведенного дня, после чего за чашкой кофе посидеть перед головизором, перескакивая с программы на программу и не отягощая голову лишними мыслями. А возможно, он выйдет в виртуальное пространство и посетит храм Христа Спасителя в Москве, где публично исповедуется. Он поступал так неоднократно, закончив очередное дело. И отчего-то становилось легче.

Его профессия была ему в тягость. Но это была его профессия.

Он сам избрал свой путь.

Глава 2.

Я. Я.

Здание банка «Русский кредит» было окружено ровными шеренгами полиции. Вооруженные автоматами Калашникова модификации «Х-1244», слезогонными винтовками и газовыми метателями, специально приспособленными для подавления уличных бунтов и восстаний, люди в голубой форме, с надетыми поверху бронежилетами выглядели встревоженно и не сводили глаз с главного входа в здание банка. Над оцепленной территорией барражировали три геликоптера с полной боевой подвеской. В помещениях соседствовавшего с банком бизнес-центра «Витязь» был срочно развернут оперативный штаб.

Несколькими часами ранее группа вооруженных людей с черными и рыжими бородами, в военно-полевой форме с зелеными нашивками, ворвалась в здание банка. В считаные минуты все помещения банка были блокированы, сотрудники согнаны, точно стадо, на первый этаж и заперты в конференц-зале, предварительно расставшись с мобильными телефонами, пуговицами микрокомпьютеров и коннектами прямого подключения к глобальной сети. Стены конференц-зала оказались покрыты проводами, подключенными к мощным взрывателям, воткнутым на равном расстоянии в полосу пластида, проложенную по полу вдоль стен. Любое нарушение периметра вызвало бы детонацию.

Боевики неспешно очистили банк от наличных, которые тут же были загружены в флаер, стартовавший с крыши банка в неизвестном направлении. Когда о его существовании стало известно, машина оказалась брошенной в районе Всеволожска. След денег пропал. Безымянный виртуоз-хакер, пришедший с бандитами, перевел все банковские активы через офшорные счета в Швейцарии куда-то в Зеленый мир. Концы терялись в Афганистане, откуда денежный поток, без сомнения, устремился в дальнейший путь.

Операция оказалась тщательно спланированной акцией, направленной на единовременное пополнение счетов террористических идейных организаций, прячущихся под зеленым флагом. Бородачи продолжали удерживать банк, не в силах прорваться сквозь кордоны полиции. Оперативно сработал Антитеррористический Штаб Противодействия, а группа спецназа «Руслан» готовилась к проведению операции по устранению боевиков.

Ярославу Яровцеву выпала нелегкая роль: возглавить группу «Руслан» и провести зачистку помещений банка быстро и аккуратно — так, чтобы у боевиков не оказалось возможности нанести кому-либо ущерб. Заложники, запертые в конференц-зале, обложенном взрывчаткой, точно именинный торт свечками, также не должны были пострадать. Такое распоряжение поступило от самого президента России. Спецназ мог применять одурманивающий газ, безвредный для человеческого здоровья, слезоточивые гранаты — в том, что заложники поплачут пару часов, никто великой беды не видел, — а также боевое оружие, но только прицельно против террористов.

Яровцев проводил последний инструктаж личного состава, готовящегося к штурму, когда в ушах раздался сигнал экстренного выхода из программы. Кто-то вызывал Ярослава из реального мира.


Яровцев с сожалением коснулся рукой запястья, включая выгрузку из виртуального пространства, и зажмурился.

Он открыл глаза и выглянул из кокон-кресла. За окном было сумрачно. Мелькали тени проплывавших над домом флаеров и катеров, виднелся шпиль Адмиралтейства в ярком свете осветительных труб и мигал вызов видеофона, одновременно посылая сигнал на пуговку приемного устройства, закрепленного в ушной раковине Ярослава.

Яровцев выпрыгнул из кокон-кресла и потянулся за пультом управления квартирой. Он испытывал сожаление по поводу того, что его вырвали из виртуальности. Полицейский симулятор, доставленный ему из ГУВД города, где у Ярослава был свой человек, так и остался неопробованным. А ведь на этом симуляторе предстояло тренироваться боевым группам полиции, нацеленным на подавление крупного вооруженного сопротивления и уличных беспорядков, а также полицейскому спецназу. Конечно, сюжетные комбинации симулятора оставляли желать лучшего. Рыжебородые, захватившие банк, выпотрошившие его, точно подушку скупердяя, а затем объявившие себя смертниками, к тому же во имя зеленого знамени, — комбинация выглядела несколько надуманной. Зеленые экстремисты за всё время объявленного еще в двадцатом веке джихада не наносили удара по северной столице. Да и последняя террористическая операция, проведенная боевиками, произошла лет тридцать назад. Ныне о них ничего не было известно. Мирный люд поуспокоился и малость привык к тишине, но полиция продолжала готовиться и тренироваться отражать атаки террористов.

Яровцев включил изображение видеофона и подтвердил прием вызова. На экране появилась физиономия Семена Костарева.

— Ну наконец-то! Совсем, что ли, уснул! Папочка требует всех к очагу. У него появилась тема для словечка.

— Что так срочно? — пробурчал Ярослав. — Я же, кажется, на выходном.

— Похоже, мы переходим на осадное положение. Твое включение требуется как никогда. Все подробности у Папы. Мы ждем тебя. Ты не задерживайся.

Изображение свернулось, а Ярослав испытал приступ апатии.

Отправляться к Папе не хотелось. Яровцев не предполагал, зачем шеф мог вызывать его, лишив свободного времени и затребовав начальника личной охраны пред светлые очи. Должно было случиться нечто экстраординарное.

Но что?

В подробности бизнеса Папы Яровцев не вникал. Он занимался порученным делом, не мешая Папе проворачивать свои.

Но раз команда переходит на осадное положение, стало быть, шеф кому-то изрядно насолил, что не удивительно в условиях того болота, в котором ему приходилось крутиться.

Яровцев собрался за две минуты. Наскоро переоделся в легкий костюм с встроенным в пиджак легким бронежилетом, активизировал ушную пуговицу внутренней связи и проверил в наплечной кобуре «Парабеллум-2080». Оставшись удовлетворенным собственным внешним видом, Ярослав покинул квартиру, активизировав на выходе «Стража». Поднявшись на крышу, где располагался паркинг, он неспешным шагом дошел до изумрудного скоростного флаера с бронированным корпусом, носящего имя «Юлий Цезарь», и с пульта отключил сигнализацию. Оказавшись в салоне, Ярослав включил стереосистему, загрузив на прослушивание файл с альбомом группы «Тяни-Толкай». Группа исполняла музыку в стиле жесткого металлического рока с психоделическими текстами готической направленности, что пришлось по вкусу Ярославу.

Он включил автопилот, выбрав в навигационной системе кратчайший маршрут собственной разработки до дома Папы, и откинулся в кресле, прикрыв глаза.

«Юлий Цезарь» плавно оторвался от крыши дома и стал набирать высоту, увеличивая скорость до разрешенного предела.

* * *

Дом шефа представлял из себя трехэтажный кирпичный особняк с четырьмя готическими башенками (по числу дочерей), парковочной площадкой возле дома, летним бассейном и тенистым парком. Территорию особняка окружал каменный забор, который был оснащен сторожевой системой «Доберман» и блокпостами робоохраны через каждые сто метров. Дом, а также все хозяйственные постройки и забор освещались прожекторами, так что заходящему на посадку «Юлию Цезарю» было видно парковочное место.

На парковке Ярослава уже встречали — собственный заместитель Сергей Зубарев и двое охранников, все из отряда специального назначения «Витязь». В руках охранников блестели черными стволами автоматы. Никогда раньше служба охраны не носила автоматы на вверенной ей территории! Автоматы имелись в оружейном секторе, но оттуда практически ни разу не извлекались.

— Что у нас стряслось? — спросил Ярослав, направляясь к лифтовому корпусу.

— Кто его знает? — посетовал Зубарев. — Папа никому ничего не говорит. Созвал общую сходку. Обещались прибыть четыре сына. Плюс вся семья. Похоже — что-то серьезное…

— Как у Папы настроение?

— Как ни странно — радужное. Такое ощущение, что он поймал самую крупную рыбину в своей жизни.

Яровцев с сопровождением вошел в лифтовой корпус, пересек его и углубился в правое крыло дома. Миновав несколько холлов и залов, он оказался на служебной лестнице, поднялся по ней на третий этаж и вышел уже в одной из башен-близнецов.

Папа его ждал. Он сидел в книжном зале во главе массивного дубового стола, покрытого черным лаком. Стены зала скрывали стеллажи с книгами и гобелены с рисунками на мотивы литературных сюжетов. Здесь был Фауст, склоненный ниц перед Вельзевулом, и Дон Кихот Ламанчский, штурмующий мельницы, и четверо мушкетеров, воздевшие над головами шпаги, и Анна Каренина, замершая на перроне в ожидании поезда, и Пьер Безухов в горящем Смоленске. Яровцев знал наизусть этот зал, гобелены и хозяина. Если шеф сидел во главе стола, значит, разговор предстоял серьезный и торжественный одновременно. Судя по выражению лица Папы, торжественности не миновать.

В книжный зал вошел Семен Костарев, правая рука Папы, с подносом, на котором стояла бутылка с четырьмя бокалами и блюдо с зеленым виноградом.

— Очень рад тебя видеть, Ярослав, — поднялся из кресла шеф. — Подойди к старику, дай обнять.

Яровцев послушно исполнил просьбу, которая являлась прямым приказом, и приблизился к Папе. Папа был массивным человеком, похожим на медведя, с длинными седыми волосами, заплетенными на затылке в тугую косу, массивной квадратной челюстью, которую частично скрывала черная с проседью борода. Шеф сгреб Яровцева в объятия и сжал так, что Ярослав приготовился прощаться с жизнью, успев мысленно пожалеть о не составленном заранее завещании. Выпустив его из объятий, Папа уселся обратно в кресло и рявкнул:

— Семен, чего ждешь?! Плесни-ка по одной! — Костарев не заставил просить себя дважды. Он опустил поднос на стол, откупорил бутылку и наполнил бокалы.

— Позвольте спросить, — приняв бокал, начал Яровцев, — по какому случаю праздник?

— Жнец, — промолвил зловещим тоном Папа. Ярослав умолк. Отхлебнул вина, затем ухватил бутылку и наполнил бокал вновь.

Глава 3

ВСТРЕЧА С КРАСНЫМ

Платформа таксомотора висела в нескольких метрах над асфальтом. Позади нее возвышалась витая чугунная старомодная ограда, разгораживающая территорию города и Приморского парка Победы.

Жнец неспешным шагом добрался до платформы и остановился перед стеклянной кабиной лифта, покрытой разноцветными граффити. Рядом мигал аварийными лампочками, посылая в эфир сигнал SOS, робот-уборщик, похожий на безголовую черепаху с десятком гибких манипуляторов, скользящих по рисунку, который изображал сидящую девушку с длинными каштановыми волосами и большими, наполненными слезами глазами. Робот приплясывал перед рисунком, силясь его удалить. Из манипуляторов лилась очистительная смесь, но девушка словно не желала исчезать, растворяться в небытии.

Жнец ухмыльнулся.

Ему было интересно наблюдать за противостоянием города и «Малевичей». «Малевичами» именовала себя молодежная группировка, которая занималась тем, что нарушала привычные устои городского быта. Эти ребята творили картины, зачастую абстрактные, и не признавали городские законы, запрещавшие покрывать стеклянные кабины лифтов, кирпичные стены домов, вагоны метрополитена, рекламные щиты и прочие поверхности рисунками, как говорилось в законодательном акте, «порочащими облик города». «Малевичи» не были объединены в организацию, которая ставила бы себе целью подорвать устои общества. Это были молодые люди, чаще от двенадцати до восемнадцати лет, которые просто занимались творчеством. Они знали друг друга, но никогда не создавали никакой организации. Все их действа были стихийными, не поддающимися просчету. Они просто рисовали. Но роботы-уборщики уничтожали их картины. И «Малевичам» это не нравилось. Они искали способы создать неуничтожимые рисунки. Добывали новые краски, не поддающиеся растворителям. Роботы терялись, когда не могли выполнить программу, и ломались, что вводило город в незапланированные расходы. Специалисты-химики, работающие на городскую администрацию, создавали новые чистящие составы, способные бороться с нерастворимой краской, но через несколько недель или месяцев история повторялась. В городе вновь появлялись несмываемые творения «Малевичей», роботы снова выходили из-под контроля, и Петербург опять покрывался густым слоем граффити…

Жнец собрался было подняться на платформу, но обнаружил, что робот-черепаха перекрывает ему доступ в подъемную кабину. Потолкавшись с минуту и попытавшись обогнуть робота, Жнец отступил. Пока уборщика не заберет аварийная команда, платформа такси оказывалась временно заблокированной.

Жнец прикинул, как далеко находилась следующая станция таксомотора, поднял глаза к небу, пытаясь засечь свободную машину, светящуюся зеленым днищем, но ничего не увидел. Даже столбы с кнопками вызова пустующего флаера не могли ему помочь. У Жнеца был выбор: либо идти до другой платформы, либо направиться к станции метро, либо остаться возле помешанного на живописи робота, дожидаясь, когда его заберет карантинная служба.



Жнец выбрал первый пункт. Он ненавидел ждать, а также не переносил подземелий, пусть даже и неплохо обжитых, к коим он относил станции метрополитена. Он был человеком действия.

Платформа таксомотора, к которой он устремился, находилась на другом конце парка. Чтобы ее достичь, ему предстояло пересечь Приморский парк Победы насквозь. Жнец вздохнул и направился к открытым воротам.

Он вошел на пустынную аллею, укрытую желтым ковром опавшей листвы, и неспешно побрел вперед. Он оглядывался по сторонам, но никого не видел в парке. Парк будто вымер. И это было неудивительно. Ноябрьский холод уже дышал грядущей зимой. Деревья раскачивали голыми ветками, похожими на уродливые черные кости, сгибаясь под напором ледяного ветра. Кто в такую погоду в здравом уме решится на прогулку? Даже влюбленных парочек, которым и непогода нипочем, не наблюдалось.

Жнец сам того не заметил, как погрузился в размышления. Он совершил за сегодняшний день два убийства, и для него это было так же легко, как для доцента прочитать лекцию. Это была его работа. Сомневался ли он в правильности выбора профессии? Было ли ему жаль убитой Ольги? Нет! И уж тем более он не сожалел, что взорвал Столярова. Тот был дрянь человек, мусор, который Жнец убрал, как счищают уродливые граффити со стеклянной кабины лифта. Но девушка, в чем она провинилась? Умом Жнец понимал, что Ольга случайно оказалась ни в чем не повинной жертвой, но он ее не жалел. Она всё равно была обречена в этом хищном городе. Прожила бы на полстолетия больше и превратилась бы в такой же человеческий мусор, как и Столяров.

Научилась бы лгать, предавать, изворачиваться и убивать не делом, так словом.

Жнецу не было жалко людей. Он презирал их. Но на душе было муторно. Ему надоело убивать, так иногда писателю надоедают сюжетные композиции, слова, строчки, идеи, и он берет в руки посох, надевает сапоги, отвергая всё, что создал ранее, и уходит из дома, подальше от самого себя.

Но несмотря на то что Жнец испытывал отвращение к собственной работе, он не собирался ее бросать. Он олицетворял себя с живым воплощением смерти, которая неумолимо просеивала людскую массу, выжигая весь мусор и отбросы.

Из размышлений Жнеца вырвало острое ощущение ужаса, навалившееся со всех сторон.

Он резко остановился и замер. Сейчас он находился в самом сердце пустынного парка. Свистел ветер, заблудившийся в костлявых кронах. Деревья размахивали ветвями, точно пытались предостеречь человека от непоправимого поступка. Жнец обернулся по сторонам. Пусто. Никого. Но ощущение ужаса не пропадало. Он повернулся назад, к дороге, чтобы продолжить путь, и обнаружил, что прямо перед ним стоит человек. Высокий, средних лет, черноволосый, со смазанным, расплывающимся лицом, точно размытым водой, и белесыми глазами, буравящими насквозь. Человек был одет в длинный до пят черный кожаный плащ с поднятым, прикрывающим горло воротником. Кожаные штаны и яркий красный шейный платок, выглядывающий из-под воротника плаща, удачно дополняли зловещий образ. Жнец еще успел удивиться: как здесь оказался этот человек — ведь только что никого не было? Пустынная аллея… А в следующую секунду лавина страха обрушилась на последнее прибежище рассудка в глубине мозга.

Человек в черном окинул Жнеца оценивающим взглядом с головы до ног, а потом заглянул ему в глаза. Жнец попытался отвести взгляд, чтобы не провалиться в эту белесую бездну, и в тот же миг увидел там страшную и реалистичную картину.

Он увидел с высоты, точно был орлом, парящим над грядущим полем битвы, два воинства, стоящих друг против друга на равнине, окруженной высокими холмами. Две армии, ждущие команды для атаки. Закованные в латы рыцари с опущенными забралами и пышными разноцветными плюмажами на шлемах восседали на лошадях, покрытых броней и с черными кожаными квадратами, закрывающими глаза. Всадники были вооружены длинными копьями и тяжелыми мечами, пока еще вложенными в ножны. Массивные геральдические щиты прикрывали тела рыцарей.

Их было немного — несколько сотен.

Основную массу обеих армий составляли пехотинцы: легковооруженные воины с короткими мечами, одетые в чешуйчатые панцири, — разменные фишки в любой войне. Круглые легкие щиты, прикрывавшие корпус, могли лишь предохранить их от случайных ударов, но уберечь от смерти, открывшей на поле в этот день выездной офис своей компании, не могли. Некоторые воины были вооружены алебардами, булавами и боевыми топорами явно трофейного происхождения.

Отдельными отрядами на холмах стояли арбалетчики. Им и предстояло начать этот бой.

Прокричал петух.

Жнец физически почувствовал, как впиваются в него глаза незнакомца…

Взвились в воздух стрелы, затмившие пасмурное небо. И стало темно над полем, которому предстояло сегодня быть обильно удобренным кровью и мертвой плотью.

И Жнец вдруг понял, что армия, стоявшая под флагами с изображением фигуры в черном балахоне с косой, принадлежала ему. А другая, что стояла напротив, и чьи арбалетные болты сейчас приближались, рассекая воздух, к его отрядам, принадлежала белесоглазому человеку.

Жнец приказал, и воины подчинились. Вскинулись вверх щиты, прикрывая хозяев от надвигающейся смертоносной тучи. Стрелы обрушились на ровные ряды воинов. Болты пробивали щиты, дробили руки, разваливали шлемы, под которыми лопались, точно перезрелые кокосовые плоды, головы. Но всё-таки армия выстояла.

Жнец приказал, и в небо поднялась ответная туча арбалетных болтов, которая пала на ряды противника. И в ту же минуту Жнец бросил рыцарскую конницу на врага. Железная лавина стремительно приближалась. И тут навстречу ей хлынул ответный поток стальной смерти. Две армии сшиблись в центре равнины. Раздался ужасающий лязг — оглушительный, закладывающий слух. Это тысячи мечей скрестились единовременно, высекая искры.

И пошла сеча.

Жнец стоял напротив человека в черном и не мог пошевелиться. Его взгляд сковывал движения, лишая свободы воли. Он раздирал его плоть, пытаясь ужом проникнуть внутрь. Но Жнец сопротивлялся. Он бросал всё новые полки на несокрушимую армаду воли белесоглазого…

Падали рыцари с коней, пронзенные копьями. Когда копья ломались, из ножен вырывались мечи и обрушивались на врага до глубоких зазубрин, до сломанных лезвий.

Пот катился по лбу Жнеца. Он еще стоял на ногах, но уже перестал их чувствовать, а незнакомец пядь за пядью продвигал свой взгляд в глубину его глаз, проникая в его сущность…

Лопались головы, разрубались латы, под которыми оказывалось хрупкое беззащитное тело. Падали мертвые пехотинцы, словно колосья ржи под раскаленной косой косаря.

А непорушенные ряды противника медленно продвигались вперед, тесня армию с флагом, на котором была изображена сама Смерть.

Жнец держался из последних сил. Он понимал, что белесоглазый, кем бы он ни был, победил и дальнейшее сопротивление бесполезно. Но он стоял, как металлический остов автомобиля, изъеденный насквозь ржой. Жнец стоял, дрожа всем телом, и чувствовал, как чужая воля проникает в него, как она проскальзывает под его телесную оболочку, просачивается куда-то вглубь, цепляет за душу и рвет ее изо всех сил.

Жнец попытался выкинуть чужой взгляд из себя. Взгляд, похожий на два луча лазера, уничтожающего Великую Китайскую стену. Но на это усилие он потратил последние крохи жизненной энергии и покачнулся. Ноги более не принадлежали ему, сознание метнулось к небу, и Жнец упал навзничь на кучу гнилых желто-красных листьев, непонятно каким образом оказавшихся за его спиной…

Глава 4.

И МЕРТВЫЕ ВОССТАЛИ…

Папа торжественно извлек из ящика стола стопку газет и, бросив ее на стол, отхлебнул из бокала.

— Читайте! — потребовал он.

Яровцев, Костарев и Зубарев разобрали газеты.

На первой полосе красовался заголовок: «И ПОЛЕТЕЛИ ГОЛОВЫ».

«Ресторан „Великий Князь“, что находится на крыше фешенебельного отеля „Александр Невский“, пользовался репутацией богемного заведения. Здесь собиралась городская элита: депутаты и артисты, бизнесмены и деятели шоу-бизнеса, писатели и режиссеры. Позавтракать или отужинать на высоте восьмидесяти этажей, когда под тобой расстилается скрытый туманом огромный город, считалось престижным и создавало определенный имидж. Так было до сегодняшнего дня, пока в ресторане „Великий Князь“ не случилось самое страшное и нелепое убийство, носящее явный характер заказного. Это убийство скажется не в лучшую сторону на престижности ресторана. Если служба безопасности отеля и ресторана допустила, что в самое сердце „Александра Невского“ проник убийца, то и в другой раз они могут проворонить беду.

Это произошло около полудня, когда известный петербургский бизнесмен Иван Столяров общался с представителем таможенной службы, чье имя не разглашается по этическим соображениям. Общение проходило за легким завтраком. Что могло связывать крупного бизнесмена и таможенника, еще предстоит выяснить следствию. Но именно во время этой встречи произошел пренеприятнейший инцидент. Один из посетителей ресторана, находившийся в состоянии жестокого алкогольного опьянения, пытаясь добраться до туалета, опрокинул столик, за которым сидели Столяров и государственный чиновник. Пока сотрудники ресторана устраняли неприятную оказию, Иван Столяров был буквально взорван изнутри.

Сцена, достойная абсурдистских романов Михаила Булгакова: человек разлетелся на куски. Причем его голова еще продолжала жить несколько мгновений, будучи пойманной таможенным чиновником, пришедшим от увиденного в ужас. Ныне он поступил в институт Скворцова-Степанова для прохождения срочного курса реабилитации.

По факту убийства возбуждено уголовное дело. Пока следствие воздерживается от комментариев, но уже сейчас ясно, что данное преступление спланировано и осуществлено профессионалом своего дела.

Кому была нужна смерть Ивана Столярова? Вот вопрос, на который предстоит дать ответ следствию. Но мы можем сказать определенно: в городе опять начался передел сфер влияния.

Мы будем и дальше следить за тем, как проходит расследование этого убийства…»


Яровцев испытал прилив тихой злобы. Ну чем шефу помешал Столяров?! Ну ввез бы он в город крупную партию контрафакта, в котором, как поговаривали источники, в город должен был въехать героин. Распространил бы. Кто оказался бы в убытке? Как брали у Папиных распространителей, так брать и будут. Ведь только у Папы самая дешевая дрянь в городе, к тому же все копы под колпаком, и прикрытие в Законодательном Собрании. А Столяров со своей дурью если бы и не погорел, то дважды на такую авантюру всё равно не решился бы. Нахлебался бы героинового бизнеса по самое не балуйся… Нет! Папе надо было проучить наглеца. Как же оставить такое нахальство без внимания? Ведь Столяров, в конце концов, влез на чужую территорию… Теперь же стоило ожидать осложнений. Семья Боголюбовых, чьей негласной поддержкой пользовался Иван Столяров, попытается отыграться за его смерть. Поэтому — и усиленная охрана, и введенное в Папином поместье чрезвычайное положение. Папина прихоть, а охране расхлебывай! Но дело уже сделано, и теперь стоило ждать ответного удара.

— Обратите внимание на дату. Эта газета выйдет в свет только завтра. Но мы уже имеем на руках свежие номера, — довольно проурчал шеф.

Он пыжился от гордости, напоминая глупую рождественскую утку, которой предстояло взойти на праздничный эшафот.

— Мы можем праздновать победу! — объявил Папа и тут же потребовал повторить винца по новой. — Нам удалось подложить громадную свинью Боголюбовым. Они делали большую ставку на Столярова. Им очень хотелось, чтобы его бизнес начал работать. А мы бы понесли убытки и тем самым ослабили свои позиции. Но, как говорили в старину, враг не пройдет. Так поднимем же бокалы…

Напыщенная речь Папы была оборвана громкой автоматной трелью, донесшейся откуда-то издалека. Яровцев встрепенулся. В ответ чужой трели рыкнули автоматы охраны. Не зря поместье перевели на военное положение! Яровцев и Зубарев, не дожидаясь команды, метнулись из-за стола. Включив пуговицы переговорной сетки охраны, они с ходу вклинились в происходящее. Яровцев сразу разобрался в ситуации. Группа неизвестных лиц в составе восьми человек пыталась преодолеть заградительный периметр, когда сработала сетка охраны, извещая о посторонних. Чувствуя, что терять всё равно нечего и к их приходу подготовились, неизвестные открыли огонь. На их выпад охрана ответила незамедлительно, правда, допустила несколько ошибок, которые Яровцев тут же попытался ликвидировать.

Пока начальство было занято, охранники стянули все силы в один сектор, где наблюдался прорыв, ослабив тем самым остальные участки и подставив их под удар неприятеля.

Яровцев отдал ряд приказаний, пытаясь выправить положение, но в это время штурм поместья начался по всему периметру. На тех участках, где охраны не наблюдалось, противнику удалось преодолеть периметр, разобраться с системой «Страж» и рассредоточиться по парку, занимая удобные для обстрела поместья позиции.

Когда Яровцев оказался снаружи, он понял, что положение серьезнее, чем могло показаться изнутри. Боголюбовы решили всерьез взяться за Папу. Очень уж им не понравилось, что их ставленника убрали, причем таким наглым образом.

Ярослав увидел охранников, которые, заняв позиции за укрытиями, вели непрерывный огонь по точкам, где должен был находиться противник. Но их стрельба не приносила результата. Враг огрызался короткими очередями, и почти все они находили своего адресата.

Ярослав крикнул в эфир:

— Рассредоточиться! Рубежи не сдавать!

Ответом ему был сильный удар в голову. Пуля чиркнула по черепу, оторвав ухо. Ярослав рыкнул от боли и получил вторую пулю в ногу. Он рухнул на каменный пол, и сознание померкло, погрузив его во тьму.

* * *

Яровцев очнулся оттого, что его резко вздернули на ноги и попытались установить, словно он был памятником павшему начальнику охраны, отдавшему жизнь за хозяина. Ярослав открыл глаза и увидел перед собой недоумевающего Сергея Зубарева.

— Я еще жив? — спросил Яровцев.

— А ты что, собрался умирать? — спросил Зубарев.

— Меня же…

Ярослав хотел сказать, что его ранили, но бросил взгляд на пол, откуда только что поднялся, и кроме белых мраморных плиток ничего не увидел. Ни капли крови, что было удивительно! Инстинктивно рука метнулась к оторванному уху и нашла его на месте.

Яровцев перекрестился и пощупал ногу. Она оказалась также цела. Только память услужливо напоминала о том, как оторвало пулей ухо и продырявило ногу.

Зубарев увидел его движения и злобно ухмыльнулся.

— А как сволочи, еще лезут? — спросил Ярослав. На что Сергей истерично расхохотался.

Яровцев посмотрел на него как на умопомешанного, но Зубарев поспешил объяснить свой поступок:

— А нет никого!

— Что, отступили? — спросил Ярослав, приводя в порядок малость помятый костюм.

И чем это боголюбовские стреляли, что никаких следов от вошедшей в ногу пули не осталось?

— Нет. Зачем? Их и не было!

— Что значит не было?! — не понял Яровцев и пристально посмотрел на своего заместителя.

Но от взгляда начальника Зубарев не пожелал таять и признаваться, что учинил над шефом дурацкий розыгрыш. Он твердо стоял на своей позиции.

— Не было никого. Никто не нападал на Папину дачу…

— Я что-то не понял: это пока я без сознания валялся, вы здесь все умом спятили?

— Зачем, — возразил Зубарев. — Мы практически все в нирване побывали. Всех я, конечно, не расспрашивал, но кто рядом со мной был, те все вырубились. Вот только что сражались, перестрелка шквальная была, а потом раз — и без сознания. Точно какая-то гнида свет вырубила. А когда сознание обратно проклюнулось — у кого как: у тебя вот почти одним из последних, — то тут уже никого и не было. Ни одного нападавшего! Ни одной стреляной гильзы! Все рожки в автоматах полные, словно мы и не стреляли вовсе. А те, кто ранен был, оказались целыми и невредимыми. Прямо как ты, Ярик!..

Ярослав пропустил мимо ушей панибратское обращение к себе, потому что сейчас было не до формальностей. Когда в округе творилась такая бесовщина, очень хотелось поскорее добраться до проволочного телефона, чтобы никакой несчастный случай с эфиром не вышел, и вызвать службу охотников за привидениями или на худой конец позвонить батюшке, чтобы он с кадилом, святой водой и молитвенником приехал чертей гнать.

— С ранеными — это полбеды, — продолжал Зубарев. — А вот что делать с теми, кого в бою успели пощелкать? Ведь мертвяки восстать успели!

Ярослав невольно перекрестился вновь.

— Вон Володька Соколов. Ему одному из первых голову разнесло. А теперь поднялся с целой черепушкой и поклоны небесам бьет, что Господь Хранитель его с того света вернул. Говорит, что уже котел адский увидел да чертей ораву, которая его за окаянный отросток в пекло тащила да приговаривала: «на жаркое, на жаркое». Божится, что потребует расчет и пострижется в монахи, чтобы свои грехи искупить! — с каким-то болезненным азартом рассказывал Зубарев.

Когда он закончил, Ярослав смерил помощника презрительным взглядом и поинтересовался:

— Ты меня за идиота держишь?! Как мертвые восстать сумели? Что у нас, новый спаситель нарисовался, а мы проморгали? Ты вообще чуешь, что дело Армагеддоном запахло? Нам в таком случае всем в монахи стричься пора, причем поротно, а Папу первым пропустить.

Его эскападу Зубарев явно проигнорировал, и Яровцев, поправив прическу и одернув пиджак, сменил тему.

— Как Папа-то? Его-то хоть не проморгали?

— Он у себя. С начала стрельбы из книжной залы не выходил. Заперся там с пятью бодигардами. До сих пор сидит.

— Папу надо навестить, — твердо сказал Ярослав.

Шефа Яровцев и Зубарев нашли в целости и сохранности за рабочим столом и в полном недоумении. Папа смотрел на видеофон с таким выражением, точно только что по аппарату общался с самим господином Сатаной.

— Что стряслось? — спросил Ярослав.

Шеф икнул и беззвучно задвигал губами, но ничего произнести не смог.

— Врача! — рявкнул Яровцев в эфир.

— Столяров, сука, жив!.. — с усилием выдавил Папа.

Глава 5.

СЛУЧАЙНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Прятаться в темном вечернем пустынном парке было страшно и весело одновременно. Страшно, потому что воображение рисовало жуткие картины с инопланетными монстрами, выползающими из тайных нор, или маньяком-убийцей, вышедшим на охоту. Почему-то маньяк представал в виде страшного трубочиста, которого Патрик видел однажды в книге: с большой шляпой-цилиндром, в грязном дырявом сюртуке, заросшим черным густым курчавым волосом лицом и огромными клыками, торчащими изо рта. Трубочист должен был быть вооружен огромным ножом размером со старинный мясницкий тесак, однажды виденный Патриком на уроке истории, когда учительница (она же классная руководительница) рассказывала об эволюции орудий труда.

Неподалеку хрустнула ветка.

Патрик вздрогнул и заозирался по сторонам, но никого не увидел. Только черные силуэты деревьев, превратившиеся силой воображения в чудовищ-великанов, тянули свои костлявые руки к затаившемуся на земле мальчику.

Каркнула ворона и сорвалась с ветки, осыпав паренька сухими листьями. Черной молнией птица метнулась к вершинам деревьев и пропала.

Патрик тихо перекрестился, вытащил из-под одежды на груди нательный крестик на тонкой цепочке и поцеловал распятие. Губы беззвучно зашептали молитву: «Отче наш, иже еси на небеси…»

Патрик Брюкнер был чернокожим, сыном обосновавшегося во Франции алжирца и русской. Ему исполнилось только десять лет. И в вечернем парке в ноябрьский холод он прятался потому, что пытался пройти обряд инициации, чтобы быть принятым в Клуб. Отсиживание в парке всю ночь было второй ступенькой в обряде. Первую же Патрик преодолел пару часов назад.

Клуб был странным, но популярным объединением среди мальчишек. Возникший стихийно, он стал неотъемлемой частью подросткового образа мышления и повседневного существования. Взрослые, как слышал Патрик, называли их Клуб «Малевичами», но что могло означать это слово, мальчик не знал. Он только понимал, что это как-то связано с их деятельностью. Тем, чем они занимались на улицах. Сами же ребята часто называли себя Новые Дикари или просто Дикари. Кому, как не Дикарям, свойственно совершать нелепые выходки, не вяжущиеся с привычным образом поведения, а затем пытаться это отразить в наскальных рисунках. За неимением скал в пределах Петербурга ребята использовали любую пустую поверхность, которая подворачивалась им под руку

Патрик же просто любил рисовать. Он делал это каждую свободную минутку, что появлялась, когда заканчивались уроки. Он рисовал карандашами и мелками, красками и из распылителя. Гелевыми ручками и электронным пером в школьных тетрадях, чьи поля украшали причудливые вязи, в которых можно было угадать готических грифонов, русалок, мышей, увенчанных коронами, и мудрых старцев с курчавыми бородами.

В Клуб Патрик попросился по нескольким причинам. Во-первых, потому что не хотел выделяться из общей массы ребят, которые бредили Клубом, во-вторых, потому что любил рисовать и романтика создания картинок на стенах из баллончика его весьма привлекала, и в-третьих, потому что его достали учителя и хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы они, узнав о его причастности к этому делу, явно не одобрили бы.

Максим Кривошеев был старше Патрика на два года и был главным в их школьном Клубе. Все звали его Кривой, за фамилию. Когда так его звали ровесники или ребята постарше, Кривошеев не обижался, но, когда это ему говорил кто-то из малышни, он без разговоров давал по уху. После чего, если малец не понимал, продолжал воспитание, добавляя еще пару оплеух.

Кривошеев подходил к приему в Клуб новых рекрутов разборчиво. Каждому он предлагал вступительное испытание, исходя из индивидуальных особенностей новобранца. Но первым пунктом обязательно следовал рисунок. Выбиралось место в городе — оно присматривалось заранее. У Кривошеева была карта, на которой крестиками отмечались подходящие площадки для производства наскальной живописи. Патрику тоже нашли место, определили время. Сюжет картины, которую он должен был оставить после себя, Патрик мог избрать сам. Только баллончик с краской ему передал Кривой. И сказал, что эту краску ни один робот свести не сможет.

Краску ребятам добывали старшие товарищи. Клуб делился на старшее и младшее звено. Старшие уже учились в институтах и университетах. Младшие просиживали на школьных скамьях. Но краска всегда приходила от старших. И каждый раз по составу она отличалась от той, что использовалась раньше.

Патрик в этом ничего не понимал. Но вот его друг Коромысло — Сенька Коромыслин — в химии разбирался на уровне лауреата Нобелевки. Один из спреев он аккуратно вскрыл и изучил его составляющие. А также просветил Патрика о том, что их Клуб вовсе не то, чем кажется. Что над старшими есть свои управляющие, которым нужны такие рисунки на стенах, чтобы уборщики не могли с ними справиться. Но вот зачем это нужно, Коромысло не мог объяснить. Сам же наотрез отказался вступать в Клуб.

Кривой передал Патрику баллончик с краской, обозначил место для рисунка, а также предупредил, что за ним будут все время наблюдать. После чего спросил, когда Патрик хочет пройти второе испытание для вступления в Клуб. Второе испытание для Патрика Кривой придумал ужасное. Он откуда-то прознал, что мальчишка боится темноты и одиночества. Даже засыпает с включенным ночником и с открытой дверью, чтобы слышать, как в гостиной родители смотрят головизор. И Кривой поставил Патрику задачу: провести вечер и ночь в парке. Патрик решил, что испытания надо проходить сразу, ничего не откладывая, и вопрос выбора парка отпал за ненадобностью. Рядом с местом, где Патрик должен был оставить свой рисунок, находился Приморский парк Победы.

Патрик уже размышлял о том, что он скажет родителям и какую легенду придумать, чтобы предки отпустили его на целую ночь, когда Кривой выставил условие: родители всю ночь должны оставаться в неведении о том, где находится их сын. Если они что-нибудь узнают, испытание признается непройденным.

Патрик был убит. Не сказать родителям! Он представил, как они волнуются, как сходят с ума от неизвестности, и понял, что просидеть ночь в парке — это лишь половина испытания. Главное — выдержать, понимая, что в это время его родители не могут найти себе место, обзванивают морги и больницы, обращаются в соседний участок полиции, откуда их отправляют домой, сообщив, что их ребенок где-то загулял с друзьями.

Но Патрик всё-таки решился. Он сказал Кривому, что готов на всё, только ему нужно время, чтобы подумать над темой рисунка и съездить осмотреться на месте.

К парку его отвез Коромысло, у которого уже имелся собственный гравицикл. Всю дорогу он отговаривал Патрика от этого поступка, но чернокожий мальчишка стоял на своем: он должен быть таким же, как все, ничем не выделяться. Коромысло ему возражал:

— Я же выделяюсь! И ничего.

Патрик с мудростью затравленного зайца взирал на друга и говорил ему:

— Тебе можно — ты белый.

Отговорить Патрика не удалось. Вместе с Коромыслом они обошли парк, присмотрев Патрику схрон, в котором ему предстояло провести ночь. Осмотрели стеклянную кабину лифта, которая скользила наверх к платформе, где останавливались флаеры такси. И кабинка Патрику понравилась. Он сразу увидел картинку, которая должна украсить это место. Девочка, которая часто являлась ему в мечтах. Красивая девочка с голыми ногами. Она сидит, обняв коленки, и плачет. А позади нее, просвечивая сквозь стекло кабины, возвышается ноябрьский лес.

Настал час испытания. Патрик дождался вечера и отправился на дело, прихватив теплую одежду в рюкзаке и баллончик с краской. Перед уходом он набрал номер Коромысла и увидел друга. Патрик позвонил ему только с одной целью. Он хотел, чтобы вечером тот пришел к его родителям и попросил бы их не беспокоиться. Не вдаваясь в подробности, Коромысло должен был заверить их, что с сыном ничего не случится. Он вернется утром.

Просьба Коромыслу не понравилась, но он согласился ее выполнить.

Патрик нарисовал на стене кабины то, что задумал. Картинка ему удалась. Он почувствовал это, лишь только нанес последний штрих. Она радовала его, и было обидно, что и это произведение исчезнет под натиском холодной бездушной машины. Если роботу-чистильщику не удастся ее свести, то стекло просто заменят. И рисунок всё равно будет уничтожен. Не пойдешь же договариваться в службу по уборке улиц, чтобы снятое стекло с рисунком отдали автору. Всё равно ведь уйдет на переплавку.

Чтобы сохранить рисунок, Патрик прихватил с собой цифровую камеру. Сделал несколько обычных снимков, а потом снял голоизображение. И остался доволен проделанной работой.

Потоптавшись несколько минут возле рисунка, Патрик отправился в парк. Ждать вечера не имело смысла. Он прихватил с собой наладонник и теперь вызвал из его памяти книгу, которую читал по школьной программе и, укрывшись в схроне, стал читать.

Его укрытие представляло из себя небольшую яму, в которую ссыпали собранные в парке листья. Потеплее одевшись, Патрик зарылся в листья и погрузился в чтение.

Книга его интересовала мало, и вскоре он закрыл файл и вызвал игрушку в жанре «ходилки/бродилки/леталки/стрелялки», но и это развлечение ему вскоре надоело. Он вышел из игры и загрузил фильм. Что-то историко-приключенческое, рассчитанное на его возраст. Он просмотрел половину фильма, но в итоге его сморило и он задремал.

Патрик проснулся, когда стемнело. Вечер окутал парк непроницаемым плащом сумрака. А самое страшное это вовсе не темнота, а сумрак! Когда еще проступают очертания предметов и в них видится что-то страшное и чудовищное.

Патрик посмотрел на часы и обнаружил, что до ночи еще далеко и надо как-то убить время. Он попытался повторить программу с чтением, игрой и фильмом, но парк притягивал к себе внимание, пытаясь напугать паренька.

Отложив наладонник, Патрик наблюдал за вечерним парком, ожидая от него подлости…

Послышались шаги.

Патрик встрепенулся и выглянул из укрытия.

Кто-то торопливо шел по аллее.

Схрон Патрика располагался неподалеку от аллеи, и ему было прекрасно видно, что на ней творилось.

Через парк шел человек в деловом костюме, выглядевший банкиром или по меньшей мере начальником отца. Однажды Патрик видел папиного босса, когда тот приезжал к ним домой за документами. В этот день папа болел.

Внезапно Патрик почувствовал, как его накрыла волна ужаса, пронесшаяся по парку. Патрику стало страшно до мокрых штанов, но он сдержался. Только на секунду зажмурил глаза.

Человек на аллее тоже что-то почувствовал. Он остановился и закрутил головой, выискивая угрозу.

В то, что произошло дальше, Патрик сначала не поверил.

Прямо перед человеком в костюме вырос, словно бы соткался из воздуха, другой человек в кожаном плаще с красным платком на шее. Он вышагнул буквально из пустоты! Человек в костюме обернулся и столкнулся взглядом с незнакомцем.

Патрик понял, что ужас, распространившийся по парку, исходил именно от человека в плаще. Он сам был живым воплощением ужаса. От него просто пахло кошмаром!

Несколько минут мужчины стояли друг против друга, соревнуясь в игре в гляделки. Но Патрик смутно догадывался, что между ними идет борьба, невидимая для глаз. Он даже будто услышал на мгновение звуки страшной сечи…

Человек в костюме проиграл. Внезапно он пошатнулся, переступил с ноги на ногу и рухнул на холодную ноябрьскую землю. Потом он дернулся несколько раз и вдруг исчез, точно и не было его вовсе. То ли растворился в зябком воздухе, то ли земля забрала его в могилу.

Патрик с трудом сдержался, чтобы не закричать, и зажал себе рот рукой.

Человек же в плаще постоял несколько мгновений, а затем неспешно пошел по аллее прочь.

И тут же Патрик почувствовал, что ужас исчез. От незнакомца больше не веяло кошмаром, словно другой, им поверженный враг, забрал всё с собой.

Патрику стало неуютно и боязно одному в парке.

И он решил проследить за человеком в плаще.

Глава 6.

СВЯТОЙ ОТЕЦ

Он проснулся и с трудом разлепил отяжелевшие веки. В голове было морозно и пусто, как в холодильнике. Все суставы буквально сковало от застарелого ревматизма.

Несколько минут он лежал, бездумно глядя в потолок, затем рывком сел на кровати. Голова тут же наполнилась осиным жужжанием и, казалось, вот-вот лопнет от распирающей боли. Взявшись непослушными руками за ступни, он некоторое время массировал их, пока не почувствовал, что может без опаски встать на ноги.

После этого он решился сползти с кровати. И, встав на колени, обратил свой взор на восточный угол комнаты, где располагалась божница с иконой. Он трижды осенил себя крестным знамением с обязательным касанием лбом пола, прошептал слова утренней молитвы, которые возникали в его голове словно из пустоты. Он как будто не знал их, но они всплывали сами, точно подводные мины, оставшиеся с последней войны.

Закончив читать молитву, он поднялся с колен, доковылял до стены и провел рукой над сенсором, включая свет в комнате.

Дверь в комнату поглотила стена, и на пороге показался металлический чурбан, похожий на помесь старинного пылесоса и муравейника на колесах, обвитого новогодней гирляндой. Засверкали разноцветные лампочки, создавая световую симфонию, и из утробы агрегата донеслось:

— Доброе утро, святой отец. Как вам спалось? Чего изволите?

Голос был наделен человеческими интонациями, но это был мертвый голос.

Хозяин сдержал приступ тошноты, которая подкатила к горлу аки на колеснице о четырех шипованных металлом колесах.

— В ванну бы да пива холодного, — простонал он.

— Будет исполнено, — откликнулся чурбан и, заурчав мотором, подкатил к стене.

Чрево металлического полена разверзлось, и из него показался гибкий металлический щуп с разъемом на конце. Разъем плавно вошел в отверстие в стене, похожее на розетку. Тут же за стенкой зашумела вырвавшаяся из труб вода.

— Через минуту вы можете принять ванну, святой отец, — доложил чурбан. — Только осмелюсь напомнить, что сегодня вам еще предстоит служба, да и начинать день с пива считается дурным тоном.

Хозяин испытал острое желание пнуть железяку, но вместо этого только рявкнул:

— Я сказал, пиво!

— А как же смирение, святой отец?! — ехидно осведомился чурбан.

— Тогда смирись с тем, что я тебя на переплавку отправлю, сволочь!!! — зарычал святой отец.

В памяти всплыло имя — Станислав. И он понял, что это его имя. Станислав проплелся в ванную комнату и только тут заметил, что одежды на нем нет. Не расстраиваясь по этому поводу, он забрался в ванну, погрузился в теплую воду по шею и зажмурил глаза, но заснуть, как того требовало измученное сознание, ему не удалось.

— Святой отец, ваше пиво! — раздался громкий голос над головой.

Станислав открыл глаза и уставился на робота, на голове которого возвышался пизанской башней бокал с пенным ароматным пивом. Взяв холодный бокал, Станислав потребовал:

— Уходи!

Чурбан повиновался:

— Слушаюсь, святой отец.

Почему он называет его святым отцом? Что заложено в этих словах? Это какой-то юмор, не подвластный его разбитой голове?..

Возникшие вопросы были совершенно некстати, и Станислав прогнал их, вооружившись пивом. Три больших глотка — и стало хорошо.

Зато проявился новый кусок головоломки: Елисеев. Теперь Станислав вспомнил свою фамилию. А это уже прогресс относительно десяти минут назад, когда в голове царили пустота и мороз.

Станислав Елисеев — святой отец. Что бы это могло означать?

Прозрение обрушилось внезапно, словно рысь с вершины дерева на спину охотнику.

Святой отец — священник. Он священник — только непонятно пока, к какой конфессии принадлежит. Хорошо хоть христианин. Это уже радует.

Станислав не верил в то, что возникало в его голове. Не может он быть священником! С какого вдруг перепуга? Почему он священник? Ему всегда было чуждо всё, что связано с церковью. Он вспомнил, что его отец был священником и мечтал о том, чтобы сын последовал по его стопам. Служить Отцу Вседержителю — разве может быть что-то лучше?

Станислав почувствовал нарастающий внутри протест.

Он залпом допил пиво и подумал, что стоит озаботиться добавкой, иначе можно сойти с ума. А также надо бы позвонить отцу Иоахиму, чтобы он подменил Станислава на службе. Он почувствовал, что выходить к людям и творить таинство литургии сегодня не вправе.

ЖНЕЦ.

Слово внезапно возникло в голове. Что оно могло обозначать?

Елисеев утопил пустой пивной бокал, и тот лег на дно погибшим кораблем.

Видение настигло Станислава и ударило в висок навылет.


Он увидел затылок. Бритый затылок, покрытый татуировкой в виде человеческого лица, глаза которого представляли собой две крохотные камеры, передававшие изображение на темные очки-компьютер, скрывавшие глаза жертвы.

Жнец приблизился к ней со спины, посасывая потухшую трубку.

У него был только один шанс. Один верный выстрел.

И Жнец воспользовался им.

Сбегая по лестнице, Жнец споткнулся возле жертвы, которая колдовала над цифровым замком, пытаясь попасть в квартиру. Жертва обернулась, почувствовав опасность, но среагировать уже не успела.

Жнец прикусил клавишу на трубке, которая тут же выплюнула пулю двадцать второго калибра. Пуля аккуратно вошла между глаз жертвы, расколов дужку очков. Очки упали на пол. Жертва дернулась и сползла по стене.

Жнец выполнил задачу и быстро поднялся по ступенькам наверх, где на крыше дома его ждал флаер…


Станислав дернулся, избавляясь от картинки, что возникла в его голове.

Он испугался того, что увидел. Это было поистине ужасно. Убийство человека! Та часть его, что была священником, протестовала. Но другая понимала, что Жнец и он — Станислав Елисеев — являются одним и тем же человеком.

Убийца — он!

Что это? Реальность, которая приходит в воспоминаниях, или плод похмельного воображения?

Станислав выбрался из ванны, набрал на панели заказ на чистую одежду и вскоре уже неспешно одевался.

В гостиной его поджидал всё тот же услужливый металлический чурбан, сразу сообщивший:

— Святой отец, вам два звонка. Они записаны. Можно посмотреть.

— Показывай, — потребовал Елисеев.

Экран видеофона набух изнутри и прорвался изображением. С экрана на Станислава взирал хмурый седой человек с густой неопрятной бородой и в золотом облачении священника.

— Отец Станислав, я звоню вам, чтобы напомнить о том, что сегодня в семь вечера у вас лекция в Духовной академии. Все вас ждут. И, если будет возможность, посетите Храм. У вас сегодня служба, но последнее время вы стали часто манкировать своими обязанностями. Всего хорошего. Да пребудет с вами Господь!

Изображение пропало.

Возникло новое.

Из пустоты появилось лицо Елисеева-старшего. Он сидел на диване в гостиной маленькой квартирки в Стрельне, где они жили вдвоем с матерью.

— Здравствуй, сын, — скучно сказал он. — Как у тебя дела? Я тут подумал, что стоит позвонить. Но вот видишь, опять не застал тебя дома. Я, конечно, понимаю, дел у тебя много… С мамой всё хорошо. Здорова. Правда, последнее время жалуется на боль в руке. Немеет она как-то. Надо обследоваться… У меня к тебе есть дело. Так что, когда будет свободное время, загляни в храм Спаса на Крови. Поговорить есть о чем. Я прочитал текст твоей лекции, не могу согласиться с тобой по ряду вопросов. Это также можно обсудить…

Станислав махнул рукой, отключая видеофон. Он вспомнил всё. Словно открылись двери в хранилище знаний, которое до этого момента было ему недоступно, и потоки воспоминаний хлынули в голову. Он увидел себя на школьных выпускных экзаменах по виртуальным технологиям и высшей математике. Как он с треском провалился и был направлен на переэкзаменовку. А потом состоялся тяжелый разговор с отцом, которому пришелся не по вкусу позор сына. Станислав ушел из дома, хлопнув дверью… И тут с его памятью начали происходить странные вещи. Он помнил, что вернулся домой, осознав глупость своего поведения. Станислав подготовился к переэкзаменовке, успешно прошел ее и, окончив школу, поступил на первый курс Духовной академии при Александро-Невской лавре. Так хотел отец. Но в то же время Станислав помнил, что домой он не возвращался, поскольку сложно вернуться туда, где тебя никто не ждет. Станислав не был тем сыном, о каком мечтал его отец. Он чувствовал это каждую минуту своей жизни, начиная с десятилетнего возраста, когда закатил первую истерику, отреагировав на ежевоскресный поход в церковь. Отец получал удовольствие от посещения церкви, а Станислав ее ненавидел. В конечном счете заваленный экзамен послужил лишь причиной для разрыва, наметившегося задолго до этого. Станиславу был противен сам уклад жизни отца, его притворная набожность, его вера в Спасителя и Антихриста, его боязнь совершить грех. Даже зачатие собственного сына Елисеев-старший отмаливал в церкви несколько месяцев…

Память имела две версии. По одной Станислав стал священником, а вот по другой… Жнецом. Специалистом по устранению чужих проблем. Попросту — киллером. Наемным убийцей. И то видение о человеке с глазастой татуировкой было его воспоминанием. Но Станислав был уверен, что ничего этого не было!

«Кажется, я начинаю сходить с ума», — подумал Станислав и приказал роботу:

— Подавай завтрак.

— Как обычно, святой отец?

— Думаю, что сегодняшний день ничем не отличается от предыдущих и нет резона делать исключения.

В сказанном Елисеев не был уверен.

— И включи головизор, — потребовал он. Вспыхнула объемная картинка, повисшая в воздухе.

По Центральному Петербургскому каналу транслировались новости. Станислав равнодушно скользнул взглядом по картинке, наблюдая, как перед ним на столе возникает завтрак, сервируемый роботом.

Станислав находился в расстроенных чувствах. Он не знал, что и думать. То ли записаться на прием к психиатру, то ли отправиться в церковь и провести несколько дней в молитве и покаянии.

В новостях мелькнуло знакомое лицо. Елисеев был уверен, что знает его, но никак не мог вспомнить.

Он отвлекся от дымящегося кофе и прибавил звук.

— Сегодня в нашей студии известный бизнесмен и меценат нашего города — Иван Столяров…

«Иван Столяров — этого не может быть!!» — возопил разум Елисеева. Станислав был уверен, что Столяров никак не может находиться в студии в прямом эфире, поскольку должен быть мертвым. Ведь Жнец самолично убил его, прицепив к телу бизнесмена пластиковую взрывчатку. Это было его последним делом.

Или всего этого не было?

Если Столяров жив, то Станиславу оставалось уверовать в собственное безумие.

Глава 7.

СИРЕНЕВАЯ ПЛЕСЕНЬ

С Папой случился сердечный приступ. Известие о чудесном воскрешении Ивана Столярова подкосило старого медведя, а дружеское участие Ивана Боголюбова, который отзвонился Папе и предложил встретиться на нейтральной территории, чтобы договориться о дальнейшем сосуществовании в Петербурге, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Папа не смог выдержать еще один неожиданный кульбит судьбы и спекся в одночасье. Это осознали все, кто его окружал.

Скорая помощь из частной клиники «Медведев-гарант» прибыла оперативно и забрала шефа в реанимацию.

Ярослав Яровцев отправил с Папой восемь охранников, которые из вооружения взяли лишь по паре зарегистрированных пистолетов. Охрану возглавил Зубарев. Он должен был обеспечить безопасность шефа на всё время его нахождения в клинике.

Последним членораздельным изречением Папы перед тем, как перейти в растительное состояние, было распоряжение о передаче всех дел в его отсутствие Семену. Костарев на это сухо кивнул, пожал мясистую ладонь шефа и проследил, как уплывают гравиносилки с неподвижной живой горой.

— Что ты думаешь по поводу всего этого? — спросил Семен, обращаясь к Ярославу.

— Чертовщина какая-то! — буркнул Яровцев. — Я собрал ребят — все целы и невредимы. Только память некоторым подсказывает, что их убили. А они живы! У одного уже крыша зашуршала. Остальные держатся…

— Что делать-то будем?

— Ребятам нужно срочно вызвать какого-нибудь психолога там или психиатра… А то весь личный состав потеряем. Ладно, я пойду осмотрю территорию — ведь мы тоже народу положили… Надо поискать тела. Хотя что-то мне подсказывает, что никаких тел я не найду.

— По-моему, мы столкнулись с чем-то до предела странным, — глубокомысленно изрек Костарев.

— Не то слово, — согласился Ярослав.

— Я буду в кабинете Папы. Когда закончишь с обходом, поднимись. Надо поговорить, стратегию, что ли, разработать, — сказал Костарев, развернулся и направился к дому, по-военному чеканя шаг.

Яровцев набрал полные легкие сухого ноябрьского воздуха и поежился.

Морозно. Зима наступала. Она приближалась неумолимо, и уже ощущалась ее тяжелая снежная поступь. В этот раз взять отпуск зимой и отправиться на Багамы или на Майорку не удастся. С теми событиями, что закрутили бумерангом сегодняшний день, никто не мог предсказать, чем всё закончится и в какую сторону пальнет безумная судьба снарядами своих артиллерийских батарей.

Пока что Ярослав Яровцев не мог даже строить предположения, как всё обернется. Даже если при построении прогноза учитывать только его фигуру.

Яровцев по пуговице внутренней связи вызвал ближайшее звено охраны, которое сменилось с поста и направлялось в комнату отдыха. Совершать вояж вдоль периметра Папиного особняка в одиночестве Ярослав не хотел. Мало ли что можно встретить после нападения неприятеля.

Звено охраны появилось через три минуты. Четверо крепких мужчин лет сорока в строгих похоронных костюмах и в теплых пальто, с головами, покрытыми тонкой хамелеон-пленкой, копирующей лица ее обладателей. Эта пленка была универсальной боевой системой, на которую транслировались данные, поступающие в терминал единого информатория резиденции Папы, так что каждый охранник был в курсе всего происходящего на вверенной ему территории. В пленке также находились сетка прицеливания, сканер-экран и База Боевого Расчета, осуществлявшая расчет оптимального режима ведения боя, руководствуясь данными, поступающими со сканер-экрана и крохотных датчиков, которыми охранник был обвешан, точно новогодняя елка игрушками.

Ярослав коротко сообщил бодигардам о поставленной задаче.

— Да нет там никого. И осматривать — время терять, — буркнул молодой охранник.

Яровцев его не помнил. Возможно, он был из новеньких. Две недели назад по распоряжению Папы штат охраны поместья был усилен. Провели жесткий кастинг, который более всего напоминал полигон на выживание. Желающих устроиться на постоянную высокооплачиваемую работу было хоть отбавляй. Они толпами носились по полосе препятствий, выстроенной в срочном порядке на футбольном поле, сдавали тесты по общеобразовательным предметам, куда были включены русский язык и история. Папа отказывался иметь дело с людьми, которые не умели разговаривать на родном языке и не знали, кто такой Барклай де Толли. После тестов начинался экзамен по высшей математике и виртуальным технологиям — еще одна причуда Папы. Прошедшие все круги Дантова ада приглашались на ковер для спарринга со старой гвардией. Кто выдерживал хотя бы пять минут или вдруг побеждал, тут же зачислялись в штат сотрудников. Впрочем, победителей среди новичков на памяти Яровцева не было. Мало кто из них выстоял и до истечения пяти минут…

— Мы с ребятами уже ходили, смотрели. Ничего нет. Пусто.

— Отставить разговоры! — распорядился Ярослав. — Территорию всё равно придется обойти. Помимо следов призрачного десанта нам нужно убедиться в целости охранного периметра и в работе «Стража».

Молодой охранник молча вытянулся во фрунт.

Они пересекли освещаемую прожекторами открытую площадку перед домом, углубились в парк и через несколько минут вышли к защитному периметру. Яровцев прицепил к камню ограды маячок, чтобы не потерять место, с которого начался осмотр, и группа двинулась вдоль забора.

Периметр везде был целым. Охрана включила плечевые прожекторы, и восемь снопов света высветили каменную стену во всех подробностях, вплоть до трещин в кирпиче и облупившейся краски.

Несколько минут группа шла в молчании. Ничего не происходило. Ночная темнота, процеживаемая прожекторным светом, была наполнена морозом и пустотой.

Ужас навалился внезапно. Он казался всеобъемлющим, точно люди вступили в вязкую патоку кошмара, который находился повсюду. Он скручивал мозг и гнул тело к земле.

Яровцев на ногах устоял. А вот бодигарды дружно попадали в рыжье листвы и завыли утробно, сгребая падь под себя и царапая ногтями мерзлую землю. Прожекторный свет пропал. Все парни лежали ничком и лучи фонарей уперлись в почву, погрузив Яровцева во тьму.

Ярослав, пошатываясь, словно накурился дури, сделал два шага назад, и ужас улетучился. Чувство великого страха пропало, оставив после себя горький осадок.

Тогда Яровцев решился на эксперимент. Он сделал два шага вперед и вновь оказался накрыт волной ужаса. Опустившись на колени, он дополз до охранников и стал одного за другим вытаскивать назад на безопасное место.

Когда парни отдышались и оказались способны встать на ноги и выдавить из себя трезво и твердо «ядрена мать», Яровцев вышел в эфир, адресуя сообщение Костареву, который прослушивал частоту охраны.

— Мы столкнулись с необъяснимым. Аномалия! В целом — порядок. Продолжаем осмотр периметра.

Ответом ему было молчание.

Яровцев оглядел подчиненных. Выглядели они плачевно. Точно собаки, спасенные хозяином от стаи волков, уже успевших их потрепать.

— Идем дальше. Берем метра три вправо и идем.

Бодигарды восприняли услышанное без энтузиазма В глазах плескался страх.

— Посветите, — потребовал Яровцев, приблизившись к «зоне ужаса».

Четыре прожектора покрыли светом площадку, изрытую ментально атакованными охранниками. Ярослав присвистнул от удивления. Те участки, до которых бойцы не дотянулись, были покрыты сиреневой слизью, точно плесенью, из которой росли грибы. На первый взгляд обыкновенные грибы — подберезовики и подосиновики. Удивляло только то, что в ноябре никаких грибов по определению быть не могло, да и форма грибов заставляла подумать о радиоактивном облучении территории. Один из подберезовиков стоял на толстой ноге расцветки березовой коры. В пяти сантиметрах от земли нога разветвлялась на двадцать тонких ножек, каждую из которых венчала элегантная шляпка.

— Едрит меня налево! — выругался молодой охранник. — Это что за хрень тут растет?!

Яровцев промолчал, но был удивлен не меньше.

Направив на ярко высвеченную аномалию правую руку, на запястье которой находились часы с встроенным цифровым фотоаппаратом, Ярослав запечатлел жутковатую картину.

— Пошли дальше! — приказал он.

За время обхода они нашли еще восемь мест, поросших сиреневой плесенью и грибами-мутантами. Каждое место было сфотографировано и занесено на электронную карту, встроенную в защитные головные пленки охранников, слегка пострадавшие при неконтролируемом приступе страха.

При приближении к плесени всех скручивал ужас. При удалении от нее ужас пропадал. Экспериментальным путем была доказана связь между беспочвенным приступом страха и сиреневой слизью.

Вернувшись к маячку, Ярослав потоптался на месте и скомандовал:

— Возвращаемся!

Приказ был воспринят на «ура».

Бойцы Боголюбова, которые три часа назад штурмовали особняк Папы, найдены не были. Никаких следов их деятельности в пределах поместья. Даже периметр не был нарушен. Все посты сторожевой службы «Страж» были активизированы и функционировали. В памяти «Стража» не было информации о пересечении охраняемой зоны.

Вокруг явно творилась какая-то мистика, которая нравилась Ярославу всё меньше и меньше. Нападение на поместье, которого и не было, убитые охранники воскресают, раненые оказываются здоровыми, убитый наемником бизнесмен дает интервью по головизору, а теперь еще грибы-мутанты и зоны кошмаров, которыми заражено поместье.

Все эти явления безусловно как-то были связаны между собой. Они зависели друг от друга, словно голова и хвост змеи, только вот что это за тварь и как с ней бороться, Ярослав не знал.

Он связался с Костаревым, доложил, что осмотр окончен и группа возвращается. Потом попросил для звена сопровождения дополнительно два дня оплачиваемых выходных. Семен, скрипя зубами, согласился. И тут же покинул поле связи.

— Ребята, теперь можете переодеваться и линять домой. У вас два дня беспробудной гульбы, — сообщил им Ярослав.

Сперва новость была встречена громом оваций, но, когда эйфория утихла, молодой спросил:

— После всего того, что произошло сегодня, разве мы не должны все безвылазно сидеть в поместье?

— Это, конечно, так, — согласился Ярослав, — но после того, что вынесли конкретно вы, я думаю, пара дней отдыха не повредит никому.

— Это оплачивается? — осторожно поинтересовался молодой, явный лидер в звене.

— Как полный рабочий.

Охранник довольно кивнул и увлек остальных за собой. Они направились к одноэтажному бревенчатому домику, в котором располагался центр управления охраны, комнаты для отдыха, раздевалки, служебный бассейн и десять душевых кабин, не считая пяти туалетов и разного рода подсобных помещений.

Папа любил свою охрану.

А охрана отвечала ему взаимностью.

Ярослав проводил взглядом отпущенных на вольные хлеба и тяжело зашагал к дому. Ему предстоял разговор с Костаревым.

Глава 8.

НОЧНОЕ ДЕЖУРСТВО

Что делать человеку, если и жизнь не складывается и на работе лавина за лавиной сходят, того и гляди от хижины тверезого разума и бревнышка не останется, а тут еще очередное дежурство сюрпризы преподносит, которые в дальнейшем могут сказаться негативно как на карьере, так и на кармане.

Павел Лешаков был сержантом патрульно-постовой службы. Ему был выделен сектор, примыкающий к Приморскому парку Победы. Место тихое и спокойное — никогда никаких происшествий. А тут — на тебе: «малевичи»! И нет чтобы в чужое дежурство, а теперь Лешакову голову под топор начальства подставлять. И ведь не скроешь происшествия. Робот-уборщик в положенное время возле лифтовой кабины появился, попытался очистить ее от несанкционированного рисунка, с заданием не справился и сигнализировал, фиксируя нарушение в Центральном полицейском информатории. Вычислить, на чьем участке непорядок случился, — две секунды машинного времени составит.

А что с «Малевичами» этими сделать, если они неуловимы, точно духи? Начальство никак в толк взять не может, что это стихийное объединение. У него нет единого управления, которое можно прикрыть, пересажать, чтобы другим неповадно было. Поймаешь одного паренька с распылителем, всю доказательную базу соберешь, начнешь допытываться, кто надоумил, а он — в отказ: «Я сам пошел». И что с ним делать? Зачем Камерам Исправления такой балласт? Ну, промается он несколько месяцев в Камере за мелкое хулиганство, разве его это изменит? А бывало, что удавалось схватить «Малевича», так он еще порог ответственности не перешел, и с ним вообще ничего делать нельзя. Возьмут такого на карандаш, родителям штраф навесят приличный плюс компенсацию ущерба. Выдерут они своего художника да запишут его на прием к психотерапевту. Так разве его этим исправишь? Он только умнее и опытнее станет. В следующий раз осторожней будет.

А начальство права качает: рисунок характерный сделан, заявление от «Малевичей» об их причастности к акции в полицейский участок поступило — что значит неорганизованное стихийное выступление? Вы нам, гражданин постовой, не задымляйте контакты реагирования. Мы сами разберемся, кто чего организовал и во сколько это обойдется казне. А если вы, господин постовой, не справляетесь со своими обязанностями или получаете от неформальных художников мзду, то мы ведь и освободить вас с поста в состоянии, а заодно и спросить по всей строгости закона о допущенных случаях разгильдяйства на вверенной вам территории. А уж что такие случаи найдутся, в этом можно не сумлеваться. Не было — создадим. Не видно — отыщем!..

Лешакову было худо вдвойне. Раскрашенная лифтовая кабина оптимизма не добавляла, а тут еще и на домашнем фронте стали грозовые тучи сгущаться. Марина, жена его законная вот уже двенадцать лет, прознала про Светку, полюбовницу. Как до нее весточка докатилась, оставалось гадать, да вот только лес, как говорится, слухами полнится.

Со Светкой Павел встретился по недоразумению. Ему, сотруднику ППС, с вверенной территории уходить строжайше запрещалось. Солнечный день. Припекало так, что казалось, на сковородке под парами прохладнее будет, а тут с полной амуницией вахту нести пришлось. Лешаков прогуливался взад-вперед, стараясь избрать траекторию, проходящую под тенистым деревом, когда к нему подошла очаровательная барышня, лет на пятнадцать его младше, в слезах и попросила помочь ей попасть в квартиру. Муж пьян, закрыл дверь изнутри, а ей срочно нужно попасть домой и не к кому обратиться. Что дернуло Павла пойти и помочь девушке?.. К тому же в цифровых замках и сенсор-запорах он разбирался так же, как в эволюции членистоногих. Но Павел смело шагнул в пучину неизвестности.

Он оставил пост и пошел за девушкой. По дороге узнал, что девушку зовут Светлана. Когда же они вознеслись на тридцать четвертый этаж фешенебельного дома, где квадратный метр стоил столько, сколько составляла месячная зарплата Лешакова, Светлана призналась, что никакого мужа у нее нет. А к нему она подошла, потому что не могла более скрывать свою симпатию.

Лешаков впервые встретил такую смелую девушку, которая шагнула прямо с корабля на бал. В результате его «спасательная миссия» закончилась грехопадением и морем удовольствия. А потом было поспешное бегство обратно на пост, пока никто не заметил.

Заметили. Камеры слежения сбросили информацию об отсутствии постового. Пришлось изворачиваться.

С тех пор Лешаков встречался со Светой регулярно. Вот уже три года. Зачем он ей был нужен — с мизерной зарплатой, женой, двумя детьми и катастрофической невозможностью делать подарки, даже рублевые, — Павел не знал, хоть голову поломал изрядно и даже чуть было не дошел до алкоголизма.

Теперь же Марина всё узнала.

