Book: Двойные неприятности



Двойные неприятности

Ричард С. Пратер

Торговец плотью

Глава 1

Тони увидел девушку, когда она выскочила из дверей «Зеленой комнаты» и зашагала по Сатер-стрит в противоположную от него сторону. Что-то в ее облике пробудило у него смутные воспоминания, и он медленно последовал за ней, наблюдая за колыханием черной юбки над ее приятно округленными икрами и плавным игривым покачиванием ее соблазнительных ягодиц. Девушка вдруг остановилась и прикурила сигарету, повернувшись к нему вполоборота, и в свете уличного фонаря он разглядел ее юное личико, пухлые алые губы и прямые темные брови. И Тони вспомнил — Мария, Мария Казино.

Они практически выросли вместе в Сан-Франциско, на Говард-стрит. Тони ухмыльнулся, вспомнив, как в первый раз — ему было всего тринадцать, а ей четырнадцать — они с Джо и Уайти Коваксом затащили Марию в дом Ковакса, когда там не было его родителей. Случилось это приятное приключение семь лет назад. Пути их разошлись, и, насколько Тони помнил, последний раз они виделись где-то года три назад. Он оглядел ее с ног до головы своими узкими глазами. Черт, в то время она еще не была такой фигуристой и привлекательной, как сейчас.

Мария стояла примерно в десяти футах от входа в «Зеленую комнату», попыхивая сигаретой. Тони не сводил с нее глаз, проходя мимо дверей, и поэтому не заметил вывалившегося на улицу качающегося амбала, пока тот с размаху не врезался в него. Тони резко дернул головой, раздраженно глянул на пьяного, но ничего не сказал и пошел дальше. Парень схватил его за руку.

— Эй! — прорычал он. — Поосторожней!

Мария повернулась и поспешно зашагала в направлении к Пауэлл. Тони смерил взглядом пьяного — около шести футов ростом, массивный, с опухшим красным лицом. От него несло пивом и виски.

— Отпусти-ка руку, — спокойно сказал Тони. — И убирайся, ты, пьянь рваная!

Парень не отпускал его и злобно, нарываясь на скандал, рявкнул:

— Шпана проклятая! Смотри, куда прешь! Сукин сын, разуй…

В свои двадцать Тони дорос до пяти футов десяти дюймов, а его вес был сосредоточен в основном в крепких мускулистых руках и ногах и в мощных плечах. Тони уперся раскрытой правой ладонью в грудь пьяного, ухватил его за пиджак, белую рубашку и узкий галстук и с легкостью притянул к себе массивного и явно тяжелее его мужика. Он не произнес ни слова, но его глаза сузились в щелочку, а губы сжались в тонкую твердую полоску. Ярость охватила Тони, у него возникло сильное желание врезать ублюдку как следует, а то и надраить его красной мордой шершавый тротуар.

Его намерение явственно проступило в выраженном лице, губах и глазах, в набухших желваках тяжелой челюсти. Очень тихо, но жестко Тони произнес хлесткую, как удар, фразу. У пьяного плеснулся в глазах страх, и он отнюдь не воинственно забормотал:

— Послушай, парень, ты того… давай забудем. Отпусти-ка меня…

Тони медленно разжал пальцы, оттолкнул забулдыгу. Пьяный обошел Тони, не спуская глаз с его свирепого лица, и заторопился прочь.

Тони посмотрел в сторону Пауэлл и увидел медленно идущую Марию. Он поспешил вслед за ней, нагнал на углу перекрестка и осторожно коснулся ее руки. Девушка остановилась и повернулась к нему с привычной улыбкой готовности на губах.

— Привет, детка, — поздоровался Тони. — Где это ты пропадала?

— Тони! — Ее улыбка осветила лицо радостью, и она порывисто сжала его руку. — Тони Ромеро! А ты откуда тут взялся?

Она и в самом деле выглядела потрясно. Коротко стриженные темно-каштановые волосы обрамляли бледное лицо, большие карие глаза казались почти черными на фоне белой кожи…

Губы ее были красны и чуть припухли, а мелкие ровные белые зубы сверкали в искренней улыбке.

— Только что засек, как ты выходила из «Зеленой комнаты». Чертовски рад тебя видеть. Выглядишь ты классно!

— Ха, Тони! — заговорила она. — Где же ты пропадал? Не видела тебя целую вечность.

— Да бродил по свету. Я не живу на старом месте. Уже года два, как выбрался из трущоб. И знаешь, давненько не встречал никого из нашей шайки. А ты что поделываешь, подруга?

Мария глубоко затянулась сигаретой и швырнула ее в сток.

— Да то то, то се. Я тоже уже не живу там, где раньше.

Тони бросил взгляд на свои дешевые часы. Второй час ночи.

Считай, уже утро воскресенья.

— Пойдем, — предложил он, — я тебя угощу. Ты свободна?

— Вся ночь впереди, Тони, — рассмеялась Мария.

— Отлично. — Тони взял ее под руку и повел обратно по Сатер-стрит. — Мне тоже нечего делать. — Он подмигнул. — Так что составь мне компанию.

— С удовольствием, Тони. — Мария повисла на его локте и залепетала что-то о старых добрых временах, пока они шли к ближайшему бару — «Зеленой комнате».

Когда они подошли к бару, Мария глянула на входную дверь и нерешительно остановилась:

— Ой! Я и не знала, что ты меня сюда ведешь. Давай пойдем куда-нибудь в другое место, а?

— А чем здесь плохо? Тут есть удобные темные кабинки, — возразил Тони.

— Нет… Я тебе потом объясню. Не нравится мне это заведение.

— Да брось ты, детка. Выпьем по стаканчику, и ты мне расскажешь о себе. — Тони потянул ее за руку, и она, посопротивлявшись немного, последовала за ним. — Потом заглянем еще куда-нибудь, если у нас останется время, — добавил он.

Нахмурившись, явно колеблясь, Мария вошла вместе с ним в бар.

«Зеленая комната» оказалась небольшим заведением. Вдоль правой стены протянулась стойка с несколькими высокими табуретами, слева располагались ряды кабинок со столиками.

Человек двенадцать, в большинстве своем мужчины, сосредоточенно трудились над выпивкой.

Сделали заказ; Мария помолчала немного и, опустив смущенно взгляд, спросила:

— Ну и что ты об этом думаешь, Тони?

— О чем?

— О том, чем я занимаюсь.

— Я знаю, что ты славная девушка, Мария.

— Скажи честно, Тони. Мы ведь давно знакомы. Тебе… ну, тебе на это наплевать?

Он скосил на нее глаза и задумался. «А и правда, — задался он вопросом, — как я к этому отношусь?» Тони припомнил те времена, когда он и другие ребятишки развлекались с ней в пустом доме Ковакса и в других местах. И она была в их компании далеко не единственной. Что ж, теперь Мария брала за это деньги — вот и вся разница.

Тони посещал раза три-четыре публичные дома, хотя, правда, года два обходил их стороной. Не то чтобы он видел в этом что-то зазорное, просто ему не нравилось платить за показную страсть. Если он хотел провести время с женщиной, то только потому, что желал ее, а она — его.

— Ну так что?

— А? О, даже не знаю, Мария. Не вижу, признаюсь, ничего страшного. Ты смотришься как и раньше — только раз в десять привлекательнее.

Глядя на нее, Тони вновь подумал, что она стала настоящей красоткой. Выглядит внешне чуть ли не стеснительной девственницей. Вот только тело у нее вполне женское, с богатыми формами, манящее. Он вдруг как бы воочию представил, сколько мужчин целовало и ласкало ее тело, наслаждалось им, пускало слюни на ее пухлые губы. И это нисколько не задело его, разве что вызвало некоторую неприязнь к длинной веренице похотливых самцов.

Они помолчали, пока официант подавал напитки. Затем она поставила локти на столик и доверительно наклонилась к нему:

— Тони, Тони, знаешь ли, что ты отличный парень? Ты-то уж никому не дашь спуску, а? Ты всегда был таким. Я тебя считала сильным и добрым, помнишь? Ты всегда мне нравился.

Тони рассмеялся:

— Ты еще говаривала, что балдеешь от меня, детка.

— Ага. — Несколько секунд она с интересом смотрела на него. — Может, я так и не отделалась от этого чувства до сих пор, веришь?

— Отделалась, отделалась, не заливай. Не рассказывай дяде сказок.

Они решили заглянуть еще куда-нибудь. Прикончив напитки, снова вышли на Сатер-стрит. Ночь стояла прохладная, воздух свеж и бодрящ, свободный от смога. Мария привычно прижалась к Тони, они прошли до Пауэлл и повернули направо, в сторону Маркит-стрит.

Хотелось бы знать, подумал Тони, куда это они направляются? У него оставалось всего двадцать баксов и не было работы.

В ближайшее же время нужно бы провернуть какое-нибудь дельце — если в понедельник не повезет в Бей-Мидоузе. Он поставил пять баксов на Красного Танцовщика в третьем заезде. Деньги, все проклятые деньги. Когда же это случится? Этот вопрос не давал покоя Тони: когда, когда же ему, наконец, выпадет удача? С надеждой на счастливый случай он связывал все; ждал, звал ее, удачу, которая приведет его к большим деньгам. Уже давно эта надежда стала неотъемлемой чертой его натуры.

Тони рос в Сан-Франциско в тех же условиях, что и тысячи его сверстников. Случайный ребенок матери-итальянки и отца, у которых редко хватало денег, чтобы прокормить себя и еще четверых ребятишек, появившихся до его рождения. К тому же Тони имел несчастье быть нежеланным ребенком, и его рождение не принесло родителям радости. Долгое время мальчишка не понимал, что растет в унизительной нищете. Когда же он осознал свое положение, в нем неумолимо стала расти жажда вырваться в другой мир. Мир денег, благополучия, довольства.

После шестого класса он бросил школу и с тех пор перебивался случайными заработками. Уйдя из дома, Тони какое-то время вкалывал грузчиком до седьмого пота на складе. Тяжелая работа позволила ему накачать мышцы, а попутно давала ему и его лучшему другу Джо Арриго возможность тайком выносить кое-какие вещи, которые они сбывали скупщику краденого. Подвизался он и в роли шестерки при мелком букмекере, потом устроился посыльным в отель «Святой Франциск».

Работа сносная, хотя и смертельно скучная. Поначалу ему нравилось вертеться среди людей, которые, как он считал, «имели класс», среди розовощеких, ухоженных мужчин с толстыми сигарами и набитыми кошельками, заглядываться на стройных женщин, увешанных сверкающими драгоценностями. Проведенные в «Святом Франциске» месяцы несколько его отшлифовали, а главное — подогрели еще больше жажду добиться успеха, богатства.

С годами Тони закалился, окреп телом и душой. Он стал циничным, с презрением относился к тем, кто слабее его, — возможно, потому, что уверился в своей силе. И безоговорочно восхищался всеми мужчинами, сумевшими пробиться наверх, тем или иным способом овладеть богатством или властью. Для него не имело значения то, как они заполучили их, главное — они своего добились. Тони верил — и на этом основывалось его жизненное кредо, — что существуют лишь два типа людей: немногие сильные, которым обязаны служить все, остальные — слабаки, неудачники, пребывающие на дне, и что человеку некого винить, кроме самого себя, за то, что он оказался среди проигравших. Сильный Тони не намеревался оставаться среди них.

Тони достал пачку сигарет и предложил Марии; они остановились, чтобы прикурить.

— Что ты предпочитаешь, Мария? Выпьем еще или пожуем чего-нибудь?

— Вообще-то я зверски проголодалась.

— Пришлось потрудиться, а?

— Еще как. Субботняя ночь, сам понимаешь.

— Я и сам волка бы съел. На О’Фаррелл, чуть в стороне от Маркит-стрит, есть симпатичная забегаловка, где готовят лучший в мире минестроне*. Как? Годится?

* Минестроне — густой овощной суп (ит.)

— Пошли.

Она с воодушевлением сжала его руку, и они бодро прошагали несколько кварталов до итальянского ресторанчика.

По дороге они болтали о том о сем, и Мария рассказала ему, что она не просто уличная девка, а работает в одном солидном доме на Филлмор.

В ресторане, когда им уже подали большие чашки с густым дымящимся супом, ломтики батона и красное вино, Тони спросил:

— И как давно, детка, ты занимаешься этим делом?

— Хм, больше года. Понимаешь, вскоре после нашей последней встречи с тобой я сошлась с одним мужиком и в конце концов переехала к нему в отель. Так я окончательно ушла от тетки — ты ведь знаешь, что я жила у нее после того, как гаденыш папаша женился вторично. Я подцепляла гуляк в каком-нибудь баре и заманивала их в темный переулок — сам понимаешь, они-то надеялись получить удовольствие, а Макс, ну, тот парень, с которым я жила, стукал их аккуратно по кумполу, после чего мы обчищали их бумажники. Вообще-то мне подобный промысел не нравился, и вскоре мы разбежались. Так я осталась и, без дома, и без Макса. Так и пошло.

— Что значит — так и пошло? Вот так просто вышла на панель, и все?

— Нет, сначала мне пришлось искать знакомства с хозяевами борделей. Я уговорила одного таксиста устроить мне встречу с таким воротилой, и он послал меня, для пробы, на Церковную улицу. Церковную — ну не смех ли? Я побывала в трех-четырех его домах, прежде чем попала в заведение на Филлмор. Какое-то время работала по вызову в одном отеле, но сейчас я зашибаю больше.

— Так ты богатеешь, а? — поддел ее Тони.

— Скажешь тоже. — Она нахмурилась. — Они не дают нам прикопить деньжат и отделаться от них. И все же сегодня я заработала уже полета.

— Полета долларов?

— Ну конечно же. Могла бы и больше, но я работаю только до полуночи.

— Пятьдесят баксов за один вечер? — Раньше Тони не задумывался, сколько зарабатывают путаны за день или за неделю. — Боже, какие деньжищи!

— Мне остается только половина, Тони. К тому же девушке приходится покупать массу нужных вещей. А в общем не так плохо. — Мария улыбнулась. — Лучше, чем грабить похотливых жеребчиков в переулках.

Тони рассеянно кивнул. Рассказ Марии повернул его мысли в излюбленном направлении — каким образом наладить приток больших денег.

— Что ты думаешь о таком занятии? Тебе оно нравится?

Мария пожала плечами:

— Работа как работа. Удовольствия мало, если хочешь знать, но куда денешься? — Она помолчала. — С тобой, Тони… все было бы иначе.

Он рассмеялся:

— Черт, ты права. Я бы не оставлял тебе ни цента.

— О, Тони! Ты не понимаешь, о чем я толкую! Будь ты проклят…

— Эй, послушай, я всего лишь пошутил.

— Смотри не надорвись от смеха! — яростно бросила она, обиженная тем, что он не понял ее искреннего порыва.

Они сытно поели, еще немного выпили. Тони потягивал красное вино и размышлял. Его мозг прокручивал десятки вариантов.

— А что дальше? — наконец спросил он. — Ты говоришь, что получаешь только половину. А кому достается остальное?

— Тем, кто заправляет делом, поставляет девочек, подмазывает копов. Копы гребут много, но с ними имеют дело уже шишки побольше. Домами управляет человек по имени Шарки, а над ним и такими, как он, стоят важные боссы — знаешь, те, кто заправляет всем бизнесом.

— Шарки? — И тут же Тони, не скрывая своей заинтересованности, спросил: — А кто на самом верху?

Мария допила свое вино.

— Мне кажется, итальянец по имени Анджело. Больше мне о нем ничего не известно. Никогда не встречала его, не знаю даже, как он выглядит. Да и какое мне дело? Я и Шарки-то вижу редко.

Анджело, думал Тони. Анджело. Где-то он уже слышал это имя. Некоторое время он сидел молча, хмурясь, ерошил свои густые вьющиеся черные волосы. И внезапно вспомнил. Когда Тони не было еще и тринадцати, он познакомился с одним взрослым, лет тридцати, парнем по имени Чак Свэн, и они подружились, насколько это возможно между людьми столь разного возраста. Тони был шустрым пареньком, и, когда появлялась возможность зашибить баксы, Свэн давал ему мелкие задания, особенно такие, какие подросток мог выполнить лучше взрослого. Тони бегал по поручениям, разносил пакеты, записки, понятия не имея об их содержании; он даже торговал хитрыми десятидолларовыми банкнотами, которыми его снабжал Свэн, — по десять центов за штуку. Он катал Тони на своей новой большой машине, угощал иногда пивом.

Свэн был завязан в рэкете, всегда имел при себе толстые пачки денег, и Тони нравилось крутиться возле него. Как-то Свэн намекнул, что идет в гору, и упомянул этого Анджело.

Анджело заправлял всеми видами рэкета и собирался поручить какое-то важное дело Свэну. Вскоре друг и наставник испарился из округи, и Тони уже никогда не встречал его.

Припомнив все, что Свэн рассказывал ему об Анджело, Тони спросил Марию:

— Этот Анджело, он ведь самый крутой малый в рэкете Фриско*, так?

* Фриско — Сан-Франциско (жарг.).

— Не знаю. Думаю, он довольно высоко взлетел.

— Он связан с какими-нибудь тузами? Ну, знаешь, с заправилами, бизнесменами, политиками?

— Ну, у них игорный бизнес и, конечно, наркотики. А девочек можно назвать самостоятельным делом. Анджело — босс во Фриско в том, что касается проституции.

— Бабки, должно быть, немалые, — задумчиво произнес Тони.

Мария жила в меблирашках в конце Сосновой улицы, примерно в миле от центральной части города. Пока они ехали по Сосновой, Тони обнял ее за плечи и притянул к себе. Мария приподняла голову и доверчиво вглядывалась в его лицо, а он еще крепче прижал ее к себе и нежно склонился к ней.

Все нужно делать с умом, думал Тони. Она натерпелась от всех этих пьяных сосунков и паразитов, у которых только одно на уме. Не так следует вести себя с женщиной, даже с той, которой платишь. Тони прильнул к Марии еще теснее и мягко промурлыкал ей в ухо:



— Теперь ты уже не скроешься от меня на следующие три года. И я чертовски рад, что снова нашел тебя, Мария.

— Я тоже рада, Тони.

И он поцеловал ее. Поцеловал ласково, нежно, даже любовно, без намека на пьяную страсть или грубость. Сильнее, насколько можно, прижал ее к себе своими сильными руками на заднем сиденье такси так, что их тела слились. Его правая рука, лаская ее плечо, скользнула по лопатке под мышку и легла на ее пышную грудь. Он целовал ее осторожно, не торопясь, и все то время, что длился поцелуй, его мозг холодно считал, складывал, умножал, мысленно укладывал один доллар на другой, а его глаза как бы обратились внутрь, в собственный мозг, и он видел, как растет вожделенная куча денег — доллар к доллару, пачка к пачке… Баксы, влияние, власть.

Их губы разомкнулись с тихим чмокающим звуком, как у юных влюбленных, Мария вздохнула и уткнулась ему в шею.

— Тони, о, Тони, — прошептала она.

Он чувствовал, как вздымается и опадает ее грудь, слышал, как прерывается от волнения дыхание.

— Мария, солнышко, — тихо проговорил он, — детка моя Несколько кварталов они проехали не шевелясь, боясь разомкнуть объятия, наконец она отстранилась от него.

— Мы почти на месте, — сказала она. — Поднимешься ко мне, выпьешь стаканчик?

— Непременно.

— У меня есть вино, Тони, хорошее красное вино, которое тебе нравится. Еще есть джин и немного виски.

— Отлично, малышка. Звучит заманчиво. — Тони откинулся на спинку сиденья и вздохнул. Через несколько секунд он словно невзначай поинтересовался: — Послушай, миленькая, а сколько девочек в вашем заведении на Филлмор?

Глава 2

Тони договорился встретиться с Марией в «Железном коне» на Мейдн-Лейн около часу ночи и поэтому постарался освободиться пораньше этим субботним вечером, намереваясь прогуляться немного, заглянуть, быть может, в «Святой Франциск» или на Юнион-сквер пропустить пару стаканчиков, чтобы убить время.

Он принял душ, побрился в ванной и вернулся по коридору в свою комнату. Прошелся расческой по волосам и уже надевал однобортный темно-синий костюм, когда зазвонил телефон. Это была Мария.

— Тони?

— Да, золотце, кто же еще?

Она рассмеялась и сказала:

— Тони, мне очень жаль, но я не смогу встретиться с тобой в час. Мои планы изменились.

— Черт, а я-то разоделся! А что случилось?

— Мне придется пойти на одну вечеринку. Идти надо непременно, поскольку меня пригласили к Шарки. Помнишь, я говорила тебе о нем — он один из здешних тузов. Мне повезло, что выбор пал на меня, Тони. Позвали четырех девочек, и Кастильо — он пашет на Шарки в нашем районе — сказал мне, что отобрали самых хорошеньких, так что я оказалась на неплохом счету. — Мария говорила взволнованно, запинаясь. Помолчав, она добавила: — Это как настоящий комплимент, да, Тони? А ты тоже считаешь меня одной из самых хорошеньких?

— Ты лучше всех, детка. Ах, Мария, я так мечтал о нашей встрече сегодня ночью. Вечеринка у вас частная или у меня есть шанс попасть на нее чуть позже?

— Послушай, дорогой, я спешу. Мне нужно подготовиться. Вечеринка же в общем открытая, но только для тех, кто работает на Шарки. Будут Кастильо и еще один из его приятелей…

— Анджело тоже прибудет?

— Нет, только наши парни. Кастильо говорит, что вечеринку устраивают в честь приехавшего в город сенатора? Или как?

— Конгрессмена?

— Нет, тип из штата… как это называется?

— Из законодательного собрания штата?

— Ага, этот Свэн, человек Анджело. Он…

— Кто? Свэн? А дальше? Я имею в виду — какой Свэн? Как его имя?

— Не знаю. Просто Свэн. Дружок Анджело.

— Золотце, а ведь это мой знакомый. Даже приятель, во всяком случае, был таким. Послушай, я должен, кровь из носу, попасть на вашу вечеринку.

Колесики в мозгу Тони закрутились вовсю: вот он, тот самый случай, которого он ждал. Он мог бы самостоятельно пробиться к Шарки, и даже к Анджело, и попросить места — любого, самого скромного места в организации, и, скорее всего, нарвался бы на отказ. А тут все складывается так удачно, лучше, чем можно было надеяться. Но в руки удача сама не дается, здесь нужно подсуетиться самому.

Тем временем Мария говорила, не скрывая обиды:

— Я знаю, почему ты хочешь попасть туда. Не из-за меня, нет, а из-за этих деятелей — Шарки и других.

Что верно, то верно — Тони ведь говорил ей о своем желании влезть в организацию, но Марии его намерение совсем не понравилось. Ей хотелось, чтобы он держался подальше от мира, который втянул ее, и занялся бы чем-нибудь пристойным. Сама-то она довольствовалась нынешним положением.

— Все верно, я хочу познакомиться с Шарки, — согласился Тони. — Ты можешь это устроить?

— Я же не его подруга, дорогой. Пожалуйста… Не надо тебе приходить туда. Мы увидимся позже.

— Еще как надо, черт побери. Так что устрой это.

— Нет, Тони.

— О’кей, детка. Тогда катись к чертовой матери. Может, когда и увидимся.

Тони замолчал, но не положил трубку, выжидал. Он просто обязан попасть к Шарки.

— Тони? Ты слушаешь?

— Ага.

— Милый, я не знаю даже, как к ним подступиться. Я ведь ничего не значу для этой компании.

— И не надо. Наряжайся и отправляйся… Кстати, когда ты должна быть там?

— В десять. Примерно через час.

— Хорошо. Ты увидишь там Свэна. Скажи, что знаешь Тони Ромеро, поговори с ним. Передай ему, что я до смерти хочу проведать старого приятеля. Поняла? Просто приехать и повидать его. Именно сегодня.

— Ну… ладно, Тони. — В ее голосе звучала покорность, а не прежняя радостная взволнованность. — Я постараюсь, но, может, у меня ничего и не получится.

— Все будет о’кей. Только сделай то, что я прошу. Да, детка, я тебе нисколько там не помешаю. Мне просто нужно повидаться со Свэном… и потолковать с Шарки. Я не доставлю тебе неприятностей.

— Попробую, Тони. Я позвоню тебе позже.

— Пока, детка. Обязательно позвони.

Тони принялся нервно, как зверь в клетке, расхаживать взад и вперед по маленькой комнатке. Он с силой ударил кулаком по ладони и нахмурился, замер. Черт возьми, нельзя упускать такой случай, раз подвернулся Свэн! Свэн! Как вам это нравится? Надо же, Свэн! По крайней мере, нужно постараться с ним встретиться. Мария говорит, что Свэн вась-вась с Анджело. С самим боссом. Проклятие! То-то и оно. Нельзя упустить такой шанс. Именно маленькой удачи и не хватает такому парню, как Тони Ромеро, и вот он, счастливый случай. Он снова стукнул кулаком по ладони — резко, нервно, словно вколачивая гвоздь.

Взгляд на часы: девять с минутами — еще час до того, как все закрутится. Должно закрутиться. Возбуждение теснило его грудь.

Может быть, уже через час с небольшим он войдет в желанный контакт с по-настоящему крутыми ребятами.

Без десяти одиннадцать Тони подошел к зеркалу, развязал галстук и снова тщательно повязал его широким узлом между длинными углами воротничка. Выглядит он что надо. Сшитый на заказ и стоивший кучу денег костюм хорошо сидит на его мощных плечах и сходит, по моде, на конус на тонкой талии и узких бедрах. Темно-синий цвет отлично оттеняет его смуглое мужественное лицо. И вообще, весь его облик говорит: этот парень знает, что к чему. Тони присел на постель, закурил последнюю сигарету и нервно затянулся, уставившись на телефон.

В чем, черт возьми, дело? Он уже томится здесь почти два часа. Если Мария подвела его, придется задать ей по первое число. Она не понимает, как это важно для него, а может, понимает, но не хочет помочь? А вдруг этот Свэн совсем не тот, кого он знал давным-давно? Да и не может он представить Свэна в роли важного туза из штата. Вот в чем дело. А он-то губы раскатал. А все же Свэн как раз такой тип: высокий блондин, на вид честный парень с открытым лицом. И голос подходящий, вспоминал Тони. И он в упряжке с Анджело — так что все может быть. Анджело же мог купить кого угодно в законодательном собрании. Сукин сын! Ему захотелось выпить. Хватить бы стакан.

Но если он собирается отправиться на разговор к Шарки, ему следует оставаться трезвым. Там будет, что выпить. «Проклятие, проклятие, проклятие! Черт бы все побрал! Я напьюсь. И пойду своим путем». Глубоко затянувшись пару раз, Тони потушил сигарету, пошуровал в пустой пачке, смял ее и зло швырнул в угол.

И тут ожил телефон.

Тони подпрыгнул, будто ужаленный, протянул руку к трубке, потом помедлил, дал телефону прозвонить второй и третий раз и только тогда отозвался небрежным «алло».

Звонила не Мария. Это был мужской голос — глубокий, рокочущий и одновременно приятный. Теперь он звучал сочнее, богаче, но все же это был голос, который он помнил.

— Эй, Ромеро? Это тот хулиганистый паренек Тони?

— Ага, Свэн! Это ты, Свэн?

— Он самый. Как поживаешь, Тони? Куда, к черту, ты запропастился, парень?

— Да все время во Фриско, Свэн. А ты, я слышал, пошел в гору. Ну, друг, как приятно слышать тебя снова. Сколько лет уже я не встречал таких чудаков, а жаль.

Свэн хохотнул:

— Я вижу, ты в полном порядке. Юмор тебе никогда не изменял.

— Более или менее. Ты же мой первый учитель. Ну, мужик, как же я хочу тебя видеть!

— Послушай, малыш, тут на мне висит прелестная блондинка. Увидимся, если ты подскочишь сюда.

У Тони дернулось сердце, потом снова забилось нормально.

Во рту пересохло. Он и сам не представлял себе, до чего же ему хотелось попасть туда.

— Туда к тебе? Ничего, если я приду незваным?

— Почему бы и нет? Я с удовольствием поболтаю с тобой, малыш. Ты всегда был мне в кайф. Да и вечеринка-то, сказать честно, ни к черту. Ладно, даю отбой. До встречи.

— Пока, Свэн. — Тони собрался было положить трубку, но запаниковал, вспомнив, что понятия не имеет, где проходит вечеринка. — Свэн! — заорал он. — Эй, Свэн!

— Да-да?

— Ты где находишься-то? Чуть не забыл спросить.

Рассмеявшись, Свэн назвал адрес и отключился.

Тони испытал благоговение: Шарки жил в «Арлингтоне» — большом многоквартирном престижном доме рядом с заливом.

Над тротуаром у входа, представьте, полотняный тент; когда такси, доставившее Тони, остановилось, дверцу открыл швейцар в ливрее. Тони сунул ему один бакс и тут же подумал: зачем он это сделал? Кто его просил открывать дверцу — он мог бы и сам управиться. Ну да черт с ним. Придется привыкать совать баксы в услужливо протянутую руку.

Тони отважно пересек роскошно убранный вестибюль, поднялся на лифте на десятый этаж и прошел по толстому ковровому покрытию к номеру 1048. Еще на подходе к двери он услышал доносившийся из-за нее гул голосов, смешки и повизгивания. Нажимая кнопку звонка, он всеми фибрами души ощутил, что пришел в одно их тех мест, которые пахнут деньгами, пахнут богатством. И подумал об упитанных мужиках, розовые лица которых массируют в парикмахерских, и о женщинах с ехидными взглядами и золотыми шапочками для душа… Послышались быстрые шаги, и дверь распахнулась.

Перед ним стояла изящная, хорошо сложенная брюнетка почти одного с ним роста. Тони кивнул ей, соображая, что сказать.

— Так-так, — удивилась брюнетка, — это еще что за явление? — Она вопросительно приподняла на полдюйма темную подкрашенную бровь.

— Я — Тони Ромеро, — представился он. — Меня пригласил Свэн.

— А, заходи, милок.

Оттеснив от двери брюнетку, Тони заглянул в комнату. Хозяйка захлопнула дверь за его спиной, и Тони сразу почувствовал прилив радости, истинного наслаждения, быстро оглядывая обстановку, вбирая в себя все увиденное, упиваясь открывшимся зрелищем. Посмотреть было на что. Он оказался в просторной гостиной, в помещении, которое грезилось в его затаенных мечтах. Здесь был даже свой бар во всю стену с четырьмя высокими хромированными табуретами с обитыми красной кожей сиденьями; на противоположной стене красовалась большая, в пять-шесть квадратных футов, картина, на которой дюжина обнаженных красоток сновала по зеленому лесу и томно купалась в озере.

В гостиной колготилось человек двенадцать — пятнадцать, голоса еще нескольких доносились через открытую дверь справа от Тони. Его слегка оглушили громкие разговоры и смех, а резкий запах виски перебивал дразнящий аромат женских тел и духов. На длинном диване удобно устроились три человека с высокими стаканами в руках, часть гостей расположилась у стойки бара, остальные рассыпались по комнате, пили и беседовали. Противоположная от входа стена представляла собой сплошное окно, обрамленное черными шторами. В ночи за окном сверкали огни Золотых ворот и знаменитого моста через залив Сан-Франциско.

Тони шумно вздохнул, продолжая оглядываться. Пока что он не заметил ни одного знакомого лица. Несколько секунд он простоял у двери, подавленный шквалом звуков, света, резких и тонких запахов, не зная, куда приткнуться. Потом услышал раскатистый смех Свэна и наконец увидел его — высокого, светловолосого, небрежно прислонившегося к стене справа от черной шторы у края окна; он что-то говорил рыженькой женщине, которая поигрывала рубчатым лацканом его смокинга.

Тони решительно направился к нему, и в тот же момент Свэн поднял глаза и заметил его.

— Привет, малыш, — пророкотал он и пошел навстречу, протягивая руку.

Они встретились посредине комнаты и обменялись крепкими рукопожатиями. Тони чувствовал себя на седьмом небе.

Несколько человек обернулись и с любопытством уставились на них: на впервые попавшего в такую роскошную обстановку никому не знакомого молодого человека, дружески пожимавшего руку Свэну… шишке из штата Свэну!

— Здорово, Свэн. Страшно рад видеть тебя. Или мне следует называть тебя «мистер Свэн», «достопочтенный» — или как там еще?

— Просто Свэн. Я все тот же. — Он оглядел Тони с ног до головы. — А ты здорово вырос. Сколько же ты весишь?

— Около ста восьмидесяти фунтов.

— Постой-ка, тебе уже двадцать, а?

— Да нет… двадцать три, — весело ответил Тони. — Вернее, двадцать два.

— Ах ты, сукин сын! — улыбнулся Свэн. — Совсем не изменился. Идем-ка, я познакомлю тебя с Шарки.

— Обязательно.

Прекрасно. Все шло как по маслу. Свэн положил руку на плечо Тони и повел его через комнату к крупному мужчине, сидевшему в низком и широком, кремового цвета кресле. На подлокотнике непринужденно примостилась Мария. Свэн и Тони остановились перед ними.

Так это и есть Шарки? Здоровый мужик — одного роста со Свэном, но более необхватный в груди и поясе. Лет сорока, с мешками под глазами и морщинами, с дорожкой лысины до макушки. Квадратное лицо, прорезанное прямой линией рта с толстыми, кажущимися чересчур красными губами.

Немногие оставшиеся на голове волосы тоже были красными, даже вроде бы розоватыми. Короткопалая рука Шарки покоилась на бедре Марии, и густые кустистые рыжие волосы на тыльной стороне его ладони походили на бородку недельной давности.

С некоторым раздражением Тони отметил про себя, что Шарки пьян. Он и сам не мог бы объяснить свое недовольство или удивление: ведь все вокруг пили и вечеринка была в полном разгаре. Просто, с точки зрения зеленого новичка, как-то не пристало надираться такой важной фигуре, как Шарки. Да и Свэн явно выпил изрядно, но по нему это было незаметно — он просто развлекался.

Тони бросил взгляд на Марию, соображая, нужно ли поздороваться с ней, — заранее он как-то не подумал об этом. А она улыбнулась и проронила:

— Хэлло, Тони.

Он подмигнул ей:

— Привет, Мария.

— Эй, Шарки, — окликнул хозяина Свэн, — проснись. Это тот парень, о котором я тебе говорил. Тони Ромеро. Тони, это — Эл Шарки.

— Рад познакомиться с вами, мистер Шарки, — сказал Тони. — Я много слышал о вас.

Шарки поднял глаза и пожевал губами:

— Ромеро?

Его бледно-голубые глаза заморгали — слишком маленькие глазки, подумалось Тони. Недостаточно большие для его широкого лица, к тому же налиты кровью. Он так и не мог взять себе в толк, почему вид Шарки ему не понравился. Тем временем Шарки продолжал:

— Свэн говорит, ты — крутой парень. Это верно?

— Ну… — Уж не смеется ли над ним этот бугай? — Мы давно знакомы с мистером Свэном.

— Ладно, рад знакомству с тобой, Ромеро, — кивнул Шарки. — Чувствуй себя как дома. Выпей чего-нибудь, парень. А заодно и мне принеси виски с колой, а то меня ноги плохо держат.

Тони разозлился — ведь он же не какой-то там мальчик на побегушках, но подавил свой гнев и постарался не принимать обидный эпизод близко к сердцу.

— Конечно, мистер Шарки, сию минуту.

Но тут вмешался Свэн.

— Эй, Джинни, — крикнул он хозяйке, — принеси-ка одно виски с колой и… — Он посмотрел на Тони: — А ты что будешь?

— Ты что пьешь?

— Виски с водой.

— И мне то же самое.

Свэн рассмеялся и хлопнул себя ладонью по бедру:

— Ах ты, маленький сукин сын. Скажи я «яд», и ты попросил бы яду. — Он спросил у Марии, чего она хочет, и прокричал: — Джинни, еще два виски с водой и один ром с колой. Хорошо, золотце?

Открывшая Тони брюнетка помахала рукой и принялась готовить напитки. Рука Шарки скользнула по зеленой юбке Марии и сжала ее бедро. Она взглянула на Тони и похлопала Шарки по руке. Когда принесли напитки, Свэн подвел Тони к окну и пододвинул два стула так, чтобы можно было любоваться открывающимся из него видом. Тони сел и уставился на залив.



Они неспешно беседовали несколько минут, потягивая виски. Свэн рассказал, что познакомился с Анджело задолго до того, как повстречался с Тони, и подружился с ним («Мы с ним кореша»). Анджело фактически обеспечил выборы Свэна в законодательное собрание штата, дабы свой человек присматривал за его интересами. Да, точно, Анджело — главная фигура.

В его руках игорный и наркобизнес, публичные дома и тому подобное. Если проституцией он заправляет самостоятельно, то в других делах связан с национальной мафией. Разумеется, Анджело запустил руки и в легальный бизнес, чем и занимался главным образом Свэн, — вроде многоквартирных домов («Кстати, и этот, в котором мы находимся»), пары кинотеатров, другой недвижимости, участия в капитале ряда ночных клубов. Ага, Шарки сейчас «стоит» миллион-два, если не больше. В конце концов Свэн поинтересовался, чем занимается Тони, как у него идут дела.

Поколебавшись немного, Тони признался:

— Скажу тебе все, как есть, Свэн. Похвастаться мне особо нечем. Так, перехватываю кое-что на жизнь, но до больших бабок мне далеко. — Он помолчал. — Господи, я многое бы дал, чтобы быть заодно с этими парнями. — Тони кивнул на собравшихся гостей. — С Шарки и другими.

— Почему ты стремишься к ним, малыш? Зачем тебе этот рэкет? Найдутся дела и почище.

— Есть причина. Здесь я могу проявить себя. И тут крутятся хорошие бабки. Я много думал об этом.

Свэн понимающе кивнул:

— Охотно верю. Так ты хочешь, чтобы я замолвил за тебя словечко? Да?

— Ну, не совсем, Свэн. Я хотел сказать…

— Не пудри мне мозги. Ты же именно за этим сюда и пришел, разве нет? Я же тебя знаю, не забывай, малыш. Или ты сильно изменился? Могу поспорить, что вряд ли…

— Я пришел повидать тебя, Свэн. Но мне совсем не помешает, если ты отрекомендуешь меня. — Тони покосился на старого приятеля. — Черт побери, я хочу влезть в это дело, очень хочу. Надо же с чего-то начать, Свэн. Жизнь ведь такая обидно короткая.