Скандала не было. Марина коротко сообщила, что звонила «твоя шалава», а затем заперла перед ним дверь спальни. Пришлось Лешакову запустить аэрокресло и воспарить над полом, чего Павел не любил. Фишка была модная и дорогая. Они купили кресло для придания интимной близости экзотических ощущений, но как назло у Лешакова обнаружилась «воздушная болезнь». Его укачивало в аэрокресле. Пришлось отказаться от мысли заниматься любовью под потолком, как ни уговаривала его Марина попробовать еще раз. Загадив дважды пол в гостиной, испачкав ковер и потратившись на вызов кибера из химчистки, Лешаков попытался вернуть кресло в магазин. Но продавцы не позволили осуществить возврат, сославшись на то, что слабый желудок никак не влияет на качество товара. Так и осталось у них это парящее кресло.

Промучившись ночь и половину дня под потолком, Лешаков вышел на вечернее дежурство в совершенно развинченном состоянии — не то что за «Малевичами» гоняться, в кровати лежать надо и выслушивать указания робоврача.

Лешаков не знал, чем могла закончиться его размолвка с женой, но подозревал, что ничего хорошего ему в отдаленной перспективе не светит…

Мальчик появился внезапно. Вынырнул из кустов и вцепился в рукав фирменной кожаной куртки со сканер-датчиками, грозя оборвать их вместе с рукавом.

Но мальчик был не самым неприятным явлением.

Сначала появился мужчина в черном кожаном плаще и с красным шейным платком. Он прошел мимо и явно торопился, то переходя с шага на бег, то вновь на быстрый шаг. У незнакомца было красивое мужественное лицо, покрытое двухнедельной бородкой — запоминающееся лицо. Он прошел мимо, изредка оглядываясь по сторонам. Когда его взгляд уперся в Лешакова, Павел почувствовал, как покрывается мерзким холодным потом, а душа выворачивается наизнанку, точно ее схватили раскаленными щипцами и стали выдирать из тела. Он вспомнил все свои грехи и ошибки, все свои горести и радости.

А потом гадкое ощущение покинуло его — человек отвел от него взгляд и прошел мимо. На душе же Лешакова осталось такое чувство, что им попользовались и брезгливо выбросили на помойку.

В тот момент, когда вконец расстроенный Лешаков собирался покинуть пост, чтобы сбегать в робомаркет за «горючим», дабы не было так обидно и противно от бесцельно ускользающего дня, на него налетел мальчишка, вцепился в рукав и зашептал горячо, надрывно, точно боялся не успеть всё рассказать:

— Господин полицейский, господин полицейский, тот человек… его взять… задержать, арестовать обязательно! Он человека в парке растворил!!! Это ужасно!.. Страшный человек!.. Я боюсь его!.. Но надо арестовать, а то он так и будет ходить и всех растворять, ведь в городе же никого не останется!..

— Прекрати истерику! — рявкнул Лешаков и стряхнул мальчишку с плеча.

Только тут он заметил, что мальчик был чернокожим.

— Говори внятно! Разумно! — потребовал он.

Захлебываясь словами, мальчишка затараторил снова:

— Но как же, он ведь человека убил! Я же… он же… Арестуйте его!

— Где убил? — жестко оборвал его Лешаков, лихорадочно соображая, что ему делать с заявлением ребенка. Не обращать внимания или поверить и задержать человека с красным шейным платком — незнакомец Павлу тоже не понравился.

— Да в парке же! В парке! Я же говорю вам, а вы… — Лешаков принял решение. Он приказал мальчишке:

— Стой на месте! — и бросился за успевшим скрыться за поворотом аллеи странным человеком.

Догнать-то его Павел догнал. И даже поговорил о чем-то, только почему-то всё время смущался, пытался закончить разговор и скрыться обратно за поворот, чтобы потом либо нахлестаться водки до помрачения рассудка, либо ломануться до ближайшего храма, бухнуться в ноги священнику и исповедаться во всём. Взять, как говорится, всё на себя.

Лешаков всё-таки спросил незнакомца, был ли он сегодня в парке Победы? Тот ухмыльнулся и ответил, что он прибыл маршрутным аэротакси до станции «Парковая Зона» и тут же направился домой пешком. Но через парк не проходил, поскольку в такую темень там только голову терять да ноги ломать.

Лешаков тут же почувствовал себя ужасным тупицей и ему стало стыдно. Он извинился перед господином в кожаном плаще и поспешил вернуться на пост.

Мальчонка дожидался его на том же месте, где он его оставил:

— Вы арестовали его? Арестовали?..

Лешаков смерил чернокожего уничтожающим взглядом и рявкнул:

— Ты что меня тут разыгрывать вздумал?! Сопля ночная! Ты что это по ночам на улице ошиваешься?! И как только родители тебя выпустили? Где твои родители живут? Ну-ка, адрес!

Мальчик посерел, что особенно четко было видно при ночном освещении, и попытался удрать, но Лешаков оказался проворнее. Он одним прыжком настиг мальца и ухватил за рюкзак, болтавшийся у того за спиной. В рюкзаке было что-то округлое и твердое.

Мальчик дернулся несколько раз, пытаясь освободиться, но кто же может вырваться из цепких рук Павла Лешакова.

— А ну, выворачивай пожитки! — приказал он.

И сам сдернул с мальчонки рюкзак, рванул молнию и вытряхнул содержимое на тротуар.

Баллончик с краской предательски звякнул об асфальт.

— Ах, так это ты, малолетняя оторва, ту погань на лифте изобразил?! — взревел угрожающе Лешаков.

— Не погань это! Не погань! — испуганно закричал мальчишка, выдавая себя с головой.

Лешаков торжествующе рассмеялся. Ему в руки попался «Малевич». Не Париж, конечно, но инцидент с разукрашенной кабиной лифта можно считать закрытым.

Глава 9.

МАТВЕЙ СТАВРОГИН, КРАСНЫЙ КОТ И ВОЛНА

Матвей Ставрогин коснулся замка сенсорключом, приложил большой палец правой руки к глазку сканера, и дверь открылась. Он вошел в свою квартиру, захлопнул дверь, активизируя защитную систему «Цербер», и стал медленно разоблачаться. Сперва развязал красный шейный платок, который обвил узлом вешалку, затем сбросил на спорхнувшие с потолка робоплечики черный кожаный плащ и скинул на чистящий коврик ботинки, шипованные металлом.

Потом Матвей сунул ноги в домашние тапочки и прошлепал в гостиную. Включил головизор, запустил «стол-самобранку», вызвал меню, в котором отметил чашку крепкого кофе и два бутерброда с ветчиной. Направив заказ на кухню, откуда тот должен был поступить в ближайшую минуту на нижний уровень столика, Матвей перебрал несколько телеканалов и остановился на новостях Центрального Петербургского.

И какой черт занес его в этот вечер в парк? Ведь Матвей намеревался добраться до дома пораньше и посмотреть 3D-фильм, взятый в прокате, потягивая пиво и пуская в потолок сигаретный дым. Но он почувствовал запах. Так волк за несколько километров улавливает аромат заблудившегося в лесу ягненка. И Матвей не смог устоять.

Ставрогин испытывал уныние: действо свершилось, жертва была настигнута и хрустнула на зубах, но это не принесло удовлетворения. Так бывало часто. Он вожделел, крошил зубы в дым, а когда получал желаемое, наваливалось невыносимое разочарование.

Несколько дней Ставрогин намеревался провести дома. Он поступал так всегда, когда применял свой Дар. За Даром всегда следовала Волна. И Волну лучше всего было переждать, отлежаться в берлоге. Дождаться, пока всё уляжется. Пока схлынет вся муть, которую он поднял со дна реальности.

«Стол-самобранка» проиграл мелодию из Beatles, популярную в прошлом веке, приглашая хозяина к ужину. Верхняя панель стола истончилась, уступая место нижнему ярусу, на котором находился заказ. Ярусы поменялись местами. Трансформация закончилась.

Ставрогин засучил рукава, приобнял ладонями кружку и поморщился. Кружка обжигала пальцы. Улыбнувшись, Матвей отхлебнул кофе и крякнул от удовольствия.

Зеркальная стена за его спиной вспухла, впуская в комнату красного кота с изумрудными глазами. Кот был размером с теленка. Он зашипел, извещая Ставрогина о своем присутствии, и прыгнул через диван, на котором сидел Матвей. Приземлившись на ковер перед «столом-самобранкой», кот извернулся, выгнул спину и упал на живот. Замурлыкав, он облизнулся и хищно прищурил на Матвея глаз.

На появление кота Матвей никак не отреагировал, точно это было в порядке вещей. А для него так оно и было. Каждый раз, когда накатывала Волна, вместе с ней к нему являлись странные видения, которые иначе-то и назвать было нельзя. В реальность этого невыносимо красного кота поверить было невозможно. Однако тот махал хвостом, который проходил сквозь бутерброды с ветчиной, словно был бесплотным, пускал жирные слюни на ковер, который оставался сухим, и совершенно беззвучно чесал шею задней лапой.

Впрочем, Ставрогин бы не удивился, если бы кот заговорил. Он даже был уверен, что однажды это обязательно произойдет. Только кот то ли смущался, то ли выжидал подходящего момента, чтобы удивить Матвея. Ставрогин медленно потягивал кофе и наблюдал за картинкой головизора. Он выжидал. Что-то еще должно было произойти. Его сегодняшняя охота должна была сказаться на ткани реальности. Матвей знал это. И он выжидал, медленно вращая колеса мыслей.

Ставрогина смущал полицейский, который нагнал его в нескольких шагах от дома. Он нес какую-то беспросветную чушь, ощущая дискомфорт в его присутствии, но этот полицейский упомянул парк. Почему он это сделал? Неужели постовой был свидетелем происшедшего? Сомнительно. Если бы коп всё видел, то вряд ли бы осмелился подойти к Матвею. Ставрогин знал о том, что, когда он готовится к пришествию Дара, а затем встречает его, вокруг распространяется волна ужаса, которая словно силовое охранное поле распугивала всех недоброжелателей, могущих помешать Изменению. Такие же чувства испытывала и жертва, только ужас парализовал ее, лишал возможности сопротивляться. Хотя последняя жертва — наемный убийца, называвший себя Жнецом, оказался сильным противником. Он даже показал коготки, только они оказались картонными и сломались после первого же выпада…

Но вопрос оставался открытым: почему к нему подошел полицейский? Что он хотел от Ставрогина? И почему так поспешно ретировался, точно почувствовал свою уязвимость? Матвей уловил в нем ауру жертвы, но был измотан, удовлетворен и не хотел охотиться. Только в случае опасности. Значит, полицейский представлял для него опасность. Он собирался арестовать его, но потом передумал. Эта версия заслуживала внимания. Если полицейский размышлял о его задержании, стало быть, у него были на то серьезные основания. Основание могло быть только одно: полицейский стал свидетелем явления его Дара.

Это было плохо. Если не сказать хуже.

Ставрогин поставил чашку с кофе на стол и полез в задний карман брюк. Карман оттопыривала внушительная пачка денег. Он вытащил ее на свет, раскрутил и, оценив навскидку, бросил на стол. Изменение принесло ему что-то порядка ста тысяч рублей. Сумма приличная — три годовых зарплаты полицейского, попавшегося получасом назад ему на пути.

Так было всегда, когда просыпался Дар и происходило Изменение. После него Матвей обнаруживал у себя деньги. Все купюры новенькие, хрустящие — будто только что покинули банковские закрома. Откуда они берутся у него и кто ему платит за Дар, Ставрогин так и не узнал за сто пятьдесят лет использования Дара. Он и не стремился к этому. Его вполне устраивала анонимность.

«Срочное сообщение из Москвы! На восьмом внутреннем окружном транспортном кольце случилась грандиозная авария. Роботрейлер, управляемый транспортной компанией, располагающейся в Мюнхене, сошел с забронированного маршрута и, уничтожив разделительную ограду, выпал на встречную полосу, где столкнулся с двумя легковыми карами. От удара летящих на больших скоростях каров роботрейлер разломило пополам. Произошел взрыв! Часть восьмого внутреннего транспортного кольца уничтожена. Движение по восьмому кольцу приостановлено. На место происшествия выехала следственная бригада транспортной прокуратуры города Москвы. Пока что неясно, почему роботрейлер потерял управление. И почему центр управления роботрейлерами в Мюнхене не сумел оперативно перейти на ручное управление и загнать поврежденную машину на полосу стоянки. Это и предстоит выяснить следствию. В катастрофе погибло два человека. Оба — водители легковых каров. Мы выражаем свои соболезнования родственникам погибших…»

Ставрогин дождался.

Волна начала свое распространение.

Он переключил головизор на музыкальный канал и проглотил в голодном порыве бутерброд.

Красный кот, привлеченный ароматом ветчины, выгнул спину, аппетитно замурлыкал и произнес человеческим голосом с легким французским прононсом:

— У тебя сегодня удачный день?

Даже не вопрос, а скорее утверждение.

Ставрогин решил промолчать. Не хватало еще разговаривать со всякими полуреальными котами. Если бы к нему пришел Крышник — другое дело. Но кот…

Но кот оказался на редкость въедливым существом.

— В удачный день надо делиться своей удачей! — нравоучительно промурлыкал он.

Матвей, не замечая кота, расправлялся с бутербродом. Не хватало еще с собственной галлюцинацией разговаривать. Хотя природу видений Ставрогин для себя так и не уяснил. Кот был проявлением реального мира. Только мира иного, живущего параллельно. Сколько их приходило за полтора века. Коты и драконы, крохотные гномы ростом с наперсток, обыкновенные люди, которые утверждали, что они прибыли из будущего, и зеленые человечки, пытающиеся обратить его в новую веру. Что только не лезло сквозь стены, с потолка, из-под пола, из окна и просто появлялось из пустоты. Всех уже Матвей и не помнил. В памяти жил лишь один, первый визитер — Крышник.

— Ты вообще глухой или как? Или к тебе иное обращение требуется?! — завопил кот, встав на задние лапы и возмущенно вздернув дыбом хвост.

— Что тебе надо? Я очень устал, — тихо произнес Матвей.

— И с чего это такая усталость? Вспахал поле, построил дом, посадил дерево? — поинтересовался кот, встопорщил усы и срыгнул на ковер комочек шерсти.

— Эй! — ожил Ставрогин. — Поаккуратнее с интерьером.

— Чего переживаешь? Волна пройдет, всё исчезнет. В том числе и я. Как грустно осознавать собственную конечность.

Когда-то именно визитеры рассказали Ставрогину о Волне. Они объяснили ему ее смысл и посоветовали не покидать замкнутого пространства, пока Волна не схлынет. Замкнутое пространство могло быть любым, начиная от шкафа и заканчивая туалетом в ресторане. Но лучше всего, если Меняла будет пережидать Волну в своем доме. Поговаривали, что родные стены — они неприступнее любой крепости. За сто пятьдесят лет блужданий Ставрогин так и не обзавелся пенатами, но эта квартира служила ему убежищем последнюю четверть века, и пока расставаться с ней он не собирался.

— Что тебе надо? — недружелюбно повторил Матвей.

— Мне скучно. А тут такая изумительная возможность порезвиться.

— Что-то я не вижу резвости. Приходишь, докучаешь мне своим присутствием, а потом исчезаешь.

— Я пришел к тебе в первый раз и, наверное, в последний. А что, ты не в первый раз играешь на Волну? — игриво спросил кот.

— Я не понимаю тебя, — отозвался Ставрогин.

— Ай-яй-яй, такой взрослый, а врать не научился! Ты трясешь Столп Мироздания, в твое убежище странники сыплются как яблоки, а ты не понимаешь, что происходит? Плохой мальчик!

Кот повернулся к Матвею задом и, демонстративно подняв хвост трубой, напустил на пол дурно пахнущую лужу.

— Скажи, зачем тебе это надо? — тут же спросил он.

— Что надо? — рассеянно переспросил Матвей, программируя «столик-самобранку» на новую порцию кофе.

— Ты еще спрашиваешь?! — возмутился кот. — Зачем ты ломаешь естественный ход вещей?

— Это мой Дар! — твердо сказал Ставрогин.

— Твой Дар опасен, он вызывает Волну, а она разрушительна. И тебя это не останавливает? Я удивлен. Я знал, что люди беспечные существа, что они способны спилить сук, на котором сидят, только ради принципа, но это — верх безумства!

— Я несу людям добро, — сухо ответил Матвей.

— А как же тогда погибшие на восьмой кольцевой? Ты принес им добро?! — метнув на Ставрогина гневный взгляд, воскликнул кот и вонзил длиннющие когти в ковер.

— Как это связано?! — воскликнул Ставрогин и зажмурил глаза.

Ему предстояли долгие часы, пока не схлынет Волна. Часы бок о бок с этим странным неугомонным существом, который принимал в каждый свой приход разные формы, но сущность его была одна.

Раскрыв глаза, Ставрогин уставился на кота холодным взглядом. Он был готов к диспуту.

Сколько продлится Волна в этот раз?

Он был готов на тысячелетия.

Глава 10.

ИНОГДА ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ (ИДЕТ ВОЛНА…)

Волна распространялась кругами.

Волна раскатывалась по Земле.

Дождь лил вторую неделю. Яркий сочный дождь, наполненный изумрудом листвы и дурманящим свежим воздухом, пропитанным ароматом апельсинового дерева. На незастекленной веранде большого бунгало в плетеном кресле сидел седой мужчина в распахнутой на груди рваной рубахе, хлопчатобумажных белых штанах и широкополой плетеной серой шляпе. Его небритое, коричневое от загара лицо находилось в тени шляпы, и при взгляде на него ничего нельзя было сказать о возрасте человека. Только волосы с проседью и дырки в неровном ряду зубов говорили о том, что мужчина, отдыхающий в дождливый день на веранде своего дома, давно уже перешел границу, разделяющую поле жизни напополам. Мужчина, выставив босые, черные от грязи, в мозолях и шишках ноги под дождь, задумчиво посасывал длинную изогнутую трубку, которую придерживал возле живота. Клубы ядовито-серого дыма окутывали его голову и медленно рассеивались в воздухе, уступая место новой волне смога.

Мужчину звали Хорхе Луис Каварес. Он наслаждался дождем и своей безмятежностью. Нечасто выпадает такой случай, когда можно посидеть на веранде, ничего не делая, и покурить трубку. Хотя Хорхе Луис мог признаться себе честно, что последнее время таких дней становилось всё больше и больше.

Он старел и становился всё менее нужен. На его место приходили молодые ребята, полные энергии и с ясной головой. А что может дряхлеющий капитан полиции, если из пистолета он уже не попадает в десятку, схватиться с преступником в рукопашную для него равноценно самоубийству, а просиживать в участке, ломая голову над очередной криминальной головоломкой, изнывая от жары, становится всё обременительнее и обременительнее.

Хорхе Луис понимал, что его время прошло. Он уже не тот, да и время не то. Когда он пришел в полицию, ему приходилось охотиться за ворами-карманниками, лазить по городским трущобам в поисках бедолаги, убившего свою жену в приступе ревности, а ныне — наркотрафики и организованные преступные кланы, торговля виртуальными наркотиками и технологиями. Вместо трущоб — разросшиеся ввысь мегаполисы, вместо привычных рукам и сердцу автомобилей — аэрокары. Вместо верного «Кольта» скорострельный массивный «Магнум».

Всё изменилось. Мир стал другим.

И с грустью Хорхе Луис понимал, что в этом мире для него оставалось всё меньше места. Он был старым тряпьем, отправленным на свалку. Ныне свалок не существовало. Старые вещи отправлялись в комплексы переработки. Но Хорхе по старинке вспоминал о свалке.

Кто в старости греет душу и сердце? Кто напоминает о том, что ты еще кому-то нужен и не бесцельно коптишь небо, омрачая его собственным пребыванием на Земле? Родные и близкие. Но у Хорхе Луиса никого не было. Он был один. Детей не нажил, да и жены-то никогда не было. У человека, который посвятил себя служению закону, не остается времени ни на что другое. Большая часть жизни проходит на работе. Полицейский образ жизни впитывается в кровь. Он меняет разум, и уже становится трудно подстраивать себя под кого-то, находить компромиссы, уживаться с чужим мировоззрением.

У Хорхе Луиса были женщины. Много женщин. Но это были беспорядочные связи. Ни одна из них не переросла в нечто большее. Он продолжал оставаться одиночкой. И теперь, когда к нему подобралась старость, а на горизонте замаячила пенсия, Хорхе Луис стал задумываться о том, чем ему заняться в дальнейшем. Ведь на пенсии жизнь не кончается. Но он не мыслил для себя ничего иного, как гоняться за преступниками, вести допросы и раскалывать орешки криминальных загадок. Да, ему это давалось труднее, чем в юности, но он давно превратился в робота, запрограммированного на исполнение строго заданных функций. Робота устаревшей модели, но всё еще на что-то годного.

Хорхе Луис задумался о собственном агентстве. Частная сыскная контора — довольно прибыльное дело, но она должна полностью соответствовать своему времени. Стало быть, Хорхе Луису требовался компаньон из юнцов, как он называл ребят, пришедших в полицию, когда ему оставалось лет пять до пенсии.

Пока дальше мыслей его идея не продвинулась. Но Хорхе полюбил сидеть на веранде и обсасывать идею, подбираясь к ней с разных сторон. Уже замаячила на горизонте подходящая фигура для компаньона. На следующей неделе должна была состояться встреча, и Хорхе Луис готовился к ней, продумывал свою речь, которая должна была заразить идеей будущего напарника.

Опыт и энергия, ум и сила — у них должен был получиться великолепный союз!

От приятных мыслей Хорхе Луиса отвлек посторонний шум. Сквозь лавину дождя пробился сильный звук, напоминающий вой аэрокара, идущего на посадку. Хорхе сдвинул с лица шляпу и стал всматриваться в открытый для обзора участок неба.

Прямо перед его бунгало расстилалась небольшая полянка, за которой начинался лес. На эту полянку и садился каплевидный двухместный аэрокар.

— Кому это я потребовался? — пробурчал Хорхе Луис, но из кресла не встал.

Так и сидел, продолжая посасывать трубку.

Поднялась передняя панель аэрокара, и из него выбрался высокий мужчина в черных джинсах, того же цвета джинсовой куртке на голое тело, в легких мокасинах с бахромой и в джинсовой шляпе. Он направился к бунгало.

Как ни силился Хорхе Луис рассмотреть лицо незнакомца, оно расплывалось в мутное пятно. Зрение в последние годы часто подводило старого копа.

Визитер шел быстрым шагом. Его походка была несколько развязной. Так ходят нувориши, чувствующие в своем кармане кучу денег и уверенные в том, что способны купить всё и вся.

По мере того как визитер приближался к веранде, его лицо обретало четкость, стали проступать отдельные черты, и вскоре Хорхе Луис узнал его.

Узнал и ужаснулся. Этого не могло быть! Это было нереально!..

Трубка выскользнула из его рук и упала на пол. Хорхе нагнулся, не вставая из кресла, и поднял трубку, но раскуривать не стал. Положил ее на столик рядом с собой.

Хорхе Луису было страшно. К нему приближался человек, которого вот уже тридцать лет как не было в живых. Каварес собственноручно убил его. Еще когда был лейтенантом полиции.

Человека, который приближался к нему от аэрокара, звали Диего Моран по кличке Динго. Это была первая серьезная работа Хорхе Луиса Кавареса. Он был молод, и ему впервые доверили крепкий орешек, который оказался не по зубам более опытным коллегам.

Диего Моран был убийцей. Сначала никто не знал, кто он такой и как его зовут. Происходили убийства, причем смерть к жертвам проникала через компьютерную сеть. Там, в паутине Интернета, будущие жертвы знакомились с человеком, который выступал в чатах и в форумах под псевдонимами, взятыми из классических детективных произведений. То он именовал себя профессором Мориарти, то патером Брауном, то выступал как мисс Марпл, то представлялся Арчи Гудвином, то скрывался под именем Марка Гирланда. Характерный почерк легко раскрывался. Беда оказалась в том, что догадаться, кто такой Марк Гирланд или Арчи Гудвин, средний полицейский-латинос был не в состоянии. Не все знакомы с классикой детективных романов. А в форумах знакомств мелькало такое количество имен и ников, что отследить искомое было так же трудно, как выловить в озере, заполненном колонией окуней, карася.

Диего Моран убивал одиноких женщин или девчонок, которые еще не успели войти в возраст разума. Именно такой контингент в основном и искал счастья на форумах знакомств.

Хорхе Луис решил ловить на живца — он считал, что только таким путем реально изловить злодея. Для этой цели Рино Родригес, напарница Кавареса, сделала несколько предельно откровенных голографий, которые должны были выступить в роли приманки. Вдвоем с Хорхе они сочинили письмо в стиле «одинокая женщина, истосковавшаяся по мужской ласке, желает познакомиться» и стали ждать появления в сети очередного детективного ника.

Его вычислил Хорхе. На этот раз Диего Моран назвался именем Глебски. Хорхе Луис попытался вычислить, кому принадлежит электронный адрес, но почтовый ящик был зарегистрирован на Уильяма Шекспира и находился где-то в России. По таким данным, понятно, убийцу не вычислить. Родригес отправила Глебски письмо, в котором предложила встретиться на нейтральной территории, в качестве каковой был избран отель «Карлито», в котором на имя Родригес был забронирован номер.

Хорхе Луис и Рино устроили засаду, в которую Диего Моран и угодил. Каварес застрелил убийцу. Он всадил в него целую обойму. Одна из пуль угодила в голову. В смерти Диего Морана не было никаких сомнений… В то же время Диего Моран подошел к веранде, на которой сидел Хорхе Луис, ухмыльнулся дьявольски и спросил:

— Что, лягаш, не ожидал меня увидеть?

— Ты должен быть мертв! — дрожащим голосом произнес Хорхе Луис.

— Мне тоже так кажется, — согласился Диего, поглаживая волосатое пузо. — Но, как видишь, я цел и невредим. Или, быть может, ты попал в ад, лягаш? В таком случае тебе может не поздоровиться. Я не прощаю никогда! Тем более тех, кто пытался меня замочить.

Хорхе Луис готов был согласиться с версией Диего. Каварес вполне мог тихо скончаться, сам того не заметив, сидя на веранде своего бунгало и попыхивая трубкой. А теперь он находился в другом мире, в котором Диего Моран мог свободно летать на аэрокарах и носить джинсовую куртку на голое тело.

— Всё бы хорошо, но я жив и так же реален, как твой застарелый геморрой. И я очень недоволен тобой!

Хорхе Луис догадывался, с какой целью мог к нему явиться Диего Моран, но его револьвер тихо ржавел в кобуре, висящей в спальне на стене, а охотничье ружье находилось в чулане. Хорхе даже не знал, где к нему патроны.

Диего расплылся в колючей улыбке, распахнул полу куртки и достал лучевой пистолет, похожий на модернизированный фонарик.

— Ты мне задолжал, лягаш, и я пришел забрать долг! — Моран направил на старика лучевик.

Хорхе Луис Каварес не испытывал страха. Он даже не успел толком удивиться тому, что к нему пришел мертвец, желавший поквитаться за собственную гибель.

Каварес был полицейским. Он сопротивлялся до конца.

Хорхе упал вместе с креслом на пол и выкатился из него. В ту же секунду кресло вспыхнуло — по нему лучом полоснул Моран.

— Крыса решила побегать! — хохотнул Диего и следующим выстрелом проделал в стене отверстие размером с кулак. — Далеко не уйдешь, сука! — предрек он.

Новый выплеск излучателя ударил Хорхе в грудь, прожигая в ней дыру. Крови не было. Кости оплавились.

Мышцы обуглились. И только обнажившееся сердце заплакало кровью…

Каварес упал на дощатый пол. Его сознание угасло, как разгулявшийся вулкан во время Всемирного потопа. И последней мыслью в стертом сознании было удивление: его убил мертвец, собственноручно отправленный им на тот свет!

«Что за чертовщина творится в этом мире?..»

Глава 11

В ОТДЕЛЕНИИ

И надо же было так глупо попасться! Патрик клял себя за непредусмотрительность. Вылететь на полицейского, упрятав баллончик с краской в рюкзак, хотя кто мог предвидеть, что полицейский, вместо того чтобы преследовать странного человека, станет его обыскивать. Теперь же мало того что Патрик оказался в районном отделении полиции, где пока что не решили, что с ним делать, так еще и человека с красным платком упустил. А ведь за этим событием явно крылось что-то таинственное, что недурственно было бы попробовать на зубок.

Патрик находился в районном отделении вот уже два с половиной часа. О принятии в ряды Клуба можно было забыть. Максим Кривой не простит ему провала верной операции, да и рисунка было жалко. Хорошо, что Патрику удалось запечатлеть рисунок — так у него хоть появился шанс не пропасть. А Патрику очень не хотелось, чтобы его мечта исчезла, отправилась на переработку и так и осталась никому не известной и не нужной.

Районный участок № 28 в начале ночи был заполнен людьми, словно приемный покой скорой помощи в разгар праздника. Люди в форме и в штатском сновали из кабинета в кабинет, спускались на лифте на этаж арестантской, откуда поднимались уже с задержанными. Несколько раз взвывала сирена тревоги и к лифту пробегала группа захвата в боевой броне с автоматами наперевес. Лифт доставлял их на парковку, что располагалась на крыше, откуда через некоторое время к району, в котором случилось ЧП, вылетал грузовой флаер темно-синей полицейской расцветки.

Патрик сидел в кокон-кресле, пристегнутый наглухо, так что даже пошевелиться не мог. Онемение медленно охватывало тело. Патрик уже почти не чувствовал собственных рук и ног. Это превращалось в пытку.

Несколько раз он пытался привлечь внимание дежурного, сидящего за пуленепробиваемым стеклом, но молодой полицейский с нашивками сержанта был слишком занят экранами слежения, транслировавшими картинки с вверенных отделению участков улиц, проспектов и дворов.

Постепенно Патрик убедился в том, что о его существовании забыли. Въедливый сержант, доставивший его в отделение, исчез за дверью с табличкой «Дежурная комната», но обратно так и не появился. Произошло это без малого три часа назад.

Патрик представил, что за коричневой дверью со стандартной надписью скрывается портал в другое измерение, который открылся в тот момент, когда легавый (так полицейских называл его отец) отворил дверь, и тотчас схлопнулся за спиной незадачливого копа. Патрик явственно увидел, как господин Проныра в погонах сержанта оказывается в незнакомом ему месте, где-нибудь посреди непроходимых джунглей, напичканных смертоносными сюрпризами в виде саблезубых тигров, кровожадных подземных червей, улавливающих жертву по тепловому излучению, и хищных лиан, выныривающих из гущи листвы, когда их никто не ждет. Сержант Проныра оборачивается, намереваясь сбежать назад в участок из этого кошмара, но кошмар продолжается — двери нет! Она исчезла. Его со всех сторон обнимает девственный лес. И господин Проныра чувствует, что лес чрезвычайно голоден…

— Эй ты, пацан, — раздался окрик, который вывел Патрика из мечтательного оцепенения, — оторви свою задницу от кресла и дуй в восемнадцатую комнату, там уже приготовили ремень для тебя!

Из окошка дежурки высунулся сержант, которому не: сколькими минутами ранее не было никакого дела до паренька.

— Я не могу. Я же закован, — робко напомнил легавому Патрик.

Полицейский потер нос, долбанул кулаком по пульту управления, и кокон-кресло раскрылось, выпуская мальчишку на волю.

— Не пытайся сбежать. Это нереально, сопляк. Мой тебе совет.

Патрик, понурив голову, отправился к месту «казни», которая ожидалась по адресу: комната номер восемнадцать. Комната эта находилась напротив коричневой двери, где скрылся пронырливый сержант. Открыв дверь, Патрик осторожно постучал по дверному косяку и несмело поднял взгляд.

— Можно? — спросил он.

— Заходи! — рявкнул сержант, который арестовывал Патрика.

Он сидел за письменным столом из голубого металла перед плоским экраном монитора. На его руках были надеты тончайшие прозрачные перчатки с сенсорами, которыми он управлял развернутыми на экране документами. На голове полицейского красовался шлем с усиками антенн прямого подключения к полицейской сети.

Помимо сержанта в кабинете находился еще один полицейский. Молодой парень, лет двадцати, по всей видимости практикант. Он осторожно примостился на стуле неподалеку от письменного стола своего наставника и строгим пронзительным взглядом разглядывал вошедшего.

Патрику стало неуютно под взглядом курсанта, но он всё же вошел, доплелся до табуретки, которая стояла прямо напротив письменного стола господина Проныры, и плюхнулся на нее с обреченным видом.

— Я разве сказал, что ты можешь сесть? — оторвав взгляд от экрана, спросил сержант.

Патрик поднялся с табуретки.

Он уже жалел, что вообще вызвался пройти вступительные испытания в Клуб. Лежал бы сейчас в теплой постели и тихо посапывал бы в свое удовольствие.

— Можешь сесть! — рявкнул сержант.

Ноги Патрика подкосились, и он упал на табуретку.

— Меня зовут Павел Васильевич Лешаков. Теперь твоя очередь.

— Моя чего? — переспросил Патрик, чуть наклонившись вперед.

— Твое имя, фамилия, откуда ты родом, кто твои родители?

Патрик послушно ответил на вопросы, понимая, что увяз по самые уши. Как теперь выпутаться из этой ловушки, в которую угодил по собственной глупости?

— Кто тебе приказал изуродовать кабину лифта на стоянке таксомотора? — рявкнул сержант Лешаков.

— Я не уродовал кабину, — попытался осторожно возразить Патрик, но получил в ответ яростный взгляд и новый рык:

— Брось мне врать! Кто приказал тебе изуродовать кабину лифта?

— Павел Васильевич, а вам не кажется, что нужно вызвать его родителей? Он же сопляк, что с него взять? Мозгов своих нет, вот он и… — робко попытался вступиться за Патрика курсант.

— А ты что, ему в адвокаты нанялся? — обратил свой гнев на стажера Лешаков. — Ты чего за него заступаешься? Да у меня из-за этих долбаных художников, которые своими погаными картинками все улицы засрали…

— Это не поганые картинки! — вскочив с табуретки, возмутился Патрик, внезапно обретя смелость.

— Нет, ты посмотри: совсем молокососы оборзели?! Я сказал поганые, значит, поганые! Ты как в «Малевичи» записался?

— Я не понимаю, о чем вы? — опустившись обратно на табурет, ушел в полную несознанку Патрик.

Курсант бросил на него восхищенный взгляд: совсем малец, а психологический прессинг сержанта вроде бы даже не замечает.

— Ладненько. Я вызываю твоих родителей! И завожу уголовное дело по фактам: умышленное причинение ущерба государственной собственности, совершение умышленных хулиганских деяний. Твоим предкам это влетит в кругленькую сумму! — пообещал сержант. — Леха, будь другом, отведи этого малолетнего уголовника к экспертам, пусть они откатают его по всем параметрам и занесут в уголовную базу.

Затем Павел Васильевич Лешаков обратил свой взгляд к мальчишке и изрек сакраментальную фразу, которую Патрику суждено было запомнить на всю жизнь:

— Тот, кто однажды ступил на скользкую дорожку, обязательно на нее вернется и как следует наследит.

Курсант поднялся исполнять приказание сержанта, высказанное в дружеской форме. Он приблизился к Патрику, хлопнул его по плечу и предложил:

— Пошли, что ли?

Когда они оказались за дверью, парень улыбнулся Патрику и попытался успокоить:

— Ты не бойся, это тебя господин сержант просто пугает. Не так всё страшно. Он у нас вообще грозный. Сейчас мы пальчики откатаем, снимок сетчатки сделаем, цепок зубов и анализ крови, а также… о черт! — Курсант хлопнул себя по лбу. — Подожди, я сейчас вернусь: сержант забыл постановление выписать о направлении в экспертную лабораторию. Посиди пока здесь. Это минутное дело.

Курсант усадил мальчишку в кокон-кресло, но застегивать арестантские ремни не стал, а бегом отправился назад в восемнадцатую комнату.

Патрик чувствовал, что поступает глупо, но его разум спасовал перед страшными фразами «уголовное дело», «откатаем пальчики», «кругленькая сумма», хотя главный ужас заключался в анализе крови, что заставляло его дрожать, вспоминая, как игла протыкает вену и как столбик крови медленно вползает в стеклянную капсулу.

Насилу удержав себя в сознании, Патрик поднялся из кресла-кокона и, оглянувшись по сторонам, точно вор, только что укравший палку копченой колбасы с прилавка нерадивого продавца, медленно, бочком-бочком двинулся в сторону выхода.

Он почти достиг своей цели, когда дверь восемнадцатого кабинета распахнулась и оттуда выскочил курсант с подписанным постановлением в руке. Заметив Патрика, парень окликнул его:

— Эй, пацан, да постой ты!

Патрик перестал таиться. Теперь к нему было обращено внимание всех, кто находился в вестибюле отделения милиции. Он ускорил шаг и был уже возле дверей, когда взвыла сирена тревоги.

Курсант завопил:

— Стой, дурак!

И тут сверху на Патрика упала силовая клетка, остановив его в метре от свободы.

Сирена выла истошно. Из кабинетов повыскакивали люди в форме и без. Поднялся шум.

Патрик ошарашенно крутил головой, пытаясь сообразить, отчего это из-за него одного поднялась такая сумятица, но вскоре понял, что к сирене он не имеет никакого отношения. А силовая клетка упала по мановению руки дежурного за бронированным стеклом.

Появились восемь полицейских в черной броне со шлемами, забрало поднято наверх. Они были вооружены автоматами и легкими ружьями, стреляющими электрическими разрядами. Бойцы промчались по вестибюлю в сторону лифтов.

— Чего там? — раздавались со всех концов вопросы.

— Хренотень опять какая случилась!

— Да, верняк, братва схлестнулась!..

Поток версий был остановлен громыхнувшим из звукоусилителя голосом:

— На Московском проспекте возле мемориала Победы произошло убийство. Скорее всего, это дело рук Чернеца. Есть возможность взять его с поличным!

Вестибюль раскатился аплодисментами.

Силовую решетку сняли. Патрика выпустили на волю под надзор стажера Лехи, который ни слова не сказал ему о попытке побега.

Родители получили своего сына через полчаса после того, как появились в отделении. Они прилетели сразу же, как только сержант Лешаков сообщил им о местонахождении чада.

Патрик всё же прошел через лабораторные муки. С него сняли отпечатки пальцев, сделали снимок сетчатки правого глаза, а затем, посчитав, что этого мало, ту же процедуру совершили и с левым глазом. Затем у Патрика сделали забор крови, из которой должны были вычленить генокод для личного дела. В заключение Патрику подвесили на правое ухо с внутренней стороны крохотную пуговку датчика. Датчик был невидим для постороннего глаза, но благодаря ему сотрудники полиции всегда знали, где находится их подопечный, поставленный на учет.

Когда Патрик появился перед родителями, он выглядел настолько убитым, что отец, смерив его строгим взглядом, заявил:

— Утром у нас будет серьезный разговор! А пока — домой и спать!

Мать же притянула сына к себе, обняла и поцеловала. Она уже настрадалась за этот вечер и была счастлива от того, что Патрик цел и невредим. О педагогике и воспитании она в этот момент не думала.

Семейство Брюкнер дружно отправилось домой.

Глава 12

ТАЮЩИЙ ДОМ (ИДЕТ ВОЛНА…)

Волна катила волны Изменения.

Волна росла и распространялась с ужасающей скоростью.

Волна поглощала мир.

Марк Паркинсон завтракал десять минут. Ровно столько было у него отведено на это в ежедневнике. Секунда в секунду он допил кофе, аккуратно сделал три оборота чайной ложкой вокруг чашки — ритуальное действие — и поднялся из-за стола.

В доме он вставал раньше всех и уезжал еще тогда, когда Триша, жена, и Хлоя с Денисом, дочь и сын, не покидали постелей. Он тенью скользил по дому, стараясь не создавать шума, собирал бумаги с рабочего стола, укладывал их в портфель, завтракал на кухне и тихо выходил из дома, предварительно одевшись в холле.

Выведя из гаража модерновый аэрокар марки «Мерседес», купленный в кредит двумя неделями ранее, он, чтобы не разбудить семью, отъехал на пятьсот метров от дома, запустил программу автопилота и взмыл в небо.

Марк Паркинсон работал в компании, осуществлявшей океанские перевозки товаров из США в страны Евросоюза и Ближнего Востока. Компания возила всё: от куриных окорочков до джинсов «Левайс». Поставки осуществлялись крупнотоннажными аэрокарами и по грузовой ветке океанского метро. Офис компании располагался в Нью-Йорке на сто восемьдесят шестом уровне комплекса «Башни-близнецы», где занимал целый этаж. Парковочная площадка на крыше комплекса не вмещала всех желающих оставить кары, поэтому Марк, зная извечную проблему с нехваткой свободного места на парковке, оставлял свой аэрокар в воздушном гараже комплекса «Роял-билдинг», соседствующего с «Башнями-близнецами». После чего спускался с трехсотого этажа на скоростном лифте, преодолевал пешком двести метров до своего здания, проходил сквозь холл и на скоростном лифте поднимался в офис.

Марк Паркинсон, будучи от природы чрезвычайно педантичным человеком, каждое свое движение выверял до секунды. Время, которое он тратил на то, чтобы припарковать аэрокар на площадке «Роял-билдинга», время, затраченное на спуск с трехсотого этажа и на преодоление расстояния от одного комплекса до другого, время, что уходило на подъем скоростным лифтом в офис, — всё было сосчитано и тысячи раз выверено. Рабочий день Марка Паркинсона всегда начинался одинаково.

Первое событие, нарушившее отработанный график, случилось при подлете к парковке «Роял-билдинга». Небо было заполнено аэрокарами. Паркинсону никак не удавалось перестроиться и пойти на снижение к воздушной парковке. Зажатый со всех сторон, он пролетел мимо

«Роял-билдинга» и только через две улицы сумел вырваться из тисков парящих в воздухе машин. На возвращение к комплексу было затрачено пять лишних минут. Естественно, весь график сдвинулся на злосчастные минуты, и Марк медленно, но верно приходил в состояние закипания. Впервые за последние восемь лет его распорядок оказался нарушен, и он не мог ничего сделать, чтобы исправить положение.

Когда Паркинсон добрался до воздушной парковки, обнаружилось новое обстоятельство, еще более пошатнувшее его душевное равновесие. На парковке не оказалось ни одного свободного места, точно весь город слетелся в деловой центр только ради того, чтобы поставить жирный крест на жизни Марка Паркинсона.

Марк завис над парковкой, чувствуя, как бешенство подбирается к крепости его разума, и стал ждать, когда освободится место. Вообще-то ждать можно было до бесконечности. «Роял-билдинг» вмещал в себя как бизнесцентр, в который регулярно слетались рои пчел-аэрокаров, так и галерею элитных магазинов, занимавших первые этажи трехсотэтажного исполина. Посетители супермаркетов также оставляли воздухоплавательные средства на парковке, чтобы в свое удовольствие прогуляться по магазинам в сопровождении робота-носильщика, которого можно было нанять прямо на парковке.

Парковочное место освободилось через две минуты. Марк неторопливо направил аэрокар на посадку, сетуя в душе на то, что его рабочему настроению нанесен непоправимый урон, когда мимо прошмыгнул маленький юркий катер, ощутимо царапнув его боком, и плюхнулся на свободное место.

И тут Марк взревел диким котом. Мало того что какой-то нахал пролез на парковочное место без очереди (уже за одно это его следовало бы распять на бампере его же кара), так он еще и поцарапал его, Паркинсона, машину! Ярость застилала глаза Марка. Он мгновенно вспотел, пришлось лезть в бардачок за носовым платком, чтобы утереть нервный пот.

Паркинсон прикинул, во сколько ему обойдется покраска крыла аэрокара, и покрылся новой волной пота. В душе назрело желание посадить машину прямо на катер наглеца. Раз уж всё равно крыло поцарапано, то не велика будет убыль, если на днище появится несколько новых ссадин.

В это время наглец выбрался из катера и развязной походкой пьяного фермера направился к лифтовой площадке.

Паркинсон побледнел и потянулся к сенсорной клавиатуре бортового компьютера. Вызвав виртуальный ежедневник, он попросил его связаться с кабинетом своего психоаналитика, чтобы забронировать время между четырьмя ноль-ноль и четырьмя пятнадцатью вечера. Спустя несколько секунд Марк получил ответ, что это время, к сожалению, уже занято. Виртуальный ежедневник Чарльза Городецки предложил виртуальному ежедневнику Марка Паркинсона два варианта. Первый — свидание между четырьмя часами дня текущего и четырьмя пятнадцатью следующего. Второй вариант — между двенадцатью ноль-ноль и двенадцатью сорока утра также следующего дня.

Паркинсон разозлился. Его не устраивали оба варианта. Специалист требовался ему немедленно! Поскольку, если ему не будет своевременно оказана специализированная помощь, то какими могут оказаться последствия, Паркинсон не брался даже предсказать. Сколько было случаев, когда «временно сорвавшийся с нарезки» подросток похищал у папаши револьвер и брался за отстрел в школе всех негодяев, до кого успевал добраться. Выругавшись матом, Марк тут же получил счет штрафа за нецензурные выражения в общественном месте. Паркинсон ошарашенно распечатал полученный счет и заозирался по сторонам. О том, что у аэрокара открыто окно на передней двери, он совершенно забыл. Если бы окно было закрыто, Паркинсон не получил бы счет на десять долларов. Ну нет чтобы закрыть окно и ругаться матом в свое удовольствие!

Штраф нужно было оплатить в ближайшие три дня. Марк понимал, что у него оставались мизерные шансы сохранить здравый рассудок в этот перевернутый с ног на голову день. Но он сделал последнее усилие над собой и аккуратно посадил аэрокар на освободившуюся площадку. Оплатив парковку, Паркинсон выбрался из машины, запер ее и направился к лифту.

Спуск с трехсотого этажа поначалу не причинял ему особенных неудобств. Марк стоически выдержал остановки на двести восьмидесятом этаже, на двести семьдесят пятом, на двести шестьдесят девятом и двести шестьдесят восьмом, но, когда лифт стал останавливаться практически на каждом этаже, Паркинсон занервничал, покусывая нижнюю губу и сверкая глазами на входящих пассажиров.

Не выдержал он на двести сороковом этаже. Когда в кабину попытался войти элегантный безусый хлыщ, Марк церемониться не стал. Он с силой толкнул молодого человека руками в грудь, вышвыривая его из кабины, и ударил кулаком по кнопке безостановочного движения. Двери закрылись, и кабина тут же выдала ему предложение оплатить дополнительную услугу «безостановочного движения». Скрипя зубами от злости, Паркинсон сунул в прожорливую щель картоприемника, расположенного под кнопками управления, кредитку и позволил снять с нее пять долларов.

Кабина ухнула вниз и стала набирать скорость. Паркинсон нервно перетаптывался с ноги на ногу и позевывал в потолок

Через несколько минут движение замедлилось, кабина остановилась и раскрыла двери. Приятный женский голос, показавшийся в это утро Паркинсону донельзя противным, пожелал ему удачного дня.

— Да пошла ты! — тихо огрызнулся Марк и замер, втянув голову в плечи, ожидая нового штрафа. Но возмездия почему-то не последовало. Паркинсон выскочил из кабины, пробежал через холл «Роял-билдинга», вывалился через старомодные вращающиеся двери на улицу и тут же увяз в толпе.

На улице было столько народу, сколько Марк, наверное, не видел за всю свою жизнь. Превозмогая начавшийся приступ человеконенавистничества, Паркинсон вклинился в людской поток и стал медленно пробираться на другую сторону улицы.

На борьбу с толпой он потратил восемь минут. Добравшись до родных дверей, Марк окунулся в безлюдную прохладу холла комплекса «Башни-близнецы». Он ощутил несоизмеримое ни с чем блаженство; злость, раздражение медленно отступили из сердца.

Кабина лифта оказалась свободной, хотя в этот зловредный день можно было ожидать чего угодно, вплоть до полного демонтажа лифтового оборудования.

Марк вздохнул облегченно и уже в благостном расположении духа вошел в кабину. Поднимаясь наверх, лифт сделал всего две остановки, вобрав в себя трех человек, и Паркинсон перестал переживать о нарушенном графике. Он успокаивал себя тем, что раз в жизни и слон может позволить себе испугаться.

Марк Паркинсон рано успокоился. Он добрался до сто сорок первого этажа, когда кабина остановилась и стала мерцать.

Паркинсон судорожно сглотнул, чувствуя, как призрак катастрофы вновь навис над его бедной головой.

Кабина висела неподвижно, и только стены продолжали мерцать, становясь на время прозрачными.

В кабине находилось трое незнакомых Паркинсону людей. Марк не знал их, поскольку его распорядок дня не совпадал с графиком этих людей. Их офисы располагались выше офиса Паркинсона. Когда Марк приезжал на работу, они еще только садились в свои кары.

Паркинсон вдруг остро осознал, что не хочет умирать с незнакомыми ему людьми.

Паника накатила на него тогда, когда стоящий рядом бородатый мужчина внезапно исчез. Но панике так и не удалось разрастись, поскольку стены кабины окончательно стали прозрачными и Марк увидел, что кабина висит в пустоте. Мимо пролетела какая-то птица, но вокруг никаких этажей и офисов в помине не было.

«Башни-близнецы» прекратили свое существование.

В следующее мгновение кабина лифта также растворилась в воздухе. Несколько секунд Марк Паркинсон висел в пустоте, а затем провалился вниз. Он летел с ускорением, не понимая: как такое могло с ним произойти? Столько неприятностей — и в один день.

Подле него с траурным видом летели двое мужчин. Один за другим они лопнули, исчезнув в пустоте. Марк остался в одиночестве.

Он вспомнил Тришу и испытал острый приступ любви. Паркинсон сглотнул слезу. Хлоя и Денис проскользнули перед ним. Стало обидно и страшно умирать.

Но страх не успел захватить его сознание.

Марк Паркинсон приближался к кишащей внизу людской массе, затопившей окружающие улицы, когда исчез так же внезапно, как и его компаньоны по несчастью он исчез, чтобы появиться в другом месте в это же самое время с начисто свободной от происшедшего памятью. С другой судьбой, с другой жизнью, ничего не подозревающий о том, что несколькими минутами ранее у него была жена Триша, а не Филомела, и двое детей которых он так и не дождался от Филомелы вследствие ее бесплодия.

Марк Паркинсон так и не узнал никогда, что по его судьбе прокатилась Волна, изменяющая реальность.

Глава 13

ПОМНИТЬ ВСЁ (ИДЕТ ВОЛНА…)

Яровцев поднялся в книжную залу, где и застал Костарева. Семен сидел за рабочим столом Папы и, подперев голову руками, молчал, неподвижным взглядом созерцая книжный стеллаж.

— Что дал осмотр? — траурным тоном осведомился он.

Ярослав приблизился к столу, отодвинул одно из кресел и плавно в него опустился.

— Я не знаю, с чем мы столкнулись, но у меня в носу застрял явный запах серы, — произнес он.

— Это ты к чему? — не понял Костарев.

— Дьявольщина это всё! — Яровцев вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо газетный листок. — Вот посмотри. Это дал нам Папа. Здесь статья из газеты, которая должна была появиться только завтра. И в этой статье Иван Столяров мертв. Вот здесь даже заретушированная фотография головы Столярова, которая какое-то время жила отдельно от тела. Потом происходит нападение на резиденцию Папы. В бою кого ранило, кого убило. Далее — повальная потеря сознания, а когда все очнулись, нападавших и след простыл. Раненые чудесным образом исцелились. Мертвые воскресли. Бред? Сущий бред! Но это произошло! Что мы видим дальше? Столяров тоже чудесным образом воскрес, но это нас уже смущает мало, поскольку после того, как твои друзья, которым понаделали дырок в голове, через полчаса продолжают с тобой общаться, вообще трудно чему-либо удивляться. Что мы получили в итоге?

— Папа с сердечным приступом в больнице. После устранения Столярова наши акции резко поползли вверх, а после того, как всё вернулось назад, мы выпали в минус. Теперь вообще сложно что-либо оценивать. Но на месте Боголюбовых я бы попытался нас схарчить. Мы сейчас очень легкая добыча.

— Боюсь, что этим всё и обернется. Войны нам не избежать, — согласился с выводами Костарева Ярослав. — Но мне всё равно непонятно, как всё так получилось? Ведь это не поддается логическому объяснению!

— Почему не поддается? — возразил Костарев. — Жнец не убил Столярова, а распустил слухи о его смерти. Чтобы подкрепить свою позицию и получить деньги, он запустил дезу со смонтированными фотографиями в газету. Проплатил колонку — и все дела.

— А нападение на усадьбу с последующим воскрешением?

— Наведенная галлюцинация, — развел руками Костарев. — А чем не вариант? По крайней мере это всё объясняет.

— Допустим, — неохотно согласился Ярослав. — Галлюцинация, но как тогда объяснить то, что я видел возле ограды по периметру Папиного поместья?

— И что ты видел? — насторожился Костарев.

Яровцев подробно рассказал о явлениях, с которыми ему и звену охраны довелось столкнуться. Особо он акцентировал внимание на состоянии панического страха, его вызывала подозрительная плесень и грибы-мутанты, найденные им в изобилии.

— Как говорила Алиса, всё страньше и страньше, — задумчиво произнес Семен.

— Кто говорил? — не понял Яровцев, слабо знакомый с литературными персонажами детской классики.

— Не важно, — отмахнулся Костарев. — Но то, что ты рассказал, честно говоря, вызывает у меня мурашки по коже. Плесень… Грибы… Может, это радиация?

— Вряд ли, — не согласился Ярослав. — Костюмы охраны не сработали. Там есть счетчик Гейгера.

— Тогда я ничего не понимаю в этом маразме. Может, ты что поймешь?

— Я так же в тупике, как и ты! — отрезал Ярослав.

— Что будем делать дальше? — спросил Семен. — Нам нужно что-то предпринять. Выработать единую стратегию дальнейшего поведения. Какие будут предложения?

— Сначала нужно найти Жнеца и взять его в оборот. Думаю, что ему есть что нам рассказать. По крайней мере, он может объяснить, что произошло с этим бизнесменишкой.

— Это ты правильно удумал, — одобрил идею Костарев.

Сотовая трубка Ярослава разразилась камнепадом, именно этот звук был записан в качестве звонка. Яровцев достал трубку, раскрыл ее и откликнулся на звонок. Из тьмы экранчика вынырнуло лицо Сергея Зубарева, изрядно встревоженное, и сразу же огорошило новостью:

— Папа скончался!

Ярослав разорвал соединение и опустошенным взглядом уставился на Костарева.

— Я всё слышал, — ответил тот. Повисло молчание.

Костарев и Яровцев понимали, чем для них в нынешней ситуации может обернуться смерть шефа. В то время как позиции Боголюбовых изрядно укрепились — тиран оказался свергнут. Теперь партия Папы потеряла свой главный козырь. А как прикажете выжить империи без Александра Македонского, Юлия Цезаря или Суллы? Положение было катастрофическим. Нужно было срочно принимать какое-либо решение. И действовать. Ярослав видел только один способ не быть выбитым из седла — вынести из седла противника. Как говорится, лучший способ защиты — нападение.

— Кирдык! — пробормотал Семен.

— Резиденция и всё хозяйство оформлены на компанию «Гарда». После смерти Папы кому это перейдет?

— Его сыночку. Восемь лет сопляку. И его мамашке-дуре… Нам нельзя выпустить бразды правления из своих рук. Мы должны остаться здесь! Наша главная задача не дать загнуться семье. Семья должна выстоять во что бы то ни стало. А для этого… — Костарев поднял трубку стационарного телефона и нажал цифру «2». — Мы должны провести экстренный совет с мамашкой. Она должна въехать в ситуацию, — зажав трубку рукой, сказал он. — Елена Ивановна, доброй ночи, извините, что отрываю от сна, но у нас есть пренеприятная новость. Михаил Михайлович скончался от сердечного приступа. С ним стало плохо, отвезли в больницу, а там он, не приходя в сознание…

Несколько минут Костарев сидел с меланхолично-мечтательным выражением лица, выслушивая всхлипывания вдовы.

— Елена Ивановна, примите мои искренние соболезнования, — перебил наконец он ее излияния, — но нам есть что обсудить немедленно. Смерть Михаила Михайловича — это трагедия, но мы-то живы. Жива его империя! Мы не должны дать ей развалиться. А для этого нам стоит выработать совместную стратегию по борьбе с конкурентами.

Семен умолк и пару минут пребывал в состоянии замешательства.

— Хорошо… хорошо, — бормотал он себе под нос. Яровцев заскучал.

— Давайте мы пошлем за вами машину, и она доставит вас в поместье. Нам сейчас нужно быть вместе. После этих событий можно ожидать любой подлости от конкурентов. Они наверняка попытаются ударить. Почувствовав, что семья слаба, они постараются этим воспользоваться.

Семья шефа жила за пределами поместья. Здесь же была его деловая резиденция. Частенько он находился на территории поместья днями и ночами, которые могли растягиваться в недели. Семья же обитала в роскошной квартире, находящейся в элитном жилом комплексе «Северный ветер», что высился на Петроградской стороне на берегу Невы. Это Папа был против, чтобы семья и работа находились в одном месте. Семья всегда была под присмотром охраны, и ее спокойствию никогда ничего не угрожало.

Костарев повесил трубку и печально посмотрел на Яровцева:

— Началось, мать их! Не вовремя Папашка умер. Ох не вовремя! Столько дел нужно было завершить. А ведь я говорил ему, что Столярова этого мочить надо было, как щенка, чтобы не успел делов наворотить. Ему всё жалко было бизнесменишку!..

Семен презрительно скривился, выражая свое отношение к нерешительности шефа.

Яровцев вытаращился на друга, как на трехглавого орла, увиденного наяву, и переспросил:

— Что значит жалко?! А как же Жнец? — Настал черед удивляться Костареву:

— Какой Жнец?!

Ярослав смерил Семена насмешливым взглядом и спросил:

— Ты что, издеваешься? Жнец, который убил Столярова, а затем всё изменилось. Столяров ожил, а на поместье люди Боголюбова совершили нападение, которое закончилось тем, что мертвые ожили, а враг пропал…

Яровцев говорил и наблюдал за лицом Семена, которое растягивалось в насмешливой улыбке.

— И сказал Господь: встань, Лазарь, и иди, — процитировал Костарев.

Яровцев умолк и растерянно посмотрел на друга.

Он ничего не мог понять. Сначала он заподозрил Семена в том, что тот насмехается над ним, устроил дурацкий розыгрыш, а теперь потешается. Но потом Ярослав поймал совершенно серьезный взгляд Костарева и понял, что он и впрямь ничего не подозревает о том, что говорил ему Ярослав.

Яровцев тоже ничего не мог понять. Как могло произойти, что за двадцать минут он начисто забыл о событиях, имеющих гриф «особо важно»? Событиях, которые не укладывались в голове. Событиях, которые… Каких событиях?

Яровцев почувствовал, что теряет нить размышлений, а вслед за ней из памяти исчезают куски жизни, точно из дырявого сосуда истекает масло. Ярослав напрягся, сморщился, словно высохший на солнцепеке гриб, обхватил голову руками и стал яростно тереть виски, прикрыв глаза. Он отчаянно сопротивлялся. Он не должен был забыть то, о чем помнил еще несколько минут назад. Он чувствовал, как «худеет» память, и усиленно сопротивлялся этому. Он не хотел потерять свои воспоминания. Ему представился каменный коридор древнего замка, пропахший мхом и плесенью, одна из стен которого была сделана из резины, и он, упершись в нее руками и лицом, пытается ее продавить. Резина прогибается, становится тонкой, так что он может видеть сквозь нее всё, что находится позади стены, но рваться не желает. Яровцев потерял счет времени. Он перестал воспринимать реальность. Он усиленно боролся с резиновой стеной и вскоре почувствовал, как она поддалась. Резина растянулась и стала рваться.

Яровцев яростно рвал упругие края и пробивался вперед. Он зажмурил глаза, ощущая, как воспоминания возвращаются в него. Теперь он помнил всё. Помнил, как Папа кинул через стол газеты с репортажем о смерти Столярова, помнил нападение на поместье и как получил ранение, когда вокруг него гибли люди, помнил, как со звеном охраны они обходили территорию поместья, находя зоны плесени, распространяющей вокруг ужас, и грибы-мутанты.

И еще он понял, что никто больше, кроме него одного, не помнит об этом. Эти события оказались стерты из памяти и Костарева, и Зубарева, и ребят, которые шли с ним бок о бок на врага, и охранников, которые проверяли с ним периметр, и даже самого Папы, будь он сейчас жив.

Ярослав раскрыл глаза и увидел, что лежит навзничь на полу. Над ним склонился Костарев, вид у него был взъерошенный, словно он только что преодолел полосу препятствий для прохождения конкурса на вакантную должность охранника поместья. Рядом с Костаревым стоял доктор Ливси, так все звали жизнерадостного толстячка-доктора с большими черными усами а-ля Сальвадор Дали и огромными очками с сильными линзами, указывающими на то, что доктор Ливси слеп как крот. Настоящего имени доктора никто не знал. Обитал он на территории поместья. За их спинами маячил кто-то из числа охранников и обслуги.

— Вот он уже, дорогуша, и в сознании. Это хорошо! Это радостно! — защебетал доктор. — Даже укольчик не потребовался. Так что с бесами он самостоятельно справился. Экзорцист ему не нужен.

— Брат, что это с тобой? — спросил его Костарев. — Что это за представление было? Я уж думал: всё, кранты, придется нового начальника охраны искать, а где еще такого найти? Брат, ты уж больше так не пугай. Будь друже!

Ярослав осторожно поднялся с пола, воспользовавшись протянутой рукой Костарева.

— Всё в норме! — сухо сказал он.

Яровцев понимал, что больше он никогда не сможет доверять этим людям. Только что он прошел через испытание, которое навеки отделило его от остальных людей. Они забыли об Изменении, а в его памяти оно осталось.

Ярослав не понимал, что происходит, но чувствовал, что тот факт, что он выстоял, говорил о его исключительности. Он не такой как все. Он помнит всё!

Глава 14

РОКИРОВКА (ИДЕТ ВОЛНА…)

Волна катила свои изменяющие волны со скоростью тайфуна.

Волна была всемогущей.

Волна методично перестраивала реальность.

Иван вернулся с войны три года назад с двумя излеченными ранениями, которые никак не сказались на его здоровье. Только изрядно хмурым и нелюдимым. Он сторонился людей, которые тут же стали отмечать эту особенность и судачить о его поведении. Старушки щебетали по старинке на скамейках перед парадными. Они так и не смогли привыкнуть к головизорам и тянулись друг к дружке, пытаясь насытиться человеческим теплом и живым общением — не через экран.

— Смотри-ка, как Ваньку-то Скорикова на войне этой проклятущей покорежило! — неспешно говорила одна. — Помнишь, какой парнишка-то живой был: весь сам из себя, живой такой, понтовый. Девчонки с ума по нему сходили. А теперь бирюк бирюком ходит. Ни с кем не разговаривает. Не общается. Может, его там, на войне этой, в веру другую перекрестили? А?!

— А кто их знает-то? Может, и перекрестили, — соглашалась товарка, затем выдвигала свою версию: — А может, он наркоман?

— Да вроде незаметно как-то, чтобы он там по рынкам ошивался, где дурью разной торгуют.

— Дура ты старая! Это тебе не наше время, когда наркота химическая была, теперь она сплошь и рядом виртуальная. Можно и на рынок не ходить, подключись к прокси-серверу, скачай наркопрограмму и глушись до полного посинения, — ерепенилась продвинутая старушка.

Подобные разговоры случались сплошь и рядом на ближайших к дому Ивана Скорикова улицах. Городок Углич, что красовался десятками церковных маковок на берегу полноводной Волги-матушки, был маленьким, всего полмиллиона жителей. Все друг друга знали, не то что в мегаполисах — Москве, Петербурге, Ярославле, Екатеринбурге, — где даже соседи по лестничной площадке не знают друг друга, а лишь встречаются раз в год на новогодние праздники, когда случайно сталкиваются возле лифтовых кабин в разномастной компании гостей. В таких городках, как Углич, Мышкин, Козино, ничто не укроется от глаз общественности. Все разом встанут супротив чужой беды. Будут советы давать да помогать, чем смогут. Поэтому такое событие, как добровольная вербовка в солдаты, да не просто солдаты, а боевые волонтеры, не может остаться незамеченным.

Год назад весь город обсуждал, как трое друзей — Мишка Нехорошев, Саня Котов и Иван Скориков завербовались в русскую армию в пехоту для прохождения службы в специальной дивизии «Усмирение», которая была сформирована как русская часть, входящая в контингент войск Евросоюза и призванная нейтрализовывать очаги сопротивления всемирной глобализации и зачищать гнезда исламистов.

Что заставило Скорикова, Нехорошева и Котова вербоваться в дивизию «Усмирение», никто понять не мог, тем более что через месяц после того, как ребята подписали контракты и были переброшены на учебную базу «Усмирение-Панама», в Багдаде произошли два террористических акта: были взорваны посольства США и России — двух главных игроков на поле мировой политики. В срочном порядке две дивизии: «Усмирение» из России и «Техасские рейнджеры» из США, были заброшены в Афганистан, где, по разведданным, располагался центральный штаб исламистского объединения «Новый Талибан», который взял на себя ответственность за взрывы посольств. Никто и предположить не мог, что переброска двух дивизий выльется в полномасштабную войну, к которой исламисты были готовы, а русские и американцы — нет.

Скориков вернулся домой один.

Мишка Нехорошев подорвался на мине-лягушке при проведении точечного удара по горному району, обозначенному на американских картах как «Приют Ястреба», где предположительно должен был располагаться штаб объединения «Новый Талибан». На родину был доставлен пустой гроб, поскольку мина-лягушка начисто уничтожила Нехорошева, не оставив после него даже клочка.

Саня Котов погиб на кабульской улице. Они продвигались за спинами танков, которые с трудом разворачивались на городских улицах, но служили прекрасным укрытием для пехтуры. Котов шел рядом со Скориковым, плечом к плечу: в руках полевой автомат Калашникова с лазерным наведением и тепловизором, на голове каска с расчетным модулем и легкая броня, прикрывающая грудь и руки. Стрелял снайпер, засевший на верхнем этаже полуразрушенного дома, мимо которого они продвигались. Пуля аккуратно вошла в экран наведения, который прикрывал глаза и нос и служил терминалом для бортового расчетного модуля, являясь, тем самым, ахиллесовой пятой бойца. Котов умер мгновенно. Пуля поразила мозг. Разъяренные солдаты, ведомые Скориковым, за три минуты зачистили дом, в котором прятался убийца. Снайпером оказалась девушка четырнадцати лет. Совсем еще ребенок. Что подвигло ее на то, чтобы взять в руки снайперскую винтовку и заниматься отстрелом солдат, рискуя собственной жизнью? Если бы она попалась солдатам живой, бойцы пустили бы ее по кругу и замучили бы насмерть. Скориков это понимал, поэтому застрелил девчонку, хотя шанс взять ее живой приближался к девяноста процентам.

Коллеги не простили ему этого. Истосковавшиеся по женскому телу, бойцы прямо кипели от распиравшего их изнутри желания.

Свое первое ранение Скориков получил в спину. В него выстрелил кто-то из своих. Целили в голову, но то ли в последний момент нервы сдали и дрогнула рука, то ли стрелка снял враг, — пуля лишь царапнула бронированное плечо и отрикошетила в шею. Провалявшись несколько недель на госпитальной койке, Иван перевелся в другое отделение, но так и не избавился от настороженно-враждебных взглядов. С таким отношением к себе он дождался конца контракта и демобилизовался.

Скориков и впрямь сторонился людей. Ему казалось, что каждый, кто проходил мимо, читал в его глазах, что Иван сумасшедший. А как по-другому назвать человека, который видит духов. Вернее, одного духа, совершенно безобидного, молчаливого призрака, который неусыпно следовал за ним повсюду. Скориков в вояж по магазинам — дух на соседнем кресле машины. Скориков в театр — дух не отстает и занимает место в ложе напротив. Иван никак не мог избавиться от видения. Оно преследовало его. Оно вязло на зубах. Оно утомляло, доводило до головных болей и бытового пьянства.

«Тихо-мирно сам с собой водку пью я день-деньской…»

Иван Скориков много раз задумывался над тем, почему именно к нему явился призрак и являлись ли подобные видения другим его однополчанам. Но он ни с кем не общался и не мог проверить свои догадки.

Подле него поселилась та четырнадцатилетняя девушка, которая убила Котова. С ровной круглой дырочкой в голове, из которой постоянно струился ручеек крови, исчезающий в пустоте.

Что она хотела от Ивана?

Пыталась воззвать к его совести?

Это было бесполезно. Скориков ненавидел ее. И если бы ему удалось изменить прошлое, он бы не стал стрелять. Он позволил бы бойцам взять эту ведьму живой, чтобы потом вместе со всеми надругаться над ней. Чтобы она ползала у них в ногах и умоляла бы ее пристрелить.

Каждый раз, когда Иван думал об этом, он улыбался. Это была единственная мысль, способная вызвать у него улыбку.

Этим утром Скориков собирался посетить церковь Спас Дмитрия на Крови. Ему было интересно, как поведет себя призрак в святом месте. Хотя, как место может быть святым, если его окропили кровью безвинного ребенка царевича Дмитрия, зарезанного в престолонаследной лихорадке?