Свэн расхохотался:

— Какая мудрость в двадцатилетнем пареньке. Извини, Тони, в двадцатидвухлетнем. Ты можешь добиться многого, верю. Но послушай дружеского совета. Это серьезно. Не пытайся слишком быстро карабкаться наверх. Торопишься — в этом твоя беда. И можешь нарваться на большие неприятности. Я-то знаю — много чего повидал на своем веку.

Тони покрутил стакан в руках, позвякивая оставшимся кусочком льда, посмотрел внимательно на товарища.

— Свэн, — произнес он с самым серьезным видом, — такие, как я, не могут не торопиться.

Глядя на него, Свэн поморщился, качнул отрицательно головой:

— Ошибаешься, Тони, но я посмотрю, что тут и как. У Шарки неприятности с одним парнем. Под непосредственным началом Шарки трое помощников, управляющих борделями, — они сдают ему прибыль, отчитываются и все такое. Это Кастильо, Хэмлин и Элтери. Фрэнк Элтери. Последний-то и не в ладу с Шарки. Поговаривают даже, что он пристрастился к игле. Может, ничего и не получится, ручаться не могу, но посмотрим. — Свэн вздохнул и поднялся. — Ладно, пойду пообщаюсь. Да и ты пошуруй тут, познакомься с людьми. Не стесняйся, выпивка-то бесплатная.

— Добро.

Тони не удержался и бросил взгляд на Шарки — тот присосался красными губами к очередному стакану, делая большие глотки. Свэн проследил за его взглядом и небрежно бросил:

— За выпивку платит он, малыш.

— И он, похоже, любит поддать. Так кто тут кто? Я имею в виду управляющих борделями.

Свэн показал ему Хэмлина, Кастильо и третьего мужчину, которого он знал только по имени — Бизер. Элтери отсутствовал. Были и другие, достойные внимания, но пока что Тони заинтересовался Кастильо. Низкорослый, темноволосый, узколицый итальянец лет двадцати пяти, в двубортном в коричневую клеточку костюме. Он сидел в широком кожаном кресле, а на его коленях устроилась та девушка, что впустила Тони, — Свэн назвал ее Джинни. Тони прошелся мимо них раз-другой, остановился и спросил вежливо:

— Хотите, я принесу вам чего-нибудь выпить?

— Ага, спасибо, — отозвался Кастильо. — Я бы пропустил стаканчик виски и воду отдельно. — Он глянул на Джинни и подмигнул Тони. — Я бы и сам налил, но очень уж не хочется освобождаться от этой милой тяжести.

— Я тебя понимаю. А вы? — Тони вопросительно глянул на девушку.

— Ты знаешь, как приготовить «Стингер»?*

— Не совсем.

— Что значит — не совсем? Либо знаешь, либо нет.

— Ладно, не знаю.

* «Стингер» — коктейль из виски с мятным ликером и льдом.

Джинни расхохоталась и объяснила, как смешать напиток.

Тони все еще пялился на них, когда Джинни повернулась к Кастильо, наклонилась к нему и высунула свой язычок. Кастильо поцеловал кончик ее языка, потом втянул его в рот, захватив уже и ее губы; одновременно его рука проскользнула в вырез ее платья. Тони вдруг стало жарко, как в аду, и он ушел.

За стойкой бара Тони нашел мятный ликер и бренди, залил ими измельченный лед в тонком бокале, подходящем, по его мнению, для такого забавного коктейля, потом приготовил напитки для себя и Кастильо. Попутно он мысленно представлял себе, что с уханьем рубит дрова, пока не остыл немного, потом поставил напитки на поднос.

Джинни пригубила свой «Стингер», надула губки и благосклонно оценила:

— Для непрофессионала неплохо.

— Спасибо.

— О! — воскликнула она. — Вы же незнакомы! — Она глянула на Тони: — Кстати, как тебя зовут?

— Тони Ромеро.

— Тони, это Лео Кастильо.

— Привет, Тони.

Кастильо протянул руку, и Тони постарался пожать ее крепко и одновременно сердечно сказал:

— Рад познакомиться с вами, мистер Кастильо.

— Просто Лео. Мистер Кастильо меня называют только в призывной комиссии.

— А со мной ты не хочешь познакомиться? — спросила девушка.

— Я слышал, как Свэн называл вас Джинни.

— Сокращенно от Вирджинии. — Она рассмеялась. — Знаю-знаю, о чем вы подумали, но никто никогда не называл меня сокращенно Вирджин*. А не потанцевать ли нам, Тони?

— Ну…

— Да пошли же!

* Игра слов: Вирджин означает «девственница» (англ.)

Тони вопросительно глянул на Кастильо: мол, не возражаешь?

— Давай, — ответил тот, а Джинни непонятно почему вдруг принялась так исступленно хохотать, что чуть не задохнулась.

Отсмеявшись, она спрыгнула с коленей Лео, поправила платье и протянула руки к Тони. Он невольно сделал шаг навстречу. В комнате звучал медленный фокстрот. Тони приобнял ее и деликатно сжал ее руку. Танцевала Джинни прекрасно, прижимаясь к нему и с легкостью следуя за каждым его движением. Сначала они молчали, потом она спросила:

— Тебе здесь нравится?

— Еще как. Отличная вечеринка, а?

— Да уж. Придется уговорить Эла почаще устраивать такие развлечения. Если ты будешь приходить на них. Будешь, Тони?

Он ответил не сразу, соображая: какого такого Эла? Ах да, Эл Шарки! Что она хочет сказать этим «уговорить»?

— Вы говорите о мистере Шарки? Вы хорошо знаете его?

Она опять хохотнула:

— Знаю ли я его? Господи, да мы женаты уже шесть лет!

Тони сбился с такта. Если она и дальше будет подкидывать ему такие сюрпризы, то он вообще забудет о ритме танца.

— Вы женаты? — пролепетал он.

— А что тут такого? — Джинни улыбнулась. — Мы… понимаем друг друга.

Тони бросил взгляд через плечо туда, где в последний раз видел Шарки. Его кресло оказалось пустым. Тони быстро огляделся и увидел, что тот сидит у стойки бара с какой-то девушкой. Мария же расположилась теперь на диване рядом со Свэном. Тони отметил отсутствие кое-кого из гостей, хотя он мог поклясться, что никто не уходил из квартиры! Он обратил внимание на пару дверей, которые вели, очевидно, в спальни. Ничего себе вечеринка! Странновато, конечно, но такова жизнь, подумал Тони.

— Да ничего особенного, миссис Шарки, — запоздало ответил он на ее вопрос, увидел, как она поморщилась, и добавил: — Джинни, я хотел сказать. Просто меня это удивило. В смысле, я не ожидал…

— Ладно, пусть тебя это не волнует, Тони. Мне нравится, как ты танцуешь.

«Знал бы я, что она так танцует, — подумал Тони, — не выходил бы из-за стойки». Вслух же он сказал:

— Ты сама прекрасно танцуешь, Джинни. Надеюсь, мистер Шарки… Я хочу сказать, что мне не хотелось бы, чтобы он сердился на меня. Я надеялся получить у него работу.

— Вот как? Тогда тебе придется обязательно посещать все его вечеринки, верно?

Тони радостно кивнул и чуть сильнее обнял ее. «К черту бар! Пусть знает, что я чувствую. И посмотрим, что будет дальше. Значит, жена Шарки?» Продолжая танцевать и прижимать ее к себе, он ответил:

— Придется, если он станет моим боссом. Ни о чем другом я и мечтать не смею. Я имею в виду ваши вечеринки.

— Ты уже говорил с ним?

— Еще нет. Я… не хочу торопить события.

Джинни улыбнулась, и улыбка не сходила с ее лица, пока не кончился танец. При заключительных звуках мелодии она еще плотнее прильнула к нему всем телом, даже потерлась об него низом живота и все с той же мечтательной улыбкой спросила:

— Почему бы и не поторопить? Что нам мешает?

Тони облизал пересохшие губы.

— Почему бы и нет? — произнес он и бросил взгляд на Шарки, который сидел за стойкой спиной к ним. Отпуская Джинни, он провел рукой по шелку, струящемуся по ее телу, задержал ладонь на мягкой округлости ее ягодиц и затаил дыхание — не взбрыкнет ли девица?

Джинни взяла его за руку, подвела к креслу, в котором раньше сидел Кастильо — сейчас он танцевал с другой девушкой, — усадила его и спокойно умостилась на его коленях.

Деловито расстегнув его рубашку, Джинни положила руку на его голую грудь и слегка царапнула ногтями.

— Я нравлюсь тебе, Тони?

— Еще как, — пробормотал он, косясь взглядом на Шарки.

— Да не обращай ты на него внимания!

На лице Джинни появилось напряженное выражение. Свободной рукой она взяла его правую руку, провела ею по своему бедру и прижала к упругому животу, не спуская глаз с его губ.

Тони чуть шевельнул пальцами, и она понимающе улыбнулась, подтянула его руку к глубокому вырезу в своем платье и опустила ее туда. Тони обнял ее другой рукой и привлек к себе.

«Черт, — выругался он про себя, — а она — горячая штучка, можно и рискнуть». Ей не больше двадцати пяти — двадцати шести лет, а тело у нее богаче, чем у любой стриптизерки из бурлеска. Он с трудом оторвался от ее губ и огляделся. Никто не обращал на них внимания.

— Я все еще нравлюсь тебе, Тони? — мягко прошептала Джинни.

— С каждым мгновением все больше. — Тони помолчал, подумал. — И я не хочу и не собираюсь пока никуда уезжать.

— Я поговорю с Элом. Хочу, чтобы ты побыл рядом со мной, миленький. Тони, милый, подари мне еще один поцелуй.

— Подожди минутку. — Тони внимательно наблюдал, как Шарки тяжело сполз с табурета у стойки, подошел покачивающейся походкой к креслу, почти рухнул в него и откинул голову на спинку.

Джинни проследила за его взглядом и тихо объяснила:

— Он готов. С ним случается такое почти на каждой вечеринке. Я знаю его как облупленного. Следи за его стаканом.

Тони не сразу сообразил, что она имела в виду, но продолжал наблюдать за Шарки. Через минуту-другую стакан в руке Шарки наклонился, его содержимое пролилось ему на брюки, а стакан выскользнул из пальцев и застрял между его бедром и подушкой подлокотника. Шарки затих, дыша широко открытым ртом.

Тони быстро осмотрелся. Две парочки обнимались на диване. Другие устроились в глубоких креслах. Марии не было видно. До него доносились тихие голоса из кухни. В гостиной же воцарилась тишина, если не считать негромкой музыки, льющейся из динамиков.

— Все вроде успокоились, — заметил Тони.

— Угу. В гостиной угомонились, а в спальнях резвятся. Тебя это не шокирует?

— Не-а, мне здесь нравится. Все, как есть, нравится.

Тони поцеловал ее, крепко сжал в объятиях, чувствуя, как сердце бешено заколотилось. Его руки оглаживали тело Джинни, обнимали его, все сильнее и сильнее притягивая к себе.

Джинни оторвалась от его губ, поцеловала в щеку и в шею, прошептала:

— О боже, какой же ты сильный! Ты делаешь мне больно, Тони, но это приятно, так приятно. Ты очень сильный, милый, и мне это нравится. — Ее губы ласкали его щеку, нашли его ухо и еле слышно выдохнули: — Обними меня, Тони, милый, обними меня, как только можешь крепко.

Через минуту Джинни соскользнула с его коленей, подошла к двери, щелкнула выключателем, и комната погрузилась в темноту. Никто даже не пискнул. Джинни тут же вернулась, уселась верхом на его колени, лицом к Тони, взяла в ладони его лицо, припала к нему всем телом и стала жадно целовать его.

Тони пробрала дрожь. Многие женщины и раньше одаривали его своими ласками, но Джинни делала с ним что-то неслыханное, глубоко задевала его за живое. У него возникло ощущение, будто все его тело бьется как одно огромное сердце, а его кожа горит там, где она прикасается к нему. Одна ее рука скользнула под его рубашку и стала поглаживать его голый живот сверху вниз. Тони обхватил ее за талию и притянул к себе, а Джинни сорвала с себя платье, прижала его руки к своему телу и стала извиваться под его горячими ладонями. Плотнее прижалась к нему, осыпая легкими, нежными поцелуями его губы и щеки.

Тони тихо спросил:

— Ты хочешь этого?

— Да. — Ее голос дрожал. — Да. Прямо здесь и сейчас, милый.

— Ну… это…

— Да! Проклятие! Да.

Ее губы снова накрыли его губы, а ее руки принялись исследовать, ощупывать его тело, и вся она медленно задвигалась, прилаживаясь к нему, как бы обволакивая всего его, погружая в себя.

Глава 3

Возвращаясь на следующий день в три часа пополудни в свой отель, Тони пребывал в благодушном настроении. Свэн на его стороне, Джинни тоже расстарается для него, и сейчас, после того как они с Лео взбодрили себя пивком, от него тоже можно ждать помощи. Теперь Тони был в курсе возникших между Шарки и Элтери трений. Элтери слишком много внимания уделял собственным девочкам, да и женщинам не из борделей. Само по себе это было не так уж плохо, но одновременно он практически забросил дело. Не было точно известно, что он пристрастился к наркотикам, но в последние месяцы он становился все раздражительнее и вспыльчивее, и подозрение укреплялось.

Тони весьма обрадовался тому, что из трех имевшихся районов Элтери заправлял как раз тем, который Тони хорошо знал: большой асимметричный треугольник, стороны которого образовывали Маркит и Арми-стрит, а основание — залив и Эмбаркадеро. В него входили Говард-стрит, на которой родился и вырос Тони; Гаррисон и Мишн, где он любил играть и где жили его друзья; пронумерованные улицы с Первой по Двадцать шестую, Брэннон, Дивижн, Фримонт и Портеро, а также стадион «Силе», на котором он отчаянно болел за местную команду, и больница «Скорой помощи» Сан-Франциско, в которой многим друзьям и недругам Тони пришлось помимо своего желания провести некоторое время.

Лео Кастильо ведал центральным районом, протянувшимся по другую сторону Маркит-стрит до авеню Масоник и Пресидио, включавшим Филлмор, где находился бордель, в котором трудилась Мария. Он также держал вместе с Шарки и девушек по вызову — этот бизнес рос быстрее, нежели публичные дома.

Остальные разрозненные дома терпимости находились в ведении Хэмлина. Район Элтери был как бы зажат между двумя другими, но бизнес в нем процветал, давая больше трети доходов от проституции.

Придя в свой номер в отеле, Тони растянулся на кровати и бездумно уставился в потолок. Лео пригласил его на ленч на следующий день — на этот раз угощает он. Тони довольно ухмыльнулся — хорошо, что с Лео проблем не предвидится.

Тони лежал и сладостно размышлял о всех тех деньжищах, что крутились в открывшемся ему бизнесе. Пока еще он не знает, сколько точно борделей в Сан-Франциско, но, судя по прикидкам Лео, их около сотни, если не больше. В мозгу Тони, как на экране, мелькали внушительные цифры, и через несколько минут у него закружилась голова: надо же, какие бабки!

Джинни позвонила ему через десять дней. Было это во вторник около одиннадцати утра. Тони уже встал, оделся и собирался выйти позавтракать, когда его остановил телефонный звонок.

— Тони?

— Угу. Кто это?

— А ты как думаешь?

— Черт его знает, — откликнулся Тони. — Столько мне звонит дам… А, привет, Джинни! Как поживаешь, дорогуша?

— Так-то лучше. Я чуть трубку не шмякнула. После всего, что я для тебя сделала…

Тони моментально оживился:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я могу приступать? Меня берут?

Телефон донес ее разочарованный вздох.

— Ну и Тони! Да, с завтрашнего дня ты первый помощник Счастливчика Чарли*. Так что расслабься. Я решила предупредить тебя, что Эл ждет тебя сегодня вечером.

* Счастливчик Чарли — легендарный преступный авторитет.

— Да? Когда?

— В четыре.

— Отлично. Он хочет просто полюбоваться мной или даст мне работу?

— Тони, иногда… Ты либо пойдешь далеко, либо гикнешься из-за своей горячки. Тебя мама не научила говорить «спасибо»? Эл хочет потолковать, может, и подкинет тебе работенку, скажем, таскать ведра с водой для девочек. Но ты должен обещать мне одну вещь.

— Обещаю.

— Не требуй с ходу у Эла его собственное место, ладно?

Тони от души рассмеялся:

— О’кей, повременю пока с этим. Слушай, а когда мы с тобой встретимся? Прошло уже почти две недели.

— Так ты все же хочешь увидеться со мной?

— А из-за чего, ты думаешь, я не сплю по ночам?

— Ну, из-за какой-нибудь рыженькой. Я уж подумала, не подбивал ли ты ко мне клинья только ради того, чтобы я поговорила с Элом?

— Угадала. Но теперь, когда ты с ним потолковала, мы можем сменить пластинку — ты постараешься еще раз потрафить мне.

— Может, в час дня?

— Где?

— У тебя.

— У меня не очень-то уютно.

— Но кровать-то у тебя есть?

— Можешь не сомневаться, крошка.

Поднимаясь в лифте, Тони бросил взгляд на часы. Без одной минуты. Кнопку звонка он нажмет ровно в четыре. Тони немного нервничал, хоть Джинни и заверила его, что Эл готов дать ему возможность проявить себя на второстепенных ролях, посмотрит, как он поладит с парнями, бандершами, девочками, да и с самим Шарки, испытает, так сказать, его. Тони больше ничего и не нужно — лишь бы просунуть ногу в дверную щель. А там, если понадобится, он и дверь выломает — за ним не заржавеет.

Его порадовал приход Джинни — она еще раз подтвердила, что Эл практически уже принял решение. Это облегчит предстоящее собеседование. Да и проведенные с ней два часа доставили ему море удовольствия.

Тони вышел из лифта и направился к номеру 1048. Джинни должна быть уже дома — от него она ушла в три часа и наверняка уже вернулась из «кино», в которое якобы ходила. Забавный, однако, этот Шарки: он ничего не имеет против, когда его жена танцует в чем мама родила на вечеринках, — если он сам занимается в это время с кем-то еще, — но не потерпит, как он выразился, чтобы она наставляла ему рога за его спиной. Ну и подонок же!

Дверь ему открыла Джинни:

— О! Тони! Давненько же мы не виделись. Проходи.

Он опасливо заглянул в комнату, но Шарки не было видно.

— Да все дела, — бросил он, входя.

Джинни одобрительно кивнула и тоном радушной хозяйки сказала:

— Эл ждет тебя в кабинете. Я провожу.

Тони последовал за ней через спальню, в небольшую проходную комнату. Шарки сидел за маленьким черным письменным столом у окна, выходящего на залив. Кроме его внушительного кожаного, в комнате стояли еще два мягких кресла. На стене за спиной Шарки висела картина, на которой кудрявились красные завитки, а желтые пятнышки пересекали фиолетовые линии. Совершенно не понятная для Тони, если не сказать бессмысленная, вещь была заключена в роскошную раму. Пол устилал серый ковер. Уютный кабинетик, подумал Тони.

— А вот и он, Эл, дорогой. Расскажи ему все о грехе, — сообщила Джинни и вышла, затворив за собой дверь.

Шарки развернулся в сторону Тони и закинул толстую ногу на подлокотник кресла.

— Привет, Ромеро, присаживайся. — Он кивнул на кресло у стола.

Тони поздоровался, сел, положив ногу на ногу, и внимательно посмотрел на Шарки. Тот был трезв, и Тони вдруг подумалось: «А помнит ли он меня?» И трезвым Шарки отнюдь не выглядел привлекательнее: его красные губы все так же были вытянуты в прямую линию, а немногие оставшиеся на голове волосы отливали все тем же песочно-розоватым цветом.

Несколько секунд Шарки молча пялился на Тони, поджав губы, потом спросил:

— Так ты хочешь получить у меня работу?

— Э… даже очень, мистер Шарки. С удовольствием поработал бы на вас.

— Это почему же?

«Ублюдок, каких еще объяснений ему надо?» — подумал Тони. Вслух же сказал:

— Ну, я слышал, что на вас приятно работать, и… — он помедлил, — черт, главное, чего скрывать, — это бабки. Я хочу делать деньги, мистер Шарки… Мне хотелось бы иметь такую хату, как у вас, — высокий класс. Думаю, я могу быть вам полезен. Не важно, какую работу вы мне дадите… если дадите. Но надо же с чего-то начинать.

Решив, что высказался достаточно ясно, Тони замолчал.

Шарки смотрел, нахмурившись, на него еще какое-то время («Изучает, словно букашку, зараза!»), потом заговорил:

— Кто, дьявол побери, ты такой, Ромеро, — гений с улицы или что почище? Или ты просто проныра?

Тони разозлился не на шутку. Этот Шарки как-то мгновенно достал его. Ему захотелось вскочить и смачно вмазать по его красным губам. Вместо этого Тони сглотнул и выдавил из себя:

— Даже не понимаю, о чем это вы, мистер.

— Я поясню. Сначала Свэн жужжит мне в ухо: «Ромеро — крутой парень». Потом, Джинни уверяет, что я просто обязан дать шанс такому славному малышу, как ты. Затем — бог мой! — и Лео о том же: «Ромеро, отличный парень этот Ромеро». Ты не тратил времени даром, а?

Тони с трудом сохранил серьезно-почтительный вид. Ленч и беседы по душам с Кастильо все же дали результаты. Черт, должен же человек позаботиться о себе. С Лео они, можно сказать, стали уже добрыми приятелями. Они много говорили о том, чем Тони мог бы заняться для начала.

— Верно, мы часто видимся с Лео, — признал Тони. — Он отличный парень. Еще одна причина, почему мне хотелось работать на вас: Лео уверяет, что иметь дело с вами — одно удовольствие.

Если уж быть точным, Лео не говорил ничего подобного, но Шарки, похоже, грубая лесть пришлась по душе.

— Да? Он так высказался?

— Конечно. Мы с Лео неплохо поладили. Он объяснил мне, что даже не представляет себе, на кого он работал бы с большим настроением. Ну, в общем, он и приучил меня к этой мысли.

Кивнув, Шарки спросил:

— Слушай, малыш, ты как насчет выпивки?

Тони замешкался с ответом. Уж очень не хотелось ему произвести с самого начала плохое впечатление. Он колебался: пить или не пить с этим типом? Наконец — а, была не была — решился:

— Спасибо. Не отказался бы от стаканчика. Я видел ваш бар в субботу, когда был здесь. Шикарная штука.

Шарки громко закричал:

— Джинни! Эй, Джинни!

Она появилась в дверях, и Шарки попросил ее приготовить пару напитков для себя и «этого малыша».

Джинни тут же поправила его:

— И один для меня. Ну как, мистер Ромеро, вы уже стали сводником?

— О господи, — простонал Шарки. — Ты еще, со своим поганым языком.

Рассмеявшись, Джинни вышла, вернулась вскоре с напитками и села, в другое кресло. Потягивая из высокого стакана, Шарки наставительно говорил Тони:

— Вот что я скажу, Ромеро. Вижу, тебе чертовски хочется поработать. Я дам тебе такую возможность. Сегодня ночью отправишься в обход вместе с Лео. Он посетит некоторые дома, и ты с ним. Я не собираюсь платить тебе за урок. Лео объяснит, что следует делать, и ты будешь исполнять, что он скажет.

— С радостью, мистер Шарки. Я очень ценю предоставленный мне шанс. И готов на что угодно.

Шарки осушил свой стакан и повернулся к Джинни:

— Налей-ка мне еще. — Потом обратился к Тони: — Будешь стараться, получишь даже небольшую оплату. На этом все. Мне нужно еще поработать.

Тони встал, догадываясь, что Шарки собирается поработать с бутылкой.

— Огромное спасибо, мистер Шарки, — сказал он. — Я очень благодарен вам.

Шарки благосклонно кивнул, и Тони вышел из кабинета.

Джинни смешивала коктейль в баре. Он подошел к ней, сжал руками ее талию и тихо проговорил:

— Спасибо, милая. Я практически в деле.

— Я тебе звякну, — пообещала Джинни.

Тони готов был приплясывать от радости, но, не говоря больше ни слова, вышел из квартиры. Спускаясь в лифте, он продолжал довольно дыбиться. Похоже на то, что он просунул-таки свой ботинок в приоткрытую дверь. А теперь пора собирать компромат на Френка Элтери.

Глава 4

Френк Элтери оказался весьма крутым типом, но Тони вышел с честью из стычки с ним.

Тони, разумеется, не мог предугадать, чем все обернется, когда после делового свидания с Шарки вернулся в свой отель, но самоуверенности ему не занимать, и он уверовал, что с первых шагов немало преуспел. Позвонив Лео, он уговорился с ним встретиться в семь часов вечера и пропустить по стаканчику в «Святом Франциске». Потом они сели в новехонький «олдсмобил» Лео и поехали на первую точку.

На Ван-Несс Лео повернул на север и оживленно заговорил:

— Ну, парень, вот уж не думал, когда впервые увидел тебя у Шарки, что ты будешь сопровождать меня. А что тебе сказал Эл?

— Не много. Объяснил, что ты покажешь мне, что к чему, можешь поручить мне что-нибудь по своему усмотрению. Куда мы сейчас?

— В небольшое заведение на Пасифик. Тридцать десятидолларовых девочек. Видишь ли, Тони, у меня сорок точек. За одну ночь я объезжаю восемь из них, а два дня отдыхаю, бездельничаю, можно сказать.

— Через твои руки должно проходить порядком наличности, Лео.

— Еще бы. Поэтому я и делю заведения на пять ночей. Не хочу таскать с собой мешок деньжищ. Слишком тут много парней, которые были бы не прочь пощупать меня.

Тони задумался, даже нахмурился. Раньше ему не приходила в голову мысль о риске в его работе.

— И сколько намечаешь собрать сегодня ночью? — поинтересовался Тони.

Из внутреннего кармана пиджака Лео достал сложенный листок бумаги и протянул его напарнику. На нем были записаны названия восьми заведений и суммы, которые предстояло получить в каждом. Рядом с адресом первого дома проставлено число «124».

— И что сие значит, Лео? Эти один-два-четыре?

— Двенадцать тысяч четыреста. Мы заберем половину этой суммы в первом доме. Там показаны суммы и по другим объектам. Понимаешь, эти суммы получены через Шарки — к нему стекаются сведения со всех точек. Они ведут свою бухгалтерию, естественно, и Шарки знает, сколько мы должны собрать в качестве доли организации.

— Так ты снимешь столько бабок в одном только доме?

— Точно, шесть тысяч двести — наши законные пятьдесят процентов. Прикинь сам. В доме ведь тридцать десятидолларовых девочек. Такой получается половина дохода за всю неделю, включая прошлую ночь. Неплохая, согласись, неделька.

Тони быстро сложил в уме остальные цифры.

— Бог мой, — пробормотал он, — значит, сегодня мы ночью соберем более двадцати четырех тысяч долларов?

— Двадцать четыре тысячи триста баксов.

— А если кто-то решит все же грабануть тебя?

— Тот, кто соображает, не осмелится на такое. Все, у кого в городе свой бизнес, знают, что мы пашем на Шарки, ну и на Анджело. Есть у нас и свои копы. — Лео помолчал. — Если же какой-то забулдыга решит, что мы легкая добыча, его есть чем угостить. — Лео сунул руку под пиджак и бросил что-то на колени Тони.

Тони осторожно взял в руки эту тяжелую штуку — кольт 45-го калибра, — и у него вдруг перехватило дыхание, когда он представил себе, что случилось бы, если кто-то и впрямь попытался бы потребовать у них выручку. Он с трудом сглотнул и пожал плечами. Черт, такова часть работы, себя-то нечего обманывать. Когда у тебя столько бабок, приходится принимать меры предосторожности.

И все же Тони был потрясен, узнав, что Лео носит пушку.

Лео ему симпатичен. С самого начала Тони подстроил «нечаянное» знакомство с Лео как раз в надежде использовать его в своих целях. Теперь же парень начал ему просто нравиться. И все же Тони даже не подозревал, что этот приятный низкорослый малый носит оружие.

— Лео, тебе приходилось уже пользоваться этой пушкой?

— Однажды полез на меня какой-то дурик. Не выгорело, я сумел спасти бабки.

Лео не стал распространяться об этом случае, а Тони невольно обратил внимание, что он бессознательно поднял руку и потрогал правую сторону нижней челюсти. Еще при первой встрече с Лео Тони заметил небольшой красный шрам на подбородке, но ничего не сказал ни тогда, ни сейчас. Захочет Лео, сам расскажет.

Тони откинулся на спинку сиденья, рассеянно следя за дорогой, сегодня у него начало складываться несколько иное представление об этом бизнесе, нежели из рассказов Марии.

Стараясь говорить небрежно, он спросил:

— А на других нападали?

— Один раз на Элтери. Какой-то чувак оглушил его и забрал около тридцати штук. Часть даже в чеках — всегда бывает несколько чеков.

— А тот сукин сын скрылся?

— Ага. — Лео прижался к тротуару и добавил: — Первая остановка, Тони. Пошли.

Они вылезли из машины и пошли к дому. Это было старое, построенное лет семьдесят — восемьдесят назад, двухэтажное здание, отстоявшее от тротуара футов на сорок. Выглядит оно вполне пристойно, подумалось Тони. В доме было темно, словно все его обитатели спали. Они поднялись по ступенькам, и Лео позвонил. Открыла им служанка-негритянка, которая заулыбалась, увидев своего:

— Заходите, мистер Лео. Этель ждет вас.

Они вошли в длинный холл, протянувшийся до задней стены дома. Проходя мимо открытой слева двери, Тони заглянул внутрь и увидел просторную, хорошо обставленную комнату, в которой находилось двое-трое мужчин. Женщина в сером сатиновом халатике сидела на диване рядом с молодым человеком, положив руку ему на колено. Тони заметил еще двух женщин прежде, чем они прошли по холлу в небольшую комнатку справа.

В ней стояли кушетка, три кресла и туалетный столик, загроможденный косметикой и духами; ее заполнял сладковатый, почти тошнотворный запах. Этель оказалась миниатюрной женщиной лет под пятьдесят. Не вызывало сомнений, что это мадам, а не одна из девочек. Она сидела за туалетным столиком и, глядя в зеркало, подрисовывала черным карандашом брови, но тут же встала и повернулась к вошедшим Лео и Тони.

— Лео, дорогой, — говорила она, идя им навстречу с протянутой рукой, — ты все еще любишь меня, мой драгоценный?

— Как всегда, — ухмыльнулся Лео и представил ей Тони.

Они обменялись рукопожатиями, и рука у нее оказалась по-мужски сильной.

Этель взяла с туалетного столика приготовленный заранее белый конверт и протянула Лео. Он присел на кушетку, достал из конверта толстую пачку купюр и чеков и принялся считать, записывая какие-то цифры на конверте.

Тони с лихорадочным блеском в глазах следил за руками Лео. Шесть тысяч двести долларов, повторял он про себя, и эта сумма все крутилась и крутилась в его мозгу. А ведь здесь только половина выручки от одного дома. И он не мог совладать с собой, чтобы не думать с жадностью о столь мощном и постоянном потоке денег. В его воспаленном воображении возник непристойный образ огромной мясистой девки, которая возлежит, раскинувшись на койке, из которой струится непрерывный поток долларов: однодолларовые, десятидолларовые, сто — и тысячедолларовые купюры, покрывавшие ее тело, постель, наполнявшие комнату, вытекавшие из дверей и окон; поток, каскад денег, извергающийся днем и ночью из чресел женщины.

— Все нормально, — бросил Лео, небрежно сложил деньги в конверт, заклеил его и спрятал во внутренний карман пиджака. — Спасибо, Этель. Увидимся на следующей неделе. Хочу показать тут все Тони.

— Ладно, Лео. Чувствуйте себя здесь как дома.

— Об этом не беспокойся, — заверил Лео.

Выйдя из комнаты мадам, Лео положил руку на плечо Тони и подтолкнул его к фасаду дома.

— Ты знаешь систему, — заговорил он. — Сразу за входной дверью находится гостиная. Туда и заходят клиенты и незанятые девочки, делают свой выбор, если только не ждут определенную пассию. В доме тридцать комнат, так что весь наличный состав может работать одновременно, если вдруг случится такой наплыв жаждущих.

— А почему вы не отсылаете всю эту капусту в банк каждый день? — поинтересовался Тони. — Неужели не страшно таскать такие деньжищи с собой?

— В банк? — ухмыльнулся Лео. — Эти бабки не фиксируются ни на каком банковском счету. Я даже сожгу свой список, когда закончу сбор сегодня ночью.

Они зашли в зал, похожий на большую гостиную обычного дома. В нем стояли три широких дивана, несколько кресел и столик у одной стены с увядшими хризантемами. Тони обстановка показалась мрачноватой. Присутствовали четыре полуодетые женщины и двое мужчин. Одна пара поднялась и вышла из зала через другую дверь.

Когда они с Лео присели на диван, Тони сказал:

— Лео, заведение, похоже, нуждается в обновлении. Знаешь, нужно бы сделать его привлекательнее, поуютнее и несколько сексуальнее, что ли. Ведь ради секса сюда и приходят мужики.

— Они и так придут, не беспокойся. Незачем тратить трудовые бабки на лишнее украшательство. — Лео хмыкнул и самодовольно похлопал себя по вспухшему карману пиджака.

— Может, и так, — согласился Тони, думая про себя, что, принадлежи заведение ему, он непременно изменил бы здесь кое-что.

К ним подошли две незанятые женщины. Одна из них, высокая, черноволосая, с тонкими дугами бровей и пухлыми губами, кокетливо произнесла:

— Привет, Лео. Не соскучился по мне?

— Еще как, моя сладкая, сама знаешь. — И Лео усадил ее к себе на колени.

Другая, рыженькая и пухленькая, присела рядом с Тони и спросила:

— Ты работаешь с Лео, миленький?

— Вроде того.

Она улыбнулась и погладила его по бедру:

— Хочешь немного развлечься?

Тони глянул на Лео — тот обжимал брюнетку и явно не торопился уходить. Услышав вопрос рыжеволосой, он подбодрил Тони:

— Расслабься, приятель. Времени у нас навалом. Так что можешь соединить приятное с полезным.

Тони лишь пожал плечами, а Лео поднялся и проговорил:

— Я, пожалуй, убью полчасика. — Он перевел взгляд с Тони на рыженькую: — Ему ведь тоже это ничего не будет стоить, а, Лу?

— Конечно, Лео, сам знаешь.

— Ты иди, Лео, — сказал Тони. — Я подожду тебя здесь.

— Шутишь? Не жмись, это бесплатно, Тони.

— Я лучше подожду.

Лео, нахмурившись, недоуменно покачал головой и вместе с брюнеткой вышел из зала.

Рыжеволосая поинтересовалась:

— Что это с тобой? Или я тебе не нравлюсь?

— Ты в порядке, крошка. Просто я не мешаю дело с потехой. — Тони улыбнулся. — Хотя иногда это может быть и забавно.

Ответ немного успокоил ее, и она сказала:

— Ты даже не подозреваешь, чудак, какого удовольствия лишаешь себя. Тони… как тебя там еще?

— Ромеро.

— Ты вновь придешь сюда с Лео, а?

— Наверное, так что еще увидимся.

— Смотри не обмани.

Во входную дверь позвонили, и в зале появились трое мужчин. Рыженькая подхватилась и бросила Тони:

— Ну что ж, миленький, мамочке пора работать. До следующего раза.

Тони просидел в зале около получаса в ожидании Лео, но время летело быстро, поскольку он увлеченно наблюдал за непрерывным потоком клиентов и четкой работой персонала. В борделе он не был уже года два и забыл, как навязчиво и деловито действуют профессионалки.

Звонок, вошел и присел на диван новый клиент. Одна из женщин тут же подошла, подсела рядом и нахально провела рукой вверх по его ляжке, — это походило на устоявшийся ритуал. Да, черт побери, всем известно, чем тут занимаются мужчины и женщины, но можно ведь организовать процесс както поприличнее. Вложить немного денег, изменить то, се — и получишь классное заведение. Все девушки весьма привлекательны, а некоторые — просто красотки, с пухленькими, податливыми телами и смазливыми мордашками. Тони наблюдал за происходившим, и его мозг прокручивал одну идею за другой.

Вернувшийся Лео с немалым удивлением спросил:

— Неужто ты так и просидел здесь все это время?

— Ага. Ну как? Оттянулся?

Лео почмокал губами и довольно щелкнул пальцами:

— Еще как, парень! А ты-то что же? Уж не гомик ли ты?

— Нет, черт побери. — Тони рассмеялся. — Однако боюсь, что тут я тебя разочарую, приятель. Я не собираюсь связываться с этими девками… — Тони замолчал, не желая портить отношения с Лео.

Не может же он, право, сказать, что считает болваном того, кто путается со шлюхами, которые пашут на него, да еще поступает так, как если бы платил непременные десять баксов. Девочки едва ли могут воспротивиться этому, даже если их тошнит от босса. А Тони не желает, чтобы ему по обязанности преподносили секс на серебряном блюдечке.

— Боишься подцепить что-нибудь? — спросил Лео.

— Да нет, не в том дело. Разве что отчасти. Но… у меня есть кому позаботиться обо мне, Лео. Это Мария Казино. Она пашет в твоем доме на Филлмор.

— Ах да. Та клевая малютка. — С лица Лео сошла подозрительная мина. — Ладно, это твои дела, малыш. Однако здесь шикарные таки девоньки. Ну что ж, поехали.

В начале третьего утра Тони уже сидел дома у Марии. Она налила по стаканчику, и Тони рассказал ей о своем походе с Лео.

Мария нахмурила брови:

— Тони, не следовало бы тебе влезать в нашу грязь. Чего ты ждешь от этого мерзкого занятия?

— Да что в нем мерзкого? Тут ходят большие бабки, крошка, вот в чем суть. И я не прочь заполучить часть из них. Много хочу.

— Тони, я же прилично зарабатываю, сам знаешь. Нам обоим хватит. И я совсем не против…

— Детка, — прервал ее Тони, — что мне твои жалкие гроши? Я хочу, могу и буду делать большие деньги. Ты хоть представляешь себе, какой доход дает этот бизнес? По меньшей мере десять, а то и двадцать миллионов в год.

— Знаю, но львиную долю забирают Шарки и Анджело. Нельзя получить больше, чем они дадут тебе. Милый, мне не по душе те, кто всем заправляет, — это все отвратительные типы, и я боюсь: а вдруг ты станешь похожим на них? Я люблю тебя таким, какой ты есть, Тони.