Скориков наспех позавтракал, надел строгий костюм, попрощался с матерью, которая собиралась на работу, и выбрался на улицу. Он направился к берегу Волги, где возвышался храм. Шел медленно, наслаждаясь морозным ноябрьским днем, залитым ярким солнцем. Зеленая полевая куртка защитной раскраски с сержантскими нашивками и эмблемой дивизии «Усмирение» привлекала внимание прохожих. Его провожали взглядами, зачастую неодобрительными. Космополитическая тенденция, которую развивали главы мировых держав, направленная на объединение Земли, зачастую не находила поддержки у народа. Скорее душевное неприятие. Главы государств понимали, что будущее за единой Землей, но люди были разобщены, привыкли делиться на страны и нации, и отторгали благую идею. В лице же дивизии «Усмирение» обыватели видели врага. До президента далеко, несмотря на ежегодный прямой телемост, для которого отбирали только надежных людей, а солдаты, сражавшиеся во имя идеи объединения, оказывались доступной мишенью для ненависти и нападок.

Скориков не обращал внимания на недоброжелателей. Он наслаждался прогулкой, воображая, что идет в обнимку с девушкой, которая невесомо следовала за ним. Он назвал ее Офелией.

Засмотревшись на призрака. Иван не заметил машину, которая вывернула из-за старого бревенчатого двухэтажного дома с флюгером-петушком, в котором находилась городская библиотека. Машина шла на высокой скорости. Это была спортивная «хонда» на гравиподушке. Водитель, увидев неожиданное препятствие на пути, запустил гравидвигатель. Машина пошла на взлет, но скорость была высокой, а расстояние до человека — слишком маленьким.

Иван почувствовал удар, пришедшийся ему в голову, и сознание схлопнулось, как цветок мухоловки с очередной жертвой. Авто задело солдата по касательной, днищем, и Скориков, обливаясь кровью, упал на асфальт. Иван Скориков умирал. Он очнулся на время, удивился тому, как повернулась к нему судьба, и увидел девушку с маленьким входным отверстием от пули во лбу, которая подошла к нему, нагнулась и печально улыбнулась. Ивану показалось, что она обрадовалась тому, что с ним произошло.

Скориков приподнялся на локтях, посмотрел в глаза девушки и прошептал тихо:

— Я бы убил тебя вновь, сука!

Девушка продолжала печально улыбаться, наблюдая за его агонией.

Водитель «хонды» выскочил из машины, обежал борт и опустился на тротуар рядом со сбитым им человеком.

Парень был одних лет с Иваном. Респектабельный вид, гладкое холеное лицо, ухоженные руки, густые черные усы.

Он наклонился над Скориковым. Их взгляды встретились, и повисла временная пауза, растянувшаяся на тысячелетия, точно картинка остановилась.

Потом картинка поплыла. Иван почувствовал, что происходит какое-то изменение. Он видел перед собой лицо молодого джентльмена. Оно нависало над ним. Внезапно лицо расплылось в чернильное пятно, а когда пятно опять собралось в картинку, Скориков к ужасу своему понял, что теперь лицо, которое он видит перед собой, принадлежит ему самому. И смотрит он на себя сверху вниз!

Он продолжал зваться Иваном Скориковым. Только никогда не воевал и не умирал ныне на асфальте. Умирал совершенно другой человек с небритым лицом, густыми усами и в военной пехотной куртке с нашивками дивизии «Усмирение». Иван Скориков поднялся, осмотрелся по сторонам, проверяя, не видел ли кто происшествие, и поспешно вернулся в машину. Взревев мотором, он поднялся в воздух и направился прочь. Он не мог позволить себе из-за этого идиотского происшествия завалить важные переговоры, которые должны были состояться через два часа. Он шел к этой сделке несколько лет. Наконец-то наладился канал поставки оружия на Ближний Восток, и вот тебе — бродяга-солдафон подвернулся под колеса.

Иван Скориков испытывал зудящее раздражение. Если бы он мог, он переехал бы этого плебея еще раз.

Глава 15

АМНЕЗИЯ

Ярослав Яровцев, оказавшись в своем кабинете, расположенном в поместье Папы, временно заблокировал все входящие каналы и, опустившись в кресло, задумался. Он чувствовал себя неуютно. Его лихорадило. Должно быть, это были остаточные последствия происшедшей в нем перемены. Он никак не мог понять, как получилось, что все окружающие его люди забыли о произошедшем, а ему удалось справиться с поразившей мир страшной амнезией. Он не знал, что теперь ему делать. Оставить всё как есть и жить, точно шизофреник, одновременно в двух мирах? Развлечение не для слабонервных. Ярослав прекрасно сознавал, что долго так не сможет. Эта «развилка» всегда будет терзать его душу. Значит, нужно во всём разобраться! Почему воскрес Столяров, почему растворились в воздухе боевики Боголюбовых, почему воскресли погибшие, кто виноват в смерти шефа, что это за плесень и откуда она взялась? А также как Ярославу удалось отстоять свою память? Может, есть еще похожие на него, у кого в голове две реальности?

Ярослав понял, что он успокоится только в том случае, если ему удастся разобраться в этой мусорной свалке вопросов. Но он не представлял, с какой стороны подступиться к проблеме.

Яровцев видел только одну возможность, которая могла пролить хоть каплю света на царство тьмы. И такой возможностью являлся Жнец. Ярослав должен был во что бы то ни стало найти этого киллера.

Жнец был фигурой загадочной. Кто он такой, знал только Папа. По крайней мере, ни Ярославу, ни Костареву эта информация не была известна. И даже если бы Семен что-либо и знал, то ныне он уже не смог бы поделиться этим вследствие полной очистки памяти от ненужных сведений. Искать Жнеца придется собственными силами. Ярослав покопался в памяти компьютера и выудил закрытую линию, которой не пользовался уже давно. Эта линия связывала его напрямую с Черным Человеком, который мог обеспечить осуществление боевой операции любой сложности. К тому же он знал всех Магистров Мокрых Дел в России. Яровцев доверял ему, насколько можно доверять Черному Человеку. Вот только работает ли закрытая линия? Это он мог выяснить лишь опытным путем.

Яровцев включил подсоединение и через пару минут над его столом материализовался силуэт человеческой головы, затушеванной черным.

— Черный Человек на проводе, — старомодно приветствовал Яровцева силуэт.

— Здоровья тебе и огромных заработков! — пожелал Яровцев.

— Спасибо за заботу! — хохотнув, сказал силуэт. — Ты позвонил мне по делу?

— У меня есть работа. Но для этого мне нужен специалист особого рода. Мне нужен конкретный специалист.

— Если ты знаешь, кто тебе нужен, то в этом нет проблем. Я сумею достать тебе любого исполнителя, если он только не покинул планету.

С замершим сердцем Ярослав назвал имя:

— Мне нужен Жнец!

Но получил ответ, который, с одной стороны, он мог предсказать, а с другой — оказался для него полной неожиданностью.

— Кто такой Жнец? — Яровцев крякнул от досады:

— Поговаривают, один из лучших наемников.

— Что-то я о таком ни разу не слышал, — равнодушно ответил Черный Человек.

— Этого не может быть! Некоторое время назад ты сам рекомендовал мне его как лучшего в своем деле.

— Ты бредишь? — осторожно спросил Черный Человек. — Я не мог тебе такого советовать, потому что киллера с подобным прозвищем в Петербурге нет. Скорее всего, это заезжий гастролер, но мне о нем ничего не известно.

Яровцев потянулся к сенсорной клавиатуре, чтобы разорвать связь.

— Возможно, я смогу тебе предложить кого-то более известного, чем Жнец? — предложил, силуэт. — У меня только лучшие в профессии. Как тебе Дон Жуан, Отелло, Сальвадор? Или Гонконг, поговаривают, что он нетрадиционно подходит к заказу, но клиентам нравится.

— Спасибо, я подумаю над твоими предложениями. — Ярослав прервал связь.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Вся надежда была на Черного Человека! Как же теперь найти Жнеца? Что-то подсказывало Яровцеву, что эта фигура — ключевая, способная пролить свет на многое. Хотя он теперь и сомневался в том, что Жнец что-либо помнит. Если у всех меняется память, если мир так течет и изменяется, то и Жнеца должна была коснуться метаморфоза?

Яровцев включил головизор, прощелкал каналы и остановился на новостном. Несколько минут он бездумно созерцал объемные сюжеты, которые разворачивались перед ним. Он пытался найти выход из тупика, придумать стратегию своих действий, но ничего путного в голову не приходило.

Ярослав встал из-за стола и направился к двери. Он решил прогуляться перед сном. Ночевать сегодня придется в поместье, а после всех с ума сводящих событий сном и не пахло.

Он спустился на нижний этаж, не встретив ни души, миновал холл и вышел на улицу. Кивнув в знак приветствия охраннику, который прогуливался по террасе, Ярослав сбежал по ступенькам и, миновав асфальтовую подъездную дорожку, ступил на траву, мокрую от вечерней росы.

Куда он идет и зачем, Ярослав сказать не мог. Он брел наугад, не выбирая пути. Он был настолько поглощен своими мыслями, что сам того не заметил, как выбрался к границе поместья. Некоторое время назад он совершал здесь обход в сопровождении звена охраны. Осмотревшись по сторонам, точно не узнавая местности, Яровцев решил продолжить путь вдоль периметра.

Что сподвигло его на это решение? Ведь он мог развернуться и направиться в сторону особняка, но уже через сто метров он понял, что не зря решил пройтись вдоль ограды.

Ярослав четко запомнил то место, где впервые на них навалилась стена ужаса и он увидел плесень и мутировавшие грибы, которые не могли расти в ноябре. Он запомнил рощицу с голыми крючьями ветвей, красный платок, повязанный на ограду, и болотистую канаву, которая, извиваясь, терялась в глубине рощи. Здесь, на кочках и в извивах канавы Ярослав наткнулся на плесень и грибы — радость наркомана. Теперь же ни плесени, ни грибов не было и в помине.

Яровцев остолбенело вытаращился на пустынные мшистые кочки, готовящиеся к зиме, и не мог сделать ни шага. Помимо исчезновения плесени и грибов он обнаружил полное отсутствие чувства ужаса, которое некоторое время назад царило в этих местах.

Он не мог ничего понять. Как такое возможно, что буквально за пару часов всё потустороннее начисто исчезло из парка? Ярослав чувствовал, что в этом лесу творится какая-то чертовщина. И не только в лесу. А как объяснить тот факт, что мертвые воскресали, раненые исцелялись, а человек, который ранее существовал, не жил вовсе? Или всё-таки жил, но не был наемным убийцей?

Яровцев решил обойти весь периметр и осторожно тронулся в путь.

Он никак не мог уразуметь, что творится в этом мире. Он не мог уловить логику событий, а от этого пухла голова и Ярослав ощущал себя на грани помешательства.

«А не могло ли случиться так, что за воскрешение Столярова Жнец заплатил собственной жизнью?» — задался он вопросом. Интуиция подсказывала Ярославу, что это ложная версия.

Он обошел поместье по периметру и не обнаружил следов плесени и грибов. Они отсутствовали. Даже намека не осталось на то, что они когда-либо существовали вообще. Только в тех местах, где когда-то Ярослав обнаружил загадочную аномалию, в воздухе витал некий аромат ужаса. Где-то на границе ощущений, почти недоступный для распознавания.

Закончив осмотр, Яровцев вернулся в дом, по дороге сделав внушение о бдительности попавшимся звеньям охраны.

Отсутствие в лесу странной плесени насторожило Ярослава. Он был уверен в том, что это тоже связано с изменением в памяти, которое коснулось всех в поместье, и, похоже, не только. Поднявшись к себе в кабинет, Яровцев вернулся за рабочий стол, позвонил на кухню и попросил доставить наверх кружку кофе.

Холодало. Осень уступала место зиме, которая готовилась к вторжению.

Яровцев успел слегка замерзнуть, пока гулял. Он хотел согреться, но горячительное пить боялся. Вдруг после нескольких бокалов вина из его памяти выветрятся все воспоминания и он станет таким же, как все?

И тут он увидел его.

Ярослав буквально поперхнулся мыслями, встрепенулся и коснулся рукой сенсоров управления головизором, усиливая звук.

В кабинете Яровцева появилась студия новостного канала с дрожащим расплывчатым портретом Жнеца, который висел в углу. Диктор медленно и безучастно зачитывал текст:

— Завтра в Духовной академии отец Станислав, в миру известный как Станислав Вадимович Елисеев, прочитает лекцию, посвященную актуальным вопросам христианства. Уже сейчас на лекцию известного общественного деятеля и теологического философа, славного своими революционными взглядами на религию, раскуплены все билеты, числом, превышающим двадцать тысяч. Лекция, в связи с таким большим количеством желающих ее послушать, состоится на открытом воздухе перед главным корпусом Духовной академии, где уже сейчас собирают трибуны и идет экстренная подготовка к мероприятию. Все вырученные деньги от лекции поступят на счет благотворительного фонда «Восстановления храмов». Однако, как нам стало известно, лекция может и не состояться. По городу ходит слух, что отец Станислав болен и не сможет прочитать лекцию. Вот как нам прокомментировал этот вопрос секретарь отца Станислава…

В студии проявилось изображение части кабинета с фигурой сухощавого мужчины лет тридцати — сорока в элегантном черном костюме. Мужчина откашлялся и заговорил:

— Этот слух имеет под собой реальную почву, но надо сказать, что он несколько преувеличен, если не раздут до катастрофических размеров. Отцу Станиславу и впрямь недужится, но это никоим образом не повлияет на лекцию, которая состоится завтра. К тому же отец Станислав поручил мне сообщить всем тем, кто не сумеет попасть на завтрашнюю лекцию, что через месяц после того, как отец Станислав посетит Ватикан, где проведет глобальные переговоры об объединении католической и православной церкви, он повторит свою лекцию. Билеты на нее начнут распространяться где-то через неделю. Пока точной информации по этому пункту у меня нет.

Сухощавый мужчина пропал. Картинка вернулась в студию, но диктор уже зачитывал другие новости. Тема про отца Станислава (он же Жнец!) оказалась исчерпана.

— Ну надо же, святоша! — не смог сдержать возгласа удивления Ярослав. — Интересно, а чего это святоше неможется? Может, у него шиза наступила? Развал памяти на две части? А чем не версия! В любом случае мне нужно встретиться с этим «отцом». Но вот как? Он же теперь VIP-персона!..

Глава 16

ВЫНУЖДЕН БЕЖАТЬ

Последние четыре дня Павел Лешаков пил беспробудно. Он несколько раз пытался остановиться, но, стоило ему протрезветь, из тьмы памяти всплывали жуткие глаза человека с красным шейным платком. Лешакову казалось, что он никогда не сможет забыть эти глаза, которые точно два крохотных буравчика вгрызались в его плоть, пробираясь всё глубже и глубже, стремясь к самой его сути. И тогда сержант наливал себе стакан водки и отправлялся в новое путешествие по царству Забвения.

Четыре дня пролетели как один. И ни один из четырех не отложился в памяти. Всё слилось в серую кашу, пропитанную водкой и пивом. На четвертый день запасы «горючего» закончились и перед Лешаковым встал вопрос о походе в магазин. Можно было заказать водку в ближайшем интернет-магазине и получить ее на дом вместе с курьером, который, безусловно захочет получить на чай, но два дня назад это уже было, а закончилось всё тем, что Лешаков, пользуясь табельным оружием, заставил курьера пить вместе с ним. В результате парень упился вусмерть и в районе двух часов ночи был госпитализирован службой экстренной медицинской помощи с диагнозом «острое алкогольное отравление». А на следующее утро к Лешакову прибыла служба внутренней охраны интернет-магазина с квитанцией штрафа на приличную сумму. На эти деньги Лешаков мог бы пить месяца полтора. Штраф был выписан за спаивание сотрудника, находящегося при исполнении служебных обязанностей, а также с учетом убытков, понесенных магазином.

Лешаков засунул счет в шейкер, в котором утром следующего дня смешал себе обалденный коктейль из пива и водки в равных пропорциях с добавлением перца и сметаны. Вещь получилась убойной настолько, что перерубленная в труху квитанция хоть и похрустывала на зубах и так и норовила попасть не в то горло, но осталась Павлом незамеченной.

Лешаков был уже на пороге, когда заурчал видеофон, пытаясь достучаться до мозга хозяина, занятого вопросом, как побыстрее заполучить водку и тут же ее оприходовать хотя бы частично. Лешаков отвечать не хотел, но всё же пересилил себя и вернулся в квартиру, дав двери команду на закрытие.

Павел нажал кнопку ответа, и из глубины видеофона выплыло лицо Степана Володина, старшего сержанта. Он работал вместе с Лешаковым и за какой надобностью звонил ему, Павел не знал.

— Слушаю тебя! — буркнул недоброжелательно Лешаков.

— Я смотрю, ты сильно не в духе, — моментально сориентировался Володин. — И, кажется, малость в не трезвости пребываешь?

— А тебе какое дело?

— Да так, праздное любопытство, — развел руками Володин.

— Ну вот и засунь себе это праздное любопытство… — конкретизировать Лешаков не стал, и так стало понятно, что он грубо нахамил коллеге.

— Зачем ты так? Или водка кончилась, а я тебя от ее поиска отвлекаю? — угадал Володин.

Лешаков промолчал, гневно сдвинув брови.

— Ладно. Не хочешь разговаривать. Мне, что ли, больше всех надо? Ты вот лучше скажи, когда на работу выходить намерен. Шеф рвет и мечет, обещал достать твою задницу и устроить с ней нетрадиционное извращение.

Лешаков протяжно зевнул, чувствуя, что начинает звереть. Острый дефицит алкоголя в организме всё больше давал знать о себе.

— В ближайшие дни я, наверное, вернусь. Но сейчас плохо себя чувствую… Сам понимаешь, — медленно выговорил Павел.

— Я-то понимаю, хотя в толк взять не могу: по какому случаю праздник? Вроде очередное звание тебе не присваивали, чтобы обмывать его в усиленном порядке. Да и банду особо опасную не взял, чтобы радоваться грядущему званию и премии. Загадочный ты, Лешаков.

— Еще какой! — рявкнул Павел, теряя остатки терпения.

— Ладно. Мучить не буду. Вижу, что у тебя трубы горят, залить нечем…

Лешаков потянулся было к кнопке отключения видеофона, когда Володин, словно бы вспомнив что-то чрезвычайно важное, вскинул руку и скомандовал как на параде:

— Стой!

— Ну что тебе еще? — печально спросил Павел.

— Искали тут тебя. Интересовались. Где говорят, тот мужик, что мальчика четыре дня назад арестовал, «малевича» этого, террориста малолетнего.

— И кто этот хмырь? Он представился? — без интереса спросил Лешаков.

— Да нет. Сказал, еще зайдет. Он всё с шефом больше разговаривал. Такой видный из себя, высокий, в черном кожаном пальто и шейный платок у него красный…

Лешаков в испуге долбанул по клавише отключения.

Он рухнул на стул перед видеофоном и ощутил, как алкоголь медленно выветривается из головы.

Недаром ему мерещились эти глаза! Красный шейный платок не оставит ею в покое. Зачем он его разыскивает? Что ему нужно от Лешакова? А ведь тогда, в парке, Павел почувствовал, когда встретился взглядом с незнакомцем, как неведомая сила вывернула его душу наружу, затем с извращенным равнодушием патологоанатома исследовала ее и вернула на место. При этом от незнакомца так и веяло враждебностью. Павел понял, что, встреться он с ним в другое время и при других обстоятельствах, закончиться бы эта встреча могла совсем по-иному. Он даже был уверен, что в таком случае ему бы пришлось бронировать место на кладбище. На каком-нибудь маленьком захолустном астероиде с порядковым номером вместо названия. Хоронить мертвых на Земле теперь было очень дорого, потому что требовалось уплатить компенсацию за расход земли в условиях предельной перенаселенности планеты, налог на смерть, налог на захоронение, налог на могильный уход, так что проще было поднять гроб с телом на орбиту планеты и с первым же челноком отправить его на астероид-кладбище.

Лешаков и думать забыл о своем недавнем намерении добраться до ближайшего супермаркета, чтобы затариться водкой. Он только сейчас понял, почему эти четыре дня пил беспросветно. Он был напуган. Напуган до дрожи в коленках, напуган до рвотной икоты, напуган до разрыва сердца. Слава богу, оно пока находилось на месте.

Лешаков закрыл глаза и попытался сосредоточиться, чтобы понять, что ему теперь делать. Как жить дальше? Но мозги настолько пропитались водкой, что в их похмельное болото ни одна полезная мысль не приходила.

Лешаков потянулся к видеофону. В меню выбрал номер родного отделения и нажал на соединение. На экране проявилось лицо Володина.

— Ты что, Лешаков, на работу решил выйти? — тускло осведомился Володин.

Не складывались у Павла с Володиным отношения. Хоть и в полицию пришли практически одновременно: Лешаков в июле, а Володин в сентябре, после того как загадил своим месячным присутствием берег Черного моря. Вот с тех пор и возникла между ними неприязнь. Лешаков, измученный работой и летней жарой, несвойственной Питеру, и отдохнувший, отъевшийся, с ровным загаром Володин, раздражавший одним только своим видом.

— Нет, я просто спросить хотел. Этот, в платке, что мной интересовался, он о чем с шефом беседовал?

— А кто их знает, начальству виднее…

— Ты не мог бы узнать для меня: шеф этому, в платке, мой адрес не давал?

— Если только ради тебя… — пообещал Володин, но остался сидеть.

— Ты не понимаешь, мне это срочно надо! Прямо сейчас, а лучше вчера, — поторопил Павел.

— Ну ты достал Лешаков! Сиди тогда, сейчас схожу, спрошу. А кто этот мужик в платке, кредитор, что ли? Скрываешься?

— Почти…

Володин злорадно ухмыльнулся и уплыл с экрана.

Лешаков принялся тасовать в голове варианты. Что он будет делать, если незнакомцу уже известно его местонахождение, и что ему делать, если не известно, но вероятность того, что тот придет вновь в отделение, высока.

Да что же этому уроду от него надо?! Вот в чем заключался главный вопрос. Вроде бы и взятку не вымогал, и денег не должен. Может, «платок» и впрямь маньяк-убийца, но вроде никто на их участке не пропадал, да и трупов не находили. И вообще, в городе всё тихо и спокойно, как в могильнике. Правда, поговаривают, Папа копыта скинул, но ведь он, Лешаков, к этому никакого отношения не имеет. Павел представлял, какой передел начнется в ближайшее время и как их будут гонять в хвост и в гриву. Выходки «Малевичей» и втык за них от начальства скоро всем сотрудникам полиции покажутся детским лепетом, невинными шалостями начальства по сравнению с тем, что им предстоит пережить после начала Великого Передела. Лешаков уже успел заскучать, ожидая появления Володина, когда его привлек шум, донесшийся с улицы. Утром он умудрился раскрыть окно, чтобы спиртовые пары выветрились из квартиры, поэтому слышимость оказалась идеальная.

Павел поднялся, подошел к окну и выглянул на улицу. Третий этаж дарил прекрасное обозрение всего, что творилось во внутреннем дворике дома и на подъездных дорожках, поэтому сержант без труда разглядел красный шейный платок, вежливо общающийся со скамейкой, заселенной вездесущими старушками, которые всё про всех знают и обо всём обязательно поведают, если хорошо попросить. В тот момент, когда Лешаков выглянул в окно, незнакомец поднял голову, словно знал, что на него смотрят, и столкнулся взглядом с Павлом.

Лешаков отпрянул от окна. Его вычислили! Красный платок пришел за его жизнью! Зачем только она ему понадобилась?!..

Павел бросился в коридор, по пути хватая кобуру с табельным оружием и пиджак, в котором лежали кредитки и вся наличность, что у него оставалась после пьянки.

— Лешаков, ты где там пропал? — доносился из видеофона голос Володина.

Павел по пути стукнул по клавише разъединения. Он и сам теперь знал, что шеф сдал его со всеми потрохами. Хотелось бы только знать еще, какие доводы привел незнакомец, чтобы несгибаемый босс, который за своих грудью на танк ляжет, сдал своего же человека, не шибко при этом переживая.

Лешаков торопился. Он не стал запирать дверь. У него не было на это времени. Он должен был спастись во что бы то ни стало! Павел выскочил на лестничную площадку, хлопнул по клавише вызова лифта, и тотчас двери раскрылись перед ним. Пока Лешакову везло.

Выбрав крышу конечным пунктом движения кабины, Павел достал из кобуры пистолеты, проверил обоймы, снял с предохранителей и, не выпуская оружие из рук, выскочил из кабины на крышу.

Там Лешаков не мешкая рванул к своему флаеру. Четкого плана действий у него не было. Он вообще не знал, что ему делать дальше. Квартира засвечена, в участок возвращаться нельзя, остается только менять профессию, имя, фамилию и вербоваться в первопроходцы — осваивать дальние планеты. Но что-то подсказывало несчастному сержанту, что красный платок его и на Марсе найдет, и на кладбищенском астероиде отметится.

Лешаков вскочил в флаер, хлопком ладоней запустил предстартовую программу и посмотрел в сторону лифта. Кабина вновь появилась на крыше. Двери раскрылись, и оттуда появился зловещий незнакомец. Он заозирался по сторонам, выискивая жертву, но Павел в почти аварийном режиме уже поднял флаер и взмыл в небо.

Глава 17

ШАМАН

Он увидел желтые светящиеся глаза, которые склонились над ним. Эти глаза пришли из пустоты. И были лишь они одни. Ничего более. Ни головы, ни туловища. Только глаза, в которых таилась целая вселенная — необъятная, непостигаемая. И эта вселенная была наполнена ужасом и болью. Она манила к себе, звала обречь душу на вечное проклятие. Искушение было велико, но Арвати Махони, шаман племени Махони, что означало «племя, чтящее Отцов», наблюдал за глазами с легким удивлением и настороженностью. Он понимал, что видит сон. Сон необычный. Сон, который можно отнести к вещим видениям. Сон, ниспосланный богами как предостережение или как видение, созданное Отцом Темной Половины, как запугивание. Но что бы это ни было, ничего хорошего миру оно не несло. Арвати помнил рассказы старого шамана, его учителя, который в свою очередь слышал это от своего учителя, а тот от своего, и так — из тьмы веков, что когда появляется видение желтых глаз, которые таят в себе бездну тьмы, значит, мир вступил на грань, тонкую черту, которая отделяет вселенную от падения, разрушения, трансформации, перевоплощения во что-то новое. Но это видение никто не наблюдал вот уже несколько тысяч лет, и Арвати никогда не думал, что ему предстоит столкнуться с ним. Он подозревал, что это предостережение — не более чем древняя легенда, которая не представляет собой ничего важного. Возможно, что одному из шаманов и впрямь привиделись желтые глаза, наполненные страхом, но делать из этого выводы, распространившиеся на тысячелетия, Арвати не торопился.

И глаза явились ему.

Арвати оказался избранным.

Глаза мигнули, скрывая свой темный блеск, и разверзлась бездна, которая увлекла за собой Арвати. Он погрузился в нее, как в болотную жижу, не успев задержать дыхание. Слизь мира хлынула в него.


Арвати Махони проснулся, с трудом разлепил глаза и поднялся с лежанки. Несколько минут он просидел недвижимо, пытаясь прийти в себя и заново научиться ходить. Ноги отказывались слушаться того, кто только что вернулся из странствий по изнанке мира.

Арвати набрался сил и поднялся, с трудом дошел до очага и вытащил из него железную кружку, оставшуюся от каравана белых людей, который прошествовал три сезона назад через их край. Они пытались поймать джути, большую пятнистую кошку с огромными клыками и свирепым нравом. Зачем белым была нужна джути? Кто может сказать, что за мысли таятся в мозге белого человека? Прав был учитель, Раваш Махони, умерший сто сезонов назад, что белые — это порождение тьмы, ибо не могут люди иметь белый цвет кожи, бледный как сама смерть, как палящее, иссушающее солнце в пустыне Изгоев. Разве Создатель тверди и небес мог слепить человека с белым лицом, которое в джунглях без сеточек, свисающих с пробковых шлемов, и странных кругляшей черного цвета, надеваемых на глаза, становилось жутко красным, точно морда Харога, домашнего зверя Отца Темной Половины, а потом покрывалось пузырями, которые лопались, а из них текла кровь вперемешку с водой. Арвати наполнил кружку кислой водой, бросил в нее листок дерева Мари, которое дарит силы для трудного дня, и выпил всё одним духом. Он почувствовал, как тело наполняется жизненной энергией, как покидает усталость изморенное неисчислимыми сезонами, что провел Арвати на белом свете, тело.

Шаман вернул кружку в очаг, накинул на плечи яркую красную накидку и взял в руки посох, вырезанный из дерева Мари первым шаманом — посох передавался от ученика учителю и был настолько древним, что древесина уже успела окаменеть, — и шагнул за порог своей хижины.

В воздухе витал аромат беды. Арвати уловил его сразу. Он был так же ярок, как зелень джунглей после дождя. Он настолько впитался в окружающий Махони мир, что выпирал из каждой кочки, из каждого бугорка, свисал с каждой лианы.

Арвати горестно вздохнул и продолжил свой путь. Деревня Махони располагалась у подножия холма. Там, в низине, жались друг к другу хижины, поставленные на деревянные платформы, возвышающиеся над землей на пятнадцать локтей. Когда наступал сезон дождей, низину затопляло, а дома оказывались нетронутыми. Люди племени Махони спускали лодки, которые всё остальное время находились позади строений подвешенные к балкам, и отправлялись на поиски добычи, вынесенной им вездесущей водой. Дома Махони представляли из себя деревянный каркас, покрытый сплетенными между собой ветками дерева Руч. Лишь один дом в деревне находился на отшибе. Он стоял на вершине холма и не нуждался ни в каком возвышении, поскольку в период дождей вода не поднималась выше холма. Дом принадлежал Арвати-шаману.

По другую сторону деревни напротив холма возвышалась огромная гора в форме кулака. В этой горе слал огненный демон Перворождения. И, как гласило поверье, пришедшее из глубины времен, когда он проснется, миру, созданному Отцом Всего Сущего, наступит конец. Тысячелетия демон огня молчал, и никто уже не верил, что когда-нибудь он может проснуться, но Арвати чувствовал, что грядет время изменений. Беда ступила на порог, и уже не уйти от нее. Значит, в мир всё-таки пришел Меняла.

Это была дурная новость.

От острого, не источенного временем взгляда не укрылся и сизый туман, висевший над горой демона огня. Туман Арвати не нравился. Ему казалось, что этот туман несет в себе зло, которое должно пролиться на землю.

Где-то вдалеке раскатилась громом гроза. Начало темнеть небо на горизонте. Приближался сезон дождей.

Арвати нахмурился. Он чувствовал, что до катастрофы оставались считаные дни. Они могут растянуться в месяцы и годы, но конец всё равно близок, если только Арвати не почувствует явления Паладинов, способных повернуть катастрофу вспять. Тогда у творения Господа появится новая жизнь, способная протянуться еще пару тысяч лет, как это было с момента пришествия прошлого Менялы.

Арвати горестно вздохнул. Ему было жалко мир, к которому он уже успел прикипеть душой и телом. Но он понимал, что мир скоро перестанет быть прежним. И это было печально.

Арвати спускался с холма. Каждый шаг отдавался в нем болью — всё-таки он слишком стар. Пора уходить на покой, но он так и не обзавелся учеником, способным вскоре заменить его, стать душой племени Махони. Арвати решил, что с этого дня начнет подбирать себе преемника. У него уже имелись виды на двух мальчиков племени. Один был пока мал для роли ученика, другой же наоборот. Ему через год нужно пройти обряд инициации, и тогда время будет безоговорочно упущено. Решение нужно принять сейчас. Ведь обряды инициации у будущего шамана и воина племени различны.

Арвати боялся не успеть. Если критическая точка будет пройдена и Паладины осознают свое предназначение, времени на подготовку учеников не останется.

Арвати спустился с холма в деревню и чинно прошествовал к хижине вождя. Навстречу ему с любопытством выглядывали женщины и выходили приветствовать мужчины. Не каждый день шаман балует племя своим визитом.

Деревня готовилась к сезону дождей.

Арвати неспешно поднялся по деревянной лестнице на помост, где располагалась хижина вождя, и, приподняв полог, шагнул внутрь. С первого взгляда шаману стало ясно, что вождю не полегчало. Залитые лихорадочной бледностью щеки, впалые глазницы, красные белки глаз. Крупные капли пота, скатывающиеся с лица на подстилку из листьев.

Вождь умирал. Это было не удивительно, но вполне ожидаемо. Вождь Лавами родился в один год с Арвати. В детстве они дружили. Первая охота прошла также вместе. Лавами и Арвати никогда не расставались. Но один стал учеником шамана, а другой был избран вождем племени. Сезоны, когда они вдвоем управляли народом Махони, были самыми спокойными и благостными для племени. Уже тот факт, что за это время не стряслось ни одной войны, говорил сам за себя.

Арвати присел на край лежака и взял руку друга. Лавами почувствовал присутствие и скосил глаза на шамана.

— А! Это ты, — проскрипел вождь. — Хорошо, когда духи забирают тебя в Долину Отцов, а рядом друг. Это славно… Это будет легкая дорога. Совсем немного осталось. Надо подождать… Посидишь? Я чувствую, что это случится ныне.

— Я с тобой, — спокойно ответил Арвати, хотя голос предательски дрожал.

— Присмотрись к Мехеши. Он мог бы стать неплохим вождем. Еще Ульри. Или Гашах… Они неплохие Махони. Они могли бы повести народ. Только ни в коем случае не Лтасин. Он плохой Махони. Он злой и завистливый… Но сильный. Он может прибрать власть в свои руки, но использовать ее во зло. Я боюсь этого. И лишь оно омрачает мой грядущий путь в Долину Отцов.

— Лавами, я прослежу. Вождем станет достойный. Ты можешь отправляться в путь спокойно.

Лавами приподнял голову и пристально всмотрелся в лицо Арвати.

— Тебя что-то тревожит. На твоем лице след скорби. Что гнетет тебя? — спросил он.

Арвати не хотел говорить, но вождь настаивал. И шаман сдался.

— Грядут перемены. У меня было видение. Я видел желтые глаза Отца Темной Стороны.

Новость повисла камнем на шее вождя племени. Он откинулся на травяную подстилку и закрыл глаза. Несколько минут он не шевелился. Арвати уже забеспокоился, что его новость ускорила отправку Лавами в Долину Отцов, но вождь открыл глаза и уставился на друга.

— Я тоже видел эти глаза. Я не хотел говорить… Теперь я боюсь умирать. Я не должен был знать о глазах Темного Отца, но ты рассказал мне, после того как узнал об этом от старого шамана. Я уже и забыл об этом, но ночью они явились ко мне. И это было страшно… Я чувствую, что в мире созрел нарыв, который вскоре откроется и утопит всё! И утонут многие. И наступит царство Отца Темной Стороны… Это ужасно! Я испугался умирать. Кто поведет мой народ в это трудное время?

— Я прослежу за тем, чтобы у народа Махони оказался верный вождь, который не убоится лихих годин, — пообещал Арвати.

— Но ты тоже не вечен. Тебе столько же сезонов, сколько и мне. Близок и твой час… И что тогда? Кто спасет Махони от воронки Тьмы?

— Новый шаман и новый вождь.

— У тебя нет ученика, — возразил Лавами.

— Я возьму его в этом сезоне. Я успею воспитать его, перед тем как уйти в Долину Отцов за тобой. Там многие ждут моего прихода. И я уже почти готов к этому. Осталось завершить начатое.

— Кого присмотрел в ученики?

— Ыйяна и Цертаки, но кто из них окажется достоин, я не могу сказать.

— Это хорошие мальчики. Они могли бы стать верными учениками. Подумай!

Слова Лавами прервал глухой надрывный кашель, сдобренный кровавой мокротой.

Арвати сильнее сжал руку друга.

Он оставался с ним до конца.

К вечеру старый вождь покинул Махони и отправился в Долину Отцов подготавливать место для друга Арвати.

Глава 18

ВСТРЕЧА ДВУХ

О том, что некий респектабельный господин настойчиво добивается с ним встречи, Станиславу Елисееву сообщили сразу же после окончания лекции, но Жнец не хотел ни с кем встречаться. Он был слишком утомлен общением с аудиторией, которая внимала каждому его слову, точно откровению, ниспосланному свыше. Слова лились из Елисеева, будто свежий мед из бочонка. Станислав сам себе поражался, откуда только в нем взялись все те знания, что он с таким азартом излагал на кафедре, чередуя текст с виртуальными иллюстрациями, возникавшими у него за спиной. Но больше всего он был удивлен количеству людей, собравшихся его послушать. Тьма египетская! Полчища саранчи запрудили двор перед центральным корпусом Духовной академии. Жнец и не подозревал, что христианство настолько популярно. Такой популярности обзавидовались бы и поп-звезды: если бы они могли собирать подобные аудитории, то их состояния позволили бы скупать созвездия и диктовать моду в политике и бизнесе.

Отец Станислав устал. Он никого не хотел видеть, голова разламывалась от сильнейшей боли. Он мечтал остаться в одиночестве, налить стакан коньяка и не спеша высосать его в тишине. И вдруг посетитель! Очередной поклонник отца Станислава и его философских изысков. Как тут не взвыть от ужаса и не запустить в секретаря, доложившего о настойчивом посетителе, телефонным аппаратом — тяжелым черным кирпичом, сохранившимся еще с конца прошлого века. Станислав сдержался.

Несколько последующих дней Жнец провел в затворничестве. Он заперся в резиденции, построенной на берегу Финского залива для митрополита Петербуржского, выгнал всю прислугу и предался размышлениям, постоянно находясь на связи со своим секретарем, который докладывал об успехе, последовавшем за лекцией, об откликах, поступивших со всего земного шара, о звонке святейшего Папы Римского, о напутствии святейшего Патриарха Всея Руси, о звонке президента России.

Отец Станислав не спорил. Эта информация была важной, но его она волновала мало, несмотря на то что секретарь бил в набат и требовал, чтобы отец Станислав покинул резиденцию «На заливе» и отправился в Ватикан, где должна была состояться его встреча с понтификом, временно отложенная из-за недуга, сразившего отца Станислава. Такова была официальная версия, которую скормили СМИ и администрации Ватикана.

Станислава Елисеева называли реформатором. Он выступал за идею объединения церквей, доказывая с исторической точки зрения всю абсурдность раскола христианского лагеря на два крыла, противопоставлявших себя друг другу: католиков и православных. Отец Станислав говорил о том, что раскол произошел вследствие политических причин, связанных с личной неприязнью между патриархом Михаилом Керуларием и папой Львом IX, которые предали друг друга анафеме и отлучили друг друга и свою паству от церкви в 1054 году. Раскол произошел из-за человеческой и государственной гордыни и амбиций. С разделением Великой Римской империи на Восточную и Западную с двумя столицами и двумя императорами, управлявшими государством совместно, в обеих частях оказались собственные главы церквей, которые правили по подобию императоров христианской паствой вдвоем. Михаил Керуларий и Лев IX не пожелали совместного процветания и двойственного управления. Им хотелось править христианским миром единовластно. К тому же политические причины позволяли императору Восточной Римской империи вмешиваться в дела церкви, смещать неугодных патриархов и назначать угодных. До рукоположения Льва IX на папский престол восходили бандиты и вымогатели, убийцы и авантюристы, которые оскверняли святой престол кровью и блудом. Даже появлялись антипапы. Хаос царил над миром. Первые шаги к объединению церквей были сделаны в 1965 году, когда папа Павел VI и Константинопольский патриарх Афинагор сняли взаимные анафемы с обеих церквей, но за девятьсот лет противостояния католиков и православных вокруг обеих конфессий накопилось такое количество наносных разногласий, что для того, чтобы очиститься от них, должны были пройти годы, а то и века.

Этой теме отводилась львиная доля в лекции отца Станислава. Целью же своей жизни он поставил объединение церквей и чувствовал, что был близок к осуществлению мечты. Христианство теряло своих приверженцев, как мешок, заполненный рисом, по зернышку опустошается через прореху, пока его волочат по пыльной мостовой. Пора было задуматься не о личных амбициях, а о сохранении христианства. Чем и занялся отец Станислав.

Но теперь он понимал, насколько близок оказался к провалу своей идеи. Ныне она мало его занимала. И предстоящая встреча с понтификом, о которой он договаривался без малого двенадцать лет, казалась скучным и серым мероприятием, на которое он поедет лишь из чувства долга. Идея же с объединением католиков и православных вообще представлялась малозначимой и напоминающей «игру в бисер».

Отца Станислава — Жнеца — волновало другое. Он чувствовал, как его душа, его память раскололась на две самостоятельные составляющие. Первая, сложив блаженно руки на груди, каялась в грехах и призывала к объединению христианского мира. Вторая помнила о том, что долгие годы занималась тем, что убивала людей за деньги. Этот душевный раскол был похлеще, чем христианский. По крайней мере, Станислава Елисеева он волновал больше. Стоило ему хоть на час забыть о зловещей фигуре Жнеца, как та всплывала из глубины души и давала о себе знать воспоминаниями о былых похождениях.

Елисеев чувствовал, что медленно сходит с ума. Ему, пожалуй, стоит отказаться от посещения Ватикана и вместо этого удалиться на астероид Скворцова-Степанова, суда переправлялись психические больные со всей Земли. Шарик должен быть абсолютно здоров психически — так утверждала официальная идеология большинства государств мира.

Отцу Станиславу было наплевать на регалии и поклонников, когда в душе царил разлад. И он не знал, как с этим бороться. Часть его утверждала о том, что вся его нынешняя жизнь является сплошным кошмаром, явившимся воспаленному воображению. Другая пыталась подавить всплывающее сознание Жнеца. Война между священником и убийцей не прекращалась даже ночью. Она велась круглосуточно. Она поглощала все силы и всю душевную энергию.

Елисеев заперся в резиденции «На заливе», чтобы обрести душевное спокойствие и справиться с кризисом, но чем больше он проводил времени в одиночестве, тем хуже ему становилось. Священник пытался завладеть его душой, в то время как убийца отчаянно боролся с ним, прилагая все силы к достижению победы. Священник представлялся Станиславу одетым в средневековую монашескую хламиду, подпоясанную вервием, с выбритой на голове католической тонзурой, вооруженным мечом. Убийца же рисовался в легких рыцарских латах, без шлема и с топором. У убийцы и священника было телосложение Станислава и его лицо. Ведь в сущности они были одним целым.

Секретарь несколько раз докладывал Елисееву о том, что с ним хочет встретиться некий господин. Он представился Ярославом Яровцевым, утверждал, что это имя должно быть знакомо отцу Станиславу, и в буквальном смысле слова осадил офис отца Станислава, не давая его служащим прохода. Он неоднократно пытался подкупить секретаря. Предлагались большие суммы за адрес, по которому Ярослав Яровцев сможет найти отца Станислава. Как выяснилось позже, такие предложения были сделаны также и мелким клеркам офиса, которые занимались разбором корреспонденции отца Станислава, ответами на письма страждущих за личной подписью отца Станислава и по установленным им собственноручно шаблонам.

Имя Ярослав Яровцев Елисееву ничего не говорило. Жнеца же терзали смутные подозрения, что Яровцев каким-то образом связан с его прошлой деятельностью до того момента, когда он, к своему ужасу, проснулся в обличье священника.

Первым порывом отца Станислава было встретиться с Яровцевым, который мог пролить свет на раздвоение личности Елисеева. Но затем он испугался. Испугался того, что мог услышать от визитера, и отказался от очередного предложения встретиться.

Яровцев не стал дожидаться приглашения от отца Станислава. Он появился в резиденции «На заливе» без разрешения.

Елисеев сидел за экраном компьютера, листая новостной канал, пытаясь найти документальное доказательство воспоминаний Жнеца или опровергнуть их, признав ложными, когда дверь в кабинет тихонько скрипнула и раздались глухие шаги. Елисеев напрягся, ожидая удара в спину, и зажал в руках стальной «Паркер», который мог сойти за копье, в особенности если нацелить его в глаз. Всплывала память Жнеца, готового к любым неожиданностям.

— Успокойтесь, отец Станислав, или как тебя там, я пришел не за твоей жизнью, — прозвучал мужской голос за его спиной.

Елисеев обернулся. В дверях стоял высокий хмурый мужчина в строгом деловом костюме с пистолетом в руке. Дуло пистолета было направлено на Елисеева.

— Если не за жизнью, сын мой, то какого хрена у тебя в руке пукалка? — с иронией в голосе спросил Станислав.

— Чтобы вы не начудили ненароком. Охрану не вызвали или свой ствол не извлекли. Очень уж не хочется вас убивать.

— Какой ствол, я же священник, — возразил Станислав.

— Что за хрень?! Ты такой же священник, как я папа римский!

— У меня через несколько дней встреча с понтификом. Я замолвлю за вас словечко, может быть, в следующий раз вы и будете избраны на престол. Хотя я лично сомневаюсь.

— Остроумно! — оценил шутку Яровцев и ловким движением спрятал пистолет.

— Вы, как я понимаю, Ярослав Яровцев. Тот настойчивый мужчина, который вот уже несколько дней пытается со мной встретиться?

— Именно.

— Что ж, я заинтригован. Как вам удалось узнать об этом доме? Как удалось проникнуть мимо всех охранных систем?

— Это не трудно! — сказал Ярослав. — К тому же частично эти системы проектировал я сам.

— Очень интересно! Присаживайтесь, господин Яровцев. Прошу вас.

Ярослав сел на единственный свободный стул, стоящий в кабинете.

— Вы меня искали. Теперь я в вашем распоряжении. И внимательно слушаю.

— Я пришел узнать, Жнец, зачем тебе нужен весь этот маскарад? И я хочу знать, что вообще происходит в этом уродском мире?

Станислав Елисеев напрягся. Незнакомцу, что сидел напротив него, было известно слово «Жнец», так именовала себя его темная половина. Если этому Яровцеву известен Жнец, значит, это не выдумка, не расшалившееся воображение, а реальность! Жнец существовал. И он совершил все те преступления, о которых теперь помнит Елисеев! Но как это возможно, если все убитые Жнецом люди ныне живы и здравствуют?!..

Глава 19

ОТ СУДЬБЫ НЕ УЙТИ

Красный платок был назойливым кошмаром. Только разница между воображаемым ужасом, вторгшимся в сон, и ужасом наяву заключается в том, что от реального кошмара так просто не избавиться. Он будет преследовать тебя до финального аккорда. А финал может быть разным. Смерть главного героя — тоже выход из замкнутого круга.

Лешаков, сорвавшийся с крыши родного дома, несколько часов кружил над городом, пытаясь собраться с мыслями и решить, как ему поступить дальше. Датчик горючего показывал нули, и пора было задуматься о посадке на ближайшую заправку. Павел сбросил скорость и, снизившись, поплыл над крышами, высматривая заправочную платформу. Заприметив ее, он направил флаер к платформе и пристыковался к свободной ячейке. На бортовой компьютер поступил запрос с заправки, на который Павел ответил количеством покупаемого топлива. Секунд двадцать потребовалось автомату заправки на то, чтобы обработать заказ. Компьютер перенаправил счет на бортовой принтер, который тут же выплюнул квитанцию, Павел должен был оплатить эту квитанцию в ближайшие десять дней. Правда, Лешаков не был в этом уверен. Таких квитанций у него было уже четыре штуки. И вечером, если он не оплатит первые две, IР-адрес его борта будет заблокирован. Так что не видать ему топлива, как спокойной жизни.

Залив баки, Лешаков отстыковал машину от заправочной ячейки и выбрал руль высоты на себя. Флаер поднялся в небо, встроился в ряд и вместе с транспортным потоком потянулся прочь из города. Бортовая карта показывала, что флаер следует в сторону Карельского перешейка.

Лешаков посчитал, что удачнее маршрут сложно было придумать. Раз уж сама судьба направляет его, то грех выруливать из потока и пытаться что-то изменить. Да, на Карельском перешейке ему есть где укрыться. Хотя Павел здраво сомневался в том, что красный платок оставит попытки его найти. Но вот зачем он ему нужен? Что такого красный платок увидел в нем, в Лешакове, что теперь преследует его, Павел никак не мог понять.

Транспортный поток двигался медленно, точно перегревшаяся на солнце змея, страдающая к тому же патологической ленью. Проплыв над Невским проспектом, змея истончилась, потеряв четверть своей длины. Миновав Неву, рассосалась еще четверть. К тому времени как змея подползла к окраине города, которая начиналась за тремя кольцевыми автобанами, от змеи осталось лишь восемь флаеров. За пределами города разрешенная скорость для воздушных машин составляла пятьсот километров в час в режиме автопилота. Но мало кто отчаивался лихачить. Правда подростки, которым покупали первые флаеры модификации «18» для несовершеннолетних, любили развлекаться тем, что пытались выжать предел из своей машинки на ручном управлении. Они называли себя байкерами, на манер любителей быстрой езды на мотоциклах, которыми был наводнен XX век.

Лешаков не хотел привлекать к себе внимание. На средней скорости он добрался до Лемболовской твердыни, где высились скульптурные головы воинов-освободителей времен Второй мировой. В этих местах их полегло немало. В их честь был построен мемориальный комплекс, ныне выглядевший заброшенным и унылым, окруженный со всех сторон помпезными особняками, среди которых выделялось высокое здание развлекательного комплекса «Гулливер». Здесь на первом этаже располагался кинотеатр, на втором боулинг-клуб, на третьем — ресторан «Твердыня», эмблемой которому отчего-то была выбрана гаубица темно-зеленого цвета с красными колесами.

Преодолев заселенный муравейник Лемболовской твердыни, Лешаков разогнал флаер и вскоре оказался над глухим лесом, который обжимал асфальтовую трассу, уводящую одинокие автомобили в сторону Финляндии.

Павел сбросил скорость, снизился, плавно опустился на трассу и перешел в режим автомобиля. Флаер покорно выпустил колеса из брюха и резво покатился по асфальту.

Съезд на проселочную дорогу Лешаков едва не проскочил. Разросшиеся по обочине кустарники костлявыми ветками скрывали от невнимательного взгляда разбитый проселок, раскисший от ноябрьских дождей. Павел чуть притормозил и плавно съехал с асфальта. Под колесами захлюпала грязь, и флаер стал раскачиваться из стороны в сторону, переваливаясь, словно увалень медведь, на ухабах дороги, которой явно давно никто не пользовался. Лешаков последний раз наведывался в «бунгало», оставшееся ему от деда в наследство, четыре года назад. С тех пор он ни разу не был в этих краях.

Лешаков преодолел половину дороги, когда вспомнил внезапно, что продуктов, а также водки он не захватил. Что, безусловно, было упущением. Последний супермаркет, который он оставил за спиной, находился на твердыне. И если уж без продуктов он мог прожить пару дней, то без водки это было немыслимо. Павел хрюкнул от досады и заозирался по сторонам, выискивая возможность развернуться, но в колее обратный путь можно было проделать лишь задом. Можно было также очень осторожно подняться в воздух, чтобы не задеть бортом деревья, но это могло засветить его убежище. Что делать флаеру в лесной чащобе? Оставалось единственное: ехать до поселка, а уж там разворачиваться.

На это Павел Лешаков потратил два с половиной часа. Добрался до «хуторка», как называл поселок из четырех домов его дед, там развернулся и устремился назад. Оказавшись на асфальте, Лешаков поднял флаер в воздух и набрал скорость. В супермаркете, притулившемся на окраине Лемболовской твердыни, он купил ящик водки, две пачки пельменей, две большие бутылки с кетчупом и банку сметаны. Можно было, конечно, приобрести в городе пищевой синтезатор, но их Павел не любил. Загрузив продукты во флаер, Лешаков взял курс назад.

Второй раз ехать по проселочной дороге оказалось легче. Лешаков вошел в колею, им же проложенную, и без приключений докатился до поселка.

Четыре дома в центре леса выглядели заброшенными. Они такими и являлись. Заколоченные окна и двери, заросшие кустарником и жухлой гнилой травой по самые окна, оплетенные паутиной крылечки, облупившаяся краска, кое-где уже отвалившаяся. Самый ближний к лесу дом выглядел наиболее плачевно. На крыше, проломив ее, лежало толстое дерево, сгнившее у корня и поваленное ураганным ветром. От удара дерево переломилось. И теперь одна его половина лежала на крыше, а другая оборвалась и упала на землю. Но за то короткое время, что она висела вдоль стены, точно часовая стрелка, которая вечно показывает шесть часов, она повышибала стекла из окон на втором этаже и помяла доски внутренней отделки, обтерев со стены всю краску.

Лешаков подъехал к своему дому, выключил мотор и минуты две сидел неподвижно, созерцая «бунгало» в ближнем свете. Дом казался чуть приличнее и новее, чем три соседа. Он еще жил, в то время как соседи уже давно умерли и истлевали помаленьку.

Лешаков выбрался из флаера, потоптался в нерешительности с минуту возле крыльца, а затем осторожно поднялся. Он сделал два неуверенных шага на крыльце, прежде чем его нога провалилась внутрь. Гнилые доски не выдержали и проломились. Выдернув ногу, он доковылял до двери и, достав из кармана ключ, всунул его в амбарный замок — старинное железное чудовище, прикрытое сверху пластиковой банкой, чтобы не попала влага. Некоторое время он пытался провернуть ключ в замке, но тот не давался.

Павел думал, что самым тяжелым будет запустить автономный генератор, находящийся в подвале, но отпереть амбарный замок оказалось намного сложнее. Минут десять сержант боролся с замком. Он чувствовал, что закипает, но справиться никак не мог. Закончилось противостояние тем, что ключ остался в замке, сломавшись. Лешаков выматерился от души и ударил ногой в дверь. Нога провалилась внутрь. С трудом освободив конечность из образовавшейся дыры, Лешаков вернулся к флаеру и, открыв багажник, извлек из него лучевой резак. И чего он надеялся на мирное решение вопроса, мучился с замком, когда можно тихо спилить его и заняться генератором.

Освободив дверь от навесного запора, Лешаков вернулся к машине, убрал резак и, взяв ящик с водкой, осторожно поднялся на крыльцо и вошел в дом. Сгрузив водку на пол, Павел сходил за пельменями.

Разобравшись с продуктами, Лешаков прошел через пыльную морозную веранду и с трудом отворил дверь, ведущую в подвал. Дверь откликнулась отчаянным скрипом проржавевших от сырости дверных петель. Оставив ее открытой и подперев табуреткой, Павел спустился вниз, включил фонарик, вмонтированный в наручные часы, и осмотрелся по сторонам. В подвале ничего не изменилось. Разруха, не успев разобраться с верхним этажом, сюда еще не добралась.

Лешаков нашел генератор и минут двадцать боролся с ним, пытаясь запустить. Наконец генератор глухо заурчал, и в подвале включился свет. Правда ненадолго. Тут же лопнула лампочка. Пришлось потратить еще минуты четыре на ее замену. Намаявшись с лампочкой, Лешаков выбрался из подвала и пошел из комнаты в комнату, зажигая свет. Восемь лампочек тут же напомнили о своей старости и отправились на заслуженную пенсию. Павел, скрипя зубами от усталости и желания как можно быстрее добраться до скороварки, чтобы приготовить пельмени, откупорил бутылку с водкой, сделал большой глоток и отправился по комнатам вкручивать лампочки.

В большую комнату Павел вернулся с желанием сначала покушать и выпить, а уж затем разбираться с отоплением, которое еще надо было налаживать. Автономная система отопления также не включалась года три и наверняка требовала ремонта если не капитального, то текущего.

Лешаков переступил порог большой комнаты, освещенной здоровой лампочкой, и замер. Напротив него недвижимо стоял… красный платок!

Павел Лешаков остолбенел. Челюсть медленно отпала, точно у ржавого робота, и осталась висеть в ошеломленном положении. Некоторое время они стояли друг напротив друга, не шевелясь.

— Почему ты меня преследуешь? — опомнившись, вопросил дрожащим голосом Лешаков.

Он тянул время. Руки медленно скользнули к поясу, нащупывая рукояти пистолетов.

Красный платок не ответил. Он продолжал неподвижно стоять, рассматривая остановившимся взглядом физиономию сержанта.

Павел выдернул пистолеты из-за пояса и, вскинув их, дернул спусковые крючки. Один за другим бабахнули выстрелы. Красный платок дернулся из стороны в сторону, встречая грудью свинец, и завалился на спину.

Лешаков тяжело задышал, перемежая вдохи и выдохи с матюгами, и осторожно, на цыпочках, опасаясь подвоха, приблизился к телу поверженного врага, держа его на прицеле. Вбив в неподвижное тело еще две пули, Лешаков опустился перед красным платком на колени и взглянул ему в глаза.

Красный платок был еще жив. Его глаза продолжали жить. Они притягивали, завораживали, продирались внутрь. И нельзя было отвести взгляд. Страшные глаза не позволяли это сделать!

Сержант почувствовал, как его затягивает магический круговорот двух черных воронок. Он попытался сопротивляться, но бездна глаз незнакомца сводила с ума, очаровывая.

Пистолеты выпали из ослабевших рук Павла Лешакова, и сознание померкло.

Глава 20

ВОЛНА РАЗРУШЕНИЙ

Влад Столбов прибыл на место встречи первым. Он прилетел на флаере минут на десять раньше условленного времени и плавно опустил машину на скалистый утес, с которого открывался изумительный вид на необъятный океан с пенными бурунами волн, набегающих на берег и разбивающихся о каменное подножие. Заглушив мотор, Влад опустил стекло до половины. Свежий ветерок ворвался в салон, взъерошив его волосы. Влад включил CD-плеер и закрыл глаза. Из динамиков полилась бодрая музыка «Queen», рок-группы XX века. Влад любил эту музыку. Он обожал голос Фредди Меркьюри. Он вообще души не чаял в классике.

Не открывая глаз, Влад открыл бардачок и вытащил из него пистолет, выщелкнул обойму, огладил большим пальцем верхний патрон и отправил обойму на место. Он был готов к встрече. К встрече, на которую не хотел ехать, но не мог отказаться.

Влад Столбов прибыл в Японию по рабочей визе. Его пригласили из Токийского университета на стажировку. Влад был биохимиком и занимался разработками и тестированием новых лекарств. Почему судьба выпала отправляться на стажировку ему, он до сих пор понять не мог. Он не был светилом в своей области, хотя и разбирался в теме. Но пригласили его, а не Мишку Фридмана, который учился вместе с ним. Аспирантуру они тоже заканчивали вместе, но на счету Фридмана уже были два успешно разработанных и внедренных препарата, а Столбов лишь только протолкнул первую заявку в фармакологическую компанию и ждал ответа, от которого зависело, будут ли разрабатывать его проект или прикроют, даже не приступив к тестированию.

Ответа он так и не дождался. Поступило приглашение из Японии, и он отбыл на острова. Обустроившись, он вызвал жену, которая и привезла ему поступивший отказ на разработку. Влад был даже рад этому, поскольку появилась возможность протолкнуть проект в Японии, чем он и занялся.

С тех пор прошло три года. Влад закончил стажировку, но возвращаться домой не спешил. Что ему было делать в России, где, как известно, главная беда заключается вовсе не в дураках и дорогах, как уверял всех древний классик, а в госчиновниках, которые будут пострашнее, чем все дураки и дороги, вместе взятые. Чем долбить непробиваемую стену собственным лбом на родине, можно на чужбине добиться высот, которые в конечном результате принесут пользу всему человечеству.

Влад Столбов вместе с профессором Каюдзуми, ректором Токийского университета, и Такеши Кайитано, бизнесменом из префектуры Ниегато, основали маленькую фармакологическую компанию, занимавшуюся разработкой нанопрепаратов для борьбы с такими заболеваниями, как СПИД, рак и нуль-вирус. За полтора года существования компании удалось внедрить восемь новых препаратов по шести различным заболеваниям. Все препараты благополучно прошли тесты как в лаборатории, так и на контрольных группах безнадежно больных людей. Результаты оказались ошеломительными. В двух тестовых группах, где находились люди на последней стадии заболевания СПИДом, которые не принимали новые препараты, смертность достигла ста процентов. В двух других группах с аналогичной патологией, где новые лекарства были включены в курс лечения, умерло только трое из двадцати человек.

Препараты были выпущены на рынок, где произвели эффект, соизмеримый с взрывами в Хиросиме и Нагасаки. Пресса подняла шумиху, возвеличив фигуры Влада Столбова, к которому в Стране восходящего солнца продолжали относиться как к чужаку, и Нахиями Каюдзуми до недосягаемых высот светил современной медицины. СМИ прочили им вручение Нобелевских премий за достижения в области медицины, если только повсеместное применение препарата «НАНО-СТОП» приведет к полнейшему излечению от ранее считавшихся неизлечимыми болезней. За разработку лекарства от нуль-вируса Столбов и Каюдзуми были выдвинуты на вручение премии имени Оскара Фельдмана, первого умершего на Земле от этой болезни человека. Размер премии к тому моменту составлял порядка двадцати миллионов долларов. Сумма сама по себе не маленькая, хотя и не гигантская. Столбов и Каюдзуми договорились, что в случае, если премия будет всё-таки им вручена, они вложат все деньги без остатка в бизнес, построят свой собственный завод по производству лекарств и выкупят долю в компании, которая принадлежала Такеши Кайитано. На первых порах именно он помог им встать на ноги, но теперь Столбов и Каюдзуми тяготились партнерством с такой сомнительной личностью, как Кайитано. В прессе поднялась волна расследований, связанных с появлением у Столбова и Каюдзуми стартового капитала на организацию фирмы. Ведь ни в один банк с просьбой о кредитовании на развитие своей компании талантливые химики не обращались. Прессе удалось выяснить, что Такеши Кайитано находится в тесном родстве с Харуки Регнюсоке, одним из боссов якудзы, а также что Кайитано был замешан в трех крупных криминальных аферах, связанных с подкупом госчиновников и ввозом на территорию Японских островов ядерных отходов из США. Виновников привлекли к ответственности. Восемь человек сели на скамью подсудимых и дали показания против Кайитано. А накануне их выступления в суде все восемь были найдены в камерах с вывороченными наружу кишками. Всё указывало на то, что они совершили ритуальное самоубийство, но выглядело это настолько подозрительно, что пресса словно свора голодных дворовых псов вцепилась в хребет Кайитано, обвиняя его в смерти бывших соратников. Однако ни одного доказательства как у официальной комиссии по расследованию причин гибели свидетелей, так и у прессы не нашлось. Кайитано вышел сухим из воды и даже возбудил два гражданских дела против газет, которые совершали на него наиболее жесткие нападки. Оба суда Кайитако выиграл.

Это случилось почти восемь лет назад. С тех пор Кайитано не мелькал в скандальных хрониках и жил тихо и уединенно, пока не повстречался со Столбовым и Каюдзуми, которые предложили ему выгодное и вполне законное дело. Такеши Кайитано ухватился за предложение с восторгом восемнадцатилетнего юнца. Он загорелся идеей оздоровления человечества. (Поговаривали, что брат Такеши был геем и умер от СПИДа. Ни одно известное лекарство от «чумы XXI века» ему не смогло помочь.) За первые два месяца рыночных продаж новых препаратов затраты Кайитано на новое дело окупились втрое.

Но теперь Такеши только мешал Столбову и Каюдзуми. Его дурная репутация портила лицо фирмы, словно рог, выросший на голове у очередной Мисс Вселенная. Настала пора задуматься о выкупе доли Кайитано.

Но как завести разговор со вспыльчивым и жестоким Такеши о разрыве их делового сотрудничества? На несколько недель Влад потерял сон и аппетит, прокручивая в голове, чем может закончиться его разговор с гангстером. Неоднократно советовался с Каюдзуми, но старый профессор был человеком мягким и необычайно добрым. Он слабо представлял себе, насколько сильно может повредить Кайитано общему делу.

Влад не мог себе представить как, но Кайитано пронюхал о планах, созревших в голове Столбова. И насторожился: пропал на восемь дней, не выходил на связь. А на девятый день флаер с профессором Каюдзуми разбился на границе префектуры Ниегато. Официальная версия гибели гласила, что падение флаера на скалу случилось вследствие изношенности механизма набора высоты. Но Влад слабо верил в бредовые объяснения специалистов. Он считал, что такое стечение обстоятельств просто исключено. И оказался прав. Такеши Кайитано позвонил ему вчера поздно вечером и предложил встретиться, чтобы обсудить назревшую проблему и совместно найти выход из сложившегося конфликта. Он недвусмысленно намекнул Владу, что причастен к смерти Каюдзуми, и указал место, выбранное для встречи.

Влад прибыл на рандеву первым. Отправляясь на свидание с Кайитано, Столбов предполагал, что может не вернуться домой живым. Но жене ничего говорить не стал. Зачем нервировать беременную женщину? О своей встрече с Кайитано Столбов никому не сказал, кроме адвоката, которого попросил, в случае, если он несколько дней не появится дома и не отзвонится ему, обратиться с заявлением в полицию.

Пистолетом Столбов обзавелся еще на стажировке. Купил у студента, который входил в какую-то ультраправую молодежную группировку. В суть идеологии сокурсника Влад не вникал, а через два месяца во время демонстрации, которая плавно перетекла в побоище между молодежью и полицией, студенту проломили голову.

Столбов спрятал пистолет под ветровкой и выглянул в окно, нервно осмотрел небо и спрятался обратно в салон. Небо было чистое.

Влад набрался терпения и стал ждать. Он был готов к худшему.

Подземный толчок, который встряхнул утес, Влад заметил, но не придал ему значения. Японские острова были одним из самых сейсмологически опасных районов мира, где подземные толчки были так же обыденны, как утренняя чашка кофе и раскосые глаза у каждого встречного.

Тень накрыла утес, и подле флаера Столбова опустился чужой корабль, из которого появился безупречно одетый Кайитано с голливудской улыбкой и распахнутыми объятиями.

— Мой дорогой друг! — возвысив голос, стараясь перекричать прибой, обратился к Владу Такеши.

Столбов вынырнул из флаера:

— Ты хотел меня видеть. Я пришел. Зачем?

— Как ты быстр! — притворно восхитился Кайитано. — Рад тебя видеть. Приношу соболезнования. Я только недавно узнал о смерти Каюдзуми. Глупая гибель.

— Не лицемерь! Тебе она на руку. Теперь твое положение в компании усилилось.

— Ладно-ладно. Я позвал тебя решить дело миром, а не устраивать склочных сцен, — примирительно вскинул руки Кайитано. — Я предлагаю выкупить у тебя твою долю. Я много заплачу. А также отступные и права на использование рецептуры производства этих чудо-лекарств.

— Ты сошел с ума? — поинтересовался Столбов. Влад почувствовал, как утес затрясся мелкой дрожью, а потом резко подпрыгнул вверх. Новый толчок судорогой прошелся по Японии.

— Каюдзуми тоже не хотел уступать. А чем всё закончилось? — коварно улыбнувшись, заметил Кайитано.

— Сука! — выругался Влад по-русски.

Утес снова боднули снизу. Он вздрогнул. И тут же получил новый удар, настолько сильный, что флаеры медленно заскользили к обрыву, Влад с трудом удержался на ногах, а Кайитано упал. Это дало Владу фору и возможность выхватить пистолет, который он нацелил в грудь Такеши.

— Я убью тебя! — взревел Столбов.

— Так бизнес не делается, — поднявшись с колен и хладнокровно отряхнув брючины произнес Кайитано.

Утес дернулся вновь и заходил ходуном. Столбов не устоял на ногах и упал. Курок он всё-таки нажал. Грохнул выстрел, но пистолет был уже в падении, и пуля лишь скользнула по руке Такеши. Влад упал на колени, но задержаться в таком положении ему не удалось. Его отбросило к флаеру, и он покатился по утесу. Пистолет Столбов удержать не сумел. Он вылетел из его рук и скользнул по камню в сторону Кайитано. Такеши поднял его и, вновь встав на ноги, дважды выстрелил в Столбова. Первая пуля угодила Владу в грудь, вторая скользнула по голове, отрывая ухо.

Влад закричал от боли.

Новый толчок прокатился под землей, вздыбливая камень. Утес пошел трещинами.

С трудом Такеши поднялся с камня, куда был отправлен в третий раз накатывающей волной землетрясения.

— Прощай. Ты был хорошим компаньоном. Жаль! — произнес он, наводя дуло пистолета на поднимающегося Влада.

Окружающее пространство заполнил устрашающе громкий треск. Кусок утеса, на котором стоял Кайитано, зашатало. Он испуганно посмотрел под ноги, наблюдая, как трещина прокатилась по камню, отрезая его от тверди, и в следующую секунду кусок утеса обрушился вниз, увлекая гангстера за собой.

Глава 21

АДСКИЕ СТОЛБЫ

По данным телеканала «Евроньюс»:

«…Мир с болью наблюдает за событиями, происходящими в Японии, префектура Ниегато. Сильнейшее землетрясение, прокатившееся по островам, не утихает до сих пор. Спасатели разбирают всё новые завалы, но конца не видно разбушевавшейся стихии. По официальным данным более трех тысяч человек погибло, среди них — триста пятьдесят четыре ребенка разного возраста, восемьсот сорок девять женщин и тысяча семьсот девяносто семь мужчин. Полторы тысячи людей занесены в скорбный список пропавших без вести…

Камера показывает разрушенные дома, раскрошенные крыши, вздыбленные бетонные плиты автострад. Человеческие тела, лежащие на улицах. Суетливые крохотные фигурки пожарных, пытающихся унять огонь, охвативший городской квартал, спасателей, разгребающих строительный мусор, бывший некогда жилым домом…

…Землетрясение не утихает и по сию пору! Острова продолжает лихорадить подземными толчками. И сколько еще это продлится, ученые не могут сказать. Японские острова всегда были и остаются самыми сейсмически опасными зонами на планете. Однако волна землетрясений прокатилась и по всей планете. Трясло пустыни Сахара и Гоби. Подземные толчки пробудили вулкан Везувий. Спешно эвакуированы все жители города Геркуланум. Опустевший город, уже однажды пострадавший от деятельности своего опасного соседа, за считаные часы стал самым популярным местом в Италии. Сюда уже съезжаются любители экстремального туризма. Сильнейшее землетрясение накрыло штат Техас. Пострадали в первую очередь фермеры, чьи хозяйства оказались разрушены, а домашний скот, разводимый на продажу и мясо, оказался на свободе. Это нанесло пока неоценимый урон всем соседним полям, где выращивались злаковые культуры. О человеческих жертвах данных нет…

Но вернемся к префектуре Ниегато.

Тысячи людей покинули свои дома и на флаерах пытаются улететь с острова. Растет паника. Воздушные трассы забиты до отказа. Над океаном произошло несколько аэрокатастроф. Служба воздушной полиции не справляется с усложнившимся движением.

Префектура Ниегато медленно погружается под воду. Вскоре от этого острова не останется и клочка суши, пригодного для жилья. Правительство Японии уже объявило об экологической катастрофе. Премьер-министр Японии Кабаяси Юси обратился за помощью к президентам России и США. Жители префектуры Ниегато, покидающие остров самостоятельно, переправляются на Курильские острова, где МЧС России уже подготовилось к встрече гостей. В короткие сроки был выстроен модульный городок для беженцев, переправлены бригады медиков и усилены подразделения полиции…

Модульные одноэтажные дома, выстроенные на гигантском пустыре. Со всех сторон океан. Барражирующие над островом флаеры с опознавательными знаками полиции и МЧС. Грузные пассажирские лайнеры, опускающиеся на посадочную площадку, спешно собранную на противоположном конце острова. Тоненькая струйка автобусов, перевозящих прибывших на остров гостей к модульному городку…

Погружающийся остров сменяет нечто удивительное. Ученые не могут найти объяснения этому явлению.

Из пучины волн высятся три ровных каменных столба, до совершенства отшлифованных водой. Столбы черного цвета и в высоту достигают двух километров. Подле них кружатся флаеры, пытаясь приблизиться на максимально близкое расстояние…

Откуда появились эти столбы? Из чего состоят? На эти вопросы пока ответы не найдены. За исключением одного. Материал, из которого созданы эти столбы, явно минерального происхождения, но прошедший искусственную обработку в условиях, которые невозможно воссоздать на Земле. Пошли разговоры, что эти столбы — послание, оставленное нам иным разумом, некогда уже посещавшим Землю…

Глава 22

ВОСКРЕШЕНИЕ (ПОХМЕЛЬЕ)

Он почувствовал острую боль, которая поселилась в каждой клеточке его многострадального тела, точно оно подверглось мгновенной трансформации, обращаясь во что-то новое. Ставрогин истошно закричал, но крик его был немым. Гортань пересохла и не могла издать ни одного звука. Он попытался пошевелиться, но тело его не слушалось. Боль продолжала завоевывать всё новые площади его организма. Она распространялась, точно радиационная туча, образовавшаяся после взрыва ядерного реактора.

Когда контроль над телом восстановился, Матвей приподнялся на локтях и резко сел. Несколько минут он старался не шевелиться, чтобы боль не свела его с ума, а затем, медленно поворачивая голову по сторонам, словно башню танка, оглядел комнату.

Он сидел на грязном холодном полу в центре большой комнаты, служившей ее безвременно ушедшему хозяину гостиной. Комната выглядела сиротой, выброшенной из теплого и сытного приемного дома на заснеженную, покрытую панцирем льда, голодную улицу.

Матвей Ставрогин закрыл глаза. Темнота утомляла. Она распространилась повсюду. Даже за сальным, покрытым паутиной, окном царила ночь. Он помнил, как человек, носящий имя Павла Лешакова, сержанта патрульно-постовой службы, нацелил на него пистолет. Он видел, как пули разрезали пыльное пространство комнаты и впились в него, словно озверевшие комары. Он почувствовал боль, когда пули разорвали его легкие и печень. Он хватал ртом воздух, но из легких он вырывался со свистом и кровью, находя выход в дырах на груди. Ставрогин был обречен. Он умирал. Если не доставить его в больницу в течение ближайших пяти минут, всё будет кончено. Жизнь повернулась к нему своей нелицеприятной частью. У него была только одна надежда. Матвей попытался приподняться, скребя локтями по полу, чтобы увидеть глаза своего убийцы, тогда всё могло бы измениться, но Лешаков был слишком далеко от него. Надежда оставила Ставрогина. Он прекратил барахтаться и уставился затухающим взглядом в черный потолок. Но судьба вновь подмигнула ему: любопытство! Оно не покинуло сержанта. Он подошел к поверженному врагу, чтобы удостовериться в том, что тот уже не сможет угрожать ему никогда, и Ставрогин, встретившись наконец со взглядом Лешакова, ухватился за него. Он влился в сознание сержанта и начал перестройку, опасаясь, что у него не хватит сил, чтобы закончить начатое, что умрет прежде, чем у него появится шанс выжить.

Стало быть, Матвей Ставрогин успел. Он закончил изменения захваченной личности и выжил. Почему он так уцепился за этого сержанта? Что ему сделал Павел Лешаков? Что он увидел тогда, по дороге домой, после встречи с наемным убийцей, взглянув в глаза испуганного полицейского? Почему Ставрогин решил, что он обязан изменить Лешакова?

Взглянув в глаза Павла, Матвей разобрал проступившие глаза двух девочек лет двенадцати, которые слезились кровью! Эти девочки запали в его душу. Но Матвей знал, что девочки давно умерли. Они были замучены «добрым дядечкой полицейским», пообещавшим отвести двух заблудившихся детей домой. Этот «дядечка» стоял перед ним, смущаясь, точно малолетка на первом свидании. И Матвей вынес свой приговор. С этого момента Лешаков был обречен на последнюю встречу со Ставрогиным.

Матвей поднялся с пола. Сколько у него оставалось времени до явления Волны? Несколько часов или минут? Сколько он провалялся без сознания? Сколько прошло с момента изменения Лешакова? Тысячи вероятностей! Нет возможности дать точный ответ, но если Нежданный Гость еще не явился, значит, пара минут в запасе имеется, а этого вполне должно хватить.

Ставрогин бросился прочь из дома. Выскочив на крыльцо, он сбежал по ступенькам и окунулся в густой вязкий мрак, который окутал и заброшенный поселок, и дремучий лес, окружавший дома. Но ночная темень Ставрогина нисколько не смутила. Он уверенно двинулся в сторону порушенного ураганным ветром дома, чью крышу увенчивал березовый ствол. Обогнув строение, Матвей уткнулся в флаер, на котором прилетел. Флаер стоял за домом так, что был невидим для подъезжающих. Открыв багажник, Ставрогин извлек пухлый пакет с пивом, двумя куриными тушками, приготовленными в гриле, и увесистый пакет со скумбрией горячего копчения, разумеется — под пиво. С пакетами Матвей поспешно вернулся в дом, плотно запер дверь и положил ношу на стол, стоящий на веранде. Стол был чем-то завален, и, чтобы положить пакеты, пришлось сбросить всё лишнее на пол.

Где-то в подвале должен был располагаться автономный генератор. Надо его запустить, чтобы не коротать ночь в темноте. А сколько еще придется просидеть в доме, пока не схлынет Волна, Матвей не мог сказать.

Ставрогин достал из кармана фонарик, включил его и осветил веранду. Дверь в подвале он нашел тут же. Открыв ее, он увидел ступеньки, плавно сходящие вниз.

Сбежав по ступенькам, Матвей оказался в подвале. Нашел генератор и, провозившись с ним минут двадцать, запустил его. Свет в подвале зажегся, померцал несколько минут и погас, погрузив помещение в темноту.

— Где-то у него должны быть лампочки, — пробормотал себе под нос Ставрогин.

Осмотревшись внимательно, Матвей обнаружил металлический шкафчик, заполненный инструментами, на верхней полке которого стояла картонная коробка с красной витиеватой надписью «Durex». Потянув коробку на себя, Матвей снял ее с полки и обнаружил, что она наполнена запасными лампочками.

Первым делом Матвей подарил освещение подвалу. Затем, прихватив коробку, поднялся наверх и чуть не был сбит с ног маленьким мохнатым человечком, который бросился ему на грудь, вцепился в него, обвив руками, и заверещал:

— Спасите! Помогите! Жужиха за моей спиной!

Матвей сделал два тяжелых шага, раскачиваясь из стороны в сторону, словно изрядно перебрал накануне, и с грохотом опустил коробку с лампочками и волосатого карлика, продолжавшего верещать о «жужихе» и спасении, на стол подле пакетов с пивом и копченостями. Карлик тут же утих и, хитро прищурив большой мутно-коричневый глаз, деликатно осведомился:

— Надеюсь, ты не намерен выкушать пиво в одиночестве и нальешь стаканчик дедушке в знак уважения?

Ставрогин крякнул от досады и задумался. Все его предыдущие визитеры, предвещавшие начало Волны, были неосязаемы в этом мире. Они разговаривали с Матвеем, он понимал их речь, они разумели его. Но визитеры не имели с ним физического контакта! При соприкосновении руки визитера и Матвея проходили сквозь друг друга. Но не в этот раз. Этот визитер, более всего напоминавший старого ворчливого гнома в темно-зеленом сюртуке, толстой клетчатой рубахе и в штанах с подтяжками, извлек из кармана изогнутую трубку в виде головы черта, раскурил ее и выпустил густую струю дыма в лицо Матвею.

Ставрогин закашлялся, подхватил пакет с пивом и, буркнув под нос что-то невразумительное, перешел в гостиную.

— Что ты сказал, я не понял, повтори! — потребовал гном.

— Вкрути лампочки во всех комнатах, тогда я подумаю о пиве для тебя, — приказал в ответ Матвей.

— Не, ну ты не сволочь, человек?! — возмутился визитер. — Лампочки ему вкрутить! Ты меня вообще видел, рост мой зрел? Я с таким ростом не то что до лампочки, до стола не допрыгну. Гад ты, человек, я скажу, а еще Меняла!

Ставрогин не обратил внимания на выкрики карлика. Но маленький человечек не перестал ругаться, а лишь усилил напор.

— Дедушку пожалей! Лампочки вкручивать заставляешь — концлагерь на дому организовал! А ты что, думаешь, мне хочется к тебе на огонек заглядывать? Велика важность! Каждый раз, когда ты учудить надумываешь, я к тебе — как на побывку! Мог бы и пожалеть старичка, пивка за так налить.

— Хочешь пива, напрягись лампочки вкрутить, — жестко произнес Ставрогин, располагаясь на диване.

Чуть наклонившись вперед, он подтянул к себе стол и аккуратно выставил восемь пивных бутылок и блюдо с рыбой.

Голос визитера более не доносился. Лишь в комнатах поочередно зажигался свет, как заметил Ставрогин, обернувшись.

Последней комнатой, в которой стало светло, оказалась гостиная. Ставрогин тут же не преминул включить головизор. Он попытался добраться до новостной программы, но ничего, кроме помех, головизор не передавал. Матвей чертыхнулся, поднялся было с дивана, чтобы настроить изображение, но тут в гостиной появился гном.

И стоило ему приблизиться к головизору, как из тьмы помех появилось изображение.

— Ты уже налил старику пенную кружечку или опять забыл обо мне? — возопил карлик с новой силой.

— Стой на месте, — потребовал Ставрогин, открывая бутылку с пивом и протягивая ее визитеру.

Карлик с благодарностью взял бутылку, запрокинул голову и влил содержимое в себя за один присест.

— Класс! Давно такого дивного хмеля не пивал. Скажешь рецепт?

— Помолчи! — потребовал Матвей, впившись взглядом в экран.

— Присесть-то хоть можно? — возмутился гном, но под испепеляющим взглядом Матвея сник и умолк.

Ставрогин увеличил громкость и с интересом взирал в головизор. Он ожидал новостей. Волна уже давно должна была пробудиться и начать движение, раз карлик появился в его временном доме, и он ждал свидетельств Волны: документальных подтверждений тому, что его Изменение свершилось и оказало влияние на мир.

— Зачем тебе это нужно, я никак не могу понять? Жил себе и жил, никого не трогал. Профессия у тебя небось хорошая была, никаких трудностей, а тут тебе раз — и заделался всё менять! Кто ты, зачем тебе это? Я вот лично считаю, что все судьи продажны на корню. Ненавижу судей, брр!.. — помотал головой карлик.

Матвей сунул руку в потяжелевший карман и достал из него тугую пачку денег.

Волна начала свое движение.

Цинично он развернул пачку и стал методично пересчитывать купюры. Сто сорок тысячных купюр — синеватых, с вшитой металлической полоской, похожей на защиту от воровства в книжном магазине, портретом Ярослава Мудрого в виде водяного знака и крохотным чипом, вклеенным между слоев бумаги. Пятьдесят пятисотрублевых купюр — сиреневатых архангелов. Три сотенные бумажки и горсть мелочи, которую Матвей даже не удосужился посчитать. Сумма Ставрогина удовлетворила. Свернув деньги в трубочку, он засунул их в карман.

— Кажись я понял: ты за бабки грузишься! Эк тебя припекло! Что, порядочной работы не было, что ли? Зачем тебе эти изменения?.. Слушай, а если тебе платят, то интересно, кто этот мудрый чужак, который…

— Заткнись! — потребовал Ставрогин.

Головизор проявил экранную заставку новостной программы.

Глава 23

РОКИРОВКА-2 (ИДЕТ ВОЛНА…)

Волна катила волны изменения.

Волна росла и распространялась с ужасающей скоростью.

Волна поглощала мир.

Стас Иванов делил людей на две категории. Первые — это те, которые чувствовали себя подлецами, а вторые — которые ими являлись. Сам же Иванов относил себя к промежуточному виду — человеку в меру подлому, и связано это было с древней, обросшей бородой до пупа историей, о которой мало кто знал, кроме него. Разве что жена Лариса, которой он несколько лет назад выболтал всё по пьянке во время очередного ничем не контролируемого приступа себялюбия.

История эта приключилась на заре его юности. Еще тогда, когда он, будущий генерал-майор астронавтики, поступал в летный отряд, успешно закончив Академию Астронавтики имени Юрия Гагарина. В летные отряды набирали лучших из лучших, самые сливки, выпускаемые из Академии. Финальные курсы всегда бдительно курировал представитель Летной школы. Он фиксировал всех особо отличившихся, кому по окончании Академии делалось предложение, от которого никто из них не мог отказаться. Летных отрядов было двенадцать. Каждый отряд специализировался на своем секторе работы. Стаса Иванова пригласили в отряд «Д», так условно называлась группа, проходящая усиленные тренировки для последующих дальопераций в глубоком космосе.

Перед Ивановым открывались ошеломительные перспективы. Объединенная астронавтика Земли пока недалеко продвинулась на пути освоения космоса. Через тернии и людские жертвы была освоена Солнечная система. На Марсе, Луне и Фобосе были основаны астробазы. На Венере была запущена программа биологического заселения. Биологи и нанотехнологи занимались разведением на планете биологически активных микроорганизмов, скрещенных с нанороботами, которые должны были в течение ста лет изнутри перестроить экосистему Венеры, приспособив планету к человеческой колонизации. Возле Юпитера была построена орбитальная база «Цезарь-1», которая приютила толпы ученых, астрофизиков, биологов и теологов, вообразивших, что именно на гигантской планете они смогут найти доказательство существования Бога. С базы «Цезарь-1» была налажена прямая скоростная ветка на базу «Цезарь-2», которая находилась на Уране. База занимала гигантское пространство, соизмеримое со сросшимися в одно целое городами — Осло, Петербург, Москва, Вашингтон и Филадельфия. Огромная плешь на теле планеты была заполнена людьми и техникой и укрыта куполом, под которым были воссозданы земные условия жизни с нормальной силой тяжести, деревьями, кустарниками, фонтанами и парками отдыха. Отсюда, с «Цезаря-2», стартовали исследовательские корабли, отправлявшиеся к запредельным звездным системам, которых суждено было достичь лет через сто-сто пятьдесят. Корабли-ковчеги отправлялись с Урана к дальним планетам в надежде, что в ближайшие несколько сотен лет человечество либо наладит контакт с иным разумом, который поделится с ним технологией скоростного движения по Галактике, либо откроет способ преодоления скорости света.

Стас Иванов оказался на базе «Цезарь-2» через два месяца после зачисления в летный отряд. Первые два месяца он проходил подготовку на Земле, на базе, которую сами спецы называли «Родимое пятно». Откуда появилось такое название, Иванов так и не выяснил, да особо и не интересовался. Те восемь недель, которые они провели на «Родимчике», показались ему адом наяву. Трехчасовой сон, многочисленные инъекции биостимуляторов, десятичасовые тренировки, которые неизменно заканчивались прохождением полосы препятствий, оборудованной убойными ловушками. Трое из ребят отправились на родину добровольно, отказавшись от идеи дальполета. У одного не хватало руки. Ее оторвало при прохождении качающегося дома. Второй остался без глаз, когда, плохо отрегулировав фильтр на защитных очках, попал под солнечную вспышку. Третий, после того как его заново собрали хирурги, а генные инженеры вырастили для него некоторые части тела, о женщинах мог думать только в том случае, если заранее запасался тонной носовых платков, чтобы было чем вытирать горючие слезы о безвозвратно утраченном мужском достоинстве.

Стас Иванов прибыл на базу «Цезарь-2» глубокой ночью, когда челнок «Тринидад» прошел шлюзовые ворота купола и плавно опустился на территории космопорта. Три часа астронавт провел в здании порта, преодолевая бюрократические препоны, заполняя таможенные документы и визовые бланки, разговаривая с чиновниками от различных служб, каждому из которых нужно было объяснить цель прибытия на «Цезарь-2» и ответить на вопросы типа: не доставляло ли ему в детстве удовольствия мучить домашних животных. При этом сам вопрос о том, мучил он животных или нет, решался однозначно в пользу первого пункта. После трехчасового заточения в здании порта Иванову было не до осмотра местных достопримечательностей и не до посещения пабов. По прибытии на «Цезарь-2» ему выделили три дня на отрыв. Через трое суток Стас был обязан появиться на тренировочной базе «Ахилл», которая находилась в северном секторе поселения.

Стас Иванов не хотел лететь на «Цезарь-2». Мысль провести всю жизнь на корабле-ковчеге, родить там детей, которые, быть может, доберутся до пригодной для человеческой жизни планеты и начнут ее освоение, внушала ему уныние, которое плавно сменялось меланхолией. После того как он представлял, что никогда больше не увидит Землю, не посидит в уютном кабачке на кривой улочке Праги и не выпьет изумительного чешского пива, наступала депрессия. Но обратного пути не было. Он выбрал свою дорожку и успел по ней стартовать. А сходить с дистанции в двухстах метрах от финиша было не в его стиле. Стас всегда следовал своим принципам. А один из них гласил: доводить каждое дело до конца, не отступая и не капитулируя. Психологи базы, которые готовили отряд к дальполету, утверждали, что депрессия, меланхолия и тоска по дому — неизменные спутники каждого дальколониста. Через это проходит каждый.

Страх нужно преодолеть, и в этом заключается главное испытание для дальспециалиста. Как только страх оставался позади, человека сразу же зачисляли в экипаж следующего корабля-ковчега, стартующего с «Цезаря-2». А для того чтобы было понятно, справился ли кандидат со страхом или он сидит в нем, как червяк в гнилом яблоке, каждые две недели стажеры проходили психологические и интерактивные тесты. Успешно прошедшие тесты попадали в экипажи.

С базы можно было уйти добровольно, но это означало признать свое поражение, поэтому случаи ухода по собственному желанию были единичными. В основном стажеры боролись до последнего, но в космос отправлялись только те, кто прошел полную подготовку. На «Цезаре-2» жила легенда о Черством Джиме, который боролся с собой в статусе стажера двенадцать лет, но настолько прижился на базе и привык к мысли, что улетать вовсе не обязательно, что в результате нашел себе подходящую должность да так и остался на базе до конца своей жизни. Когда он умер, в первый и последний раз на «Цезаре-2» состоялись похороны. А в центре города появился первый памятник, посвященный Черствому Джиму.

Стас Иванов боролся с собой два с половиной месяца, когда понял, что уже не боится отправиться в путешествие длиною в жизнь, да и мысль о навеки покидаемой Земле его больше не угнетала. Он успешно сдал тесты и был зачислен в экипаж «Пурпурной звезды», которая должна была стартовать через четыре месяца к созвездию Лебедя.

В вечер зачисления Стас напился до полосатых чертиков, которые тут же явились к нему и потребовали объяснений, почему он так долго держал их на голодном пайке. Иванов добрался до койки только к утру, а с рассветом у него наступила полоса свободной жизни. После зачисления в экипаж тренировки заканчивались и до дня старта корабля-ковчега члены экипажа были предоставлены сами себе. Первый свободный день Иванов провел в попойке. Он заливал в себя спиртное, фланируя из кабака в кабак, благо заведений подобного рода на базе имелось в избытке. Второй день начался приступом жуткой паники, которая повергла Стаса в состояние шока. Он думал, что переборол свой страх. Это показывали и тесты, выполненные им на «отлично», но страх, как оказалось, замер в его сердце, чтобы в нужный момент всплыть из глубин омута и ударить всем арсеналом.

Три дня Стас пытался заглушить предателя водкой, на страх, хоть и ослаб, никуда не исчез. Иванов был зачислен в экипаж и отступать было поздно, хотя очень хотелось, но Стас не слышал про хотя бы один случай, когда на Землю с базы возвращались уже действительные члены экипажа. В один из таких дней, когда состояние страха достигло критической точки, Стас познакомился с Гансом Крезом, который числился в стажерах уже третий месяц и всё никак не мог преодолеть барьер тестов, чтобы стать членом экипажа ковчега. Он не мог переступить через собственные страхи, но безумно хотел лететь. Тогда у Стаса появилась шальная мысль.

Генерал-майор астронавтики Ганс Крез знал о себе страшную тайну. Он помнил, что настоящее его имя Стас Иванов и он покинул базу «Цезарь-2» под именем Ганса Креза, в то время как Ганс Крез под его именем стартовал на борту «Пурпурной звезды» к созвездию Лебедя.

Минутный порыв. Невозможность справиться с собственной тенью обернулась половиной столетия мук и сожалений об упущенной возможности. Казалось бы, Стас Иванов достиг всего, но удовлетворения от достигнутого не было. Лишь сожаление и ностальгия. И с каждым годом ностальгия усиливалась. Стас начал понимать, что, поменявшись судьбой с Гансом Крезом, он сделал большую ошибку. Ему нужно было набраться сил и выдержать новый напор фобии, но он сдался. И не мог себе простить это всю жизнь, завидуя Гансу Крезу, который боялся, но полетел.

Генерал-майор Крез (Иванов) восседал во главе длинного дубового стола, полированного до лихорадочного блеска. За столом заседал Верховный комитет астронавтики, который экстренно собрался, когда поступил первый сигнал из окрестностей созвездия Лебедя. Сигнал пришел от «Пурпурной звезды». И теперь Ганс Крез (Стас Иванов), возглавлявший Верховный комитет, с огромной завистью и нетерпением дожидался появления канала связи с ковчегом.

В начале стола развернулся голоэкран, из которого выглянуло изрядно постаревшее лицо настоящего Ганса Креза.

— Капитан корабля Стас Иванов докладывает… — произнес торжественным голосом Крез и тут же осекся. Он увидел лицо своего былого товарища и лишился речи, мгновенно забыв тщательно подготовленный текст доклада.

— Ганс? — выдавил из себя слово Крез.

— Стас? — спросил Иванов.

Перед глазами Стаса сгустился туман, голову объяло кружение.

Волна творила изменение.

Когда Стасу удалось совладать с собой, он увидел лицо Ганса Креза на экране, только он был в кителе генерал-майора астронавтики и с нескрываемым восхищением взирал на Иванова.

— Приветствую вас, «Пурпурная звезда»! — восторженно обратился Ганс Крез к Стасу Иванову.

Глава 24

ЗАЧИСТКА БОГОЛЮБОВЫХ

Иван Столяров медленно выбрался из постели и потянулся за штанами, которые лежали возле кровати. Спину ломило, словно он всю ночь разгружал вагоны бетонных плит, а не любовался женщиной, которая ныне мирно посапывала подле него. Иван оглянулся, и с удовольствием посмотрел на гладкую белую спину и гриву черных волос, распущенных по подушке, затем прикоснулся к волосам, провел ладонью по спине. В ответ женщина томно промурлыкала и потянулась. Одеяло сползло в сторону, открыв взору Ивана упругую полную грудь. Столяров почувствовал, как желание подбирается к нему, осторожно на цыпочках проникает в сознание, подчиняя разум единственному чувству — жажде. Жажде обладания этой прекрасной женщиной, которая нежилась на простынях перед ним.

Иван с трудом подавил в себе желание, потряс головой, чтобы окончательно его выветрить, и, прихватив брюки с пола, стал одеваться. Найдя на тумбочке золотые часы с маленькими бриллиантиками по ободу, Столяров нацепил их на руку и взглянул на циферблат. До встречи с Боголюбовым оставалось два с половиной часа. За это время он должен был успеть добраться до его резиденции в Сестрорецке.

Опоздание на встречу к Ивану Боголюбову могло сойти не просто за дурной тон и плохое воспитание, а за жуткое хамство и непочтительность, чего семидесятивосьмилетний Иван Хасанович Боголюбов в людях не принимал и не мог простить, даже если опоздание произошло по весомым причинам. Он всегда говорил, что для него лишь одна причина может показаться весомой и засвидетельствовать ее можно справкой из морга, а всё остальное — чушь и человеческая глупость.

С Иваном Хасановичем Столярова связывали тесные деловые отношения. Настолько тесные, что порой Иван боялся, что подхватит вирус клаустрофобии и задохнется от невозможности избавиться от опеки Боголюбова. Столяров отдавал себе отчет, что всем, что имеет и чего добился, он обязан Ивану Хасановичу, который точно голодный упырь присосался к нему. Боголюбов не для того вложил свое влияние, имя и серьезные деньги в никому не известного бедного молодого человека с непомерными амбициями и умом стратега размаха Юлия Цезаря, чтобы, не выдоив свой проект до полного истощения, отпустить Ивана на вольные хлеба. А Столяров приносил Боголюбову увесистую прибыль, и не только деньгами. Он открыл бизнес на территории, которая изначально была неподвластна семейству Боголюбовых. Территории, на которую Иван Хасанович официально от своего имени даже взгляд кинуть не мог. А Столяров влез, и не только влез, но и развернулся, что не понравилось конкуренту Боголюбова, Папе, который изначально считал эту территорию своей.

Теперь Папы не стало. Вчера в одиннадцать вечера Иван Хасанович позвонил Столярову на трубку, когда тот уже прыгнул с красоткой в постель, но еще не успел до конца овладеть ситуацией. Выслушивать философский бред кашляющего чахоточного старца и нудные нравоучения из разряда «а вот я в ваши годы» Столярову пришлось, но его настолько тошнило от всего этого, что лицо приобрело зеленый оттенок, в глазах появилась тоска кастрированного кота, а мужское достоинство проявило себя дезертиром, разумно рассудив, что не век же стоять аки оловянный солдатик, и свернулось калачиком от уныния. Папа скончался — это была единственная полезная информация, которую Столяров получил после сеанса чревовещания посредством телефонной трубки. Когда старику надоела болтовня, он заявил, что утром ждет его у себя, и назвал время, после чего, не прощаясь, слил разговор.

Столяров изначально боялся выступать против Папы. Бизнес, конечно, бизнесом, да и деньги не детские вращаются, но осторожность никогда не помешает. Ссориться с таким опасным человеком, как Папа, Столяров не хотел, но после того как, заручившись поддержкой таможни, он поставил в город первую партию товара, разом заглушившую конкурента, Иван притих, на улице больше озирался по сторонам, даже выпросил у Боголюбова восемь человек охраны — все бывшие спецназовцы, — но покушения не последовало. А теперь и Папа приказал долго жить. Столяров совсем расслабился. Вечером даже охрану распустил. Оставил только двух медведей, которые сторожили вход в гостиничный номер, где он заперся с красоткой, позабыв на целую ночь о страхе, о бизнесе и о старом неврастенике Боголюбове.

Иван Столяров застегивал верхнюю пуговицу рубашки, размышляя, стоит ли обвязываться удавкой-галстуком в номере или потерпеть до обители Боголюбова, когда за дверями послышался топот ног, словно табуну лошадей вздумалось попастись в коридоре шестого этажа пятизвездочного отеля. Столяров напрягся, предчувствуя нехорошее, и потянулся за пистолетом, который торчал из кобуры, свисающей со спинки кресла, но не успел.

В коридоре раздались выстрелы, и в ту же секунду дверь распахнулась, выбитая ногой человека, одетого в камуфляж. В номер влетели трое бойцов под два метра ростом в камуфлированной броне с черными масками на лицах и с автоматами наперевес.

Столяров не успел испугаться. Он лишь осознал, что обречен, и испытал чувство горечи. Расставаться с жизнью сейчас было до одури обидно.

Убийца вскинул автомат. Очередь разорвала Столярову живот. Он переступил с ноги на ногу, удивленно посмотрел вниз и рухнул лицом в пол. Убийца хладнокровно навис над поверженным Столяровым, направил дуло автомата ему в голову и развалил ее короткой очередью.

Раздался дикий визг, точно поросенка по горлу ножом полоснули. Убийца поднял глаза от мертвого Столярова и обнаружил барышню в неглиже, которая с ужасом смотрела на распростертое тело любовника.

Убийца прервал ее крик двумя точными выстрелами из пистолета. Она опрокинулась на кровать с дырками в голове и груди. И белая простыня напиталась густой темной кровью.

— Дело! Назад! — глухо приказал убийца.

Камуфлированные спешно покинули гостиничный номер, в котором учинили бойню.

* * *

Профессор Крид являлся бухгалтером и работал на Ивана Хасановича Боголюбова, но предпочитал, чтобы его называли советником по экономическим вопросам — так звучало солиднее. А именовать второго человека в империи по статусу и первого по значимости бухгалтером было по меньшей мере нетактично. Профессор Крид не любил, когда его значимость принижали. К тому же он был злопамятен и отличался крутым норовом, неуживчивым характером и плохим настроением изо дня в день. Даже Ивану Хасановичу доставалось, когда он попадался этому мизантропу под горячую руку.

Профессору Криду прощалось всё. Он был незаменимым человеком, знавшим такие тайны семьи Боголюбовых, что его охраняли денно и нощно два десятка морских десантников в отставке.

Профессор Крид вел все экономические вопросы Боголюбова. Через него проходили все операции как законного, так и незаконного свойства. Он ведал казной семьи, а также осуществлял контроль над всеми законными фирмами, которые управлялись через подставных лиц.

Профессор Крид, маленький сухонький человечишка ростом полтора метра, лысый, с красным лицом, покрытым светлыми пятнами, отчего напоминал мухомор, покидал резиденцию Боголюбова редко, но регулярно. Каждый второй вторник месяца он выезжал в город в сопровождении телохранителей, направлялся на Васильевский остров, возле залива покидал автомобиль и шел к скромной обшарпанной пятиэтажке, где проводил два с половиной часа. Телохранители знали, что он посещает третий этаж, сороковую квартиру. Кто жил в этой квартире? Версии разнились. От любовницы до матери и престарелого отца. Но никто ничего точно сказать не мог. А профессор, когда его спрашивали, хмурился и молчал, словно партизан на допросе у инквизиции, только желваки вздувались от сдерживаемой ярости. Дальше одного вопроса никто не рисковал заходить.

Иван Хасанович знал о поездках своего бухгалтера, но не запрещал их, хотя понимал, чем он в итоге рискует, если профессор окажется в чужих руках. Но бунта на корабле Боголюбов не желал. Что будет, если у профессора Крида упадет настроение и он перестанет исполнять свои обязанности, Боголюбов даже представить себе не мог. Поэтому распорядился, чтобы помимо охраны, сопровождавшей профессора ежедневно, дом, который он посещал, за несколько часов до приезда дорогого гостя оцеплялся, местность прочесывалась и все неблагоприятные личности удалялись.

Так было заведено. И этому порядку следовали из месяца в месяц, из сезона в сезон, из года в год.

Профессор Крид в этот день задержался — уйма навалившейся работы, появившейся внезапно, когда ее никто не ждал. Всю ночь он не разгибаясь сидел над бумагами, ответил на две сотни писем, которые поступили со всех концов земного шара, подготовил месячные отчеты по всем фирмам Боголюбова для налоговой инспекции и отодвинулся от стола лишь на рассвете. Он завалился спать прямо в кабинете на диване и проспал бы до следующего вечера, если бы его не разбудили в полдень. В кабинет заглянул Боголюбов, крякнул, обнаружив бухгалтера на диване и, растормошив, осведомился, намерен ли он покидать сегодня особняк.

Профессор долго пытался понять, чего от него хотят, а когда понял, спросил о времени. Узнав же, что он уже два часа как должен был выехать в город, всполошился, запричитал:

— Она же переживать будет! У нее же давление. Как же так?! Нехорошо. Ой, как плохо получается! — И засобирался.

Кортеж из трех машин покинул резиденцию Боголюбова в час дня. Первая и последняя машины — черные «БМВ» — были набиты охранниками. В центре следовала черная «рено», которую очень любил профессор. На Васильевский остров Крид ездил только на наземном транспорте, не потому, что презирал флаеры, просто это было личное распоряжение Ивана Хасановича. Обеспечить колесной машине безопасность куда проще, чем кораблю. Его из «Стингера» поджег с километрового расстояния — и все дела. Никакая охрана и зачистка территории не помогут. Тут целый город зачищать нужно.

Кортеж неспешно втянулся в город, нарастил скорость и устремился к Васильевскому острову.

Профессор всю дорогу дремал, облокотившись на плечо охранника, который боялся шелохнуться, опасаясь волны возмущения, в которой можно было захлебнуться. Кортеж остановился неожиданно на середине Дворцового моста. От того, что машина резко затормозила и прекратила движение, профессор проснулся, высказался по поводу умственных способностей водителя и его профессиональных качествах и огляделся по сторонам. Ничего не увидев, Крид выглянул в окно.

Дорогу преграждали автомобили, из-за которых ничего было не разобрать.

— Узнайте, какого там хрена! — приказал профессор. Охранник, сидевший справа от Крида, вышел на связь с первой машиной и, внимательно выслушав собеседника, сообщил:

— Там пожарная машина с легковушкой перехлестнулась. Говорят, полная гармошка. К тому же очень много огня.

— Едить те…. — ругнулся профессор. — Долго еще ждать-то?

— Там ничего не понятно. Но, похоже, застряли, — тихо произнес охранник и втянул голову в плечи, опасаясь вспышки гнева со стороны профессора.

В заднее окно автомобиля постучались. Охранник приспустил стекло и выглянул из машины. Остальные вытащили оружие и сидели, изготовившись защищать своего подопечного до последней капли крови, желательно чужой.

— Чего надо? — рявкнул охранник.

— Помощь требуется, — прозвучал уверенный жесткий голос, и появилось лицо сотрудника МЧС.

— Иди ты со своей помощью! — незамедлительно отозвался охранник.

— Тогда, братки, запасайтесь терпением: часа два минимум стоять, — сообщил голос за окном.

Новость профессора не порадовала. Он взвился до потолка, грозя пробить крышу авто, и заорал:

— Бегом помогать людям!

— Не положено, — отозвался охранник.

— Я тебе сейчас положу! — вскричал Крид, выпихивая охранника наружу силком.

Бодигард не знал, как ему поступить. С одной стороны, инструкция Ивана Хасановича. А с другой — разъяренный профессор. Профессор был ближе и выглядел страшнее.

В помощь первому охраннику выбрался второй. За ним потянулся третий. В бронированном «рено» остались только Крид и водитель. Профессор не закрыл дверцу. Он выбрался из салона и нервно прохаживался вдоль автомобиля, наблюдая за горящими впереди машинами и суетящимися возле них людьми.

Люди в черных костюмах появились из ниоткуда. Крид оглянулся на шум, который они произвели, но увидел лишь троих мужчин, вооруженных автоматами. В его голове мелькнула мысль, что в салоне машины можно спастись, но перевести мысль в действие он не успел. Люди в черном направили на него автоматы, и затрещали выстрелы. Пули заклевали тело профессора, который задергался, словно впал в эпилептический припадок. Из машины высунулся шофер и тут же получил пулю в голову, сполз на асфальт и уснул навеки.

Стрельба прекратилась. Профессор рухнул на землю и затих неподвижно.

Когда охранники, помогавшие полиции, вернулись, они застали лишь труп профессора Крида и мертвого водителя.

* * *

Последнее время Иван Хасанович Боголюбов перестал спать по ночам. Он стал бояться сна. Несколько часов медведем бродил по кабинету, венчавшему четвертый, последний этаж его скромной резиденции, окруженной тройным периметром защиты, наполненной кучей охранников и снабженной системой видеослежения, детекторами движения и даже спутниковой трансляцией картинки территории особняка. Когда же ноги уставали, Боголюбов опускался на диван, но и на диване ему всегда было неуютно. Мягкая кожа обивки казалась шкурой бегемота, на которой он вздумал поспать как на перине. Воздух, казалось, был наполнен свинцовыми парами, вдыхался тяжело и выходил с присвистом. Провалявшись без сна на диване с четверть часа, Иван Хасанович с трудом поднимался и ковылял в свою спальню, но каждый раз, приближаясь к ней, он чувствовал, как окунается в панический страх. Спальня внушала ему ужас. Почему-то (как ему это взбрело в голову?) он был уверен, что умрет именно там и смерть его будет насильственной. Когда он подходил к своей спальне, с одной стороны, вспоминалась мягкая перина, на которой можно разнежиться, как на солнечном пляже, но с другой — ему мерещились по углам призраки Павла I, Петра II, Джо Сталина и других одиозных деятелей истории. Они грозили ему пальцами и убеждали оставаться в постели, дабы не накликать беду.

Старики не любят спать на перинах. Им нужна твердая постель, чтобы потом не болели кости. Но Иван Хасанович предпочитал перину. Она для него являлась таким же лакомством, как для кота валерьянка. Поэтому спорам с духами убиенных в дворцовых переворотах он предпочитал перины и переступал порог спальни. Страх не покидал его, но удалялся на заднюю линию диспозиции и не казал оттуда носа.

Иван Хасанович раздевался медленно: каждое движение давалось с трудом. Ему приходилось переступать через глухую ноющую боль, чтобы поднять руку и стянуть с себя рубашку, но вскоре раздевание оставалось позади и он забирался на кровать, втягивая сухое дряблое тело под одеяло. Откинувшись на подушку, он зажмуривал глаза и прислушивался к себе, проверяя, всё ли он успел сделать, ничего не забыл. Не запамятовал ли он попить родниковой воды перед сном, сходить в туалет или заправиться таблетками, которые прописывал ему личный врач. Доктору Иван Хасанович не доверял, но таблетки пил, предварительно прочитав об этих лекарствах всё, что было доступно, а иногда даже собирая домашние сочинения от светил петербуржской медицины на тему: «Пирамикладон — полезные действия, побочные эффекты и критические случаи, закончившиеся смертью».

Чаще всего после походного совещания с организмом Иван Хасанович вспоминал-таки о незаконченном деле и, скрипя телом и сдерживая зачастившее сердце, поднимался с кровати. Разобравшись с долгами за ушедший день, он возвращался в кровать и закрывал глаза. Он ожидал сон, старательно приманивая его, точно шаман — дождь, но в голове пробуждалось радио, принимавшее передачи тысячи разных мыслей, устраивавших разноголосицу. Самая четкая и сильная мысль принимала образ серой фигуры, которая осторожно, боясь разбудить хозяина спальни, проникала внутрь, чуть отворив дверь, подкрадывалась к кровати и поднимала руку с пистолетом, удлиненным глушителем. Лишь этот образ появлялся в дремлющем сознании Ивана Хасановича, он вздрагивал, вскакивал на постели, открывал глаза и озирался по сторонам. Но в спальне никого не было, только черные тени от деревьев скользили по стенам да шуршал тюль на окнах. Выстрела с дерева Боголюбов не боялся: стекла в оконных рамах были пуленепробиваемые. Убедившись, что в комнате никого нет, Иван Хасанович откидывался на подушку и закрывал глаза, возвращаясь в дремотное озеро, из которого одна и та же мысль выдергивала его раз по двадцать за ночь.

Он никогда не спал по-настоящему, никогда не растворялся во сне без остатка. Когда-то у него это получалось — в пору далекой юности, но это было столько лет назад, что, если каждый прожитый день перевести в солдата, набиралась приличная армия даже для такого немаленького государства типа Франции. Боголюбов дремал, но сознание сканировало окружающее пространство, вслушиваясь в каждый шорох, в изменение движения воздуха в комнате, в дыхание дома.

Сон — непозволительная роскошь для императора.

Иван Хасанович пробовал спать каждый раз в другой комнате, избегая какой-либо упорядоченности, чтобы потенциальному киллеру было труднее осуществить свою миссию, но это оказалось невыносимым для его старого тела. Он привык к своей спальне, к своей кровати и не мог изменить себе.

Старые люди верны своим привычкам.

Иван Хасанович был трижды женат и от каждого брака имел по сыну. Это ему казалось чересчур много. К тому же осложняло процесс наследования империи. Похоже, после того как труба смерти позовет его в последний путь, империя развалится на три части, а затем будет проглочена конкурентами, которые не станут церемониться с ослабевшим противником. Боголюбова часто посещала идея оставить всё целиком, не деля, одному из сыновей, но тут же вставал вопрос «какому?», и он терялся в размышлениях. Старший, Карим, был сыном Далии, маленькой юркой татарочки с ослепительной улыбкой и задорным смехом. Они познакомились на третьем курсе института. Иван Хасанович учился на экономическом, а она — на театральном. Роман разгорелся бурный, плавно сменился свадьбой, вослед которой появился Карим… И всё закончилось. Далия однажды заявила Ивану, что больше не сможет с ним жить, поскольку улетает на съемки в Голливуд и у нее появился любовник, с которым она намерена связать жизнь. На первом она акцентировала внимание. Второе же сказала так, как бы невзначай, как новость, не имеющую значения. В Голливуде Далия снялась в пяти фильмах: «Сердце розы», «Убить пересмешника», «Драйвер-прима», сиквел «Драйвера-прима» — «Драйвер-секунда» и «Канатоходец». За роль в последнем фильме она номинировалась на «Оскара» как лучшая актриса второго плана, но премию не получила. Заветная статуэтка уплыла к коренной американке, блестяще сыгравшей в римейке фильма тридцатых годов XX века «Унесенные ветром». Потом о Далии ничего не было слышно. Иван Хасанович даже успел позабыть о ее существовании. Новые увлечения, первые камни в фундамент будущей империи, которая медленно вырастала на невских берегах. Только изредка пробивала ностальгия и сожаление об утраченном. Затем — как ножом гильотины по шее среди мирного дня новость, облетевшая все каналы: смерть Далии Хейстриндж — самоубийство? передозировка наркотиков? или преднамеренное убийство? Расследование так и не нашло ничего значимого в этом деле. Вывели официальную версию — передозировка. На том и успокоились. Иван Хасанович напряг все свои связи и выдернул из Америки сына Карима, который к тому времени был уже гражданином США и жил с последним мужем Далии. Поменять гражданство сыну на российское труда не составило. Кариму было шестнадцать лет, родился он в России, так что все бюрократические проволочки удалось ликвидировать в течение месяца, безусловно влив в решение вопроса не одну тысячу американских президентов.

Вторая жена Боголюбова, Софья, оказалась чудесным хамелеоном. Две разные стороны одного характера. До свадьбы она светилась счастьем, носилась с Иваном Хасановичем, как с малым ребенком, но после окольцовывания превратилась в жуткую мегеру, чей характер на первые три года смягчило появление Ивана-младшего.

Но как только Ваня перешел под полный и всепроникающий контроль нянек и воспитателей, Софья окончательно дала волю своему характеру, превратив жизнь Ивана Хасановича в ад. Терпеть ее долго Боголюбов не стал. Он потребовал развод и добился того, что Ваня остался с ним. Куда подевалась Софья в дальнейшем, Иван Хасанович не знал. Он потерял ее из виду и никогда не интересовался ее дальнейшей судьбой, как, впрочем, и она никогда не пыталась встретиться с сыном.

Третья жена, которая подарила ему сына Марка, Лилия, оказалась самым удачным приобретением в жизни Ивана Хасановича. Прожил он с ней тридцать лет и похоронил на Волковом кладбище в фамильном склепе. Лилия была чудесной женщиной: тихой, скромной, любящей и беспредельно преданной. Она ради Ивана была готова на всё. Он отвечал ей взаимностью. Когда Боголюбов встретился с Лилией, Кариму исполнилось двадцати три года и в материнской опеке он уже не нуждался, а Ванечке было всего семь, и он с радостью принял Лилию, признав в ней маму. Она воспитывала Ваню-младшего и Марка, не делая никаких различий. Только Карим сторонился новой жены отца, не разговаривал с ней и всячески выказывал свое презрение.

Марк и Ваня росли шебутными, но честными мальчиками. Они всегда были под присмотром, и предательства с их стороны Иван Хасанович даже не предполагал. Марк приближался к тридцатилетию. Ваня дорастал до сорока. Оба рьяно участвовали в бизнесе отца, имели свою долю в управлении фирмами Боголюбовых, но также находились наравне со всеми под контролем профессора Крида. Другое дело — Карим. Ему в ближайшие годы должно было стукнуть шестьдесят. Он с завистью смотрел на своих младших братьев, которым наследство само плыло в руки, когда они еще оставались молодыми и полными сил. Эту зависть отец читал в его взглядах и печалился, но ничего поделать не мог. Карим всегда жил отдельно. Он мало контактировал с братьями, держался от них на расстоянии. Предательства со стороны Карима, который мог попытаться завладеть всей империей Боголюбовых, Иван Хасанович ожидал постоянно.

Поэтому, когда ему сообщили о дерзком убийстве профессора Крида на Дворцовом мосту, а затем он узнал и о гибели Ивана Столярова, первым, на кого пало подозрение, был Карим. Поверить в то, что удар могли нанести люди Папы, чья семья была ослаблена смертью патриарха, Иван Хасанович не мог. Боголюбов хотел поговорить с сыном, но Карима никто не мог найти. Он как сквозь землю провалился. Ни в резиденции Боголюбовых, ни в городе, где у Карима было несколько квартир, ни у любовницы, ни в офисе его фирмы никто ничего не знал о Кариме Боголюбове.

Иван Хасанович распорядился, что, как только появится старший сын, он незамедлительно должен быть доставлен в его кабинет. Но к наступлению ночи Карим не вернулся домой. Отец лег спать, но страх по сравнению с предыдущими днями усилился. К нему примешалась паника. Профессор Крид был краеугольным камнем в империи. Теперь, когда его не стало, нужно было срочно искать замену, но разве это возможно?

В полном смятении и с чувством страха в сердце Иван Хасанович лег в постель. Ему даже удалось задремать, когда он заслышал шорох и встрепенулся. Вскинувшись на кровати, он широко раскрыл глаза и увидел, что напротив стоит темная фигура, однотонная, сливающаяся со стеной, только белки глаз и черное дуло пистолета с глушителем выделялись на однородном сером пятне.

Убийца навел на Ивана Хасановича оружие. Боголюбов тяжело задышал, чувствуя, что на этот раз костлявую обмануть не удастся. Если этот человек сумел миновать все уровни защиты и прошел незамеченным через толпу охранников, уповать на счастливый случай и неизменное личное везение как минимум глупо.

Страх сжал липкими холодными пальцами сердце Ивана Хасановича, и оно не выдержало и остановилось. В ту же секунду убийца дважды выстрелил. Прозвучали глухие хлопки, пули ударили в падающее на подушки тело. Убийца подошел к поверженному Боголюбову, стянул маску и ухмыльнулся.

Карим, которому семья Папы заплатила большие деньги, пообещав вечное покровительство ему и его детям, хладнокровно дослал контрольный выстрел в голову собственному отцу.

Глава 25

РУТИНА (ИДЕТ ВОЛНА…)

Волна распространялась опухолью по земному шару.

Волна ширилась и изменяла реальность.

Волна была вездесущей и неумолимой.

Рутина. Она съедает мозги быстрее, чем гурман, лакомящийся изысканным деликатесом. Она засасывает в трясину повседневности, сковывая свободу воли и выбора. Она порабощает человека, делает его зависимым от себя. И вскоре он уже перестает видеть себя без обязательной утренней чашки чая/кофе/мате, без каждодневного бритья и легкого душа, без поездки на работу, которая начнется с приведения рабочего места в порядок и рассыпания комплиментов сомнительного свойства направо и налево, от которых женщины-коллеги поначалу краснели, а ныне стали отвечать в том же духе. Потом — три часа непрерывных сводок и отчетов, смет и проектов и прочей бумажной мишуры, которая лезет в глаза объемами и ненужностью. Затем — получасовой перерыв, в который неизменно выкуривалось две сигареты для подъема рабочего духа, выпивалась чашка кофе в кафе на втором этаже комплекса и посещался туалет. За этим следовал новый двухчасовой бросок на разгребание бумажных завалов. За ним — обеденный перерыв, в который он обычно покидал здание комплекса и на своем флаере отправлялся в соседний ресторанчик, что находился на пересечении Гороховой и Казанской улиц. Покончив с обедом, он возвращался на рабочее место. Возвращение, правда, могло превратиться в повальное посещение магазинов безо всякой цели, а могло обернуться короткой остановкой в тихом скверике на берегу Невы и легкой расслабляющей медитацией. Возвращение в офис никогда не радовало. Оно лишь говорило о возвращении к рутине, которая взывала о себе, подобно тому, как хозяин волшебной лампы потиранием ее шершавого бока напоминает джинну о его обязанностях. И — марафонский забег на четыре часа, прерываемый лишь однажды на перекур и четвертую кружку кофе за день.

После убивающей разум рутины родной дом тоже не радовал. Можно было посидеть с бутылочкой пива перед головизором и посмотреть очередной (рутинный!) голливудский боевик, можно было обзвонить друзей, собраться большой компанией и посетить (рутинный!) боулинг-клуб или покатать шары на (рутинном!) бильярде, можно было почитать книгу, но последнее время все они тоже казались ему рутинными, с будничными сюжетами, скучными двухмерными героями и закоснелым разумом автора, который, пыжась придумать какой-то новый ход и даже найдя его, повторяет успешную придумку из сюжета в сюжет, из книги в книгу, отчего всё его творчество напоминает одно большое рутинное произведение, где меняются лишь имена героев, а характеры, сюжетные завязки, поворотные фишки и финал книги продолжают быть одними и теми же.

Вспоминалось творчество одной известной детективщицы, которая кропала в жанре «иронического женского чтива», хотя вооруженного ее книгой мужчину можно было легко обнаружить где-нибудь в вагоне флаеробуса или подземки. Популярность автора была настолько ошеломительной, что книжки расходились в мгновение ока, а потребитель тут же взывал о дополнительном тираже, который находил свое продолжение через месяц в новом тираже и следующей книге. Дама оказалась весьма плодотворной, и, как она сама призналась в одном интервью, в издательстве находится свыше восьми рукописей, которые стоят в очереди, и число этих рукописей в очереди не сокращается, потому что стоит издательству коснуться неприкосновенного запаса, как он тут же пополняется новым опусом. Но если прочесть несколько книжек автора подряд, то натыкаешься на рутинную фишку, придуманную на заре творческой карьеры. В итоге обнаруживается, что у убитого (подозреваемого) или второстепенного персонажа оказывается брат (сестра) близнец, который и повинен в преступлении. Хотя, если вспомнить, у Шекспира большинство комедий построено по такому же принципу.

Рутина изо дня в день. Из месяца в месяц. Из года в год. Из пятилетки в пятилетку. Из десятилетия в десятилетие. Из начала жизни в деревянный ящик на кладбище.

Жизненные этапы делятся на отрезки. Короткие — от зарплаты до зарплаты. Средние — от отпуска до отпуска. Длинные — от повышения до повышения. Глобальные — от начала рабочей деятельности до пенсии. Хотя и пенсия в сущности еще более жуткая рутина, чем работа.

Леонид Ферзей или, как часто его называли друзья, Лео почувствовал тиски рутины на своей шее несколько месяцев назад. Однажды, проснувшись утром, он понял, что медленно сходит с ума. Слезы неконтролируемо текли из его глаз, заливая подушку. Он скатился с простыней, прошлепал в ванную, открыл кран с холодной водой и сунул под нее голову. Наступило временное облегчение, но слезы не пропали. Поток увеличился, слился с водой из крана. Лео выключил воду, вытер голову полотенцем и прошел на кухню. Слезотечение не прекращалось. Сварив себе кофе, он перелил его из джезвы в чашку и с упадническим видом сел напротив нее. Вперившись глазами в чашку с дымящимся напитком, Лео задумался. Зачем он живет? К чему все эти метания? Никому не нужное перекладывание бумажек из стороны в сторону. Вся сущность его работы и пользы обществу сводится к тому, что он занимается сортировкой нужных документов и уже утративших свою значимость. Это не может сделать машина, потому что искусственный интеллект пока не изобрели, а произвести оценку документа по разным параметрам может только человек. Но кому это нужно? Какая польза от этого ему и людям? Разве что работодателям! Но от своей работы он не получает удовольствия, а если не получать от девяноста процентов своей жизни удовольствия, то зачем жить?

Мысли были настолько черными и упадническими, что Лео и сам не заметил, как сдобрил кофе львиной порцией соленых слез.

Рутина скрутила его. Она утомила Лео своей обыденностью, каждодневностью. После приступа слезотечения и философского бреда о смысле жизни наступила глухая пора черной меланхолии. Всю работу, которая попадала к нему на рабочий стол, Лео выполнял скрипя зубами, иногда о чем-то забывая, где-то пропуская подписи на ответственных документах. Он был поглощен процессом самоуничижения, чтобы заметить такую мелочь, как подпись под платежным документом, отправленным на завод в Симферополь. Документ ушел по адресу, но вернулся оттуда с гневной отпиской о непроставленной подписи. Работа на заводе остановилась. Продукция не поступила на склады фирмы. Фирма оказалась в убытке, и никто не мог понять, по какой причине произошел сбой в системе и кто виноват. Началось служебное расследование, которое тут же указало на Леонида Ферзея, а он был — ни сном ни духом! Он даже не подозревал и не знал о том, какой фурор произвело отсутствие его подписи под документом.

К тому моменту как служебный видеофон Ферзея подал позывной, оповещая о том, что его жаждет видеть директор, Лео достиг предельной точки кипения. Он чувствовал, что стоит на грани, за которой либо пропасть, либо духовное просветление, и ждал знака судьбы, чтобы избрать свой путь. Он мечтал разорвать цепи рутины. Он хотел избавиться от собственной однообразной скучной жизни клерка. Он мечтал о чем-то невообразимом: оказаться бойцом спецназа и пробираться сквозь джунгли, где каждый шорох щекочет нервы и вызывает приток адреналина, а появление противника — прилив сумасшедшей радости, вводя душу в состояние неистовства.

Высокие ощущения — он жаждал их! Он искал их, но в его серой жизни ничего похожего не было. Флибустьер, грабящий торговые корабли и спасающийся от преследований королевского флота, бравый мушкетер, соблазняющий камеристку королевы и пьющий литрами шампанское на виду у неприятеля в бастионе Сен-Жерве. Лео привлекали книжные герои, которые в отличие от него, его сослуживцев, друзей и знакомых жили настоящей жизнью, а не высосанным из пальца суррогатом. Читая вкусную, обволакивающую, чарующую сознание книгу, он мечтал раствориться в искусно созданном автором мире, порою более живом, чем реальность, которую Лео видел за окном.

Он поднял трубку и услышал сухой, предельно сдержанный голос начальника:

— Ко мне в кабинет! — И короткие гудки брошенной трубки. И Лео всё понял. Он услышал сигнал, который ждал так долго. Он дико расхохотался, чем вызвал недоуменные взгляды коллег, сидящих за рабочими столами по соседству, но его это уже не смущало. Он знал, как ему поступить. Он понял, что всё, что он видит вокруг, это иллюзия, которую создали вокруг него для неведомых целей, и он может разрушить эту иллюзию. Он увидел выход.

Лео, мерзко подхихикивая, поднялся из-за стола и направился к выходу из зала. По пути к лифту он заглянул в туалет, где, запершись, достал из-за пазухи револьвер «Бульдог» с коротким дулом и массивной рукоятью, его пропуск в реальный мир. Вот уже три недели он носил этот «пропуск» с собой. Теперь настала пора его использовать. Проверив наличие патронов и боеготовность оружия, он вышел из туалета и направился к лифту.

Навстречу ему шла Светлана Громова, самая красивая женщина в фирме. Она работала с Лео в одном отделе, сидела за соседним столом и держалась в отношении к Ферзею неприступно и высокомерно. Она всегда соблюдала дистанцию и если удостаивала его взглядом, то только мимолетным. Светлана, столкнувшись с Лео в коридоре, презрительно усмехнулась и доверительно сообщила:

— Держись, шеф тебя сейчас иметь будет. — Лео ответил ей дерзкой ухмылкой, резко схватил за плечи, притянул к себе и насильно поцеловал взасос.

Поцелуй длился недолго. Сообразившая, что в сегодняшнем дне что-то явно не заладилось, Светлана отреагировала на поцелуй сильным ударом коленкой в пах сослуживца. Лео согнулся от боли, выпустил Громову и расхохотался.

— Ты больной! — выдохнула она возмущенно.

— А ты прыткая, сучка! — выдохнул Лео. — Тем слаще будет!

Светлана передернула плечами и, оправив одежду, продолжила путь, а Лео с усилием выпрямился и направился к лифту.

Шеф встретил Ферзея недружелюбно. Он набычился и поднял крик, едва лишь завидев подчиненного на пороге:

— Ты понимаешь, во сколько фирме обошлось твое разгильдяйство?!

Лео в ответ гнусно ухмыльнулся.

— Чего ты лыбишься, урод?! Была бы возможность, пристрелил бы тебя, сволочь!

Заявление босса развеселило Лео еще больше.

— У тебя такой возможности нет, а у меня… — Договаривать Ферзей не стал.

Он показал дуло пистолета, которое тут же нацелилось в голову начальника.

— Ты сбрендил?!

— Считай, что так, — равнодушно согласился с боссом Лео.

Он нажал на курок. Выстрел разорвал тишину офиса. Пуля расколола голову начальника, и он повалился на стол, заливая документы собственной кровью и мозгами.

— Наш патрон потерял голову. Какая неприятность! — пробормотал Лео.

Не выпуская пистолет из рук, он вышел из кабинета поверженного начальника.

Народ в офисе, заслышав выстрел, переполошился, но к появлению Ферзея отнесся с любопытством и рванул к нему, чтобы узнать, что произошло в кабинете у шефа и кто стрелял. Но когда толпа увидела в руках у Лео пистолет, тут же отхлынула назад.

Ферзей с дикой ухмылкой на лице направил оружие на женщину, которая была к нему ближе всего, и выстрелил ей в лицо. Следующим упал заместитель начальника с дыркой в груди.

А Лео всё стрелял и стрелял. Он устроил форменную бойню, поражаясь, как просто, оказывается, разорвать рутинную связь между вещами и людьми. Как просто вырваться за флажки, которые почему-то считаются табу! Как только патроны закончились, он откинул барабан, поменял на полный, и веселье для одного героя продолжилось.

В какой-то момент, когда число жертв приблизилось ко второму десятку, его зрение вдруг помутилось вместе с сознанием. Лео пошатнулся, выронив пистолет, а когда сознание и зрение вернулись, он обнаружил, что полулежит в мягком кресле в уютном кабинете со спокойными светло-коричневыми стенами, и голос, который исходил откуда-то справа, вкрадчиво задает ему вопрос:

— Итак, последнее время вас стали мучить кошмары, в которых вы, доведенный до ручки рутинной работой, убиваете своего шефа, а затем устраиваете бойню у себя в офисе?

Лео вдруг понял, что именно так всё и было.

— Да. Меня это убивает.

— Что ж, я могу вам помочь. Это выльется вам в десять сеансов психотерапии и десять тысяч рублей.

Глава 26

СМЕРЧ (ВОЛНА РАЗРУШЕНИЙ)

Марк вернулся с работы на сорок минут раньше. Он работал на заводе «Форд флаерс групп» в цехе, где собирали по крупицам салоны будущих летающих машин. Работа рутинная, удовольствия ему не приносила, но куда денешься, когда за плечами находится огромный рюкзак непосильных проблем, среди которых кредит за двухэтажный дом, где жила его семья. Платить по этому кредиту Марку Ноли предстояло ближайшие двадцать четыре года, если, конечно, обстоятельства не изменятся или не начнется нашествие инопланетян, которые, правда, до сего момента вообще не давали о себе знать, чем убеждали человечество в собственной эксклюзивности, но чем черт не шутит. Или не случится апокалипсис, о котором кликуши и проповедники полоскали мозги по двенадцатому спутниковому каналу, транслировавшему в основном программы религиозной тематики. Помимо кредита за дом на Ноли висел кредит за два флаера. На одном летал он. На другом — его жена и дети. Плюс кредит за новенький головизор Panasonic, уже практически выплаченный. Осталось только сделать последний взнос, на который у Марка деньги были припасены. Но вот как ему поступить теперь, когда обстоятельства внезапно изменились? Холодильник, стиральная машина, центральный климатизатор и посудомоечный монстр, что расположился в дальнем углу кухни, — всё также было взято в кредит и одним своим видом напоминало о том, что по долгам когда-либо (конечно, желательно попозже), но надо платить. Голова Марка Ноли раскалывалась в поисках выхода, но ничего путного он не видел. Разве что работать всю жизнь на заводе, получая твердую фиксированную зарплату, часть которой будет поступать в фонд погашения кредитов, но как раз с этим сегодня и случилась неприятность.

Утро не предвещало неожиданностей. Холодное ноябрьское утро душу не радовало, утомляло глаз, но морозная свежесть приятно холодила лицо, добавляя бодрости телу. Марк прибыл на работу вовремя, поставил флаер в служебный ангар, на монорельсовом челноке добрался до здания завода, где, предъявив пропуск и пройдя фейс-контроль, сличение сетчатки глаза и отпечатков пальцев с базой данных, прошел на территорию. Через пятнадцать минут кабина лифта опустила Ноли на восьмой подземный уровень, где и располагался его цех. Перед дверями цеха Марк достал регистрационную карточку рабочего и провел ею через магнитный ридер регистратора. На карточке запечатлелась информация о том, в какое время рабочий Марк Ноли переступил порог родного цеха.

Будничные дела засосали Марка с головой, лишь он вошел в цех. Здесь собирали скоростные флаеры модели «Форд Коршун». Всего в цех поступило восемь автомобилей. За рабочую смену они должны были укомплектованными покинуть помещение цеха. Марк вместе с коллегами впрягся в работу незамедлительно и не заметил, как наступило время обеда. Цех сборки салонов был единственным на заводе, где ручной труд не был окончательно вытеснен машинным. В основном из-за того, что здесь собирали салоны для престижных и весьма дорогих марок флаеров, которые позиционировались на рынке как модели, собранные вручную. Конечно, помимо этого на заводе были и другие цеха, где в основном трудились люди, а не машины, но нигде не было такого количества рабочих, как в цехе, где трудился Марк Ноли. Первая половина рабочего дня пролетела незаметно, сменилась обедом, а во второй половине, лишь только Марк приступил к установке приборной панели, начальник смены подозвал его к себе, пришлось бросить работу, которая уже успела увлечь Марка, и подойти к Нику Полтора Центнера, как звали его сослуживцы. Начальник смены был грузным пузатым мужчиной в промасленной спецовке с грязными редкими волосами, короткой бородкой и цепким взглядом. Все знали, что Ник страдает язвой желудка, что у него полтора года назад вырезали правое легкое, в котором расплел щупальца рак, но Ник мужик что надо, всегда поможет и перед начальством, случись что, прикроет не хуже крепостной стены.

Когда Ноли подошел к начальнику, то по его лицу он понял, что ничего хорошего этот вызов не предвещает.

— Что там, Ник? — осторожно спросил Марк.

— Тебя хотят видеть в отделе кадров. Восьмая операционная, — траурным голосом сообщил Полтора Центнера.

Он говорил так, точно сообщал Ноли о смерти его старой собаки, к которой оба были привязаны как к самому близкому и дорогому существу в обозримой вселенной.

— Зачем это, Ник? — холодея, спросил Марк, почувствовав, к своему стыду, что заискивающе вглядывается в старательно отводящего глаза начальника. — Скажи, зачем?

— Марк, не заставляй меня врать, — попросил Полтора Центнера. — Мне очень жаль, что всё так получилось.

Больше он ничего не сказал, но Марк Ноли понял без слов, что случилось нечто весьма неприятное. Когда он вошел в отдел кадров, нашел восьмую операционную и с замершим сердцем сообщил о том, что прибыл по вызову, миловидная барышня оторвалась от созерцания своих ногтей, только что прошедших окраску, и, сверившись с бумагами, что лежали перед ней на столе, сказала, что Марк Ноли уволен, и подула на ногти, ускоряя процесс высыхания.

— Как это уволен?! — онемевшим языком попытался выговорить Марк.

Барышня смерила Ноли презрительным взглядом и процедила сквозь зубы:

— Завод проводит сокращение штатов. Вы попали под сокращение. Мне очень жаль.

— Да ни черта вам не жаль! — вскричал Марк, но что он мог поделать.

Вот почему Ник Полтора Центнера так стыдливо отворачивался от Ноли. Он предал его! Они все предали его. Все, кто остался на заводе, когда его вышибли коленом под зад.

Марк заскрежетал зубами и обреченно опустился на стул перед рабочим столом барышни.

— Чек с выходным пособием и ваши документы вы получите в ближайшие дни по почте, — равнодушно сообщила барышня.

— А как я буду выплачивать кредит? — подумал вслух Марк.

— Наверное, это не моя проблема, — ответила барышня. — Завод больше не может кормить такое количество сотрудников.

— А сколько вы еще вышибли с работы? — поинтересовался Ноли.

— Двести восемьдесят три человека, — автоматически доложила барышня.

— А почему я? Почему меня выкинули? — спросил Марк.

Но это был глас вопиющего в пустыне.

Марк Ноли поднялся со стула, окинул злым взглядом равнодушную барышню, которая с сосредоточенным видом достала пузырек с лаком для ногтей и принялась подправлять маникюр, и вышел прочь.

Сказать, что Марк был подавлен, значило не сказать ничего. Он был убит. Он не знал, что ему теперь делать. Найти работу? Это единственный выход, но он чувствовал себя старым псом, который прожил всю жизнь возле хозяина, а потом оказался вышвырнут за порог пинком под зад для ускорения. Он привык к тому, что у него есть работа — тихая, мирная, со стабильным заработком, которого хватало и на выплату кредита, и на пропитание, шмотки и развлечения, но ни цента не оставалось на то, чтобы отложить на черный день или на банковский счет. Конечно, жена его тоже работала и получала хорошую зарплату. Она трудилась бухгалтером в фермерском хозяйстве «Макмилан», и голодать они не будут, но Марк не мог себе позволить жить за счет женщины. Это претило его принципам.

Марк оказался настолько выбит из седла, что и представить себе не мог, чем займется, какие пороги будет обивать в поисках работы. Об этом стоило поразмыслить на досуге. Но пока он не хотел утруждать этим вопросом голову.

На монорельсовом челноке Марк добрался до служебного ангара, разогрел мотор флаера и вылетел наружу. Он набрал высоту, завис над заводом, который долгое время был для него родным. Шутка ли сказать: он проработал на заводе двадцать два года! Скупые слезы обиды выступили из глаз. Он понял, что сойдет с ума, если немедленно не выпьет, и направился к Лейк-сити, на окраине которого находился бар «У Денвера». Этот бар был таким же родным, как и завод, с которого Марка только что вышибли. Оставалось лишь напиться в последний раз «У Денвера», чтобы больше никогда не переступать порог этого бара. Если уж разрубать связи со старым миром, то раз и навсегда!

Когда Ноли покинул бар, он еле держался на ногах, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно управлять флаером. Но он всё же сел за штурвал и поднял машину в воздух. Флаер мотало из стороны в сторону. Перед глазами Марка всё плыло, поэтому он вынужден был переключиться на автопилот и забыть на время об управлении. Флаер набрал скорость и устремился к дому Ноли, стоящему на окраине города.

Марк Ноли увидел затухающий черный горизонт. Время близилось к вечеру, но до ночного неба было еще далеко. Однако оно чернело. Это удивляло, но в пьяном мозгу Марка не нашлось места для анализа ситуации. Даже тогда, когда он заметил несколько маленьких вихрей вдалеке, которые исходили из чернеющего неба, он не придал этому значения.