— Да очнись ты, Мария. Чего ты хочешь? Чтобы я вместе с тобой грабил людей в переулках? Я должен найти нишу, где смогу проявить себя, продвинуться, добиться многого. Нюхом чую, что попал как раз на такое дело.

— Тони, прошу тебя…

— Заруби себе на носу — я не желаю больше ничего слышать. Я так решил.

Некоторое время она растерянно смотрела на Тони, потом сказала, подавив вздох:

— Хорошо, Тони. Не буду больше спорить с тобой.

Следующие несколько недель жизнь Тони протекала по вновь заведенному порядку. Он спал допоздна; проснувшись, посещал Марию, а по ночам объезжал с Лео точки. Часто они вместе завтракали или пропускали по нескольку стаканчиков в каком-нибудь клубе, и Тони — прилежный ученик — досконально изучил дело. А еще он узнал, что выручка от борделей составляет около восемнадцати миллионов в год и что из отбираемой у женщин доли Лео, Хэмлин и Элтери получают по полторы тысячи в месяц.

Поездив около месяца с Лео, Тони наконец-то столкнулся с Элтери. Это случилось в субботу, в самую напряженную ночь, когда они с Лео заехали за выручкой в большой дом на Филлмор. Когда они вошли, Фрэнк Элтери сидел в зале.

Тони, ни разу не видевший его, принял Элтери за одного из клиентов — тем более он любезничал с девушкой. Лео же остановился как вкопанный и негромко выругался:

— Дьявольщина! Я так и знал.

Тони недоуменно таращился на него, когда он пересек зал и, любезно улыбаясь, протянул руку:

— Привет, Фрэнк, рад тебя видеть. — Лео хохотнул. — Почтальон на отдыхе, не так ли?

— Ага.

Лео повернулся к Тони и, пристально, со значением глядя на него, сказал:

— Тони, это Фрэнк Элтери. Пора уже вам познакомиться.

Фрэнк, это Тони Ромеро.

Элтери встал, улыбаясь. Тони кивнул и со словами «Привет, Элтери, рад познакомиться с вами» протянул ему руку.

Элтери посмотрел на руку Тони, потом уставился ему в лицо.

Он был примерно одного роста с Тони, но тоньше. У него маленькие черные глазки, смуглая кожа, и он казался сметливым малым. Лет тридцати, с вьющимися лоснящимися черными волосами. На нем прекрасно сидящий черный костюм, красная бабочка.

— Тони Ромеро, — проговорил Элтери. — Так-так. — Он был сама любезность. — Рад, очень рад. Как же, наслышан, вы становитесь действительно опасным, Ромеро.

Тони с силой сжал зубы, с трудом сдерживая волну гнева.

Элтери вроде бы не собирался пожимать ему руку, но, когда Тони уже опускал ее, Элтери стремительно подхватил ее, слегка тряхнул и тут же отпустил.

Элтери дважды провел ладонью по своему пиджаку, словно брезгливо оттирая ее, и, продолжая радостно улыбаться, произнес:

— Да, сэр, очень рад. — Он тут же повернулся к Лео и добавил:

— Я слышал, вы двое стали настоящими корешами.

— Мы ладим, — сухо ответил Лео.

— О, извините меня, я на минутку, — бросил Элтери, повернулся и сделал один шаг, потом остановился, посмотрел через плечо на Тони и добавил: — Вы ведь извините меня, а, Ромеро?

Тони понимал, что его подначивают, пытаются выставить на посмешище, представить дураком, но ничего не ответил.

Элтери пересек зал и вышел в коридор.

— Ну и что ты о нем думаешь? — спросил Лео.

— Подонок. Могу спорить, что этот спектакль он отрепетировал заранее.

— Ведет себя так, будто нализался. Не думаю, однако, что он так уж пьян. И все же он явно не в себе, Тони. Может, тебе уйти пока, а позже встретимся?

Не успел Тони ответить, как вернулся Элтери и подошел к ним, все еще улыбаясь:

— Я ведь не задержал вас, правда? Послушайте. Ромеро, а что вы тут ищете? Я понимаю, Лео делает свою работу. — Элтери наморщил лоб и добавил:

— А, вспомнил, я слышал, будто вы неровно дышите к одной из здешних сучек?

Тони наградил Элтери долгим взглядом — после такого взгляда обычно следует удар, но он сказал:

— Знаете что, Элтери? Вы, надо полагать, замечательный человек. Вы даже кажетесь замечательным парнем. Вот только язык ваш — враг ваш.

Присутствовавшие в зале почувствовали возникшую напряженность, восемь — десять мужчин и женщин тревожно наблюдали за троицей.

— Что вы этим хотите сказать, Ромеро? — спросил Элтери. — Я что-то не пойму. Человек я простой, не то что такой крутой мошенник, как вы. — Он пожал плечами. — Нет, слишком уж вы ловкий для меня, Ромеро.

Тони холодно размышлял, врезать ли ему прямо здесь, в зале, или подождать, пока он выйдет отсюда. Элтери собрался было сказать что-то еще, но в зал вошла Мария Казино.

Пересекая комнату, она заметила Тони.

— О, Тони! — воскликнула она. — Я и не знала, что ты здесь.

— Привет, детка, — поздоровался он.

— А, дорогуша, — тут же встрял Элтери, — я здесь. Жду тебя целый час. Я и не знал, что ты нарасхват. — Он вдруг замолчал, словно ему в голову пришла неожиданная мысль, и злорадно посмотрел на Тони: — Эй! Ну и ну! Не об этой ли маленькой шлюшке мы говорили только что? Не может быть… Проклятие! — И он противно рассмеялся.

Мария нахмурилась и повернулась к Тони:

— В чем дело? Что тут смешного?

— Ничего, милашка, разве что этот Элтери смешон. — Тони ободряюще улыбнулся ей.

Элтери схватил Марию за руку, грубо притянул к себе, обнял за талию, а другой рукой слегка сжал ее грудь и сказал:

— Пойдем, сладкая моя, мне не терпится узнать, почему ты пользуешься такой популярностью.

Мария бросила озабоченный взгляд на Тони, а он лишь улыбнулся и подмигнул ей. Элтери потянул ее за собой, потом остановился и с издевкой сказал:

— О, прошу прошения, джентльмены. Вы ведь извините меня? Вы извините меня, Ромеро?

Тони уже отбросил всякие сомнения — без потасовки не обойтись, но не хотел поднимать шум в зале без крайней необходимости. Он прищурился, словно размышляя над словами Элтери, потом сказал:

— Ну, даже не знаю. Д-да, Фрэнки, пожалуй, я вас извиняю.

Элтери согнал с лица улыбочку, хотел было выдать что-то, но передумал и потащил Марию к двери, приговаривая:

— Идем, красотка, порезвимся немного.

Как только они вышли, Лео предложил:

— Тони, может, пойдем?

— Займись своим делом, друг, а я подожду здесь — вдруг Элтери скоро закруглится.

Тони показалось, что Лео вздохнул с облегчением, но все же не перестал нервничать. Лео приблизился к нему и прошептал:

— Он гнусный тип, Тони. Берегись его. Не стоит связываться.

— Ладно, иди за бабками. А какой он гнусный, расскажешь мне по дороге.

Когда Лео вышел, Тони присел на диван, прикурил сигарету и успел выкурить лишь половину, как вернулся Лео. Сев рядом с ним, Лео проговорил:

— Нам больше нечего тут делать, приятель. Так что пошли, если не возражаешь.

— Тебе, может, и нечего. Коли так, то иди.

— Ты дождешься его?

— А ты как думал?

— О’кей. От тебя и в самом деле дурно запахло бы, если бы ты ушел сейчас, особенно с точки зрения Шарки. Мне же, учти, это совсем не нравится. Говорю тебе, он гнусный подонок. И понимает, что достал тебя. Но если ты дашь ему шанс — он просто убьет тебя. А Шарки прикроет его, и все, — ты уже не будешь досаждать ему.

Тони промолчал. Желудок у него сжался от дурного предчувствия. Он затушил окурок и тут же закурил новую сигарету.

— Ладно, — смирился Лео. — Он не расстается с пушкой, как и я. Дать тебе мою?

Тони отрицательно мотнул головой.

— Обычно у него и нож при себе. Ты будешь не первым, против кого он пустит его в ход.

Тони глубоко затянулся сигаретой. Он не сомневался, что справится с Элтери, но мало ли что может пойти не так. Но откладывать выяснение отношений ни в коем случае нельзя.

Тони понимал, что буквально в считанные часы Шарки становится известно все, что происходит, как ведет он себя, сопровождая Лео. Да и Анджело тоже в курсе.

Тони повернулся к Лео:

— Ты остаешься?

— Да, черт возьми. Я повязан не меньше и не собираюсь бросать тебя. Только не сейчас.

— Спасибо, Лео. Я так и думал. Сделай мне одно одолжение, ладно? Проследи, по возможности, чтобы он не выхватил пушку. Со всем остальным я справлюсь сам.

Лео нервно сощурился и молча кивнул.

— Слушай-ка, Лео, — через минуту заговорил Тони, — ты ведь знаешь район Элтери? Не хуже его самого, а?

— Разумеется, а что?

— Да ничего, просто любопытно.

Чем дольше они ждали, тем большее волнение накатывало на Тони. В его голове стоял неумолчный гул, растекавшийся по всему его телу, почему-то вызывая у него зуд. Вот он — его шанс, если задуматься. Тот самый.

Еще не видя противника, Тони почувствовал присутствие Элтери в коридоре. Он смеялся, громко шутил с кем-то, затем появился в дверях, остановился и удивленно уставился на Лео и Тони.

— Ха, будь я проклят, — проговорил он. — Вы все еще здесь, парни? Эй, Ромеро, уж не меня ли вы дожидаетесь? — Элтери оскалил зубы, изображая улыбку. — Ну что ж, ждали вы не напрасно.

Он пересек зал и остановился перед Тони и Лео, поднявшимися с дивана. Даже не глядя на Лео, он обращался к нему, буравя взглядом Тони:

— Этот твой приятель еще молод, а? Совсем дитя. Эй, Ромеро, тебя еще не отняли от груди, так ведь?

— Элтери, с чего ты стал кидаться на меня, как только мы вошли? Похоже, ты ищешь приключений на свою задницу?

Элтери вдруг заговорил приглушенно — зло, без какого-либо намека на юмор:

— Ты прав, сукин сын. Не суй нос в мои дела, или нарвешься на неприятности сверх твоей глупой башки. Я знаю, ублюдок, что ты замыслил провернуть…

Тони успокаивающе помахал рукой, приветливо улыбаясь:

— Подожди минутку, Фрэнк. Остынь. Нам незачем говорить в таком тоне. Да и мне ни к чему неприятности.

— Я так и подумал, что ни к чему.

— Черт побери, Фрэнк, конечно ни к чему. Почему бы нам не поладить? — Тони обвел взглядом комнату, озабоченные лица вокруг и снова посмотрел на Элтери. — И не стоит устраивать тут толковище — здесь столько всяких недостойных типов. Давай-ка выйдем к машине и по душам потолкуем.

На губах Элтери появилась презрительная гримаса. Тони легко взял его за плечи и увлек в коридор, к входной двери, спокойно приговаривая:

— Черт возьми, Фрэнк, не надо сердиться. Со мной легко поладить. Я ведь даже не был знаком с тобой, а ты сразу словно с цепи сорвался. Разве ты не понял, что я не ищу ссоры с тобой? Два парня всегда могут договориться, ведь так? Мы же разумные люди или нет? Чего ты взъярился-то на меня?

Тем временем они подошли к входной двери и оказались на улице. За ними вышел Лео и притворил за собой дверь. Тони почувствовал, как напряглись плечевые мускулы Элтери, который повернул голову к Тони и смотрел на него с недоверием и подозрительностью.

— Тебе не следовало так со мной говорить, Фрэнк, — продолжал Тони тем же нарочито успокаивающим тоном. — Так мы ни к чему не придем.

Он остановился на крыльце и еще сильнее сжал плечо Элтери, с усмешкой глядя прямо ему в лицо. Элтери помрачнел, почуяв неладное, и попытался высвободиться, но Тони усилил нажим, его железные пальцы впились в руку Элтери чуть пониже плеча.

— Ты напрасно петушишься, Фрэнк, — уже насмешливо произнес Тони, еще крепче сжал руку противника, вдруг резко развернул его к себе и, крутнувшись всем телом влево, врезал правым кулаком в солнечное сплетение. У Элтери перехватило дыхание, он попытался, защищаясь, поднять руку, в бицепс которой вцепился Тони. Отпустив его, Тони тут же нанес еще один удар под дых, вложив в него всю свою силу. Элтери захрипел и согнулся в три погибели, а Тони стал поудобнее и смачно вмазал огромным правым кулачищем по перекошенной морде.

Элтери врезался спиной в стену дома, его руки безвольно свесились по бокам. Тони шагнул к нему, мгновенно извлек из-под полы пиджака пушку, перебросил ее Лео и снова повернулся к Элтери.

— Я предупреждал, не стоило говорить со мной в таком тоне, — зловеще процедил он.

— Осторожно! У него нож! — крикнул Лео.

И действительно, оживший Элтери выхватил из заднего кармана брюк блестящий бандитский нож с пружинным лезвием.

Шестидюймовое стальное острие выпрыгнуло навстречу Тони, который отшатнулся назад. Элтери держал нож внизу, у своего бедра, медленно поводя кончиком лезвия из стороны в сторону, — это напоминало движение змеиной головы. Из уголка губ Элтери стекала струйка крови, он чуть пригнулся в стойке борца и не спускал пылающих глаз с Тони.

В следующее мгновение Элтери, опытный боец, ринулся в атаку. Сделав короткий шаг в сторону, он прыгнул вперед, резко взмахнув ножом по крутой дуге снизу вверх к животу Тони.

Не двинувшись с места, Тони мгновенно выкинул вперед свои мощные ручищи и успел перехватить кисть Элтери в самом конце этой смертельной дуги и все же почувствовал резкий укол острия.

Сдавив, как клещами, кисть Элтери, Тони начал ее выворачивать. Собравшись с силами, он рывком поднял руку с ножом вверх и буквально впечатал тело врага в стенку, тут же резко вывернул его руку, видя, как лицо Элтери искажается от боли.

Правой рукой Тони сжал кулак с ножом, а его левая скользнула к локтю Элтери; используя руку противника как рычаг, он начал сгибать ее таким образом, что жало ножа стало медленно приближаться к груди своего хозяина.

Тони уже не сомневался, за кем победа, ибо, будучи гораздо сильнее, мог с легкостью сломать попавшую в тиски руку. Когда Элтери сделал судорожную попытку высвободиться, Тони еще сильнее нажал на его локоть, Элтери смотрел уже не на Тони, а на кончик ножа, который медленно, но неуклонно приближался к нему, пока не коснулся груди.

Тони усилил нажим на кисть Элтери и почувствовал, как лезвие вспороло черный пиджак… Оскалив зубы, Тони негромко проговорил:

— Охолони, Элтери. Это лезвие войдет в тебя как в масло. Я должен бы прикончить тебя, сукин сын, за твой поганый язык.

Прижав подбородок к груди, Элтери следил выпученными глазами за кончиком ножа, касавшимся его груди. Едва дыша широко открытым ртом, он прилагал неимоверные и безуспешные усилия, чтобы уберечь свою грудь от смертельного лезвия.

Прищурившись и сжав губы, Тони вглядывался в глаза Элтери.

— Ну-ка, посмотри на меня, сучья морда! — резко бросил он.

Элтери закатил глаза под лоб, но тут же покорно уставился на Тони. Свирепо оскалившись, Тони медленно дожал руку с ножом, пока не почувствовал, как лезвие погрузилось где-то на дюйм в плоть противника, легко проникнув сквозь подкожный жир и мускулы.

Элтери судорожно втянул в себя воздух, сипя горлом. Его рот открылся еще шире, а нижняя губа запрыгала вверх и вниз, растягиваясь на зубах. Задергалось и исказилось в смертельном ужасе лицо, а из горла стало вырываться еле слышное хриплое щенячье повизгивание.

Тони впился в него взглядом палача и, чувствуя нож в теле врага, вдруг ощутил, как его собственное тело наполняется горячей волной, от которой его сразу бросило в жар. Это походило чуть ли не на сексуальное возбуждение, а лицо Тони исказилось почти так же, как и у Элтери. Тони осознавал, что достаточно нажать еще чуть-чуть, и нож войдет глубже, настолько глубоко, что жизнь медленно угаснет в Элтери и он умрет, нанизанный на собственное оружие.

Чувствуя, что вот-вот окончательно потеряет самообладание, Тони прорычал:

— Я прикончу тебя, Элтери. Я убью тебя, убью.

Рот Элтери задергался, из глаз неожиданно хлынули слезы и покатились по щекам. Он зарыдал, подвывая от ужаса, и это было отвратительно. У него стучали зубы — громко и омерзительно. Его дыхание походило на шипение проколотой камеры, когда он судорожно втягивал в себя воздух.

Презрительно глядя на сломленного Элтери, Тони очнулся, вздрогнув всем телом, затем извлек нож из его груди, выдернул из ослабленных пальцев и швырнул на крыльцо. Элтери стоял, вжимаясь спиной в стену. Тони ощерился, шагнул к нему и изо всей силы ударил его в живот. Воздух с шумом вырвался из легких Элтери как блевотина. Тони, придерживая его левой рукой, принялся беспощадно наносить правой удары в живот, грудь и лицо.

Элтери потерял сознание еще до того, как Тони нанес завершающий удар по его зубам, чувствуя, как они раскрошились под его суставами, и позволил ему рухнуть на пол.

Тони повернулся к Лео, который не произнес ни слова после того, как предупредил о ноже, а сейчас изумленно взирал на бесформенную груду у его ног.

— Бог мой, — прошептал Лео. — О боже, Тони, ты едва не угробил его.

— Ничего, ублюдок оклемается. А следовало бы его укокошить за такую выходку. Подонок.

Они сделали последнюю остановку на Дивисадеро-стрит, затем подъехали к отелю Тони. Прежде чем выйти из машины, Тони обратился к Лео:

— Послушай, приятель, этот Элтери не скоро встанет на ноги. Что теперь?

— Трудно сказать.

— Ты же знаком с его районом, Лео. Можешь заняться им пока. А я бы подменил тебя, пока Элтери не очухается. Я уже знаю, что здесь почем. Потом ты вернешься на свое место, а Элтери — в свой район. — Тони усмехнулся. — Если выживет, конечно.

Лео опасливо пялился на него.

— Тони, — медленно заговорил он. — Ты все рассчитал заранее, верно? Ты еще в борделе спрашивал, знаком — ли я с районом Элтери. И изметелил ты его вовсе не из-за его поганого языка — ты все спланировал еще до встречи с ним, не так ли?

Несколько секунд Тони хранил молчание, потом беззаботно рассмеялся:

— Глупый итальяшка, что за дурацкая мысль пришла тебе в голову?

— Ага, конечно. Забудем об этом, Тони.

Глава 5

Два месяца спустя после той стычки Тони завтракал с Лео в клубе «Домино». Говорили о борделях, мелких проблемах, женщинах. Внезапно Лео сказал:

— Ну, Тони, похоже, ты получил свой шанс.

— Что ты имеешь в виду?

— Место Элтери. Ты же его добивался, а?

— Ты хочешь сказать…

Лео пожевал по привычке нижнюю губу.

— Точно не знаю, но Шарки велел тебе подойти завтра. В девять утра. — Лео поерзал на стуле. — Понимаешь, другого просто не могу себе представить. Элтери спекся, думаю, окончательно. Шарки он уже не годится. Сидит сейчас, не скрываясь, плотно на игле. У него все валится из рук к чертям собачьим. Короче, он выпал из обоймы. А ты, глядишь, и попадешь в нее.

Тони сделал глубокий удовлетворенный вдох:

— Черт, каково, а? Хорошая новость, мужик. Надеюсь, кореш, ты не ошибаешься.

Тони остановился у высокого здания на Маркит-стрит, задрал голову и глянул на верхний этаж. Этот Анджело, видать, не промах. По слухам, ему принадлежит это здание, в котором он держит свою контору. Анджело. Луис Анджело. Авторитет.

Разговор с Шарки был короток, и ничего определенного босс не сказал Тони. Заметил лишь, что они присматривались к нему. И что ему следует повидать Анджело по такому-то адресу. Было уже почти десять утра — назначенное ему время.

Тони вошел в здание.

На десятый этаж он поднялся на лифте, нашел дверь с табличкой «Консультанты по национальным инвестициям», открыл ее и вошел внутрь. Вдоль левой стены стояли стулья, а справа от входа за коричневым письменным столом сидела девушка, ловко печатавшая на пишущей машинке. Глянув на вошедшего, она вежливо кивнула:

— Чем могу помочь вам?

— Я — Тони Ромеро. У меня назначена встреча с мистером Анджело.

Секретарша оценивающе оглядела его, потом нажала кнопку на маленьком ящичке на правом краю стола, наклонилась и что-то тихо пробормотала, затем повернулась к Тони:

— Можете войти, мистер Ромеро. Вот в эту дверь.

Это была обычная дверь из цельного дерева без какой-либо надписи. Тони облизнул губы, вошел и притворил дверь за собой.

Так этот парень и есть Анджело? В комнате находился только человечек небольшого роста за таким же, как в приемной, коричневым письменным столом. При появлении Тони он откинулся на спинку вращающегося кресла и вопрошающе уставился на него. Сидя, он казался не выше пяти футов с половиной. Кожа да кости, отметил про себя Тони. За сорок, темные волосы уже серебрятся.

Тони пересек разделявший их ковер и остановился перед столом. В этом типе есть что-то забавное, подумалось Тони.

Худой, даже тощий, с туго обтягивающей лицо кожей, он все же казался дряблым. Только так смог описать его для себя Тони — как если бы дряблыми были и его кости, и ему явно не хватало мускулов, чтобы тело держалось прямо. Ерунда, просто худой мужик, производящий странное впечатление.

Глаза у Анджело были необычного светло-коричневого, почти желтого, как у кота, цвета.

— Так ты Тони Ромеро? — спросил он шелковистым, вкрадчиво-мягким, тихим голосом.

— Да, сэр.

— Сядь, Тони.

И Тони сел.

— Я — Анджело, — назвался хозяин кабинета, выдвинул ящик стола, достал сигару, срезал кончик и сунул ее в рот.

Даже на таком маленьком личике рот выглядит слишком крохотным, продолжал наблюдение Тони. Малюсенький сморщенный ротик с постоянно сжимаемыми, похожими на резиновые губами. В узенькой щели едва хватило места для большой черной сигары. Не очень-то Анджело походил на грозного авторитета, сидя со свисающей из ротика толстой сигарой.

Тони сидел, не произнося ни звука, пока Анджело раскуривал сигару и делал первые затяжки. В конце концов Тони откинулся на спинку стула и аккуратно пристроил ногу на ногу, а Анджело резко пролаял:

— Тебе передается район Фрэнка Элтери. Я знаю все о том, что ты делал последние четыре месяца, и, пожалуй, не меньше половины того, о чем ты думаешь. Будешь работать на меня. — Впервые он отвел взгляд от сигары, и его странные желтоватые глаза цепко впились в лицо Тони. — Это означает, что ты не будешь ставить под сомнение то, что скажу тебе я или мистер Шарки от моего имени. Понятно?

Тони замешкался с ответом, и Анджело резко тявкнул:

— Ну?

— Да, сэр, понятно.

— То-то. Иначе поищешь занятие в другом месте.

— Да, сэр, я понял. Что бы вы ни сказали, все будет исполнено.

Анджело сделал пару глубоких затяжек и назидательно проговорил:

— Тебе здорово повезло, знаешь? Ты еще молод, чтобы работать на меня, да еще в районе Элтери. Ты ведь родился там, а, Тони?

— Да, сэр.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Ты лжешь. Никогда не ври мне даже в самом малом. Так сколько тебе лет?

— Двадцать.

— Думаю, мы сработаемся, если ты окажешься лучше Элтери. Так ты лучше?

— Да, сэр, полагаю, что лучше.

— Только потому, что избил его и подпортил ему физиономию? Потому, что сильнее его? Поэтому, да?

Тони сглотнул слюну — ему стало как-то неуютно с этим Анджело. Говорит как под кайфом. В своем ли он уме?

Анджело продолжал дундеть тихим голосом, скосив глаза на тлеющий кончик сигары в маленькой ручке:

— Фрэнк Элтери забыл кое-что из сказанного мною. Забыл, что должен вести себя так, как ему предписано. Ты так не поступишь. Будешь делать только то, чего хочу я. Верно?

— Ну… конечно. Да, сэр, непременно.

— Скажу тебе: выпрыгни в окно — и ты выпрыгнешь. Так?

Тони облизнул губы. Что пытается внушить ему этот ублюдок? Он похож на одного из… как его… гипнотизеров. Заставляет тебя все время говорить: «Да, да, да», пока ты уже не можешь остановиться.

— Да, сэр, — в очередной раз подтвердил Тони.

Анджело пыхнул сигарой:

— Отлично, Тони. Только не забудь, что здесь услышал. Ладно, пока все. Можешь идти. Есть вопросы?

— Э… Элтери знает, что я займусь его делом?

— Нет.

— Мне приступать сегодня ночью?

— Да.

Тони поднялся:

— Хорошо. Большое спасибо, мистер Анджело, за совет и предоставленный шанс.

Фрэнк Элтери жил в отеле «Гордон» на Стоктон. Тони постучал и услышал приближающиеся шаги. Дверь открылась — в трех футах от него стоял Элтери. Увидев Тони, он помрачнел, но не сказал ни слова и не сдвинулся с места. Тони бочком проскользнул мимо него в комнату и подождал, пока Фрэнк закроет дверь и повернется к нему лицом.

У мужика действительно бледный вид, подумал Тони. Он казался осунувшимся, кожа приобрела болезненно-синюшный оттенок. Выглядел он лет на десять старше, чем три месяца назад.

Элтери прислонился спиной к двери и, не произнося ни слова, таращился на Тони полными ненависти глазами. На нем только брюки и белая рубашка — пушки при нем явно не было.

Наконец Элтери заговорил:

— Ну и что же ты скажешь, Ромеро?

— Тебе не надо выходить ночью на работу, Элтери. Отдыхай начиная с сегодняшнего дня.

Элтери криво усмехнулся:

— Такие, значит, дела, да?

— Значит, такие. Не повезло тебе.

Элтери отошел от двери и осторожно опустился в кресло.

Тони не спускал с него глаз. Все с той же кривой ухмылкой Элтери спросил:

— И кто займет мое место? Уж не ты ли?

— Именно я. Думаю, ты не захочешь чинить мне препятствия?

Фрэнк пожал плечами, откинул голову на спинку кресла и рассмеялся:

— Вот как? Разве что соберусь с силами и пришью тебя в один прекрасный день — других неприятностей от меня не жди.

Он вновь хохотнул. Тони подошел к нему и влепил несколько пощечин:

— Твой поганый язык уже стоил тебе больничной койки. Это легко устроить еще раз. Запомни.

Элтери промолчал, только сжал ладони и судорожно переплел пальцы, бросил быстрый взгляд на Тони и тут же отвел глаза.

— Ты все понял, Элтери? — спросил Тони. — Я только что говорил с Анджело — это на случай, если у тебя возникнут вопросы. Ты вне игры. И поверь мне, я не желаю больше иметь с тобой дело. Тебе же лучше будет, если ты слиняешь из Фриско.

Элтери так ничего и не сказал, а лишь зажмурился. Тони спокойно вышел из номера. «Вот и все, — подумал он. — Вот и пришло мое время». Но почему-то он не почувствовал поющей радости, которой ждал. Да черт с ними. А все тот дурацкий разговор с Анджело и безумное поведение Элтери. К черту Элтери… да и Анджело. Дьявол их всех побери. Он добился своего, он в деле. И это оказалось устроить не так уж и трудно. С Шарки будет сложнее. Такому типу, как он, просто так по морде не вмажешь. Да уж, с Шарки предстоит попотеть.

Глава 6

Следующие двенадцать месяцев Тони Ромеро прожил в стремительном, как никогда, темпе. Поначалу он вкалывал усерднее и дольше, чем когда-либо, постепенно рабдта стала привычнее, обыденнее и легче. Он узнал, что она отнюдь не ограничивается еженощным сбором денег. Он теперь отвечал за многое в своем районе: улаживал споры, разрешал возникающие проблемы, сопротивлялся требованиям о дополнительных вознаграждениях со стороны патрульных копов или полиции нравов — все это теперь входило в его обязанности.

Он получал полторы штуки баксов в месяц, обновил гардероб, раскатывал в новом кабриолете «бьюик» и платил двести пятьдесят долларов в месяц за уютное гнездышко в квартирном отеле в трех кварталах от дома Шарки. Мария Казино оставила свою работу и жила с ним.

За год Тони изучил тонкости их бизнеса не хуже других. Он знал, что его заблаговременно предупредят о готовящейся облаве, и заботился о том, чтобы и после полицейских рейдов подчиненные ему дома выглядели «респектабельными». Теперь он убедился, что был лишь один шанс из ста, что его посадят за правонарушение, ибо он стал частью системы, мира организованной преступности, за попустительство которой платили солидные отступные. Теперь он был в курсе того, как добиваться освобождения своих парней под залог и оспаривать законность ареста, подкупать и запугивать свидетелей, подмазывать полицию и давать взятки высокопоставленным чиновникам; знал, что один сговорчивый — за деньги — присяжный может помешать всей коллегии прийти к единому мнению, а профессиональные лжесвидетели обходятся и вовсе дешево. Ему стала в деталях известна отвратительная изнанка правосудия, особенно в местных судах; более того, он даже подружился с «правильным» судьей и смеялся вместе с ним над двенадцатью малограмотными «оболтусами», обычно важно восседающими на скамье присяжных. Он все знал теперь об условном осуждении, ходатайствах об оправдании, условно-досрочном освобождении, вызывающих смех приговорах о «пожизненном» заключении даже за такие преступления, как убийство, об откладывании слушания дела и проволочках в его разбирательстве, об апелляциях и отмене судебных решений, как и о сотнях других хитроумных приемов, к которым прибегает организованная преступность.

Время от времени он продолжал встречаться с Лео, хотя последний не проявлял уже прежнего дружелюбия. Теперь Тони все чаще подумывал над тем, что, пожалуй, пора вплотную заняться и Шарки.

Лучший шанс вряд ли мог бы представиться: Шарки не мешал подчиненной ему троице, но в то же время и не оказывал им никакой реальной помощи — просто сидел в своей роскошной квартире, передавал распоряжения от Анджело и потягивал свое беспошлинное виски. И пил как верблюд, дорвавшийся до родника. До Тони доходили разговоры — еще до его встречи с Анджело — о том, что Шарки теряет расположение босса. Все же Тони терпеливо выжидал целый год, а год, согласитесь, большой отрезок в жизни деятельного человека. Теперь он готов штурмовать очередную ступень.

Тони приступил к давно задуманному обустройству собственного района, применяя ряд идей, пришедших ему в голову за последние полтора года. В каждом доме уже имелось персональное досье на работающую девочку, но Тони завел, не посоветовавшись с Анджело или с кем бы то ни было, свою собственную картотеку: записывал имя, давал полное описание, точный или приблизительный возраст и иные интимные подробности, которые могли оказаться позже полезными.

Тони позвонил Анджело и попросил разрешить ему большую свободу в заведовании домами и обмене девочками между ними. Анджело готов был согласиться на что угодно, лишь бы это ему ничего дополнительно не стоило. Тони заверил его, что, наоборот, перемены дадут даже некоторую прибыль, и тонко намекнул, что и сам бы все сделал, да вот Шарки… Шарки это почему-то не заинтересовало. Получив добро, Тони нанял на свои кровные способного фотографа, который настолько бедствовал, что согласился на смешную плату; он перефотографировал всех проституток из домов Тони в двух видах: в вечернем или повседневном наряде и голышом. Глянцевые снимки четыре на пять дюймов заняли свои места в его личной картотеке, а дубликаты пополнили альбомы девочек в каждом борделе.

Поначалу Тони ввел перемены в трех домах. В двух из них не подавалось спиртное — он обеспечил их выпивкой. Затем распорядился слегка приглушить освещение в залах и спальнях, накупил дешевых проигрывателей, которые усиливали интим чувственными мелодиями. В этих трех салонах любви Тони учил девочек вести себя как леди такими наставлениями:

— Не кидайтесь на мужиков, не хватайте их за галстуки, как уличные шлюхи, поняли? Предлагайте себя красиво.

В зале имелись два альбома с фотографиями. Мужчина заходил, вел при желании светскую беседу с девочками или листал альбом, потягивая какой-нибудь напиток. Тони догадался, что некоторые из клиентов получают кайф от одних снимков.

Ну и черт с ними, все равно за выпивку платят. С наценкой.

Посетитель выбирал девочку по фотографиям в альбоме и тут же получал ее, если только она не была занята, — тогда приходилось ждать несколько минут. Такая услуга стоила, естественно, тоже несколько дороже.

Бизнес не только не сбавил, но и, как ожидалось, добавил оборотов. Это походит, решил Тони, на покупку костюма: многие из мужиков, которым предложат два одинаковых фасона — один за пятьдесят, а другой за сотню баксов, — посчитают, что стодолларовый гораздо лучше, и переплатят за него полтинник, хотя у обоих одинаковые ткань, покрой и вид.

Девочки, как заведено, переходили из дома в дом, и из района в район, так что постоянно появлялись новые кадры. К концу года Тони собрал уже картотеку на тысячу девочек с подробными сведениями и фотографиями.

До него продолжали доходить различные сплетни о Шарки.

От Джинни он узнал, что сам Шарки впервые занервничал и стал проявлять признаки беспокойства. Тони удалось снова повидать Свэна. Ничего необычного в этом не было — он ухитрялся встречаться с ним каждый раз, когда тот появлялся в городе. Сегодня они пришли на праздничный ленч в «Синюю лису», это в проулке напротив городского морга.

После ничего не значащего трепа за кофе и хайболами Тони как бы невзначай сказал:

— Похоже, дела у Шарки идут наперекосяк, а?

Свэн не торопясь закурил, прежде чем спросить в свою очередь:

— С чего это ты взял, Тони?

— Да господи, какая тайна! Он же пьет почти беспробудно, сам знаешь.

— Да, выпить он не дурак. Так ты хочешь об этом потолковать?

— Не только. Черт побери, Свэн, да Анджело от него минимальная польза. Он просто просиживает свой зад в «Арлингтоне» и порой закатывает скандал. Могу спорить, он и понятия не имеет о том, что происходит в десяти шагах от его задницы. Позволь мне спросить тебя по-дружески, Свэн: Анджело ведь уже по горло сыт им, а?

Свэн глянул на него, не скрывая иронии:

— Тони, мошенник, я же вижу тебя насквозь, как и раньше.

Тони усмехнулся в ответ:

— Пусть так. Я и не строю из себя святую личность. И все же я прав.

— Очень может быть. И что из сего следует?

— Шарки долго не протянет, а я — лучшее, что есть у Анджело.

— Малыш, ты поработал, и неплохо, чуть больше гола. Некоторые парни пашут на Анджело пять-десять лет. К примеру, Кастильо. Он вкалывает на Шарки уже лет пять.

— Ага, и ему еще пятьдесят лет светят на том же месте. Лео не хватает тщеславия. И инициативы. Господи, да и мозгов тоже! За последние три месяца выручка в моем районе выросла на десять процентов.

Свэн встрепенулся:

— Вот как? Странно, Анджело ничего не говорил… — Он помолчал. — Как ты этого добился, малыш?

Тони коротко проинформировал его о проделанном. Свэн поджал губы, подумал, одобрительно кивнул:

— Очень недурно, Тони. Но ты же расшибался в лепешку не из любви к девочкам, а?

— Сам понимаешь, почему я это делал.

— Еще бы!

— Свэн, помоги мне. Ты ведь ближе всех к Анджело.

Несколько секунд Свэн размышлял, потом, взвешивая слова, сказал:

— Однажды я уже помог тебе, Тони, дал тебе шанс. Но ты же работаешь у Анджело всего ничего. Черт возьми, малыш, тебе же сейчас… сколько? Двадцать два?

— Через пару месяцев исполнится двадцать два.

— Помнишь, о чем я говорил тебе в последний раз? О чрезмерной поспешности.

— А ты помнишь, что я ответил, Свэн?

— И все же я прав, малыш. И еще одно: пока, честно скажу, ты не заслуживаешь большего. Ты…

Тони раздраженно прервал его:

— Вот этого не надо. Ты-то заслуживаешь свое место в собрании штата?

Свэн вспыхнул от гнева, а Тони напористо продолжал:

— Ты же знаешь, я ничего не имею против тебя, Свэн.

Только не говори, будто я места не заслуживаю только потому, что работаю недолго. Ты знаешь, я шустрее всех наших слюнтяев. Ты еще скажи, что начальником генштаба должен быть старый пентюх, дольше всех прослуживший в армии, а президентом — дольше всех вращавшийся в политике и папой римским — дольше всех бивший поклоны церкви. Черт, я знавал парней, которые всю жизнь пекут бублики и даже не догадываются, что именно им достаются от них дырки.

Какая, черт побери, разница, сколько времени занимаешься своим делом, главное — умеешь ли вести его хорошо. И не вешай мне лапшу на уши по поводу старшинства и прочей муры.

Свэн протестующе замахал рукой, прерывая его:

— Охолони, малыш. Не распаляйся так. Вон какую речугу закатил. Давненько не видел тебя на таком взводе. — На его лице появилось строгое выражение. — Вот что я тебе скажу, приятель: думаю, ты еще не готов занять место Шарки — в этом все дело. — Свэн нахмурился. — Тони, ты чертовски симпатичный парень и всегда мне нравился. Иначе я давно выбил бы тебе все зубы. Ведь ты шельмец — эгоистичный, себялюбивый, ловкий, нахальный сукин сын. Ты бы подорвал весь мир, если бы усмотрел в этом выгоду для себя. Заплати тебе достаточно, и ты станешь подкладывать под парней собственную жену, если б она у тебя имелась, а я очень сомневаюсь, что она у тебя когда-нибудь будет. А может, и собственную мать. Послушай, малыш: у Шарки и Анджело большая власть, понимаешь ты это или нет, но они излишне не злоупотребляют ею. А ты, боюсь, можешь распоясаться, стоит только тебе войти во вкус.

Они помолчали, потом Тони пробурчал: «Черт побери!» — и сделал знак повторить заказ. Когда же Свэн глянул минут через пятнадцать на часы, словно собираясь уходить, Тони заторопился:

— Послушай, Свэн, забудь, что я тут трепался о тебе. Ну, сболтнул лишнее, извини.