Флаер медленно опустился на подъездную дорожку перед домом Ноли, и Марк очнулся от хмельной дремоты. Он переключился на колесный режим движения, собираясь загнать флаер в гараж, но обнаружил, что дорогу ему преграждает роскошный черный автомобиль со столичными номерами.

Ноли потряс головой, пытаясь отогнать видение, но машина не желала растворяться. «Кто бы это мог нас навестить?» — задался он вопросом, взглянул на часы и обнаружил, что до его обычного возвращении еще сорок минут. Значит тот, кто приехал к нему домой, не собирался встречаться с ним. Он приехал для встречи с его женой. Но что это может значить?

Марк заглушил мотор, выбрался из машины и на неверных ногах направился к дому. Сильный порыв ветра налетел на Ноли и попытался сбить его с ног. Он упал на одно колено на газон, выругался себе под нос, поднялся и продолжил путь, не обращая внимания на то, что ветер, который с утра отсутствовал, разошелся не на шутку, небо заволакивали густые тучи цвета шкуры морского котика, а к окраине города медленно подползали воронки смерчей.

Марк вошел в дом, стараясь не шуметь, прошел в холл, осмотрелся по сторонам и попытался сориентироваться. На одежной вешалке висела куртка его жены и мужское дорогое пальто с теплым серым шарфом в белый горошек. Ноли усмехнулся и направился в спальню, которая находилась на втором этаже. Он старательно переступал скрипучие ступеньки, чтобы о его появлении не узнали заранее и не успели подготовиться. За перила не держался — они были расшатанные и могли предательски скрипнуть в любую минуту.

Поднявшись на второй этаж, Ноли завернул к лестнице на чердак, аккуратно поднял люк и выбрался в мансарду, где находилась столярная мастерская. Здесь Марк среди инструментов и материалов держал охотничье ружье. Достав его, он зарядил оба ствола и, гадко ухмыльнувшись, спустился вниз.

Дверь в спальню была приоткрыта, и оттуда доносились аккорды страсти. Война полов разгорелась не на шутку. Двое, что находились в супружеской постели Ноли, любили друг друга неистово, не обращая внимания на шум и окружающий мир. Явление мужа Салли обнаружила лишь тогда, когда он передернул затвор. Она испуганно обернулась и тут же слетела с распластанного любовника, которого еще секундой назад ублажала сверху.

— Что ты?! Марк! Ты всё неправильно понял! — запричитала она.

Майкл, ее любовник, доведенный до экстаза, но так и не испивший его, вскочил с кровати и тут же обнаружил два охотничьих дула «Ремингтона», направленных ему в грудь. Он ничего не успел сказать. Марк надавил на курки. Пули, рассчитанные на медведя, разнесли грудь Майкла в клочья. Он захрипел, повалился на простыни и стал корчиться в агонии. Не так он представлял себе исход сегодняшнего свидания.

Марк переломил ружье, выкинул стреляные гильзы, достал два новых патрона, зарядил ружье и привел его в боевую готовность.

— Молилась ли ты на ночь, Салли? — пробормотал он.

Жена задрожала, и под ней на простынях расползлась желтая лужа страха.

Но Марк не успел выстрелить. В ту минуту, когда он был готов отправить свою неверную жену вдогонку за любовником, смерч налетел на дом Ноли, ухватил его крышу и сорвал. Крыша в мгновение ока втянулась в воронку, и смерч рванулся к обитателям дома, разнося стены в клочья.

Последней мыслью Марка Ноли, что прошуршала на периферии сознания, было: «Как всё удачно. И кредит выплачивать не надо…»

В ту же секунду все герои драмы исчезли в жадной воронке смерча.

Глава 27

ПУЛЯ ДЛЯ ПРОМЕТЕЯ (ИДЕТ ВОЛНА…)

Волна катила волны изменений.

Волна кроила реальность.

Волна перестраивала Вселенную.

Иван Павлович Столетов последние две ночи не сомкнул глаз. Он был охвачен идеей, как торфяные болота пожаром. Идея шевелилась в его голове и никак не могла обрести форму. Но он чувствовал, что то, что он вот-вот родит, будет гениальным, поворотным пунктом в истории человечества, и осознание значимости идеи, которая засела в его голове, не давало ему покоя. Он заполнил иероглифами формул две толстые тетради, пытаясь подойти к решению задачи, которую обдумывал последние полтора года, но ничего не получалось. Формулы рассыпались, не складываясь в логически связанную цепочку расчетов.

Столетов поднялся из-за стола, чувствуя, как его пошатывает от усталости, и добрался до дивана. Иван Павлович опрокинулся на него, закрыл глаза и провалился в тяжелый вязкий сон, в котором увидел ответ. Все формулы сложились в решение, оказавшееся до предела простым и гениальным в своей простоте. Он всё понял и уцепился за это понимание, как пиранья за ногу нерадивого рыбака.

Когда он проснулся, в голове прояснилось, осталось ощущение гениальности и простоты, но решение погрязло под ворохом обрывочных образов из сновидения. Столетов застонал от разочарования и прошлепал босиком на кухню. Подхватив чайник, он припал к горлышку и высосал всю воду до последней капли.

Иван Павлович занимался конструированием двигателя, способного разогнать звездолет до скорости света. У него не было специального физического образования. Как давно повелось на Руси, Столетов был самоучкой. С юных лет он испытывал тягу к точным наукам, а физику изучал запоем: начал с учебников, а затем перешел на монографии, исследования физических лабораторий и другие научные материалы.

Пределом световой скорости Столетов заинтересовался давно. Подходил к этому вопросу издалека, пролистывая тонны литературы по данной тематике, но никак не мог отыскать решение вопроса.

На него смотрели как на городского идиота. К его словам и образу жизни относились с изрядной долей сарказма, за глаза называя Эйнштейном. При этом в устах городских обывателей слово «Эйнштейн» приобрет новый, донельзя неприличный оттенок, словно это одно из самых страшных ругательств.

Городок, в котором жил Иван Павлович Столетов, вырос на берегу Волги, но был маленьким, мало значащим провинциальным городком, ставшим выездной резиденцией московских богатеев. Москвичи понастроили на территории Камышина особняков и выбирались сюда на флаерах на выходные и в отпуск, посещая особняки между Канарами и Гавайями. Всё остальное время года половина города стояла с потухшими глазами-окнами. Другая же половина мирно шуршала, справляясь со своими маленькими проблемами.

Для обывателей идеи Столетова и его образ жизни были как бельмо на глазу. Иван Павлович раздражал, служил объектом насмешек, но обыватели считали, что каждый уважающий себя город должен иметь хотя бы одного городского сумасшедшего. И многое ему прощали. Такое отношение сохранялось вплоть до появления в городе двух черных флаеров с правительственными номерами и флажками России на капоте. Флаеры опустились перед домом Столетова, дверцы раскрылись, и появилась делегация из восьми человек. Шестеро, запакованные в костюмы, с волчьими глазами, заняли позицию вокруг флаеров, а седой пузатенький мужчина с академической бородкой, опирающийся на трость, в сопровождении высокого атлета поднялся в квартиру Столетова. Зачем к городскому сумасшедшему прибыли из столицы, никто так и не узнал, но новость в мгновение распространилась по городу, обрастая, как пенек на болоте мшистой бородой, новыми подробностями.

Так, на юге Камышина бабки на лавочках перед домом судачили:

— Ты слышала, Феклистовна, нашего-то психа сегодня арестовывать приехали. Он Россию задарма американцам продал, сволочь такая!

На севере Камышина бытовала другая версия:

— Нашего-то психа из Москвы обследовать приехали. Говорят, что таких психов по Руси еще поискать надо. Очень редкое заболевание.

На востоке Камышина говорили-гнули свое:

— Эйнштейн-то изобрел какую-то хрень, которая опасна для окружающих, вот теперь его и приехали проверять. Говорят, такую чумную вещицу мог только наш Эйнштейн изобрести. Вот делать человеку нечего!

Ну а на западе города жили самые большие скептики:

— Эка невидаль, из Москвы понаехали! Я всегда говорила, что в этом правительстве одни психи и сидят. Нет чтобы житуху нам поднять, денег бы народу дали, так они будут к психам разным летать. Топливо казенное, на наши деньги-то, народные, купленное тратить!

Но никто даже ни на йоту не приблизился к истине. Ошибались все.

К Ивану Павловичу из Москвы прилетел академик Маргенбаум, нобелевский лауреат по физике, который ознакомился с отрывочными выкладками Столетова, выложенными в Сети, и вздумал познакомиться с самородным гением.

Два дня черные флаеры стояли у подъезда Столетова. Академик и городской сумасшедший не покидали квартиры. Только атлет ходил дважды в соседний продуктовый магазин и возвращался назад с огромными пакетами, набитыми под завязку съестными припасами.

Через два дня академик отбыл назад в Москву, увозя с собой Ивана Столетова, зачисленного в штат лаборатории Маргенбаума, занимавшейся разработкой сходной проблемы.

Обыватели города Камышина с тех пор редко видели своего сумасшедшего. Он купил в темной стороне города, где обитали московские богатеи, особняк, обустроил его под себя и наведывался туда изредка, чтобы поразмыслить в тиши, отдохнуть от удавки шумного мегаполиса…

Иван Павлович вернулся с кухни, осмотрел рабочий стол, заваленный бумагами, и понял, что сходит с ума. Здесь на сто восемьдесят шестом этаже небоскреба, в квартире, принадлежащей РАН, куда он был заселен письменным приказом академика Маргенбаума, он не мог найти решения. Ему требовался простор волжских берегов и уединение. Иван Павлович понял: чтобы разгадать головоломку, он должен бежать.

Приняв решение, Столетов вытащил из шкафа спортивную сумку, покидал в нее вещи, сложил ноутбук, сунул его в специальный кофр, просмотрел бумаги на столе, выбрал из них нужные и также отправил их в сумку. Тетради с расчетами брать не стал, полагая, что если в расчеты где-то вкралась ошибка, то лучше не топтаться на месте, перепроверяя выкладки в тысячный раз, а начать всё заново.

Часы показывали полночь — самое время для легкой прогулки.

Столетов вышел из квартиры, запер ее, установил цифровой пароль на замок и на лифте поднялся на крышу, где стоял его флаер. Через пять минут он уже поднимался в небо, встраиваясь в жидкий поток машин, которые тянулись прочь из Москвы на юг.

До Камышина от столицы лететь полтора часа. Столетов решил времени зря не терять: включил автопилот, достал из кофра ноутбук и углубился в расчеты. Он почувствовал прилив сил. Энергия била из него ключом.

Он не успевал записывать мысли и формулы, которые рождались в его голове.

К тому моменту как он опустил флаер на посадочную площадку второго этажа своего особняка, принцип сверхсветового двигателя уже был в голове и все необходимые для его создания расчеты роились в воздухе. Иван Павлович теперь знал, как решить эту проблему.

Подхватив ноутбук, Столетов хлопнул дверцей флаера и бегом направился в дом. Он торопился сообщить о своем открытии патрону, который поверил в него, поставил на кон деньги, свое прославленное имя и выиграл.

Не раздеваясь, Иван Павлович пробежал в кабинет, который находился в дальнем крыле второго этажа, бросил ноутбук на старый потертый диван (раньше этот диван стоял в его квартире в Камышине), нажал на кнопку видеофона, включая его, выбрал соединение с квартирой академика Маргенбаума и стал ждать, нервно расхаживая из стороны в сторону.

— Ваня, ну что там у тебя стряслось? — раздался усталый голос академика.

Столетов обернулся и увидел патрона в домашнем халате с сеточкой на голове и большими набрякшими мешками, что украшали подглазья.

— Всё! Олег Иосифович, всё! Я нашел! Я открыл сверхсветовой двигатель! Это гениально! Это…

Столетов задыхался от переизбытка эмоций.

Академик Маргенбаум преобразился. Сообщение Столетова произвело магическое действие на старого сонного ученого. Он приободрился, наполнился энергией, проснулся окончательно и тут же начал действовать.

— Ваня, где ты?

— Олег Иосифович, я у себя в Камышине. Не спалось, я улетел и вот… — оправдываясь, залепетал Столетов.

— Я высылаю к тебе охрану. Никуда не уходи! Есть возможность — вызови полицию. Хотя нет, не надо. Я сам всё сделаю. — Связь прервалась.

Последние слова профессора взволновали Столетова. Он знал, что его открытие является сенсационным, что оно способно перевернуть жизненный уклад целой планеты, что оно позволит людям летать к дальним звездным системам, исследовать их, получать новые источники энергии и химические соединения, а еще оно позволит налаживать дипломатические контакты с инопланетянами, буде такие найдутся. Но Столетов помнил, что лаборатории профессора и непосредственно самому академику Маргенбауму неоднократно угрожали, пытаясь заставить его прекратить исследования. Олег Иосифович объяснял Столетову, что это действуют представители топливных корпораций, которые боятся появления конкурента. Если на сверхсветовом двигателе можно будет возить топливо с Юпитера или Урана, или даже с Марса, и это будет дешевле, чем получать его с Земли, — компании пойдут по миру. К тому же экологические организации мигом проведут через Думу закон о запрете разработок полезных ископаемых на Земле.

Недавно от угроз представители крупных компаний перешли к действиям. В одну ночь лаборатория академика Маргенбаума была разрушена до основания. Два его лаборанта погибли при невыясненных обстоятельствах. Академик обратился к президенту России с просьбой обезопасить его и его сотрудников, и только тогда восстановленной лаборатории был выделен штат охранников и личных телохранителей для академика, но нападки со стороны топливных магнатов и транспортных компаний продолжались.

Столетов опустился на диван в кабинете и стал ждать. Он не боялся. Он просто ждал, когда за ним прилетят.

Спустя пятнадцать минут раздался звонок домофона. Иван Павлович поднялся, подошел к столу и ответил на вызов. На экране домофона показалось лицо в форменной полицейской фуражке.

— Доброй ночи! — прозвучал вежливый голос. — Нас вызвали для вашей охраны.

— Да, конечно, — тихо сказал Столетов, открывая нажатием кнопки ворота.

Четверо сотрудников полиции, вооруженные автоматами Калашникова, появились в особняке Столетова через несколько минут. Иван Павлович встречал их на лестнице второго этажа.

— Старший лейтенант Сергученко, — представился полицейский, что возглавлял группу.

— Наконец-то, — печально пробормотал Иван Павлович.

Он чувствовал себя опустошенным.

В этот момент Волна изменений докатилась до Камышина.

У Столетова картинка плыла перед глазами. Голова закружилась. Он пошатнулся от внезапно навалившейся слабости и ухватился рукой за перила. Когда контроль над телом восстановился, Иван Павлович обнаружил, что стоит на лестнице второго этажа перед хмурым сержантом полиции. Ему показалось, что полицейских, прибывших для его охраны, было больше и среди них не было ни одного сержанта, но ощущение тут же пропало.

Сержант недобро ухмыльнулся и пробормотал, снимая автомат с плеча:

— Хорошо, что я сегодня дежурил. А когда еще удастся так легко бабла посшибать? — Он направил автомат на Столетова. — Олег Иосифович просил, чтобы вам не было больно. Я постараюсь.

Полицейский повел стволом, одновременно нажимая курок. Косая очередь разорвала грудь Столетова. Иван Павлович пошатнулся, оторвался от перил и скатился по ступенькам под ноги сержанту. Тот нацелил автомат в голову Столетову. Последним, что испытал Иван Павлович, были удивление и вопрос: «За что?» Он принес людям новое знание, а его распяли, как Прометея, только орел перестарался, когда клевал его печень, и загрыз нового Прометея насмерть.

С этой мыслью Иван Павлович Столетов умер.

Глава 28

ПЛЕНЕНИЕ

Волна в этот раз отличалась от всех предыдущих временем распространения. Она раскатывала круги Изменения по миру в течение двух дней. Всё это время Матвей Ставрогин просидел перед головизором в компании волосатого карлика, который постоянно ругался, поминал жижуху (что это за тварь, он отказался объяснять) и время от времени исчезал, чтобы вернуться с очередным сюрпризом в виде осколка египетской пирамиды (уверял, что этот кусок отвалился от носа сфинкса), обломка из Стоунхенджа (как объяснял карлик, это фамильная реликвия, но для друга ничего не жалко), щепку, отколотую от чаши святого Грааля (комментировать данный артефакт визитер отказался, сильно обидевшись на сам вопрос и уткнувшись носом в пиво). Зачем ему весь этот хлам, Ставрогин не знал, даже не догадывался, а спрашивать у карлика, который даже свое имя отказывался называть, не стал, побоявшись новой вспышки гнева маленького лохматого существа. Он просто складывал все артефакты на обеденный стол, за которым они расположились, и, попивая пиво, следил за новостной картинкой.

В мире творилось что-то неописуемое. Два дня новостные каналы захлебывались, оповещая мир о катаклизмах, вооруженных столкновениях, которые через пять минут прекращались, а еще через десять о них никто не вспоминал. Изменялся архитектурный облик городов, исчезали здания и комплексы, пропадали с орбиты планеты спутники и появлялись новые орбитальные станции. По всему миру увеличилось количество самоубийств, возросла детская смертность. Огромное число подростков посещало свои школы вооруженными до зубов, что неизменно заканчивалось пальбой и братоубийством. Насилие захлестнуло мир. Два дня в мире творился ужас, а на третий всё схлынуло. Волна уносила свои мутные потоки, подчищала следы за собой. Половина самоубийц воскресли, забыв о том, что когда-то помышляли о добровольном уходе из жизни. Возведенные на престол танками и морскими пехотинцами тираны оказывались офисными клерками и булочниками, испытывавшими удовольствие от пощечины жене за то, что суп оказался холодным, а страна даже не вспоминала о кровавом терроре, который творился еще несколько часов назад.

Ставрогин чувствовал каждое Изменение и впервые за всё время, что пользовался Даром, испугался того, что происходит. Никогда еще Волна так не задерживалась, а реальность не лихорадило с такой силой. Ставрогин пытался напиться до бесчувствия, но лохматый карлик не давал ему этого сделать, умыкая бутылку из-под самого носа. Визитер следил, чтобы каждый нюанс колебаний реальности доходил до Матвея. Мог ли Ставрогин предположить, что такой эффект произведет изменение обычного уличного полицейского, совершившего жуткое преступление, чья душа была чернее сажи.

Как много узелков реальности оказалось завязано на этом человеке!

Всё закончилось на третий день. Матвей проснулся на холодном деревянном полу ужасно замерзший. Он поежился, пошевелил языком во рту. Язык напоминал черепашью лапку. Такой же жесткий и неповоротливый. А полость рта оказалась покрыта сухой коркой. Прокашлявшись, Ставрогин поднялся и тут же понял, что с этим действием он изрядно поторопился. В голове открылся сталеплавильный цех, но вместо стали там плавили его мозги. Проблема неприятная, но разрешимая. На ватных ногах Матвей доплелся до куртки, которую бросил возле порога, достал из кармана блистер с таблетками, выдавил капсулу на ладонь и закинул ее в рот. Проглотив капсулу, он стоял несколько минут неподвижно, боясь пошевелиться. Он ждал, когда наноробот, заключенный в капсуле, снимет боль. Для этого ему потребовалось пять минут.

Ставрогин перестал изображать из себя статую и обвел взглядом пустую комнату, заставленную бутылками. Ожидать появления хозяина дома в ближайшие часы не приходилось, но и оставаться дальше в этом доме Матвей не хотел. Он надел куртку, вытащил пачку денег, полученную за Изменение, пересчитал ее и отделил три тысячные купюры. Их он вложил в бумажник. Остальные засунул в специальный потайной карман на куртке и закрыл его. Теперь даже самый тщательный обыск не выявил бы деньги у Ставрогина.

— Спасибо этому дому. Но нам пора, — пробормотал он.

Забирать остатки съестного (оказывается, после лохматого карлика что-то всё-таки осталось) и уцелевшие две бутылки пива он не стал. Оставил на прокорм местным бродягам, буде такие найдутся.

Матвей вышел из дома и направился к флаеру, который стоял за соседним домом. Ставрогин не обращал внимания на окружающий мир. Он вёл внутренний диалог. Этот диалог время от времени возобновлялся в его голове, но еще ни разу спорящие стороны не пришли к единому мнению.

«Зачем ты это делаешь? Ради чего?» — спрашивал скептик Ставрогин.

«Я несу людям добро. Я меняю мир к лучшему», — отвечал оптимист Матвей.

«Ты уверен в этом? Или ты вновь всех обманываешь? Какое добро? К какому лучшему?! Вспомни, что ты видел не далее чем вчера! Участились случаи самоубийств, бойни в школах, вооруженные перевороты. И это ты называешь изменением к лучшему?!»

«Это всё пена. Ржавая пена реальности. Когда происходит какое-либо Изменение, всегда всплывает пена, но потом она оседает, и уже никто о ней не вспоминает. К тому же ты забыл о том, что многие из этих самоубийц так и не покончили с собой в той реальности, которая утвердилась. Бойни в школах остались лишь в нашей памяти, ну, может, еще парочки избранных. Я подозреваю, что не один хожу по земле с такой миссией. Остальные же люди забыли обо всём этом. В их памяти ничего не осталось. Реальность изменилась. События, которые они помнили, не происходили, а значит, и в памяти они не могли быть зафиксированы. Всё в ажуре!»

«Как у тебя, оказывается, всё просто! Но ведь не все самоубийства оказались липовыми. Не все школьные бойни закончились хеппи-эндом. Остались и такие, которые обернулись кровавыми трагедиями. Их ты мог предсказать?»

«Нет. Но я мог допустить и допускаю, что такое возможно…»

«И ты всё это оправдываешь?! Ради чего ты это сделал? Зачем? Ты хотел спасти жизни двум умершим давным-давно девчушкам, но ради этого уничтожил десятки ни в чем не повинных людей!»

«Они сами избрали свой путь. А девочки — нет…»

«Значит, цель оправдывает средства? Я правильно тебя понимаю?»

«Наш диалог бессмыслен. Мой Дар — изменять. Зачем-то он мне был дан? Вряд ли для того, чтобы я положил его на полку и благополучно о нем забыл. Раз у меня есть этот Дар, значит, я должен им пользоваться. По-моему, так…»

«И этот Дар позволяет тебе жить вдвое больше, чем все остальные люди?»

«Почему вдвое? Может, и впятеро, и вшестеро. Я буду жить, пока не закончу свою миссию!»

«А в чем заключается твоя миссия?»

«Изменять…»

«Ты хочешь устроить на земле филиал рая?»

«Почему бы и нет?»

«А как же свобода воли? Каждый вправе сам выбирать себе судьбу…»

«А разве предыдущий великий Меняла заботился о свободе воли? Он просто подошел к гробу Лазаря и сказал: „Встань и иди“. Человек закончил жизненный путь, упокоился, отошел к Господу, уже постучался во врата рая, и апостол Петр был готов ему отворить, а в это время Иисус подошел к нему, выдернул с того света, где он был уже в преддверии вечного блаженства, и сказал: „Извини, Лазарь, но тебе тут горячая командировка подошла. Надо еще раз показать, какой я могучий и сильный“. И бедолага Лазарь вынужден был помимо собственной воли покинуть рай, который он, между прочим, заслужил…»

«Апостол Петр ходил вместе с Иисусом и никак не мог встречать Лазаря в раю!»

«Какая разница? Не Петр, так нашелся бы какой другой доброхот. А пастыри, которые льют фимиам с голоэкранов, со стадионов, призывая всех в срочном порядке отвергнуть Сатану и принять Господа? Это напоминает выборы в тоталитарном государстве, где есть два кандидата на пост правителя Вселенной. Только одному заранее запрограммировано поражение, а второму — победа. Второй Господь и его пиар-менеджеры работают на „ура“, используя образ Сатаны как страшилку, а первый уже готовится к ипостаси козла отпущения, хотя подспудно не теряет надежды на победу и воспитывает свой электорат. И в чем тогда, позволь узнать, свобода выбора? Если христианские проповедники причитают с трибун: „Вы будете с нами и победите. Вам всем уже выписан пропуск в рай, где дармовая жратва, вечное счастье и вино реками. Но если вы попрете против нас и поддержите конкурентов, то, когда мы победим, а мы обязательно победим, вас ждет наказание, огненные котлы и прочая нечисть! Но вы должны помнить, что выбор за вами…“

Это как в истории про европейца, который попал в плен к моджахедам. Они ему предлагают на выбор: «Стань мусульманином, сделай обрезание и ты будешь с нами. Сам понимаешь: деньги, вино…»

«Вино мусульманам запрещено…»

«…хорошо — водяра, женщины и всё что пожелаешь, но если ты обрезаться откажешься, мусульманство не примешь, то мы тебя будем жечь, грабить, убивать, насиловать и вешать. Сам понимаешь: такова „се ля ви“. А разве Русь не тем же способом крестили, через огонь и меч? Я не спорю, что оно было надо. Но способ, который был избран для этого? Кровавый способ! И он дал свои результаты. О какой свободе воли ты говоришь? Свобода — великая мистификация, придуманная людьми или высшими силами, но суть от этого не меняется! Балаган есть балаган. Инсинуация вселенского масштаба».

«А легенда об Агасфере? Как она укладывается в концепцию свободы воли? Иисус нес крест на Голгофу. Было тяжело: солнце палящее, ноша не копеечная — захотелось пить, и у ближайшего трактирщика он попросил воды. На что тот его конкретно послал. Даже не забыл указать адрес. И Иисус, этот оплот добродетели и справедливости, проклял его, чисто по-человечески! Он обрек Агасфера на вечные странствия без права на смерть. До самого Судного дня. И где здесь свобода воли? Чем я хуже Иисуса? Я так же не даю свободу воле. Вернее, люди ею воспользовались, когда свершили то или иное деяние, а я лишь прохожу и собираю жатву. Я дарую им еще одну возможность подумать. Я корректирую их жизнь. И что дальше? В чем я повинен? В том, что несу добро людям?»

«В этом нет добра. То, что добро для одних, есть зло для других!»

«Какая глупость! Дар мне ниспослан свыше, и я обязан его использовать. Я — Меняла, и этим всё сказано…»

Этот диалог Ставрогин вел на протяжении всей своей жизни.

Матвей не заметил, что в поселке, состоящем из трех домов, произошло изменение. Он настолько увлекся диалогом с самим собой, что не смотрел по сторонам. Остановив взгляд на раскисшей дороге, устеленной ноябрьской травой, он проследовал к флаеру, запустил автопилот и откинулся на спинку кресла. Закрыв глаза, он не видел, как флаер плавно поднялся в небо и набрал скорость. Матвей спорил с самим собой, пытаясь найти тропинку к истине, и тут некстати возобновившаяся головная боль начисто отбила у него любопытство. А чего любопытствовать, если он и так знал, что поселок заброшен? Волна изменений, которая прокатилась по миру, не затронула маленький, затерянный и заброшенный в лесах Карелии поселок. Он знал это. Ведь Ставрогин чувствовал каждое Изменение, случившееся на Земле, даже самое незначительное, вроде потерявшего покой быка Мерлина в городке Артур-сити, штат Техас, который, взбесившись, забодал хозяина, а всё из-за того, что у чистого, девственного Мерлина неожиданно появился внутри бычий цепень, который с жадностью аборигена-вегетарианца, внезапно осознавшего всю тяжесть своего заблуждения, впился в организм быка.

Если бы Матвей Ставрогин проявил немного внимательности, он сумел бы заметить, что двери одного из домов оказались освобождены от прогнивших досок, которыми немного ранее были заколочены. А на одном из заляпанных грязью окон появилось чистое пятно, похожее на амбразуру, сквозь которое на улицу выглядывали усталые злые глаза. Если бы Матвей увидел эти глаза, он нашел бы возможность осмотреться по сторонам так, чтобы обладатель глаз не сумел бы распознать, что его присутствие обнаружено (уж что-что, а за двести с лишним лет жизни Ставрогин успел выучить науку притворства досконально — от азбуки до высшей математики пространств), и тогда он увидел бы тщательно замаскированный легкий одноместный гоночный флаер с оранжевыми разводами по белому телу и крупной надписью «Небесный взломщик». Глаза и флаер не могли бы испугать Ставрогина, но они заставили бы его насторожиться, забыть на время о философском бреде, что так и сочился из его души, и переключили бы его сознание на заботу о собственной безопасности.

Но Матвей всего этого не видел. Он мог изменить собственное будущее, но проворонил момент.

Когда флаер Ставрогина взлетел над поселком, человек, следивший за Матвеем, оторвался от стекла, отхлебнул пива из початой бутылки, вытащил сотовый телефон и нажал кнопку быстрого дозвона.

— Объект покинул берлогу. На средней скорости направляется в город.

— Информация принята. Глаза свободен. Начинаем операцию «Небесный хакер», — пришел ответ.

Человек со странным прозвищем Глаза нажал отбой, хищно ухмыльнулся, допил пиво и перебросил пустую бутылку через левое плечо. «На счастье», — подумал он. Бутылка состыковалась с полом и разлетелась вдребезги.

Он свою функцию выполнил. В дальнейшем действии ему места не было. Он мог направляться на базу. Он был свободен. Глаза поднялся со стула, на котором просидел несколько последних часов, и покинул дом. Он направился к укрытому еловыми ветками флаеру, который вскоре тоже поднялся над лесом и направился в ту же сторону, что и машина Ставрогина. Отчего-то Глаза не хотел оставаться в стороне от последующих событий, и уж если ему не суждено принять участие в самом действии, то ведь никто не запрещал ему попробовать амплуа зрителя.

Ничего не подозревающий Ставрогин, временно урезонивший свое альтер-эго, обеспокоился вернувшейся головной болью. Он открыл глаза, сунул руки в перчатки бортового медика и выбрал лекарство, которое могло ему помочь. Перчатки выпустили крохотные усики, которые проникли сквозь кожу и впрыснули лекарство в кровь. Пять минут Ставрогин восседал неподвижно, словно тренировался побить рекорд Сфинкса по окаменелости, а когда боль отпустила, вытащил руки из перчаток и осмотрелся по сторонам.

Флаер летел над Лемболовской трассой, привычно пустующей. Лишь редкая машина промчится по асфальту, чтобы свернуть на боковое ответвление и добраться до скрытой в лесу дачи, встроенной в комплекс дачного поселка.

Ставрогин подумал взять управление на себя, но тут же отказался от этой мысли. Ему ничего не хотелось делать. Организм подвергся ковровой бомбардировке ленью и временно вышел из строя. Теперь, когда очередное Изменение осталось позади, Матвей размышлял над тем, чему посвятить себя дальше. Он вновь оказался на перепутье, и в воздух взмыли кости выбора. Ставрогин чувствовал, что слишком засиделся на одном месте. Петербург, в который он вернулся пятнадцать лет назад, спустя полтора века разлуки, оказался исчерпан до донышка. Несмотря на то, что Матвей регулярно покидал город, устраивая командировки, в которых проводил Изменение, Ингерманландские болота перестали быть его домом. Он вновь почувствовал, что дорога зовет его за собой. Настала пора менять жизнь. Матвей задержался в Питере впятеро дольше, нежели где бы то ни было. Но Ставрогин не видел знака. Каждый раз, когда он чувствовал, что настала пора срываться с места и кочевать, появлялся знак, указывающий ему дальнейший путь. Вот и сейчас Матвей ждал знака. Он пытался распознать его последние несколько недель, но то ли он оглох, то ли судьба еще не решила, как ей кинуть кости, то ли места для него еще не нашлось, но знак, указующий путь, не проявлялся.

Ставрогин чувствовал, что слишком задержался в Питере. Силовые линии, управлявшие реальностью, стекались в город, фиксировались на Матвее, который привык к тому, что, без ложной скромности, являлся центром мироздания, оператором реальности, и если была такая возможность узнать о его Даре, увидеть силовые линии, по которым после Изменения разбегалась Волна, то ныне вычислить его не представлялось трудным. В формуле, где искомым являлось его местонахождение, все данные были известны.

Сменить местожительства — это полдела, но Матвей не мог отказаться от своего Дара. Он, точно Агасфер, был обречен на вечные странствия по Земле без права на упокоение. Когда-то для него Обращение напоминало терпкое дорогое вино, дарящее наслаждение, но теперь оно больше походило на дешевое пойло, спирт, разбавленный соком или, того хуже, газировкой. Обращение стало для него рутиной. Матвей чувствовал, что пока его Дар лишь надоел ему, но скоро Ставрогин станет тяготиться им. Тяготиться потому, что не видел выхода. Он был словно подопытная мышь, попавшая в колесо и вынужденная его крутить до изнеможения, полного опустошения и дальнейшей смерти. Он, как и мышь, не понимал, в чем назначение колеса и какой смысл в его вечном вращении. Он не видел лампочки, которая была подключена к колесу и горела от его вращения. Ему хотелось верить в то, что при помощи своего Дара он несет людям добро и делает мир хоть капельку лучше. От размышлений Ставрогина отвлек сильный толчок в крышу флаера. Машина временно потеряла управление и нырнула вниз, но тут же включила руль высоты и восстановила движение. Матвей ощутил в душе тревогу и осмотрелся по сторонам, но ничего не увидел. Окружающее пространство было свободным — ни одной машины в воздухе. Чистое небо. Тогда что же ударило его машину?

Не успел Матвей задаться этим вопросом, как флаер вновь содрогнулся. Что-то ударило его в крышу, железо прогнулось, но устояло. Вернуть флаеру устойчивость в этот раз оказалось труднее. Автоматика справилась с этой задачей, но Матвей понял, что настала пора брать управление на себя.

Он придвинулся к штурвалу, отключил автопилот и заложил вираж, резко уходя вправо. Он крутанул машину вокруг своей оси и во время вращения увидел чужой борт, который всё это время висел над ним и пытался прижать его к земле.

«Какого лешего ему надо?!» — подумалось Матвею.

Чужой пилот, просчитавший маневр Ставрогина, пошел на перехват. Матвей почувствовал прилив паники. Он не знал, как избавиться от преследователя, и уж тем более не понимал, что тому потребовалось от него, но прекращать движение не торопился. Впереди лежала Лемболовская твердыня, где было свое РУВД и патрульные катера. Почему-то Ставрогину казалось, что стоит ему добраться до твердыни, и хвост отлипнет, как насохшая на подметку грязь. Но когда с той стороны показались четыре катера и на большой скорости понеслись к нему, Матвей подумал, что главное для него на эту минуту добраться до твердыни, а уж что произойдет дальше — это дело третье.

Ставрогину показалось, что он волк, разбуженный среди бела дня в своей норе выстрелами, лаем собак и громкими криками, и обнаруживший, что окружен алыми флажками, за которые не было пути, и лишь впереди стояли суровые люди с поднятыми на изготовку ружьями.

Он не успел закончить маневр, как новый удар пришелся в боковину флаера. Ставрогин оглянулся и увидел человека в черной маске за штурвалом таранящего его катера. Что нужно от него пилоту? Зачем он пытается сбить его?

Стоило Матвею задаться этими вопросами, как он тут же получил на них ответы. Пилот оторвал правую руку, затянутую в кожаную перчатку, от штурвала и показал указательным пальцем в землю. Этот знак обозначал посадку. Пилот провел ладонью вдоль шеи, поясняя что будет с Матвеем, если он не последует его совету.

Ставрогин оказался перед дилеммой. Опуститься на землю и сдаться на милость воздушным пиратам, о существовании которых до сего момента он даже не подозревал, или попытаться прорваться к твердыне, но приближающиеся оттуда флаеры обменивались световыми сигналами с пиратом, что могло означать только одно — его загоняли в ловушку.

Матвей выбрал. Он посмотрел на пилота и согласно кивнул. Толкнув от себя штурвал, он стал медленно опускать машину к шоссейной трассе, на которую собирался осуществить посадку. Пират тут же последовал его примеру и повис на хвосте Ставрогина.

«Интересно, что им нужно от меня? — снова подумал Матвей, когда из брюха флаера выскользнули автомобильные колеса и катер плавно перешел на автомобильное движение. — И ведь как назло никакого оружия с собой!»

Ставрогин стал притормаживать. Он задрал голову вверх и обнаружил, что пират скользнул на асфальт вслед за ним, а четыре оставшихся катера повисли в воздухе наблюдателями.

Остановив машину, Матвей остался сидеть в салоне. Он видел, как флаер пирата поравнялся с ним, как он остановился, а из салона выбрался человек в маске. Он вразвалочку подошел к машине Ставрогина и постучал в окошко. Матвей не видел его лица, только черную маску с рисунком, изображающим черта с рогами. Рисунок располагался на лбу пирата.

Матвей опустил стекло и взглянул в глаза пирату, ожидая от него дальнейшего шага.

— Приветствую тебя, Меняла Душ! — произнес пират.

Его голос напоминал воронье карканье.

Ставрогин напрягся. Этому человеку было известно, кто он такой.

Неужели его всё-таки вычислили? Но кто это мог сделать?

Глава 29

ПАТРИК

Три дня Патрик старался не показываться родителям на глаза. По утрам он, наспех позавтракав, пока мама не проснулась (отец уходил на работу получасом раньше) ускользал в школу, где старался избегать встреч с Максом Кривошеевым, которого с провального испытания он видел лишь издалека. Напоминать Кривошееву о своем существовании Брюкнер не желал. Клуб не отпускал своих адептов, даже тех, кто не прошел вступительные испытания. Для подобного сорта человечишек у «Малевичей» была спасительная ступенька, преодолев которую абитуриенты могли пополнить ряды студенческой братии. Но Патрик больше не хотел, на радость Сеньке Коромыслину, стать «Малевичем» и влиться в ряды вольных художников. После того как он потерял свой рисунок, сама мысль об этом приводила его в уныние. Теперь Патрик мечтал лишь о том, чтобы восстановить рисунок, распечатать голографию и написать девочку заново — его мечту, его любовь, его жизнь. О Клубе можно было забыть — после привода в полицию родители шкуру с него спустят, если узнают о сомнительных связях с бандой малолетних хулиганов.

Папа отзывался о «Малевичах» не иначе как:

— Говнистые идиоты! Поймать бы и руки оторвать. Куда их родители смотрят? Никакого воспитания! В моей молодости мы даже фантик от конфеты боялись бросить на асфальт, мимо урны. А теперь все срут и не стесняются! Бутылки, банки, обертки из-под сигарет — всё на пол. Не город, а хлев! И всё потому, что горожане в свиней превратились. А всё начинается с этих, как их там называют, «Малевичей», говнистых идиотов!

Родители о приводе в полицию не вспоминали. Даже когда сын попадался на глаза. Кривошеева удавалось избегать. До поры до времени Патрика никто не трогал, но так не могло продолжаться вечно.

Утром третьего дня после привода в участок Патрик шел на урок астрономии. Как обычно он ступал машинально, погруженный в мечты о картине, которую должен нарисовать, о несправедливом полицейском, который по определению должен воплощать собой справедливость и закон, о родителях, что молчали как рыбы, не обращая на сына внимания, когда получил сильный толчок в грудь, от которого отлетел на метр и упал на задницу.

— Что, сосунок, облажался? — прорычал над головой Брюкнера злой голос.

За голосом последовал взрыв смеха.

Патрик еще не поднял глаз на обидчика, но уже знал, что им является Максим Кривошеев.

Патрик встал с пола, но тут же получил новый удар в грудь и вернулся на исходную точку.

— Сидеть, шавка! — рявкнул Кривошеев. — Что, испугался картинку нарисовать?!

Патрик никогда не дрался. Хрупкий скромный мальчик, интересующийся точными науками и живописью, даже не думал о том, чтобы сжать кулаки, насупить брови и выступить в крестовый поход против обидчика. Он был типичной жертвой, которую можно втаптывать в грязь, избивать, заставлять исполнять любую прихоть, а он безропотно будет всё сносить.

— Тебе чего, слабо было? Художник, тоже мне! Малевич недорощенный! Ты решил нас кинуть? Ты опустить всех нас думал? Мы для тебя недостаточно хороши? Ах да, наша светлость же — гений, а мы сброд, чернь, которую он даже взгляда удостоить боится! Испачкается чего доброго, — издевался над ним Кривошеев.

— Я был в парке. Я сделал рисунок. Всё как договаривались, — тихо произнес Патрик.

— Что?! — изобразил из себя глухого Кривой. — Я тебя не слышу, шавка!

— Я был в парке. Я сделал рисунок, — повторил Патрик.

В ту же секунду носок ботинка впечатался Брюкнеру в живот. Дикая боль скрутила нутро. Патрик застонал и не смог сдержать слезы.

Над ним хохотали.

— Он еще врет мне, сука! Ты чего мне врешь? Какой рисунок?! Не было тебя в парке и рисунка ты не сделал! Ты испугался. В штаны наложил и отсиживался дома всю ночь, и уже третий день от меня хоронишься. Думаешь, я тебя не замечаю?

Новый удар пришелся в старое место.

— Я был в парке! Я сделал рисунок! — продолжал твердить Патрик, захлебываясь слезами.

— Оставьте его в покое! — прозвучал откуда-то издалека спасительный голос.

Патрик узнал его сразу же.

— А тебе чего здесь надо, Коромысло? Шел бы своей дорогой. А то, глядишь, и тебя вместе с другом отделаем так, что мало не покажется!

— Оставьте его в покое! — повторил Коромыслин. Патрик бормотал себе под нос еле различимо:

— Я был в парке. Я сделал рисунок…

— И что будет, если мы не послушаемся? А?! — язвительно переспросил Кривошеев.

Патрик приподнялся на локтях и взглянул на спорщиков, не забывая твердить одну и ту же фразу, как молитву:

— Я был в парке. Я сделал рисунок…

Кривошеев стоял, повернувшись к Брюкнеру спиной, широко расставив толстые ноги и сложив руки кренделем на груди. Его окружала верная свора, человек пять из младших классов, которые ни на шаг не отставали от своего предводителя. Напротив Максима стоял Сенька Коромыслин. Патрик его не видел. Он лишь чувствовал его присутствие.

— Что ты сделаешь нам, Коромысло? А? Давай, мы ждем! — продолжал задирать Сеньку Кривой.

То, что произошло дальше, Патрик видел сзади, поэтому не разглядел подробностей.

Коромысло в два шага подскочил к Кривому и ткнул его коленом в живот. От неожиданности Макс не успел парировать удар и согнулся от боли. Коромысло, не дожидаясь ответной реакции от своры кривошеевских пустобрехов, положил еще три удара коленом в разведанное место. Максим начал хватать ртом воздух, слезы выплеснулись из глаз, и он упал на колени перед обидчиком. Коромысло впечатал согнутый локоть в спину Кривошеева и, подхватив Максима под мышки, приподнял его, оборотив к своре приспешников.

— Проваливайте, шакалы, иначе я ему шею сломаю! — тихо пообещал Сенька.

Но его услышали. Вид побитого предводителя внушил волчатам такой ужас, что они поспешили ретироваться с театра военных действий.

Коромысло выпустил Максима, и тот упал на пол.

— Запомни, Кривой, Патрик — мой друг. — Коромысло упер палец в Брюкнера, сидящего рядом. — Он не хочет быть «Малевичем», не хочет быть в твоей банде. Он не хочет стать членом Клуба. Он имел тебя и плевал на тебя! И если я еще раз увижу тебя ближе чем за пять метров от него, то убью. Ты меня понял?

Кривошеев давился слезами, пытаясь вдохнуть, но воздух не желал попадать в его легкие.

Коромыслин наклонился над Максимом, взял его за волосы и вздернул голову так, чтобы мутные от боли глаза врага встретились с его спокойным взглядом.

— Ты меня понял? — повторил он.

Кривой кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова, и спасительный воздух наконец попал в легкие. Он тяжело задышал, корчась от боли, что крутилась в его животе.

Сенька выпустил его голову, распрямился и подошел к Патрику. Он помог другу подняться, собрать рассыпавшийся рюкзак и подставил плечо. Не обращая никакого внимания на Кривошеева, мальчишки удалились.

— Больше он тебя не будет трогать, — сказал Коромысло, когда они добрались до школьной рекреации, где стояли диваны, виртуальные кабинки и беседки для разговоров с глазу на глаз. В одной из таких беседок и спрятались друзья.

— Чего он обозлился? Я не понимаю? Зачем?! — запричитал Патрик. — Я был в парке! Я сделал рисунок! Что ему еще надо?!

— В каком парке? — недоверчиво уставился на Брюкнера Коромысло.

— В парке Победы, — устало ответил Патрик, наблюдая за физиономией друга.

— И когда же ты там был, позволь полюбопытствовать?

— Три дня назад. Вечером. Я сделал рисунок там, где мне показал Кривой. Потом я должен был спрятаться в парке и провести там всю ночь, но у меня не получилось. Потому что… — Патрик вспомнил человека с красным шейным платком, встречу его с незнакомцем на пустынной аллее, исчезновение незнакомца — события, которые напугали его и пробудили любопытство.

— Ты не был в парке, — осторожно сказал Сенька.

— Как это не был?! — удивился Патрик. — Я был в парке! Я сделал рисунок. Что ты мне рассказываешь? Там, в парке, я видел двух странных людей. Один из них пропал. А за вторым я решил проследить, потому и не просидел всю ночь, как договаривались с Кривым. А потом я попал в полицию. И прокуковал там до утра, пока родители не приехали.

— Патрик! — Коромысло схватил Брюкнера за плечи и сильно встряхнул. — Ты слышишь меня, ты не был в парке. Ты там не был!

Патрик насмешливо посмотрел на друга, думая, что тот решил подшутить. Он хотел сказать Коромыслу, что шутка неудачная, но глаза Сеньки были строгими и серьезными. В них не было ни намека на розыгрыш. Патрик понял, что Коромыслин говорил серьезно, но ведь этого не могло быть! Он был в ту ночь в парке. Он нарисовал девочку. Он сделал голографию с рисунка. Он следил за красным шейным платком, а потом попал в полицию. Всё это было!

— Что ты такое говоришь? — спросил Патрик. — Я там был! Я помню это.

— Ты хотел пойти в парк. Ты даже договорился со мной, чтобы я прикрыл тебя перед родителями. И я, как договаривались, заехал к тебе домой в районе девяти, чтобы сообщить им о том, что ты проведешь эту ночь у меня. Это было по меньшей мере глупо. Потому что ты был дома. Ты встретил меня на пороге.

Патрик раскрыл рот от изумления. Этого не могло быть! Это чертовщина какая-то!

— Ты сказал, что не решился пойти в парк, что ты внял моим доводам, что я был прав, когда говорил, что быть такими, как все, не велика заслуга. Что Клуб это не то место, куда надо стремиться попасть.

— Этого не может быть! — снова пробормотал Патрик.

— Потом ты хотел показать мне свой новый рисунок, — невозмутимо продолжал Сенька, — который ты сделал перед моим приходом. Мы прошли к тебе в комнату. И ты мне его показал. Ты нарисовал девчонку. Красивую, надо сказать, с голыми ногами. Она сидела, обняв коленки, и плакала. Мне очень понравился рисунок. О чем я тебе и сказал.

— Нет! Нет… Я был в парке! — бормотал как заведенный Патрик.

— Ты попросил меня забрать этот рисунок. Я так и не понял, почему. Но послушался. Вот, посмотри!

Коромысло раскрыл магнитные зажимы рюкзака и достал папку с рисунками. Сенька всегда таскал эту папку с собой. Он, как и Брюкнер, любил рисовать. Вытащив из папки лист плотной бумаги, он протянул его Патрику. Тот взял лист дрожащими руками и увидел на нем свой рисунок, который он сделал на кабине лифта. Но это было невозможно! Рисунок никак не мог оказаться на листе бумаге. Он был меньше, чем тот, который остался на лифте, но даже в самых тонких линиях и деталях повторял картинку-граффити. Утраченная мечта вернулась, хотя это и было невероятно. Патрик вглядывался в рисунок, и чем больше смотрел, тем больше убеждался в том, что рисунок сделан им, только он никогда не рисовал его. Это за километр воняло абсурдом!

— Можно я его возьму? — осторожно спросил Патрик.

— Конечно, это же твой рисунок, — согласился Коромысло.

На последние занятия Патрик не пошел. Он с трудом высидел астрономию, испытывая жуткий зуд от желания вытащить из рюкзака рисунок и изучить его, и как только головизор вышел из режима «учитель», предварительно попрощавшись с учениками, Патрик сорвался с места. Он покидал учебники в рюкзак и вылетел за дверь, по пути сбив Сеньку, который, ничего не понимая, пытался выяснить, что в голове у его друга.

Домой Патрик не поехал. Дома была мама, а уж она непременно поинтересуется, почему он явился из школы на сорок минут раньше. Любая попытка сочинить легенду об отмененном уроке, после того как он провел ночь в полицейском отделении, тут же будет проверена одним звонком в школу или родителям Коромысла. Патрику требовался покой, а не новая головная боль.

Отойдя от школы на безопасное расстояние, он остановился и задумался. Он долго решал, куда податься, и в конце концов поплелся к аэробусной остановке. Дождавшись капсулы, которая плавно опустилась на магнитную платформу, где стояли люди, он вошел внутрь, оплатил проезд и занял кресло у окна. Окно, аэробус, окружающие люди и конечная остановка волновали его мало. Патрик тут же раскрыл рюкзак и вытащил рисунок. Впившись в него глазами, он стал изучать каждый штрих, каждый нюанс, любое изменение краски и тонов, положение фигуры и выражение лица девочки. Потратив десять минут на изучение рисунка, Брюкнер вернул его в папку, а папку положил в рюкзак. Сомнений быть не могло. Рисунок сделал он, но Патрик был уверен на все сто процентов, мог поспорить на содержимое Форт-Нокс, что не рисовал девочку на бумаге. Этот рисунок он припас для вступительного экзамена в «Малевичи», который с треском провалил.

Положив рюкзак на колени, Патрик откинул голову на спинку кресла и задумчиво уставился в окно. Что же такое получалось? Полнейший абсурд. Каким образом Коромысло провел с ним вечер у Брюкнеров дома, если Патрик отсиживался в это время в парке в куче прелых листьев. Глупейшая ситуация, которую Патрик не мог просчитать. Он не видел логического объяснения заявлению друга. Не мог Коромысло видеть его дома и просидеть с ним до позднего вечера! Но если это был не он, то кто тогда выдавал себя за Патрика Брюкнера и самое главное: зачем это было делать? Как ни ломал себе голову над этими вопросами Патрик, ничего путного придумать не сумел. Только дошел до того, что сам стал сомневаться в реальности рисунка на кабине лифта, ведущего на таксоплатформу, в сидении в вечернем парке. Он даже усомнился, видел ли человека в красном шейном платке, который внушал ужас, следил ли он за ним, а потом оказался в отделении полиции. Может, ему это всё привиделось? Ведь даже лучший друг смотрит на него с затаенной опаской, подозревая в помутнении рассудка.

Чтобы проверить себя, Патрик решил прокатиться до парка и осмотреться на месте. Конечно, вероятность того, что рисунок остался нетронутым, нулевая. Роботы-уборщики наверняка уже смыли его, хотя Максим Кривошеев уверял, что сделать это будет не так просто, поскольку в краску добавлены новые компоненты, которые не растворяются химикатами, что использовались ранее. Насколько оперативно провели исследование краски или просто заменили стекло в кабине — вот в чем заключался вопрос. В любом случае Патрик не мог не оставить следы своего пребывания в куче листьев.

На ближайшей остановке мальчик вышел из капсулы и, перейдя на соседнюю ветку, сел в другой аэробус, который следовал в сторону Приморского парка Победы. В честь чего назван парк, Брюкнер не задавался вопросом и на таблички не смотрел. И что это за победа, какая и над кем, Патрик даже не задумывался.

Десять минут, которые он провел в капсуле, показались Патрику сами длинными в его жизни. Они представлялись ему гигантскими питонами, обвившими стволы пальм. Когда аэробус опустился в магнитную нишу остановки и раскрыл двери, Брюкнер, расталкивая всех, первым устремился на выход. Поведение мальчишки остальным пассажирам пришлось не по вкусу, поднялся гвалт, его попытались схватить за воротник куртки и устроить показательное наказание с обучением хорошему тону и правилам поведения в общественных местах, послышались нелестные высказывания о его родителях и происхождении самого Патрика. Но Брюкнер с трудом увернулся от обиженной толпы и вылетел из аэробуса, словно за ним гнались три собственноручно разворошенных осиных роя. Соскользнув на эскалатор, перепрыгивая через ступеньки вниз, к подножию стоянки, Патрик со всех ног бросился прочь от остановки, опасаясь, что отдавленные ноги пассажиров будут взывать к мести. Но погоню за ним не устроили. Покинув аэробус, пассажиры забыли о временных неудобствах и спокойно отправились по своим делам.

Оказавшись на безопасном расстоянии, Патрик остановился, осмотрелся по сторонам, пытаясь сориентироваться на местности, и, избрав ориентиром видневшуюся невдалеке ограду парка, направился туда. Дойдя до ограды, Брюкнер пошел вдоль нее и вскоре вышел к лифтовой кабине таксомоторной площадки, но кабина оказалась чистой. То ли шифр состава краски удалось разгадать, то ли стекло заменили, но это уже не играло роли. Картинки не было. А может, ее не было вовсе?

Патрик продолжил путь, миновал лифтовую кабину и направился в парк, но, пройдя несколько аллей, заблудился. Он не помнил, где отлеживался. Картинка в памяти была, но она имела сумрачные оттенки, переходящие в траур, а сейчас парк был залит тусклым дневным светом. Патрик остановился, помялся немного, вращаясь на месте, словно заведенный волчок, и всё-таки выбрал направление. Проплутав с полчаса по зарослям и успев изрядно замерзнуть, Патрик вышел к перекрестку, на котором три дня назад повстречались незнакомец и человек в красном шейном платке, но вот кучи листьев в окрестностях этого места не было. Сначала Патрик подумал, что он ошибся и это вовсе не тот перекресток, но, поплутав по округе, обнаружил, что подобных развилок в парке больше не было. Такие вилки имелись на противоположном конце парка, но они находились слишком далеко от кабины, а Патрик четко помнил, что от лифта бежал минут десять, а не полчаса. Вернувшись к перекрестку, он еще раз осмотрел все газоны и лужайки, даже нашел овражек, в котором прятался, но листьев не было.

«Вероятно, убрали», — утешил себя Патрик.

В результате он оказался в тупике. Как убедить себя в том, что ты не спятил и всё, что с тобой было, не результат поехавшей крыши, перегоревших в голове лампочек и просто помутнения рассудка. Следов его пребывания в парке не было! Картинка отсутствовала. Как убедить себя в том, что ты не псих?

Патрик решил проследовать маршрутом, которым шел в ту ночь, и, выйдя из парка, подумал о том, что действеннее всего было бы заявиться в полицейское отделение и поговорить с сержантом. Только вот фамилию сержанта Брюкнер не помнил. Она вертелась на языке, но произнести ее не удавалось. Патрик остановился, обхватил голову руками, зажмурил глаза и сморщился, отчего стал похож на скисший абрикос. Однако это помогло, и фамилию самоуверенного сержанта он таки вспомнил — Лешаков.

Другого выхода не было. Патрик дошел до места, где встретил сержанта и попросил задержать подозрительного человека, который растворил другого человека в вечернем сумраке, огляделся по сторонам, восстанавливая ориентиры, и продолжил путь, направившись по улице Котельной. Как помнилось Патрику, по этой улице, никуда не сворачивая, провел его Лешаков. И точно, пройдя метров двести, Патрик обнаружил полицейское отделение № 28, возле которого стояли служебные автомобили, а крышу трехэтажного здания венчали, словно зубчики короны, темно-синие оперативные флаеры.

Патрик в смущении потоптался возле дверей, пока его не заметил проходивший мимо полицейский. Окинув мальчишку оценивающим взглядом, коп спросил:

— Что тебе здесь нужно, черномазый?

От такого грубого обращения Патрик засмущался еще больше, но промолчал.

Полицейский недоуменно пожал плечами и прошел мимо, отомкнул дверь, пропустил торопящихся на выход коллег и вошел внутрь. Патрик, с трудом подавив в себе робость, юркнул за ним.

Помявшись с минуту на пороге, он направился к дежурке и осторожно постучался в стекло, привлекая внимание дежурного.

— Чего тебе, парень? — хмуро спросил полицейский с помятым лицом и распухшим носом, словно по нему елозили боксерскими перчатками не один вечер.

— Я хотел бы увидеть сержанта Лешакова, — осторожно попросил Патрик.

— Кого? — не расслышал сквозь толстое стекло дежурный.

— Сержанта Лешакова увидеть можно? — повторил вопрос Брюкнер.

— Вали отсюда, пацан! Нечего от дела людей отрывать. Нет тут такого! — ответил дежурный и отвернулся.

Патрик стоял в недоумении. Он не мог понять дежурного. Как это нет такого?! Убедив себя, что дежурный имел в виду, что сержант Лешаков куда-то выехал и в данный момент в отделении отсутствует, он еще раз постучался.

— Нет, ну ты настырный, а? — обернувшись и увидев Патрика, сказал дежурный. — Чего тебе еще? Не всё понял, что ли?

— А когда будет сержант Лешаков? — спросил Брюкнер.

— Да какой, едрить твою мамашу, Лешаков?! Сказал же внятно: нет у нас таких!

— Что значит нет?! — растерянно переспросил Патрик.

— Не работают тут такие, черная ты задница! — рявкнул, потеряв терпение, дежурный.

Выпад в сторону цвета его седалища Патрик пропустил мимо ушей. Он привык к тому, что его часто оскорбляли за то, что он чернокожий.

— Как это не работает?! — ошарашенно переспросил Патрик.

Он не мог поверить тому, что слышит.

— А почему он должен у нас работать? — в свою очередь удивился настойчивости мальчика дежурный. — Ты чего мне мозги полощешь, шкет? Думаешь, у меня дел других нет, кроме как с тобой тут лясы точить? Проваливай, пока я тебя в малолетку не посадил и родителям твоим не доложил!

— Но как же, а Лешаков? — словно заговоренный повторял Патрик.

— Нет, парень, ты явно напрашиваешься. Я сейчас из аквариума выйду и руки тебе поотрываю, чтобы другим неповадно было! Ишь ты, нахал какой выискался! — возмутился дежурный.

— Но ведь сержант Лешаков три дня назад задержал меня! Вы как раз на дежурстве были. Вечером это произошло. Я здесь до утра сидел, а потом за мной родители приехали, — попытался объяснить Патрик.

— Парень, ты явно больной. Головка бо-бо? Иди-ка домой, попроси родителей, пусть врача вызовут. Сколько тебе раз повторять: не было этого! Нет у нас Лешакова, и три дня назад я не дежурил.

Понимая, что ничего больше от полицейского он не добьется, Патрик вышел на улицу. Мир рухнул в одно мгновение. Он явно сошел с ума,, а Коромысло был прав. Но ведь он всё помнит так явственно, так реально! И человека с красным шейным платком, и девочку на кабине лифта, и сержанта Лешакова.

Патрик не выдержал, сел прямо на тротуар и расплакался от переизбытка чувств.

Часть вторая

МЕНЯЛА ДУШ

не отбрасывая тени, мы по сумеркам плывем,

не отбрасывая тени, мы на облаке живем.

и кивают, и кивают, не отбрасывая тени,

очень важно головами наши тоненькие шеи.

пляшет небо под ногами, пахнет небо сапогами.

мы идем, летим, плывем, наше имя — легион.

Глеб Самойлов

Глава 1

СТУПЕНИ ВЛАСТИ

Утром начался снег. Первый снег в этом году. Густые серые хлопья повалились с неба, словно кто-то прорезал дыру в мешке с годовым запасом. Небо потемнело. Мир стал похож на мышеловку, такой же серый и грустный. Асфальт дорог, крыши домов, парковочные площадки покрылись большими лужами. Снег падал, кружился в полете, выстраивая балет падения, и, опускаясь на поверхность, тут же таял, расплываясь в лужи и лужицы. К вечеру эти лужи схватит морозец и они превратятся в стекло. Но это будет вечером.

Яровцев торопился. К десяти утра требовалось его присутствие в особняке Папы. Сегодня должно было состояться официальное вступление Семена Костарева в должность главы фирмы и управляющего делами семьи Папы. Жена шефа и его сын передали все права и полномочия, которыми владели, в руки Костарева. Ярослав не был этому рад. Он опасался такого поворота событий. Их было трое. Три друга, составлявшие костяк людей Папы. Семен Костарев, Ярослав Яровцев и Сергей Зубарев. Приход к власти одного из троицы автоматически означал возвеличивание всех троих, но Ярослав предпочитал, чтобы на месте управляющего оказался кто угодно, только не Костарев. Семен человек властный, завистливый и черный. Он не потерпит рядом с собой конкурентов, которые номинально будут обладать тем же набором полномочий, что и он, с которыми ему придется согласовывать каждый шаг, поскольку в империи, построенной покойным шефом, они окажутся равными по значению фигурами и, стало быть, соперниками. Как надо поступать с конкурентами, Яровцев знал, а как поступит Семен — предполагал. У него в памяти намертво отложилась проведенная Костаревым операция по устранению Столярова, бухгалтера и самого Боголюбова. Чисто, гладко, без сучка без задоринки! Такой операцией мог бы похвастаться любой хирург. Ярослав не сомневался, что следующие шаги Семена будут направлены на устранение Зубарева и его, может быть, не в физическом смысле, но в деловом уж точно.

Ярослав намеревался поговорить об этом с Сергеем, но времени для разговора пока не выкроил. В последние дни он мало появлялся в особняке, всё больше времени проводя в городе. Дела фирмы, которые пришлось улаживать Ярославу, и попытки добиться аудиенции у отца Станислава, бывшего киллера по прозвищу Жнец, не оставили ему возможности посещать особняк. Все события, которые происходили в бывшей резиденции Папы, доходили до него через Ивана Пруткова, старшего охраны внутреннего периметра. Он был глазами и ушами Яровцева в доме. И те сведения, которые передавал ему Прутков, оптимизма не внушали. В доме началось повальное увольнение старой гвардии. На место старожилов приходили молодые, необстрелянные, но преданные Костареву люди. Такой расклад Ярославу не нравился. Он понимал, что происходит смена власти. Старые, верные покойному шефу люди больше не были нужны фирме.

Им не было места в новом мироустройстве. Новые же, никогда Папу не видевшие и в лучшем случае знавшие о нем понаслышке, оказывались преданными Костареву и ради него были готовы на всё.

Ярослав понимал, что бороться с этим уже поздно. И с корабля есть только один выход: бегство через трюм, пока борт не черпнул воды. Костарев не оставит им другого выхода. Он будет несогласен даже на то, чтобы они просто исполняли свои обязанности. Зачем нужен начальник охраны, если каждый его приказ будет обсуждаться у Костарева? Ему и Зубареву больше не было места в доме. Пора приступать к поискам новой работы. Без куска хлеба, бочонка пива и ломтя мяса Ярослав, конечно, не останется. Пока он работал на Папу, времени даром не терял: вкладывал все свободные деньги в акции. Теперь Яровцеву принадлежала половина компании «Лунные челноки», занимавшаяся грузовыми и пассажирскими перевозками с Земли на Луну. Прибыль от фирмы оказывалась немаленькой, но Яровцев не видел этих денег. Он их все без остатка вкладывал в развитие дела. Об этом бизнесе Костареву не было известно, иначе он постарался бы тут же наложить на акции лапу. Так что в работе как таковой Ярослав не нуждался, да и Зубареву место имелось в наличии — в «Лунные челноки» требовался начальник службы внутренней безопасности.

Пока Ярослав добежал от лифта до флаера, он промок насквозь. Волосы обвисли мышиными хвостиками, а костюм набух влагой и ощутимо потяжелел. Забравшись в машину, Ярослав включил радио, запустил двигатель и поднял флаер в воздух. По радио сообщали о нелетной погоде, озвучивали просьбу властей пользоваться наземными видами транспорта для собственной безопасности, а также передавали штормовое предупреждение. Ярослав переключился на музыкальный канал, настроился на рет-роволну. Салон утонул в джазе.

Управлять флаером в такую погоду было тяжело, а переключиться на автоматическое управление невозможно. Автоматика не предназначалась для управления бортом в экстремальных условиях, а поскольку корабль был японской сборки, то и снегопад вполне мог оказаться этим условием. Но вскоре Ярослав втянулся в ритм движения и стал выполнять все манипуляции автоматически, разгрузив оперативную память своего мозга для насущных вопросов.

Самым главным из занимавших Яровцева являлся вопрос: «Что же, блин, происходит в этом едреном мире?!» Мир изменился, многие события, которые имели место быть, оказались миражом, о котором никто не помнил. Только память Ярослава и, как выяснилось, отца Станислава оказалась неизмененной, но понять, что это могло означать, Ярослав не мог. Он силился объять разумом и принять изменения, чтобы увидеть закономерность, но ничего не получалось. То, что в произошедшем были и закономерность, и причина, Яровцев понимал, но уловить и разгадать их он не мог. Ему удалось достучаться до отца Станислава и выяснить, что память бывшего киллера оказалась раздвоенной. Он помнил о том, что он священник, помнил весь свой профессиональный и идейный путь. В то же самое время он помнил все свои операции, во время которых он носил имя Жнеца. И это оказывало на него гнетущее впечатление. В то время когда Ярославу удалось добиться аудиенции у святого отца, тот был близок к отчаянию. Он, так же как и Ярослав, хотел увидеть правду и понять, что произошло. Это стремление объединяло их.

Дом Папы встретил Ярослава яркими огнями и позывными, пробившимися сквозь громкую музыку. Яровцев послал запрос на посадку, ответил на позывной «свой-чужой» и получил разрешение на приземление.

Он плавно опустил корабль на посадочный пятачок, помеченный буквой «Р» в синем круге и, включив режим колесного движения, откатился на свободное место. Посадочная площадка оказалась забита флаерами, словно половина города слетелась на провозглашение нового императора. Окинув скопище кораблей скептическим взглядом, Ярослав заглушил двигатель, включил запароленный блокиратор и выбрался из салона.

Его встречал Сергей Зубарев. Выглядел приятель встревоженным: взлохмаченные волосы, утомленный взгляд, круги под глазами и явственный запах спиртного.

— У нас ЧП! — тут же сообщил Зубарев.

— Что произошло? — спросил Ярослав.

Сергей водрузил на голову Яровцеву магнитный зонтик — черную шапочку, похожую на ермолку, — и активизировал его. Над головой образовалось силовое поле, не пропускающее снежинки.

— Ванька Прутков повесился.

Ярослав споткнулся на ровном месте и остановился. Он обернулся к Зубареву и, стиснув зубы, попросил:

— Повтори!

— Прутков повесился.

Ярослав схватил друга за грудки и встряхнул, словно пытаясь выбить правду.

— Как это возможно?! Чтобы боевой офицер повесился?! Что ты плетешь!

— Ярик, я ничего не могу с этим поделать, — потерянно пробормотал Сергей. — Он правда повесился.

— Как это произошло? Когда обнаружили тело?

— Сегодня, в шесть утра. Он находился в своей комнате. Должен был заступить на дежурство, но не появился. Сначала внимания этому факту не придали. Мало ли что? Человеку плохо… А потом, спустя час, я пошел к нему. Дверь была открыта. Заглянул, а он болтается с языком на плече. На ремне своем повесился, бедолага! Но я не понимаю: зачем?

— Я разговаривал с ним около полуночи, — глухо проговорил Яровцев. — Он был в прекрасном расположении духа. Не то варево, что пьют самоубийцы! Не мог он в петлю податься! — Ярослав жестко посмотрел в глаза Сергея.

— Ты считаешь… — произнес тихо Зубарев.

— Его повесили! — подтвердил догадку друга Яровцев.

— Но кому это выгодно?

— Кому-кому… Нашему новоявленному императору!

— Ты считаешь, что это Семен его в петлю определил?

— Больше некому! Ванька со мной работал. Пока меня не было, обо всём докладывал, что здесь творится. Вот и прибрали к рукам шпиона.

— Я не понимаю. Зачем это Костареву? — недоумевал Зубарев.

— Старой дружбе конец! — жестко сказал Яровцев. — Наступило время новых отношений. У императора не может быть друзей. Только враги и заговорщики. Семен теперь за власть зубами грызть будет.

— Но мы же всегда вместе были, — продолжал цепляться за прошлое Зубарев.

— Всё! — Ярослав встряхнул Сергея. — Дружбы больше нет! Отсюда нужно уходить, пока нас, как Пруткова, в петлю не определили!

— Ах вот вы где! О чем секретничаете? — раздался громкий шутливый голос.

Яровцев вздрогнул и выпустил Зубарева.

Из лифта показался Семен Костарев в сопровождении незнакомого Ярославу амбала, хранящего туповато-отчужденное выражение на лице. «Телохранитель, — догадался Яровцев. — Теперь Костарев окружен ими, точно рыба водой. К нему просто так не пробьешься».

— Я слышал, как ты прилетел, — кивнул Семен Ярославу, — жду, жду, а всё никого нет. Ну, думаю, что-то произошло. Надо пойти самому разобраться. Что, свежим воздухом наслаждаетесь? Да, зима уже показала свои зубки. Первый снег как-никак!

Произнося всю эту чушь, Костарев одновременно настороженно всматривался в лица Зубарева и Яровцева, пытаясь определить, о чем они разговаривали за минуту до его появления. Но оба выглядели совершенно невозмутимыми. Каменные, отстраненные, словно разведчики, засланные с тщательно проработанной легендой в стан врага.

— Сергей сообщил мне о смерти Пруткова, — спокойно сказал Яровцев, наблюдая за реакцией Костарева.

Семен напрягся, но вида не подал, что его это как-то касается.