— Известное дело.

— Знаешь, никак не могу привыкнуть к мысли, что ты заседаешь в законодательном собрании. Вспоминаю, к примеру, все те поручения, что ты давал мне, когда я еще пацаном бегал. Неужели никто не пытался шантажировать тебя, зная о твоем прошлом?

— Нет. Да и немногие знают о нем. Разве что ты, Анджело, девчонка, с которой я спал тогда. Еще кое-кто. И жена, естественно.

Тони вздохнул:

— Да, считай, повезло тебе, что не просочилось ни слова о твоих былых похождениях. Так ведь? Наверное, у других законодателей подноготная тоже не лучше, а?

— Угу. Ты бы немало удивился. — Свэн помолчал, изучающе глядя на Тони, потом добавил: — Ну, мне пора. Спасибо за угощение.

— Не за что. Ты еще повидаешься с Анджело?

— Обязательно, еще до завтрашнего отъезда.

— Как же мне хочется, чтобы ты намекнул ему, какой я отличный парень. Но наверное, ты сам знаешь, что делать, Свэн. — Тони усмехнулся, вставая из-за стола.

— Я подумаю об этом, — осторожно проронил Свэн. — Ты точно раскрутил свое дело на всю катушку?

— Еще как! А что?

— Да ничего. — Они вышли из ресторана, и, прежде чем разойтись, Свэн пожал Тони руку и неожиданно сказал: — Иногда я жалею, что слишком хорошо тебя знаю.

— Чего? О чем это ты?

— Да ни о чем особенном. Просто жалею, что знаю тебя как величайшего сукиного сына. Ладно, до встречи, малыш.

— Пока, Свэн.

На следующий день Тони отправился к Лео домой на Стрэнд и провел с ним около часа. Заключительные полчаса беседы были особенно важны, на взгляд Тони.

— Поговаривают, что Шарки не усидеть на своем месте, — забросил он для начала крючок. — Ты, наверное, радуешься такому обороту, Лео?

— О чем это ты?

— Ну, если Шарки уберут, кто придет вместо него? Кто-то же должен занять его место. Ты подходишь больше всех.

Лео, скрывая удивление, достал сигарету и постучал ею по ногтю большого пальца.

— Так ты считаешь?

— Есть ты, и есть Хэмлин из бугров, ну, и я, конечно. Ты пашешь на Шарки уже пять лет. На пару лет больше Хэмлина. Так кому, по-твоему, светит кресло?

— Я об этом, признаюсь, даже не задумывался. — Худое лицо Лео как бы посветлело. — Интересно, сколько хапает Шарки?

— Сказать трудно, но могу спорить, что около полумиллиона в год.

Лео присвистнул и растерянно заморгал темными глазками.

— Это же надо — такая куча деньжищ.

— Ага. — Тони нахмурился. — Но, судя по всему, Шарки еще может усидеть на своем месте долгие годы, если только кто-нибудь не стукнет на него Анджело. Черт, он так высоко сидит в своем офисе, что и не знает, как идут дела внизу. Наверное, даже не подозревает, как близок Эл к помешательству.

— Не может быть.

— Черта с два, не может быть! Ему кто-нибудь говорил об этом? Сам Шарки? Кто-то должен нашептать Анджело — ради дела же. Полагаю, Анджело не помешало бы все знать — он оценил бы такие сведения. — Тони посмотрел на приятеля. — Может, мне позвонить ему?

— Думаешь, ему надо сказать об этом?

— А ты как думаешь, Лео? Поставь себя на место Анджело. Разве ты не оценил бы намек, что твой главный помощник вот-вот спятит, ибо пьет как лошадь? Может, даже учетные книги подчищает? — Тони пожал плечами. — Черт, может, Анджело и имеет какое-то представление, но я уверен — не знает всей подноготной.

— Что ты там обмолвился о книгах?

— Просто предчувствие. Странная штука. Вчера я виделся со Свэном, упомянул, что бизнес в моем районе пошел в гору, — ну, знаешь, бывают ведь и подъемы, и спады. Свэн, похоже, удивился. Полагаю, Анджело тоже не в курсе. Не понимаю. Не может же Шарки утаивать выручку от босса?

— Да нет, — отозвался Лео. — Не похоже на него.

Они поболтали еще несколько минут, и Тони поднялся со словами:

— Побегу, пожалуй. Сосну немного перед сегодняшним обходом.

Лео проводил его до двери:

— Так ты шепнешь Анджело?

— Трудно сказать. Я же у вас новичок — ты его знаешь гораздо лучше. Может, и не мешает сделать это. Ладно, я линяю, Лео. Как ты насчет ленча завтра?

— О’кей. В час в «Домино»?

— До завтра, Лео.

* * *

Анджело поднял голову:

— А, хэлло, Тони. Присаживайся.

Тони сел на стул у края письменного стола. Уже в четвертый раз он приходит сюда: впервые четырнадцать месяцев назад, когда Анджело отдал ему место Элтери, и еще пару раз в следующие шесть месяцев, когда босс обговаривал с ним кое-какие дела. Потом закрутился, и не вызывали его давненько.

Анджело поморгал своими желтоватыми глазами и уставился на Тони:

— По моим сведениям, да и по твоим донесениям выходит, что в твоем районе дела идут прекрасно, Тони. Я помню наши телефонные разговоры о намеченных тобой переменах, но хочу, чтобы ты сам доложил подробнее о своих успехах.

Анджело занялся черной сигарой, раскурил ее и, скривив губы, зажал в зубах. Понимая, что Анджело прекрасно осведомлен обо всем, чем он занимается, Тони тем не менее принялся подробно рассказывать:

— За последние четыре месяца доходность моего района выросла на пятнадцать с половиной процентов. — Тони нанял на пару дней опытного бухгалтера, свалил на него кучу цифр и узнал кое-что о собственном бизнесе и процентных отчислениях.

Поэтому говорил со знанием дела. — Чистая прибыль района за тот же период увеличилась на четырнадцать и две десятых процента — пришлось пойти на кое-какие расходы. То, что чистая прибыль выросла на столько, на сколько увеличился общий доход, отчасти объясняется тем, что нам не пришлось отстегивать больше за крышу. Может, тут и произойдут со временем изменения, не знаю. Далее…

— А ты в курсе того, — прервал его Анджело, — как идут дела в двух других районах?

Тони едва не расплылся в довольной улыбке: этот разговор немало его страшил, но он тщательно подготовился и заранее спланировал все, что скажет.

— Да, сэр. У Лео доходы упали на четыре процента, у Хэмлина — на три.

— Значит, твоя выручка выросла отчасти за счет других районов?

— Да, сэр, но в незначительной степени. Менее чем наполовину, поскольку мой район самый доходный, и всегда был таким. За исключением вызовов по телефону.

Анджело никак не откликнулся на последнее сообщение и выжидающе сидел за своим письменным столом. Молчание так затянулось, что Тони заговорил снова:

— Мистер Анджело, те три дома, что я упомянул… только в них я провел кое-какие перемены. Прежде чем пойти дальше, я решил узнать ваше мнение. Хотелось бы изменить еще кое-что, если вы одобрите мое намерение.

— Что именно, Тони?

— Во-первых, у нас нет особого дома для… скажем так, отдельных типов с заскоками. Некоторые из них посещают обычные заведения, но мы сейчас не совсем готовы к полноценному их обслуживанию. Я подумывал, не организовать ли специальный дом для таких оригиналов, — только на этом мы могли бы заработать тысчонок сто в год, если не четверть миллиона.

Тони замолчал, соображая, какой реакции Анджело следует ожидать. Тот вынул изо рта сигару и принялся изучать ее.

— Я так понимаю, ты немало думал об этом?

— Да, сэр. Я завел досье на большинство девочек и знаю тех, кто подойдет для подобного заведения. Скажу больше: я даже осмелился присмотреть один особнячок на Арми-стрит, который вы могли бы приобрести по дешевке.

Тони сглотнул слюну. Впервые он говорил кому-либо о своей картотеке проституток. И он молил Бога, чтобы Анджело заинтересовался его якобы случайной проговоркой о своей картотеке. И Анджело заглотил наживку.

— Что это еще за досье?

— Я завел картотеку примерно на тысячу двести девочек, которые работают на нас сейчас или работали раньше. На карточках собраны почти все сведения о них: внешний вид, характер, на какие штучки они способны, сколько зашибают и тому подобное. И фотографии как в тех трех домах, что я упомянул.

— Почему мне ничего не известно об этом, мистер Ромеро? — спросил хмуро Анджело.

Тони прилежно пояснил:

— Ну, признаюсь, это пришло мне в голову случайно. Подумалось, что неплохо быть в курсе, в чем девочки проявляют себя наилучшим образом, какими играми они забавляются. Затевал я это скорее для собственной ориентации: так мне легче было распределять их по заведениям и все такое. Мне думалось, что такое подспорье не помешает. К тому же в прошедшем году я располагал достаточным временем для этой дополнительной работы.

— В вашем районе не наберется столько путан, мистер Ромеро.

Тони вдруг захотелось, чтобы этот тип перестал называть его «мистером Ромеро». Обычно Анджело не держался столь официально. Может, он сплоховал? Ну и черт с ним: нужно рисковать, если хочешь добиться хоть чего-нибудь. И Тони продолжил:

— Вы правы, сэр. В картотеку занесены девочки из всех районов, из всего Сан-Франциско. Мы ведь переводим наших барышень из одного дома в другой. Как только она попадает в одно из моих заведений, я добавляю ее досье к своей картотеке. — Поколебавшись, Тони добавил: — Я не выходил за пределы своего района — брал их на карандаш, когда они работали у меня.

— Понятно, — сказал Анджело.

Снова на несколько минут установилось молчание — Тони они показались часом. Наконец Анджело стряхнул пепел со своей сигары и произнес:

— Мне нравятся инициативные парни, Тони, к тому же работающие с огоньком. Однако в будущем я хотел бы, чтобы ты заранее сообщал мне о своих планах… Займись этим специальным борделем, о котором ты говорил. Хорошая идея, и продолжай в том же духе, но держи меня в курсе.

— Прекрасно, мистер Анджело, и спасибо.

— У тебя есть пистолет?

— Нет, сэр, а зачем?

Тони не торопился обзаводиться оружием, занявшись новым делом. Прежде всего потому, что видел, как многие ребята попадали в беду из-за того, что таскали с собой стволы и нередко без особой надобности пускали их в дело. К тому же честные копы доставляли больше неприятностей парням с оружием, нежели безоружным. А еще Тони полностью полагался на свои кулаки, на свою силу.

— Это все, Тони, — сказал Анджело. — Полагаю, тебе не терпится взяться за реализацию своих планов?

— Да, сэр. Вы абсолютно правы.

Тони заспешил к двери, но Анджело остановил его:

— Думаю, тебе все же лучше купить пушку, Тони. Сегодня же вечером сделай это. В «Спортивных товарах» Францена ты найдешь то, что нужно. Кстати, у тебя не будет проблем с получением разрешения на ношение оружия. Советую тебе оформить его сегодня же вечером.

Тони охватило приятное возбуждение. Анджело не порекомендовал бы ему обзавестись оружием, если бы не намеревался и дальше использовать его в своих целях. Хотя Анджело мог просто опасаться, что Тони ограбят в одну не совсем прекрасную ночь. Трудно сказать.

— Хорошо, мистер Анджело, я немедленно позабочусь об этом, — ответил Тони.

Тони размашисто шагал к центру по Маркит-стрит. Было уже два часа пополудни. Нужно поторопиться оформить разрешение на ношение оружия, заскочить в магазин Францена и выбрать пушку. К своему стыду, он даже не знал, как пользоваться ею, как можно из нее попасть во что-нибудь. Придется научиться. Странно, что Анджело сам поднял этот вопрос. Вот и пойми, что у него на уме. Однако забавно.

Глава 7

В субботнюю ночь, спустя неделю после разговора с Анджело, в спальне своей квартиры Тони надел свежую белую рубашку и застегнул манжеты на золотые запонки. Выбрал темно-бордовый фуляровый галстук из трех десятков, висевших на вешалке, и повязал его широким узлом, примерил пиджак шоколадно-коричневого костюма. «Выгляжу я очень ничего», — подумал он.

Из гостиной его окликнула Мария:

— Тони, дорогой, ты собираешься в город?

— Да, золотце, дела.

— Я-то думала, мы сходим куда-нибудь. Мы столько месяцев никуда не выбирались по субботам. Ну, пожалуйста, Тони!

— Помнишь, я рассказывал тебе о встрече с Анджело на прошлой неделе?

— Как же, помню.

— Ну так вот, — самодовольно заговорил Тони, — похоже на то, что я заполучу место Шарки. Я не хотел сообщать раньше времени, пока сам не уверюсь окончательно. Как тебе это понравится, детка?

— Наверное, это здорово, — вздохнула Мария.

— Наверное? Что значит — наверное? Я-то думал, ты запрыгаешь от восторга. Если я пробьюсь, у нас будет столько бабок, что мы сможем швырять их налево и направо.

— Тони, — Мария потянулась к нему и сжала его руку, — я знаю, ты не любишь, когда я заговариваю об этом, но… Мне не хотелось бы, чтобы ты влезал так глубоко в это дело. Поверь, я переживаю за тебя. Ты и сейчас уже зарабатываешь достаточно. Если же ты будешь продолжать в том же духе, ты уже никогда не сможешь выбраться из…

— Выбраться? Да что с тобой, черт побери? Да кто хочет выбираться? Я собираюсь выбиться в люди, детка, поэтому и рву под собой землю. Это только начало — для меня, для нас. Черт, да я столько ждал своего часа!

— Тони, тебе кажется, будто ты все знаешь, а на самом деле еще мало представляешь, что этот бизнес — сплошная грязь, мерзость, жестокость.

— Ты, разумеется, разбираешься в ситуации лучше меня, да? — раздраженно спросил Тони.

— Кое-что знаю и получше. Не сердись, Тони. Не забывай, я целый год вкалывала под клиентами до того, как ты попал в Систему. Я была на самом дне, а оттуда все видится иначе. Милый, если сидишь достаточно высоко, сверху публичные дома могут и показаться вроде бы деталями машины. Ты же пробиваешься на среднюю ступень. Под твоим началом окажется много людей, а над тобой — Анджело и сколько-то там сверху. В конце концов при твоем характере ты попадешь в беду — скорее всего, дадут под зад коленом или, того похуже, — пришьют. Вспомни судьбу Элтери, а теперь на очереди еще и Шарки.

— Ну ты даешь! Я тебе одну вещь скажу, и ты обалдеешь. Ты, что ли, хочешь, чтобы я ничего не добился?

Мария поникла, безнадежно махнула рукой:

— Прости, Тони. Забудем об этом, ладно? Знаешь… а ведь ты уже изменился. Стал не таким, каким был.

— Да кому, к черту, я нужен такой, каким был? — Тони вскочил на ноги.

Мария поняла — разговор не ко времени — и сменила тему:

— Эй, Тони, а ты здорово смотришься в новом костюме!

Тони оглядел себя:

— Неплохо. А, черт, забыл!

Он прошел в спальню, достал из ящика комода тяжелый кольт 45-го калибра, скинул пиджак, натянул сбрую с кобурой, вложил в нее пистолет и снова оделся. Пиджак вспучился над левой подмышкой. Проклятие, слишком заметно! Нужно было бы купить один из тех ладных пистолетиков, которые легко скрыть при ношении. И все же сегодня ночью пушка ему не помешает. Да, босс велел ему приобрести ее, но Тони предстоит встреча с какими-то мальчиками Анджело. Он бросил довольный взгляд на свои новые часы — в них цифры заменяли брильянтики. Через десять минут ребята будут здесь.

— Зачем они придут? — с тревогой спросила Мария.

— Не знаю.

Не знал этого даже Свэн. Тони мрачно размышлял над своим разговором с ним. Сплошные загадки. Он позвонил Тони и предупредил, что к нему придут с проверкой мальчики Анджело и, быть может, пригласят его куда-нибудь повеселиться. Вроде бы ничего особенного, но Тони смекнул, встречу устроил Анджело, скорее всего, для проверки его деятельности. Тони принялся было многословно благодарить Свэна, но тот прервал его:

— Послушай меня, приятель. Я ставлю себя под удар, предупреждая тебя, но только не вздумай заблуждаться, будто я поступаю так под воздействием твоего шантажа.

— Ты сбрендил? Какой такой шантаж?

— Я давно уже вырос из коротеньких штанишек, парень. Я прекрасно понял тебя в тот день за ленчем, когда ты заговорил о моей «недостойной политика подноготной».

— Ну, Свэн, ты заблуждаешься. Какое-то безумие!

Свэн не ответил, и в конце концов Тони спросил:

— Так Шарки точно остался не у дел?

— Точно, Тони. По своей работе он знает слишком много: кому и сколько отстегивают, кто из копов, судей и чиновников берет и кто не берет; он знает множество вещей, которые следует знать и тому, кто придет ему на смену. А когда знаешь так много, Тони, нужно быть чертовски осторожным. Шарки пьет слишком много и, выпив, порой болтает лишнее. И… — Свэн умолк, словно колебался. — Вполне может быть, что он утаивает от Анджело часть выручки. Имей это в виду, малыш.

— Ну что ж, спасибо, Свэн. Я очень благодарен тебе.

— Не благодари меня. И вообще, больше никаких услуг от меня не жди, Тони. Это последняя выплата по всем долгам — прошлым, нынешним и будущим. Я помогаю тебе в последний раз, так и знай!

— Да о чем ты толкуешь, черт побери?

— Отныне мне не важно, как ты кончишь, — ты живешь на свой страх и риск. Я и пальцем ради тебя не шевельну. Пока, малыш.

— Пока, Свэн. И большое спасибо. Я действительно…

— Проклятие, я же сказал тебе — не благодари меня. — И Свэн бросил трубку.

Тони удивленно посмотрел на телефон, послушал — гудки, отбой. Похоже, на этот раз Свэн действительно послал его подальше. Ну и черт с ним, теперь Тони не нужен ни Свэн, ни кто бы то ни было. Он сам с усами!

Мелодично прозвучал колокольчик, Тони заморгал, подошел и распахнул дверь. Ему нравился этот колокольчик — уж очень классно он звучал. Перед ним стояли двое.

— Привет, — поздоровался Тони. — Проходите.

Мужчины вошли в комнату, сняли шляпы и легкие пальто.

Встреча с ними вообще-то была вроде бы «случайной». Они с Лео подкреплялись, когда те появились в кафе, и Лео пригласил их к столу. Парни держались дружелюбно по отношению к Тони, и они спокойно позавтракали вчетвером. Это случилось два дня назад, и они тогда же договорились погулять сегодня ночью. Парни утверждали, что занимаются тем же делом в Чикаго и приехали сюда на время, пока конгресс проводит шумное расследование. Несколько сенаторов устроили крикливый спектакль в надежде произвести впечатление на своих избирателей — выборы ведь были не за горами.

— Выпьете чего-нибудь? — спросил Тони.

Гости кивнули, сказали, что не прочь пропустить по стаканчику. Мужика покрупнее, фунтов двухсот весом, звали Джойс*, и это имя совершенно ему не подходило. Выглядел он солидным и угрюмым, лицо невыразительное, под огромными серыми глазами, казавшимися почти белыми на фоне смуглой кожи, вздутые мешки. Другой — высокий, худощавый и жилистый, как бич, с длинным крючковатым носом и гнилыми зубами. Его звали Фрейм**. Тони так и не понял — настоящее это имя или уголовная кличка, но не стал уточнять. Фрейм из тех типов, кому не станешь задавать лишних вопросов, хоть он и изображал весельчака, старался постоянно острить и подпускать шпильки.

* Производное от «радость», «веселье» (англ.)

** Каркас, костяк, скелет; на уголовном жаргоне — бумажник (англ.)

Тони спросил, что они будут пить, послал Марию приготовить напитки — они уже обзавелись небольшим переносным баром в углу гостиной — и повел Джойса и Фрейма по квартире. Тони гордился своей «пещерой», состоявшей из просторной гостиной с широким, выходящим на залив окном (правда, между другими многоквартирными домами проглядывал лишь узенький ломтик голубой воды) с тяжелыми темно-бордовыми шторами, которые можно раздвинуть или задвинуть, потянув за свисающий сбоку шнурок; спальни с двумя маленькими кроватями; облицованной черной и белой плиткой ванной; хорошо оборудованной кухни и дополнительной обшей комнаты.

Вся меблировка строго выдержана в современном стиле.

Тони познакомил гостей с Марией, представив ее как свою жену. Выпив и поблагодарив хозяйку, все трое отправились в город. Тони обещал показать приятелям свой район, завел «бьюик», и они отправились в холодную и туманную ночь.

Глава 8

Тони тошнило. Он потерял всякую надежду выжить. Уже наступила ночь воскресенья, а бедняга все еще не мог очухаться от пьянки. Он даже не помнил, сам ли добрался до постели после того, как оставил Джойса и Фрейма в кафе «Леопард».

А эти чикагцы, должно быть, опытные бойцы, умеют держать форму, соображал он, раз позвонили и пригласили на покер.

Тони проверил адрес. Тот самый. Игра должна состояться в комнате номер 16. Тони стал карабкаться вверх по лестнице.

Они вроде бы уже достаточно узнали о нем, на кой ляд им понадобился еще и покер? Что-то было не так, а может, все дело в жутком похмелье? Звонивший ему Фрейм уверял, что речь идет о дружеской игре по маленькой. Тони не удержался от улыбки. Голос Фрейма по телефону не казался привычно веселым — видно, и он чувствовал себя не лучшим образом.

Похоже, попал он в настоящие трущобы. Кошмарный район. Тони проверил, удобно ли выхватывать свою большую пушку из-под пиджака. Он не расставался с ней все то время, что таскался с Джойсом и Фреймом, а в таком месте она отнюдь не будет лишней. Какие-то полуразвалившиеся хибары и унылые забегаловки, шелудивые псы и не менее грязные, опустившиеся пропойцы. Он не из пугливых, а все же от такого места Тони дрожь пробила.

Комнату номер 16 он нашел на втором этаже и постучал.

Дверь открыл Джойс, моргнул своими серыми глазищами и пробурчал:

— Заходи, Ромеро. Надеюсь, ты не держишься столь цепко за свои бабки, как за виски?

Понимающе ухмыльнувшись, Тони вошел в комнату и остановился как вкопанный, почувствовав, как дернулось сердце в груди и похолодела кожа. Уставившись на сидевшего в дальнем конце стола, Тони с трудом выдавил из себя:

— Привет, Шарки.

Шарки поднял глаза и приветливо ответил:

— Хэлло, Ромеро. А ты что тут делаешь? Я и не знал, что ты любитель покера.

Тони нервно сглотнул, огляделся и увидел Джойса, Фрейма и двух незнакомцев. Определенно что-то тут не так.

— Еще какой любитель, Шарки, — отозвался Тони, кивнул остальным и улыбнулся Фрейму: — Как ты себя чувствуешь после вчерашнего, приятель? Не отказался бы от стаканчика, а?

— Ты, сукин сын, — ухмыльнулся Фрейм, обнажив почерневшие корешки зубов. — Никогда больше не сяду пить с тобой.

— Знаешь, — ответил Тони, — какой кайф я поймал после того, как сбежал от вас?

— Неужто выпил еще?

— Не-а, просто меня повело от старого.

Все заняли места за столом, покрытым зеленым сукном, — типичный ломберный стол, отметил про себя Тони. Наверное, частенько тут играют. Он сел на свободный стул между Джойсом и Фреймом. Напротив него оказался Шарки с двумя другими мужиками по бокам. Тони познакомился с ними: низкорослого и толстого звали Падж*, а его туповатого на вид напарника с тяжелым подбородком и длинными тонкими пальцами — Марсо. Тони вдруг пришло в голову, что игра, не исключено, подстроена, что они притащили сюда профессионального карточного шулера, чтобы он подтасовывал карты. Но зачем? Чтобы обобрать его? Или посмотреть, трепыхнется ли он, сообразив, что его кидают? Либо дать ему понять, что игра сделана, и посмотреть, как он отреагирует? В таком случае почему здесь Шарки?

* Толстяк, коротышка (англ.)

Тони глянул на своего босса, оглядел стол. Пока не слышно было никаких разговоров или шуток, как это обычно бывает во время игры. Тони не новичок в покере, обычно то были дружеские схватки, непохожие на те молчаливые, сосредоточенные, которые отличают игру настоящих профи. Тони же нравился ожив — ленный и веселый треп.

Джойс распечатал новую колоду, отбросил джокеры, стасовал и, дав снять Марсо, раздал по одной карте для определения сдающего. Получивший короля Марсо взялся сдавать, а Джойс встал, подошел к уставленному бутылками и стаканами столику в углу комнаты, приготовил шесть порций чего-то, принес их к столу и первый же предложил Тони:

— Держи. Если у тебя еще остался желудок после вчерашней ночи, это как раз то, что доктор прописывает для поправки.

Тони яростно замотал было головой, потом все же взял стакан. И в самом деле нелишне похмелиться. После одной-двух порций он завяжет, а сейчас не станет никого раздражать без нужды, во всяком случае, пока не поймет, что за каша здесь заваривается. Может, и вправду тут обычная игра в покер. И все же его угнетало тревожное предчувствие…

— Ставки делают только играющие? — спросил Джойс. Все согласно кивнули, и он продолжал: — Ставка — пятерка. Выбор сдающего, и никаких бордельных штучек. Играем в покер, ребята, о’кей?

Это устраивало всех. Тони подумал, что игра может принять ожесточенный характер. Все разложили перед собой деньги стопками, а Марсо ловко потасовал карты, дал подснять Джойсу и так стремительно сдавал их, что карта, брошенная предыдущему игроку, еще не успевала опуститься на стол, как уже летела следующая. Карты так и мелькали в его руках. По всему видать, профессионал. Марсо выложил перед собой толстую пачку зелененьких, придавив ее серебряным долларом. Перед Тони лежало примерно тысяча четыреста баксов. Он сначала сложил вместе сданные ему пять карт, потом принялся медленно, как бы боясь вспугнуть везение, их открывать — пара десяток. Падж начал с двадцати баксов. Тони ответил, решив посмотреть, как пойдет игра, и пригубил боязливо из своего стакана.

Только Джойс и сдающий вышли из игры. Падж прикупил три карты, Фрейм — две, Тони — тоже три, а Шарки — одну.

Падж поставил тридцать баксов. Фрейм ответил. Тони, получив еще две шестерки к своей паре десяток, тоже продолжил.

Шарки поднял на тридцатку, Падж спасовал, а Фрейм ответил.

Он прикупил две карты, а Шарки — одну. Прикуп одной карты мог означать, что у него две пары, и все же Фрейм ответил.

Тони же спасовал.

Шарки взял кон с невысоким стритом. Господи, подумал Тони, стрит на первой же сдаче! Шарки выиграл бы в три-четыре раза больше с такой комбинацией уже через пять минут, если бы игроки вошли во вкус. Фрейм проиграл, имея по паре тузов и девяток, и Тони сделал мысленную зарубку, что Фрейм прикупил к паре и тузу. А туповатый коротышка поставил на две пары, прикупив одну карту. Боже, это может дорого ему обойтись.

Фрейм сдал ему «пустышку». Тони машинально заглотнул полстакана, прежде чем взять свои карты, просмотрел их и сбросил еще до того, как были сделаны ставки. Какая-то дурацкая игра. Все сидели молча, угрюмо сосредоточившись на своих картах. Слишком уж тут как-то тягостно-тихо. Объявлялись только ставки, и отрывисто звучали слова типа «отвечаю», «подниму» или «раскрываю». Тони не мог отделаться от вопроса: а что тут делает Шарки? И эта парочка — Падж и Марсо? Если подумать, до сих пор Тони не встречался с Шарки вне его квартиры. У Тони засосало под ложечкой. Он глянул на сидящего напротив него Шарки и убедился, что тот тоже чувствует себя не в своей тарелке, нервничает. Шарки поймал взгляд Тони и несколько секунд изучал его, затем глянул на свои карты и бросил их на середину стола. Облизнув губы, он тяжело поднялся и прошел в открытую дверь — в туалет.

Тони вдруг почудилось, что все остальные как бы замерли на мгновение, провожая взглядами Шарки. Фрейм швырнул свои карты на стол, отодвинулся вместе со стулом, встал и последовал за Шарки в сортир. Партия завершилась, и Тони принялся неловко тасовать. «Как же я нервничаю, господи, даже из рук все валится». Он шлепнул колоду на стол, чтобы ее под снял и, зацепил ладонью верхушку колоды так, чтобы карты веером рассыпались по столу. Падж методично собрал их и снял, потом пододвинул к Тони.

Пока он сдавал, вернулись Шарки с Фреймом и снова сели за стол. Никто ничего не говорил. Тони чувствовал, как напрягаются все его мускулы, мешая ему сдавать. Его мучило, что он не может сообразить, что здесь происходит, а ведь явно они чего-то ждут. Взяв свои карты, Тони снова посмотрел на Шарки. Мужик выглядел неважно: его лицо побледнело, на высоком лбу выступили капельки пота. Шарки оглядел стол, остановил свой взгляд на Тони, сглотнул и попытался улыбнуться, кривя красные губы. Он казался странным. Да все выглядело довольно странно.

Тони разглядывал свои карты, когда партнер слева сделал ставку. Пара троек. Он собрался было уже бросить свои карты, когда заметил, что у него четыре пики — одна тройка оказалась пиковой. «Да что со мной? Чуть не сбросил масть на четырех картах». Тони потянулся к стопке банкнотов перед собой и спросил:

— Кто сколько ставит?

— Пятьдесят.

Тони бросил на кон две двадцатки и десятку.

Себе он сдал бубновку. Вот невезуха! На кону сейчас не менее полштуки. Тони спасовал. Шарки снова выиграл. Джойс смешал карты перед собой и поднялся из-за стола.

— Давайте-ка выпьем, — предложил он, — расслабимся. А то вечер очень уж мрачный получается.

Он подождал, уперев кулаки в бока. Тони дотянул остаток из своего стакана. Остальные последовали его примеру, Джойс приготовил новые порции и поставил перед каждым. Потом сдал карты.

Тони медленно вытягивал одну карту за другой. Что за дьявольщина, они как бы липли друг к другу, казались толстыми, слишком толстыми. Трефовый туз. Четверка, пятерка, шестерка и семерка червей. Флешь-рояль на червях. Вот что нужно тянуть — он же не выиграл еще ни разу и спустил уже пару сотен. Ставки были сделаны, и Тони поставил сверху, когда подошла его очередь. Он не помнил начальную ставку, но извлек снизу своей стопки купюр сотенную и положил в центр:

— Поднимаю.

— Сколько карт?

«Так, что у меня? Отделаемся от этого чертова туза».

— Одну, — сказал Тони, мысленно приказывая: «Дай мне восьмерку червей. Или тройку червей».

На стол перед ним легла карта. «Господи, как же она далека от меня». Тони поднял глаза. Все они далеки, там, далеко за столом. Тони почувствовал необычную легкость. Башка словно ватная. Ему почудилось, будто его голова воспаряет к потолку, вытягивая и истончая шею, словно ниточку, привязанную к шарику. Странное ощущение насмешило его. Он заметил надвигающегося Шарки, его жирное лицо внезапно замаячило перед глазами Тони. Красные губы Шарки, эти проклятые, дурацкие губы зашевелились, но ничего не произносили, только глухо шамкали. Что он там бормочет? Выглядит он до смерти напуганным.

Тони вдруг запаниковал — его сердце забилось неровно, с перебоями, и он почувствовал лихорадочную пляску пульса в углублении своего горла. Тони огляделся. Все таращились на него. Белое лицо Шарки казалось ближе остальных, его губы продолжали беззвучно шевелиться. Тони почувствовал жажду, потянулся за своим стаканом, увидел, как он медленно опрокидывается, словно кто-то потянул за невидимую веревочку.

Стакан бесшумно упал на зеленое сукно, и напиток растекся темной лужицей. Тони заметил, что сейчас лужица зальет его карту, схватил ее и присоединил к остальным в другой руке.

Его тошнило, кружилась голова, все вокруг двигались, расплывались, как в тумане, стол завращался — медленно, по ограниченному кругу, постепенно набирая скорость; окружавшие его замершие лица затуманились, застыли, погасли.

Задыхаясь, Тони резко встряхнул головой, с силой зажмурившись. Затем его глаза открылись, на мгновение зрение прояснилось, и он увидел, как Шарки начал подниматься из-за стола, а Марсо протянул руку со своими длинными тонкими пальцами и ухватил его за плечо; Шарки оглянулся, шевеля искривленными губами, и покорно опустился на свой стул. Тони попытался встать, но ноги отказывались повиноваться ему, как если бы их у него вообще не было. Чертов стол закружился опять — все быстрее и быстрее, пока все вокруг не померкло, не стало видно лиц, ничего вообще, кроме цветочного пятна, становившегося все темнее, наливавшегося густой беззвучной чернотой — спокойной, тихой и более глубокой, чем сама ночь.

Чернота сменилась серостью, потом розоватым свечением за его свинцовыми веками. Тони с усилием разлепил их, чувствуя, как кто-то грубо трясет его. Прямо в его глаза уставилось мужское лицо с короткой жесткой щетиной на подбородке. Раньше Тони не видел его. Мужчина отодвинулся, и Тони попытался сесть, но лишь слегка приподнялся на одном локте. Поняв, что лежит на кушетке, он сумел-таки выпрямиться и привалиться спиной к подушкам. От чрезмерных усилий голову пронзила раскалывающая боль.

Теперь он уже мог разглядеть того, кто перед ним стоял.

Полицейский. Полицейский в форме, которого Тони не узнал.

Или не встречал раньше. Тони снова закрыл глаза и прижал ладонь ко лбу. Ощущение такое, будто прикоснулся к чему-то чужому, твердому и жутко холодному. Еще ребенком, тяжело заболев, Тони впал в бредовое состояние, и ему чудилось, будто он бежит по крошечной земле и она вращается под его ногами, а все живущие на крошечных материках толпами преследуют его за какую-то выходку; он кричит в ночи и понимает, что никто его не слышит, и его сковывает ледяной ужас.

Тогда у него была такая же голова — холодная, влажная и твердая; и сейчас почти тот же детский страх леденит его тело и душу.

Кто-то сильно шлепнул Тони по щеке, и его голова снова взорвалась болью. Тони открыл глаза и посмотрел на стоящего над ним полицейского, затем его мутный еще взгляд начал блуждать по комнате. Все были в сборе. Что произошло? Ему внезапно стало плохо, и он отключился. Сейчас он видел длинного жилистого Фрейма, Джойса с мешками под мигающими серыми глазами, Паджа, Марсо… Был ведь кто-то еще. Где же Шарки?

Тони посмотрел направо и увидел его. Карточный стол был сдвинут, и Тони разглядел Шарки, лежавшего ничком на полу, как-то странно скрючившегося и лишившегося затылка. Тони уставился на труп, ничего не понимая, все еще пребывая в сумеречном состоянии. Через некоторое время он сообразил, что Шарки, по всей видимости, выстрелили в лоб и пуля вырвала затылочную часть его черепа. Тони глянул на стену. В ней виднелось пулевое отверстие, окруженное красной окантовкой с ужасными вкраплениями… Его замутило, закрутило живот, ком блевотины встал в горле.

Он услышал, что коп обращается к нему, спрашивает его, почему он убил Шарки, объявляет, что его отвезут в участок.

В комнате находился еще один полицейский. Мужик в штатском, но Тони без труда распознал в нем копа — новичок, работающий в паре с полицейским в форме. Они в два горла обрушили на Тони поток ругательств. Тот, в форме, саданул кулаком в лицо, и он едва успел увернуться таким образом, что удар пришелся по подбородку и щеке, а не по зубам. У Тони снова потемнело в глазах, и он почувствовал, как вспухают губы.

Он услышал голос Фрейма:

— Похоже, малый просто спятил. Мы играли в покер, и парень пил без остановки. Совершенно неожиданно у него завернулись мозги, и он завопил на Шарки: «Пошел вон… не подпускайте его ко мне». Потом выхватил свою пукалку, которой можно уложить бегемота, и бэмс — прямо в лобешник. Сам же Ромеро хлопается на пол и все, нет его. Наверное, так на него подействовал вид выбитых мозгов Шарки.

Фрейм жутко оскалился, изображая улыбку, и его растянувшиеся губы обнажили кошмарные корешки, оставшиеся от зубов.

— Пойдем, Ромеро, — подтолкнул его коп в форме.

— Послушайте, вы просто спятили. Я никого не убивал. Я тут совершенно ни при чем, — через силу пробормотал Тони.

— Ах ты, жалкое ничтожество! — гаркнул коп. — Вставай!

Тони сунул руку под пиджак и, холодея, нащупал пустую кобуру. Что ж, все правильно, пушки нет. Коп схватил его за руку и рывком поднял на ноги. Тони стоял, слегка покачиваясь, ощущая слабость в подгибающихся коленках. В комнате, словно черт из табакерки, возник Анджело. Тони не слышал, чтобы он стучал, и не видел, как он вошел, но дверь оказалась открытой, а посреди комнаты стоял Анджело.

Анджело огляделся с угрюмым видом, и на его худом лице холодно светились желтоватые глаза. Заметив Джойса, он кивнул ему:

— Спасибо за звонок. Так что тут произошло?

Он бегло глянул на Шарки и тут же сосредоточился на объяснениях Джойса. Потом подошел к Тони и вкрадчиво прошипел: «Дубина стоеросовая! Идиот!» Размахнувшись, ударил Тони по лицу, бросил на него злобный взгляд, отвернулся и подошел к полицейским.

Тони проследил за ним взглядом, сжав губы и прищурившись. Его охватила ярость. Ничего-ничего, в один прекрасный день ублюдок дорого заплатит за то, что распустил лапы.

Анджело негромко переговорил о чем-то с копами, затем они втроем подошли к карточному столу, стоявшему уже в уму комнаты. Тони разглядел на нем кучу купюр, оставшихся там после игры. Анджело сгреб деньги на середину стола и быстро зашуршал ими, словно пересчитывая.

Тони все еще соображал туго, чувствовал дурноту и слабость и снова опустился на диван; он сидел и тяжело дышал ртом, опасаясь, что его вырвет. Прошло несколько минут; Тони услышал, как открывается дверь, поднял голову и увидел — из комнаты тихо, не оглядываясь, выходят копы.