— Да уж, большая потеря. Ничего не скажешь, — произнес тихо Костарев. — И как не вовремя! Почему же Ваня в петлю полез, а? Непонятно. Кажется, он даже не оставил записки? Я уже распорядился. Семья Пруткова получит содержание и компенсацию. У него престарелая мать и сестра. Платить будем обеим.

Яровцев натянуто улыбнулся:

— Ты всё правильно сделал, Семен. Так и надо.

— Пойдемте, все гости уже собрались. Только вас и ждут. Еще столько всего обсудить и сделать надо. Время не терпит! — радушно распахнул объятия Костарев.

Глава 2

ПОГРУЖЕНИЕ В ПРОШЛОЕ. ЭПИЗОД 1: СТАВР

Он пробуждался и впадал в забытье. Он забыл, кто он такой, и не знал, где он находится. Когда он просыпался, ему делали инъекцию в шею, и он вновь погружался в зыбкую дрему. В дрему, наполненную воспоминаниями. Он проживал заново свою двухсотлетнюю жизнь.

Он вспоминал тот день, когда обнаружил в себе Дар Менялы Душ и понял, что он избранный.

Он — Матвей Ставрогин по кличке Ставр.

* * *

Это было почти два века назад.

Собирались, как это уже вошло в традицию, у Юли Большеглядовой. Родители ее отправились на дачу в середине января, чтобы не смущать молодежь, и Юля, пользуясь полной свободой, наприглашала друзей, которые, в свою очередь, поставили условие, что придут только с подругами, и набрали выпивки на всех — три ящика пива и бутылок шесть водки, чтобы не бегать опосля, когда горючее закончится. А водка, как впрочем, и пиво, имеет дурную привычку заканчиваться в самое неподходящее время.

Специального случая для вечеринки выдумывать не пришлось. Просто всем захотелось отдохнуть телом и расслабиться душой после двух месяцев учебы. Да и вечеринок давно не устраивали. А дискотека в школе намечалась только к концу семестра, то есть ждать ее еще месяца три, если только директор не удумает отменить все гульбища по случаю своего плохого настроения. Да и разве можно так хорошо оторваться на школьной дискотеке, как получалось у Юли Большеглядовой.

К вечеринке готовились загодя. Каждый приглашенный принял на себя особую задачу, за которую и отвечал. Юля Большеглядова предоставляла квартиру для гульбы, и потому с нее более никто ничего не спрашивал. Наоборот, в поддержку ей были выделены две девчонки, чтобы навести марафет в квартире к приходу гостей.

Матвей Ставрогин и Сергей Сумкин отвечали за пивное наполнение. Они должны были съездить на оптовую базу в Рыбацкое и купить там ящик пива. Первоначально эту задачу поставили перед Сумкиным, но потом испугались, памятуя о его шебутном характере и непутевой тяге ко всему горькому. Проконтролировать Сумкина вызвался Ставрогин, который ничем другим заниматься не хотел, поскольку новая девушка, с которой он познакомился два месяца назад, занимала всё его свободное время, так что и на учебу стало не хватать. Отчего твердый хорошист Ставрогин медленно, но верно скатывался в троечники, а по химии за прошлый семестр огреб «двояк», чего нисколько не смущался, а в дневнике оценку подделал для родителей. Девочка Матвея — тоже, кстати, Юля, он питал какую-то нездоровую страсть ко всем Юлям — была на два года младше его и училась в девятом классе, но Ставрогина это нисколько не смущало.

Для закупки пива день выдался солнечный, но морозный. Столбик термометра окучивал цифру тридцать градусов со знаком «минус» и не хотел никак от нее отклеиваться. Ехать в Рыбацкое за одним ящиком не улыбалось, чтобы потом его еще и на своем горбу тащить обратно к парку Победы. А покупать пиво в соседнем ларьке тоже не было резона, посколку денег было мало. И Ставрогин с Сумкиным рассудили трезво, что лучше съездить один раз в Рыбацкое, а на оставшиеся деньги выпить того же пива немедленно, чтобы не было потом так тягостно вести хмельной напиток через весь город.

Встретиться условились в одиннадцать утра у метро на входе. С утра мороз был особенно злой. Ставрогин пришел первым и стал ждать. Сумкин, как всегда, опаздывал. Матвей купил бутылку «Клинского редкого» и стал печально ее посасывать, не осмеливаясь вступить в помещение метрополитена, где бдительные сотрудники правоохранительных органов непременно изловят выпившего юношу и под угрозой звонка родителям и внушительного штрафа выжмут из Матвея все деньги, которыми он располагал.

Пришлось жаться на улице.

Бутылка холодила пальцы. Мороз подбирался к ногам, и Ставрогин активно переминался с ноги на ногу, чтобы изгнать холод. От нечего делать, Матвей стал озираться по сторонам и с любопытством разглядывать прохожих.

Вот прошел мимо человек, укутанный в дорогую шубу, с намотанным на горло шарфом и в широкополой американской шляпе из черного фетра. Густая черная борода и седые усы. Матвей уцепился за него взглядом только из-за того, что ему понравилась шляпа. Ставрогин давно о такой мечтал, вот только нигде найти не мог. Возможно, что он не заходил в те магазины, где могли торговать подобным товаром, или в Петербург не ввозили «американки», считая, что россияне и без этого развращены заокеанской культурой. Он так пристально разглядывал «ковбоя», что тот расплылся перед его глазами белесым туманом, и Матвею померещилось, что он видит огромное пушистое облако, окутанное проводами и нитками, расходящимися в разные стороны и терявшимися в пустоте. Но это оказалось не просто видение и не просто облако. Матвей Ставрогин вдруг почувствовал, что обладает властью над этим облаком. Мгновение — и видение растаяло. Мужик в американской шляпе продолжал свой путь, а от подземного перехода к метро бежал Сергей Сумкин, не выпуская из зубов сигарету, отчего напоминал пароход.

— Привет, брателло, не замерз? — не доходя нескольких метров до Матвея, закричал Сергей.

— Чего опаздываешь? — недовольно пробурчал Ставрогин, хотя опоздание Сумкина в этот момент его волновало мало. Душою и мыслями он еще был в странном происшествии, что приключилось с ним минутой раньше.

Сергей пробурчал что-то, но Матвей не обратил внимания на смысл его слов. Они спустились в метро и вошли вместе с толпой в вагон. Всю дорогу до Рыбацкого Матвей молчал. Он пристально разглядывал людей, пытаясь проникнуть в их тела, но ничего не происходило. Однажды посетившее видение не возвращалось.

Пиво они закупили и с трудом погрузились на маршрутку. Ящик оттягивал руки. Добрались до какого-то захолустья, где Сумкин скомандовал выходить. Выбрались наружу. Плюхнули ящик в грязный снег и стали ждать новую маршрутку.

Сергей пытался разговорить Матвея, но Ставрогин тупо отшучивался и пребывал в ужасном расположении духа. Так что, истратив попыток двадцать развеять друга, Сергей отстал и стал месить ногами снег, расхаживая из стороны в сторону.

Ставрогин уже без интереса рассматривал людей, не пытаясь исследовать их в надежде вновь увидеть странные картинки. Праздные пешеходы. Суетливые дамочки с сумками, торопящиеся с обеденного перерыва вернуться в офис. Торговые агенты, переворачивающие прайс-листы, степлеруя к ним пробитые в обслуженных магазинах чеки. Суровые мужики, вылезающие из грязных, припаркованных в снежной каше машин.

Матвей перевел взгляд на Сергея, и ему вновь почудилось. Он увидел, как Сумкин расплылся в серую кашу, из которой проглянул яркий желтый персик, подернутый гнильцой и опутанный проводами. И вновь Матвей почувствовал власть над этим персиком и проводами. И вновь видение оставило его спустя несколько секунд.

Сумкин, увидев странное выражение глаз друга, внимательно осмотрел себя и спросил:

— Ты чего вылупился, как сова?

Ставрогин помотал головой, прогоняя осадок, оставшийся после видения, и поинтересовался:

— Чего стоять просто так. Давай по пиву пройдемся?

Сумкину идея понравилась, и он ее поддержал. Вытащили из ящика по бутылочке, откупорили и стали дожидаться маршрутку, прогоняя мороз хмельной горечью.

Маршрутка подошла спустя полчаса. Останавливалась она напротив дома Юльки. Ставрогин и Сумкин вытащили пивной ящик, который был не настолько тяжел, насколько неуклюж и неудобен в транспортировке, из маршрутки и походкой двух пьяных уток зашагали к дому Большеглядовой.

Уговор был такой. Пивной ящик размещали на чердаке Юльки, у которой были от него ключи. Туда же должны были быть доставлены шесть бутылок водки и прочая алкогольная продукция, добытая народом специально к празднику. Чердак казался самым надежным убежищем от посторонних глаз. Он был изолирован от всего остального чердака, и пройти на него можно было только через дверь или по пожарной лестнице. От двери ключи были лишь у Большеглядовой, поскольку ее отец намеревался устроить на чердаке для себя мастерскую и самолично перегородил его, врезав новый замок на дверь, но затем поостыл к этой идее. А по пожарной лестнице ни один бомжара на двенадцатый этаж не полезет. Затащив ящик на чердак, друзья зашли к Большеглядовой и доложили об успешно проведенной операции, после чего расстались и разошлись по домам.

О видениях Матвей Ставрогин, добравшись до дома, и думать забыл. Над ним висела двойка в семестре, которая была выставлена карандашом, и если за две недели ее не исправить, она обрастет чернильной рубашкой. В то же время Юля, его девушка, требовала, чтобы он зашел к ней сегодня вечером, чтобы погулять.

О том, что ему привиделось, Матвей не вспоминал вплоть до самой вечеринки, да и на вечеринке ему было не до этого. Юля вела себя точно английская королева, не подпуская к себе ближе вытянутой руки. Сергей Сумкин напился пива, потом добавил четыре стопочки водки, после чего залег в ванной комнате в спячку, и стоило открыть к нему дверь, как он начинал ругаться матом и слать всех в непролазные дали. Общаться было не с кем. Матвей откровенно скучал, потягивая пиво, и только начал расходиться, нащупав общую тему для разговора с Далией Маковской, девчонкой из параллельного класса, которую на вечеринку привел Сумкин, как Юлия потребовала проводить ее домой. Требование девушки Матвею пришлось не по вкусу, но деваться было некуда, и Ставрогин стал собираться. Добудиться Сумкина ему не удалось. Сергей отмахивался и что-то рычал, пузыря слюну на губах. Оставив его в покое, Матвей впихнул ноги в кроссовки, накинул на плечи дубленку с меховой опушкой и помог одеться Юле. Дорога предстояла неблизкая — через соседний двор на чужую улицу. А за окном метелила пурга и крупные снежинки липли к стеклу. Дорогой молчали. Юля хмурила брови, косо смотрела на Матвея и плотнее куталась в полушубок. Ставрогин же на нее совсем не обращал внимания. Он остро переживал, что разговор с Далией был столь нетактично прерван. Что теперь о нем подумает Маковская, что он подкаблучник и губошлеп? А ему так хотелось произвести на Далию положительное впечатление. Как всегда, всё испортила Юлия. Определенно, не складывались у него с ней отношения. Вечно она хмурится, ворчит и не подпускает его к себе на людях, точно он и не человек вовсе, а так, бесплатное приложение.

Из тягостных мыслей Ставрогина отвлек грубый мужской голос.

— Хей, пацан, куда прешь, гнида!

Матвей почувствовал грубый толчок в грудь и плюхнулся задом в снег.

Задумавшись, он и не заметил, как вместе с Юлей вырулил на компанию подвыпивших молодых людей хамовато-хулиганского вида, по которым было видно с первого взгляда: убьют и не пожалеют ради куража.

— Скажи, малек, зачем тебе такая барышня? — выпендривался самый маленький, куцебороденький с маслеными, полными вожделения глазками и в кожаной куртке с множеством металлических заклепок. На его спине из заклепок было выложено выражение «Fuck OFF» и скалился татуированный череп с хищно выставленным ирокезом.

Матвей подскочил с земли точно ужаленный и замер в нерешительности. Пацаны были ему почти ровесниками, но их было восемь. К тому же по виду сразу ясно — бойцы, закаленные в уличных разборках.

Ставрогин бросил короткий взгляд на Юлю и увидел в ее глазах смесь страха и надежды. Страха за свою судьбу и надежды на геройское поведение Ставрогина, который в одиночку разметет всех хулиганов и вынесет красавицу из беды на руках.

Кипучую энергию в своих жилах Матвей ощущал. Желание расправиться с уродами — тоже. Но вот возможности… он прекрасно понимал, что они у него несколько ограниченны.

— Ну что, петушок, покажи своей курочке, какой у тебя член, — предложил «человек-заклепка» и вразвалочку подошел к Матвею.

Отступать было некуда. В глазах девушки, пусть он и собирался с ней расстаться, Матвей упасть не мог. Поэтому, не тратя время на раздумья, он засадил Заклепке между глаз. Такого хулиган не ожидал и упал навзничь в сугроб.

Его товарищи задорно хохотнули над неудачей атамана, чем привели того в ярость. Он вскочил на ноги, утер с лица кровь и проорал:

— Ну, сучонок, теперь мы тебе пощупаем потрошка!

Парень сунул руку за пазуху и вытащил нож. Холодное лезвие мрачно блеснуло в свете фонарей.

«Кажись, всё!» — мелькнула у Матвея мысль.

Он увидел в глазах Заклепки твердое желание убить, чтобы отомстить за унижение.

И с такой силой почувствовал, как хочет жить, как хочет гулять в обнимку с девушкой, как хочет однажды обзавестись семьей, чтобы воскресным утром на кухне зимой пить горячий чай в окружении жены и троих детей, которые будут требовать включить им мультики и искренне радоваться похождениям диснеевских героев, наполняя дом теплым смехом.

Матвей почувствовал, как разворачивается в его душе энергия жизни. Он четко понял, что сегодня он будет жить.

И произошло непонятное. Время остановилось. Фигура Заклепки расплылась белесым туманом, на фоне которого явно проступила скорлупка грецкого ореха, внутри которого было пусто. Скорлупка была опутана искрящимися разноцветными проводами, точно трансформатор. Проводки, будто иголки ежа, торчали в разные стороны и терялись в пустоте, уводя в неведомое. Матвей почувствовал, что волен распоряжаться своим видением. И, точно кто-то подсказал, он понял, что сейчас в состоянии исправить ситуацию, в которой оказался. Ставрогин мог выбить нож из рук Заклепки, не применяя физической силы. Из пустой скорлупки исходило множество проводков, быть может, даже несколько тысяч, но только один был гнилостного цвета с потрепанной изоляцией, и Матвей понял, что именно этот проводок ему и нужен. Мысленно Ставрогин потянулся к нему, ухватил, дернул на себя и понесся сквозь пространство и время. Мимо мелькали лица, выполненные черной тушью, фонарные столбы, на которых полоскались даты, словно верстовые вешки.

Гнилой провод привел Матвея в прошлое. Быть может, на несколько лет назад от того момента, когда он, вынужденный провожать Юлю домой, нарвался на компанию пьяных подонков. Он увидел Заклепку, сидящего на берегу реки возле большого костра. Над костром колдовал седой мужчина, чье имя в первую секунду Матвею было незнакомо, но затем он узнал, что зовут его Сергей Владимирович и он приходится Заклепке дядей, братом его матери. Сергей Владимирович творил шашлыки. Капал в огонь соус. Валил чадный дым. Вечерело. Над озером разливались оранжевые солнечные волны.

— Ты это, следи за мясом, а я пока купнусь пойду, — сказал Сергей Владимирович, вытирая руки о штаны.

Он подхватил с песка початую бутылку водки и нацедил себе рюмаху. Опрокинув ее, он сунул голову в дым, а затем довольно потер толстый живот, покрытый жестким черным волосом.

Заклепка и Сергей Владимирович выбрались на шашлыки экспромтом. Дядя приехал рано утром из города на дачу к родителям с твердым желанием порыбачить. Но тут же был атакован племянником, который истосковался по вниманию взрослых и также был не прочь закинуть в озеро удочку. Пришлось пацана брать с собой. И от ночной рыбалки, на которую рассчитывал Сергей Владимирович, отговорить Заклепку не удалось. Уперся малец до слез. А чтобы не скучать, Владимирович замариновал мясо и прихватил с собой шампуры.

Дядька поеживаясь вошел в черную воду, крякнул от удовольствия и побежал, поднимая вокруг себя фонтаны брызг. Ухнув, он прыгнул вперед и исчез под водой.

Заклепка времени не терял. Ему было пятнадцать, и с друзьями в тесной компашке он уже пробовал водку, глушил бутылками пиво и не брезговал дешевым вермутом. В особенности летом, на даче, когда можно, отпросившись у бабушки, допоздна играть в футбол на поле у речки, забуриться к кому-нибудь и с музыкой и водкой играть в карты на деньги, или, если в компании окажется девчонка, на раздевание. Отвинтив пробку, Заклепка припал к горлышку и сделал глубокий глоток. Закашлялся. В первый момент водка сделала слабую попытку вырваться наружу, но Заклепка удержал ее и добавил еще глоток для кондиции. Голову слабо повело. Потянуло горелым дымом. Заклепка обратил внимание на тухнущий костер и дернул из него шампур. Сочное, чуть подгорелое мясо. Он перевернул его и собрался было сесть на прежнее место, когда услышал слабый крик:

— Ко-оль!

Заклепка подумал, что ему показалось, но крик повторился.

— Ко-оль!..

Он посмотрел в сторону доносящегося голоса и увидел, как то выныривает, то пропадает над толщей воды голова дядьки.

Сперва никаких мыслей не было. Затем появилась робкая надежда, что дядя плавает и крикнул, чтобы племяш обратил внимание на спортивные достижения родственника. Но эта мысль пропала тут же, сменившись пониманием. Дядя тонул. Что случилось с ним, Заклепка не знал. Как так получилось, что мастер спорта по плаванию стал тонуть, Заклепка не понимал. Но его охватил гнетущий страх. Первым порывом было броситься в воду и плыть к гибнущему Сергею Владимировичу. Но мелькнула и вторая — о выпитой недавно водке, которая тут же бросится в нос дядьке несмотря на то, что он в двух шагах от гибели. И миновать этого было никак нельзя при столь тесном контакте.

Вторая мысль оказалась настолько сильной, что Заклепка испугался. Еще ни разу его не застукали на выпивке. У родителей и родственников имелся возвышенный образ отпрыска, который в отличие от множества сверстников и водки не пьет, и матом не ругается, и даже не курит. Разрушать созданный с таким трудом образ Заклепка не хотел, но это произойдет, если только племянник отправится на спасение дяди.

Колебания, трусливые сомнения крали драгоценные секунды. Вот уже Сергей Владимирович всё реже и реже всплывал над поверхностью. Он уже не кричал. Сил не было. Заклепка отвернулся от речки и заплакал. Крупные жалкие слезы текли из глаз и капали в костер. Дядька утонул.

Матвей, оказавшийся сторонним наблюдателем этой сцены, почувствовал, что именно этот момент привел Заклепку в хулиганскую компанию к водке и ножу и вечернему гоп-стопу. Гибель Сергея Владимировича стала отправной точкой, за которой душа Заклепки приобрела необратимые изменения.

Матвей догадался, что образы, которые он видит, не что иное, как человеческая душа, опутанная проводами-событиями, которые влекут за собой ее изменения. Он почувствовал, что волен изменить судьбу Заклепки и тем самым спасти себя и Юлю от хулиганского ножа.

Матвей неумело потянул за гнилой провод, возвращаясь к тому моменту, когда Сергей Владимирович, хлебнув жадно водки, вбежал в воду. Изменить ситуацию можно было двумя способами. Воздействовать на Заклепку, чтобы он воздержался от выпивки. В таком случае исчезнет причина его страхов и неуверенности, но как Ставрогин ни старался, Заклепка всё же тянулся к бутылке. Его тяга к водке в этот вечер была непреодолимой. И ничего с этим Матвей поделать не мог. Ставрогин дождался первых призывов о помощи, накатившего на Заклепку приступа страха и представил себе громадный ботинок размером с собачью будку, затем мысленно всунул в этот ботинок свою ногу, для которой обувь неожиданно пришлась впору, и со всей силы прописал Заклепке пинок пониже спины.

Парень, только что трясшийся от страха и неуверенности, неожиданно подскочил с места и с разбега влетел в воду. Несколько сильных гребков руками — и Заклепка оказался возле барахтающегося Сергея Владимировича. Подхватив неимоверно тяжелого дядьку под мышки, мальчишка повернул к берегу.

Вытащив Сергея Владимировича на песок, Заклепка тяжело рухнул рядом.

— Вот черт, ногу-то как свело! — откашлявшись, буркнул дядька. — А ты, Коляш, молодец! Не растерялся. Только вот с водочкой поосторожней. Молодое дело, горячее! Кажется, у нас шашлыки подгорают…

Сергей Владимирович поднялся с песка и захромал к костру.

Тут же Матвей ухватился за красный сияющий провод, тянувшийся из прошлого в реальность, и вынырнул в настоящее. Он увидел шарик зефира, окутанный проводами, с которого слетали последние осколки от скорлупы грецкого ореха, и время возобновило свой ход.

Матвей зажмурил глаза от яркого слепящего света, отражавшегося от снега, и заморгал. Когда зрение восстановилось, он обнаружил, что стоит один на вечерней улице. Юли рядом не было, как, впрочем, и толпы пьяных парней вместе с Заклепкой.

— Хей, брат, тебе плохо? — раздался знакомый голос. Ставрогин обернулся и обнаружил у себя за спиной Заклепку в расстегнутой дубленке, из-под которой выглядывал черный костюм, и с толстой кожаной папкой под мышкой.

— Нет, всё в порядке. Спасибо, — отозвался Матвей. Заклепка хлопнул его по плечу и пошел дальше по улице.

А Матвей задумался. Он понял внезапно, что, изменив душу Заклепки, внес коррективу и в собственную жизнь. Теперь он не был знаком с Юлей, которую всего лишь пару минут назад провожал домой, но его это смутило мало, и забивать себе голову размышлениями над случившимся он не собирался. Не знаком, так и не знаком. К тому же его тяготили эти отношения.

Ставрогин решил вернуться на вечеринку. Повернул назад, засунул руки от холода в карманы дубленки и вдруг нащупал заманчивые хрустящие бумажки. Приблизившись к фонарю, он достал их из кармана и увидел, что это деньги. Развернув смятые купюры, он пересчитал их и чуть не грохнулся в снег. Он держал в руках двенадцать тысяч рублей. Приличная сумма! Полторы зарплаты его родителей. Откуда появились эти деньги, Матвей не знал, но твердо был уверен, что раньше такой наличности в кармане не было. Может, Заклепка подбросил в благодарность за то, что он сделал для него? Но ведь парень и не ведает, что произошло в его судьбе!

Оставив загадку без решения, Матвей спрятал деньги во внутренний карман дубленки и отправился к Большеглядовой на вечеринку, заглянув по пути в ларек, чтобы купить пару бутылок дорогого немецкого пива.

Глава 3

КОРОЛЬ УМЕР! ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ!

Ярослав держался в стороне от всех. Он хмуро осматривал свору прихлебателей, собравшихся на поминки Папы и на чествование нового предводителя семьи: «Король умер, да здравствует король». Поздравить Семена Костарева с восхождением на вершину пирамиды слетелась тьма народу. Здесь были крупные бизнесмены и банкиры, прикормленные депутаты, боязливо жавшиеся по углам, опасаясь, что затесавшийся на прием журналист сумеет заснять их физиономии скрытой камерой, представители шоу-бизнеса и звезды крупной политики, даже Карим, сын Ивана Хасановича Боголюбова, оказался в числе гостей. После демонстрации силы у Карима Ивановича не было иного выхода, как искать благосклонности Костарева. Гибель Ивана Боголюбова не так сказалась на благосостоянии семьи, как смерть профессора Крида — главный бухгалтер оказался самой важной фигурой в схеме. После того как его не стало, цепочка замкнулась. Семья перестала функционировать. Чтобы машина снова заработала, требовалось единовременное капитальное денежное вливание, но на это семья Боголюбовых оказалась неспособна. Нужна была поддержка, а ее не было. Все, кто когда-то находился в стане Боголюбовых, отвернулись от семьи и встали под флаги Костарева. Он сумел доказать, кто сильнее в городе. Кариму не оставалось ничего другого, как пойти на поклон к Семену. Боголюбова-младшего уже окрестили Вассалом. И никто не звал его по-иному. Только Вассалом. Ибо Боголюбов поклялся в вечной преданности делу Папы и семье Папы.

Сегодня был день Семена Костарева. Он радушно обходил гостей, улыбался и прихлебывал из бокала вино. Ярослав совсем не пил. Он помнил о нелетной погоде и о том, что ему еще предстоит возвращаться домой. Оставаться после смерти Пруткова в особняке его не прельщало. В том, что Пруткову помогли забраться в петлю, сомнений не было.

Первым делом после прибытия Ярослав в сопровождении Сергея заглянул в комнату Пруткова, где и было обнаружено тело. Яровцев выставил из комнаты всех, кроме Зубарева. Вдвоем они учинили тщательный обыск, который привел их к единственному выводу: в комнате перед повешением состоялась короткая схватка. Следы, после того как тело перестало трепыхаться, оказались затерты, но кое-что всё-таки осталось. Так, под кроватью Ивана Яровцев нашел лучевой «Паркер» с дарственной гравировкой. С этой ручкой Прутков не расставался. Она была дорога ему как память. Ее подарил отец на окончание школы. Вскоре после этого отец Пруткова умер. Другое обстоятельство, которое прямо-таки вопило об убийстве, Зубарев нашел в шкафу. Аккуратно свернутая штора, края которой оказались порваны.

— Когда Пруткова душили, он, видно, за штору схватился, она и оборвалась, — предположил Сергей.

— Теперь ты видишь, что творится в этом доме? — спросил его Яровцев.

Зубарев кивнул.

— Нам пора убираться отсюда. В этом доме начался передел влияния.

— Но ведь Семен нам друг? — попытался возразить Сергей.

— О какой дружбе ты говоришь?! Он слил Пруткова потому, что тот имел постоянный контакт со мной. О чем это говорит?

Зубарев задумался.

— Когда заканчивается твое дежурство?

— Завтра в полдень.

— Отпросись в город по делам. Обратно не возвращайся. У меня будет для тебя работа, так что о деньгах можешь не беспокоиться, — обнадежил Ярослав.

— Глупо это как-то, — пожаловался Сергей.

— Мы для Семена конкуренты, у старой гвардии пользовались большим доверием. Вот он и избавился сначала от гвардии, а теперь и наш черед.

— Ты думаешь, он нас уберет?

— Не знаю, — честно признался Ярослав. — Я теперь о Семене ничего сказать не могу. Он для меня черная книга с замком, а ключа нет.

Яровцев внимательно наблюдал за гостями, продолжая отмечать каждую деталь и анализировать поведение приглашенных. Чисто профессиональная привычка, от которой не так-то просто избавиться. Поэтому он и не заметил, как к нему подошел Семен Костарев. Приблизился сзади с двумя бокалами вина и громко откашлялся. Ярослав даже виду не подал, что появление Костарева было для него неожиданным.

— Чего ты не пьешь, друг мой? — спросил Костарев, протягивая Ярославу бокал. — У нас же сегодня праздник как-никак. Папа, конечно, был дельным мужиком, и его жаль, но всему свое время, а теперь власть в наших руках, и уж мы-то ее не выпустим. Не правда ли?

— Точно, — согласился Яровцев. — Только мне еще в город возвращаться.

— Я думал, ты останешься здесь. Почему в город? Что-то ты зачастил в город. Какие-то проблемы? Ты только скажи, мы теперь любые проблемы в миг ликвидируем. Давай, давай!

Костарев насильно впихнул в руку Ярослава бокал:

— Пригуби, а то обидишь.

Ярослав послушался. Сделал два глотка и поставил бокал на поднос проходящему мимо официанту.

— Ты заметил, как Боголюбовы облажались? Стоило им хвост прижать да пощипать маленько, как они сразу на задних лапках, да к нашему столу за подачкой. Я никогда не понимал: почему Папа с ними церемонился?

Яровцев невольно оглянулся на Карима Боголюбова. Он стоял в компании оживленных людей, изрядно набравшихся, но вид у него был невеселый. Трудно пребывать в чудесном расположении духа на банкете у врага, празднующего над тобой победу в день, когда впору пребывать в трауре по отцу.

— Семен, ты уж меня извини, я поеду. Делов накопилось выше горла. Даже не знаю, как всё это разгрести. А еще на работу скоро выходить.

Ярослав состроил жалостливое выражение лица и уставился на Семена. Костарев ухмыльнулся и впился в него глазами. Несколько секунд длилась дуэль взглядов. Яровцев чувствовал, как его исследуют, как разглядывают каждое движение и дрожание ресниц, и во взгляде друга не было ни грамма дружелюбия. Так хищник изучает на расстоянии жертву.

— Конечно, Ярик, о чем может быть разговор. Ты прилетел, уважил меня, и на том спасибо! — Семен хлопнул Ярослава по плечу. — Я распорядился, чтобы твой флаер помыли и дозаправили. Чистого тебе неба. Прощай!

Костарев покинул Яровцева и направился к гостям.

Ярослав не стал искать Зубарева, посчитав, что Сергей простит ему уход по-английски, и направился на парковку.

Снегопад усилился. Густая патока снега струилась с черного, затянутого тучами неба. Ярослав нахлобучил на голову зонт в виде ермолки и включил защитный экран. Снег расступился, только одинокие крупинки косой шрапнелью залетали под экран.

Яровцев добежал до флаера и запрыгнул в салон. Отключив экран, он сбросил его на соседнее сиденье, набрал код доступа к запуску двигателя, подтвердил его и включил разогрев движка. Несколько секунд Ярослав сидел неподвижно, наблюдая за ярко освещенным домом. Его не оставляло чувство, что он делает грубую ошибку, что улетает с вечеринки. Что-то должно произойти. Яровцев собрался было уже заглушить двигатель и отправиться на поиски Зубарева. Душа неспокойно дрожала от мысли, что Сергей остался в стане врага один. Но Ярослав подумал, что один вечер погоды не сделает. Костарев не станет убирать Зубарева в день своего торжества.

Ярослав взялся за штурвал и поднял флаер в воздух. Он сразу почувствовал, что машина плохо слушается управления, но не придал этому значения. Попрощавшись на волне с диспетчерами воздуха, Яровцев набрал высоту, увеличил скорость и нацелился на город. Из-за снежной стены не было видно ни зги. Яровцев включил экран сканера и вывел его на лобовое стекло. Изображение со сканера наложилось на снежную пургу. Яровцев тяжело вздохнул, сбавил скорость и стал осторожно продвигаться вперед, стараясь не заблудиться в снежной круговерти.

Он снова почувствовал, что с флаером что-то не так, когда пересек черту города. Ярослав попытался снизиться, сбросив пару сотен метров, и дернул штурвал на себя, когда с ужасом обнаружил, что на него с угрожающей скоростью несется черный, в грязной снежной каше асфальт. Флаер резко ушел носом вверх. Ярослав с трудом удержал управление в руках и попытался перебросить флаер на автомат, но автоматика отказалась включаться, обнаружив сбитые настройки руля высоты. Яровцев судорожно сглотнул накопившуюся во рту слюну и обнаружил, что руки мелко дрожат, выплясывая на штурвале зажигательный танец.

Руль высоты не мог оказаться сбит в результате технической поломки: если он не работает или показывает не те параметры, значит, это кому-то оказалось нужно. А в гибели Яровцева заинтересован только Костарев. Вот, значит, откуда такое радушие! А Семен еще и попрощался с ним, как будто отправлял камикадзе на достойный вылет.

Ярослав стиснул зубы и попытался снизиться. Он осторожно отодвигал от себя штурвал, наблюдая за показаниями приборов и напряженно вглядываясь в экран. Посадить флаер с поврежденным рулем высоты без поддержки с земли казалось практически невозможным. Яровцев не знал случаев, когда флаеры падали по причине неисправности руля. Если так и было, то компании, которые занимались производством флаеров, и в частности рулей высоты, постарались бы скрыть сей факт от потребителей. Кто будет покупать флаер у компании, которая хоронит клиентов в результате собственных ошибок.

И тут Яровцева осенило. Если он сейчас разобьется, причиной назовут вовсе не руль управления. Следствие придет к выводу, что он производил пилотирование флаера в состоянии алкогольного опьянения. Анализ крови покажет наличие алкоголя. Недаром Костарев настаивал на бокале вина.

— Вот сука! Врешь, не получишь меня! Сволочь! — заорал Яровцев.

Сканер показывал, что он находится в двух минутах лета от дома. Яровцев вслепую сбросил скорость и в последнюю минуту увернулся от смертельного поцелуя со спутниковой антенной. Царапнув крышу днищем, он поднял машину вверх и тут же резко бросил вниз, стараясь уменьшить скорость, добившись мгновенной остановки. Салон наполнил жуткий скрежет. Штурвал в руках Яровцева забился в истерике, но он не выпускал его. Снежная каша мешала рассмотреть место посадки, поэтому он и увидел чужой флаер, мирно стоящий на приколе, в последний момент, когда до столкновения оставались считаные секунды. Ярослав бросил штурвал, рванул дверцу на себя и вывалился в снежное марево.

В следующую секунду его флаер врезался в чужую машину и взорвался. Ярослав упал лицом в снег, уклоняясь от расплавленных осколков металла, разлетевшихся словно шрапнель в разные стороны. Тело налилось болью, как яблоко соком.

Ярослав медленно поднялся с бетона, выругался, стряхивая с себя снег, и вытащил трубку. Он набрал номер Зубарева, но Сергей не отвечал. Тогда Яровцев позвонил отцу Святославу на номер, который оставил ему тот при аудиенции.

— Я приду к тебе сегодня, — сказал ему Ярослав и разорвал связь.

Глава 4

ПОГРУЖЕНИЕ В ПРОШЛОЕ. ЭПИЗОД 2: ДЕНЬГИ ЗА ЧУДО

Ваня Буров рос мальчиком болезненным и медлительным, точно ему в голову вставили размыкатель, который срабатывал каждый раз, когда требовались решительные и быстрые действия. Когда мальчишки в школе делились на уроке физкультуры на команды, чтобы сыграть в футбол, волейбол или баскетбол, никто не хотел брать Бурова к себе. Все помнили, как он стоял под кольцом противника, а когда ему кинули мяч для победного, решающего в матче броска, боднул его в сторону зрителей. А сколько раз он путался под ногами и мешал как противнику, так и своим? Вскоре участью Бурова на игровых уроках физкультуры стало сидеть на скамейке запасных, откуда шансов подняться не было. Дружить с ним также никто не хотел. Мальчик вялый, безынтересный. Учился, правда, хорошо, но брал зубрежкой и усердием, а не талантом, отчего к нему всегда подсаживались на контрольных, чтобы затем воротить от него нос. Классический пример неудачника-одиночки. И вроде даже изменять нечего. Он был рожден с такой программой. Так всю жизнь и обязан провести на заднем плане второсортных фильмов, неизменно проваливающихся в прокате. Но у Бурова был один шанс. Матвей увидел это явственно. Всего один шанс, когда всё можно исправить, когда жизнь его могла лечь на иной курс. Но этот шанс Ваня Буров, как это часто бывает с неудачниками, профукал, особо не задумываясь о его содержании и влиянии на всю последующую жизнь, и, как оказалось, шанс этот представился Бурову совсем недавно — два с половиной месяца назад.

Будучи от природы одинок и нелюдим, поскольку с девушками отношения не клеились, им атлета подавай с отлично подвешенным языком и патологической тягой к остроумию, Ваня увлекся сочинительством. Любимой тематикой в глобальной литературе у него оказалось героическое фэнтези, где если даже у героя и подкачали мускулы, то соображалки и магии хватит на двоих. Сначала он долго с упоением читал современных авторов, напитываясь атрибутикой, тематикой, символикой и штампами, а затем осторожненько взялся за гелевую ручку. Первый опус он писал год, истратил две толстые тетради, исчиркав их таким мелким почерком, что сам его разбирал лишь при помощи увеличительного стекла, и остался доволен проделанной работой настолько, что несколько дней ходил счастливый, почитая себя если уж не Толкином, то по крайней мере Желязны. Два месяца Ваня набирал свое сочинение на домашнем компьютере, который раздражал его своей медлительностью, а затем разослал рукопись по издательствам при помощи Интернета. Никто ему не ответил. Он повторил рассылку и снискал с десяток ругательных отзывов, в которых ему холодно намекали на то, что его место на скамье запасных, а не в числе игроков. Буров обиделся, отправил рукопись в огонь и увлекся театром. Первые же опыты на подмостках показали, что талант у него есть, причем недюжинный, а вот старательности и ума Бог не дал. Буров с рвением принялся окучивать делянку шекспировских пьес и вскоре вместе со школьным драматургом из старшего класса поставил первый в своей жизни спектакль — «Гамлет». Спектакль прошел под овации всей школы. И после этого триумфа его еще долго узнавали в лицо и называли Гамлетом или просто принцем Датским.

Успех воодушевил Ваню, и он решил поступать в театральный. Стал готовиться. Зубрил монологи из «Войны и мира» и зачитывал их вслух. Запоминал собрания сочинений поэтов Серебряного века и кое-что из золотой эпохи. Даже поступил в театральную мастерскую, которую вскоре бросил, убедившись в бездарности всех окружающих.

К экзаменам Ваня готовился с особенной тщательностью. Репетировал, репетировал и репетировал. Даже забросил учебу, отчего завалил письменный выпускной экзамен по математике. Написал он его на «два», но комиссия с усилием вытянула его работу на «тройку», проявив чудеса каллиграфии и подделки.

Ваня Буров окончил школу, спокойно миновал выпускной вечер, впервые попробовав в больших количествах водку и тут же смешав ее с чем-то не менее крепким И вроде бы всё складывалось у него нормально, в пределах общего коэффициента везучести, но невезуха подкралась незаметно и тюкнула его по голове так, что оглушила надолго, сбив жизненную программу. А всё ведь удачно складывалось!

В день экзамена, который был назначен на четыре часа дня, Ваня Буров покинул дом в районе одиннадцати. Болезнь всех студентов-первокурсников, а также абитуриентов — приезжать на экзамен как можно раньше, чтобы в общей компании поволноваться до ответственного момента. До института, что располагался на Моховой, Бурову нужно было проехать пару остановок на метро, а до метро еще несколько улочек пешком пройти. День был солнечный, и ничто не предвещало печального исхода. Разве что дикое волнение, которое испытывал Буров в предвкушении грядущего публичного кривляния перед экзаменационной комиссией, в которой должен был присутствовать сам Иннокентий Караулов, светило отечественной сцены. Волнение было и впрямь ужасное. С утра в рот ни крошки не лезло. Даже позавтракать не сумел. Утешил себя мыслью, что перекусит что-нибудь в институте, ближе к обеду. И на дрожащих ногах, холодеющий и исходящий потом, он отправился на свою голгофу.

Чтобы попасть к метро, Ване предстояло совершить выбор. Пойти по Кривому переулку, который, судя по названию, прямолинейностью не отличался и расстояние увеличивал вдвое. Либо кратчайшим путем за пять минут добежать до станции. Бурову приглянулся Кривой переулок. Ноги так и несли его туда. Он свернул в переулок и поспешно устремился вперед. И надо же было на беду свою повстречать Лео Дымова, одноклассника, теперь уже бывшего. Дымов, пожалуй, единственный из сокашников, кто относился к Ване с пониманием и сочувствием. Даже уважал за терпение и актерский талант, который явно наличествовал.

— Ты куда торопишься-то? — приветствовал Бурова Дымов, протягивая руку.

— У меня экзамен в театралке, — отвечая на рукопожатие, сказал Ваня.

— Эк ты дрожишь! — посочувствовал Леонид. — Чего волнуешься? А сложно это, в театралку поступать?

Буров развел руками:

— Знаешь, пока не поступал.

— Слышь, друг, брось дрожать. Когда у тебя экзамен?

Роковой вопрос был озвучен, и тут же на него поступил ответ:

— В четыре.

— Слушай, да у тебя же времени куча! Куда торопишься? Э, брат, так у тебя дело не пойдет. Ты же из-за волнения своего завалишь всё на хрен! Тут для красоты дела требуется всенепременно тяпнуть.

Дымов говорил так увлеченно, так убежденно распалялся перед Буровым, что Ваня устоять не смог. К тому же напряжение дня и впрямь стоило снять, а то того и гляди можно и экзамен по глупости спустить.

— Ладно. Время и впрямь еще есть, — согласился он.

— Тады давай в кабачину! У меня тут есть одна на примете.

Дымов ловко увлек Бурова за собой. Миновали двор, прошив его насквозь, и выбрались на параллельную улицу, где в подвальном помещении находилось кафе «У Михалыча». Ничем не примечательная забегаловка, коих по Питеру — тысячи, но для всех одноклассников она была более чем достопримечательностью. Всеми обожаемого чуть лысоватого историка с своеобразным чувством юмора звали Владимир Михайлович Лебедев, но все его кликали за глаза Михалычем. Поэтому и заведение, носящее подобное название, пользовалось стойкой популярностью.

Приятели спустились по ступенькам в кафе, распахнули дверь и вошли внутрь. Захлопнувшаяся дверь отрезала их от дневного света полностью, лишив ориентации во времени и пространстве. Дожидаясь, пока глаза привыкнут, они постояли пару минут на пороге. Когда же искусственные пятна света, исходящие от настенных светильников, обратились в путеводные факелы, Дымов подтолкнул Ваню в спину и первым направился к стойке бара.

— Две стопочки по сто и по бутерброду с икоркой.

Заказ тут же появился на стойке. Красная икра выглядела неаппетитно и была сухая. Но приятелей это не смутило. Водка отправилась по назначению, приятно обожгла рот. Вторая доза пробежала быстрее и много легче. Ваня почувствовал приятную легкость в теле и подумал о том, что сумеет сегодня удивить экзаменаторов. Третья стопка выбила из головы воспоминания о предстоящем экзамене. Дальнейшие события оставили в памяти Ивана Бурова смутные отпечатки, точно следы сапог преступника на мокрой от нескончаемых дождей глине. Ваня помнил только, что пили сначала в кабаке, причем оплачивал всё Леня Дымов, затем отправились к нему на пустующую квартиру, и уже Ваня потянулся за бумажником.

Буров проснулся утром в своей постели. Как он туда добрел, Ваня не помнил, но так ли это было важно? Вместе с похмельной головной болью и рвотными спазмами пришло понимание того, что экзамен Ваней был провален самым наиглупейшим образом. Стало обидно. Захотелось плакать. Буров почувствовал себя самым несчастным человеком на свете…

Матвей увидел, откуда пришло изменение, и, ухватившись за гнилой картофельный отросток, вновь вернулся в то утро, когда Буров собрался на экзамен и вышел из квартиры, тщательно заперев ее на три замка. В задачу Ставрогина входило не допустить Ваню до Кривого переулка. Он должен был во что бы то ни стало его миновать. Ведь в Кривом переулке его, точно капкан на кабана, дожидался Леонид Дымов, которому было нечего делать в этот день и он страдал от безделья и мысли о том, что недурственно бы было с кем-нибудь выпить.

Снова два варианта исправления реальности представились Матвею. Первый — не допустить Ваню до Кривого переулка. Второй — удалить из переулка Леонида Дымова, невольного виновника неудачной судьбы Бурова. Пока Ваня приближался к развилке, Матвей попытался воздействовать на Дымова. Он попробовал вторгнуться в его сознание и удалить из него образ бутылки, но Дымов был тверд в своем желании. И как ни бился Ставрогин, ничего ему изменить не удалось. Он вернулся к волнующемуся Ване, который озабоченно шагал по цветущей летней улице. Буров приблизился к развилке. Времени на раздумья не было. Матвей заприметил неподалеку черную кошку, которая мирно валялась на солнцепеке, подставив драный бок ласковым лучам, и, направив на нее энергию, придал животному должное ускорение. Вот только что лежала кошка мирно, никому не мешала и вдруг вскинулась со своего места и бросилась наперерез Бурову, отсекая его от Кривого переулка. Ваня, по жизни человек несуеверный, встал как вкопанный. Суеверия суевериями, но перед экзаменом рисковать не стоило. Буров тяжело вздохнул и повернул на улицу, по которой без труда добрался до станции метро.

Матвей улыбнулся. Он исполнил свою миссию. Приблизившись к успокоившейся кошке, он опустился перед ней на корточки и нежно погладил по спинке. Кошка замурлыкала, млея от нежности. Ставрогин увидел, как ускользает в будущее картофельная нить, сбрасывая с себя гниль, излечиваясь. Подхватив ее за конец, Матвей вынырнул обратно в реальность.

— С тобой всё в порядке? — раздался участливый голос.

Матвей проморгался и обнаружил, что лежит на бетонном полу хлебного склада. Над собой он увидел лицо начальника смены.

— А что произошло? — слабым голосом спросил Ставрогин.

— Да стоял, ехин кот, стоял, а потом как в обморок хлопнешься! Простудился, наверное? Шел бы ты домой, отлежался. Мы уж как-нибудь сегодня без тебя отработаем. А ты здоровье поправляй. Да и по ящику сегодня фильм интересный обещали: «Киллер поневоле». Боевик, говорят, классный. У меня шурин смотрел. Там еще этот играет… Иван Буров!

Матвей воспользовался советом начальника смены и, собрав вещи, поспешно отправился домой, не вынимая руку из правого кармана куртки, где обнаружил свернутую в рулончик пачку купюр. Вынимать их и разглядывать на территории завода он не осмелился, поскольку боялся ненужных вопросов. Со спортивной сумкой через плечо он миновал проходную и вышел на перекресток. Мимо промчалась грузовая машина, обдав Ставрогина ядовитым выхлопом и грязной водой из разлегшейся перед проходной лужи. Матвей ругнулся недобро, помянув всех родственников нерадивого водителя, и выждав, когда в потоке машин образуется просвет, нырнул в него. Оказавшись на другой стороне улицы, он вошел в маленький скверик, изрядно замусоренный пустыми пакетами из-под чипсов, давлеными пивными и лимонадными банками, удобренный сотнями хабариков и собачьими кренделями. Люди пролетали этот скверик, раздув паруса, чтобы не дай бог не подцепить какую-нибудь заразу.

Более безопасного для пересчета денег места Матвей выбрать не мог.

Он опустился на грязную, заезженную ногами скамейку и достал из кармана рулон с купюрами. Рулон держался в свернутом состоянии совершенно автономно, без наличия сдерживающих резинок или зажимов для денег. Как только Матвей попытался его раскрыть, чтобы пересчитать, купюры развернулись сами. Матвей оглянулся по сторонам, точно замыслил недоброе, и стал лихорадочно мусолить деньги. Купюры были все как на подбор новенькие, тысячные, шуршащие и приятные на ощупь до одурения.

В прошлый раз, когда Матвей спас парнишку от страшного греха, он обнаружил в кармане двенадцать тысяч рублей. Ныне он спас человеку жизнь. И пускай в то время, когда он совершил это, человек был так, пустышка, и не человек вовсе, а пустячок. Но сумма оказалась внушительной — шестьдесят тысяч рублей. Спрятав деньги во внутренний карман куртки, Матвей поднялся со скамейки и заспешил домой.

Доставать пачку денег в магазине было стремно, поэтому Матвей решил ими не пользоваться, по крайней мере пока не дойдет до дома и не наведет ревизию в карманах.

Проходя мимо отделения Сбербанка, Матвей заглянул туда и заказал себе кредитную карточку. Заполнив заявление и вписав в него паспортные данные, он протянул его в окошко, откуда ему тотчас сообщили, что карточка будет готова через две недели. Удовлетворившись этим ответом, Матвей продолжил путь домой.

Уже дважды Ставрогин получал деньги прямо из воздуха. Вот только что их не было, и вдруг они уже шуршат в кармане. Не увязать появление банкнот со своим странным Даром менять судьбы людей мог разве что совсем недальновидный человек, коим Матвей Ставрогин не являлся. Он понял сразу, что ему платили. Жизнь уже успела указать ему на то обстоятельство, что просто так деньги не появляются. Стало быть, возникло всего два вопроса, которые взволновали Матвея: кто платил ему за изменения? И изменения-то были так, пустячные. Кому они были нужны, кроме Заклепки и Вани Бурова? Да никому! Только им и нужны были. Кто оказывался в выигрыше, кроме них? Да никто! Но то, что Буров и Заклепка не могли ему заплатить, Матвей был убежден. К тому же он не видел никакой возможности узнать заказчика изменений. Разве что сама судьба? Второй вопрос был более сложный: откуда у него появился подобный Дар и зачем он вообще нужен?

Матвей был уже в двух шагах от дома, когда почувствовал неприятное ощущение, будто его просвечивают рентгеном насквозь. Он остановился, огляделся по сторонам, но никого не увидел. Пустынный солнечный двор с тремя высыхающими лужами и детворой, копошащейся на детской площадке. Никого, кто бы мог пристально разглядывать Матвея, но Ставрогин чувствовал взгляд. Это ощущение не покидало его, пока он не заглянул в супермаркет. Дома в холодильнике было точно на антарктическом материке: холодно, пустынно и одни льды кругом. Покидав в корзину пельмени, сметану, хлеб, четыре бутылки пива, шмат буженины и какой-то весьма аппетитной ветчины, Матвей прошел на кассу и расплатился со своей зарплаты грузчика.

Выйдя на улицу, он зашагал к дому, настороженно прислушиваясь к себе, но ничего постороннего уловить не сумел. Войдя в парадное, он взбежал по ступенькам к лифту и вызвал кабину. В холле был полумрак. Сюда не проникал солнечный свет с улицы. Только несколько электрических лампочек освещали лестничную площадку первого этажа.

Внезапно Матвей почувствовал холод. Арктический, пронизывающий насквозь, совершенно несуразный рядом с летней жарой, что царила на улице. Он увидел, как у него на глазах на дверях лифта стал скапливаться конденсат, который тут же кристаллизовался. И вскоре вся поверхность лифта была покрыта инеем.

Ставрогин вновь почувствовал чужое присутствие. Он резко обернулся и увидел серую тень, которая скользнула по стене.

Вдалеке лопнула лампочка. Затем вторая. Третья. Точно кто-то невидимый приближался к Ставрогину по коридору, по пути разбивая электрические светлячки в крошево. Матвей не успел испугаться. Ледяная удавка опустилась на горло и сжала его. Мозг вскипел от недостатка кислорода. В голове забилось пламя паники. Но тут же удавка ослабла, опало и пропало чувство, точно кто-то за ним наблюдает. В коридоре было так же темно, но стало теплеть. Холод всасывался в стены.

Прозвучал звуковой сигнал, и открылись двери лифта. Матвей вошел в кабину и нажал на родной восьмой этаж. Кабина начала медленное восхождение наверх.

* * *

Матвей расположился на кухне. Убрал пиво в холодильник, дабы охладилось до замутнения стекла, поставил кастрюлю с водой на газ и бросил туда полчайной ложки соли и лавровый лист для аромата пельменей. Включив телевизор, на который после рабочего дня он обращал внимания не больше, чем на одинокого обессилевшего комара, Ставрогин сел за кухонный стол и, подперев голову руками, крепко задумался.

Он понял, что с ним произошло что-то ужасное. Он понял, что боится своего таланта. Не только самого таланта как явления, но и всего, что могло расти с ним вместе. Что это за великое оледенение лестничной площадки? Чье присутствие он ощущал по дороге домой? Матвей не видел разумного объяснения происходящему. И ничего не мог понять. Но одновременно с потаенным животным испугом, идущим из тьмы веков, в Матвее жило любопытство. Ему было интересно еще раз попробовать себя в Изменении, поэкспериментировать с человеческим материалом. Аж руки чесались, как хотелось исправить чужую несчастную судьбу. Только вот в голове Ставрогина под жирным восклицательным знаком благоухал напоминанием цветущий образ Юлии Карасевой, девушки, которая вроде и была его, а вроде бы ее никогда и не существовало. Хотя в этот раз, после исправления, которое он совершил над Ваней Буровым, Матвей ничего не потерял.

Ставрогин остановил себя на этой мысли и стал с тщательностью перебирать в памяти всё свое имущество и круг знакомых. Он искал потерю, но, тасуя в памяти самые дорогие события, не заметил ничего существенного. Вроде всё цело и на месте.

Вода на плите закипела. Матвей поднялся, разорвал пачку с пельменями, и они брызнули на пол. Матвей нагнулся, стал собирать их с пола и сдувать налипшую пыль. Не удовлетворившись чистотой полуфабриката, Ставрогин ополоснул их под краном и забросил в воду. Во входную дверь позвонили. Ставрогин насупился, недоумевая, кто бы это мог прийти к нему без предварительного звонка. Но открывать пошел. Глянул в глазок и обнаружил, что на пороге топчется Леха Сунцов, сосед, с которым Матвей тесно дружил в детстве, что называется «мы с ним росли в одном дворе», но вот уже лет десять как Ставрогин при встрече с Сунцовым лишь здоровался, не допуская к тесному общению.

Матвей удивился, но дверь открыл.

— Привет, Ставр, — поздоровался Сунцов, оживляя в памяти Матвея детское дворовое прозвище

* * *

Он вынырнул из забытья и почувствовал жуткую головную боль.

Он увидел размытый силуэт, который склонился над ним. Смазанное лицо, лишь одна четкая деталь — густая борода, имеющая форму черного пятна. Не за что уцепиться.

— Мы так и будем его ширять? — донесся чужой голос, словно звучащий из другой вселенной.

— Босс сказал колоть! — произнес склонившийся над ним силуэт. — Кажется, он еще не решил, что с ним делать.

В руку Матвея впился инъектор, и новая порция забытья разлилась по венам.

Глава 5

ОБЛАВА

Ярослав не мог поверить в то, что Костарев решился его устранить. А ведь и не подкопаешься! Нетрезвый пилот разбился, не сумев совладать с управлением флаером. Идеальная версия, чтобы полиция всё спустила на тормозах, а если при этом использовать хорошую порцию денежной смазки, то дело проскользнет так быстро, что его никто и не заметит. А человека нет! А если нет человека, то и проблем соответственно нет.

Яровцев поднялся из снега и на дрожащих ногах приблизился к месту крушения флаера. Стальная птица была объята огнем. Жадное пламя глодало скелеты слившихся в экстазе машин. Подойти ближе чем на несколько метров оказалось нереально. Жаром обдавало так, что того и гляди костюм и волосы воспламенятся. Яровцев разглядел, что его падение остановил «Форд Ирбис», новейшая модель флаера представительского класса. Пламя на миг расступилось, открыв лобовое стекло, и Ярослав увидел, что за штурвалом находился человек. Его тело неестественным образом было вмято в приборную доску. Помочь ему Ярослав ничем не мог. К костру было не подступиться.

Яровцев отступил на шаг, вытащил трубку и, направившись бегом к лифтам, попытался во второй раз дозвониться до Зубарева, но Сергей молчал. В душе Ярослава шевельнулось недоброе предчувствие. Нельзя было оставлять друга одного в логове врага, но кто бы мог подумать, что Костарев так рано начнет войну.

Яровцев добрался до лифтовой площадки. Двери одной из трех кабин открылись, и на парковочную площадку выпрыгнули трое мужиков. Двое из них были одеты в домашние халаты, третий был облачен в голубую форму и в фуражку, явственно говорящую о том, что он находится при исполнении служебных обязанностей. В голубой форме Ярослав угадал домоуправа, совмещающего функции домовой охраны.

Домоуправ попытался перегородить Яровцеву дорогу:

— А вы кто такой? Ну-ка документа… А-а!

Домоуправ взвыл, когда Ярослав перехватил направленную ему в грудь руку и резко заломил ее вверх, поворачивая мужика к себе спиной.

Жильцы рванулись было к нему, но Ярослав отгородился от них телом подвывающего домоуправа и покачал указательным пальцем свободной руки, предостерегая от поспешных действий.

— Ты всё равно далеко не уйдешь, — бросил в лицо Яровцеву мужик в домашнем халате.

Ярослав плотоядно ухмыльнулся. На подобный случай у него имелась с собой подходящая игрушка. Он откинул от себя домоуправа, который прокатился по бетону, потом подхватил больную руку и стал нежить ее, затравленно посматривая на обидчика. А Ярослав отсоединил из магнитной кобуры гипноизлучатель «Амнезия» и направил его на троицу. Выплеск излучения прошел незримо для всех присутствующих, но в тот момент, когда оно коснулось глаз свидетелей, вся кратковременная память из их мозга невосстановимо стерлась.

Пока люди не очухались, Яровцев заскочил в лифт и нажал кнопку первого этажа. Кабина плавно закрыла дверцы и моментально провалилась вниз, вызвав рвотные позывы. Ярослав с трудом справился с собой и, прислонившись к стенке, замер, прикрыв глаза.

Кабина прекратила движение, остановилась, раскрылись дверцы, и Ярослав вынырнул наружу.

— Предлагаю вам остановиться, — прозвучал грубый мужской голос.

Яровцев даже не дрогнул. Он отскочил в сторону от лифтового просвета, и, как оказалось, вовремя. Застучали выстрелы, и пули пробили закрывающиеся дверцы кабины.

Ярослав пригнулся к земле и откатился за посетительские кресла, которые стояли в два ряда в вестибюле первого этажа.

Стрельба прекратилась, и предложение вновь прогудело в просторном вестибюле.

Яровцев уже не сомневался, что стрельбу открыла полиция. Больше ни у кого на это полномочий не было. Домовая охрана не могла применять огнестрельное оружие. В том, что полиция подоспела к месту гибели, в принципе не было ничего удивительного. Такая оперативность в ответ на происшествие на парковочной крыше одного из жилых домов являлась само собой разумеющейся, если читать должностные инструкции, но в жизни случаи подобного оперативного вмешательства случались крайне редко. Над каждым жилым домом города и деловыми зданиями кружился ГЛОП — Глаз Оперативный, снабженный микропроцессором «Глок» с зачатками искусственного интеллекта. «Глок» был сконструирован специально для полиции. Его обучили просчитывать кризисные ситуации, распознавать их и передавать сообщения о чрезвычайных происшествиях на дежурный пульт участка, к которому был прикреплен патрульный ГЛОП. К тому же жилые дома города обзаводились собственными системами безопасности, подключенными к дежурным пультам ближайших участков полиции, скорой помощи и МЧС. Но, несмотря на всё это, Ярославу казалось маловероятным, что ради крушения двух флаеров полиция сорвалась с места, оцепила район и при появлении выжившего в катастрофе человека открыла по нему огонь на поражение. Ярославу такой расклад дел не нравился. Полиция не интересовалась его живой персоной. Им нужен был его труп. Но зачем? В чем таком он провинился? В том, что не справился с управлением и столкнулся с чужим транспортным средством? Правда, при этом погиб человек, но ведь еще разобраться нужно, его ли в том вина? Полиция ни в чем разбираться не намеревалась. Хлопнуть человека шальной пулей, и вся недолга! И тут Яровцева осенило. Он сложил разрозненные кусочки фактов и уяснил, откуда взялась полиция и почему она так стремится его убить. Похоже, его флаер, стартовав с паркинга резиденции Костарева, нес на себе датчик, который отслеживал все его маневры и траекторию полета. Вполне возможно, что в его бортовой компьютер оказался вживлен «троянец» — вирус, передающий на компьютер-матку всю информацию своего гнездовья. Если это так, то всё вставало на свои места. Как только Яровцев стал падать, на комп-матку поступили привязочные данные крыши, на которую падал флаер Яровцева, и эти данные тут же отправились на пульт участка полиции, с которым Костарев заключил негласное соглашение о поимке особо опасного преступника.

Семен не поскупился, если ему удалось поиметь целый полицейский участок. Значит, он высоко ценил жизнь Яровцева, что, конечно, Ярославу льстило, но умирать от пули-дуры, да к тому же полицейской, совсем не хотелось.

Ярослав осторожно выглянул из-за кресел, но ничего примечательного не обнаружил. Пустой вестибюль. Ни одной живой души. Где-то пряталась полиция, но увидеть ее не удавалось.

Ярослав понимал, что другого выхода, кроме как выступить в роли живца, не оставалось. Позволить полиции открыться и нанести удар, но ради этого придется подставиться под пули. Это Ярославу не нравилось, но иного пути выбраться из здания он не видел.

Яровцев выскочил из укрытия и бегом помчался в противоположную сторону, где возле стены стоял такой же ряд скамеек. Охотники тут же отреагировали на появление дичи. Пули засвистели вокруг Яровцева, застучали по стенам и декоративным колоннам, по дверцам лифта и мягким креслам для посетителей. Несколько пуль отрикошетили и устремились к жертве, но вновь не поразили ее.

Краем глаза, не прекращая движения, Ярослав отметил точку, откуда велся огонь. На ходу он развернулся и, прыгнув спиной в укрытие, выстрелил из пистолета по намеченной цели.

Огонь огнем, но прорываться через парадный вход было равносильно самоубийству. Подстрели одного копа, и на твою шею свалится вся сыскная полиция Петербурга. О таком «удовольствии» Ярослав и не мечтал. Оставался только один выход. Возвращаться на паркинг и уходить по воздуху.

Приземлившись на спину за кресла, Ярослав перевел дыхание, выщелкнул обойму из пистолета, перезарядил оружие и выглянул из укрытия. Огневая точка полиции, которая находилась в кабине охраны, умолкла. Воспользовавшись временной передышкой, Яровцев вновь покинул укрытие и бросился к лестнице. Толкнув дверь, он вывалился на лестничную площадку. И дверь за его спиной тут же покрылась трещинами от пулевых ударов. Яровцев бросился бегом наверх. Он отматывал лестничные пролеты один за другим, считая этажи. Помнится, этот домик сравнительно небольшой, всего сорок-пятьдесят этажей, что для такого мегаполиса, как Петербург, — капля в море. Но одно дело, когда пятьдесят этажей кажутся мизером в сравнении с двухсотэтажными исполинами, а другой расклад, когда на пятидесятый этаж приходится взбираться пешком. Тут проклянешь всё на свете. То обстоятельство, что полиция отрезала все лифты от управления, не вызывало у Яровцева сомнения. Также он не сомневался, что его попытаются отрезать на крыше, и если там его не поджидает группа захвата, можно праздновать победу и заказывать возведение триумфальной арки по образу и подобию римских полководцев.

Яровцев вывалился на крышу в полуобморочном состоянии. Он тяжело дышал. Глаза застил пот, а руки дрожали.

Наверху царила снежная пустыня. Только спящие флаеры и ни одной живой души. Даже троица с подчищенной памятью растворилась в неизвестном направлении.

Однако стоило Яровцеву выскользнуть на открытое пространство, как сверху его накрыла лавина огня. Пули проносились в опасной близости. Дважды Яровцева царапнуло. Свинцовый шершень ужалил плечо, но Ярослав не останавливался. Он нырнул под прикрытие флаера, высадил рукоятью пистолета боковое стекло и отомкнул дверь. Просочившись в салон, Ярослав попытался завести мотор, но бортовой компьютер проснувшейся машины предложил ввести пароль, которого, естественно, Яровцев не знал. Однако Ярослав обладал одним крохотным секретом, как запустить машину без пароля. Он скользнул к бортовому компьютеру, вытащил коробку с мозгом из гнезда, перевернул ее и коснулся сенсор-датчиков, которые открывали доступ во внутренности компа. Коробка пискнула и открылась.

Яровцев глянул в лобовое стекло и увидел то, что заставило его работать быстрее. К парковке на посадку заходил грузовой полицейский борт. Готовилась высадка группы захвата. Попадаться в руки спецам, которые не задумываясь пристрелят его, Ярослав не хотел.

Он засуетился над коробочкой с мозгом, застопорил два контакта напрямую без прерывателя, через который при введении правильного пароля возникал мостик, и поставил коробочку назад в гнездо. После этой операции Ярослав запустил мотор. Флаер послушно загудел движком.

Яровцев перевел руль высоты на два километра и врубил скорость. Флаер резко скакнул вверх. Ярослава вдавило в кресло перегрузкой, но он пережидал ее с улыбкой и торжеством в душе. Он всё-таки ускользнул!

Глава 6

ПОГРУЖЕНИЕ В ПРОШЛОЕ. ЭПИЗОД 3: АГЕНТСТВО ПАРАНОРМАЛЬНЫХ УСЛУГ

Идея основать агентство паранормальных услуг пришла Сунцову после того, как между второй и третьей бутылками водки Ставрогин поделился с ним своими переживаниями и рассказал об открытом у себя Даре. Как ни странно, Сунцов рассказу друга детства не удивился, а воспринял его на «ура», воодушевился и набросал схему действий совместного предприятия, главные составляющие грядущего бизнеса и список затрат, необходимых для того, чтобы основать дело. Матвей смотрел на планы друга с легкой усмешкой, подозревая, что оба они достаточно пьяны и не отдают себе отчета в своих действиях, но, когда утром в его квартире раздался звонок и Матвей открыл дверь и обнаружил на пороге Алексея с толстой папкой под мышкой, он уже не удивлялся происходящему. Сунцов принес ворох документов для регистрации частного предприятия и клочок бумаги с корявыми строчками, которые, как ни старался Матвей, остались для него нечитабельными. Сунцов тут же пояснил, что это устав их совместного предприятия, который он поутру набросал с легкой головы. Ставрогин же мучился от черных мыслей, появлявшихся после вчерашней попойки. Видя неутешительное состояние друга, Сунцов хлопнул руками по коленям и воскликнул:

— Не кисни, Ставр, сейчас мы тебе поможем!

На столе появилась свежая, запотевшая бутылочка водки «Адмирал» и маленькая баночка с маринованными огурчиками. Ставрогин обрадованно подхватил со стола стеклянную морозную бутылку. Свинтив ей голову, он сгреб в кучу оба стакана, оставшиеся еще с вечернего возлияния, налил на два пальца водки и, не дожидаясь Сунцова, хлопнул стакан на старые дрожжи. Головная боль и тошнота ушли не сразу. Еще потоптались с пару минут на пороге, не зная, как попрощаться. Матвею водка показалась чертовски вкусной, он не стал дожидаться особого приглашения и налил по второй. Окружающий мир перестал казаться колючим и недружелюбным.

— Не сиди сиднем, Сунец, догоняй! — Матвей подтолкнул другу стакан.

— Ну, если только за успех нашего дела, — тяжело вздохнул Алексей и опрокинул водку в рот. Поморщился, выхватил из банки огурец и внюхался в него, точно в куст розы. — Ты вот скажи мне, ты у каждого человека вот… — Сунцов попытался подобрать слово, — …ну, это самое видишь или как?

— Я думаю, что душу вижу. А у каждого или нет, не знаю пока. Вот я в человека когда вглядываюсь, глаза в глаза, тогда и является мне… а так хоть тьма мимо меня пройди, ничего не увижу. Ты же не думаешь, что я одни души вижу, и ничего больше? Я, брат, много чего вижу по сторонам: и девушку хорошую, соблазнительную, и кружку пива, да много чего… А вот души эти, они самые навязчивые мои видения. И рад бы, наверное, от них избавиться, да нет возможности. Дар мой это!

Матвей налил себе еще водки, высосал ее залпом и пояснил:

— У каждого человека душа по-разному выглядит. У кого-то, это ангелочек, оплетенный хищной паутиной, а у кого-то цветок с листьями, изъеденными кислотой, но от каждой души тянутся ниточки, уходящие в никуда. Я чувствую, как размотать эти ниточки и найти причину, когда человек шагнул не в ту сторону. Но ведь главное-то не это, а то, что я могу всё исправить! Вот, к примеру, умирает человек. А я успеваю ему в глаза взглянуть и вижу душу его черствую, как столетний сухарь, нахожу ниточки событий, так или иначе повлиявших на его душу, разматываю и вижу место, где человек оступился. Ведь в своей жизни люди оступаются лишь однажды, остальное как снежный ком накапливается сверху. Я аккуратненько меняю ход событий…

— А как у тебя это получается? — перебил рассуждения друга Сунцов.

— Не в курсе. Оно само собой как-то происходит. Вот я вижу это событие или поступок нехороший и тут же вижу, как бы оно всё могло быть. Вот оно и происходит.

— Значит, ты каждому человеку так жизнь исправить можешь?

— Нет, Сунец, не жизнь, а душу! — Ставрогин перегнулся к Алексею через стол и тихо зашептал: — Ты только подумай, если бы я оказался в двадцатых годах, мне бы одного взгляда на Гитлера хватило, чтобы этой мясобойни не случилось. Или на Сталина. А лучше всего — на обоих. Ты представь, какие горизонты для жизни! Сколько всего наворотить можно. Какой бы прогресс был! Да мы бы сейчас уже на Марсе березы сажали! Мать их…

— Ну положим, до Сталина с Гитлером ты вряд ли бы добрался. Они ведь персоны важнецкие и к каждому встречному дураку не выходили поручкаться, а вот принцип правильный. Мы на этом принципе, Ставр, такие бабки забацаем!

— О чем ты?! Для меня главное — Дар! А бабки, какие, к едрене фене, бабки? Зачем они мне нужны?

Ставрогин расстроенно хлопнул Сунцова по плечу и налил еще водки. Деньги его и впрямь волновали мало, поскольку после каждого Изменения он получал их вдосталь.

— Насчет денег — это ты зря. Ведь как в жизни-то: каждый продает то, чем располагает. Некоторые продают свой талант. Вот ты — из них. А я могу всё администрировать, — с трудом выговорил сложное слово Сунцов. — Или, выражаясь русским языком, устроить. Короче, ты согласен, Ставр, немного поиграть в экстрасенса?

— Экстрасекса? — переспросил захмелевший Ставрогин.

Мысли словно ватные ворочались в его голове. Сунцов состроил кислую рожу и повторил свой вопрос:

— Ты мне это, мозги-то не полощи, лучше скажи, согласен или нет?

Ставрогин кивнул.

И завертелось. Агентство паранормальных услуг «Магистр» начало свою работу через две недели после памятного пьяного разговора. Сунцов подсуетился, снял маленькую клетушку в деловом центре на Ленинском проспекте, зарегистрировал агентство по оказанию услуг, собрал все необходимые документы, откуда-то достал патенты и дипломы различных медицинских и магических обществ, выписанных на имя Матвея Ставрогина. Их он развесил по стенам офиса (как сказал, для солидности) и разместил по всем крупным газетным и интернет-изданиям рекламу «мага и целителя Матвея Ставрогина».

— Это должно сработать. Ждем гостей! — заявил Сунцов.

Звонки на телефон в офисе поступили в первый же день, как Алексей воткнул его в гнездо. Сунцов, водрузив на лоб очки, аккуратно записал все пожелания и проблемы, разбросал всех жаждущих по дням недели, предварительно поинтересовавшись у Матвея, сколько клиентов в день его не затруднит обслужить. Дважды за день ошиблись номером. Первый раз какой-то чрезвычайно грустный голос поинтересовался:

— Здравствуйте, это прачечная?

— Нет, — вежливо ответил Сунцов.

— Прачечная, — слезливо попросил голос, — прополощите мне мозги, пожалуйста!

Вторым попавшим не по адресу оказался грубый, хамоватый женский голос. Дама осведомилась, как она может услышать Михаила Львовича. Когда Сунцов сообщил ей, что по этому телефонному номеру такие не проживают, а это вообще офис агентства, она раскричалась и пообещала:

— Ты меня, Миха, лучше не зли! Я тебе такую жизнь устрою, что закачаешься. Не узнаешь меня, значит, твой Верунчик узнает, как мы с тобой две недели из постели в Геленджике не вылезали. Так что подумай!

Сунцов коротко послал ее по матери и повесил трубку. Посмотрел на Ставрогина и хохотнул:

— Представляю, какую житуху она этому Михаилу Львовичу устроит! А он — ни сном ни духом.

Первый клиент записался на прием в понедельник на десять утра. Все выходные Ставрогин не мог найти себе места. Он бродил из угла в угол, размышляя, получится ли у него сделать Изменение по заказу, или он покажет свое бессилие. Выходные Ставрогин держался, пообещав себе не пить перед работой, другое дело — после, но в воскресенье всё-таки выбрался в магазин. Купил две бутылки темного «Гиннесса» и салаку горячего копчения, расположился на кухне и поужинал в свое удовольствие.

Утром Ставрогин явился в офис первым, опередив Сунцова на целых восемь минут. Это показалось Матвею хорошим знаком. Обычно Алексей появлялся на работе раньше и к приходу магистра магии успевал сделать тысячу дел. Название для агентства придумал Сунцов, мотивировав свой выбор тем, что слово «магистр» внушает уважение и располагает к доверительной беседе, что-то такое медицинское слышалось в нем.

Появившись в офисе, Алексей поставил на стол перед Ставрогиным саквояж, откуда на манер фокусника извлек черную мантию и треуголку. Дурацкую треуголку, как определил Матвей.

— Что это? — с сомнением в голосе спросил Ставрогин, оглядев презенты.

— Твоя рабочая форма, — заявил Алексей, широко улыбнувшись. Вид у него при этом был как у начищенного самовара — сияющий и глупый.

— Это что, значит, я вот в этом людей должен принимать?

— Конечно, а в чем же еще? — возмутился Сунцов. — Не в костюме же и при галстуке!

Ставрогин коснулся рукой своего галстука и огладил отвороты костюма, после чего заявил:

— Святое не трожь!

— Да кто тебе в таком виде свои проблемы выложит? Смотри: на тебе галстук, строгий костюм, ты закрыт для мира и для общения! Ты всем своим видом показываешь, какой ты крутой, а все остальные быдло. Люди рядом с тобой будут чувствовать себя скованно, а нам что нужно?

Ставрогин помотал головой, отказываясь говорить.

— А нам нужно, — твердо продолжал Алексей, — чтобы они в тебе друга чувствовали, лекаря их больных душ! Да они к тебе должны на поклон идти и всю подноготную выкладывать, а ты застегиваешься! Нам надо, чтобы они нам денежки выложили, да побольше, а ты — при галстуке!

После этой отповеди Ставрогин сдался и облачился в черную мантию со звездами и в треуголку. На немой вопрос Матвея Сунцов ответил:

— Да, звезды. Звезды! А ты что хотел, Ставр, магические заклинания? Это, между прочим, единственная доступная мне мантия. Я ее в детском театре позаимствовал. Костюмерша знакомая. Заплатил немного, она и уступила. Всё равно спектакль, где она задействована, пока снят.

— Что за спектакль-то?

— Да про звездочета какого-то. Не знаю. Ты вот что, последнее напутствие выслушай. Сразу проблему клиента не решай. Нам из него денег надо высосать побольше. А если ты волшебной своей палочкой махнешь, и всё как рукой снимет, то, спрашивается, какой нам с этого навар? Надо всё лечение как минимум на три встречи растянуть. В первую встречу ты его выслушиваешь и анкетные данные записываешь. Анкета у тебя на столе. Это надо для составления индивидуального магического гороскопа. После этого отправляешь клиента домой на пару дней, пока-де гороскоп составишь. Но за каждое посещение — цена своя.

— А какая? — спросил Матвей.

— Ты, Ставр, не суетись, это моя проблема. Я клиента заранее предупреждаю. По штуке за каждое посещение. Во второй приход ты должен пургу гнать. Полную! Покажешь гороскоп.

— Какой гороскоп?! — вновь перебил Сунцова Матвей. — Я гороскопы составлять не умею.

— А это и не надо. Наплетем туфты с три короба, и сойдет. Главное-то не это. Нам второе посещение нужно как-то занять. В это время ты должен решить, можешь ли ты помочь человеку и как. А на третьем посещении ты ему душу и чистишь. Уяснил?

— Уяснил, — обреченно кивнул Ставрогин.

В дверь офиса, который находился на четвертом этаже бизнес-центра «Энергия», позвонили.

— Вот и клиент, — обрадованно потер руки Сунцов. — Давай, Ставр, не подкачай!

Клиентом оказался томный мужчина лет сорока с воловьими глазами и густой двухдневной синюшной щетиной на щеках и кадыкастой шее. Мужчина был одет в коричневое потертое драповое пальто, помнящее эру перестройки и инфляции рубля. Меховая шапка черного цвета с проплешинами тут же спустилась в его руки. Мужчина стеснительно замялся на пороге, боясь двигаться дальше.

— Роберт Иванович, проходите, не стесняйтесь! У нас тут никого пока заживо не съели, — засуетился Сунцов.

Приобняв посетителя за плечи, он втолкнул его в комнату, помог избавиться от пальто, которое повисло на треногой вешалке темного дерева.

— У нас сначала пищу приготовить надо, а уж потом на стол подавать! — с милой улыбкой на лице произнес Алексей.

Роберт Иванович побледнел, но всё же опустился на стул, предложенный Сунцовым.

Ставрогин с хмурой миной на лице наблюдал за посетителем. Он пытался вглядеться в его сущность, проклюнуть его оболочку и погрузиться в его глубину, чтобы увидеть душу. Но оболочка напоминала бетонное яйцо и не поддавалась резиновой дубинке взгляда Матвея.

Визитер растерянно оглядывался по сторонам, словно никак не мог понять, что он здесь делает.

Сунцов прекратил его бестолковое вращение головой прямым вопросом:

— Вы готовы оплатить визит?

— Да-да! Конечно, — забормотал Роберт Иванович и стал шарить по карманам. Ничего не найдя, он хлопнул себя по лбу и вскочил со стула. Обыскав пальто, он достал тонкий помятый конверт и протянул его дрожащими руками Сунцову.

Ставрогин почувствовал себя шарлатаном, когда увидел, как тонкая рука посетителя тянула руку с конвертом жадному Сунцу. Тысяча рублей за визит — большая сумма. Если учесть, что бедному человеку придется трижды прийти к ним и трижды расплатиться. Одного взгляда на Роберта Ивановича было достаточно, чтобы понять, что деньги для него такая же редкость, как снег для Саудовской Аравии. Матвей внимательно вгляделся в Алексея, который, заняв место за рабочим столом, извлек деньги из конверта и методично пересчитывал замусоленные десятки и полтинники.

— Садитесь, пожалуйста, Роберт Иванович, — произнес Матвей.

То, что страшный человек в черной мантии заговорил, напугало не только Роберта Ивановича, но и Сунцова. Он сбился со счета, поднял глаза на компаньона и вопросительно кивнул, спрашивая: «Что ты удумал?» Ставрогин на его кивок не ответил.

Роберт Иванович опустился на стул, водрузил на голову шапку, тут же ее снял, помял немного в руках, насадил обратно на голову и снял вновь, приподнялся, положил ее на стул и опустился сверху.

— Позвольте сначала спросить, откуда вы узнали о нашем агентстве? — вопросом перебил Ставрогина Сунцов.

— Так это, в газетах писали. Вот я и позвонил, — растерянно ответил мужчина.

Алексей занес ответ Роберта Ивановича в тонкую книжечку черной кожи и крякнул от удовольствия.

— Что привело вас к нам? — спросил Матвей, стараясь придать своему голосу как можно больше мягкости.

Ставрогин смотрел на щуплого бедного Роберта Ивановича — тот внушал ему жалость. Подлую глупую жалость, не достойную человека. Матвею стало стыдно, что они взяли с этого человека деньги. Он ожидал, что они помогут разобраться в его проблеме, а компаньоны готовились к полному изменению его жизни к лучшему. Матвей сомневался в том, что это было именно то, за чем Роберт Иванович пришел к экстрасенсу и магу. Как можно брать деньги за то, что ты обязан делать? За собственный Дар, ниспосланный тебе свыше? Но, с другой стороны, ему за использование этого Дара платили. Деньги сами возникали в его кармане, после того как происходило Изменение. И имел ли в таком случае он право брать деньги с людей, которые шли к нему на заклание только с одной целью: сделать свою жизнь счастливее? Но счастье, которое мог предложить им Ставрогин, было куцым и однобоким. Счастье, за которое они платили вовсе не деньгами, а частичками собственной жизни! В измененной душе могло не найтись места для некогда близких людей и любимых, как когда-то, после спасения собственной жизни Изменением, в душе Ставрогина не оказалось места для Юли, его девушки.

— Я не знаю, вам, наверное, покажется, что это глупость… Но меня это волнует, это мешает. Я даже не знаю, как это сказать. У меня… Нет, не так! Я всю жизнь… Тоже не то! — забормотал Роберт Иванович.

— Вы не волнуйтесь, — вкрадчиво произнес Матвей. — Успокойтесь, может, вам выпить воды или чего-нибудь еще?

Ставрогин посмотрел на Сунцова. Алексей понял всё без слов, подсуетился со стаканом воды, который поставил перед дрожащим Робертом Ивановичем.

Матвей пытался уловить взгляд посетителя. Он не отводил глаз от его лица, и наконец ему это удалось. Воловьи глаза столкнулись с его глазами, и Матвей почувствовал, как он проваливается в карие омуты, показавшиеся за бетонным коконом.

Он не слышал, что рассказывал Роберт Иванович. Он перестал воспринимать реальность. Комната, в которой Ставрогин находился, перестала для него существовать. Он не видел, как Алексей Сунцов, закрыв в ужасе руками голову, свалился под стол и скулил на полу, словно испуганный щенок. Матвей не видел, как Роберт Иванович, увлеченный рассказом, замер с отвисшей челюстью, точно загипнотизированный взглядом змеи. Ставрогин погружался в глубину сущности Роберта Ивановича Скородума. Он уже видел вдалеке колодец, висевший в бесконечной пустоте. Колодец был обычным, бревенчатым: четыре венца бревен над поверхностью, покосившийся домик над срубом, ворот, обмотанный цепью, помятое жестяное ведро и ржавая ручка сбоку для подъема воды. Матвей вдруг почувствовал, что он жутко хочет пить. Жаждой сковало рот, высохла гортань. Матвей перешел на бег, устремился к колодцу, дважды спотыкался и падал в пустоту, теряя колодец из виду, но поднимался, вновь находил его и бежал. Достичь колодца — вот цель, которая вытеснила всё остальное из распухшей головы Ставрогина. Повиснув на ручке ворота, Матвей столкнул ведро вниз, плавно опустил его и зачерпнул воды. Крутанул ручку. Она поддалась легко. Крутанул еще. Ведро с чмоканьем вырвалось из объятий водной толщи и налилось тяжестью. Ставрогин с трудом вращал ворот, потея и чертыхаясь. Наконец ведро показалось из квадратного проема, он подхватил его и поставил на край сруба.

Отпустив ворот, Матвей радостно рассмеялся и вгляделся в воду. Вода была кристально-прозрачной, точно слеза.

Он зачерпнул пригоршню и плеснул себе в лицо.

Еще.

Еще.

И еще раз.

Наполнив ладони водой, он умылся и опустил лицо в ведро. Жадно сделав два больших глотка, Матвей неожиданно закашлялся и отшатнулся от ведра. Вода была ужасной на вкус — кисловатой и с гнильцой! Матвея едва не стошнило. Рвотный комок подкатился к горлу, но Ставрогин подавил его и оттолкнул от себя ведро.

Оно опрокинулось в проем сруба и бесшумно кануло вниз.

Ставрогин отступил на несколько шагов от колодца и обнаружил то, что ранее укрывалось от его глаз. Сруб колодца обвивали телефонные провода трех цветов: черные, желтые и красные. Провода начинались из пустоты и свивались в кокон вокруг колодца, и Матвей понял, что именно это он и искал.

Ставрогин внимательно обошел колодец по кругу и обнаружил, что один из проводов красного цвета переливается огнями, а в одном месте посверкивают искры соединения. Провод был пробит.

Ставрогин ухватился за него и провалился в прошлое клиента. В тягучее безрадостное прошлое, наполнившее его печалью.

Роберт Иванович Скородум страдал от тотального невезения. Сколько он себя помнил, ему не везло. Это напоминало болезнь. Невезение затрагивало все стороны его жизни, и по мелочам, и в глобальных вопросах. Ему не везло в школе. Он постоянно оказывался у доски именно в те дни, когда уроки были не выучены, и получал законные двойки, но стоило ему всерьез заняться учебой и подготовиться, учительница его не замечала, вызывая кого угодно, только не его. На уроках физкультуры, когда ребята играли в футбол или баскетбол, та команда, которая выбирала его, неизменно проигрывала. Вскоре это заметили все, и его перестали брать в игру. Роберт, несмотря на то что играл неплохо и даже мог забить-забросить пару мячей, сидел на скамейке, в то время как все остальные гонялись по спортзалу за мячом. Когда в школе случались какие-то хулиганские происшествия, все неизменно указывали на него как на зачинщика. Никого не смущало то обстоятельство, что Скородум никогда не участвовал ни в чем противозаконном. Он даже дорогу переходил в положенном месте и только на зеленый свет.

Однажды учителя немецкого языка, тщедушного жалкого типа, мямлю и рохлю, который на уроках, уткнувшись в учебник, что-то бормотал себе под нос, заперли в кабинете. Когда закончился первый урок и началась перемена, все ребята и девчонки выскочили из класса, а учитель остался за своим столом. После перемены предстоял еще один урок немецкого языка, и ребята, восьмиклассники, не разбегались далеко от кабинета. Мальчишки удумали шутку, она показалась им прикольной. Взявшись вшестером за шкаф с учебниками, что стоял в углу рекреации, они подняли его и перенесли к двери класса, забаррикадировав ее. Учитель, собравшийся прогуляться до столовой, нажал на ручку двери и попытался ее открыть, но дверь не поддавалась. Он навалился на нее всем телом и почувствовал, как дверь стала медленно открываться, а затем раздался жуткий грохот и ребячий смех. Это упал шкаф. Учитель, заявившийся к классной руководительнице 8 «А», показал, что в классе его забаррикадировал Роберт Скородум.

Так было всегда.

Так продолжалось и после.

Дальше — больше.

Ставрогин не стал погружаться глубоко в проблемы Роберта Ивановича и рассматривать каждый отдельный случай в подробностях, но жизнь Скородума напоминала кочки и ухабы. В его судьбе не было счастья, а он всю жизнь хотел быть таким же, как все.

Матвей увидел причину всех его неудач. Он устремился к узлу вероятности, которая создала несчастливую тропу, и приготовил большие ножницы, чтобы исправить ошибку…

Когда Матвей очнулся, то обнаружил, что находится в той же самой комнате, где принимал клиента. Только было темно, а на часах зеленые цифры показывали половину одиннадцатого вечера.

Страшно болела голова. Роберта Ивановича в комнате не было, а Леха Сунцов спал, свернувшись калачиком на полу.

Матвей облегченно вздохнул, скользнул рукой в карман и извлек пачку денег. Развернув ее, он пересчитал купюры. Сто тысяч рублей! Приличный гонорар за Изменение. Ставрогин спрятал деньги обратно в карман и сладко потянулся. Тогда он еще не знал, что за каждым Изменением следует Волна. Поначалу его изменения затрагивали маленькую часть Вселенной и не являлись глобальными, поэтому и Волна оставалась для него незаметной, но с каждым новым Изменением Волна усиливалась, ширилась и распространялась в разные стороны.

Матвей ощутил в душе удовлетворение. Он сделал свою работу. Он не сомневался, что теперь у Роберта Ивановича Скородума не возникнет проблем с везением. Он был уверен, что его бывший клиент наконец оседлал своего коня и следует в страну счастья.

Глава 7

ТОЧКА ОТСЧЕТА

Ярослав понимал, что флаер, который он угнал с крыши жилого дома, засвечен. Полиция в момент найдет его настоящего владельца, установит идентификационные данные и нащупает канал удаленного доступа к бортовому компьютеру флаера. А дальше уже дело техники.

Ярослав не сомневался, что ему позволят умереть быстро. Команда, поступившая извне, переход на автоматическое управление, резкое наращивание скорости и снижение высоты. Финал один — падение, взрыв и пламя уничтожает все улики. На гражданские флаеры не ставятся черные ящики. Никто не будет копаться в причинах, повлекших за собой катастрофу. А сопоставлять падение одного флаера на крышу вследствие неисправности руля высоты и угон с этой же крыши другого флаера и его взрыв по фактически той же причине никто не станет. Кому это надо, если за слепоту хорошо платят?

Ярослав не стал испытывать судьбу на прочность. Он отлетел от крыши, с которой взял старт, на пару километров и совершил посадку на паркинг торгового комплекса. Тут же оплатил ночную парковку и покинул угнанный флаер. Теперь ему вреда причинить не могли, но вычислить его местонахождение всё еще представлялось возможным.

Ярослав прошелся по этажам торгового комплекса, равнодушным взглядом озираясь по сторонам. Его ничего не интересовало. Дорогие шмотки, элитные ювелирные изделия по баснословным ценам, взрослые игрушки типа позолоченного портсигара индивидуального дизайна или трости с платиновой рукоятью, выполненной в виде головы льва с ощеренной пастью, — всё это было хламом и мусором, вещами, которые мешают жить свободно. Они не стоили тех денег, что значились в ценниках, а значит, и не удостаивались даже взгляда.

Миновав кафе, Яровцев остановился на секунду. Из кафе доносился запах свежемолотого кофе. Опьяняющий, сводящий с ума. Ярослав с трудом удержал себя от необдуманного поступка — выпить чашечку божественного напитка — и быстрым шагом вышел из торгового комплекса на улицу.

Улица в этот час напоминала пустыню. Редкие прохожие встречались на пути. Усиливающийся снегопад мало располагал к прогулкам, тем самым вводя в разорение магазины и рестораны. Люди предпочитали уединение в домашнем тепле и уюте, пищу, приготовленную дома, и тихий вечер перед картинами, подаренными головизором. В такую погоду прибыль получали только компании, предоставляющие удаленный доступ к картинным галереям, театральным спектаклям, эстрадным концертам, а также службы доставки продуктов на дом. Театры, концертные залы, артисты и музеи также не оставались внакладе: когда к ним подключались тысячи виртуальных посетителей, деньги на их банковские счета текли веселыми разноцветными ручейками.

Ярослав поднял воротник, спрятал в него лицо и, засунув руки в карманы, направился к дальней стоянке такси. Идти на ближнюю не стоило по той причине, что именно там его и будут искать в первую очередь. Конечно, к тому времени его там уже не будет, но полиция узнает у таксиста, куда он отвозил клиента.

До дома отца Станислава Яровцев добрался к полуночи. Нажал кнопку домофона, дождался соединения и услышал голос Жнеца:

— Слушаю вас. Кто там?

— Это Яровцев. Я вам звонил…

Замок на воротах щелкнул, и калитка плавно открылась.

Ярослав вошел внутрь, калитка тут же захлопнулась за ним.

Дорожка к дому осветилась огнями. Ярослав, увязая в сугробах, наметенных за день, проследовал к крыльцу, также высвеченному фонарями из темноты. Поднявшись на крыльцо, он вошел в дом. Дверь предусмотрительно оказалась открытой.

Отец Святослав встретил Яровцева в коридоре.

— Чем обязан позднему визиту? — недружелюбно спросил Елисеев.

— Мне некуда больше податься. Везде обложили. Только у вас относительно спокойно, — честно признался Ярослав, снимая пальто и помещая его на вешалку.

Вешалка тут же двинулась с места и исчезла вместе с пальто в стене.

— И что, вы надеетесь найти у меня убежище? — язвительно спросил отец Станислав.

— Пока еще не знаю, святой отец, но думаю, что христианин не может выгнать страждущее существо на улицу, где его могут убить. Это противоречит христианским догматам.

— Может, — сказал отец Станислав. — Еще как может! Не сомневайтесь…

Елисеев и Яровцев относились друг к другу со взаимным подозрением. Станислав, чье мировоззрение, несмотря на явно шизофреническое раздвоение личности, строилось на христианской морали и вероучении, не принимал Ярослава, который и не скрывал, кем работал и на кого. Его криминальное прошлое смущало священника, но он помнил о той части памяти, которая утверждала, что он Жнец, наемный убийца, некогда работавший на хозяина Яровцева, и это противоречие сводило Елисеева с ума. Оно же дало возможность Яровцеву и Елисееву пообщаться на показавшиеся бы иным людям странные темы. Когда отец Станислав узнал, что Жнец некогда существовал в реальности, только реальность по какой-то причине забыла о его существовании, у него от сердца отлегло. Только возникло желание разобраться во всём без промедления и найти причину подобной метаморфозы. Нуждался ли он в обратном изменении, Елисеев пока не мог решить, но расставить всё по полочкам, найти всему объяснения — в этом он нуждался. И без участия Ярослава Яровцева ему ничего не светило.

Понимая, насколько важен и нужен ему бывший безопасник, Елисеев не мог избавиться от досадного чувства неприязни к этому человеку. Впрочем, Ярослав отвечал Станиславу тем же. Поэтому взаимную «любовь» они друг от друга не скрывали…

— О! — глубокомысленно протянул Яровцев. — В этом я как раз не сомневаюсь. Всегда считал, что христиане лицемерны до мозга костей. Но думаю, что вам невыгодна моя столь ранняя смерть. Вы так не считаете, отец Станислав? Или как вас лучше называть? Жнец?

Елисеев промолчал.

— Если я погибну столь рано, не думаю, что вы в одиночку найдете ответ на вопрос, куда делся Жнец и что вообще это всё на хрен значит. А теперь, когда мы выяснили вопрос, приютите ли вы меня на ближайшие дни, может, заодно выясним, как обстоят у нас дела с ужином? А то, признаться честно, за последние несколько часов я только и делал, что разбивался на флаерах, отстреливался от полиции, которая почему-то посчитала, что я восьмая реинкарнация Бен Ладена, а вот пожрать как-то не получилось. К тому же я, кажется, потерял работу, а вот выходное пособие не получил. И меня это ужасно удручает.

— Даже не знаю, чем могу вам помочь, — елейным голосом произнес отец Станислав.

— Да бог с ним, с этим выходным пособием. Ведь свои люди, сочтемся, но я же не могу обходиться без жратвы больше десяти часов! А в моем животе давно уже рассосался завтрак, и сейчас желудок медленно начнет переваривать сам себя. Не доводите до греха каннибализма, святой отец!

Елисеев досадливо крякнул, развернулся и направился в глубину дома. Яровцев старался от него не отставать.

На кухне святой отец включил загрузку ужина и через минуту вытащил его из плиты разогретым. На ужин вкушали цыпленка с картофелем и овощами. Такой подход к вопросам чревоугодия Ярослава устроил. Он набросился на цыпленка с остервенением и в несколько минут расправился с ним окончательно.

— Спасибо, святой отец! Весьма вкусно. Даже не ожидал от священника такой просвещенности в вопросах вкусной и здоровой пиши.

— Сын мой, я всё еще не могу забыть, какую вкуснятину едал, когда носил обличье Жнеца.

— Да-а, думаю, что подобное не забывается! — мечтательно протянул Ярослав. — Но если серьезно, — вмиг поскучнел он, — настала пора решать эти вопросы. Отступать больше некуда. Мы должны выяснить, что произошло с нами, с реальностью, что нас окружает, и почему вдруг киллер стал священником? Есть одно большое «но», которое не дает мне покоя. Изменения коснулись всех, но большая часть людей спокойно восприняла их, а через некоторое время даже след о том, что что-то произошло, стерся из их памяти. И только лишь узкий круг лиц запомнил всё, хотя и они изменились. Это вы… к черту! Давай-ка я тебя буду на «ты», а то как-то неудобно получается.

— Не поминай имя врага человечества всуе, а то кадилом по черепу заеду! — рыкнул отец Станислав, но тут же покраснел и попросил прощения за свою невоздержанность.

— Я так понимаю: ты не имеешь ничего против? Тем лучше! Значит, пока есть двое, кого не затронула промывка мозгов. Я и ты! Я почувствовал, как в моей голове что-то происходит, как память блекнет и исчезает, но я удержал воспоминания. Тебе это знакомо?

— Нет. Я помню всё. Только две памяти существуют как бы параллельно. Но память Жнеца заканчивается, обрывается на одном моменте… а потом я просыпаюсь в постели, обнаруживаю, что я священник и что всю жизнь строил карьеру священника, а жизнь Жнеца — точно сон.

— Прелюбопытно! Но мы пока это оставим. Я лишь хочу донести мысль, что, возможно, мы не одни. Есть еще люди, которые помнят что-то несуществующее, и они уверены, что у них плохо с головой. Вполне вероятно, их содержат в психушках, а может, они таят эти воспоминания в себе. Но такие люди могут быть! Должны быть. Это всё очень похоже на воздействие какого-то психотронного оружия. Только, как и любая система, сделанная руками человеческими, она прокололась. Произошел сбой: появились мы. Что, не так? По-моему, всё логично!

Яровцев развел руками. От возбуждения он не смог сидеть на месте, поднялся и стал разгуливать по кухне, рассуждая вслух:

— Изменения произошли с судьбой Ивана Столярова. Ты должен был его убить. Вроде бы ты это сделал на глазах большого количества людей в ресторане «Великий Князь». Было это или нет?

Елисеев зажмурился, открывая дорогу памяти Жнеца. Он вспомнил ресторан, богемных посетителей, изысканную кухню, официантку Ольгу (то ли Жукову, то ли Муравьеву), которая помогла ему с исполнением заказа, и Ивана Столярова, на которого он насадил микробомбы…

— Да. Иван Столяров был убит мной.

— Отлично! Он был убит. Заказ выполнен. Мы получили об этом информацию, перевели тебе деньги, увидели выпуск газеты, которая должна была выйти на следующий день с описанием этого трагического происшествия, но внезапно всё изменилось. Головизор показывает интервью с этим хлыщом. И в прямом эфире Столяров выступает совершенно здоровый! На дом совершают нападение люди Боголюбова, которые поддерживали Столярова, и вдруг всё исчезает. Почему? Я никак не могу понять, что произошло?

Яровцев всплеснул руками, показывая свою беспомощность.

— Я встретил человека, — замогильным голосом произнес отец Станислав.

Ярослав остановился, точно наткнулся на невидимую стену, и обернулся к Жнецу. Отчего-то от слов Елисеева ему стало не по себе.

— Какого человека? — переспросил Ярослав, чувствуя отвращение к этому вопросу, который не следовало бы задавать.

Отец Станислав замер с остекленевшими глазами. Он вспомнил незнакомца, встретившегося ему на безлюдной аллее парка — страшного человека в красном шейном платке и с демоническими глазами.

Глава 8

ПОГРУЖЕНИЕ В ПРОШЛОЕ. ЭПИЗОД 4: ВИЗИТ КРЫШНИКА

Колодец, наполненный прозрачной, но скисшей водой, стоял у Матвея перед глазами, которые, казалось, превратились в две линзы, запрограммированные на сканирование окружающего пространства. Он ошалело озирался по сторонам, разбирая в темноте офиса каждую деталь, каждую трещинку на потолке, и чувствовал, что с минуты на минуту должно начаться что-то важное. Именно этого события он и боялся! Страх каплями пота проступал на лице. Матвей оглядывался по сторонам, ожидая любой подлости со стороны бездушного офиса. Ему казалось, что сейчас нечто выпрыгнет из стены и откусит ему голову. Ощущение, что в ближайшие минуты он может лишиться головы, было настолько сильным, что Ставрогин втянул голову в плечи и намеревался уже заползти под стол, когда с пола послышался слабый стон. Стонал Сунец-молодец, как часто его звали во дворе на протяжении всей школьной эпохи. Но за стоном ничего не последовало. Алексей не разлепил глаза, не уставился на горе-целителя, поставившего фирму на деньги и, что самое главное, на время, и не устроил Ставру разнос по полной программе, в которой первым пунктом значился «ор на весь дом с поминанием дальних родственников по козлиной линии». Матвей понимал, что Алексею вряд ли могло понравиться то, что он провел Изменение при первом посещении клиента, когда коровка оказалась недодоенной и отправилась на пастбище с полным выменем, но он не мог переступить через себя. Заниматься раскручиванием клиентов на деньги, забираться им в карман и вытягивать последние жилы, обещая последующий рай на земле, — Ставрогину это претило. От одной только мысли о том, что ему придется этим заниматься, Матвей чувствовал, как во рту появляется омерзительный вкус клюквы, которая отдает болотом. Он не любил клюкву с детства. Его мама обожала собирать эту красную, похожую на капельки крови ягоду. Она уговаривала деда или отца отвезти ее в лес, поближе к болоту, забиралась на мшистые кочки и, согнувшись в позу «попа кверху», часами брала ягоду, а потом зимой пичкала клюквой сына, которого рвало от одного ее вкуса. С тех пор всё самое омерзительное в жизни у Матвея сравнивалось с клюквой. Поборы с клиентов были еще более «клюквенистыми» по той причине, что за каждое Изменение Матвей получал деньги неизвестно от кого и неизвестно откуда. У него даже возникла однажды мысль, что купюры фальшивые, но после тщательной экспертизы, заказанной в банке, Матвей убедился, что расплачивались с ним подлинными ассигнациями.

Ставрогин чувствовал, что от затеи с агентством надо отказаться. Она вела его по ложному пути, как, впрочем, и Алексей Сунцов.

Матвей поднялся из-за стола и приблизился к спящему Сунцу. Склонившись над ним, он попытался перевернуть Алексея. Тут же возникла идиотская мысль: как избавиться от неугодного компаньона? Спровадить, ссылаясь на то, что он передумал? Так просто от Сунца не отделаться. Лучше всего избегать в дальнейшем любого контакта, не давая ему возможности уболтать себя.

Матвей потряс Алексея за плечо. Сунцов пошевелился, открыл глаза и уставился мутным со сна взглядом на Ставрогина. Этого оказалось достаточно для Изменения. Матвей уцепился за его взгляд и нырнул в глубину чужой сущности. Ставрогин проник внутрь без труда и почти сразу же обнаружил старый запыленный полевой телефон, стоящий на огромном холодильнике. Матвей внезапно ощутил покалывание в животе и понял, что недурственно было бы подкрепиться. Он открыл дверцу холодильника, но нашел в нем лишь провода и толстые тетради, видом напоминающие гроссбухи, с мультяшными картинками на обложках. Тетради показались Матвею несъедобными. Он захлопнул холодильник, и в этот момент зазвонил полевой телефон. Ставрогин поднял трубку, покрутил ручку телефона, и в трубке раздался голос. Тяжелый глухой голос, произносяший абракадабру, но Матвей всё же уловил в ней смысл. Ему указывали путь к точке, где можно было изменить будущее, чтобы Сунец-молодец никогда не пришел к нему домой с предложением «взболтнуть по чуть-чуть», Ставрогин не выплакался бы ему, делясь впечатлениями от неожиданно открывшегося Дара, и Алексей не предложил бы создать агентство паранормальных услуг. Матвей увидел путь и скользнул по нему.

Когда он очнулся вновь на полу своей квартиры, первая мысль, которая посетила его голову, звучала так: «Как всё-таки неудобно носиться по телефонным проводам». Затем он обрадовался, осознав, что с агентством покончено.

Матвей поднялся и чуть было не упал. Слабость заполнила организм до краев. Ставрогина повело, и он, ухватившись за стену, доплелся до кухни, где распахнул холодильник, достал пакет молока, отогнул край, разорвал его зубами, залив молоком грудь, и присосался к пакету как теленок, восстанавливая жизненные силы.

— Приятного аппетита, как говорится, — произнес тихий вкрадчивый голос позади Матвея.

Ставрогин вздрогнул, поперхнулся и закашлялся, расплескивая молоко по сторонам.

Он резко обернулся и обнаружил сидящего на столе толстого коротышку в кожаной потертой курточке и штанах коричневого цвета, в вытянутых туфлях с загнутыми мысками, на концах которых висели бубенчики. Коротышка курил трубку и ехидно улыбался. Его волосы были всклокочены.

— Ты кто? — в испуге выдохнул Ставрогин, опуская пакет на стол и нащупывая за спиной кухонный нож или иную утварь, могущую сойти за оружие.

— Я — визитер. Но это как бы не суть важно. Меня по-разному называют. Иногда Крышником, иногда Домовым, но главное ведь не название, а сущность. Вот твоя сущность, к примеру, в чем заключается?

Ставрогин вытаращился на коротышку, как на диковинного зверя. А визитер, Крышник, или как там его еще, засунул в рот трубку, выполненную в виде головы черта, и запыхтел оранжевым дымом.

— Что, никак не въедешь, в чем твое предназначение? Да-с, тяжелый случай!

Коротышка протяжно зевнул и томно потянулся, будто сытый кот.

— Нет, я чего-то не понимаю: ты кто такой и что ты делаешь в моей квартире?! — вскипел Ставрогин.

Он наконец-то нащупал ручку кастрюли и изготовился к бою.

— Меня пытались убить разными способами, — доверительно сообщил коротышка, — всё по глупости и недомыслию, но вот чтобы кастрюлей — это в первый раз. Советую всё-таки передумать. И выслушать меня. В конце концов, именно ты заинтересован в моем нынешнем появлении. Да и не получится у тебя ничего. Понимаешь, в этом мире я нематериален. Поэтому ты и не сможешь причинить мне вред. Такая вот музыка!

Ставрогин выпустил ручку кастрюли. Отчего-то ему расхотелось проверять слова коротышки.

— Вот так уже лучше! — обрадовался визитер. — Может, в таком случае ответишь на мой вопрос? Если тебя, конечно, это не затруднит?

— Может, повторишь вопрос?

— Слабая память? — участливо спросил коротышка и театрально вздохнул. — Понимаю. Тут помню — тут не помню. Что ж, бывает!.. Я спрашивал, в чем твоя сущность, человек?

— И как ты предполагаешь, я должен ответить на этот вопрос? — зло спросил Матвей.

— Я не предполагаю, дорогуша. Я спрашиваю.

— У меня нет ответа.

— Переход хода! — вдруг истошно завопил визитер. Ставрогин едва не подскочил от неожиданности.

— Не боись, Ставр!

Откуда-то коротышка знал его детское прозвище, и это не понравилось Матвею.

— Если ты не смог ответить на такой простой вопрос, то на него отвечу я. Ты — Меняла. В этом твоя сущность. Ты — Меняла Душ. Но ты пока еще не прозрел, чтобы понять всю тяжесть и серьезность своего положения и ответственности. Ты, как котенок, тычешься в разные стороны в попытке нащупать сиську матери, а ее-то и нет! Ты еще не понял и не знаешь, что такое быть Менялой Душ, но ты должен это знать, иначе последствия твоих поступков могут оказаться фатальными.

— Какой, к чертям, Меняла?! — вскричал наконец Матвей.

Коротышка ему нравился всё меньше и меньше.

— А твои видения? Что это, по-твоему, такое? Как ты меняешь будущее отдельных людей? Что вообще происходит? Откуда в тебе это? — засыпал Ставрогина вопросами Визитер.

Матвей не знал, как ответить на эти вопросы. Он нередко задавал их себе сам, но не мог нащупать ответы.

— В таком случае давай поступим следующим образом, — перешел на серьезный тон коротышка. — Для начала ты отомрешь. Я не Медуза Горгона и взглядом превращать в камень не умею. Бедолага, ей так до конца жизни и пришлось жить в одиночестве, а когда она появлялась на людях, повязывала на глаза черную тряпочку, и всё равно случались неприятности. А ведь она была, в сущности, милой женщиной. Жаль, погибла в расцвете лет. Этот невежа и хам Тезей замочил девушку!..

Коротышка умолк на секунду, встрепенулся, осмотрелся с удивлением по сторонам и спросил:

— О чем это я?

Потер толстенькими пальцами глаза и хлопнул себя по лбу.

— Вспомнил! У меня было предложение. Предлагаю тебе сварганить нам чай и за чашечкой древнего напитка я прочитаю тебе лекцию о Менялах Душ, о том, с чем их едят, и о возможных последствиях твоего невежества.

Ставрогина разозлил нахальный тон, в котором позволял себе разговаривать с ним коротышка, но он всё же водрузил на плиту чайник, зажег огонь нажатием кнопочки и присел за стол.

— Что ж, начнем помаленьку, — предложил визитер. Ставрогин кивнул.

— Ты Меняла Душ. Что это такое? Это тяжелый дар и великая ответственность. Пам-парам-парарам-пам-пам… Пропустим всю болтологическую начинку об ответственности и серьезности положения! Меняла волен различать души людей. Он видит их, как я вижу тебя, как ты видишь меня и чайник на плите. Всё просто и банально. Но помимо того что Меняла видит душу (она ему предстает в разных обличьях), он также различает события и поступки, повлиявшие на формирование этой души. Но и это еще не всё! Он может изменить то или иное событие и поступок, приблизив человека к темной стороне мироздания или к светлой. Зачем нужен Меняла Душ? Я не знаю. Думаю, что на этот вопрос тебе вряд ли кто даст вразумительный ответ. Хотя можешь попробовать. Поинтересуйся об этом у Химикуса.

— Какого еще Химикуса? — ошарашенно спросил Ставрогин.

— Он явится к тебе в следующее твое Изменение. Но сейчас не об этом речь, а о технологии. Ты меняешь события и поступки, чтобы облагородить или очернить ту или иную душу. Но каждый поступок оказывает свое влияние на мироздание. Любое событие воздействует на него. И что происходит? Ты убираешь какой-то поступок, но за ним тянется шлейф последствий. Что происходит с ними? Ответ прост. После того как ты совершил Изменение, появляется Волна. Так реальность реагирует на любые изменения. Эта Волна перестраивает реальность с учетом новых характеристик. Поэтому ни в коем случае нельзя допускать того, чтобы одно Изменение накладывалось на другое, как это ты сделал недавно! Сначала с бедолагой-невезунчиком, а затем с собственным другом. Пока что твое воздействие на ткань мироздания мизерное, но чем больше ты будешь изменять, тем больше будет изменяться Вселенная, тем сильнее будет Волна. Надеюсь, ты это понял?

Матвей кивнул головой, чувствуя себя полным идиотом.

На плите закипел чайник.

Ставрогин поставил перед коротышкой чашку, бросил в нее пакетик «Липтона» и залил кипятком. Сам он пить чай не хотел.

— Спасибочки! Спасибочки! Очень даже приятно!

Коротышка приложил пухлые ладони к стенкам чашки, греясь.

— Волна меняет всё. Она может также изменить тебя, и, чтобы этого не произошло, надо соблюдать элементарную осторожность и правило безопасности. Как ни странно, оно одно. После того как ты совершил Изменение, найди четыре стены, чтобы укрыться. И всё. Волна не коснется тебя.

— Что будет, если я не запрусь в помещении? — поинтересовался Ставрогин.

— Об этом я расскажу чуть позже. Но поверь мне, с этим лучше не экспериментировать.

Коротышка подул на кипяток и припал к чашке.

— Хорош чаек. Спасибо, уважил! — Он старчески покряхтел и перевел счастливый взгляд на Матвея. — Что ты хочешь знать еще?

— Как я узнаю, что Волна началась?

— Каждый раз, когда Волна рождается и начинает распространение, стенки между мирами истончаются, одна Вселенная проглядывает в другую. И появляются противные типы вроде меня. Когда Волна заканчивает свое движение, визитеры исчезают.

— Зачем нужны визитеры?

— На это тебе не смогут ответить даже они сами. Они просто приходят и наблюдают.

— Откуда появляются деньги после Изменения? — поспешно спросил Матвей.

— Еще один вопрос не в цель. Я не знаю. А что, за это еще и платят? — Коротышка непритворно вздернул в изумлении правую бровь.

— Тогда что знаешь ты и что должен знать я?

— Вот это уже ближе к истине! Ты должен знать о гаргульях. Не только знать, но и опасаться их.

— Это что еще за чудо? — удивился Ставрогин.

— Ставр, гаргульи похожи на людей, хотя обладают способностью к трансформации. Они путешествуют между мирами и охотятся на Менял.

— Но зачем?

— Когда-то их родной мир погиб. И они надеются с помощью Менял вернуть его.

— А почему бы Менялам это и впрямь не сделать? — удивился Матвей.

— Потому что мир гаргулий являлся адом во плоти, и он имел нехорошую особенность расширяться и поглощать другие миры. Его за это и уничтожили. Да и сами по себе гаргульи не райские птички. Для них убить человека так же просто, как, скажем, мне отхлебнуть из этой чашки.

Коротышка отхлебнул чай.

— И что теперь, гаргульи откроют на меня сезон охоты? — Ставрогин не испугался, но от слов Крышника ему стало не по себе.

— Можешь не волноваться, Ставр, уже открыли. Только и с ними можно бороться. Я объясню тебе простые истины, их должен знать каждый Меняла. Ты остаешься неуязвим, пока во время движения Волны находишься в помещении, а также пока колесишь по миру. Как только осядешь на одном месте и проведешь там достаточно долгое время, ты — в дамках!

— Насколько долгое?

— Лет восемь можешь жить спокойно. Вычислить Менялу не так-то легко. После десяти начинай собираться. Но как только минует пятнадцать, пора уж подумать о том, чтобы драпать сверкая пятками. Гаргульи будут на хвосте!

— Десять-пятнадцать лет — это приличный срок, — усмехнулся Матвей.

— Не для тебя, сынок. Открою тебе еще одну страшную тайну.

Крышник склонился над столом, приблизил свое веснушчатое дряблое лицо к Ставрогину так, что Матвей уловил неприятно кислый запах изо рта визитера, и произнес:

— Пока ты Меняла, ты бессмертен!..

Глава 9

ГАРГУЛЬИ

Матвей очнулся от того, что его подхватили под руки и куда-то поволокли. Он с трудом разлепил глаза, но белая завеса заполонила пространство. Он не видел ничего, кроме белой простыни, которая колыхалась перед глазами, словно его накрыли, как клетку с попугаем, дабы своим чириканьем не смущал здоровый сон хозяев. Изредка по простыне пробегала волна изображения, и в такие секунды Матвею открывалась картина серого туннеля со сводчатым потолком и сырыми кирпичными стенами, усеянными лишайником. Волна спадала, и он вновь видел белую колышущуюся простыню. Простыня казалась дурным знаком. Простыня предвещала смерть.

Матвей подумал о том, где он оказался и куда его волокут. Последним, что он помнил до забытья и картинок из прошлого, которые являлись ему во сне, было лицо, затянутое маской пилота скоростного флаера, и тихий воркующий голос. Потом он почувствовал укол от всаженной в него ампулы со снотворным, и наступила тьма, в которой проявились картинки видений. Иногда он выбирался из этой тьмы, чтобы получить новую порцию лекарства и вернуться на дно черного омута.

Матвей не понимал, что с ним происходит. Он находился на грани между жизнью и смертью, где стирались все факты и события. Они переставали иметь значение. Теперь же, очнувшись, он понял, к кому угодил в лапы. Его похитили гаргульи! Те самые, в существование которых он не верил, но о ком его предупреждал странный коротышка, пришедший к нему однажды. Матвей с тех пор после каждого Изменения ждал, что в его убежище снова материализуется Крышник, но он не приходил. Вместо него наносили визиты другие гости из иного мира. Они пережидали с ним Волну. Один из таких гостей поведал ему причину их визитов.

Все Вселенные, существующие параллельно, поведал ему Чеширский Кот с обворожительной голливудской улыбкой, являются сутью одного целого. Изменения, которые свершает Меняла Душ, затрагивают все Вселенные, и Волна, прокатывающаяся по мирам, вышвыривает навстречу Менялам камешки, как волна морская приносит на берег ракушки и обрывки водорослей, мелкую рыбешку и туши погибших китов. Так повелось в мире. Так продолжается и по сей день…

Итак, он попал к гаргульям. Новость, мягко говоря, непривлекательная. Он понимал, что сбылось то, во что он не верил, но опасался. Всё-таки он слишком долго задержался на одном месте. И его успели вычислить. Уму непостижимо!

Матвей разволновался. Он давно уже перестал бояться чего-либо. В его душе не осталось места страху. Даже тогда, когда патрульный, испуганный устроенной на него охотой, выстрелил в него и смерть обрадованно повернула к нему свою колесницу, готовя для души Менялы апартаменты, он не испугался. Он почувствовал прилив азарта, который испытывает боец на ринге, когда сталкивается с сильным соперником, но не более. Страшно ему стало только теперь, когда его жизнь и судьба оказались в руках неизвестных ему до сих пор существ.

Жизнь Матвея волновала мало. Он прожил на свете в три раза больше, чем обычный человек. За такой срок можно устать от жизни как от процесса. Он пока не устал, но и перестал цепляться за нее. И как только это произошло, он освободился от страхов и сомнений. Он стал вкушать жизнь во всём ее многообразии.

Путешествие закончилось.

Ставрогин почувствовал, как его раскачали и придали ускорение щедрым пинком в мягкое место. Он пролетел несколько метров, плюхнулся на каменный пол и прокатился вперед, угодив в ледяную лужу. Тело болело. Саднили руки, на которые он приземлился, но Матвей всего этого не замечал. К нему стало возвращаться зрение. Белая простыня стала серой, полопалась, и сквозь прорехи с рваными краями проступило изображение, которое разрослось и поглотило собой жалкие клочки простыни.

Ставрогин обнаружил, что находится в широкой каменной зале, по центру которой стояли четыре резных деревянных кресла с высокими спинками, увенчанными коронами. Кресла пустовали. Он поднял глаза и обнаружил, что зала уходила в высоту. Потолок и пол разделяли метров десять. Вдоль одной стены залы через каждые три метра высились громоздкие фигуры, укутанные черными плащами с ног до головы, отчего те напоминали саваны. Над каждой из фигур горел факел, воткнутый в стену. Факел чадил голубым дымом, который устремлялся к потолку, образовывая в самой вышине сизое облако. Возле каждого факела из стены торчал стальной шип и на нем сидела сова. Ее стеклянные блестящие глаза не мигая взирали на поверженное тело человека. Сколько саванов стояло вдоль стены, столько сов находилось подле. Матвей попытался сосчитать, но сбился на третьем десятке.

В дальней части зала тронулись с места четыре савана. Они направились к креслам. Они не шли. Они плыли над каменным полом. Матвей видел, что между полом и движущимися фигурами есть зазор. Он не мог поверить своим глазам. Но глаза верили тому, что они видели. И эта вера пугала их.

Ставрогину стало не по себе, но он не отводил взгляд. Когда до кресел, которые стремились занять саваны, осталось совсем немного, фигуры остановились. Несколько секунд они висели неподвижно, сводя Матвея с ума. Затем одеяния спали с них. Произошло это внезапно. Матвей увидел, как саваны распались на тысячи крохотных парящих тел, напоминающих летучих мышей, и разлетелись в разные стороны. Мыши сделали круг по залу и вознеслись вверх, где их поглотил дым.

Ставрогин не сомневался, то видит гаргулий. Их облик внушал ему страх. Он чувствовал, как каждая клеточка его тела покрывается липким потом ужаса при взгляде на четыре фигуры, что продолжали неподвижно висеть возле кресел. Высокие, четырехметровые существа, строением тела напоминающие людей с птичьей головой, неподвижной, точно маска. Стоило Матвею приглядеться, как он понял, что это и впрямь маски. Тела гаргулий покрывали стальные доспехи. Броня распространялась на всё тело, минуя голову, отчего создавалось впечатление, что гаргульи покрыты сплошным металлом и не способны двигаться. Но в следующую секунду Матвей убедился в обратном.

Гаргульи тронулись с места. Они опустились на пол, обошли кресла и погрузились в них. Тут же их тела окутал дымчатый кокон. Они синхронно воздели руки к головам, и птичий облик сошел, собравшись у них за спиной в подобие воротника. Под масками скрывались гладкие человеческие лица, лишенные волосяного покрова. Чуть вытянутый вверх череп, напоминавший острый конец яйца, лоб, выступающий вперед, отчего создавалось впечатление, что он нависает над миндалевидными глазами и острым орлиным носом. Оскаленный клыками провал рта показался лишь на миг и тут же затянулся так искусно, что Матвей, как ни силился разобрать, так и не нашел следов его существования.

Дернулись веки. Гаргульи открыли глаза, и Матвей не смог сдержать возглас удивления и ужаса. Три глаза взирали на него с ледяным равнодушием. Два находились по разные стороны клюва-носа. Третий прорезался на лбу, и этот глаз, точно маленький буравчик, впился в Ставрогина. Ему захотелось отвернуться, но три сверлящих глаза гаргулий не давали ему выпутаться. Они буквально присосались к нему. У Матвея появилось ощущение, что в его нутро проникли руки хирурга вместе со скальпелем, щипчиками и пинцетами, распотрошили в секунду и тут же собрали, удовлетворившись увиденным.

— Меняла Душ.

Слова гаргулий прозвучали непосредственно в его голове. Собственно, они не звучали, они шелестели, словно тысяча крохотных стрекозиных крылышек.

Ставрогин не ответил. Он покорно взирал на гаргулий, ожидая решения собственной участи.

— Ты раб наш! — прозвучало в его голове.

В голове Матвея мелькнула мысль. А что, если попробовать изменить душу одной из гаргулий и тем самым выбраться из заточения. Он больше не отводил глаз. Он ловил каждый взгляд, нацеленный на него. Сначала он охотился за парными глазами, но вскоре понял, что эти глаза мертвы. В них не теплилась жизнь. Словно обманка они находились на лице гаргульи, отвлекая внимание от истинного глаза. Матвей попытался проникнуть в душу гаргульи через лобный глаз, но ему не хватило сил. Он не выдерживал противоборства с безжалостным металлическим взглядом и прогибался, уступал, чувствовал, как ломается его воля, как вторгается в него чуждое дыхание.

— Ты не можешь ничего сделать мне, Меняла. Я не в твоей власти, потому что сильнее тебя, — пронесся рой насекомых в голове Матвея.

— Зачем я вам нужен?! — прокричал Ставрогин.

— Тебе не обязательно драть глотку, мы услышим тебя, даже если ты просто подумаешь. Ты — открытая книга в наших руках, а мы искусные чтецы. Все твои помыслы и чаяния у нас на виду.

Матвей вперил ненавидящий взгляд в фигуру гаргульи, что сидела напротив него, и подумал:

— Зачем я вам нужен?

— Так-то лучше. Мы пришли за твоим Даром. Ты нужен нам, чтобы вернуть наш дом. Неужели ты этого не знаешь? По обыкновению, Паломники предупреждают об этом каждого новорожденного Менялу при первом посещении. Нежели ты слеп, как новорожденный щен? В таком случае нам повезло. Ты откроешь нам путь, сам не ведая того, что творишь.

— Меня предупредили о вашем существовании. Только я не верил, что это правда. Я думал, что меня просто пытаются запугать.

— Но ведь однажды ты уже оказывался открыт для нас. Ты помнишь это?

Матвей не знал, о чем говорят гаргульи, но почувствовал, что близок к пониманию. Он покачал головой.

— Придет время, ты вспомнишь всё. Если Паломники предупреждали тебя о нашем существовании, стало быть, ты в курсе, зачем нам потребовался?

— Вернуть вам ваш дом, но я не понимаю: как могу это сделать?! — в отчаянии воскликнул Матвей.

Он чувствовал, что угодил в капкан, и не видел, как ему вырваться из него. Если уступить гаргульям и вернуть им их мир (хотя Матвей не представлял, как это сделать), то рано или поздно их ширящаяся вселенная поглотит Землю, на которой он родился, которая стала его домом. Ставрогин не желал этого, но чувствовал, что, если гаргульи проявят свою гаргульскую настойчивость, он сломается, уступит, растечется маслом на солнцепеке.

— Это намного проще, чем может тебе показаться. Ты всего лишь изменишь судьбу Вечного — гаргульи, родившейся дома. Ему много миллионов лет, и он не умрет, пока его душу не сменяет Меняла.

— Почему вы называетесь гаргульями? — неожиданно задал вопрос Матвей.

— Не мы зовемся, а нас называют. Так величают нас в мирах людей. В некоторых о нашем существовании помнят, но смутно, там мы отошли в разряд легенд. В нас перестали верить. Таким миром является и ваш. В некоторых мы правим людьми. В других мирах мы живем, уничтожив ваше племя. Но везде там, где есть человек, нас называют гаргульями. Так было и есть. Мы — Правители миров. Мы пришли раньше, чем вы!

Ставрогин чувствовал, что ловушка, в которой он оказался, безвыходна. Он попытался встать с пола, но неведомая сила пригнула его назад к камню, и он вспомнил, как впервые столкнулся с гаргульями! И пускай встреча та была мимолетна, но она оставила след в его душе. Легкий след, который успел уже выветриться, но новое столкновение с гаргульями пробудило старую память неизменяемого человека в изменяющемся мире.

* * *

Матвей неукоснительно следовал правилам, которые ему поведал коротышка. Раз в восемь лет он срывался с места и, продав всё имущество, которое накопилось у него к этому времени, уезжал на новое место, где покупал себе квартиру или дом, прочно обосновывался, врастая корнями, но неглубоко, чтобы через восемь лет вырвать их из земли и покатиться дальше, куда звал ветер. Из Петербурга, где в нем открылся Дар, где он вырос, где каждый угол, стена, дом, набережная были родными, Ставрогин переехал в Нью-Йорк. Его всегда тянуло к глобальным решениям. Если уж уезжать, то на другой конец света. Родителям Ставрогин сообщил, что получил перспективную должность программиста в компании «Майкрософт». Что в принципе было недалеко от истины, поскольку уровнем заработка он мог потягаться с менеджером среднего звена в софтовой компании.

Оказавшись в Штатах, Матвей убедился на собственном опыте, что эта страна и впрямь необъятных возможностей. Только вот получить в ней законное право на проживание труднее, чем где бы то ни было. Но и с этой проблемой Матвей справился играючи. Одно маленькое изменение в душе чиновника привело к получению Матвеем Ставрогиным грин-карты. Так Ставр заработал первый гонорар на Американском континенте. Деньги, полученные за крохотное изменение в душе чиновника иммиграционной службы, привели к тому, что Ставр задумался над тем, в какое благодатное место он попал. Он почуял сразу, что оказался на некошеных лугах, где из косцов только он один вышел в поле. Его воодушевил этот факт. К тому же гонорар за каждое Изменение он получал в твердой валюте, то есть в местном денежном эквиваленте. Когда Матвей провел изменение в управлении по делам иммиграции, он извлек из кармана восемь тугих пачек новеньких долларов, перетянутых банковской ленточкой. Они не поместились в его кармане, и одна из пачек вывалилась на пол. Это обстоятельство пришлось ему по вкусу и навело на мысль, которую он развивал несколько недель, не решаясь на первую операцию.

Ставрогин снял недорогую квартиру в Бронксе. Бедный квартал, нашпигованный уличными бандами, словно хохлацкое сало чесноком, страдал от переизбытка грязи, мусора и чадящих вонючим дымом жестяных бочек, возле которых грелись бродяги в тулупах, шарфах и перчатках с обрезанными пальцами.

Матвей приехал в Штаты в самом конце осени, когда первый снег начинает ложиться на землю, превращая тротуары в слякотное болото.

В Бронксе Матвей чувствовал себя как дома. Никто не осмеливался к нему приблизиться и попытаться опустить чужака, вторгшегося на чужую территорию. Крутые навороченные ребята в кожанках с заклепками, с цепями и с эмблемами уличных банд на спине обходили его стороной. Лишь только он появлялся на улице, как они старательно изображали слепых и жались по углам, лишь бы не попадаться чужаку на пути.

Ставрогин никак не мог понять, почему они его избегают. Он так надеялся на конфликт, в ходе которого мог бы воспользоваться своим Даром. Но его не предвиделось. Бандиты оказались миролюбивыми соседями. Сначала Матвей не мог это уразуметь, а затем на него снизошло понимание. Ребята, выросшие на улицах, с младенческих лет натасканные на жизнь в экстремальной ситуации, где вопрос поставлен ребром: либо ты, либо тебя, — чуяли опасность, точно гончие псы, на расстоянии. Матвей не сомневался, что он излучал эту опасность вокруг себя. Ведь он мог изменить их жизнь, а они его — нет.

Матвей задумался над ареалом пастбища, где можно было собрать неплохую жатву. И идея появилась сама собой. Ответ просто появился в его голове.

Уолл-стрит. Царство бизнесменов и богачей. Людей, привыкших к тому, что их удел ковать деньги в огромных количествах. Они занимаются этим целыми днями, а иногда и ночами напролет. Как известно, большие деньги всегда водятся рядом с большой подлостью. Значит, найдется работа и для Менялы Душ. Рассудив так, Матвей следующим утром отправился на улицу Стен.

Но перед работой он заглянул в банк, заполнил необходимые бланки, открыл счет и подал документы на получение кредитных карточек. Когда он выложил на стол крупную сумму наличными, на него посмотрели как на Джесси Джеймса, известного австралийского грабителя банков, но ничего не сказали. А Ставрогин, предвкушая грядущую операцию, ничего не почувствовал. Его попросили обождать, отвели в специальную комнату для VIP-клиентов, как пояснил служащий банка, и заперли дверь. Она открылась только спустя тридцать минут, когда здание банка было оцеплено полицией, а в комнату одновременно вошли трое подтянутых мужчин в строгих костюмах и с не менее строгими улыбками. Они представились и предъявили удостоверения. Матвей удивленно присвистнул и с уважением посмотрел на стоящих перед ним субъектов.

Незнакомый с американским стилем жизни, где много наличности на руках у человека никогда не скапливалось, а все расчеты в основном осуществлялись через банк, Ставрогин попал впросак. Он даже не догадывался, что при заполнении документов графа «карточка социального страхования» также обязательна, как пол, возраст, национальность и место проживания. Матвей и помыслить не мог, что в вольных Штатах человек без карточки социального страхования такой же плебей и пустое место, как ниггер, в кандалах привезенный на корабле с Черного континента и оказавшийся на табачной плантации. Поэтому неудивительно, что банковский клерк тут же вызвал полицию, а из участка связались с налоговой инспекцией, которая незамедлительно выслала своего представителя в компании агента ФБР.

Матвей медлил ровно три минуты, лихорадочно раскладывая пасьянс из возможных вариантов дальнейшего развития событий. В результате он не колеблясь проник в душу налогового инспектора и произвел Изменение. Душа налогового инспектора предстала Ставрогину в виде цифровой кассы с плоским экраном, клавиатурой, ящичком для денег, считывателем штрих-кодов, банк-терминалом и дисплеем покупателя. От кассы в пустоту уходили провода. Потянув за самый подозрительный, Матвей оказался в искомой точке, где и совершил Изменение. Как оказалось, главный грешок налогового инспектора заключался в том, что он подделывал налоговые декларации за небольшой процент отступного от нерадивых неплательщиков. За такой проступок неплательщик мог легко угодить в тюрьму, а тут всего лишь маленький подарок в виде пачки хрустящих банкнот инспектору — и исправленная декларация со всеми подчистками в базе в нужных руках.

Ставрогин навел порядок в душе налогового жулика. Он так повернул линию судьбы, что налоговик после первого же своего проступка оказался на прицеле службы внутренней безопасности.

Когда Матвей очнулся, то обнаружил, что находится в своей квартире в Бронксе. Солнце выкатилось в зенит и нагло таращилось на промерзшее Большое Яблоко <Нью-Йорк.> , дразня, но не согревая.

Матвей потратил на бесплодное посещение банка всего лишь полтора часа. Но это время он не считал убитым напрасно. Он получил ценную информацию о том, что без карточки социального страхования, которая имелась в кармане практически каждого бомжа, в банке тебе делать нечего. Придется рисковать собственной свободой и расплачиваться повсюду наличными, уповая на природное обаяние. Также поход в банк принес Матвею десять тысяч долларов, но удовлетворения от проделанной работы он не чувствовал.

Ставрогин собирался на Уолл-стрит. Посещение банка испортило ему всю малину и изрядно ухудшило настроение, даже десять тысяч зеленых не показались Матвею достаточной компенсацией за испорченное утро. Он намеревался проверить сегодня собственную теорию о взаимозависимости больших денег и больших проблем, а остался ни с чем.

Такой расклад Ставра не устроил, и он потребовал пересдать карты.

Выложив свежие деньги на стол, Матвей окинул взглядом комнату в поисках места, куда можно было бы спрятать наличность. Не таскать же всё имущество с собой. Хотя древние римляне, помнится, советовали поступать именно так. Не найдя ничего лучшего, он забрался на стул, дотянулся до шкафа, опробовал на прочность, перебрался на него и, дотянувшись рукой до карниза, положил деньги на широкое, с ладонь, металлическое крепление карниза к стене. Спрыгнув на пол, он критическим взглядом окинул тайник, отметил, что из комнаты тот не виден, и собрался в путь.

Ставрогин совершенно забыл о предостережении Крышника. Он вышел из квартиры, сбежал по лестнице и вылетел на улицу. Минут десять потратил на то, чтобы найти такси, и, оказавшись в душном салоне потрепанного «бьюика», потребовал отвезти его на Уолл-стрит. В ответ на просьбу к нему обернулся водитель, сухонький узкоглазый желтолицый то ли китаец, то ли вьетнамец, то ли кореец — кто их разберет. Матвей, во всяком случае, это сделать не мог. У водителя была лишь одна особенность. У него отсутствовал правый глаз. На его месте зияла пустая глазница.

Матвея передернуло от отвращения. Первым порывом накатило желание покинуть такси. Но других в округе не наблюдалось, и Ставр повторил свой заказ:

— На Уолл-стрит.

Желтокожий хохотнул, но послушно тронулся с места.

Матвей увидел Волну за несколько секунд до того, как она накатила. Он почувствовал, как в мир одновременно с потоком изменений шагнуло что-то враждебное, и устремилось в его сторону. Он почувствовал, как существо, которое летело к нему, разрывая пространство и расстояние, ликовало, унюхав его за миллионы километров. Он ощутил, как по следу этого существа в мир шагнули десятки таких же, как оно, и они все повернули колесницы в его сторону.

Желтолицый обернулся на короткий всхлип ужаса, который издал Ставрогин. Матвей увидел, как в пустой глазнице появился глаз, налился соком, лопнул и исчез бесследно, чтобы через секунду вновь образоваться в глазнице.

Ставрогин перекрестился, понимая, что если это и могло помочь, то не в данном случае.

Матвей видел, как за окном появлялись, а потом исчезали здания. Возникали и таяли в тумане осени небоскребы. Машины сталкивались на бешеных скоростях, вспыхивали пламенем и исчезали, не оставив после себя, следов.

Волна перекраивала за собой мир, перетасовывала карты реальности.

Водитель повернулся к Матвею вновь, и Ставр обнаружил, что за рулем сидит чернокожий старик. Он раззявил рот и зашелся в каркающем смехе. Его рот был полон золота.

Времени на колебания не оставалось. Чем бы оно там ни оказалось, но оно приближалось с неумолимой скоростью и вскоре должно было оказаться возле Бронкса. Матвей вспомнил предостережение коротышки Крышника и заскрипел зубами. Гнев и досада выветрили назидательный совет Визитера из его головы, и теперь это могло стоить Ставру жизни. Расставаться со столь драгоценной материей Матвею не улыбалось. Коротышка советовал не покидать закрытое помещение, дабы не мозолить глаза гаргульям, гарпиям, или как там их звали. Значит, оставалась одна возможность: попытаться спрятаться сейчас, когда уже припекло, раз не сделал этого ранее.

Гаргульи знали, где его искать. Он сам показал место. Вывесил приветственный плакат: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!» и расклеил указатели. Он сам сузил квадрат поиска и уже не сомневался, что отыскать его в городе гаргульям не составит труда. Почему-то Матвею казалось, что они могут вынюхать его. Стало быть, обыкновенные двери и замки спасти уже не могли.

— Поворачивай! Мне нужна ближайшая станция метро!

Водила притормозил и снова обернулся на голос пассажира. Теперь за рулем сидел молодой индиец с жирной бородавкой на щеке.

— Зачем метро? Есть машина. Какой метро? Я плохо знать город!

— Вези, я сказал! — закричал Матвей. Время было на исходе.

Индийцу не понравилось, что на него посмели закричать. Он скривился, точно разжевал тухлую устрицу, но тронулся с места.

Через две минуты он затормозил возле подземного перехода, помеченного буквой «М».

Матвей бросил таксисту сто баксов и вынырнул из салона, оставив водилу в полном изумлении от щедрости клиента.

Слетев по ступенькам в вестибюль метрополитена, Ставрогин оплатил проезд и прошел через турникет. Спустившись на платформу, он вошел в первый же подъехавший вагон подземки. Матвей так и не понял, в какую сторону он поехал. В сущности, ему было на это наплевать. Разум подсказывал, что под землей на скорости он окажется вне зоны досягаемости гаргулий.

И оказался прав.

Вскоре Волна улеглась.

Опасность миновала.

Ставрогин почувствовал, как чуждый организм, уже рыскавший над Нью-Йорком, убрался восвояси несолоно хлебавши.

Глава 10

СТАЯ

Ааран Хаас Ж’Маати был самым старым в стае гаргулий-охотников, высланных Богом-Императором расы на поиски Менялы Душ. Ему минуло три с половиной тысячи лет, но он не чувствовал себя стариком, хотя, взирая на молодняк, что сопровождал его в походе, ощущал, насколько большая пропасть лежала между ним и его сопровождающими. В походе они находились вот уже триста сорок три года, и Ааран не питал иллюзий. Он не верил в то, что их поход увенчается успехом. Как не увенчались успехом три сотни предыдущих походов. Малые стаи всегда возвращались без Менялы Душ, несмотря на все скитания и страдания, которые претерпевали гаргульи в походах. Но так было заведено, что группа охотников неизменно участвовала в походе, надеясь когда-нибудь привести к стопам дряхлеющего Бога-Императора Менялу Душ. Так продолжалось восемьсот тысяч лет. Стаи гаргулий странствовали из мира в мир, высматривая следы от Волн Изменений, чтобы, обнаружив их, поймать Менялу на горяченьком. Но Ааран не верил в успех предприятия. К тому же он знал, что это последний поход. Бог-Император приблизился к Чертогу Забвения на длину одного шага. Оставалось совсем чуть-чуть. Последняя надежда на возрождение Дома — так называли их стаю. Если Бог-Император умрет до того, как Меняла Душ взглянет в глубину его сознания и изменит судьбу расы, то память о Доме исчезнет окончательно. Возрождением Дома бредил лишь Бог-Император да жалкая кучка его приближенных. Молодняк и гаргульи среднего возраста чувствовали себя прекрасно в том мире, который они облюбовали для себя и где правили людьми и другими расами вот уже тысячелетия. Но жесткие законы стаи указывали на верховенство Бога-Императора над всеми сторонами жизни их расы. Ааран не мог ослушаться Бога-Императора, хотя и не разделял его взглядов. Ааран считал, что возрождение Дома — прекрасная легенда, способная возжигать огонь жизни в душах его соплеменников, но не более чем инструмент управления низшими гаргульями. Сам же он не нуждался в костылях для того, чтобы жить. Но вынужден был искать по пузырькам миров Менялу Душ.