— Вставай, Ромеро, — приказал Анджело.

Тони с трудом заставил себя подняться с дивана.

— Фрейм, отвези этого сукиного сына домой. Джойс, за мной, — распорядился Анджело.

Тони все еще пребывал, по-видимому, в полуобморочном состоянии, его мозг отказывался работать. Фрейм подошел к нему, взял его за руку и поставил на ноги. Анджело с Джойсом вышли, Фрейм и Тони последовали за ним, оставив Паджа и Марсо с безжизненным телом Шарки. В дверях Тони оглянулся на карточный стол — на зеленом сукне ничего не осталось, деньги словно испарились.

Фрейм сел за руль «бьюика» Тони и довез его до дому.

Они не обменялись ни словом. Тони, тихий и пришибленный, сидел в гостиной, пока Мария готовила ему крепкий черный кофе. Ее осунувшееся лицо было озабочено, как никогда ранее, но она не решалась спрашивать его о чем-либо после того, как он велел ей заткнуться и не мешать думать.

Напившись черного кофе и приняв сначала горячий, а потом холодный душ, Тони долго еще лежал без сна, не говоря ни слова, чувствуя, как под его боком беспокойно — тоже не спит? — ворочается Мария. В голове его прояснилось достаточно, чтобы припомнить и расставить по полочкам все случившееся. Судя по всему, Анджело отмазался от копов — в этом нет ничего нового, такое случается каждый день. В данном же случае, как теперь понимал Тони, дело гораздо сложнее, чем кажется. Анджело заплатил за исполнение заранее отведенной им роли.

Тони знал, что не убивал Шарки. Ему явно подмешали какой-то дурман, потом кто-то из присутствовавших игроков взял у Тони его сорок пятый и всадил пулю Шарки в лоб. Тони не сомневался, что полицейские были настоящими и теперь его пушка находится у них. Пушка, которую он купил сам, на которую оформил разрешение и которая — специалисту по баллистике доказать ничего не стоит — является орудием убийства. Этого будет вполне достаточно даже без показаний четырех «очевидцев» преступления.

Итак, Тони Ромеро подставили. Он — убийца. И проделали все классно, вынужден был признать он. «Этот Анджело, этот урод, который материл и бил меня, и пусть я ненавижу его, но чего у него не отнять — так умения обделывать свои делишки, — неохотно признал Тони. — Следует отдать ему должное».

Шарки замочили наглухо и красиво — не отвертишься, навесили убийство на меня. Да чего, собственно, расстраиваться?

Остается лишь восхищаться, как ловко все устроил Анджело.

И учиться.

Тони Ромеро стал человеком Анджело. Поимел его Анджело, поимел, как хотел. Старое нераскрытое убийство Эла Шарки в любой момент может всплыть, стоит только Тони не туда шевельнуть пальцем.

Тони повернулся на бок и заснул.

Глава 9

Собеседование номер пять с Луисом Анджело. Самое ответственное, понимал Тони. Прошлой ночью Шарки перестал быть первым помощником босса. Сегодня вечером… ну что ж, посмотрим. Пока еще ничего не было сказано ни Анджело, ни им самим. Анджело лишь указал ему кивком на ставшее уже ему привычным кресло.

Столь же привычно и знакомо Анджело раскуривал сигару.

Тони следил за ним, ждал, когда тот объявит высочайшее решение. «Нынешнее собеседование может принять несколько иной оборот, — размышлял Тони. — По двум несходным причинам: во-первых, я больше уважаю Анджело; во-вторых, я и ненавижу его больше». Тони решил, что уже достаточно долго лизал зад Анджело.

В конце концов Анджело заговорил:

— Я знал, разумеется, что ты мечтаешь заполучить место Шарки, но не думал, что ради этого ты готов пришить его.

— Вы, как всегда, правы. Я жаждал его места, но не настолько, чтобы всадить ему пулю в лоб.

— Однако ты же прикончил его, разве нет, Тони?

— Да, сэр. Полагаю, пушка, из которой я застрелил его, находится сейчас в участке.

Анджело удостоил Тони одной из своих редких благожелательных улыбок. И даже на мгновение показался не столь холодным и сухим. Вероятно, все дело в изменении формы его малюсенького сморщенного рта.

— Верно, Тони, — продолжал Анджело. — Твою пушку забрали сержанты Эллис и Коуэн. Эллис из отдела по борьбе с проституцией и наркоманией. По случайному стечению обстоятельств с ним вместе оказался Коуэн из отдела по расследованию убийств.

Тони весь напрягся.

— Зачем ты сделал это? Какое у тебя было ощущение, когда ты стрелял в него?

Тони не мешкая ответил с самым серьезным видом:

— Ну, мистер Анджело, это трудно объяснить. Я никогда еще ни в кого Нe релял. Можно сказать, я был как бы не в себе. А когда стрелял в него, почувствовал страшное возбуждение. Такое сильное, что отключился.

Анджело вяло кивнул. Тони достал сигарету и закурил, не спросив разрешения. В кабинете босса он провел еще с полчаса, беседа приобрела более деловой характер, затронув общие и конкретные вопросы управления борделями. Шарки отправился в небытие, а его убийца Тони Ромеро оказался на коне. Все очень просто, размышлял Тони, или сложно — как посмотреть.

Перед самым его уходом Анджело вручил ему два серебряных ключа.

— Раньше они принадлежали Шарки, — объяснил он, — а теперь тебе, Тони. — Анджело криво усмехнулся. — Можешь считать их символами своих новых обязанностей. — Тони принял ключи, несколько озадаченный, а Анджело продолжал: — Одним открывается входная дверь здания, другим — этого офиса. Тебе достаточно войти и постучать в дверь моего кабинета, и я впущу тебя. Сразу. Каждую ночь ты будешь приносить сюда ежедневную выручку — как это делал Шарки. Так что, Тони, теперь мы будем видеться гораздо чаще.

Тони уставился на сверкающие серебряные ключи, размышляя в том духе, что Анджело употребил точное слово. Действительно, символы определенного свойства: они открывали не только внешнюю дверь «Консультантов по национальным инвестициям». Они были символами положения, гарантией богатства, власти, ранее принадлежавших Шарки, а теперь Тони Ромеро. Как знать, быть может, со временем…

Он не успел додумать соблазнительную мысль до конца, как Анджело спросил:

— Тони, ты помнишь наш первый разговор здесь?

— Да, конечно.

— Никогда не забывай о нем. И никогда не забывай, что ты убил Шарки, почему убил и по чьей милости он мертв.

— У меня хорошая память.

— Отлично. — Анджело шагнул к своему письменному столу и нажал кнопку под столешницей.

Тони знал, что весь десятый этаж принадлежит Анджело, а его личный кабинет втиснут между двумя другими комнатами: приемной, в которой днем что-то там печатала секретарша и к двери которой он только что получил серебряный ключ, и «карточной комнатой», в которой постоянно торчали один-два верных хозяину бугая. В кабинет Анджело нельзя было проникнуть из коридора, минуя одну из этих двух комнат.

Через секунду-другую после того, как Анджело нажал кнопку, дверь смежной комнаты распахнулась и появился Джойс — с правой рукой под пиджаком, с безмятежным лицом, его огромные серые глаза уставились на Тони.

— Мистер Ромеро будет приносить каждую ночь портфель, Джойс, — объявил Анджело ровным голосом. — Обращайся с ним так же, как и с мистером Шарки. Оповести остальных.

Свободен.

Джойс кивнул, сделал шаг назад и растворился.

Тони едва не подпрыгнул в своем кресле. Он не сомневался, что Джойсу было известно, кто займет место Шарки. Так что маленький спектакль предназначался не для телохранителя, а для Тони. И не следует воспринимать это лишь как милость или угрозу.

— Еще одно, Тони, — продолжил Анджело. — Пожалуй, именно тебе следует объяснить миссис Шарки причину… э… долгого отсутствия супруга. Джинни? Черт побери, разве она еще не знает?

— Обязательно, — ответил Тони. — Объясню, разумеется. — Он помолчал. — Ну что ж, займусь организацией дома для эксцентричных клиентов, фильмами, осведомителями и всем остальным. Вы ведь одобряете мои планы?

— Да. Помни, Тони, у меня других дел по горло, помимо твоих. У тебя полная свобода действия — до тех пор, пока ты будешь сообщать мне достоверную информацию. Карт-бланш, усек? — Анджело вздохнул и укоризненно покачал головой. — В том-то и беда покойного мистера Шарки — он плохо информировал меня.

Тони кивнул и вышел. Что это еще за чертов карт-бланш?

Дверь ему открыла Джинни. Вроде бы и не очень горюющая.

— Привет, Джинни.

— О, Тони! Тебя уже с месяц, наверное, не видно. Выпьешь чего-нибудь?

— Не откажусь. Я… э… зашел сказать тебе кое-что о Шарки.

— Да пребудет в мире его грязная душонка. Виски с водой?

— Ага. Так ты в курсе, что его прикончили?

— Я узнала об этом уже через час после случившегося. Убийство ведь повесили на тебя, а?

— Ага. Хотя, даю слово, не я его ухлопал.

— Я и не подумала на тебя. Ты не из таких. — Джинни пристально посмотрела на него и уточнила: — Пока еще не из таких.

Она деловито принялась за приготовление коктейлей. Тони наблюдал за ней в некотором замешательстве.

— Ты, я вижу, сильно убита горем. Не расстраивайся уж очень.

Джинни лукаво глянула на него:

— Не переживай за меня, Тони, миленький. Я так огорчена, словно только что узнала, будто кто-то отколол кусочек от скал Гибралтара. — Она протянула ему стакан. — Я не видела тебя целую вечность.

— Бедняга Шарки, — посочувствовал Тони.

— Не таким он уж был и беднягой, жил в свое удовольствие. Я постаралась устроить так, чтобы он завещал мне все, а ведь он стоил три миллиона. Теперь они мои, милый. Знаешь что. Эту квартиру он не снимал, а купил. — Джинни огляделась с самодовольной улыбкой. — Гнездышко теперь тоже мое.

Ну и дела! А Тони-то надеялся унаследовать эту роскошную квартиру вместе с должностью.

— Так что, Тони, я теперь богатая вдовушка. Богатая, хоть и рогатая вдова.

Тони нерешительно потоптался и хотел было присесть на стул, но Джинни живо подхватила его под руку:

— Нет, не сюда, милый. Пожалуйте в ваше уютное кожаное кресло. Да, да, именно сюда, Тони, миленький ты мой.

На следующий же день Тони принялся за дела. Купил новую пушку, на этот раз более скромного калибра, — «магнум-357» со стволом в три с половиной дюйма и заказал костюмы, скроенные таким образом, чтобы пиджак не пузырился на кобуре. Договорился через доступные ему теперь каналы о встрече с поставщиком порнографической продукции. Повидал Лео и выразил сожаление по поводу того, что не его выдвинули на место Шарки, заметив небрежно, что Анджело, конечно, виднее.

Одному из своих подчиненных Тони поручил составить список всевозможных сборищ, ожидавшихся в самом Сан-Франциско и ближайших окрестностях. Своему фотографу велел запечатлеть всех проституток, еще не представленных в его картотеке, и внес в нее поступившие данные. Затем тщательно классифицировал все досье с фотографиями по конкретным признакам.

Тони объездил весь Сан-Франциско, высматривая особняки для пары новых домов терпимости. Нашел вполне подходящие для его целей объекты, в том числе и недавно прикрытый ночной клуб, который намеревался использовать в ближайшем будущем. Здесь можно будет установить несколько рулеток, привлечь услуги девочек, умеющих носить элегантные вечерние платья, — они помогали бы клиентам делать ставки и приглашали бы проигравшихся болванов утешиться в комнатах наверху.

Тони не поленился отыскать в словаре озадачившее его выражение «карт-бланш».

Глава 10

Через месяц план, названный Тони «Новый рубеж», заработал вовсю, и боссы наверху сразу отметили поступление более высоких прибылей. Кроме предоставления клиентам дополнительных услуг, потек ручеек от продажи порнографических открыток, книг, фильмов и тому подобного, хотя эта мелочевка имела побочный характер.

На новом месте Тони управлялся так, словно оно было ему предназначено от рождения. Его распирал восторг от чувства собственной значимости и обретенной власти. Он стал боссом, если не считать номинального контроля со стороны Анджело.

Сам нанимал и увольнял людей, давал работу или лишал ее, карал или миловал. И наслаждался своим положением, как если бы вращался в сферах высокой политики: заседал, допустим, в конгрессе, осуществлял покровительство, раздавал посты начальников почтовых отделений и судей, оказывая различные услуги, используя свое немалое влияние. «В конце концов, — говорил он себе, — я занимаюсь, по сути, тем же делом, что и большинство политиков».

Следующие четыре месяца стали захватывающими для Тони.

Ему стало ясно, что Шарки ворочал гораздо более крупными делами, нежели казалось. Постоянно случались какие-то вещи, которые требовали внимания Тони: одни девочки меняли место, другие выходили замуж, третьи сбегали с предприимчивыми альфонсами, покидали город или даже штат; приходили новые кадры; возникали проблемы с подкупом, с медицинскими обследованиями, с четким ведением бухгалтерии, с жалобами на отдельных нерадивых или неумелых, а то и на бордели в целом. Со многими проблемами справлялись Лео, Хэмлин и новенький, но крутой паренек по имени ди Карли, однако Тони приходилось везти на себе основной воз — на нем лежала ответственность за все происходящее в большом хозяйстве.

К концу этого блистательного периода Тони столкнулся с первой серьезной бедой.

Около восьми вечера он обедал дома с Марией. В последние месяцы она заметно осунулась и выглядела подавленной. Тони жалел, что не может уделять ей больше времени, но ему приходилось вкалывать, чтобы шестеренки и колесики Системы крутились вовсю. Они еще ели, когда зазвонил телефон, и Тони взял трубку.

— Тони? Анджело. Срочно приезжай.

— К вам в контору?

— Ну конечно, куда же еще. Поторопись.

— Да в чем дело-то? Неприятности?

— Приезжай, я все объясню.

Тони положил трубку и метнулся в спальню.

— Что случилось, Тони? — Мария встала из-за стола и пошла за ним.

— Не знаю. Звонил Анджело. Хочет видеть меня, но не сказал зачем.

В спальне Мария наблюдала, как он неуклюже напяливает сбрую с пушкой и натягивает пиджак на свои мощные плечи.

— Тони, как мне не нравится эта штука! Ты же не головорез какой-нибудь, не убийца…

Он прервал ее, одновременно проверяя свои карманы:

— Послушай, подруга, я постоянно таскаю с собой кучу денег, и однажды пушка мне может пригодиться. Давай больше не будем возвращаться к этому.

— О, Тони, — робко, еле слышно проговорила Мария, — я так боюсь за тебя. Ты слишком… Господи, даже не знаю. Ты ведь можешь навлечь на себя большую беду.

— А, помолчи, Мария. Мне и без тебя хватает неприятностей. Поговорим в другой раз. — И Тони заторопился к выходу.

— Правда, Тони? Мы действительно поговорим серьезно? Ты постоянно велишь мне заткнуться. Так мы обсудим это?

— Ага. А теперь оставь меня в покое.

При появлении Тони Анджело торжественно встал и заявил:

— Сегодня ночью тебе предстоит важное дельце. Ты знаешь район площади Лафайет?

— Как свои пять пальцев. А что?

— Там неожиданно появилась парочка конкурентов — на Лагуна-стрит. Я услышал о них лишь час назад. Они, к удивлению, действуют открыто, пятьдесят девочек на два дома, дела идут бойко.

— Два заведения? Странно, до меня ничего не доходило.

— В том-то и беда. — Анджело стоял перед Тони, сверкая глазами. — Тебе следовало знать о них и немедленно прекратить безобразие. А то мне приходится заботиться обо всем.

— Так они и правда не наши?

— Конечно нет. Деньги не такие уж большие, но важен почин: стоит спустить одним — и пойдет. — Анджело Нервно зашагал по комнате. — Тут мы недосмотрели, нас провели. Они, видать, отстегивают кому-то. Ты должен остановить их, пока у них аппетит не разгулялся.

— Это… э… не операция Синдиката?

— Нет. Я же говорил тебе, что в Сан-Франциско хозяин я. Эти два заведения не завязаны на какую-либо общенациональную сеть. Скорее шайка грязных сутенеров да парочка ловких дельцов.

— Вы говорите, они кому-то отстегивают?

— Должны. Ты знаешь, такие дома не могут обойтись без прикрытия, а они; действуют уже две недели. Ромеро, этой стороной дела я займусь сам. Ты же отправишься туда сегодня ночью и решительно прикроешь лавочку. Либо предложишь им работать на нас и отстегивать обычные пятьдесят процентов.

Анджело снова принялся мерить комнату мелкими шажками. Тони еще не приходилось видеть его на таком взводе. Резко повернувшись, он подошел к Тони и спросил:

— Пушка при тебе?

— Конечно.

— Могут возникнуть осложнения. Тебе предстоит отнюдь не увеселительная прогулка. Захвати с собой ребят. И смотри, Ромеро, не завали дело. Все нужно провернуть аккуратно, без шума, понятно? Потолкуй с ними, объясни, что они не могут переть против организации. То есть — против меня. Я не хочу скандала. — Анджело помедлил и добавил: — Но наверняка не обойтись без конфликта. Они не дураки, должны были предвидеть разборку с нами.

Подойдя к столу, он вдавил пальцем кнопку. Почти мгновенно распахнулась дверь смежной комнаты и влетел Фрейм:

— Слушаю, босс.

— Келли здесь?

— Да.

— Кто еще?

— Только Рок.

— Хорошо. Вы трое поедете с Ромеро. Он скажет, что делать. — Анджело повернулся к Тони: — Ты ведь сумеешь объяснить им популярно, а?

— Справлюсь.

— Отлично. — Анджело показал на дверь, в которую вошел Фрейм. — Выйдете через эту комнату.

Тони двинулся было, но Анджело остановил его:

— Еще одно, Тони. Здесь не появляйся, даже не звони. Не хочу, чтобы за тобой увязались. Возвращайся к себе домой. Я позвоню тебе, если ты понадобишься. Держи, — он выудил из кармана бумажный квадратик, — здесь адрес.

Тони взял листок, кивнул и вышел. В смежной комнате их ожидали двое мужчин. Рок оказался здоровенным амбалом со следами многочисленных и жестоких ударов по физиономии, а Келли, напротив, изнуренным, анемичным пареньком лет девятнадцати.

— Так какие дела, Тони? — спросил Фрейм.

— Расскажу по дороге. Стволы-то у вас есть?

Они закивали. Тони привел их к своему «бьюику». Его охватило возбуждение. Даже большее, чем он ожидал. Ему передались нервозность и энергия Анджело. Присутствовало и предвкушение того, что ждало его впереди. Дело-то предстояло в общем плевое, казалось ему. Но, как предупредил Анджело, те парни должны быть начеку, они знали, на что шли, когда организовывали свою лавочку. Просто до сих пор Тони не приходилось заниматься подобными делами.

По дороге на Лагуна-стрит Тони объяснил ситуацию своей команде, план действий.

— Войдем как обычные клиенты. Хотя, если кто-то из заправил будет на месте, он, скорее всего, узнает меня. Но попытка не пытка. Вы, Рок и Келли, встанете у передней и задней дверей. Никого не выпускайте. И не впускайте. Главное — не впускайте. У меня не было времени на разведку местности, так что в заведении могут оказаться и другие входы и выходы. Придется рискнуть. Да, вполне возможно, что удастся провернуть все без громкого скандала. Ради бога, не хватайтесь без крайней надобности за оружие. Говорить буду я.

Если немного повезет, мы войдем, наведем шороху, а я доберусь до главного и объясню ситуацию. Если там не окажется их шишек, придется нанести еще несколько визитов, дабы провести разъяснительную работу, но мы должны управиться часа за два.

Тони примерно представлял себе, где находятся новые бордели: сбавив скорость, он посматривал на номера домов, пока не добрался до указанного ему адреса. Заметив нужные номера, он все же объехал квартал и только тогда припарковался перед входом и выключил двигатель.

— Вот и приехали.

Тони подергал за ручку и, убедившись, что дверь заперта, позвонил. Парни Анджело столпились за его спиной. Через несколько секунд дверь отворила девушка-мексиканка в нарядном белом платье.

— Добрый вечер, — приветствовал ее Тони и попытался войти, но мексиканка загородила ему дорогу:

— Что хотеть джентльмены?

— Ты знаешь, что хотеть джентльмены, золотце, — передразнил ее Тони.

— Кто сказать вам прийти здесь?

Тони оттеснил девушку, вошел и схватил ее за руку:

— Послушай, цыпочка, ты угадала. Это вовсе не светский визит. Где хозяин заведения?

— Я не понимать, что вы говорить.

Тони с силой сжал ее кисть, и лицо девушки исказилось от боли.

— Кто у вас босс? Быстро!

— Миссис Нелли. — Девушка задохнулась. — Вы сломать мне руку!

Тони ослабил хватку:

— Проводи меня к ней. И тихо.

Она пошла в глубь коридора, Тони последовав за ней, бросив парням:

— Фрейм со мной. Один остается у этой двери, другому проверить черный ход.

Они миновали закрытую дверь, которая вела — как сказала служанка — в гостиную, прошли дальше по коридору и без стука ввалились в комнату. На кровати, видимо отдыхая, лежала женщина лет тридцати пяти в вечернем платье.

Тони толкнул мексиканку в сторону Фрейма, подошел и, невозмутимый, присел на краешек ложа, сурово сверля удивленную женщину взглядом.

— Я буду краток, — заговорил Тони. — Вы прекрасно знаете, что в нашем городе торговля живым товаром сосредоточена в одних руках. Вы же действуете не по правилам. С сегодняшнего дня вы либо работаете с нами, отстегивая, как принято, половину, либо закрываете лавочку.

Миссис отшатнулась от него, села, нервно моргая:

— С кем это — с нами?

— Я — Тони Ромеро. Это вам о чем-нибудь говорит?

— А, понимаю. Я…

Женщина замолкла. Она явно знала, кто он такой. Ее лицо исказилось от страха. Растерянно оглядев комнату, она повернулась к Тони:

— Послушайте, мистер Ромеро, я просто работаю здесь.

— Как давно вы открылись?

— Две недели назад.

— Кто стоит за вами? — Поскольку женщина молчала, Тони раздраженно бросил: — Быстро отвечайте, черт побери! У меня мало времени.

— Фишер.

Тони знал Ларда Фишера. Дешевый сводник дирижировал полудюжиной проституток, некоторые из них трудились в борделях Тони. Он вполне походил на одного из «грязных сутенеров», упомянутых Анджело, но Тони не мог представить этого слизняка в роли хозяина.

— Как вас зовут? — спросил он. — На самом деле?

Бросив взгляд на его лицо, женщина судорожно отодвинулась от него и боязливо ответила:

— Миссис… Нельсон. Это правда. Вы все равно бы узнали, даже если бы я не сказала вам.

— О’кей, миссис Нельсон, — мягко, спокойно проговорил Тони, многозначительно глядя на нее. — Если не хотите потерять свои чудесные зубки, объясните, кто заправляет всем делом? Если снова скажете «Фишер», то сильно разочаруете меня.

Женщина сглотнула:

— Я… я не могу… Не имею права. Это… коп.

Тони вытаращил глаза, не сразу поверив в услышанное. Коп?

О боже!.. А почему бы и нет? Коп вполне может чувствовать себя вольготно, имея налаженные связи, зная все входы и выходы, как и кому следует отстегивать. Судя по смелости и размаху затеи, у него может статься надежное прикрытие. Размышления Тони прервал шум в коридоре, крики и вопли.

Неожиданно раздался хлесткий — его-то уж ни с чем не спутаешь — выстрел, потом еще один. Тони вскочил на ноги.

Фрейм уже вылетел в коридор, выхватив револьвер. Тони бросился за ним. В более темном коридоре он немного замешкался, прижавшись к стене, давая своим глазам время привыкнуть к царившему полумраку. Рядом с ним с грохотом распахнулась дверь, где-то истошно завопила женщина. Из комнаты напротив выпрыгнул толстый старикашка, на ходу натягивая непослушные штаны. Его лицо напоминало маску ужаса. Совершенно голая женщина повертелась вправо-влево на пороге, тут же захлопнула дверь и повернула ключ в замке. Сжимая револьвер, Тони побежал в сторону парадной двери. Из гостиной выскочила еще одна дама в неглиже и, визгливо крича, пронеслась мимо него в противоположном направлении. Тони не видел ни одного из троих подельников, пришедших вместе с ним. Куда, к черту, они подевались? И кто стрелял?

Тони испытывал трепетное возбуждение, похожее на то, которое охватило его, когда он наносил удары по физиономии Элтери или когда убивали Шарки. Он подбегал уже к двери в гостиную, и тут на пороге появился человек, в руке у него тускло блеснул пистолет. Мужчина, даже отдаленно не походивший на Фрейма, Рока или Келли, остановился как вкопанный, уставился на Тони и, взвыв: «Ромеро! Ты, сукин сын!», — повел стволом в его сторону.

Тони колебался лишь долю секунды. Этот детина ему незнаком, он никогда его раньше не видел, но тот-то узнал Тони. Должно быть, один из хозяев этого заведения. Все движения как бы замедлились до половины нормальной скорости, и Тони, несмотря на крайнее возбуждение, отметил, что ствол в руке незнакомца нацелен прямо на него. Тони прыгнул вправо, врезавшись в стену как раз в тот момент, когда нацеленная на него пушка изрыгнула пламя. Тони почувствовал что-то вроде легкого прикосновения к пиджаку над плечом, увидел вспышку пламени, услышал, как пуля шлепнулась в стену за его спиной, и тут же «магнум» в его руке грохнул в свою очередь, ствол дернулся вверх от отдачи, автоматическим усилием мышцы опустился на уровень груди противника, замер на мгновение и вновь подпрыгнул в его руке. Мозг Тони заполонил поток впечатлений и замелькавших сумбурных картинок. Тони, собственно, даже не осознавал, что нажимает на спусковой крючок, лишь от грохота выстрелов у него зазвенело в ушах. Нападавшего отбросило назад, он попытался ухватиться за стену, потом стал медленно сползать по ней вниз.

Тони подскочил к нему и остановился рядом, а он, опустившись на колени, рухнул без звука ничком и замер. На стене в том месте, где он скользил по ней, остался смазанный след крови. Тяжело дыша открытым ртом, будто пробежав стометровку, Тони уставился на него, еще не совсем представляя, что произошло. Посмотрел на «магнум» в своей правой руке, опустился на колени и попытался нащупать пульс у распростертой жертвы. Увы, глухо. Тони перевернул мужика и увидел два небольших пулевых отверстия — одно снайперское в области сердца, другое значительно ниже, в паху. Мертв, мертвее и не бывает.

Лихорадочно, не сознавая, зачем он это делает, Тони обыскал убитого. В правом кармане брюк оказалась толстая пачка долларов, больше ничего существенного — ни бумажника, ни документов, ни карточек. Только деньги, расческа и пижонская пилочка для ногтей.

Услышав за спиной шарканье подошв, Тони повернулся, резко вскинув пушку, и в последнее мгновение замер — к нему шел Фрейм.

Тони выпрямился и слишком громко, словно оглох, спросил:

— Что, черт побери, здесь происходит? Кто начал эту гребаную пальбу?

Фрейм бросил взгляд на мужика, растянувшегося на полу:

— Не знаю. Может, он? Кто-то оглушил Келли, — он махнул в сторону парадной двери, — потом, думаю, влетел сюда.

Фрейм говорил ровным, но каким-то более визгливым, чем обычно, голосом, выдававшим едва сдерживаемое волнение, нервно помахивая зажатым в правой руке крупнокалиберным револьвером.

Тони бросил взгляд на пол у парадной двери — раньше он даже не заметил скрюченного там Келли.

— Ты уверен, что он просто оглушен?

— Я осмотрел его, прежде чем ворваться сюда.

— Где Рок?

— Там, сзади, с Фишером. Я увидел, что Келли вырублен, и кинулся в гостиную. Фишер — ну, в тот момент я еще не знал, кто это, не видел даже его лица — бежал в заднюю часть дома. Рок тормознул его, а я врезал ему этим, — Фрейм взмахнул своей пушкой, как дубинкой, — по тыкве. Рок присматривает за ним. Он ранен.

— Рок?

— Ага. Поймал пулю плечом. Думаю, от него. — Фрейм указал на покойника. — Я сам не все понимаю. Этот тип подстрелил Рока и выбежал из гостиной. Я бросился за ним, как только оглушил Фиша. — Фрейм облизнулся. — Ты меня опередил. Он мертв?

— Ага. Он выстрелил в меня. И… я прикончил его. Господи, мне пришлось это сделать. Кто это, черт побери?

— Не знаю. Никогда не встречал. Теперь он никто.

Какая-то пигалица попыталась прошмыгнуть мимо них к выходу, Тони схватил ее:

— Вернись в свою комнату.

Он посмотрел в конец коридора. К ним направлялись еще три женщины и один босой мужчина. Тони толкнул пойманную девицу в их сторону и преградил им путь, широко расставив ноги.

— Вы, все, возвращайтесь по своим комнатам! — Он поднял над головой свой «магнум». — Давайте пошевеливайтесь! Здесь никто не останется!

Они шарахнулись от него, закрутились на месте, как овцы, и вприпрыжку зарысили обратно. Тони повернулся к Фрейму:

— Господи, какой кошмар! Что там, в задней части дома?

— Там Рок. И Фиш. Року нужен хирург.

— Року придется потерпеть немного, а нам надо бы прибраться, Фрейм. Мы напортачили тут достаточно. Боже ты мой! Анджело с ума сойдет. Ну и бардак! — Тони задумался на минутку. — Фрейм, собери всех, кто здесь есть. Загони их в гостиную… Постой, проверь сначала мужчин, убедись, что среди них только клиенты, запиши их данные и выгони к чертям собачьим. Мы должны быстро все уладить. Проклятие, нам еще предстоит заняться соседним заведением.

Фрейм шумно втянул воздух сквозь зубы:

— Тони, не лучше ли нам убраться отсюда поскорее? Мало ли что… Могут нагрянуть копы. Кто-то мог сообщить о перестрелке.

Келли застонал и пошевелился.

— Фрейм, собери всех в гостиной, я с ними поговорю. Потом помоги Келли. И поторопись.

Фрейм побежал по коридору, дубася в номера, а Тони пересек гостиную, вышел в другой коридор с дверями по обе стороны и торопливо добрался до последней комнаты. Тут стоял Рок, зажав плечо рукой, по пальцам стекали ручейки крови. У его ног на полу кто-то скрючился — видимо, Лард Фишер.

— Рок, как ты? — спросил встревоженно Тони.

— Не так уж и плохо. Что вообще происходит?

Тони развел руками. Все задавались тем же вопросом, в том числе и сам Тони. Все случилось так внезапно: прозвучали выстрелы, кругом забегали голые бабы и мужики без штанов. А весь этот ад устроили Фишер и покойник.

— Думаю, все уже кончилось, — ответил наконец Тони. — Я бы подлечил тебя, но нам необходимо в темпе заняться бардаком. Это займет минут пять.

— Я потерплю. Мне даже пока не больно.

Тони шагнул к задней двери, открыл ее и выглянул наружу.

Тут проходил переулок, который он заметил, когда объезжал квартал.

— Рок, ты в состоянии управиться с машиной?

— Да. Какое-то время рана подождет. Кость, главное, не задета. А что с тем сукиным сыном?

— Я нашпиговал его свинцом. Он… мертв.

— Это хорошо.

— Убери машину с улицы и подгони ее сюда, в переулок. Может, нам придется удирать со всех ног.

— А что с ним? — Рок пнул Фишера ногой.

Тот застонал, явно приходя в себя.

— Черт, — скрипнул зубами Тони, достал из-под пиджака пушку, перехватил ее за ствол, наклонился и не сильно стукнул Фишера по затылку. — Он подождет — мы заберем его с собой. Отправляйся за машиной.

Они вернулись в гостиную, и Рок вышел через парадную дверь. Тони оглядел собравшихся — около двадцати женщин и двое мужчин. Вроде бы никто не успел улизнуть. Фрейм стоял у двери, а Келли сидел на стуле, поддерживая руками голову.

Тони подошел к Фрейму:

— Что это за субчики?

— Не знаю. У них нет никаких документов, поэтому я оставил их до твоего возвращения и избавился от девяти других. Вроде нормальные посетители.

— Имена, адреса записал?

— Обязательно. — Фрейм похлопал себя по карману пиджака. — Вдруг пригодятся.

Тони остановился перед двумя мужчинами. Нервы у него были на пределе — надо поскорее убираться отсюда.

— Вы кто такие, парни? — хрипло спросил он.

Те опасливо назвали себя, вот только поди узнай — подлинными ли именами?

Тони повернулся и оглядел молчавших женщин.

— О’кей, ваша очередь, грязные шлюхи. Надеюсь, вы догадываетесь, что вашей богадельне конец? Так кто из вас знает этих ребят? Говорите же, у меня мало времени.

Одна из женщин прикусила губу, потом неуверенно проговорила:

— Я знаю… вот этого. — Она показала пальцем. — Он здесь бывал уже раза два.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Меня не интересуют клиенты. Мне нужны те, кто устроил вас сюда.

— Если о нем, то он просто клиент.

Еще одна женщина поручилась за него же. Трое других аттестовали клиентом и второго посетителя. Если они и лгали, Тони ничего не мог с ними поделать, но ему показалось, что они все же говорят правду. Кое-кто из женщин был на грани обморока.

Тони выставил обоих мужиков и повернулся к притихшей аудитории:

— Вы знаете меня, по крайней мере некоторые из вас. Я — Тони Ромеро. В этом городе никто не занимается проституцией без моего ведома. — Тони замолчал, поиграл желваками. — Фрейм, идите с Келли в соседний дом, посмотрите, что там и как. — Когда они вышли, Тони продолжил: — Ладно, вашу лавочку я прикрываю. — Он отыскал взглядом миссис Нельсон: — Сечете? Либо вы пашете на нас и отстегиваете что положено, либо не работаете вовсе. А я прослежу, чтобы во Фриско вас не наняли даже на сортировку мусора. Так что решайте, и побыстрей. Итак, что это за легавый? И кто еще стоит за вами?

Миссис Нельсон облизнула губы, кивнула на дверь. Тони резко повернулся, но там никого не оказалось. И тут он услышал отдаленное, щекочущее нервы завывание сирен. В то же мгновение появились Фрейм с Келли.

— Легавые, — бросил Фрейм. — Слышишь? Чего доброго, они не станут никого слушать.

Тони сообразил, что он хотел этим сказать. Могли появиться «не те» копы и бросить их в каталажку, если не перестрелять.

Фрейм поспешно доложил:

— В соседнем доме никого. Должно быть, улизнули, когда здесь поднялся тарарам.

Тони негромко, с досадой выматерился.

— Уходим через черный ход. Рок ждет там с машиной.

Они бросились к выходу под аккомпанемент все громче завывающих сирен. Тони, как ни торопился, успел быстро произнести прощальные фразы:

— Вы, сучки, остались без дела. Если хотите работать, приходите ко мне. Найти меня не трудно. Вам же лучше будет.

Заключительная речь показалась ему самому бессвязной, где-то на грани безумия, но так уж подогревало его кровь нахлынувшее возбуждение. Тони был так взвинчен, как если бы обкурился травки. Бросив последний взгляд на застывших слушательниц, Тони побежал на улицу. Машина ждала его с работающим мотором. Тони плюхнулся на сиденье и крикнул:

— Вперед! Жми!

Сирены, казалось, сверлили им затылки.

Тони открыл дверь своей квартиры близко к полуночи. Рока они доставили к врачу, как только выскочили из переулка, едва разминувшись с копами.

Дома Тони прямиком направился к бару. Свет в квартире горел. Он успел нацедить кукурузного виски в стакан на два пальца и разбавлял его содовой, когда из спальни вышла Мария, одетая в зеленое шелковое платье.

— Тони, что происходит? Анджело звонил раз шесть. Где ты пропадал?

— Анджело? Что ему было нужно?

— Он хотел, чтобы ты немедленно позвонил ему. Тони, ты странно выглядишь, словно заболел. — Она явно волновалась, тревога состарила осунувшееся лицо. — Я тут с ума сходила, милый.

Она подошла к нему и нежно тронула его руку.

— Со мной порядок. Пожалуй, позвоню-ка я Анджело.

— Что случилось, Тони?

— Потом расскажу. — Тони набрал номер телефона в конторе Анджело и, дождавшись ответа, сказал: — Это я. Мария говорит, вы мне звонили?

— Ты, идиот! Знаешь, кого ты пришил? Копа. Черт бы его побрал. Весь город словно спятил. Тебя уже ищут. Давай быстро ко мне!

Глава 11

Когда Тони приехал в контору, Фрейм и Келли были уже там. Притворив за собой дверь, Тони подошел к письменному столу, — за которым в позе судьи восседал Анджело. Босс сурово смотрел на него своими желтоватыми глазами.

— Ну, натворил ты дел, Ромеро.

Тони наклонился вперед, упершись ладонями в столешницу:

— Выбора не было. Этот воинственный сукин сын пытался всадить в меня пулю. Я что, должен был поймать ее зубами?

А перед этим он ранил Рока. Я ездил вовсе не для того, чтобы прикончить копа. Это получилось само собой. В порядке самообороны.

— Ладно, ладно, я в курсе, Ромеро. Фрейм и Келли мне все рассказали. Однако твое ухарство дорого нам обойдется.

— Он действительно держал два публичных дома. Его приятели копы, видимо, вскоре допрут, что к чему. И когда эта новость попадет в газеты…

Анджело расхохотался, заметно успокоился и достал из ящика стола сигару.

— Его приятели копы! — фыркнул Анджело. — Я все время забываю, какой же ты наивный, Ромеро. Утренние газеты распишут, как благородный, бесстрашный и честнейший сотрудник полиции нравов был хладнокровно убит злобным бандитом. Будут упомянуты дома дурной репутации и сделаны прозрачные намеки на то, что бравый сержант Йоргенсен проводил закрытое расследование, идя по следу людей, занимающихся эксплуатацией человеческих слабостей, и геройски погиб при исполнении служебного долга. — Анджело сунул незажженную сигару в ротик, пожевал ее. — И каждый проповедник в городе примется обличать сутенеров и бедных невинных овечек, которых насильно склоняют к жизни во грехе.

— Благородный, бесстрашный… Ерунда!