Меняла Душ являлся в миры редко. Все его появления можно было сосчитать по пальцам. В Высоком Чертоге находилось Древо Пришествий, где поисковые стаи оставляли координаты очередного проявления Менялы. Он странствовал из мира в мир. Был ли он одним и тем же существом, или каждый раз в мир являлся новый, Ааран не знал. Его это волновало мало. Его также совсем не интересовало, что из себя представляет Меняла Душ, зачем он является в миры и какие цели преследует. Главная цель Аарана заключалась в его поимке. Более ничего Аарана не интересовало.

Срок их странствий приближался к концу. Вскоре гаргульям надлежало отправиться назад в Убежище — так Бог-Император называл мир, который их приютил. За всё время странствий они ни разу не почувствовали Менялу Душ, не уловили движение Волн. Мироздание молчало. Ааран считал, что их охота прошла впустую, когда Гончий наконец-то поймал движение короткой Волны, которая прокатилась по дну мира. Гаргульи развернули стаю. Но след Волны пропал, оставив лишь направление.

Если бы Аарану Хаас Ж’Маати сказали, что в следующий раз Меняла душ появится в этом мире, он никогда бы не поверил в это. Настолько такое заявление казалось неправдоподобным. Мир, из которого пришел след Волны, был пропитан рационализмом: упорядоченная Вселенная, подчиненная Закону Равновесия. В таком мире Меняла Душ подобен ядерной бомбе, лежащей на городской свалке с призывно мигающей красной кнопкой. Однажды какой-нибудь бродяга нажмет ее. Что такое ядерная бомба, Ааран узнал, зависнув над миром в ожидании новой Волны. Пока они ждали следующего Изменения, Ааран изучал мир, в который они пришли, убеждаясь в абсурдности ситуации. В этом мире не было места для Менялы Душ. Лишь одним своим существованием он вносил диссонанс в ткань мироздания. В этом же мире-пузырьке ткань мироздания была настолько тонка, что действия Менялы Душ могли запросто ее разрушить.

Но Ааран Хаас Ж’Маати выжидал.

Волны возникали одна за другой, но они были очень слабыми. Ааран следил за тем, откуда приходили Волны, надеясь вычислить точку Изменения, но центр Волны всё время смещался, так что Меняла Душ вновь оказался вне пределов досягаемости гаргулий.

Гончий витал над миром, который именовался Геей, вынюхивая Менялу. Как известно, в момент рождения Волны запах Менялы Душ становится настолько явственным, что распространяется на тысячи лиг от места его обитания, но всё было тщетно. Меняла Душ соблюдал правила безопасности. В момент рождения Волны он не покидал жилища, прятался за четырьмя стенами, сквозь которые не просачивался его запах. Паломники знали свое дело. Призванные присматривать за Менялами, они безупречно исполняли свои обязанности. И именно благодаря их стараниям гаргульи никак не могли изловить ни одного Менялы.

Это случилось давно. Семь-восемь поисковых стай назад, когда, отчаявшись, дядя Аарана Мравати Гры Ж’Маати, повернул свой отряд и направил его на уничтожение Паломников. Он объявил войну странникам между мирами, которые всё время существования Волны находились подле Менял, охраняя их жизни и спокойствие. Чем закончилась та резня, помнил каждый малолетка. Тысячи Паломников уничтожила стая, но и сама полегла, не добравшись до Убежища. Бог-Император проклял имя Мравати Гры Ж’Маати, запретив его упоминать всуе. Только родичи помнили о гневливом Мравати, навлекшем на себя беду.

После избиения Паломников Менялы не появлялись очень долго. Многие сотни лет. Поисковые стаи выходили на охоту, но, отбыв положенный срок, возвращались с пустыми руками. Бог-Император гневался, но не мог изменить сложившееся положение дел. Только в тысячный раз проклинал нерадивого Мравати Гры Ж’Маати. Так продолжалось три поисковые стаи, пока четвертой не повезло изловить Менялу Душ. Это случилось лишь однажды. Меняла пришел в мир, похожий на тот, что лежал перед взором Аарана Хаас Ж’Маати, возможно это и был именно тот мир. Ааран не мог поручиться. В ту пору он занимался магическими изысканиями и не интересовался мирскими делами. Меняла Душ родился в семье плотника, который пришел в столицу своего царства, когда царь объявил перепись населения. Мест в гостиницах не было. Город наполнился людом до предела и более не мог никого вместить, и семья плотника облюбовала себе для ночлега место в одном из городских хлевов. Там и родился будущий Меняла. Приветствовать его пришествие явились Паломники. Рождение Менялы почувствовали и гаргульи, но они опоздали к колыбели. Царь, собравший своих подданных для переписи, устроил резню, и семья плотника с новорожденным бежала в пустыню. Новый Меняла Душ рано осознал свой Дар. Он почувствовал его в себе, раскрыл и направил на благо людям, которые его окружали. Он ходил по своей стране, проповедуя и изменяя людей. Так продолжалось двадцать с лишним лет. Наставляя людей на путь света, он, сам того не сознавая, разрушал собственный мир.

Поисковая стая поспела вовремя. Гаргульям удалось схватить Менялу, но его вырвали из их рук люди, которые пришли за его жизнью. Ааран, свободно владеющий историей своего народа и досконально знающий легенду о Меняле, так и не мог понять, за что его казнили люди. За что они предали смерти собственного спасителя. Но в тот раз Вселенная, в которой родился Меняла, оказалась на грани смерти.

Зато теперь Меняла Душ попался ему в руки. Ааран Хаас Ж’Маати понимал, что отныне ему уготовано место в Чертоге Славы наравне с великими героями и Богами-Императорами. Как на самом деле просто изловить Менялу и почему никто не мог это сделать до него? Меняла Душ дважды просился ему в руки. В первый раз он успел спрятаться от стаи, но во второй, когда Гончий вычислил его после очередного Изменения, стая накрыла жертву. Люди-рабы поймали Менялу и препроводили его в замок Межмирья, форпост гаргулий. Дело оставалось за малым. Стае предстояло триумфальное возвращение к престолу Бога-Императора с плененным Менялой.

Ааран Хаас Ж’Маати испытывал законное торжество, взирая на поверженного у его ног Менялу Душ. Этот Меняла оказался безумно глуп. Он пренебрег предостережениями Паломников и открылся во время движения Волны для безбрежного мира. Вот тогда его запах и уловил Гончий. Так случилось и в первый раз, но тогда Меняле в последний момент удалось скрыться от гаргулий. Во второй раз Меняла вновь пренебрег предостережениями Паломников и задержался на старом месте, где уже успел изменить десятки людских судеб. И Гончий выследил его. Меняла Душ сам избрал судьбу раба. После того как Бог-Император получит то, что желает, Меняла Душ либо будет умерщвлен, либо последует за хозяевами. Его судьба была безразлична Аарану Хаас Ж’Маати.

Вся стая собралась посмотреть на пленника. Столько долгих лет охотиться за ним по пузырькам миров и наконец изловить! Все изъявили желание увидеть Менялу. Ааран собрал совет стаи. Последний перед тем, как отправиться в Убежище.

Ааран почувствовал шорох голоса Гончего. Он обращался к нему:

«Люди появились…»

«В этом нет ничего страшного», — ответил Гончему Ааран.

«Они идут по следам Менялы. Они вскоре окажутся здесь. Для них нет границ. Это опасно!»

«Но нас скоро здесь не будет!»

«Это их не остановит. Они пойдут по нашим следам. Им нужен Меняла, и они не успокоятся, пока не получат его», — вещал Гончий.

«Зачем им потребовался Меняла?» — спросил Ааран.

«Они намерены его убить».

«Что за странное место? Здесь всё время пытаются убить Менял! И иногда получается. Этот мир не создан для Менял. Они здесь — ошибка. Что мы можем сделать?»

«Предлагаю нанести удар первыми. Послать к ним Ждора и Грува. Пусть решат эту проблему…»

«Мне нравится твое предложение. Только напомни им, что в этом мире наша магия не действует. Это мир грубой силы и рациональности».

«Они учтут», — обещал Гончий и стих.

«Пусть возьмут местное оружие», — прошелестело последнее напутствие вожака.

Ааран задумался. Если люди, следующие за Менялой, смогут пойти по следу гаргулий до Убежища, то в таком случае не стоит открывать путь, ведущий в родной мир. Тайная дорога должна оставаться скрытой от постороннего взгляда. Они не могут покинуть замок Межмирья, пока проблема с людьми не решена, а это было опасно. Вскоре Паломники прознают о том, что Меняла Душ в руках гаргулий, и поспешат найти его и вырвать из лап Аарана Хаас Ж’Маати. Недооценивать Паломников нельзя. Они сильные противники. Когда-то они уничтожили Дом гаргулий.

Глава 11

СТОЛКНОВЕНИЕ

Патрик не мог смириться с тем, что произошло. Вроде бы ничего страшного и не случилось. Родители забыли о его приводе в полицию. В полиции пропал сержант, который производил его задержание, а близкий друг уверял, что всё время, когда Патрик парился в участке, он провел с ним у Брюкнеров дома. Как можно было продолжать жить, точно ничего не случилось? Ведь что-то же произошло в мире, чему Патрик был непосредственным участником!

Мальчик стал прогуливать школу. Сначала один урок за другим, а потом и целый день. Утром он отправлялся на остановку школьного аэробуса, помахав маме ручкой на прощание, но в десятке метров от дома сворачивал на дорожку, ведущую к общественному аэробусу, который увозил его к Приморскому парку Победы, и там Патрик шел на перекресток аллей, где произошла встреча двух странных людей. После этой встречи жизнь самого Патрика пошла наперекосяк. Он забирался на облюбованную лужайку, доставал поликристалл с походным креслом и в две минуты выращивал себе место, куда можно было опуститься.

Чего он ждал? На что надеялся?

Патрик не знал ответов. Он наблюдал за местом, где изменилась его жизнь, потому что не знал, как ему жить дальше.

Патрик попытался объясниться с Коромыслом, рассказать ему обо всём, что произошло, но натолкнулся на глухую стену непонимания. Сенька смотрел на него как на полоумного: с жалостью и сочувствием. Коромысло никогда не сможет поверить ему. Ведь если он поверит в то, что говорил ему Патрик, значит, он сам сошел с ума и его приход в дом Брюкнеров, игра с другом до темноты — не что иное, как болезненное проявление разума.

Патрик отступился. Он понял, что отныне его удел — одиночество, ибо ни одной живой душе в мире он не сможет открыться до конца. Всегда в его сердце и памяти останется мертвая зона, не доступная никому.

* * *

— Что мы имеем в итоге? — рассуждал Ярослав. — Ты встретил на пустынной аллее парка странного человека в красном шейном платке. Во взгляде этого человека было что-то неживое. И тебе стало страшно.

— Именно так, — подтвердил Елисеев.

Отец Станислав, облаченный в цивильное, и Ярослав Яровцев неспешно шли по аллее Приморского парка Победы, приближаясь к точке рандеву.

— Что случилось потом?

— Появилось какое-то странное видение. Что-то рыцарско-абсурдное. Я как бы оброс целой армией рыцарей, которые схлестнулись с другой армией. Я понимал, что другая армия — это тот странный человек, что замер напротив. Но видение меня не оставляло. Сначала я не понимал, что происходит. Армии сошлись. Я сопротивлялся. И вроде бы ничего страшного не происходило. А потом…

Елисеев задумался, уперся взглядом в дорожку, бегущую под ногами, и умолк.

— А потом? — напомнил о разговоре Ярослав.

— Потом я сдался. И проиграл. Напор этого человека был слишком силен. Я упал. Перед глазами всё растворилось. Я как бы перестал существовать. А когда очнулся, обнаружил, что я священник и на завтра у меня запланирована лекция, а я — ни в зуб ногой. И постоянное ощущение, что всё вокруг чужое, я не священник, я — убийца! Это сводило с ума. Словно внутри меня нашли приют два разных человека. Такие странные, непохожие. Убийца и священник.

— Если бы я сам не столкнулся с чем-то подобным, я бы решил, что ты бредишь, — оценил слова Елисеева Ярослав. — Разреши, я буду звать тебя Жнецом. Мне так привычнее. Да и короче, чем отец Станислав.

— Зови как хочешь, — согласился Елисеев. — Кажется, мы пришли.

* * *

Патрик не мог сказать, зачем вот уже который день он ходит в парк к перекрестку аллей. Для этого он не видел причин. Только смутное ощущение, что что-то может произойти. Так преступника тянет на место преступления. Вот и сегодня он пришел, как обычно, расположился на лужайке в ста метрах от перекрестка, вырастил кресло и утонул в нем, созерцая голые аллеи, размытые дождями.

Патрик просидел в кресле с полчаса, наблюдая за качавшимися от ветра ветками деревьев, то и дело поглядывая на часы. Он решил, что сегодня в парке долго задерживаться не будет.

На аллее показались две грузные мужские фигуры. Они двигались к перекрестку. Патрик напрягся, подался вперед и впился взглядом в приближающихся людей. Первый Патрику был не знаком. Совершенно постороннее лицо. Но вот второй! В нем Брюкнер узнал того незнакомца, который под воздействием взгляда мужчины в красном шейном платке растворился в осеннем тумане.

Невероятное везение! Такого не могло быть, но случилось.

Патрик поднялся из кресла, щелкнул пальцем по кнопке инактивации и поймал поликристалл в ладонь. Такой поликристалл стоил огромных денег и принадлежал его отцу, а Патрик, рассудив, что в данной ситуации он для него важнее, стащил кристалл.

Двое приблизились к перекрестку и остановились. Они о чем-то увлеченно разговаривали и размахивали руками.

Патрик сделал два первых неуверенных шага. Он колебался, не зная, как поступить. Подойти к ним? И что он скажет? «Здравствуйте, я тут недавно видел, как вас в воздухе растворяли…»? Какая глупость! Он вновь окажется в дураках.

Патрик замер в нерешительности. Страшных огромных существ с птичьими головами, которые вышагнули из ниоткуда, он увидел первым.

* * *

— Ну что тебе сказать? Обыкновенная аллея в заурядном парке. Ничего выдающегося, — поделился впечатлением с Жнецом Яровцев. — Хотелось бы понять, что это за человек? Что он сотворил с тобой? С миром? И как это всё исправить?

— Есть еще один вопрос, на который я пока не вижу ответа, — поделился мыслью Елисеев.

— Ну?

— Наша встреча случайна или запланирована? Если случайна, то я не верю в такие случайности. Если запланирована, кому это выгодно?

— Дельная мысль, — согласился Ярослав.

Внезапно его взгляд стал холодным и отрешенным. Жнец попытался определить, куда смотрит Яровцев, и понял, что ему за спину.

— Что там? — спросил Станислав.

— Там мальчишка. Черный. Он за нами наблюдает. Очень внимательно. Тебе такие приметы ничего не говорят? — стараясь не шевелить губами, тихо произнес Ярослав.

— Черный мальчишка? Ты знаешь, сколько в Питере людей с такими приметами?

— Догадываюсь. Только меня интересует именно этот мальчик. И почему он за нами наблюдает?

— Ты уверен, что он наблюдает за нами, а не просто прогуливается по парку? — спросил Елисеев.

— Насколько я понимаю, сейчас день и мальчик должен находиться в школе.

— Занятия отменили, вот он и пришел погулять. А может, у него тут с девочкой свидание, а мы ему глаза мозолим?

— Кажется, он направляется к нам, — доложил Ярослав. — Нет. Остановился…

— Давай займемся непосредственно тем, зачем мы сюда пришли, — предложил Елисеев, но Яровцев не обратил на его слова внимания.

На глазах у Жнеца Ярослав побледнел. У него задергался левый глаз, а волосы встали, точно наэлектризованные.

— Да что ты там такое углядел?! — воскликнул Жнец, оборачиваясь.

То, что увидел Станислав Елисеев, потрясло его до помрачения рассудка. Чуть в стороне от них на газоне стояли два высоких человека в черных рыцарских доспехах, тускло блестящих в лучах осеннего солнца. Длинные плащи развевались за их спинами. Туловища венчали мертвые птичьи головы, а руки скорее походили на костлявые лапы с длинными пальцами в кожаных перчатках с металлическими вставками.

— Что это за хрень?! — чувствуя, как у него подгибаются ноги, прошептал Жнец.

За всю жизнь киллера он не видел подобного отталкивающего и пугающего зрелища.

От этих двух фигур веяло нечеловеческой силой и мощью.

— Кажется, нам это не предвещает ничего хорошего, — поделился впечатлением Ярослав. — Пора сматывать удочки!

— А мальчишка? — кивнул на стоящего неподалеку от птицеголовых чернокожего Жнец.

— Да, мальчика не бросишь. Надо как-то вызволять его, — тяжко вздохнув, произнес Яровцев.

Он даже и помыслить не мог, как это сделать.

Но птицеголовые избавили его от тяжелого решения. Они тронулись с места. Ярослав увидел, что они не идут по земле, а парят над ней. В их руках появились обыкновенные земные автоматы, которые затряслись в приступе, посылая свинец в сторону Жнеца и Яровцева. Оба тут же рухнули на дорожку лицом вниз, спасаясь от смерти.

А в следующую секунду ближайший птицеголовый ударил…

* * *

Патрик не верил своим глазам. Это нереально! Это не могло быть, но случилось. Два чудища появились в парке явно не с целью завязать контакт с родом человеческим. Они материализовались прямо из воздуха и несколько секунд не двигались, лишь крутили головами по сторонам, ориентируясь на месте. В их руках появились обыкновенные земные автоматы, которые залили свинцом пространство вокруг перекрестка. Мужики, стоящие на нем, рухнули на землю.

Патрик подумал, что их, наверное, убили. Он также решил, что надо бежать, но ничего сделать не успел.

Птицеголовый метнулся в сторону и оказался возле Патрика. Его рука удлинилась, преобразовываясь в стальное жало, которое вонзилось в грудь Брюкнера.

Патрик захлебнулся от боли. Слезы брызнули из глаз.

Птицеголовый выдернул жало, и мальчик увидел, как из его груди толчком выплеснулась яркая горячая кровь.

Он умирал.

Пошатнувшись, Патрик еще некоторое время стоял на ногах, а потом упал лицом в земляную кашу.

Птицеголовые повели головами и переключились на поднявшихся с земли Жнеца и Яровцева. А перед глазами Патрика Брюкнера качалось прекрасное лицо неземной девушки-мечты, обнявшей изящными руками голые коленки. В ее глазах светились спокойствие и счастье. И Патрик утонул в них.

* * *

— Какого хрена?! Что здесь происходит? Кто они? — проорал в ухо Ярослава Жнец.

Яровцев болезненно поморщился и отмахнулся от Елисеева.

Он сам не мог ничего понять.

Ярослав мог поспорить на собственную жизнь, что, когда они вышли на перекресток, в парке никого не было, за исключением чернокожего мальчика, который сидел в походном кресле на лужайке. А потом появились птицеголовые. Но как — Ярослав не увидел.

Жнец наклонился и снова проорал ему прямо в ухо:

— Они появились из воздуха!

— Прекрати орать! — крикнул в ответ Ярослав.

На холодной земле лежать было неудобно, но компаньоны не осмеливались поднять голову, боясь словить случайную пулю, которые в обилии порхали вокруг. Внезапно стрельба прекратилась. Жнец приподнялся и вскрикнул:

— Мальчонку, суки, убили!

— Что? — не понял Ярослав.

— Они его проткнули!

«Другого случая не будет», — решил Яровцев. Его руки метнулись к плечевой сбруе и вырвали из кобур пистолеты. Он вскочил на ноги, моментально сориентировался в пространстве и открыл огонь по птицеголовым. Они не ожидали отпора, но пули Ярослава, бьющие точно в цель, не производили должного эффекта. От груди, рук, ног и голов пришельцев пули отскакивали, словно птицеголовые носили на себе танковую броню.

Ярослав рухнул на аллею, израсходовав патроны обоих пистолетов.

— Они заговоренные! От них пули отскакивают! — крикнул он Жнецу.

— Надо линять отсюда, — поделился мыслью Елисеев.

— Дельное предложение…

Выщелкнув обоймы, Ярослав перезарядил пистолеты, приподнялся и тут же обнаружил, что птицеголовые, потеряв интерес к чернокожему мальчишке, направляются к ним. Не прекращая стрельбы, они неумолимо приближались словно смертоносный вихрь.

Поймав паузу между тарахтеньем автоматов и перезарядкой, Яровцев вскочил на ноги и с двух рук стал стрелять, отступая с каждым выстрелом на несколько шагов. Жнец разгадал намерение Ярослава, и, вскочив на ноги, бегом бросился к ближайшим деревьям. Укрывшись за ними, он распахнул полупальто и вытащил длинноствольный «Питон» сорок пятого калибра. Сняв пистолет с предохранителя, Жнец шагнул из-за дерева и обрушил огненный шквал на приближающиеся неуязвимые фигуры. Огневой поддержкой он дал Ярославу короткую передышку, в которой тот нуждался. Пистолеты сухо щелкнули в пустоту, продемонстрировав пустые обоймы, но Яровцев уже нырнул за дерево и перезарядил оружие.

— Мы так долго не продержимся! — прокричал он.

— Они заговоренные! Их пули не берут! — донеслось ему в ответ.

Яровцев сменил на огневом рубеже Жнеца, который взял тайм-аут.

Станислав, автоматически перезаряжая пистолет, осматривался по сторонам, пытаясь найти выход из сложившегося положения. Противостоять в одиночку боевым машинам, которыми были птицеголовые, представлялось самоубийством. Покинуть поле боя, сверкая пятками, претило. Елисеев не сомневался, что, даже если они изберут этот путь, птицеголовые найдут их незамедлительно. Черные фигуры, неумолимо приближавшиеся к их укрытию, будто следовали на запах жертвы. Елисеев не видел выхода, но сдаваться, складывать лапки крестиком и погибать он не собирался.

Жнец выскочил из укрытия и увидел, что птицеголовые находились в трех шагах от него. Выпустив всю обойму в упор, он не дождался поддержки от Яровцева. Ярослав, скрывшийся за деревом, вынырнул с пустыми пистолетами. Метнув их в голову ближнему чудищу, Ярослав сообщил:

— Патроны кончились.

— У них тоже! — обрадовал его Жнец.

Птицеголовые откинули от себя автоматы и, преобразовав руки в стальные шипы, накинулись на Ярослава. Жнец увернулся от одной руки, поднырнул под вторую и оказался за спиной у птицеголового. Сорвав с пояса последнюю обойму, он заменил ею пустую в пистолете и сунул ствол в карман. Пользоваться снова он не видел смысла. Только патроны зря расходовать. Пули не причиняли врагам даже беспокойства.

Птицеголовый отреагировал на противника, оказавшегося у него в тылу, с запозданием. Он начал медленно поворачиваться, но Жнец не стал ждать, пока он завершит движение, и пнул врага ногой в спину. С тем же успехом он мог попытаться боднуть скалу, если головы не жалко. Нога отскочила от спины птицеголового, Жнец не удержался на ногах и шлепнулся на задницу.

Птицеголовый повернулся к назойливому человеку и немедля вонзил руки-мечи в то место, где только что находился Станислав. Жнец вовремя откатился в сторону, предугадывая следующее действие врага. Птицеголовый застрочил руками по земле, точно допотопная швейная машинка.

Станислав краем глаза видел, что у Ярослава дела обстояли не лучше. Он с трудом уворачивался от смерти, которая так и норовила соскочить с лезвий птицеголового, но долго в таком темпе им не продержаться.

Увернувшись от нового выпада врага, Станислав попытался подняться, но снова оказался сбит точным ударом по ногам, который провел птицеголовый.

В мозгу Жнеца, работавшем в режиме нон-стоп, промелькнула мысль, что птицеголовый похож на орла, но это ничем ему не могло помочь. Встать на ноги ему не дадут. Он покрутится на земле еще несколько минут, но затем выдохнется. Его движения потеряют четкость, он замешкается и схлопочет мечом в грудь. Решать проблему нужно было немедленно, пока в нем не наделали дырок.

Увернувшись еще раз, Жнец бросил короткий взгляд на голову врага и отметил, что в маске-шлеме имелись три прорези для глаз. Два глаза мерцали мертвенной скукой, но третий сиял азартом схватки. Жнец внутренне ухмыльнулся и выхватил из кармана «Питон». Он нашел уязвимое место птицеголового. Три выстрела грянули один за другим. Станислав бил прицельно. Три выстрела — три глаза.

Птицеголовый истошно взревел. Его рев напоминал крик смертельно раненного слона. Потом сорвался на истошный визг поросенка, которому полоснули ножом по горлу, и перетек в глухой писк. Из простреленных глазниц брызнула густая черная кровь, напоминающая патоку. Птицеголовый упал на то место, где только что лежал Жнец, откатившийся в сторону, и забился в судорогах, распахивая лужайку, вырывая с корнями жухлую траву. Его руки беспорядочно трансформировались, приобретая то форму мечей, то птичьих лап, то человеческих конечностей и вновь возвращаясь к стальным жалам.

Второй птицеголовый, заслышав предсмертный крик родича, резко обернулся и зарычал от ярости. Оставив в покое Ярослава, он кинулся к Жнецу, но Станислав уже знал уязвимое место врага. Пуля за пулей зацокали по шлему-голове. Прицелиться времени не было. Когда до Жнеца оставались считаные шаги, он всё-таки попал. Шальная пуля ворвалась в прорезь маски. Птицеголовый резко остановился, словно столкнулся лоб в лоб со скоростным флаером, и страшно закричал. Кровь тугими толчками забила из раны. Птицеголовый некоторое время еще стоял на ногах, раскачиваясь из стороны в сторону, его тело лихорадило, руки то и дело меняли формы — от меча до звериной лапы. Потом и он упал замертво.

— Я думал, что нам конец! — издал стон Ярослав. — Как тебе это удалось?

Жнец опустился на колени перед поверженным врагом. Он должен был узнать, почему в маске три прорези. Он четко видел в прорезях глаза. Значит, существа, решившие, что без людей на Земле будет чище, трехглазы?

Жнец ощупал руками маску мертвеца, попытался ее снять, но у него ничего не получилось. Пальцы соскальзывали с гладкой поверхности — не за что зацепиться. Выбитые глазницы, в которые аккуратно вошли пули, укоризненно смотрели на Святослава. Жнец с досады долбанул кулаком по маске, и она вдруг свернулась за спину мертвеца, словно капюшон.

Святослав отшатнулся в отвращении.

— Это не человек! — сказал он.

Язык с трудом ворочался в пересохшем рту.

— Что значит не человек?! — не понял Ярослав.

Он подполз к Жнецу и взглянул в лицо врага. Яйцеголовый череп, обтянутый серой кожей, точно хлебец из воды и муки, выдавленный вперед лоб, в центре которого находилась рваная дыра, ранее бывшая глазом, орлиный нос. Человекоподобное строение тела. Но существо, лежавшее перед ними, не было человеком.

— Во что же мы вляпались? — спросил сам себя Жнец.

— Не знаю, но думаю, нам пора уходить. С минуты на минуту здесь появятся флаеры полиции. Такую пальбу надо умудриться не засечь, — резонно предположил Ярослав.

Жнец поднялся с земли. Яровцев последовал за ним, подобрав пистолеты.

* * *

Ааран Хаас Ж’Маати ждал сообщения о походе Ждора и Грува в мир Менялы. Он восседал в кресле недвижимо, закрыв глаза. Совет стаи закончился. Менялу Душ люди-рабы уволокли в камеру. Гаргульи разбрелись по замку Межмирья, лишь он один оставался на месте. От того, что принесут Ждор и Грув, зависели их дальнейшие действия. И теперь он ждал новостей.

В зал совета вплыл Гончий. Завернутый в кокон-плащ, он двигался медленно, точно продирался сквозь болотную тину.

«Докладывай. Не томи», — потребовал Ааран.

«Ждор и Грув мертвы», — коротко сообщил Гончий.

«Что?!» — взревел Ааран, вскидываясь из кресла. Маска орла затянула его лицо, почувствовав опасность.

«Люди расправились с ними».

«Как это возможно?»

«Не могу ответить на этот вопрос». — Гончий виновато склонил голову.

«Это дурные новости. Дома ты был бы обезглавлен. Вестник, приносящий черные новости, заслуживает смерть!»

«Я ничем не могу помочь. Ждор и Грув — лучшие воины в нашей стае. Но они оказались слабы…»

«Теперь мы прикованы к этому замку. Мы не можем его покинуть», — изрек Ааран.

«Почему?» — удивленно спросил Гончий.

«Люди, вышедшие на след Менялы, не отступят. Если они справились с гаргульями, значит, это не простые люди. Они пойдут по следу Менялы, куда бы он ни направился. Они найдут дорогу и в наш мир. И тогда мы подвергнем опасности жизнь Бога-Императора. Мы не можем этого допустить. У нас лишь один выход. Оставаться в замке Межмирья и ждать пришествия сюда людей. Стая должна справиться с тем, с чем не смогли справиться Ждор и Грув. Мы отомстим за их смерть. Воздадим кровью за кровь!»

«Ждору удалось справиться с одним из людей. Теперь их только двое…»

«Двое? Они ослаблены. Тем лучше! Тем легче нам будет справиться с ними. Мы перемелем их своими зубами. Предупреди всех: замок Межмирья переходит на осадное положение! Мы будем ждать. У нас есть время для ожидания…»

Ааран царственно опустился в кресло и закрыл глаза.

Глава 12

СОВЕЩАНИЕ НА ДИВАНАХ

— Я смотрю, сутана не до конца проела тебе мозги. Ты еще способен на что-то серьезное, — поделился впечатлением Яровцев, развалившись на кожаном диване в кабинете отца Станислава.

Голову он положил на подлокотник, а ноги в ботинках, прошедших через молекулярный дворник (аппарат, который уничтожал всю уличную грязь на молекулярном уровне), на противоположный подлокотник.

— А, иди ты! — лениво отмахнулся Жнец, опускаясь в кресло за рабочим столом. — Мне сейчас твои шуточки по барабану. После этих тварей вся юморина мира покажется утомительным зрелищем.

— В этом я с тобой согласен, — закрыв глаза, протянул Ярослав. — Мне кажется, веселое это дело — быть священником. Всё время на переднем крае. Монстры иномирные лезут? Бластер в руки — и крошить их в капусту! Сатана расшалился? Святой воды в сумку — и травить его дьяволово племя! Лафа, а не жизнь! Вся в приключениях.

— А, иди ты! — повторил Жнец.

Прошлый бой вымотал их. Оба чувствовали себя уставшими, словно вдвоем сдерживали напор персидской армии в великой битве при Фермопилах. Контактировать с окружающим миром желания не было. Жнец отключил городской телефон и обесточил компьютер.

— Предлагаю занять боевые места в койках. У меня лично сил для чего-либо серьезного нет. Только крепкий сон в течение трех часов! — предложил Жнец.

— Это сурово, — согласился Ярослав. — Но у меня сил нет вставать. Можно, я тут прикорну?

— Нет уж, друг мой! Именно этот диван намеревался занять я. Так что извини, придется подвинуться на пару комнат дальше по этажу, — не открывая глаз, отозвался Жнец.

— Давно хотел у тебя спросить: почему ты отложил после нашей встречи визит в Ватикан и свое заграничное турне?

— Какое может быть турне, если у меня в голове два человека за власть борются, как два кандидата в президенты Украины после оглашения результатов выборов?

— Это ты кого имеешь в виду? — заинтересовался Ярослав, но головы не поднял.

— Да Ющенко и Януковича.

— Кто такие, почему не знаю?

— Давно это было. Лет двести назад…

— А как ты запомнил?

— Да у меня прабабка с прадедом по этому поводу развелись и имущество поделили. Прадед был за Ющенко, а прабабка — за Януковича. Потом они всё-таки сошлись, когда почувствовали, что ни при одном, ни при другом особого кайфа и разницы нет. Но в семье история сохранилась.

— А кто там победил?

— Да чтоб я помнил? Меня, честно говоря, вся эта историческая муть мало интересовала. Да и эту историю я вполуха слушал. Меня больше компьютер, виртуальность да навороченный скутер, который мне отец на восемнадцатилетие подарил, волновали. Какие там замшелые истории? Кому они нужны?

— Понял. А что ты там про понтифика рассказывал? — напомнил Ярослав.

— Да боюсь я за Папу! Встретится с таким шизофреником, а потом у меня фаза переключится со священника на убийцу, и пострадает вся Церковь. Конечно, Папы друг друга крошили и в прошлом, но уже давно подобного прецедента не было. Зачем осложнять себе и другим жизнь? Вот разберусь с собственной головой, тогда и займусь духовными делами. А пока не до них как-то.

— Какая-нибудь мысль есть, где искать того мужика? — спросил Ярослав.

— Какие могут быть мысли? У меня после птицеголового со штопальной иглой вместо руки вообще никаких мыслей нет. Ты, кстати, заметил, что мечи у них прямо из рук выросли? Это никак не вяжется с тем, что нам было известно до этого.

— А с чем у тебя три глаза вяжутся? — напомнил Яровцев.

— С эзотерикой какой-то… Со сказками о третьем глазе у человека, которым он смотрит в духовный мир. Фигня, одним словом, для простаков и идеалистов-слюнтяев!

— А вы, священники, не идеалисты? — тут же вскинулся Ярослав.

— Мы не слюнтяи, — пояснил Жнец.

— Ну да. Это существенная разница, — согласился Ярослав. — Так как с мыслями?

— Какими мыслями? — не понял Жнец.

— О твоем обидчике!

— А почему ты решил, что он обидчик? — удивился Жнец. — Не пойман за руку — не вор. Мы даже не знаем: он ли виновен в том, что с нами произошло, или это просто стечение обстоятельств?

— Ага! Огромное такое стечение. И повезло почему-то нам? Все остальные забыли о происшествии, как будто его и не было, а мы два идиота…

— Говори, пожалуйста, за себя, — поправил Ярослава Жнец.

— Хорошо, пусть один, а другой, не заслуживающий звания идиота. Так тебя устроит?

— Вполне подходяще…

— Ну вот. Не верю я в подобные стечения обстоятельств! Не бывает такого! То, что случилось, явно злонамеренное действо. А мужичок в платочке сильно смахивает на зачинщика преступления. Только вот в толк не могу взять, какой ему прок от того, что ты в священники постригся и дал обет безбрачия. У тебя вообще с ориентацией порядок был? Может, это твой отвергнутый любовник, о котором ты уже позабыл?

— Если бы мне не было так лень отрывать свой зад от кресла, я бы тебя пристрелил. Как понимаешь, мне не в новинку, — зловещим голосом произнес Жнец, приоткрыв один глаз, — но сейчас мне это — в лом. Так что живи пока… А с ориентацией у меня полный порядок, и мужика этого я в первый раз тогда видел и в последний, надеюсь.

— Лучше не надейся, я боюсь, что нам без его участия во всём этом мусоре не разобраться. Он эту кашу заварил, пусть подскажет, как из нее выкарабкаться.

— Это, конечно, дельная мысль, только как мы его найдем? — посетовал Жнец.

— Мне иногда кажется, что у тебя в сутане голова совсем работать перестала. Я же тебя об этом и спрашиваю! — От возмущения Ярослав даже приподнялся, чтобы посмотреть, на месте ли у собеседника голова.

— Откуда я могу знать, где его искать?! Разве что встретится на перекрестке, но возвращаться туда как-то не хочется.

— А то выскочит еще что-нибудь нечеловеческое, — согласился Ярослав. — Как ты догадался им в голову стрелять? Там что, место уязвимое есть?

— Глаза. Я стрелял в глаза. В маске птицы есть прорези для глаз, вот туда и надо бить. Только хрен попадешь. Надо еще постараться.

— Так это маска, оказывается, была? Никогда бы не подумал! Очень реалистично. Отличная работа! Значит, ты бил по глазам? Это хорошо, что соображалка сработала, иначе лежать бы нам в парке вместе с тем мальчишкой.

— Мальчик… — с сожалением в голосе произнес Жнец. — А мальчика-то жалко! Зачем он пришел в парк?

— А у меня сложилось впечатление, что он тоже не случайно оказался в парке.

— Почему — тоже?

— Потому что мы там не прогуливались, — сказал Ярослав.

— А мальчишка?

— Он сидел на поликристаллическом кресле.

— И? — не увидел связи Елисеев.

— Ты вообще имеешь представление, сколько такое кресло может стоить? — спросил Ярослав.

— Честно говоря, никогда в нем не нуждался, — ответил Жнец.

— У такого креслица цена — не флаера, но половину скутера потянет. А мальчонке лет десять-двенадцать от силы. Вот и представь: реально, чтобы подросток с такой дорогой игрушкой вышел прогуляться от нечего делать в учебное время в парк, а потом вырастил кресло и развалился в нем как барин?

— А может, он сынок нувориша? — предположил Жнец.

— Один и без охраны? — возмутился Яровцев. — Не смеши меня! Даже дети покойного Папы без эскорта телохранителей за пределы дома не выезжали.

— И что же он тогда делал в парке?

— Вот и я думаю — что?

Образовалась созерцательно-молчаливая пауза.

— А во время той встречи кто еще был в парке? — появилась мысль у Яровцева.

— Да никого! Я да тот… мужик. И то случайно встретились.

— Так ли уж случайно? Может, он тебя ждал?

— Никого он не ждал. Это у тебя паранойя разыгралась, — устало отмахнулся Жнец.

— Хорошо. Встретились случайно. Можно взять за рабочую версию. Но есть такая вероятность, что ты отвлекся и не заметил наблюдателя где-нибудь в кустах?

— Такую вероятность нельзя исключать, — согласился Жнец.

— И этот наблюдатель был тем самым мальчиком, который ждал у перекрестка в кресле. Кого? Нас!

— М-да… Тогда многое сходится, — согласился с идеей Елисеев. — Он очень удивился, когда увидел нас, и даже встал из кресла и сделал движение, словно намеревался к нам подбежать.

— Что, в таком случае, в итоге получается? — резюмировал Яровцев. — У нас был свидетель, который на многое мог пролить свет, и его укокошили. А мы, если бы поторопились, могли бы его спасти.

— Да. Как-то не очень хорошо получается, — согласился Станислав.

— Ну, не идиоты ли мы после этого?! — воскликнул Яровцев.

— Э! Говори, пожалуйста, за себя! — поправил его Жнец.

— Значит, мальчика убили не случайно. Тогда что же получается?.. Эти птицеголовые макаки имеют прямое отношение к твоему красному платочку! Может, он решил срубить концы? Наследил, подумал, что надо бы подтереть за собой, и послал ликвидаторов?

— Хороша идея. Только вот два «но». Мы тут так красиво рассуждаем, а вот о чем, я не могу понять. Мужик в платке виноват, а мальчонка всё видел. В чем виноват? Что он такого сделал? Ведь по сути то, что произошло, не укладывается в голове! Если он и вправду в чем-то виноват, то получается, ему каким-то образом удается воздействовать на Вселенную! И тогда зачем заморачиваться ликвидаторами, чистильщиками, если можно просто сделать так, что нас не существовало вообще? — поделился мыслями Жнец.

— А может, всё не так просто?.. — усомнился Яровцев. — Но в одном ты прав, пока мы не встретимся с тем мужиком или не случится чудо, мы лишь можем гадать на кофейной гуще. Но факт остается фактом: ему как-то удалось воздействовать на Вселенную и перестроить ее. Зачем — вот в чем вопрос!

— Яр, мы, кажется, собирались отдохнуть друг от друга и ох минувшего приключения. Давай подремлем, расслабимся. Дорогу к себе ты знаешь, — попросил Жнец.

— Ага, выгоняют! — поднимаясь, проворчал Ярослав.

— У тебя есть хоть приблизительные мысли, как нам поступать дальше? — остановил Яровцева уже на пороге Станислав.

— Ни одной. Я теперь вообще думаю, стоит ли нам продолжать?

— А отступать, собственно говоря, некуда.

— Это я и сам понимаю. Не смогу я жить дальше без полной ясности в этом вопросе. Но, думаю, у меня сейчас есть неотложное дело.

— Какое?

— Мой бывший друг объявил на меня охоту, потому что дотянулся до власти. И думаю, что он прикончил еще одного моего друга. Надо в этом вопросе поставить точки над «i». Этим я и намерен заняться.

— Когда?

— В самое ближайшее время.

Яровцев вышел за дверь и плотно прикрыл ее за собой.

Глава 13

ВЕРНУТЬ ДОЛГИ

Периметр внешней безопасности бывшей резиденции усилили. Это было видно невооруженным глазом. Усиленные звенья патрулей из пяти человек с автоматами прослеживали весь периметр. Интервал между появлением очередного звена на отдельном участке периметра полторы минуты. За это время можно лишь успеть преодолеть внешнюю линию обороны и тут же угодить в руки охранников, которые с нарушителями не церемонились. Расстреливали на месте. Внешнюю линию обороны также усилили противодиверсантной системой «Лазутчик», применяемой в армейских подразделениях, базировавшихся на планетах Солнечной системы. Эта система позволяла отлавливать и уничтожать даже микробов, пытавшихся проникнуть на территорию охраняемого объекта. Преодолеть ее невозможно, как и обмануть, но недаром с древних времен живет пословица: «На всякого мудреца довольно простоты». Ярослав знал способ обойти систему, не причиняя ни ей, ни себе вреда. Только вот не был уверен в том, что его обходной путь не блокировали за те дни, что он отсутствовал. Правда, вероятность такого исхода была микроскопическая, поскольку о существовании «норы» знали лишь покойный шеф, Ярослав и трое рабочих, которые его строили.

Папа приказал создать «нору» на тот случай, если все другие способы бегства с виллы будут невозможны. Папа умер. Его место узурпировал Семен Костарев. Но тайна «норы» осталась неразглашенной. Ею и собирался воспользоваться Ярослав.

Яровцев не умел прощать. Знал за собой этот грешок, но ничего не мог с этим поделать. А смерть друга простить тем более невозможно. Охота на Яровцева если и была объявлена, то превратилась в вялотекущий поток. Костарев, потеряв конкурента из виду, постарался о нем забыть. И зря! Долги надо возвращать. А Ярослав чувствовал себя должником, достойным долговой ямы. Не мог он спокойно продолжать жить, не узнав судьбы Сергея Зубарева, которого считал своим другом. Он помнил и о том, как Костарев обошелся с ним.

Семен слишком много на себя взял. Настала пора вернуть ссуду.

Перед тем как отправиться в гости к Костареву, Ярослав навестил тайную квартиру, о существовании которой знал только он. Когда-то в этой квартире жил его дед, ветеран балканской войны, изумительный старик, знавший тысячи занимательных историй. Он любил рассказывать их внуку по вечерам, когда утомленные работой родители, мечтающие об уединении, забрасывали отпрыска к предку. После смерти деда, когда Ярослав вступил в права наследования по завещанию, он оборудовал в этой квартире оружейную. В маленьких и крупных тайниках, сделанных по спецзаказу, он разложил приличный арсенал огнестрельного и холодного оружия. Им он и собирался теперь воспользоваться.

Ярослав, облазив все захоронки, сложил в середине комнаты отобранную технику, которую собирался прихватить с собой. Компактный игломет Стечкина, стреляющий абсолютно бесшумно тонкими, в пять сантиметров длиной, титановыми иглами, способными прошить стену бетонного бункера; плечевую сбрую с пистолетами «Питон», которые так нравились отцу Станиславу, два стилета, запас сюрикенов, полюбившихся отечественному обывателю, пяток дымовых гранат для декораций и облатку пластида на всякий случай, если придется затирать за собой нежелательные следы.

Для такой основательной экипировки у Ярослава в квартире была припрятана спортивная сумка. Яровцев сомневался, что ему придется воспользоваться всем выбранным арсеналом, но нужно быть готовым к любым неожиданностям. А игломет Стечкина — об этом Яровцев подумал в первую очередь вполне мог пригодиться в войне с птицеголовыми. Собрав сумку, Ярослав вдруг обратил внимание на то, что думает о «стечкине» только в связи с птицеголовыми, анализируя грядущий бой (о каком бое могла идти речь?) с применением иглометов. Понимая, что поступает глупо, поскольку сражение с птицеголовыми осталось позади, а новой стычки Яровцев не ожидал и надеялся, что больше ему никогда не доведется столкнуться с этим адовым отродьем, он вернулся в квартиру, открыл тайник, вмонтированный в плазменную панель стереовизора, висящую на стене, и достал второй игломет.

«Для Жнеца», — подумал Ярослав, запихивая его в сумку.

Сумка была неподъемной, но он всё же вскинул ее на плечо и вышел из квартиры, на всякий случай попрощавшись с обителью деда, в которой всё осталось, несмотря на перестройки и передряги, так, как было при жизни старика.

Ярослав сбросил сумку на заднее сиденье флаера и сел за штурвал. Подняв машину в воздух, он завис над кварталом, размышляя, куда направиться, и решил не откладывать вылазку на территорию врага.

Перелет от тайной квартиры до особняка покойного шефа занял двадцать одну минуту. В течение десяти из них Ярослав не мог выбраться из пробки над Садовой улицей. Он тыркался из стороны в сторону, но оказался зажат словно в тисках. Слева сплошной ряд разномастных флаеров — от шикарных «мерсов» до ультрасовременных «тойот» и «субару», справа отечественные «Икары» и «Садко». Вверх подняться не давали правила безопасности полетов и три патрульных катера, маячивших на десяти метрах от основного транспортного потока. Внизу поджимали крыши небоскребов и юркие маленькие «пчелки», решавшие проблему пробки на собственный манер, что нередко приводило к крушениям флаеров. Поэтому Ярослав торопиться не стал. Некуда ему было торопиться: Костарев никуда не денется, придет за ним смерть минутой раньше, минутой позже — не велика разница. Всё равно поспеет вовремя и неумолимо!

Флаер Ярослав оставил в километре от особняка. Опустил его между елок на снежную полянку и покинул катер. Тут же экипировался. С собой взял практически всё, кроме второго игломета, который оставил в салоне до лучших времен. Он уже решил, что подарит его отцу Станиславу. Тому вполне может пригодиться. Три главных орудия Церкви, как известно, — огонь, меч, а затем слово, когда первые два уже испробованы.

До периметра Ярослав добирался пешком, измерив все сугробы, что успело намести за последние дни небывалого снегопада. Декабрь показал зубы, завалив подступы к Петербургу снегом и организовав повальную блокаду льдом и жестким морозом. Но сегодня было на удивление тепло. Погода изменилась. Снег стал подтаивать, образуя кашу, которую и пришлось месить Яровцеву.

Приблизившись к периметру, Ярослав отметил огромное скопление охраны и новую систему внешней безопасности, но уделять ей много внимания не стал. Она его волновала мало. Благодаря Папе, у него оставалась возможность проникнуть на территорию особняка никем не замеченным.

Ярослав осторожно двинулся вдоль ограды, внимательно озираясь по сторонам, выискивая одному ему известные приметы. Первую он заприметил сразу — высокая сосна с раскидистой кроной, создавалось впечатление дерева в мини-юбке. Папа называл эту сосну «чикса». Вторая примета, необязательная — огромный муравейник — лишь смутно угадывалась в высоком, запорошенном снегом холме. Между сосной и холмом находился пятачок искусственной почвы с яркой реалистичной травой и колючим кустарником. Посадки прикрывали люк в земле, который открывался лишь при помощи дистанционного управления. Пультов от люка было два: один принадлежал Ярославу, второй находился у Папы. Кому мог достаться пульт шефа, Ярослав даже боялся предположить, но со своим он не расставался.

Яровцев нажал первую кнопку, ведавшую открытием и закрытием внешнего люка, находящегося за оградой периметра. Вторая кнопка на пульте открывала и закрывала дверцу в искусственной горе, расположенной в восточной части имения.

Медленно стал подниматься кусок почвы, сбрасывая с себя снег, и разделился на две створки, словно шахта запуска ракеты класса «земля-воздух». Ярослав осмотрелся по сторонам и, не обнаружив хвоста, сбежал по металлическим ступенькам вниз. Оказавшись в полумраке, Ярослав отдал команду, и люк у него над головой так же медленно закрылся.

Когда строили «нору», Папа втайне надеялся, что лазом не придется воспользоваться. Если бы он мог предположить, что его место под солнцем узурпирует собственный выкормыш, то придушил бы Костарева при найме на работу вместо тестовых испытаний, а в качестве рекомендаций для будущего трудоустройства проломил бы ему череп.

Ярослав знал, что на снегу снаружи остались следы проникновения, но ничего поделать с ними не мог. Оставалось надеяться на напор и натиск, да на то, что у противника не останется времени, чтобы найти следы и, вычислив тайный ход, организовать повальную облаву. Крутанув брелок дистанционного управления, Яровцев открыл вторую панель и провел подушечкой пальца по сенсорному окончанию. Команда проскочила вдаль, включая систему освещения в туннеле. Лампы под потолком заморгали и загорелись, высветив длинный коридор, уходящий чуть под уклон вперед. Ярослав поправил игломет за спиной, проверил надежность креплений дымовых гранат к поясу. Самовыпадение «дымовухи» в неподходящий момент могло оказаться эффектным с точки зрения красивой картинки (человек вышагивает из сизых клубов дыма), но создавало массу проблем (быстрое обнаружение и, как следствие, физическое уничтожение). Ножи плотно сидели в чехлах, которые змейкой стягивали запястья. Пистолеты находились в плечевой сбруе. Ярослав проверил, как плавно они выходят, и остался удовлетворенным.

Он глубоко вдохнул и побежал. Коридор разматывался у него под ногами. Вскоре уклон закончился и начался подъем. Близился конец пути.

Когда Ярослав достиг глухой стены, за которой начиналась территория усадьбы, то остановился, позволил себе трехминутную передышку, дабы восстановить дыхание, и приготовился к вылазке. Вооружившись брелоком, он открыл внутреннюю дверь и отпрянул в сторону. За дверью высилась широкая мужская спина в черном форменном пальто охраны с автоматом на плече, и эта спина уже поворачивалась.

Другого выхода не оставалось. Стилеты скользнули в ладони, Ярослав прыгнул вперед, и лезвия вспороли с двух сторон горло охранника, который ни в чем не был виноват. Просто оказался в ненужное время в ненужном месте. Но война есть война. «А-ля герр, ком а-ля герр». Они знали, на что шли, когда подписывали типовой договор трудоустройства на должность охранника к криминальному боссу.

Ярослав подхватил падающее тело одной рукой. Другой успел поймать соскользнувший с плеча автомат и затащил дергающегося охранника внутрь своего убежища. Кровь обильно выплеснулась из раны и залила руки Яровцева. Уронив тело на пол, Ярослав поймал брелок, болтающийся на цепочке, обвившей запястье, но тот выскользнул из мокрых от крови рук. Ярослав похолодел. Он выглянул на улицу и увидел прожектора, обшаривающие территорию, звено охраны, которое направлялось в сторону открытого входа в лаз, и темный силуэт дома на дальнем плане. С минуту на минуту его могли обнаружить. Действовать надо быстро и решительно. Сила и натиск. Ярослав поймал брелок двумя руками и с трудом нажал кнопку внутренней двери, которая тотчас послушно встала на место и закрыла лаз. Яровцев выпустил брелок и обернулся.

Охранника, что лежал перед ним, Ярослав не знал. Парень лет восемнадцати, высокий, накачанный, с выпученными в агонии глазами и светлыми скандинавскими волосами, уже слипшимися от крови, которая натекла из пробитого горла. Он силился что-то сказать и тянулся к поясу, где должна была находиться «капля» тревожного маячка, постоянно находившегося на связи с базой охраны. Если бы он сумел активизировать эту «каплю», через три минуты искусственную гору обложили бы и выкурили Ярослава из нее как пчелу из улья. Но руки парня уже не слушались. Он мотал ими из стороны в сторону, скреб каменный пол, сдирая ногти, и бил по полу ногами точно вытащенная на сушу рыба хвостом.

Ярослав не мог смотреть, как он мучается. В сущности, ни в чем не повинный человек. Стилет вновь скользнул в ладонь. Яровцев наклонился над умирающим и оборвал его муки точным ударом в сердце.

Пора продолжать путь.

Ярослав снял с мертвеца пальто, на котором кровь отметилась черными пятнами, но в сумерках была не видна, вырезал стилетом кусок рубашки с мертвеца, которым насухо протер руки, одежду и брелок, и вновь открыл внутреннюю дверь.

За ней никого не оказалось. «Отряд не заметил потери бойца…» Ярослав закрыл за собой вход в «нору». Ему еще предстояло ею воспользоваться. Он собирался остаться целым в предстоящей заварухе и уверенным шагом направился к дому, уповая на то, что в сгущавшейся темноте вечера сойдет за охранника.

До особняка он дошел беспрепятственно. Мимо протопали три звена охраны, дважды ему удавалось ускользнуть от скобливших снег лучей прожектора, но никто не обратил на него внимания. У самого дома с ним кто-то поздоровался, но он лишь кивнул и глухо пробурчал себе под нос, выказывая плохое настроение. Взойдя на крыльцо, Ярослав уже ухватился за ручку двери, когда услышал позади себя строгий голос:

— Ты куда направился, урод? Где твое место согласно штатному расписанию? Почему покинул пост?

Яровцев с трудом сдержал нахлынувшую радость. Он узнал этот голос. Его хозяина он уже успел мысленно похоронить, отпеть и поставить несколько свечек в храме за упокой души. Позади стоял живой, целый и невредимый Сергей Зубарев.

Ярослав медленно обернулся, заранее радостно улыбаясь.

И увидел нахмуренное лицо Зубарева. Оно медленно расползлось в недоумении. Глаза высветили искорки страха, и Сергей мгновенно вырвал из плечевой кобуры пистолет, нацелившись Ярославу в голову.

— Э! Какого хрена?! — успел воскликнуть Яровцев, прежде чем громыхнул выстрел.

Он увильнул от смерти в последний момент. Так случалось всегда. Ему просто везло. И когда-нибудь везение должно было кончиться. Но не в этот раз.

Пуля свистнула возле уха и ушла в дверь дома.

Сам того не желая, действуя на инстинкте, Ярослав сорвал с плеча игломет и дал очередь навскидку. Бесшумные иглы прошили тело Зубарева ровной строчкой. Он нелепо дернулся и рухнул на расчищенный асфальт перед домом, которому он продолжал служить.

Яровцев всё понял. В его голове все моментально разложилось по своим местам. Сергей не выходил с ним на связь, потому что заблокировал его номер, зная, что Ярослав обречен. А знал он об этом, потому что собственноручно устроил ловушку с рулем высоты и подстраховкой полиции, которая обложила место падения. За всем этим стоял именно Зубарев, с распоряжения Семена Костарева, разумеется. Зубарев, ставший после смерти Папы и Яровцева правой рукой нового главы семьи и начальником службы охраны. Неплохой карьерный рост, и всего за каких-то пару недель.

Ярослав отшатнулся от уходящего в мир иной бывшего друга. Он не мог представить, как можно было предать дружбу ради денег и положения.

Зубарев, прикидывавшийся этаким простачком, обошел его на повороте, но навернулся на самом финише. А он, идиот, шел мстить за друга Костареву, который одним выстрелом убил обоих.

Ярослав теперь не знал, как ему поступить. Он оказался на распутье. Он шел в особняк с одной целью: убить Семена Костарева и разузнать судьбу Сергея Зубарева. О судьбе бывшего друга он узнал, но что дальше? Расклад сил изменился. Нуждался ли он теперь в крови Костарева?

Времени на раздумья не оставалось. Звенья охраны, привлеченные стрельбой возле дома, вот-вот должны были появиться. Оставались считаные секунды до начала сражения, в котором шансы Яровцева равнялись одному к пяти вследствие численного преимущества противника. Но на стороне Ярослава были опыт и знание. В то время как охранники не знали, с чем им предстояло столкнуться.

Оставаться мишенью на крыльце Ярослав не захотел. Он открыл дверь, скользнул внутрь дома и столкнулся лицом к лицу с двумя остолбеневшими от его появления охранниками. Они никак не отреагировали на явление Яровцева. Они направлялись посмотреть, что произошло на крыльце, и столкнулись с человеком, которого не успели идентифицировать. Ярослав двинул одному в лицо прикладом игломета, второму впечатал коленку в живот и закрепил успех сдвоенным ударом согнутыми в локтях руками по спине.

Перепрыгнув через тела бойцов, Яровцев бросился к служебной лестнице. Он должен был добраться до левого крыла здания, где находился бывший кабинет Папы. Он не сомневался, что Семен сейчас там.

Позади Ярослава хлопнула дверь. Охрана ворвалась в дом и рассыпалась по комнатам. Они не знали, кого ищут, но уже обнаружили тела на пороге и просчитали, что здесь в дом проник враг, которого нужно изловить и прикончить. И они радовались, Ярослав в этом был уверен, что их начальника кто-то убил. Теперь один из них мог стать начальником службы безопасности особняка.

Яровцев был на полшага впереди своих преследователей.

Когда он ворвался в кабинет покойного шефа, Семен Костарев сидел за письменным столом и заполнял какие-то бланки цифровой ручкой. Он поднял глаза на вошедшего, и ручка выпала из его рук. Ярослав увидел, как округлились в изумлении глаза бывшего соратника, как перекосила его рот гримаса страха, которая тут же пропала. Семену удалось справиться с первой волной чувств и взять себя в руки.

— А! Это ты, — стараясь придать голосу как можно больше равнодушия, произнес он.

— А ты небось уже решил, что мы никогда не встретимся? Ошибаешься, дядя. Хотя думаю, что теперь это наша последняя встреча, — отозвался Ярослав, плотно запирая за собой дверь и осматриваясь в комнате.

— Что произошло, Ярик? Ты куда-то пропал, ни о чем нас не предупредил… Что случилось? И почему ты ворвался ко мне с оружием и распоряжаешься в кабинете? Да что вообще происходит, черт тебя раздери?! — хлопнул кулаками по столу Костарев.

Яровцев отреагировал незамедлительно. Он приподнял дуло игломета и разворотил иглами портрет Папы, висящий над головой Семена, в хлам. Тому всё равно была уготована участь отправиться на свалку. Ярослав не сомневался, что Семен уже приценивался к художникам, чтобы заказать с себя достойную замену полотну в личном кабинете.

— Успокойся, Ярик, всё хорошо! Я всё понял. Ты разозлен. Я надеюсь, мы мирно поговорим и всё будет нормально? — вытянув перед собой руки, примирительно заговорил Костарев.

В дверь кабинета замолотили кулаками. Раздались первые выстрелы, дырявящие натуральное дерево, которое так любил Папа. Ярослав пригнулся и отпрыгнул в сторону, уходя с линии огня.

— Скажи им, чтобы прекратили стрелять! — потребовал он.

Костарев дернулся из кресла, намереваясь скомандовать, но опоздал.

К первым одиночным автоматным плевкам присоединились заливистые трели, и в считаные секунды дверь превратилась в решето. Щепки летели в разные стороны. Пули носились по кабинету, разрушая всё на своем пути. Хлынули на пол потоки стекла из разбитого окна, брызнули во все стороны осколки цветочной вазы и чайного сервиза девятнадцатого века, привезенного шефом из Японии. Элегантное гостевое кресло, стоящее перед столом Папы, тоже приняло на себя плотный поток свинца. Пули увязли в нем, вытеснив из нутра холодный гель, служивший для придания креслу анатомической формы тела хозяина.

Яровцев отшатнулся от двери, отполз за перевернутый журнальный столик и обернулся на Костарева.

А Семен попал под обстрел. Пули прошили его насквозь и продолжали клевать уже безжизненное тело, опрокинутое на письменный стол. Кровь залила документы и полированную поверхность стола.

Месть свершилась. Только чужими руками.

Ярослав почувствовал отвращение к себе.

Он поднялся в полный рост, вскинул игломет и застрочил в дверь. Он слышал сдавленные крики, вопли агонии. Он знал, что почти все иглы находили пациентов. Он бил точно в цель.

Ярослав повел иглометом в сторону, и титановые жила застучали в стену, дырявя ее. От смерти, которую сеял вокруг себя Яровцев, было не спрятаться.

Ярослав намеревался покинуть дом и вернуться назад. Жизнь в особняке для него закончилась. Он распрощался с ней и теперь устремился на свободу. Он не постыдился бы пройти по трупам, лишь бы в завершение его ждала свобода. В конце концов, каждый сам выбирает для себя судьбу. Семен Костарев и Сергей Зубарев выбрали свой путь, и они уже двигались по нему. Этот же путь избрали охранники дома. Но они еще могли с него свернуть. У них был выбор.

Ярослав перешагнул через рассыпавшийся журнальный столик, пнул ногой трухлявую дверь и вышел в коридор.

Глава 14

ВЫБОР ПУТИ

Ааран Хаас Ж’Маати, свернувшись в кокон, спал и не видел снов. Гаргульи не способны видеть собственные сны. Они умели пробираться в чужие сновидения и питаться ими, точно вампиры кровью, но собственных снов не имели. Так они существовали с начала времен. У гаргулий бытовала легенда, которая передавалась из поколения в поколение, о том, как еще во времена рождения вселенных гаргульи возомнили себя равными Создателю и бросили ему вызов. Творец миров проигнорировал нахалов, тогда гаргульи покрыли небеса проклятиями, понося имя Создателя самыми последними словами, и он обратил наконец внимание на назойливых комаров, пытавшихся возвеличить себя путем жалких укусов и пары капель крови. Творец лишил гаргулий снов, наказав, что сны вернутся тогда, когда среди стай появится гордец, способный подарить свободу своему народу. Но это были легенды. И их хранили женщины, которые не покидали высоких замков Цитадели.

Ааран Хаас Ж’Маати спал и видел сны, которые наводняли мозг одного из стражников, бдящих возле камеры, в которой содержался Меняла Душ. Стражник был человеком. Его наняли на Земле, в том же мире, где бродил изловленный ими Меняла. Его звали Аарон, и это забавляло Аарана. Их имена были похожи. Различие лишь в одной букве, но какая огромная пропасть между ними!

Сны Аарона заполняла пустыня. Она простиралась во все стороны насколько хватало глаз и скрывалась за горизонтом. Барханы за барханами, точно горбы гигантского верблюда, бредущего сквозь вечность. Аарон брел по пустыне, чувствуя, как утекают из тела последние силы. Он спотыкался и падал лицом в горячий песок, который тут же норовил заползти под одежду, в рот, в нос и уши. Песок пытался проникнуть внутрь даже сквозь веки, словно был живым. Аарон забирался на песчаный холм и, оказавшись на самом верху, обозревал окрестности, но ничего кроме унылой пустыни вокруг не было. Тогда он плюхался на задницу и съезжал вниз, вызывая за собой лавину песка. И так повторялось из раза в раз, с бархана на бархан, до бесконечности.

Эмоции. Аарон ничего не испытывал, потому что все эмоции выпивал из него Ааран, а их было много. Горечь и боль измученного, опаленного пустыней тела. И отчаяние. Аарон уже не верил в то, что когда-нибудь выберется из пустыни. И жажда, дикая жажда. Он не пил целую вечность!

Галлюцинации. Они тоже посещали его регулярно. То Аарон видел впереди гигантскую змею, которая струилась по песку, приближаясь к нему, изготавливаясь к фатальному броску, то в небе появлялись странные картинки. Он видел огромный замок сверху, словно был орлом и кружил над ним. Массивное сооружение с прозрачными стенами. Сквозь стены он видел комнаты и залы, заполненные людьми. В одной из зал он увидел висящий над полом саван, похожий на кокон гусеницы-шелкопряда. Из савана выглянула птичья голова с закрытыми глазами и загулила. Она издавала мурлыкающие звуки, напоминающие рефреном повторяющийся слог «гуль-гуль-гуль-гуль». В противоположном крыле замка Аарон увидел комнату. В комнате стояли дубовые полати, покрытые сложенной вдвое мешковиной, а на подстилке лежал ОН и спал.

«Извините, что вторгаюсь, но у меня важные новости», — прозвучал тихий скрежещущий голос Гончего.

Ааран выскользнул из чужого сновидения, но не торопился просыпаться. Его тело продолжало пребывать в дремотном состоянии, но мозг открылся навстречу общению и новой информации. Внутренним зрением Ааран прошелся по замку Межмирья, выискивая Гончего. Он нашел его в смотровой башне. Гончий, свитый в кокон, пристроился за спинами дозорной пары, выискивающей в кольцах Межмирья чужаков.

«Что случилось? Почему ты потревожил мой сон и прервал такие сладкие сновидения?» — спросил Ааран.

«Прошу прощения, мой повелитель, но это очень важно! Дозорные высмотрели в кольцах Межмирья возмущение».

«Что это? Уже угадывается контур?» — вопросил Ааран.

Он почувствовал дикое возбуждение, граничащее с сексуальностью. Он знал, что впереди предстояла схватка, а сражение всегда возбуждало его. Битва и секс — явления одного порядка.

«Что-то очень большое численностью. Четкости нет. Возможно, через несколько минут мы сможем сказать точно», — спокойно ответил Гончий.

«Откуда двигаются?» — спросил Ааран.

«Точно не с Земли. Я думаю, что это идут за Менялой Паломники».

«Вполне возможно, — согласился с версией Гончего Ааран. — Но мы готовы к их визиту. Никогда не думал, что нам предстоит вступить в схватку с Паломниками. Мы так давно двигались рядом друг с другом, не пересекаясь. Это даже будет занимательно. Предупреди меня, когда положение станет ясным».

Гончий промолчал, но Ааран знал, что его услышали.

Поход Паломников на замок Межмирья! Ааран чувствовал, что присутствует при историческом моменте, которому суждено осесть в хрониках и легендах. Паломники — противник непредсказуемый и могучий. По сравнению с ним гаргульи — дети, вышедшие с пращой против великана, вооруженного мечом. Паломники — обитатели разных миров, что они несут в замок Межмирья, Ааран не знал.

«Это Паломники», — раздался голос Гончего.

«Сколько их?»

«Немного. Пара сотен».

«Это ты называешь немного? По сравнению с нашей стаей их там — тьма тьмущая!» — возмутился Ааран.

«Мы наблюдаем. Мы пока не предпринимаем никаких действий».

«Ждите распоряжений. Я думаю».

Ааран знал, что они должны выиграть бой, но не сомневался в том, что в грядущей осаде замка Межмирья у них практически не оставалось шансов на победу. Слишком много Паломников отправилось выручать Менялу Душ. Почему Паломники готовы пожертвовать жизнями ради какого-то человечишки? Что он значит для Гроздьев Миров? Аарана это волновало мало. Для него Меняла — это радость для Бога-Императора, возможность вернуть безпризорному племени Дом. Аарана не интересовала планета, давным-давно погибшая, которую мечтал воскресить Бог-Император, наполнив мечтой сердца гаргулий, но он не мог себе позволить лишить гаргулий мечты. Он должен был во что бы то ни стало сохранить мечту и воплотить ее в жизнь.

«Опустите подъемный мост. Откройте все двери и ворота», — распорядился он.

«Что это значит?» — не понял команды Гончий.

«Мы не можем победить в открытом столкновении. Мы победим Паломников, заманив их в ловушку, из которой они не смогут выбраться», — пояснил Ааран.

«Я понимаю тебя, господин. Я разделяю твои мысли», — согласился Гончий.

«Всем гаргульям укрыться в замке и не показываться на глаза Паломникам. Разрешаю наблюдать за ними внутренним зрением, но не более. Будьте готовы к тому, чтобы по команде начать уничтожение».

«А люди?» — вопросил Гончий.

«Им надлежит встретить Паломников мечами и стрелами за внутренними стенами».

«Мы положим их всех?» — удивился Гончий.

Люди в замке Межмирья занимали важное положение. Они осуществляли охрану замка, выполняли все хозяйственно-технические работы. Они несли дозоры, кормили пленников и сторожили их. Пускать людей в расход — широкий жест, означающий, что вожак стаи предполагал в скором времени покинуть замок. Ааран надеялся, что так и будет.

«Оставь только тех, кто охраняет Менялу. Остальных вооружить — и на улицу. Пусть Паломники считают, что в замке только люди, и никого больше.»

«Слушаюсь», — прошелестел покорный голос Гончего.

Ааран оставался наблюдателем, скользя взглядом по окрестностям замка. Он, видел, как поспешно гаргульи покидают насиженные места. Они исполняли его приказ.

Люди высыпали на улицу, взобрались на внутреннюю стену, где стали вооружаться. Открылись арсеналы, и потекла река заточенного железа. Мечи и щиты, колчаны с болтами и арбалеты, боевые топоры и секиры перекочевывали в руки защитников замка.

Тяжеловооруженные воины спустились на открытое пространство перед внутренними воротами и сгруппировались в боевое построение «кольцо тьмы». Массивные пехотные щиты уперлись в землю, образовав неприступный бронированный полукруг, за которым встали арбалетчики и копейщики с длинными толстыми копьями, предназначенными для сражения с конными отрядами на расстоянии из укрытия. Стены усыпали арбалетчики, готовящиеся к бою. Вспыхнул огонь под котлами, в котором плескалось масло. Оно готовилось для того, чтобы лить его на головы осаждающих.

Ааран знал, что людям не удержать Паломников. Люди были плохо обучены. К тому же их было мало. А волна, которая двигалась сквозь кольца Межмирья, внушала уважение. От нее распространялась мощь и величие. Ааран не видел отдельных Паломников. Он мог лишь различать общую массу. Но ему и этого было достаточно. Ааран чувствовал, что среди Паломников присутствует Первородный в обличье крылатого демона. Похоже, положение гаргулий и их союзников-людей с минуты на минуту ухудшалось. Победить Паломников гаргульи при помощи хитрости и коварства еще могли, но вступать в противоборство с Первородным было равноценно самоубийству. И всё же Ааран не паниковал. У него было припрятано несколько специ