— Слушай меня хорошенько, Ромеро. — Анджело заговорил на октаву ниже, склонившись над столом и пристально уставясь на Тони. — Каким бы грязным ублюдком ни был Йоргенсен, он остается копом. А копы — кристально чистые люди, особенно когда их убивают. Имя Йоргенсена запишут золотыми буквами в почетной книге полицейского управления Сан-Франциско, можешь в этом не сомневаться. А уж такое преступление, как убийство коллеги, копы просто обязаны довести до конца. Ибо, если они не сделают этого, полицейских начнут убивать как обычных граждан. Так что сослуживцы Йоргенсена просто должны найти его убийцу. Для них это и дело принципа, и дело жизни.

Тони скрипнул зубами от ярости, но на кого, в самом-то деле, сердиться? На Анджело? На полицейских? На весь омерзительный и гнусный мир? На себя? Беда вырисовывалась теперь еще страшнее, нежели он мог предполагать, хоть у него пока не было времени обдумать случившееся.

— О’кей, — проговорил он. — Что дальше? Я не собираюсь являться с повинной и заявлять: «Вот он я, режьте меня, посыпайте солью и кушайте». Что делать-то?

— Ты уберешься из города. Сегодня же ночью. Я знаю, как делаются такие дела, Тони. — Анджело заговорил спокойно и деловито. — Убийцу они найдут и даже, быть может, добьются его осуждения и отправки в газовую камеру. Но, естественно, это не должен быть ты.

Тони нервно порылся в карманах, достал и прикурил сигарету, только потом буркнул:

— Да уж, не хотелось бы.

— Ты уедешь сегодня же ночью, — инструктировал его Анджело, — такие вот дела, Тони. Пока тебя не будет в городе, ты мне, понятно, не помощник. Нам постоянно будут нужны все новые и новые девочки. Особенно сейчас, когда ты так славно раскрутил дело. Я собирался особо отметить твои заслуги, Тони. Кстати, и за пределами Фриско ты сможешь встретить немало симпатичных мордашек, которые с радостью согласятся начать красивую жизнь в большом городе.

Тони помрачнел — ублюдок хочет, чтобы он занялся обычным сводничеством, поставкой свеженьких крошек для борделей.

Анджело заметил его настроение и спросил:

— Что-нибудь не так? Уж не угрызения ли совести тебя мучают?

— Дело не в том. Просто я раньше никогда этим не занимался — может, у меня ничего не получится?

— Ты парень видный, Тони, у тебя шикарная тачка да и бабки немалые, — принялся педантично втолковывать Анджело. — Какого рожна тебе еще недостает? Большинство девочек, как известно, приходят к нам по доброй воле в желании подрубить больше деньжат, нежели они могут добыть тяжким трудом на уборке клубники, дойке коров или на чем там еще. Ты по натуре инициативный и сообразительный, Тони, и я верю в тебя.

Просто великолепно! Анджело верит в него. Самому-то Анджело не придется уговаривать наивных вертопрашек. Да какого черта — выбора-то особого у него нет.

— Добро, — согласился Тони. — Выезжаю сейчас же. Но, проклятие, как не хочется бросать все — дела-то пошли так хорошо!

Они еще потолковали о том о сем, и Тони ушел. По мнению Анджело, горячо будет еще месяца два, а возможно, и меньше, если копы схватят «убийцу». Тем временем Тони предстоит кадрить провинциалок и направлять во Фриско, к Лео, который подменит Тони на время его вынужденного отсутствия.

Это-то больше всего и не понравилось Тони. Однако Лео останется при своих прежних доходах, а Тони будет и дальше получать свои десять процентов от половины выручки организации. В целом его отъезд будет выглядеть как оплачиваемый отпуск. И Тони согласился: да, месяц-два отдыха ему не помешают — слишком уж он заработался.

Пока он добирался до своей квартиры, к нему пришло чувство успокоения.

Мария ждала его в гостиной со стаканом в руке. Пожалуй, Марии такой поворот может прийтись не по душе.

— Ну как дела? — спросила она нетерпеливо.

— Все о’кей, как я тебе и обещал.

— Правда, Тони? Ты меня не обманываешь?

— Чистая правда, и только правда: все будет в полном порядке.

Она вздохнула с облегчением:

— О, как я рада! — Улыбнувшись, она подняла свой стакан. — Видишь, я чуть не напилась. Я так беспокоилась за тебя, что приняла четыре порции. — У нее даже лицо порозовело. — Тони, давай-ка надеремся вместе. Только дома. Как раньше, в тот благословенный час, когда мы встретились вновь.

— Черт, детка, как бы мне хотелось этого! Ей-богу! Увы, не могу. Я говорил тебе, что все будет в норме, и так оно и будет. Но мне нужно смыться из города на некоторое время. Пока полиция не угомонится. Для меня здесь стало слишком горячо, милая.

Мария молчала несколько секунд, прежде чем уточнить:

— Так ты должен уехать?

— Угу.

— А как же я, Тони?

— Ну, это же ненадолго, миленькая, может, всего на месяц.

— Нельзя мне поехать с тобой?

— Э… не получится. Мне придется находиться в постоянном движении, но я буду регулярно звонить тебе, может, даже проберусь тайком в город.

Мария прикусила губу и недоверчиво уставилась на него:

— Мне кажется, ты просто не хочешь взять меня с собой.

— Да о чем ты говоришь? Еще как хочу! Разве мы не были вместе эти два года, даже больше? Пойми, я вынужден залечь на дно и у меня должны быть развязаны руки. Я не сказал тебе, а ведь все горит синим пламенем — из-за одного копа. Теперь уже бывшего.

Мария поникла, казалось, она сейчас расплачется.

— Ты просто хочешь от меня отделаться.

— Да господи боже мой! Ты, что ли, не слышишь меня? Я застрелил копа!

— Я тебя прекрасно слышу. — Мария подошла к бару и принялась колдовать с напитками. — Выпьешь чего-нибудь?

— Не откажусь. Только не подмешивай яду, пожалуйста.

— Бывают моменты, Тони, когда мне хочется сделать именно это. И чтобы ты умирал долго и мучительно. — Она вернулась с двумя стаканами и криво усмехнулась. — Выпьем же… за успех, Тони.

Лучший отель Напы, с досадой подумал Тони, и близко не напоминал «Святой Франциск» или «Марк Хопкинс». Напа — тихий, мирный городок, в котором юным особам резвиться негде. За исключением, естественно, того, чем девочки занимаются повсеместно. Из Сан-Франциско он приехал сюда где-то около трех утра. Напу он выбрал из-за близости к Фриско.

Здесь вполне можно провести несколько деньков, строя дальнейшие планы. К тому же Напа славилась своими виноградниками, и здесь, и в близлежащих городках жило много соотечественников Тони — итальянцев.

— Поезжай по небольшим городкам, — советовал Анджело, — где много безработных и людям платят мало, в глухие и мрачные места, там девочки скучают и конечно же мечтают о соблазнах большого города. Наибольшего успеха ты добьешься среди бедных и малограмотных простушек, которым явно не хватает денег, мужчин и любви. Ищи девочек, чувствующих себя несчастными дома, не ладящих с родителями, и только успевай переправлять их сюда. Веди себя естественно, не скупись на деньги — всегда держи под рукой приличную пачку зеленых. И еще одно: чем они моложе, тем лучше. Обломать проще.

Над педагогическими наставлениями босса и размышлял Тони, расположившись в номере люкс отеля «Плаза», состоящем из гостиной, спальни и ванной комнаты. Чем моложе, тем лучше? Ну что ж, не боги горшки обжигают. Сейчас два часа дня.

Он посидел в двух кафетериях. Ни кофе, ни официантки никуда не годились. В третьей забегаловке кофе тоже оказался паршивым, а официантка — сообразительной девушкой с дерзким взглядом. И с прелестной фигуркой, отметил Тони, пожирая глазами ее груди, талию и бедра. Молодая, но и заносчивая.

— Кофе, — проговорил он.

— И все?

Тони кивнул, а официантка съязвила:

— Вы, оказывается, большой транжира.

Она отошла к сверкающей кофеварке, наполнила тяжелую белую фаянсовую кружку и поставила ее перед Тони со словами:

— Вот ваш кофе, гуляка.

Еще только один клиент сидел в кафешке, в которой всего-то и было, что стойка с восемью высокими табуретами и три столика у противоположной стены. Девушка склонилась над прилавком и уставилась на Тони.

— Почему ты не в школе, золотце? — спросил он.

— Только послушайте его — золотце! Вы ведь не из этого городишка, а?

— Нет, я из… не из этого.

— Школу я уже прошла.

Тони припарковал свой кабриолет, сверкающий после недавней полировки, под самым окном кафе. Официантка бросила на машину мимолетный взгляд и тут же перевела его на Тони.

— Ваша?

— Ага.

— Настоящий корабль.

— Ему уже год. Подумываю купить что-нибудь поновее. Может, ты поможешь мне в выборе? Я ведь здесь как с завязанными глазами.

— Может быть. — Девушка провела языком по губам.

Тони отпил лишь глоток бурды и встал с табурета. Деньги он теперь носил в заднем кармане брюк — многие стиляги из Фриско поступали так же. Вынув из кармана толстую, сложенную вдвое и перетянутую резинкой пачку долларов, он сорвал резинку, извлек пятерку, царственным жестом бросил ее на прилавок, вновь упаковал купюры и небрежно сунул их в карман.

— Что, кофе неважный? — невинно поинтересовалась официантка.

— Отвратительный. До скорого, золотце.

Официантка подошла к кассе.

— Я еще и кассирша. — Она пробила десять центов. — Возьмите сдачу.

Тони вразвалочку подошел к кассе:

— Оставь себе. Послушай, душечка, чем в этой глухомани можно развлечься парню вроде меня?

— Всю сдачу?

— Конечно. Так что тут у вас есть?

Девушка уставилась на него:

— Ну… похвастать нечем. Правда, сегодня ночью в мэрии будут танцы. Ничего сногсшибательного, но хоть что-то.

— Хочешь пойти?

— С вами?

— Нет, сама. Черт, ясно, со мной.

— У меня свидание.

— Может, отменишь его?

— Ну… — Официантка снова глянула на «бьюик», потом на Тони. — О’кей.

— Скажи своему Джо, что я твой старый приятель из Фриско, — улыбнулся Тони девушке.

— Потеха, его как раз зовут Джо, — хихикнула она.

— Куда за тобой заехать?

Девушка наморщила лобик:

— Почему бы нам не встретиться в центре?

— Непременно. — Тони на мгновение задумался. На ловца и зверь бежит, почему бы не положиться на удачу. — Послушай, золотце, я только прошлой ночью приехал, так что толком и не выспался. Поеду сосну немного, приду в форму к вечеру. Ты когда тут закруглишься?

— В пять.

— Я остановился в «Плазе», в двадцать четвертом номере. Почему бы тебе не заглянуть ко мне? От меня и поедем, а?

— Даже не знаю, — заколебалась девушка.

Тони покосился на нее и хохотнул:

— A, понял, в провинциальном городке это считается грехом, так?

— Чего тут смешного? Ладно, договорились.

— Двадцать четвертый. Заходи без стеснения. — Тони вышел, не строя особых надежд: вряд ли придет. Ну и что? А вдруг да клюнет?

Она постучалась ровно в семь. Тони уже принял душ, побрился, натянул брюки и возился с рубашкой. Открыв дверь, он предстал перед ней с голой грудью.

— Привет, дорогуша. Заходи. Через минуту к твоим услугам.

Она протиснулась мимо него, и он указал ей на диван:

— Присаживайся.

Голубое крепдешиновое платье, застегнутое спереди на пуговки, плотно облегало ее фигурку. Броское платьице, подумал Тони, да и косметики перебор, однако смотрится она обалденно.

— Послушай, ты просто красотка. Да у них на танцульках глаза полезут на лоб.

Девушка, польщенная, довольно заулыбалась:

— Перестаньте разыгрывать меня. Послушайте, я даже не знаю, как вас зовут.

— Тони.

— А дальше?

— Просто Тони. А тебя?

— Руф.

Тони прошел к туалетному столику и взял пачку сигарет, лежавшую рядом с бутылкой виски, дал ей прикурить и спросил: — Выпьешь, пока я оденусь?

— Пожалуй.

— У меня только бурбон. Добавить кока-колы?

Тони щедро — хватило бы на четыре обычные дозы — плеснул виски в два высоких стакана, добавил кубики льда и протянул ей.

Пока Тони надевал рубашку, они вели светскую беседу, поначалу несколько сумбурную, поскольку Руф явно почувствовала себя не в своей тарелке, однако к тому времени, когда он повязал галстук, слова полились свободнее, а она, выпив полстакана виски, и вовсе чувствовала себя увереннее.

Тони присел рядом с ней на диван.

— У нас еще есть время, давай добавим по стаканчику и поедем, — он усмехнулся, — чтобы поплясать с огоньком.

— О’кей, я не против.

Тони опорожнил свой стакан до дна, и Руф храбро последовала его примеру. На этот раз он побольше разбавил виски — не хотел спаивать ее раньше времени.

— Руф, а сколько тебе лет? В общем-то мне безразлично, девять тебе или двадцать девять. Просто любопытно.

Ее глаза слегка затуманились.

— Ты в самом деле хочешь это знать, Тони?

Он кивнул.

— Ну, мне шестнадцать.

— Ты не шутишь? Выглядишь ты взрослее. На двадцать — двадцать один.

Ей это явно понравилось.

— А ты симпатяга, Тони. Я рада твоему появлению.

— Я тоже рад. Надеюсь, мы часто будем встречаться.

Тони обнял ее за плечи, придвинулся к ней и мягко привлек к себе. Руф потянулась к его губам…

На танцы они попали к десяти часам. Руф танцевала, прижавшись к нему, словно обволакивая его своим телом, напрочь забыв о недавней сдержанности. Какой-то парень пригласил ее, и она спросила Тони:

— Ты не против?

— Не глупи, Руф, — удивился он. — Я у вас гость. Чего бы я стал возражать?

Они танцевали уже с полчаса и даже успели перекинуться несколькими словами с ее знакомыми. В городишке вроде Напы такой красивый и шикарно одетый парень, как Тони, да еще из большого города, вызывал немалый интерес. Тони обратил внимание на одну подружку Руф — стройную девушку почти одного роста с ним — и пригласил ее. Танцуя, они болтали ни о чем, и партнерша чуть отклонилась назад, чтобы видеть его лицо, но продолжала прижиматься к нему бедрами. Так Тони узнал, что и здесь, и в других провинциальных городках девушки таким образом как бы предлагали себя. На танцульках он заметил немало одиноких девушек и парней.

Оркестр состоял из шести музыкантов, а пол танцплощадка имела отменный. Большинству девушек не было и двадцати, и некоторые из них оказались прехорошенькими. Но преобладали, естественно, средненькие и даже страшненькие. В общем же Тони здесь понравилось. Он проводил стройную девочку за ее столик. В коротком перерыве освежился с Руф кока-колой.

Когда оркестрик заиграл вновь, партнер Руф увел ее танцевать.

Тони огляделся. У прилавка с прохладительными напитками беседовали три одиноких создания. Чертовски хорошенькие, подумал Тони. Особенно две. Третья казалась не столь красивой — пяти футов двух дюймов ростом, с черными, ниспадающими на плечи волосами. Тони подошел к ним — настроение подходящее, не стоило пропускать даже один танец. Подошла бы любая из двух красоток.

Подойдя к девушкам, Тони, удивляясь самому себе, обратился к брюнетке:

— Потанцуем, милашка?

Она обернулась к нему, и только тут Тони разглядел ее.

Симпатичненькая, однако. И даже очень. Интересно, а как она танцует? Обольстительно прижавшись, как предыдущая?

Кажется, она не из таких. Фигура что надо, но вот лицо…

Может, она предпочитает церемонно вальсировать на расстоянии в пару футов? Какого черта он пригласил эту девицу?

— Спасибо, нет. — Она вежливо улыбнулась.

— А? — Тони даже и вообразить не мог, что ему откажут. — Что, милашка, этот танец уже занят?

Девушка было нахмурилась, но тут же улыбнулась:

— Нет. А вы всех девочек называете милашками?

Тони растерянно заморгал — похоже, еще одна чокнутая.

— Не всех, — в конце концов ответил Тони и неожиданно для себя добавил: — Только сексуально привлекательных.

Девушка чуть повернула голову и искоса посмотрела на него, дав понять, что шокирована его юмором. Тони вдруг и сам пожалел, что брякнул такое. Его слова прозвучали грубовато и совершенно не к месту. А она отвернулась и заговорила с подружками, не обращая внимания на Тони. «Ах ты, маленькая сучка!

Да кто ты такая, черт тебя побери!» — Эй! — непроизвольно вырвалось у него, хотя он и понятия не имел, что собирается сказать, когда девушка обернулась к нему и смерила его ледяным взглядом голубых глаз. Тони промямлил:

— Как вас зовут?

— Бетти, — с покорным вздохом ответила она. — Теперь вы оставите меня в покое?

— Да будь я проклят!

И она вдруг расхохоталась — задорно, весело, явно забавляясь его неотесанности.

— Послушайте, — произнесла она несколько дружелюбнее, — здесь танцуют не менее ста девушек. Если уж вам так приспичило погарцевать, почему бы не пригласить Джун или Вай? Или еще кого?

Джун и Вай были, очевидно, ее подружками. Одна из них — привлекательная блондинка лет девятнадцати — смотрела на Тони явно ободряюще.

— Черт, — вырвалось у Тони, — теперь я уже боюсь приглашать кого-нибудь.

— Не бойтесь, мы не кусачие, — заверила блондинка.

— О’кей, — пожал плечами Тони, — человек живет один раз. Может… возможно… не потанцевать ли нам? Я имею в виду вдвоем?

Блондинка хихикнула:

— С удовольствием.

— Вы Джун или Вай?

— Джун.

— Ладно, попробуем. Идем же, милашка. Где вы работаете?

— В «Вестбэрне» — магазинчике, где продают книги и пластинки. Если зайдете, я продам вам какую-нибудь новинку.

— Обязательно. Оставьте мне одну с картинками.

— С какими картинками? — удивилась Джун.

— С такими, где животные, — смутился Тони. — Животные меня сводят с ума.

— Могу себе представить.

— А ледяная Бетти тоже работает там?

— Да. А что? Интересуетесь ею? Она симпатяга, правда?

— Не-а, чего в ней интересного? Ее шлепнешь по попке, а она решит, что ей придется делать аборт.

Джун возмущенно встряхнула головой:

— Фу, какой вы грубый.

— Такой уж грубоватый я парень.

Когда танец закончился, Тони отвел Джун к стойке. Вай сидела у стены на деревянном стуле, а Бетти не было видно.

Тони почувствовал странное разочарование. Он поблагодарил Джун, которая присела рядом с Вай, и пообещал потанцевать с ней попозже.

Тони решил поискать Руф — чего доброго, она уже резвится на каком-нибудь сеновале, визжа от удовольствия. Однако вскоре увидел ее на танцплощадке.

На следующее утро они заказали завтрак в номер. Накануне Руф рассказала, что живет со старшей замужней сестрой, родители их умерли. Ничего не случится, если она проведет ночь с ним, — она уже и раньше не ночевала дома. Ну, подумаешь, поругают немного. Тони предложил ей пожить у него, если она не против; обещал купить ей всякие наряды, чтобы она могла отделаться от старого тряпья. Почему бы и нет, с готовностью согласилась она.

После полудня Тони собрался в город.

— Куда это ты навострился? — поинтересовалась она.

— Да пойду прогуляюсь.

— Возвращайся поскорее, а то я соскучусь по твоим поцелуям.

— Ага, прилечу на крыльях.

Тони поспешил на воздух — признаться, его уже подташнивало от нее. Слишком легко с ней все получилось и пресно.

Она походила на неутомимую машину. И все же дело закрутилось. Началось все с Руф. Потом танцульки. Вай и Джун. И эта ледышка Бетти. «Надо же, отказалась танцевать со мной, — недоумевал Тони. — Слишком хороша для простого парня? Вот бы надрать ей задницу. Надо бы выпить. Да, малышкой Руф я сыт по горло. Нужно сказать ей все прямым текстом, нечего миндальничать. И вообще, пора сваливать из этого городка, отправиться во Фрезно или Сакраменто, туда, где пульсирует хоть какая-то жизнь. Черт, а ведь я пробыл-то здесь чуть больше суток. Да что со мной, в самом деле? Знать бы, что там во Фриско, до чего докопались копы?» Специально Тони не искал сан-францисскую газету, но в маленьком табачном магазинчике в квартале от Главной улицы увидел то, что искал. Седовласый продавец порылся в куче газет под прилавком и достал свежие и вчерашние из Фриско.

За табачным киоском он обнаружил бильярдную и небольшой бар. Захватив с собой газеты, Тони попросил шотландское виски с водой.

— В нашем баре только вино и пиво, — объявил бармен.

— Тогда налейте мне пивка.

Сначала Тони изучил вчерашнюю газету. История получила широкое освещение, стала настоящей сенсацией. Большие черные буквы как бы кричали: «УБИТ ПОЛИЦЕЙСКИЙ». Подзаголовки выглядели так, словно их выдумал Анджело, как если бы и музыку заказывал он. В репортаже патетически сообщалось, что сержант Йоргенсен из полиции нравов с большим стажем самоотверженной и безупречной службы убит во время расследования сигнала об организованной проституции и контрабанде наркотиков. Считалось, что он получил ценные сведения о главных рэкетирах города. Делались и осторожные намеки на мафию и на общенациональный преступный Синдикат. У полиции имеются сведения о личности убийцы — местного громилы, и она надеется произвести арест в течение ближайших сорока восьми часов.

В более позднем издании пестрели заголовки о достойном сожаления состоянии дел в масштабе планеты, однако и убийству Йоргенсена уделялось немало места как на первой, так и на внутренних полосах. Публиковались и фотографии борделей, в которых Йоргенсен якобы проводил расследование. Вчера же был опубликован эффектный снимок трупа.

Тони допил свое пиво, оставил газеты на стойке и вышел из бара. «Забавно, — размышлял он, — что я не чувствую никаких угрызений совести в связи с убийством. Словно бы я тут вовсе ни при чем, как если бы просто прочитал в газете об одном из многих происшествий. Нет, два месяца вдалеке от родного города — это чертовски долго». Тони искренне пожелал копам подсуетиться и поскорее навесить преступление на кого-нибудь.

Переминаясь на солнце у входа в табачный магазинчик, Тони соображал, чем бы ему занять себя. Вербовкой путан? Он криво усмехнулся: «Я же быстро выдвинулся в нашем бизнесе и пробился почти на самый верх, а сейчас низведен практически до уличного сутенера, занимаюсь подбором будущих ночных бабочек. Дожил до должности вербовщика, спасибо».

Постояв некоторое время на тротуаре, Тони ругнулся и вернулся в магазинчик.

— Послушай, дед, — обратился он к седовласому продавцу. — Где находится «Вестбэрн»? Что-то вроде книжной лавочки.

Старик сообщил ему адрес, и Тони пустился в путь. Может, эта блондиночка Джун уже подумала о больших бабках, о которых он упомянул накануне.

Глава 12

Маленький магазинчик располагался на Главной улице. Когда Тони вошел, из-за прилавка на него с удивлением воззрилась Бетти.

По правде, Тони думал больше о ней, нежели о Джун, пока разыскивал лавочку. Все, что он помнил, — кроме ее последнего презрительного взгляда, когда они с Руф покидали танцзал, — это ее длинные черные волосы и голубые глаза. Сейчас Тони представилась возможность разглядеть ее получше, чем прошлой ночью. У нее оказался тонкий прямой нос, широкий, красиво очерченный рот, высокие выпуклые скулы, которые, быть может, подумалось Тони, и придают ей высокомерный и даже надменный вид. И не виделось в ее лице ничего чувственного, если не считать больших щедрых губ и манящего рта. Ее лицо, решил Тони, даже хорошеньким не назовешь, разве что привлекательным. На фоне гладкой и очень белой кожи ее волосы казались еще чернее, а губы — ярче. Бетти смотрела на него без тени улыбки.

Тони подошел к прилавку, ощущая совершенно непривычную ему и трудно объяснимую нервозность.

— Привет, Бетти. — Тони не нашел, с чего бы завязать разговор, поэтому спросил: — А Джун здесь?

— Да-да. Она в кабинке. Когда покупателей нет, как сейчас, мы иногда слушаем пластинки по очереди.

Тони хотелось, чтобы она перестала смотреть на него так строго и изучающе — у него даже возникло странное чувство обнаженности, как будто и впрямь стоял перед ней совершенно голым, словно ему и делать больше нечего. По ее лицу невозможно было угадать, о чем она думает.

Так они стояли лицом друг к другу по разные Стороны прилавка, потом Тони, переминаясь, как школьник, промямлил:

— Э… я забежал поприветствовать Джун. Так она в кабинке?

Бетти кивнула.

Тони, ругая себя последним дураком, прошел в дальний конец магазинчика к кабинке и услышал негромкую музыку — какую-то джазовую мелодию, в которой бесстыдно-зазывно выделялась труба. Джун и сама, можно сказать, такая же зазывно-бесстыдная. Тони заглянул через окошко в двери в кабинку.

Джун свободно раскинулась в мягком кресле, широко расставив ноги и высоко задрав платье, ее руки лежали на оголенных ляжках, а указательные пальцы отбивали ритм по упругой плоти. Голова откинута на мягкую спинку, глаза закрыты, блестящие светлые волосы вольно ниспадали на плечи; на ее лице играла удовлетворенная улыбка.

Тони постучал по стеклу.

Джун резко повернула голову и широко распахнула глаза, словно внезапно проснулась. Ее губы изобразили слово «Тони», но он ничего не услышал. Джун, откровенно обрадовавшись, поманила его пальцем. Тони вошел в тесную кабинку и притворил за собой дверь.

— Привет, Тони. Я совсем тебя не ждала.

— Я же обещал навестить тебя. Выключи эту штуку.

Джун повернула диск, и призывный грохот медных труб сменился вполне терпимыми звуками.

— Присаживайся. — Джун похлопала ладошкой по сиденью кресла рядом с собой. Места едва хватило для двоих, и они тесно прижались бедрами друг к другу. — Как же я рада, что ты пришел. Сегодня здесь так пусто.

— И сейчас пусто?

— Нет, теперь уже нет, — Джун вся светилась, — разве чуть-чуть как бы тесновато, а, Тони?

— Ничего, терпимо.

— Тони, я тебе признаюсь: представляешь, сижу я здесь и слушаю эти волнующие, зовущие мелодии, и они возбуждают меня. Мне становится жарко, будто я на костре. Ты испытывал когда-нибудь такое ощущение?

— Только не от пластинок.

— Я бы не стала с тобой секретничать, если бы вчера… Мы ведь стали друзьями, правда же?

— Конечно, Джун.

— Ох, парень, и горячая же я!

— Вчера мне, наверное, стоило захватить с собой трубу?

— Тебе она не нужна, Тони. Но я о другом. В нашем городке наберется больше десятка девчонок, с которыми мы время от времени собираемся, проигрываем такие возбуждающие пластинки и балдеем. Это достает тебя до самого нутра.

— Звучит заманчиво, — ухмыльнулся Тони.

— О, ты только послушай это! — Джун прибавила звук, вытянула ноги и заерзала, переваливаясь с одной ягодицы на другую. — Неужели ты не балдеешь от этого?

— Я балдею от того, как ты балдеешь. Всю ночь только и вспоминал, как ты заканчивала каждый танец.

Джун снова села прямо, глянула на Тони и проговорила с мягкой задушевностью:

— То-то и оно. Помнишь, как нам было забавно в том уголке?

— Еще бы не помнить!

Она окинула его долгим, все говорящим взглядом, потом сказала в сердцах:

— Тебе что, нужно все разжевывать?

— Черт, Джун, тут же стекло во всю дверь. Ты хочешь, чтобы на улице собралась толпа?

Несколько минут они сидели молча, потом Тони осторожно спросил:

— Послушай, а, Джун? Разве не обидно, что такая горячая девушка, как ты, получает всего лишь скромное удовольствие?

Слушая пластинку, Джун опустила голову, и ее светлые волосы как бы завесили глаза. Искоса глянув на Тони, она сказала с милой непосредственностью:

— А что еще, кроме удовольствия, я могла бы получить от этого?

Спросила так тихо, что Тони едва расслышал ее из-за слишком громкой музыки.

— Вчера я уже намекнул тебе — деньги.

Продолжая коситься на него, Джун провела кончиком языка по верхней губке, потом снова уперлась взглядом в пол, прислушиваясь к достающему до печенок звуку саксофонаальта.

Помешкав немного, Тони объявил:

— Ну, мне пора. Увидимся позже, Джун.

Девушка выпрямилась в кресле:

— Я хочу побыть с тобой еще немного, Тони. Ну, совсем немножко, а?

— Позже, миленькая, — обещающе подмигнул ей Тони, вышел из кабинки, притормозил у прилавка, за которым Бетти читала какую-то книжку, и сдавленно проронил: — Пока.

Она вскинула на Тони голубые холодные глаза:

— Вы испачкались в губной помаде.

Тони не спеша вынул белый носовой платок и обтер губы.

В некотором смущении он спросил:

— А ты никогда никого не пачкаешь своей помадой?

Бетти глянула на его губы, потом посмотрела ему прямо в глаза и, не удостоив его ни полусловом, снова углубилась в свою книжку.

Тони мрачно уставился на нее.

— Господи боже мой! — взорвался он. — Чертовски интересная, наверное, книжка? Что это? Библия?

Даже не глянув на него, Бетти отпарировала:

— И что это вы постоянно употребляете бранные слова?

Тони не сразу нашелся, как ответить на такой дурацкий вопрос.

— Черт, да что тут такого?

Так и не дождавшись ответа, он в прескверном настроении вышел из магазинчика и зашагал по улице. Если откровенно, как на духу, он не находит ничего порочного, аморального, короче, плохого ни в ночи, проведенной с Руф, ни в том, что произошло только что в кабинке для прослушивания пластинок. А главное — почему-то он не мог отделаться от согревающей его мысли, что Бетти, возможно, было бы неприятно узнать, чем они с Джун занимались. Она, наверное, посчитала бы это чем-то недостойным, а то и непотребным. Тони озадачила — пойди пойми почему — собственная озабоченность тем, что могла подумать Бетти.

Три дня в этом отвратительном городишке. Три долгих, гнусных дня в мертвом городе, да еще и с Руф на шее. «Я тебе зубы выбью, Руфочка. Чтоб ты сгинула, Руфочка! Знаешь что, Руфочка? Ты просто омерзительна! Как, черт возьми, ты ухитрилась стать столь тошнотворно-примитивной в свои шестнадцать лет?»

Тони прошелся по Главной улице и завернул в бильярдную.

Заказал пиво, потом еще, затем велел бармену подавать ему пиво, пока он не свалится с табурета.

Вечер пятницы. Отвратительный, невыносимый, унылый вечер пятницы. Близится суббота, субботняя ночь больших дел в Напе. Масса развлечений: сахарные тянучки, рассматривание витрин, чтение книжек. «А, мать их! Напа — дыра из дыр, и я застрял в ней, как пробка в бутылке. Боже, как же вернуться во Фриско?» Тони и раньше приходилось отлучаться по делам, но он всегда знал, что через день-два вернется домой. И даже тогда постоянно скучал по родному городу. А ведь сейчас его вынужденная отлучка может затянуться на месяца два и больше. Тони хотел связаться с Анджело, но звонить ему разрешалось только по субботам. Он жаждал немедленно прыгнуть в «бьюик» и рвануть, не оглядываясь, в свой город, проехать по Маркит-стрит, пройтись по родным улицам.

Он неожиданно поймал себя на том, что представляет, как они прогуливаются по маленьким переулочкам с Бетти, заходят в уютные ресторанчики и бары, удаленные от шумных улиц. Они, оживленно беседуя, располагаются в интимном полутемном кабинете, заказывают хорошую выпивку перед обедом. Тони встряхнулся. Опять это наваждение. Опять Бетти. Не впервые он замечает за собой, что не может отделаться от мыслей о ней, мечтает о выходе с Бетти в свет. Тони помотал отяжелевшей головой, допил незнамо какое по счету пиво. «Да, Тони, — сказал он себе, — выбирайся-ка, да поживее, из этой западни. Ты теряешь здесь последние шарики».

— Эй, — позвал он бармена. — Налей еще. И выпей сам, я угощаю.

— Не откажусь, спасибо.

— Это столица, — принялся рассуждать Тони. — Сердце винного края. А куда, к черту, делось горячее сердце края виски?

Недоуменно взглянув на него, бармен нацедил два стакана пива.

— А ты тут новенький, а, приятель?

— Я тут старенький. Я совсем стар и сед. Я мертв.

— А… — понимающе отозвался бармен.

— Послушай, когда тут случится что-нибудь эдакое? Из ряда вон?

— Чего? Что-то я не пойму тебя, парень.

Тони попробовал сосредоточиться:

— Знаю, знаю. Чего я не знаю — так это зачем я спрашиваю. Меня уже тошнит от пива. Плесни-ка мне бурбона.

— Слушай, парень, ты же знаешь, у меня нет бурбона. Так что расслабься.

— Капни мне бурбона, пока я не разнес твою халабуду.

Бармен подобрался, насторожился:

— Эй, послушай, не надо буйства. Мне чего-то не хочется звать копов.

— Буйство, — повторил Тони. — Великолепно. Копы? — Он громко заржал. — Копы? — Сунув руку в карман брюк, он извлек толстую пачку зеленых. — Вот они где, твои копы, отец. В моих руках. Вот в чем суть копов.

Бармен глянул на деньги, потом в перекошенное лицо Тони, затоптался, нервно постукивая каблуками.

— А, черт, — бормотал Тони. — Забери, сколько я тебе должен, и я слиняю из твоей рыгаловки.

Бармен суетливо извлек десятидолларовую купюру. Тони запихнул пачку в карман и вышел, отмахнувшись от сдачи.

Черт побери, можно вернуться в отель. В книжную лавочку он больше не заглядывал. Не хотелось видеть Бетти. Почему?

Шут его знает почему. А Джун могла и подождать — пусть разогреется в своей кабинке. Правда, в отеле ждет Руф. Ладно, там хоть есть выпивка.

Руфочка. Тони так и не отправил пока опробованную свежую плоть во Фриско. Можно чем-то развеять скуку. Юной Руфочке он выпишет билет в бордель. Ку-ку, Руфочка, счастливой дороги.

Тони ускорил шаг… Руфочка уехала на следующий день.

Тони поцеловал ее на прощанье и с облегчением подсадил в автобус.

Глава 13

Субботняя ночь. В Сан-Франциско клубы, как по собственному опыту знал Тони, заполнятся принаряженными господами и дамами, вышедшими на «разграбление» города; они будут пить и веселиться, слушать отличные оркестры, наслаждаться отборными яствами и напитками, соприкасаться коленками под столом, украдкой лаская друг друга. Такси будут с визгом шин брать повороты, клаксоны — гудеть, вагончики фуникулеров — тренькать, охранные сирены — выть, ноги — шаркать по тротуарам, из открытых дверей баров, салунов и кафе будет вырываться многоголосье гуляющего люда. Как обычно, много шума, жизни, движения, цвета и живых мужчин и женщин. Сан-францисских женщин — гордых, умных, привлекательных, пухлых, стройных, общительных; сан-францисских женщин, со своими смуглыми, суровыми кавалерами с жесткими глазами.

В Напе же развлекались танцами на улице.

В шесть часов вечера здесь наступала полная тишина, если не считать глухого урчания редких машин; ничего похожего на милое Тони вавилонское столпотворение. Такая мрачная тишина, наверное, в гробу, зарытом на шестифутовой глубине на кладбище, да еще и с заклинившей крышкой. Тони зло выбивал ногами крышку завтрашнего дня, руля по дороге куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда. Танцы начинаются в семь вечера и должны были стать его последним приключением в сонных джунглях Напы. Ранним вечером он проводил Руфочку, потом откровенно потолковал еще с несколькими девушками, с которыми познакомился за последние четыре дня. Пока что Руф оказалась единственной зафрахтованной им кандидаткой на сладкую жизнь во Фриско, да он и не торопился особенно с вербовкой. Времени у него навалом. И даже больше, чем нужно. И во всем виноват ублюдок Анджело — это он послал Тони на разборку, которая обернулась столь печальными последствиями. Анджело… Ну невозможно его не возненавидеть. Сидит себе в своем кабинете, сосет сигару и загребает деньжищи, пока хлопотуны вроде Тони выкладываются вовсю.

Все так, как в прежние времена, когда Тони шестерил на Свэна: мальчик пахал, а Свэн копил бабки и славу.

Устроители организовали танцы вблизи городского центра, для чего отгородили улицу на протяжении целого квартала. Когда Тони подошел туда без четверти семь, в загоне собралась уже приличная толпа. Он и не подозревал, что в городке наберется столько народу. На тротуаре высились подмостки для оркестра, который пока еще не появился. Тони пробирался, озираясь, сквозь толпу. Кругом вертелось множество юных девочек и парней, да и некоторые немолодые соблазнились тоже. Тони узнал стройную девушку, с которой танцевал в зале мэрии, остановился, перекинулся несколькими словами и пошел дальше.

От одного сознания того, что здесь он проводит последнюю ночь, ему полегчало. Завтра он двинется в путь к новому месту назначения — Фрезно, Сакраменто… Он может даже добраться до Лос-Анджелеса и Голливуда. Уж ему-то найдется работка в Голливуде. Да где угодно — лишь бы в границах штата, Анджело не советовал ему заскакивать на чужую территорию.

Когда заиграла музыка, Тони пригласил на танец грудастую деваху лет двадцати. Чуть тяжеловата, но в танце вполне податлива. Поначалу Тони веселился угрюмо, молча, но минут через пятнадцать, станцевав с тремя разными девушками, он уже не чувствовал себя подавленным, наоборот, разошелся и отплясывал с удовольствием. Без четверти восемь, когда оркестр вновь заиграл после небольшого перерыва, Тони заметил Джун и подошел к ней:

— Привет, милашка. Потанцуем?

— А, привет, Тони. С радостью. Я тебя высматривала. Ты давно тут?

— Ага, пришел еще до этого дикого разгула.

Джун смахнула светлую прядь с глаз, рывком вошла в его объятия и прижалась к нему всем телом.

— Тебе не кажется тоскливой эта музыка, Тони? Меня она совсем не возбуждает.

— Может, оно и к лучшему — здесь-то, на улице, — ухмыльнулся Тони.

— Мы с тобой встречаемся в самых странных местах, а?

— Угу. Там, где тесно.

— Может, нам удастся найти местечко поспокойнее? — расплылась Джун в улыбке.

— Неплохо бы. И давай не будем откладывать. Я прощаюсь с вашим захолустьем. — Тони притянул ее к себе. — Слушай, а твоя подружка здесь?

— Какая?

— Бетти — этот айсберг.

— Да, мы пришли вместе. Танцует с кем-нибудь.

— Вы забавная парочка, Джун. Я хочу сказать: она такая холодная и сдержанная, а ты прямо вся бушуешь. Как вулкан. Я имею в виду, ты действительно горячая, темпераментная штучка.

— Ну и что тут забавного? Мы же с ней не спим вместе. Да и гуляем вдвоем лишь изредка. И чего ты все спрашиваешь о ней?

— К слову пришлось.

Некоторое время они сосредоточенно танцевали, потом она спросила:

— Тони, что ты хотел сказать? Ты уезжаешь от нас?

— Ага.

— Но почему? Как скоро?

— Завтра же. Чем раньше, тем лучше. — Тони помолчал, косясь на нее, потом медленно заговорил: — Ты все еще пашешь за двадцатку в неделю? Таким темпом годам к пятидесяти ты сможешь накопить сотни две баксов.

Джун подняла на него вопросительно глаза, провела кончиком языка по верхней губе.

— Тони, расскажи-ка мне еще об этих… твоих подружках-миллиардершах.

Тони покосился на нее — не издевается ли? — и охотно пояснил:

— Эти девочки — продавщицы, миленькая. Они продают мясо. Плоть, если точнее. — Он внимательно следил за ее лицом. — Продают немного горячей плоти, причем без ограничения цены. — Джун вновь облизнула губы — у нее это, видимо, признак возбуждения или заинтересованности, а он продолжал:

— Ты удивишься тому, как мало вегетарианцев в Сан-Франциско. Хорошая продавщица может сделать небольшое состояние за несколько месяцев, ну, за год, если правильно себя поведет.

Джун молчала, думала. Танец закончился, а она сильнее прижалась к нему и стала тереться о него животом, твердой грудью.

— Следующий танец тоже наш, о’кей? — предложил Тони.

— Ни за что не пропущу его. — Она стрельнула в него глазками. — Так продавщицы?

— Точно. Возьмем девочку, зарабатывающую пару десяток в неделю — это примерно тысячу баксов в год. А некоторые из моих знакомых выколачивают столько же за неделю.

В общем Тони не сильно погрешил против истины, забыл лишь добавить или просто решил пока не уточнять, что речь идет об особых девочках. Музыка вновь заиграла, и они мягко окунулись в общий вихрь.

Посреди фокстрота Тони уставился на девушку, танцевавшую неподалеку спиной к нему. По длинным черным волосам, тонкой талии и стройным ножкам под подолом зеленого платья он сразу признал Бетти. Она его не видела. Как только оркестр умолк, Тони взял Джун за руку и подвел ее к тому месту на тротуаре, где Бетти оживленно разговаривала со своим кавалером и с какой-то девушкой. Когда парень отошел, Тони поблагодарил Джун и сказал:

— Удели мне, детка, потом минут двадцать — тридцать. Нам нужно потолковать кое о чем.

— О продавщицах?

— Да, милая.

— О’кей, — Тони. Только не забудь.

Тони поспешил к Бетти.

— Приветик, — поздоровался он.

— О, Тони. Как поживаешь?

— Отлично. Ты ничего не заметила?

— Чего именно?

— Я не назвал тебя милашкой.

— Да, это, должно быть, стоило тебе больших усилий, — съязвила Бетти. — Что ты тут делаешь? Вроде бы ты не из тех, кто ходит на уличные танцульки, а, Тони?

— Кто — я? Да я с ума схожу по таким развеселым пляскам. Вот это я называю житухой.

Бетти недоверчиво покачала головой и негромко засмеялась.

Ее подруга пошла танцевать с каким-то ухарем, и они невольно остались наедине среди толпы.

— Ты не откажешь мне в этом танце? — спросил он.

— Н-не знаю, — заколебалась она.

— Проклятие, послушай, что ты против меня имеешь? У меня дурно пахнет изо рта или есть еще что-то, не менее отталкивающее? Ты же танцуешь с другими ребятами. Что-то я не врублюсь. Почему ты отказала мне в прошлый раз? Я ведь тебя не на трапеции пригласил кувыркаться.

Бетти растерянно заморгала своими вдруг потемневшими голубыми глазами.

— Я… В мэрии я была просто не в настроении, Тони. И потом, ты отплясывал с другими девушками, я видела, как ты с ними танцевал.

— Как именно? Я вроде бы обычно танцую.

— Разве?

— Ну, как большинство в моем возрасте.

— Опять же, ты пригласил меня так, будто… не сомневался, что я обязательно пойду с тобой. Да еще вроде бы и одолжение мне делал. Ты казался таким уверенным в себе и таким самодовольным, что мне просто не захотелось танцевать с подобным типом.

— О господи, женщина! Все было совсем не так. Боже…

Бетти прервала его:

— Тони, почему ты изъясняешься в такой дикой манере?

— Послушай, Бетти, я говорю, как умею. Я — это я, и говорю как Тони Ромеро. Как…

Он смолк, сжав челюсти до боли в зубах. В первый раз он — против своей воли — назвал здесь свою фамилию. А ведь и не собирался делать этого — не заметил, как само выскочило. Но поскольку Бетти не обратила на его проговорку внимания, Тони успокоился:

— О’кей, я прополощу рот. А теперь давай потанцуем.

— Ладно, Тони, — с непонятной покорностью согласилась Бетти.

Как глупо спорить с дамой из-за какой-то ерунды. Что делает с человеком, подумать только, пребывание в глухомани.

Вот он и бегает высунув язык за некрасивой куколкой. Они вошли в круг, Тони обнял Бетти за тонкую талию и слегка прижал к себе, приноравливаясь к ритму. Вблизи она казалась еще привлекательнее — ее темные волосы щекотали его подбородок, луговой запах ее гибкого тела буквально одурманил его. К своему удивлению, Тони обнаружил, насколько, в отличие от других женщин, его возбуждает ее близость, даже легкое прикосновение к ней. Не отдавая себе в том отчета, думая лишь о ее ярких и притягательных губах, о ее белой коже, он привлек ее еще ближе к себе, сжал еще сильнее в своих объятиях.

Бетти отстранилась и глянула ему в глаза:

— Тони… пожалуйста, полегче, ты меня задушишь.

Он смотрел на нее, видел ее порозовевшие щеки, ее повлажневший, приоткрывшийся рот. Бетти явно была взволнованна, словно испытывала те же чувства, что и он. Тони смотрел на ее губы, желая впиться в них, еще сильнее прижать ее к себе и целовать до исступления. «Господи, да что со мной такое? Женщина как женщина, с какой стати нюни распускать?» И пока он пожирал ее взглядом, потеряв счет времени, музыка кончилась и стало вдруг тихо.

— Ну, недолго же это длилось, — с сожалением проронил он. — Потанцуем и следующий танец, хорошо?

Она ответила не сразу, помедлила.

— Что-то не хочется, Тони.

— Послушай, Бетти, я почти не знаю тебя, а завтра я уезжаю. Так почему бы нам не доставить себе радость хотя бы на танцульках?

— Уезжаешь? А почему?

— Надо кое-где побывать, я все время в движении. Такой уж я неугомонный. Меня в сонную одурь бросает от вашего затхлого городишки. В общем, мне пора.

Больше не было сказано ни слова, но, когда заиграл оркестр, они, не сговариваясь, сразу же присоединились к остальным.

Тони плотно прижимал ее к себе, и она безропотно следовала за ним. Протанцевали и этот, и следующий танец в полном молчании. Время от времени Тони поглядывал на нее: Бетти танцевала с закрытыми глазами, будто плыла в волнах музыки. У него появилось необычное ощущение пустоты в желудке. Он почти не владел собой, жаждал прижать ее к себе насколько возможно сильнее, сдавить в своих объятиях так, чтобы слиться с ее податливым телом.

После еще одного танца Тони предложил:

— Давай прогуляемся, Бетти. Отойдем от этого толковища, поговорим.

— Хорошо.

Тони взял ее за руку, и они ушли торопливо от толпы по тускло освещенной улице. Тони понятия не имел, куда они направляются, просто шел, держа ее за руку. Потом обнял ее за талию, Бетти не отстранилась, и они молча продолжали шагать, и их бедра изредка соприкасались. Когда они поравнялись с отелем, Тони вспомнил, что перед ним припаркована его машина, и повел ее туда. Подойдя к «бьюику», он открыл дверцу и помог Бетти сесть на переднее сиденье. Потом выехал из города по извивающейся, густо обсаженной деревьями дороге и, найдя небольшой просвет, съехал с дороги на обочину.

— Зачем ты привез меня сюда, Тони? — спросила Бетти.

Он повернулся к ней:

— Я просто хотел остаться с тобой наедине. Ты и никого больше.

Его сердце грохотало в груди, и он не мог объяснить, даже понять, что с ним происходит. Околдовала она его, что ли? В темноте он не мог разглядеть ее, только ощущал ее близость.

Он придвинулся к ней по сиденью, неуклюже положил руку на ее плечи и притянул к себе. Она вяло сопротивлялась, взывая к нему:

— Тони, пожалуйста, не надо, Тони.

Внезапно Бетти ослабела, и Тони прижал ее к себе, нашел левой рукой ее лицо в темноте и приподнял его, склонился над ним и припал к ее губам. Они у нее оказались мягкими, нежными, сладкими; ее руки неуверенно, робко обвились вокруг его шеи. Тони почувствовал, как бурлит кровь в его венах, угадал, даже услышал, что и ее сердце бьется так же безумно, как и его собственное, и, обняв ее обеими руками, вжал в себя.

Когда он наконец отпустил Бетти, то услышал ее учащенное прерывистое дыхание, да и сам еле перевел дух.

— Не целуй меня так, Тони, — взмолилась она.

— Да что с тобой? Неужели я тебе совсем не нравлюсь?

Он едва смог расслышать ответ, так тих был ее голос.

— Не в том дело, Тони. Я… ты… пугаешь меня. Что-то в тебе есть такое… Не знаю. Ты… нехороший, Тони. Еще никогда я не была ни с кем похожим на тебя.

Его руки все еще обнимали ее, их лица почти касались друг друга. Тони поцеловал ее в щечку, в уголок рта, услышал ее негромкий вздох, когда их губы слились.

В темноте Тони различал лишь контуры ее тела, но мог вообразить чистую белизну ее кожи. Задыхаясь, Бетти шептала:

— Не надо… Тони, пожалуйста… Я боюсь…

Тони молчал. Его сердце колотилось в бешеном ритме. Он повернулся, еще ближе придвинулся к ней, обнял, находя своим телом ее тело, своими губами ее губы.

— О, Тони, — приглушенно, словно в бреду, говорила Бетти. — Я боюсь. О, Тони… О, Тони…

Позже он целовал ее залитые слезами щеки, ее соленые губы.

— Успокойся, — говорил он. — Ну почему ты плачешь?

— Я не знаю. Честно, не знаю. Просто плачу, и все. Целуй меня, Тони, целуй…

Они сидели, обвив друг друга руками, и незаметно проговорили битый час. Бетти рассказывала ему о себе: ей восемнадцать, живет с матерью и отчимом. Мать часто болеет. Она прожила в Напе всю жизнь, родилась здесь. Припомнила какие-то мелочи, которые не должны были бы интересовать Тони, но он жадно слушал и переспрашивал ее.

— Теперь ты услышал обо мне почти все, — сказала Бетти, — а я не знаю ничего, кроме твоего имени и того, что ты из Сан-Франциско. Так что ты скажешь о себе, Тони? Чем ты занимаешься? Я тоже хочу знать о тебе все-все.

Тони ласково поглаживал ее теплую обнаженную руку и принялся было сочинять какие-то пустяки о себе. И вдруг словно плотину прорвало — он рассказал ей о Шарки, о том, как занялся своим бизнесом, как достиг своего нынешнего положения.

Бетти внимательно слушала его, и ее внимание подгоняло Тони, словно, отпустив тормоза, он жаждал разболтать ей все о себе, рассказать и о том, и о сем, в общем, обо всем. Слова лились из него почти непроизвольно, он говорил и говорил, даже не задумываясь, почему его так понесло. Он рассказал ей и о Марии, и о публичных домах, и об Анджело, обо всем, кроме убийства полицейского. В конце концов он вздохнул и замолчал.

Ничто не нарушало ночной тишины.

— Ну? Скажи же что-нибудь. Тебе ведь есть что сказать, после того как я разболтал тебе все мои секреты, так ведь?

— Я не знаю, Тони. Я не хотела танцевать с тобой, не хотела приезжать сюда. Я не хотела… ничего из того, что случилось. Но я сделала это. Ну а ты… как ты можешь наживать такие деньги? От проституток!

— Черт! Да что тут плохого? Кто-то должен же собирать их, почему бы не я? Это такие же бабки, как и любые другие. Поверь или проверь — никакой рутины.

— Но это же омерзительно.

— Что-то я тебя не пойму, — не без раздражения возразил Тони. — Нет тут, как я думаю, ничего омерзительного. Черт, девочки зашибают неплохие деньги и при желании всегда могут уйти на все четыре стороны. Только они не торопятся. — Он оживился. — Послушай, Бетти, а почему ты не уберешься из этой дыры? Я мог бы устроить тебя во Фриско так, чтобы ты имела больше, чем все эти чистоплюи из Напы, вместе взятые. Ты похоронила себя на этом кладбище.

Бетти нервно хохотнула:

— Тони, если бы я подумала, что ты говоришь серьезно, то здорово осерчала бы. Слава богу, я понимаю, что ты шутишь.

— Почему ты решила, что я шучу?

— А как же иначе? Не хочешь же ты устроить меня в один из твоих… гадких домов? Ты же не это имел в виду, признайся.

— Черта с два! Что в этом плохого? Ты ведь ничего не добьешься здесь, на этой сонной земле. Я же устрою тебя во Фриско так, что ты будешь заколачивать бешеные деньги. И мы сможем, черт побери, много времени проводить вместе. Стоит тебе побыть во Фриско хоть капелюшку, и ты ни за что не захочешь оттуда уехать.

Бетти ничего не ответила. Прислушавшись к невнятным звукам, Тони поразился:

— Как? Ты опять плачешь? Да что с тобой, в самом деле?

— Тони, ты совсем гнилой. Совсем пропащий! Я ненавижу тебя. О, как я ненавижу тебя!

— Бетти, не надо так. — Он попытался прижать ее к себе, но она вырвалась из его грубой хватки.

— Не трогай меня! — Она не могла да и не пыталась скрыть отвращение. — Я предпочла бы объятия прокаженного. Не сомневайся. И никогда больше даже не прикасайся ко мне.

Тони сидел со сложенными на коленях руками, вглядываясь в ее едва различимый силуэт. Бетти взбешена, тут нет никаких сомнений. И его тоже словно ледяным душем окатило.

Какого черта он вообще связался с этой чокнутой?

— Бетти, — позвал он.

— Отвези меня домой. Сейчас же, — попросила она.

— Послушай, давай потолкуем спокойно.

— Сейчас же, Тони. Или я выйду и пойду пешком.

— О боже, что еще за глупости? Ты ведешь себя как капризный ребенок.

Бетти распахнула дверцу, намереваясь немедленно выйти, но Тони схватил ее за руку и вернул на сиденье.

— О’кей. Проклятие, я отвезу тебя домой — буду только рад отделаться от тебя.

Дорогой они старались даже не касаться друг друга плечами. Высадив Бетти, Тони направился прямиком в отель «Плаза», в спешке побросал свои вещички в чемодан и расплатился по счету. Выезжая за пределы города, он бросил взгляд на часы — не было еще и одиннадцати. Тони сбавил скорость, размышляя, ощущая, как его охватывает чувство гнева и неведомой ему доселе досады. Развернувшись, он поспешил обратно — уличные танцульки должны были продлиться до полуночи.

Припарковавшись как можно ближе, он вышел из машины и зашагал, приглядываясь к веселившимся танцорам. Народу было поменьше, и вскоре Тони заметил блестящие светлые волосы Джун. Он подошел к ней, вежливо похлопал ее кавалера по плечу и, когда они остановились, сказал Джун:

— Как видишь, я не забыл. Мне нужно поговорить с тобой.

Обиженный парень проглотил ком в горле и вопросительно глянул на Джун, а она небрежно бросила:

— Потанцуй с кем-нибудь, Лестер. Попозже, надеюсь, мы еще увидимся.

Джун повернулась к Тони и хотела что-то спросить, но он опередил ее:

— Хочешь стать богатой продавщицей во Фриско, детка?

— Ты имеешь в виду богатой шлюхой?

— Называй это как заблагорассудится, только решай побыстрей. Через пару минут я уеду. Можешь двинуть со мной, если хочешь.

— Как любезно с твоей стороны! Однако не торопи меня так.

— А пошла ты к дьяволу!

Тони повернулся в намерении немедленно уйти, уехать, исчезнуть, но Джун схватила его за руку:

— Подожди минутку и не кипятись, Тони. Ты же говорил, что уезжаешь завтра.

— Я уезжаю сейчас. Меня тошнит от этой дыры. — Помолчав, он решительно добавил: — Тебе нечего терять здесь, а Вай пошлешь открытку. Машина в полуквартале отсюда. Нам будет весело вдвоем, крошка. Я даже куплю тебе дудочку — я спою, а ты поиграешь.

Джун молниеносно облизнула губы:

— А куда ты едешь?

— Да какая разница? Назови только место, и мы отправимся туда. — Тони прищурился. — Ты не видела здесь свою маленькую приятельницу, крошку Руф, а?

— Нет, а где она?

— Скорее всего, уже во Фриско. Я предложил ей… отличную работку. Она оказалась сообразительной девчушкой. Черт, ей всего шестнадцать. Попомни, к восемнадцати годам она будет шиковать в норковых штанах. Пожалуй, она пошустрее тебя, Джун.

— Не так быстро, Тони. — Она прикусила нижнюю губу. — Как ты ухитрился устроить ее с такой легкостью?

— Я и забыл сказать тебе, детка, — во Фриско я бугор, босс, — сообщил он самодовольно.

— Ты действительно хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Я же специально заехал сюда, чтобы пригласить тебя, разве не так? Я не имею в виду, что мы пропутешествуем вместе остаток нашей жизни, — у тебя просто не хватит времени, ты будешь слишком занята. А для начала мы от души повеселимся, детка. Так что решай побыстрей!

Джун продолжала колебаться:

— А где Бетти?

— Забудь о Бетти. Ты едешь?

— Мне нужно кое-что прихватить с собой, одежду…

— Плюнь ты на одежду. Я куплю тебе новую. Поехали, если отважилась.

Тони повернулся и зашагал к своей машине. Он уже сидел в «бьюике» и вставлял ключ в замок зажигания, когда из толпы выбежала Джун, распахнула дверцу и скользнула на сиденье рядом с ним.

— Будь ты проклят! — выкрикнула она, отдышавшись. — Ладно, Тони. Давай лишь заскочим за моими пластинками.

— Хорошо. Только мигом.

«Черт побери, как же разгорячена она была, — припомнил Тони, — в кабинке в „Вестбэрне“. В конце концов, пластинки в нашем деле нисколько не помешают. Скорее наоборот».

Глава 14

На протяжении следующего месяца Тони пробрался на юг до самого Бейкерсфилда и на север до Уиллитса. Цель у него была только одна: вербовать девочек, и поначалу в принципе приятные хлопоты спасали его от скуки. И все же его мозг в часы бодрствования покалывали, словно электрические разряды, беспокойство, нетерпение, накапливающаяся досада.

Раз в неделю он звонил Анджел о, докладывал о своих успехах и спрашивал, «спал ли жар» и можно ли ему вернуться домой. И постоянно слышал один и тот же ответ: еще нет, возможно, уже скоро. И очередная отсрочка вызывала у него все больший гнев.

Джун с восторгом сопровождала его, потом он отослал ее к Лео Кастильо — к тому времени она окончательно примирилась с перспективой стать «продавщицей» и ей уже не терпелось приступить к активной продаже. Дней через пять Тони буквально тошнило от нее, точно так же, как недавно от Руф.

С Джун они добрались до Сакраменто. После ее отъезда Тони направился на север штата, а затем снова на юг — во Фрезно, Мендоту, Коалингу и Бейкерсфилд.

Тони всегда легко сходился с девушками, но сейчас, когда он занялся знакомством профессионально, с определенной целью, его поразило, как до смешного легко подцепить впервые увиденную наивную провинциалку. И закадрить основательно. Тех же из них, кто ломался или отбрыкивался от его заманчивых предложений, он оставлял в покое — да и черт с ними, на одну холодную девчонку находилась сотня энтузиасток вроде Джун. Их пыл подогревался как толстой пачкой баксов, которую всегда имел при себе Тони, так и его машиной. Свой «бьюик» он поменял уже на «кадиллак» — роскошный кабриолет темно-бордового цвета с кожаной обивкой и белыми боковинами на шинах. При обмене «бьюика» присутствовали две девицы, обратившие внимание на то, что разницу в цене он заплатил наличными, и поэтому упорхнувшие с ним. Вскоре одна из них отправилась в Сан-Франциско — уж очень ей захотелось заиметь «кадиллак» с белыми ободами, который она, понятно, так никогда и не заполучит.

Тони совершенствовал свой метод ловца, технику знакомства и заманивания, как и отлупа в случае необходимости.

Некоторые девчонки оказывались легкой добычей, другие неподдающимися; одних он напаивал, других соблазнял (иногда и сам как бы попадал в разряд соблазненных), с третьими достаточно было убедительно побеседовать, расставив все точки над «i», — и пусть их, соглашаются или нет. Многие воротили нос, но кое-кто садился в автобус или поезд и спешил по адресу Лео Кастильо. Он не заметил особого типа девиц, с наибольшей легкостью поддающихся на уговоры. Часто, правда, ему улыбалась удача с девчонками, которые до умопомрачения увлекались дешевой бижутерией, всеми этими подделками под драгоценные ожерелья, браслеты, кольца и серьги; легче попадались в его силки носившие слишком тесные, обтягивающие груди и бедра одежды, перебарщивавшие с косметикой. Выискивал он и любительниц киножурналов и любовных романов, «охочих» девчонок, которых ему могла подсказать определенная часть парней. Высматривал он в толпе дерзкие глаза, улыбчивые рты и откровенно зазывные взгляды. Однако по мере того, как дни отсчитывали недели, он научился находить подходы к девчонкам несчастным, нелюбимым, отвергнутым, разочарованным, которых в любом городе хоть пруд пруди.

Первый вопрос, который он старался задать кандидаткам как можно небрежнее, касался их дома и родителей. Самой легкой добычей при вербовке становились девочки, чувствующие себя несчастными дома, заброшенными, нелюбимыми, часто даже нежеланными, и таких, на удивление, встречалось немало. И Тони научился без особого труда распознавать их и находить с ними общий язык, поскольку и сам вышел из неблагополучной семьи. Если они оказывались еще и бедными, Тони стоило лишь умело направить разговор в нужное русло и нарисовать радужные картины — изысканная одежда, «кадиллаки», яркие огни сладкой жизни, ожидающие верные шансы.

Порой он, распознав характер, ограничивался изложением голой правды. Когда же, по его мнению, стоило повозиться и добиться цели, Тони лгал беззастенчиво и гладко, то есть весьма убедительно. Если бы он был наделен более чувствительной натурой, его могли бы затронуть до глубины души случаи, когда он убеждал какую-нибудь некрасивую девчушку с приличной фигуркой, будто она похожа на Мэрилин Монро или Элизабет Тейлор, а доверчивая простушка возражала:

— Мне говорили, что я выгляжу как Анита Экберг. А ты действительно так думаешь? Не сочиняешь?

Тони сочинял, а над судьбой обманутых вообще никогда не задумывался.

Что его постоянно терзало — так это мысли о Сан-Франциско и… Бетти. Они как бы слились для него воедино. Уже после первых трех дней пребывания в Напе его потянуло домой, сейчас эта потребность переросла в неодолимое стремление, в страстное желание ощутить покалывающее прикосновение к щекам холодного воздуха, вдохнуть столь памятный влажный запах тумана, услышать зовущие звуки горнов и судовых сирен, втянуть ноздрями, черт возьми, далеко не всегда ароматные запахи рыбной пристани. Тони жаждал оказаться на оживленных и шумных улицах, насладиться видом стройных и смазливых женщин, фланирующих по Джири, О’Фаррелл или Пауэлл.

Господи, да хотя бы пройтись по Турк-стрит мимо отвратно воняющих грязных забегаловок, где околачивается всякое отребье, магазинные и карманные воры — дешевые, бесхитростные мелкие сошки городского уголовного мира; увидеть пьяного, спотыкающегося гуляку в расстегнутой рубашке и со спущенной «молнией» на брюках, с торчащей на сморщенном лице щетиной, с черным галстуком, затянутым как шнурок от ботинка, — заношенным, протертым до дыр, в пятнах от пива и дешевого виски и вина. Увидеть хотя бы это.

Ил к забежать к Алексу в «Танжер», с его похожим на брильянт баром, экзотической роскошью и приглушенным гулом голосов. Заскочить в «Бимбо», чтобы пропустить стаканчик и поглазеть на миниатюрную голую пловчиху-рыбку в аквариуме, или выпить хайболл на вершине горы Марк. А потом завернуть и в заведение «У Эрни» или в «Голубую лису», поесть вырезку или ньокки* и фаршированную телятину, тортеллини** или турнедос а-ля Россини***. Либо прошвырнуться по Грантстрит в сердце Китайского квартала и зайти в «Кан», чтобы полакомиться уткой по-пекински. Пицца в «Северной бухте», минестроне на О’Фаррелл, продукты моря «У Бернштейна».

* Ньокки — клецки (ит.)

** Тортеллини — пельмени (ит.)

*** Филе а-ля Россини (фр.)

Сан-Франциско — это еще и французский дрожжевой хлеб и красное вино стаканами.

Это выросло в страстное желание, подлинный голод, а все вместе слилось с непреодолимой необходимостью быть с Бетти. Когда бы он ни думал о Сан-Франциско, он ловил себя на том, что мечтает очутиться в городе вместе с ней, прогуливаться рядышком по улицам, смеяться, пить, есть, болтать обо всем и ни о чем, заниматься с ней любовью.

Время от времени Тони вспоминал и Марию Казино, вспоминал, но и только. А если и думал о ней, то лишь с раздражением. Он забыл — или даже не догадывался — о ее мягком, добром и милом характере, ее преданности и любви, но ему все чаще приходило на память только то, что раздражало в ней, а то и приводило в бешенство.

Его мечты о Бетти и Сан-Франциско в сочетании с профессионально-деловитой и скучной вербовкой девушек незаметно обусловили перемены в характере Тони: он начал тяготиться своим занятием, испытывая отвращение не из моральных соображений, а скорее от скуки и легкости его миссии. Его презрение к шлюхам достигло такой степени, что он с трудом заставлял себя разговаривать мягко и вежливо с глупо улыбающейся ему очередной девицей, вместо того чтобы вмазать ей кулаком по размалеванной физиономии. Его отвращение росло, и ему все труднее удавалось скрывать чувства, явственно проступавшие на его лице.

Через полтора месяца после убийства копа Тони наткнулся на одного человека, которого знал по Сан-Франциско.

В Сакраменто он зашел пропустить стаканчик в маленький занюханный бар и сразу же узнал мужика средних лет по имени Вилли Файф. Этот тип крутился где-то на периферии рэкета в качестве прихлебателя, мелкого ворюги, а возможно, и осведомителя. Тони этот Вилли был не очень по нутру, ибо он считал его способным запросто продать собственную бабушку за паршивый бакс. По мнению Тони, если парень и впрямь готов толкнуть свою бабулю, то должен запросить за нее, из уважения к родне, по крайней мере сотню. Как бы то ни было, Тони обрадовался знакомому лицу, возможности узнать последние новости из Сан-Франциско.

— Привет, Вилли, я угощаю.

Вилли оглянулся, немало удивился, но тут же дружелюбно заулыбался:

— Ромеро! Какого черта ты здесь делаешь? Я думал, ты на севере.

— Я не был в Сан-Франциско уже полтора месяца.

— Да, я знаю, что ты слинял из Фриско, думал, ты в Орегоне или еще где. Как твои дела?

Низкорослый, толстенький, всего лишь с венчиком редких волосиков вокруг лысины, Вилли смущался своей внешности.

А что делать? Действительно, если на бледном лице торчит крючковатый нос кочергой, затоскуешь. Он ободряюще улыбнулся Тони:

— Ну ладно, угощай же, приятель. Мне бурбон.

Тони заказал напитки и пересел вместе с Файфом в закрытую кабину.

— Давно ты из Фриско, Вилли?

Вилли заерзал на стуле, замялся. Чего-то он дергается, тревожно подумалось Тони.

— Да пару дней, — наконец ответил Вилли.

— Что там в городе? Ты не поверишь, я жуть как по нему соскучился.

Они поболтали минут пять, и Тони жадно выслушал городские новости. Так получилось, что больше недели он намеренно не заглядывал в газеты Сан-Франциско, поскольку вид знакомых названий, рекламных объявлений и сообщения из родных мест вызывали у него столь сильную изжогу, что он с трудом удерживался от немедленного возвращения.

Среди прочего Тони поинтересовался:

— А что там с убийством того копа, Вилли? Ну, Йоргенсена. Полиция чего-то нарыла?

Вилли поежился, будто на сквозняке, потер ладонью лысину, а Тони прикрикнул:

— Да что ты мнешься, в самом деле?

— Да ничего, Тони. Ничего. Они взяли одного доходягу. Разве ты не слыхал?

— Когда?

— На прошлой неделе.

— И что дальше, Вилли? — Рука Тони, лежавшая на столе, непроизвольно сжалась в кулак. — Давай, не тяни резину.

— Они замели Флойда Бристола. Ну, ты знаешь, мелюзга, наркоман. Кто-то стукнул копам, и они прихватили его. Он… э… пошел в сознанку. Суда еще не было, но копы уверяют, что расследование завершено.

Тони едва не подпрыгнул от удивления: на прошлой неделе? Так какого черта Анджело не велел ему возвращаться в город, когда они разговаривали по телефону в последнюю субботу? Что-то тут не так.

Вилли же продолжал тараторить:

— Мы ведь с тобой старые кореша, верно, Тони? Ну, в смысле, у нас с тобой никогда не было никаких проблем, мы ладили по-доброму. Ты ведь оценишь один дружеский совет?

— Конечно, Вилли. — Тони извлек из кармана и продемонстрировал пачку баксов.

— Так вот… только не злись, ладно?

Файф явно намекал на что-то, и Тони стало неуютно от охватившего его предчувствия.

— Ладно, не жмись, — подбодрил он Вилли. — Выкладывай, что там у тебя?

— Ну, вообще-то я ничего не знаю о деле Йоргенсена, ну, кроме того, что я сказал, понимаешь. Да и ты больше по корешам с Анджело, нежели я. Но до меня дошли слухи — я слышал, да и другие парни. Сам знаешь, крутишься, тут подхватишь что-нибудь, там…

— Ближе к делу, Вилли.

— О’кей. Я и другие ребята, знающие тебя, мы полагаем, что с тобой могут обойтись круто. На Анджело оказывают чертовски сильное давление, под его ногами земля горит, и все вроде бы из-за тебя. Поговаривают, будто его уже достали. Ну и идет слушок, будто он уже готов сделать тебя козлом отпущения.

Новость из разряда ошеломляющих, и Тони резко наклонился вперед:

— Послушай, Вилли, не темни, бросай все карты на стол. Это давление на Анджело… оно связано с Йоргенсеном?

— Все точно, Тони. Так оно и есть. — Вилли разнервничался еще пуще. Он жадно глянул на пачку денег в руке Тони, посмотрел ему в лицо и тут же боязливо отвел глаза. — Я чертовски рискую, Тони. Если это дойдет до Анджело…

— Не дойдет, — заверил его Тони и крикнул: — Эй, бармен, повтори. И поторопись. — Он заговорщически подмигнул Файфу: — Насколько велик риск, Вилли? На сколько он потянет?

— Ну, может, на стольник, а, Тони?

То, что Тони только что услышал, уже стоило сотни баксов.

Он отслюнявил три стодолларовые бумажки от своей пачки и перебросил их через стол собеседнику:

— Вот тебе три сотни, приятель. А теперь выкладывай все без утайки.

Принесли напитки, и Тони расплатился. Вилли почти прикончил свой бурбон двумя громкими глотками и залепетал:

— Спасибо, Тони. Большущее…

— Успеешь отблагодарить. Я жду.

— Ну, основное я уже сказал. Я так понимаю, ты собираешься вернуться в город, верно? И скоро?

Тони согласно кивнул.

— Ну, мне подумалось, тебе не помешает быть в курсе, чтобы держать ухо востро. Болтают всякое, говорят, Анджело хотел бы отделаться от тебя по-тихому из-за того, что национальные авторитеты присматриваются к его организации, а может, что и похуже.

Тони рывком поднял стакан и нервно отхлебнул. Это «а может, что и похуже» означает, видимо, только одно: Анджело собирается отделаться от него навсегда. Должно быть, много чего, ему неведомого, случилось за последние полтора месяца.

— Так «может» или ты слышал что-то определенное? — проворчал Тони.

— Нет, я не знаю. Просто его обложили со всех сторон.

— А что насчет национальных авторитетов?

— Да парни с Востока. Они побывали в городе. Вроде пытаются войти в долю или еще что. Такой слушок идет. А может, и ничего особенного. — Вилли замолчал, допил оставшуюся каплю бурбона. — У тебя в городе вроде осталась девчонка?

— Мария? Можно сказать и так.

— Точно. Она… э… встречается с Анджело… Или он с ней встречается. Короче, у них вроде любовь.

Тони чуть не поперхнулся — ну и дела.

— И давно?

— После твоего отъезда, сразу.

Тони пялился на Файфа, с трудом переваривая услышанное.

Что же это такое? Все летит к чертям собачьим. Мария с Анджело? Бессмыслица какая-то. Господи Иисусе, слишком много навалилось на него за один раз. Тони сжал челюсти. Нужно вернуться, посмотреть самому, что да как.

— Еще что-нибудь, Вилли? Давай отрабатывай бабки.

— Это все, парень. До последнего цента. И спасибо за три сотни, Тони. Они очень мне пригодятся.

— Да ладно, забудь. До встречи.

Тони встал и вышел из бара. С минуту он посидел в «кадиллаке», соображая, не стоит ли рвануть прямиком во Фриско и нагрянуть к Анджело. Обида и что-то похожее на ревность распирали его, но он заставил себя успокоиться и хорошенько все обдумать. Соваться с лету к Анджело не стоило бы. К тому же Файф мог все переврать или перепутать. С него станется. Нет, Тони полагалось отзвонить Анджело, как они условились, в субботу, завтра вечером, и глядишь — тот возьмет и предложит ему вернуться, и, значит, печенки грызть нечего понапрасну. Так и следует поступить, позвонить боссу, доложиться и послушать, что он скажет. Нелишне прикинуться и дурачком.

От принятого решения Тони сразу полегчало. Завтра вечером он позвонит, а пока успеет заехать в Напу. Что скрывать: именно этого ему хотелось весь последний месяц, если быть честным перед собой. Тони закурил, затянулся глубоко, как будто последний раз в жизни, не заметив, как унесся мыслью к Бетти. Практически только это и занимало его в последнее время. Черт побери, и видел-то ее всего три-четыре раза и только однажды был близок с ней. Ерунда какая-то. Мария красотка по сравнению с Бетти. А уж как Бетти вела себя в последнюю ночь — да она прямо заявила, что не захочет и видеть его. Но он-то просто обязан с ней повидаться, потолковать, хотя бы взглянуть на нее еще разок.

Выбросив окурок, Тони завел машину и рывком взял с места. В пути его будоражили совершенно не свойственные ему мысли. Он чувствовал, что бы ни ждало его в Сан-Франциско, он сумеет справиться и добиться своего… Лишь бы только Бетти поняла его, поддержала, осталась бы с ним… Впервые в жизни он ставил под сомнение собственную веру в себя, его самоуверенность начала подтаивать, как кубик льда в бокале. А ведь всего два месяца назад он считал, что сумеет справиться один со всеми каверзами судьбы.

В начале шестого вечера Тони прибыл в Напу, подъехал прямо к «Вестбэрну» и вышел из машины. Какое-то время с вдруг пересохшим горлом вглядывался он в книжную лавочку, потом подошел и толкнул дверь.

Бетти он услышал прежде, чем увидел.

— Тони!

Повернув голову, он увидел, как она чуть ли не летит к нему из глубины магазинчика. Сердце его бешено заколотилось, а колени едва не подогнулись от внезапной слабости.

Бетти подбежала к нему и резко остановилась, словно вдруг застеснялась.

Проглотив с трудом ком в горле, он робко поздоровался:

— Привет, Бетти.

Она промолчала.

Тони осмотрелся: они были одни в магазине.

— Хотел бы поговорить с тобой, — сказал он. — Когда ты освободишься?

— Я могу закрыться уже сейчас.

Она хотела было сказать что-то еще, но вместо этого торопливо занялась какими-то пустяками. Вскоре они вышли на улицу, и она заперла лавочку. Тони подвел ее к «кадиллаку», открыл для нее дверцу и помог сесть, затем обошел машину и скользнул за руль.

Некоторое время они как бы чего-то ждали, Тони лихорадочно пытался понять, что с ним происходит, почему ему не удается непринужденно заговорить с ней о сотне вещей, поделиться своими сомнениями, которые могли бы заинтересовать Бетти. С другими девушками и женщинами он был красноречив и развязен, как конферансье, зачастую вовсе не заботясь о выборе слов и фраз.

— Бетти, — заговорил он стесненно, через силу, — я очень много думал о тебе, поверь. С тех пор, как уехал отсюда. Пытался представить, что ты думаешь обо мне, и думаешь ли вообще, — захочешь ли увидеть меня.

— Я тоже думала о тебе, Тони. Я… я скучала по тебе.

— Забавно, а? Мы практически не знаем друг друга. Но ты постоянно у меня здесь и здесь. — Он показал на лоб и сердце и улыбнулся. — Если бы жизнь не приучила меня соблюдать осторожность, то я подумал бы…

Он лишился дара речи, глянув на нее, когда их взгляды встретились, и испугавшись того, что чуть было не сорвалось с языка. Бетти смотрела на него во все глаза, ее губы чуть приоткрылись, а грудь бурно вздымалась и опадала.

— Черт! Бетти, — попробовал было он заговорить после долгого молчания. — Похоже, я с ума схожу по тебе.

Слова, которые сотни раз легко слетали с его губ в разговоре с другими, сейчас прозвучали даже на собственный слух неуклюже и фальшиво.

Бетти продолжала внимательно смотреть на него, сложив руки на коленях, потом отвела глаза. Солнце еще только садилось за горизонт, а на улицах уже почти никого не было видно. Бетти молчала, и тогда Тони завел двигатель, не особенно заботясь, куда ехать. Она попросила его остановиться у ее дома, выскочила из машины и через минуту вернулась. Они выехали из городка и катили бесцельно, изредка перебрасываясь ничего не значащими словами, старательно избегая разговора о своей последней встрече, о главном.

Быстро наступили сумерки, Тони свернул с дороги и остановился. Они тихо сидели, потом Бетти спросила:

— Почему ты приехал, Тони? Я чуть ли не жалею, что ты появился вновь.

— Ты же сказала, что соскучилась.

— Да, скучала. Поэтому и жалею, что ты явился. Теперь мне будет не хватать тебя еще больше.

— Вовсе не обязательно, Бетти. Если, конечно, ты останешься со мной.

Бетти закрыла глаза, откинула голову на спинку сиденья.

— Я вернулся, — снова заговорил Тони, — хотел повидать тебя, поговорить. Завтра я надеюсь двинуть во Фриско и хотел бы, чтобы ты поехала со мной.

— Ты же знаешь, что я не могу, Тони. Знаешь, что не поеду.

— Тебе не придется ничего делать, только быть со мной.

— Тони, я хочу быть с тобой. Не хочу скучать по тебе, как сейчас. — Бетти так и не открыла глаза, не повернулась к нему. — Но ты же не ребенок, должен понимать, что я не могу просто так взять и уехать. Я… думаю, мне кажется… я не покину Напу, пока не выйду замуж. Глупо даже представлять, что просто возьму и удеру с тобой.

Они чувствовали, как трудно ему и ей дается разговор. Тони вообще пока еще не приходила мысль о женитьбе, а сейчас и вовсе он и помышлять не мог о браке. Ему предстояло очень со многим разобраться, во Фриско ему придется пойти слишком далеко. Может быть, не только во Фриско. Он станет большим человеком, черт побери, и брак — это же ловушка, западня. Так, по крайней мере на сегодня, он воспринимает супружество. Он вспоминал замужних женщин, которых знал, со многими из которых переспал; взять хотя бы Джинни и ее упокоившегося Эла Шарки. Нет, брак не для Тони. Не сегодня, не сейчас.

— Бетти, посмотри на меня, — попросил он.

Она открыла глаза, повернулась к нему.

— Почему ты не можешь поехать со мной во Фриско? Будем вместе, Бетти, я чувствую, что не должен уезжать без тебя.

Мы могли бы выехать завтра. Даже сегодня ночью.

— Пойми, не могу, Тони. Ты знаешь, что не могу.

— Разве ты не хочешь быть со мной, Бетти? Скажи честно…

— Да, Тони, хочу. — И Бетти порывисто потянулась к нему, обняла, а он уже целовал ее лицо, щеки, губы, шею. Она уперлась ладошками в его широкую грудь и оттолкнула. — Не надо, Тони, пожалуйста.

Он придвинулся к ней и с силой прижал к себе.

Поздно ночью он привез ее домой. На прощанье не было ни особых слов, ни обещаний. Тони поцеловал ее, она выбралась из машины и вошла в дом. Они уже успели переговорить обо всем, и Тони убедился, что в Сан-Франциско он поедет один. Уверовал он и в то, что, попроси он Бетти выйти за него замуж, она поехала бы с ним с радостью. А может, и нет, поскольку он не упоминал о браке и пропустил мимо ушей ее намеки. Не время жениться, не сможет он сейчас думать о браке, даже с Бетти.

Отъезжая от ее дома, Тони чувствовал себя подавленным, глубоки несчастным. Казалось, все внутри перегорело, напряглось, вроде завязалось тугим узлом. Бетти была приветлива, нежна, страстна и одновременно как бы в воду опущена. Жалко ее. Пожалуй, не следовало снова приезжать в Напу, нужно было рулить прямо в Сан-Франциско. Встреча с Бетти не улучшила его настроения. Напротив, стало совсем погано. Тормознув в центре городка, он нашел телефон в аптеке и набрал номер Анджело.

Услышав голос Анджело, Тони назвался:

— Это Ромеро. Какая там у вас обстановка?

— Ромеро? Ты должен был позвонить завтра.

— Да? Я нарушил важное правило? Как там насчет полиции? Она уже успокоилась? Я могу наконец вернуться? Меня уже тошнит от глухомани.

— Потерпи еще недельку-две, Тони. — Шелковый голос Анджело не успокаивал, а раздражал. — Здесь еще слишком горячо для тебя.

Кровь бросилась Тони в голову. Он понимал, как опасно грубить Анджело, самому боссу, понимал он и то, что сейчас ему наплевать на запреты залгавшегося авторитета.

— Чепуха! Что скажете о Флойде Бристоле? Копам уже не до меня, так ведь? Поэтому я приеду.

— Мне здесь виднее, Тони. И я советую тебе подождать. Дело того парня еще даже не передали в суд.

— И не передадут, вероятно, еще несколько месяцев. Я не могу столько томиться, Анджело. Я просто не выдержу. Говорю вам, я выезжаю.

— Раз так, приезжай, — вздохнул он. — Приходи ко мне, как только прибудешь.

Анджело положил трубку. Тони даже зажмурился от радости. Но… у Анджело явно испортилось настроение. Огорчать же его не так уж безопасно. Наоборот. Тони подумал о Шарки и задался вопросом: какого черта он распустил сопли? Во всем виновата Бетти — из-за нее он разволновался, возбудился, раскис. Какого черта он вообще связался с ней?

Тони прыгнул в «кадиллак» и помчался в Сан-Франциско, не обращая внимания на знаки ограничения скорости. Казалось, надо бы радоваться своему возвращению, но, увы, он отнюдь не испытывал удовольствия, которое предвкушал. В голове надоедливо вертелась одна и та же мысль: «С каждой милей я все дальше отдаляюсь от Бетти и все ближе приближаюсь к Анджело».

Встреча с Анджело прошла на удивление спокойно. Он ограничился лишь тем, что велел Тони приступить немедленно к выполнению своих прежних обязанностей и, ради бога, не искать приключений на свою задницу. Интуитивно же Тони угадал, что босс лишь прикрывает показным спокойствием и деловитостью свою ярость. Отсюда — и напряжение в разговоре, от которого Тони так и не избавился, когда подъезжал к своему дому. Вид Анджело подогрел возмущение и негодование, словно в костерок плеснули бензину, — сейчас Тони просто ненавидел босса. Да, ненавидел и не боялся признаться себе в этом.

Когда Тони вошел в квартиру, Мария бросилась к нему и обвила его шею руками.

— Тони! — радостно вскрикнула она. — Как же я рада видеть тебя, милый мой.

Тони автоматически обнял ее, ощутив в первое мгновение мимолетное удовольствие при виде ее, но не больше того.

С тем же чувством удовлетворения он вернулся бы и в пустой дом.

— В чем дело, Тони?

— Ни в чем. Все о’кей.

— Ты выглядишь усталым. Господи, ну и скучала я по тебе, милый.

— Я тоже, Мария.

Ему вдруг захотелось остаться одному — Мария, похоже, теперь была здесь лишней. Но не мог же он уйти, едва переступив порог.

— Я немного вымотался, — сказал Тони. — Дорога трудная. Пойду спать.

— Да, уже поздно.

— Ага. А ты почему не в постели? Знала, что я приеду?

— Мне позвонил Анджело, удивил меня. Я-то думала, ты дашь знать, как только вернешься.

— Я… хотел устроить тебе сюрприз.

Анджело, размышлял Тони. Что-то там болтал Вилли Файф об Анджело и Марии? Придется позже поговорить с девушкой.

А сейчас только в постель и спать. Едва улегшись, он сделал вид, что уснул, хотя Мария и прильнула к нему.

Утром Мария выглядела немного осунувшейся, печальной, и Тони почувствовал, что начинает постепенно закипать. Они почти не говорили за завтраком, пока Мария в конце концов не спросила:

— В чем дело, Тони? Я же чувствую, что-то не так.

— Все великолепно.

— Вовсе нет. Я знаю тебя достаточно хорошо, Тони. Ты вернулся другим.

— Мы все меняемся каждый день. И ты, Мария. Ты и Анджело.

Она вытаращила глаза:

— Что ты имеешь в виду?

— Сама знаешь, о чем я. Мне известно, что ты встречалась с ним. Разве не так?

Продолжая глядеть на него с недоумением, она, запинаясь, спросила:

— Кто тебе ляпнул такое?

— Да какая разница? Знаю, и все.

Несколько секунд, потупившись, Мария раздумывала, потом заговорила:

— Я не стала бы лгать тебе, Тони. Да, я виделась с ним несколько раз — я беспокоилась о тебе, хотела узнать, миновала ли беда и как ты поживаешь. Ты-то не удосужился связаться со мной.

— Не пудри мне мозги. — Тони оскалился, едва сдерживая желание запустить в нее тарелкой. — Надо же было связаться с самым гнусным из гнуснейших типов!

Мария вспыхнула, повысила голос:

— Я же сказала тебе, почему встречалась с ним. Он твой босс, так? Даже не знаю, чего я так ношусь с тобой. Да и чем плох Анджело?

— Да я терпеть его не могу — вот чем он плох! — взорвался Тони. — Так что держись подальше от этого подонка!

— Я буду вести себя так, как посчитаю нужным! — Мария внезапно вскочила на ноги и, уперев руки в бока, гневно уставилась на Тони сверху вниз. — Ты болтался черт знает где, лапал всех свеженьких девочек, которые только попадались тебе на пути. Ты думал, я буду сидеть паинькой в этой затхлой конуре и раз за разом переписывать твое имя для памяти на листочке — или что? Ты ни разу не написал мне, даже не позвонил. Представляю себе, как ты был занят, как веселился…

— Заткнись! — рявкнул Тони. — Не ори на меня, дешевая сучка. И держись подальше от паршивого недоноска. Желаешь путаться с ним, собирай свои манатки и катись к чертовой матери, понятно? Убирайся!

Мария разъярилась не на шутку, лицо раскраснелось от гнева. Потом как-то сразу успокоилась. Она села, потянулась к нему и тихонько коснулась его руки:

— Тони, чего ради мы ссоримся? Почему ругаемся? Я же люблю тебя, и ты прекрасно это знаешь. Милый, до тебя я переспала с сотней мужиков, и тебя это нисколько не колыхало. Чего ты сейчас себя распаляешь? Тони, пожалуйста, давай не будем мучить друг друга!

— А, иди ты к черту.

Мария прикусила губу и прищурилась, потом медленно проговорила:

— Что-то случилось, пока ты был в отъезде? Ты встретил девушку, на которую запал больше, чем на меня?

— С чего ты взяла?

— Так все дело в этом, Тони?

— Я встречался со множеством людей. Отстань от меня!

— Не отстану. Можешь делать все, что хочешь, но лишь оставаясь моим. Иначе я и вправду соберу вещички. Ты ведь этого добиваешься?

— Послушай. — Тони внушительно наклонился к ней, угрожающе проговорил: — Я велел тебе заткнуться, да? Болтаешь как сорока, идиотка. Отвяжись, или я начищу тебе харю.

Мария яростно — он даже не ожидал — взорвалась:

— Я как-то уже говорила тебе, Тони, чтобы ты не смел ко мне прикасаться. Если же твое отношение ко мне ограничивается желанием побить меня, я ни минуты не останусь.

Тони со вздохом поднялся из-за стола:

— Помолчи, а? Хватит уже орать на меня! Уматывай, стерва!

Она уже вознамерилась ответить в том же духе — на выпад следует выпад, — но сдержалась и примирительно сказала:

— Хорошо, Тони, помолчу. Не я же затеяла эту ссору.

Тони выскочил из дому, будто ему дали пинка, влетел в первый же бар, заказал выпивку и задумался. Надо же! Всего одна ночь с Марией, и он уже на дух ее не переносит. А если подумать, ближе ее у него никого нет и они столько были вместе. Что с ним происходит? Почему жизнь пошла наперекосяк, не может и дальше складываться так, как до сих пор? Мысли Тони были о Бетти, о всяких мелочах, связанных с нею, о том, как она улыбается, как склоняет голову на плечо и строго поджимает губы, когда задумывается над чем-либо серьезном. Он заказал еще стаканчик.

Последующие дни Тони как бы плыл по течению; его раздражали любые пустяки, все и вся вызывало у него гнев. Его мало занимал бизнес, он ругал себя и все равно постоянно возвращался мыслями к Бетти. Его угнетали воспоминания о ней, но он был бессилен от них отделаться. До чего дошло: что бы он ни делал, а все как бы примерял, что сказала бы и подумала об этом Бетти. Никогда прежде он не руководствовался какой-либо нормой, каким-либо моральным принципом, кроме собственного желания; сейчас же ему стали чрезвычайно важны слова и высказывания Бетти, ее взгляд и мнения. Даже о вещах, которые шокировали или озадачивали ее, он думал с умилением. Как если бы Бетти сама стала неким мерилом, с которым Тони теперь сверял каждый свой поступок.

Он ждал от себя подобное признание, но вынужден был согласиться, что да, влюблен, как мальчишка. Он пробыл в Сан-Франциско несколько дней, автоматически исполняя свои повседневные обязанности, впадая при этом то в глубокую меланхолию, то в буйную ярость, непрестанно видя перед собой образ Бетти, преследовавший его как болезненное наваждение.

Тони представлял себя только рядом с ней, хотел и жаждал близости с ней. Понимал, что ему просто необходимо увидеть ее как можно скорее, хотя бы еще разок, хотя бы одним глазком, рассказать ей о своих терзаниях, похожих на горячечный бред.

Как-то ранним вечером, плюнув на все, Тони улизнул из Сан-Франциско, отдавая себе отчет в том, что действует опрометчиво, неблагоразумно, так, как не имеет права поступать. Но и обуздать себя было выше его сил. Его обуревало ощущение, что, промайся он здесь еще хоть какое-то время, просто-напросто спятит, станет кидаться на людей и вообще наделает несусветных глупостей. Ему немедленно, неотложно, необходимо было решить, что делать с Бетти, а уж потом заботиться о своей работе и даже о жизни. Никого ни о чем не предупредив, он бросил все к черту и — была не была — умчался к ней.

Они с Бетти сидели в гостиной одни — ее родителей, к счастью, не оказалось дома. К ней они приехали прямо из магазина, где он застал ее, и теперь вновь, как в минувший его приезд в Напу, не знал, с чего начать разговор. Увидев ее, он почувствовал слабость и волнение, был безумно рад видеть ее, быть с ней, но чертов язык словно онемел, он не мог сказать ей то, что волнами накатывало из глубины сердца.

Наконец слова пришли, самые простые и нужные. Он сказал:

— Я просто не могу забыть тебя. Каждую минуту я только и думаю что о тебе, о том, что мы должны быть вместе. Представляешь?

— Тони, — ответила Бетти, — каждый раз, когда ты уезжал, я надеялась, что это уже навсегда. Однако, мне кажется, я бы умерла, если бы ты не вернулся.

Тони повернулся к ней, взял ее за руки и пристально посмотрел в ее потемневшие от волнения голубые глаза, скользнул взглядом по ее нежному профилю, пухлым и таким милым губам.

— Бетти, в прошлый раз я говорил, что схожу с ума по тебе. На самом деле все гораздо сложнее — хуже ли лучше. Боюсь, что я люблю тебя. В Сан-Франциско без тебя у меня ум за разум заходит. Я… Бетти, я готов, я хочу жениться на тебе.

Она судорожно сжала его руки, вся напряглась.

— Так что скажешь? Я хочу жениться на тебе. Ты слышишь?

— Да, Тони, но… — Бетти не договорила.

— Но что? Разве ты не хочешь выйти за меня замуж? — Тони бил озноб — похоже, он и вправду впал в лихорадочное состояние, его непроизвольно колотила дрожь. — Ты ведь выйдешь за меня, Бетти?

Он видел, как она мучительно колеблется, борясь с собой, Тони нервничал, все ждал и… не понимал, что с ней. Непривыкший копаться в душевных тонкостях, он и не предполагал каких-либо сомнений с ее стороны, принимая в расчет лишь собственные чувства и считая определяющим лишь собственное мужественное намерение жениться на ней. Внезапно Тони испугался, сообразив, что слишком сильно сжимает ее руки, причиняя ей боль, отпустил и выжидательно глянул на нее:

— Ну? Что?

— Тони, я люблю тебя, — тихо заговорила она. — И я хочу выйти за тебя, честно. Но… я не могу быть с тобой… не знаю даже, как тебе объяснить… — Помолчав, она торопливо добавила: — Я думаю… тебе придется заняться чем-то другим, подыскать себе иную работу. Нормальную. Ты же знаешь, как я отношусь к твоим делам, и не могу с собой ничего поделать.

— Да что ты взяла себе в голову? Послушай, просто мы по-разному воспринимаем какие-то вещи, Бетти. Ну и что? В моих делах нет ничего такого страшного. Сама убедишься, уверяю тебя.

Бетти пожала плечами — вся ее поза вызывала сомнение и недоверие. Тони заговорил, захлебываясь, давясь словами:

— Я никого не заставляю делать ничего такого, чего они сами не хотели бы, поверь мне. Я всего лишь управляющий, руковожу бизнесом, и только. Я уже, не хвалюсь, добился важного положения, а пойду еще выше. Я зарабатываю достаточно, чтобы ты имела все, что ни пожелаешь… — Тони глубоко вдохнул и решительно подытожил: — Как бы то ни было, ты должна стать моей женой.

— Нет, Тони. Хочу, но не выйду за тебя, если ты… не оставишь свое ремесло, ты же напористый, не глупый, найди какую-нибудь работу, как все нормальные люди…

— Перестань, — бросил он, еле сдерживая подступающий гнев. — Ты хочешь, чтобы я стал замызганной рабочей лошадкой, чтобы я отправлялся в контору рано утром и получал пятьдесят баксов в неделю? Чем, черт возьми, я должен, по-твоему, заняться? Продажей поздравительных открыток? Мойкой посуды? Или чисткой обуви? Ты прекрасно знаешь, я не смогу делать ничего подобного. Я только-только выбиваюсь наверх, у меня отличное начало карьеры. Я стану большим человеком, милая, это правда. Мы разбогатеем. И я хочу разделить свой успех с тобой, и только с тобой, дорогая.

— Тони, как тебе втолковать? Я не могу выйти за тебя, пока ты… пока ты делаешь деньги на… ну, зарабатываешь таким противным, грязным делом.

— Грязным? Ты сбрендила, подруга? Послушай, черт побери! Ты знаешь, что я не могу бросить начатое. Когда ты, наконец, повзрослеешь?

— Не говори так, Тони. Я люблю тебя, но мне не нравится то, чем ты занимаешься. Я этого в себе не преодолею и не потерплю.

Тони задохнулся, вытаращился на нее, поигрывая желваками, потом спросил:

— Бетти, скажи, ты хочешь выйти за меня?

— Да, Тони, если…

— Никаких «если»! Я имею в виду, прямо сейчас. За такого, какой я есть? И такая, какая ты есть? Давай поженимся без всякого там дурацкого хныканья по поводу того, что хорошо и что плохо, что грязно и что чисто. Прямо сию минуту.

— Я не могу, Тони. Я…

Тони вскочил на ноги — выдержка явно изменяла ему.

— Тебе не нужен мужчина, Бетти. Тебе нужен слизняк, комок глины, нечто такое, из чего ты могла бы лепить то, что твоей душе будет угодно. Завтра тебе в голову придет другая идея, и ты начнешь сотворять нечто совсем иное. Ты хочешь заполучить не человека, а куклу — без мозгов, без воли, без яиц.

Тони стоял, сжимая кулаки, глядя на нее сверху вниз, сознавая, что не сможет жить своей привычной жизнью и одновременно иметь при себе Бетти, не сможет сломать себя, стать другим даже ради нее. Боль, досада, гнев жгли его изнутри.

Господи, какая же это мука — любить ее!

— Тони, возьми себя в руки, не надо сердиться, — умоляюще попросила Бетти.

— Не надо сердиться?! — взорвался Тони. — Чего ты хочешь от меня? Чтобы я перевернулся? Сальто-мортале, да? Я прошу твоей руки, но, оказывается, я недостаточно джентльмен для тебя, я всего лишь грязный подонок. Словно одним своим появлением здесь я грязню вашу долбанную Напу. Да мне самому тошно от тебя, чистюля!

— Тони, пожалуйста, уймись, ты не знаешь, что…

— Я знаю, что напрасно потерял массу времени, связавшись с тобой. Господи боже мой, ты же не можешь глянуть дальше своего мертвого и вонючего городишки. Тебе место в монастыре, где ты ласкала бы сама себя и думала прекрасные думы о рае небесном. Или в музее среди ерундовых экспонатов.

— Тони, перестань! Я не потерплю таких разговоров!

— Ах не потерпишь? Так какого рожна тебе надо? Чтобы я пообещал тебе: поедем со мной, и я вступлю в Армию спасения и буду наставлять на путь истинный сопливых грешников? Что я буду зачитываться Библией и мы на ночь расположимся в отдельных кроватях и даже в разных комнатах? Черт, в разных домах! В кварталах?.. Ну что ж, детка, я сгину, и на этот раз можешь быть спокойна — я не вернусь.

Бетти встала, подошла к нему, положила руки ему на плечи:

— Тони, неужели ты не можешь ничего понять? Неужели не хочешь хотя бы попытаться задуматься над тем, что я хочу сказать, попробовать прислушаться к моей точке зрения? Я не смогу прожить всю жизнь с мужчиной, который…

— Оставим это, — резко бросил Тони. — Только не читай мне проповедей. Послушай, миленькая, ты все путаешь. Ты такая холодная на вид, что я был бы в восторге, если бы ты хоть чуть-чуть оттаяла. Я был прав — ты обалденная. Ты бы с успехом отмыла бы меня в одном из моих борделей.

Бетти уронила руки, побледнела, отстранившись от него.

Тони заметил боль и слезы в ее глазах, горькие складки, исказившие ее рот. Глаза видели, а натура бунтовала: поскольку Бетти причинила ему боль и привела в ярость, он испытал извращенное желание причинить ей еще большую муку, сознавая, что должен отрезать по живому, отделаться от нее раз и навсегда, бесповоротно. Иначе придется жить как на раскаленной сковородке — в неизбывной и нестерпимой муке, которая ломала и корежила его все последние дни.

Свирепо глядя на нее, Тони злобно цедил:

— Тебя шокирует мой образ жизни, крошка? А не должен бы. Я никогда не скрывал, что из себя представляю. Я всего лишь крупный сводник, милочка, честный продавец плоти и полагал, что смогу заполучить для этой цели и тебя. Ведь я уже отправил парочку твоих радостных подружек в бордели — Руф и Джун. Ты, должно быть, соскучилась по ним. Но ты безнадежна. Я, хоть и тугодум, сообразил-таки, что к чему. Так что конец — делу венец. — Тони задохнулся, смолк, пробежал взглядом вверх и вниз по ее телу. — Да, я мог бы многое сделать для тебя, детка. Еще двадцать девочек, таких, как ты, — и я позволил бы себе уйти на пенсию.

Ее сжатые в ниточку алые губы резко выделялись на побелевшем лице. Бетти размахнулась и попыталась дать ему пощечину, но Тони перехватил и сжал ее руку. Она сверлила его широко раскрытыми сверкавшими глазами, судорожно, бурно дышала приоткрытым ртом.

Несколько долгих секунд они мерили друг друга взглядами, не издавая ни звука, сознавая, что видятся в последний раз, потом Тони отпустил ее руку, круто повернулся на каблуках и ушел.

Тони повернул ключ в замке и вошел в свою квартиру, едва ли сознавая, зачем он вернулся. У него было такое ощущение, словно часть его уже умерла. Более того, ему в голову пришла сумасшедшая мысль, будто что-то внутри его отмерло и разлагается, а вскоре смрад гниения достигнет горла и ноздрей и вызовет рвоту. Он увидел торопливо семенящую к нему Марию. Из-за ее плеча он разглядел кого-то, сидящего на кремовом диване, — Анджело, мать его.

Тони тряхнул головой, будто прогоняя пелену перед глазами. Слишком много мыслей перемешалось в его издерганном мозгу. Мария что-то лепетала, но он не слушал ее, уставившись на Анджело.

— Что ты здесь делаешь? — прорычал Тони, не замечая, что обращается к боссу на «ты».

Анджело вскочил с дивана:

— Где, черт побери, ты пропадал, Ромеро? Уже первый час.

— Ну и что? Да, первый. Что дальше? Я спросил, что ты здесь делаешь?

— Это же очевидно, Ромеро, разве нет? Я пытался найти тебя. И следи за собой, когда разговариваешь со мной!

Тони перевел взгляд с Анджело на Марию и обратно — они оба показались ему растрепанными.

— Верно, — Тони обнажил зубы, — достаточно очевидно. Даже не знаю, чего это мне взбрело в голову спрашивать. Теперь я правильно излагаю мысль?

На лице Анджело появилось жесткое выражение.

— Я хочу потолковать с тобой, Ромеро. Через полчаса жду тебя в конторе.

— Обязательно. А сейчас катись отсюда, Анджело.

Анджело в недоумении посмотрел на Тони:

— Как? Что ты вякаешь?

— Катись. Убирайся. — Тони расхохотался. — Не понял? Катись!

Анджело никак не мог врубиться. Видимо, ушам своим не верил. Уголки его рта опустились, еще некоторое время он сверлил Тони взглядом, потом рывком распахнул дверь и, выйдя, с грохотом захлопнул ее за собой.

Тони повернулся к Марии:

— Я же предупреждал тебя, что не желаю видеть здесь этого ублюдка.

— Ты потерял голову! Почему ты разговаривал с ним в таком тоне? Он пришел расспросить о тебе.

— Ну, разумеется. Посмотри на себя в зеркало, золотце. У тебя вся краска смазана. Как тебя только не вырвало от этого типа?

— Ты не хочешь выслушать меня? Он пришел к тебе. Я рассказывала тебе, что сюда пытается внедриться мафия с Востока. Ну вот, Анджело что-то задумал. Поэтому ему так не терпелось встретиться с тобой.

Тони припомнил, что Вилли Файф тоже заикнулся о появлении Синдиката. Слухи об этом носились в воздухе довольно давно, и дела, видимо, продвинулись уже далеко.

— Так что там с Синдикатом? — переспросил Тони.

— Я не в курсе. Анджело расскажет тебе. Вроде бы что-то должно решиться уже сейчас. Если бы ты находился здесь, не возникло бы никаких проблем. Анджело собирается потолковать с ними сегодня ночью.

— Он не мог, что ли, прислать сюда одного из своих холуев? Почему он приперся сам? Вы тут резвились с ним, а, детка?

— Ну ты даешь, Тони. Ты думаешь, я не сообразила, куда ты подевался? После того, как ты вел себя по возвращении, последняя дурочка поняла бы. Ты поехал к своей девке, кем бы она ни была!

— Не к «своей девке», а к Бетти, золотце. — Тони снова рассмеялся. — Мы с тобой великолепная парочка. Пока я беседовал с девушкой, едва выбравшейся из колыбели, ты резвилась в койке с недоноском Анджело.

— Не резвилась я с ним ни в какой койке.

— Ну что ж, сегодня ночью вам это не удалось, — презрительно отозвался Тони. — Не успели.

— Да тебе плевать, если даже я пересплю с конем. Даже не знаю, что сказать. Ты перестал быть Тони Ромеро. Ты сам не свой. И таким ты мне совсем не нравишься.

— Я себе нравлюсь, а ты заткнись.

Тони направился к бару и налил себе солидную порцию.

Мария подошла к нему:

— Тони, послушай меня. Я давно уже предупреждала тебя, что ты увязаешь слишком глубоко, что ты не сможешь выбраться из дерьма, если будешь продолжать в том же духе. А теперь в дело ввязывается Синдикат. Боюсь, тебе придется несладко, гадать трудно. Но тебе следует поубавить пылу. А так разговаривать с Анджело… Ты не можешь себе этого позволить, Тони. Тебе нужно вести себя потише, особенно с появлением тех людей.

— Я велел тебе заткнуться. У меня все о’кей, и я добьюсь, чего желаю. А твой Анджело меня совершенно не колышет.

— Он, наверное, встретится сегодня ночью с людьми Синдиката. Тебя это тоже не колышет? С ними шутки плохи.

— Ну что ж, я тоже пообщаюсь с ними. Не только Анджело может толковать с приезжими, верно? А может мне вообще побеседовать с ними вместо него?

Мария, изумленная, глянула на него:

— Что ты мелешь? Не болтай глупостей, Тони. Да что с тобой? Ты сходишь с ума или у тебя просто крыша поехала? Попомни меня, ты зашел слишком далеко.

Тони сделал большой глоток из стакана, не обращая внимания на Марию. Все, она его уже достала, постоянно придираясь и отчитывая, как сварливая жена.

— Тони, еще не все потеряно, — заговорила с надеждой Мария. — Мы можем уехать куда-нибудь и…

Тони взревел:

— Хватит трепаться об отъезде. Я часть этого дела и остаюсь здесь.

Мария, легко прикоснувшись к его руке, принялась упрашивать его остановиться, пока с ним ничего не случилось, пока он еще жив. Тони не слушал, отдавшись нарастающей ярости, молча следил за ее шевелящимся ртом. Она говорила примерно то же самое, что и Бетти, — рассусоливала бабские глупости, дурацкие попытки повлиять на него, сделать его таким, каким он никогда не станет. Глядя, как открывается и закрывается рот Марии, Тони едва слышал, что она говорит, но чувствовал, как все в нем дрожит от нарастающего бешенства.

— Я пыталась объяснить тебе, — говорила тем временем Мария. — Но боюсь, ты ведешь себя как невменяемый, как если бы…

Тони размахнулся и ударил ее тыльной стороной сжатой в кулак руки по губам. Мария пошатнулась, рухнула на пол, на ее губах выступила кровь. Тони шагнул к ней и громко крикнул:

— Я велел тебе закрыть рот! Я запретил тебе вякать! Теперь ты замолчишь, наконец?

Мария провела ладонью по губам, не спуская с него глаз, медленно поднялась на ноги и проронила:

— Все кончено, Тони. Спасибо. Я ухожу.

— Вот и прекрасно. Убирайся. Катись колбаской. Может, еще догонишь Анджело. Этого гребаного выродка. Я должен был проучить и его. Ничего, доберусь и до его морды.

Мария открыла шкаф и принялась лихорадочно снимать одежду с вешалок. Тони подошел к ней, рявкнул:

— Если уходишь, то немедленно, сейчас же! Как есть, детка. Давай, давай, вали отсюда!

Она уронила одежду на ковер, заторопилась к двери и ушла.

Тони подошел к бару и допил свой бурбон, затем швырнул стакан через всю комнату в дальнюю стену — брызнувшие осколки отозвались похоронным звоном — и в отчаянии обхватил голову руками. Забористо выругавшись, он оглядел опустевшую квартиру.

Все полетело к чертям собачьим, вроде этого стакана. И ему еще предстояла встреча с Анджело — какая-то там чертова заваруха с этим чертовым Синдикатом. Тони прошел в спальню и приладил сбрую с «магнумом». В баре нацедил себе еще стаканчик, опрокинул его и вышел из квартиры.

Глава 15

Анджело срезал сигару и вставил ее в свой кривой рот.

Глянув на Тони, он чиркнул спичкой и подержал ее у другого конца сигары. Между двумя затяжками миролюбиво обронил:

— Нам ни к чему ссориться, Тони. Я понимаю, у человека иной раз нервы сдают. Бывает, этого и следовало ожидать.

Анджело вынул сигару изо рта и угрюмо уставился на нее.

Тони бросил взгляд на Фрейма и Рока, сидевших на креслах у дальней стены, — Фрейм закинул ногу на подлокотник, а более грузный Рок развалился с удобствами, вытянув во всю длину ноги.

Анджело глянул на Тони, сухо кивнул:

— Садись.

Тони сел в «свое» кресло и подождал, что еще скажет Анджело. Тот был внешне приветлив, словно и не таил на него зла за сцену, которую Тони устроил в своей квартире. Тони почувствовал облегчение. Он был тогда на таком взводе, в такой ярости, в таком раздражении чувств, что действительно позволил себе говорить с Анджело недопустимо дерзко, но вроде бы все обошлось.

— Ты — мой помощник номер один, Тони, — заговорил Анджело. — Мы просто не можем позволить себе бить горшки и рвать отношения между нами. Согласен?

— Конечно же. У меня были кое-какие неприятности, Анджело. Сорвался. Теперь вроде бы все улажено.

— Рад слышать. Я понимаю, ты испытал чрезмерное напряжение, Тони. Мало что ускользает от моего внимания.

Что-то уж больно приторно сладкий у него голос, встревожился Тони. Слишком ласковый и вкрадчивый. Анджело, казалось, начисто выбросил из головы стычку у Тони дома.

А босс тем временем продолжал:

— Вскоре, Тони, здесь появятся два мужика из Чикаго. Они примут участие в операции. Это обусловит некоторые перемены, но и освободит нас от части забот.

— В каком смысле?

— Дело будет расширено — сеть их публичных домов охватывает всю страну, так что нам будет обеспечен регулярный приток новых кадров. Этой стороной дела займутся они. Увеличатся и наши общие доходы, и, значит, наши интересы не пострадают.

— В том числе и мои?

— Разумеется, Тони.

— А чем буду я заниматься при новом раскладе?

— Тем же, чем и сейчас. Однако… — Анджело умолк, подумал. И продолжил: — Как я уже говорил, ты испытал значительные перегрузки. Полагаю, тебе не помешает дополнительный небольшой отдых.

Тони не понравился такой поворот в разговоре. Угадывался тут какой-то скрытый от него смысл. И он возразил:

— Я только что из продолжительного отпуска. Из слишком даже длительного. И сейчас я в полном порядке.

— Позволь уж судить об этом мне, Тони. — Голос Анджело зазвучал чуть жестче. — Я тут пораскинул умишком и подыскал тебе другую работенку. Помнишь тот ночной клуб, о котором ты как-то говорил? Ну, который прикрыли?

Тони припомнил: когда он присматривал дом для обслуживания людей со странностями, то заглянул и в тот ночной клуб и решил, что из него может получиться недурное заведение — со столами внизу и постелями наверху. Находился он, правда, далековато, за городом.

— Еще бы, — ответил он, — я помню его.

— Так вот, я решил запустить его на полную катушку. Поручу его тебе, Тони, — месяца на три-четыре, понял? Пока не наладишь как следует дело, а тогда вернешься к управлению моими веселыми домами. К тому времени мы определимся с деталями нашего сотрудничества с деятелями из Чикаго. Ну, как тебе идея?

— Пожалуй, годится, — осторожно ответил Тони.

— Я тоже так думаю. Фрейм и Рок, — Анджело кивнул в сторону телохранителей, — помогут тебе… будут под твоим началом. Я уже договорился с ними. Сегодня же ночью вы можете поехать туда и прикинуть, какой объем работ предстоит. Я хотел бы открыть новое заведение как можно быстрее. Может, уже завтра пошлешь туда плотников и маляров? Время — деньги.

Он почувствовал, как у него немеют губы.

— Обязательно, — проронил Тони. «Господи, какой же я олух, как я сразу не врубился? Слушаю, уши развесил».

— Ну вот и прекрасно, Тони, — снова зажурчал голосок Анджело. — Я хотел, чтобы ты занялся этим еще вчера, потому и поспешил найти тебя. Сегодня же ночью осмотри все помещения, прикинь, что, как, когда, а утром доложишь мне. Так что командуй.

— Отлично, — покорно мотнул головой Тони.

Где-то в затылке у него образовался кусок льда. Все стало предельно ясно: они собираются избавиться от него. Эдак простенько. Не мудрствуя лукаво вывезут за город и пришьют Тони Ромеро. Он ухитрился беззаботно улыбнуться:

— Стоящее дело, Анджело. Перемена занятия безусловно пойдет мне на пользу.

Фрейм и Рок поднялись со своих кресел, а Анджело добавил:

— Пока все на сегодня. Позвони мне завтра, обязательно.

— Конечно, Анджело. — Тони тоже встал. — Всегда мечтал принарядиться в смокинг и приглядывать за гостями. Пошли, парни.

Рок сам вел свою машину — его плечо явно зажило после недавнего ранения. Фрейм примостился вместе с Тони на заднем сиденье. Они уже находились на полпути к ночному клубу. Тони прекрасно помнил его: просторное здание с заколоченными досками окнами и дверями, по соседству ни одного селения, вокруг много деревьев и кустов, с шоссе к парадному подъезду вела извилистая подъездная дорожка. Подходящее местечко для того, что должно было случиться, — кругом ни души.

У Тони вспотели ладони. Всю дорогу Фрейм хохмил, отпускал дурацкие шуточки и сам же хохотал над ними. Одним словом, царила атмосфера непринужденного веселого товарищества и братства — сплошные приколы и непристойности едущей за город компании. Уже в кабинете Анджело Тони догадался о цели ночной загородной прогулки, а сейчас неестественное веселье и непрерывная болтовня исполнителей приговора окончательно убедили, что он прав. Сукин сын Анджело хладнокровно распорядился его судьбой после того, как Тони потерял голову и осмелился выгнать его из своего дома. Плюс тот факт, что Тони слинял накануне вечером, не сказавшись, бросив все дела в городе? А может, Анджело просто сыт им по горло и даже побаивается его, как вероятного конкурента, либо в Тони вообще отпала нужда теперь, когда к операции подключается общенациональный Синдикат?

Тони прикусил губу, напряженно размышляя. Есть и еще один немаловажный повод — Мария. Тони ударил ее и вышвырнул из дому. И она догадалась о Бетти — если чего и не знала, то он сболтнул. И вообще распустил язык, расхвастался, что, дескать, и сам столкуется с чикагскими парнями не хуже Анджело, да и с самим бугром посчитается. Эта сучка наверняка связалась с Анджело и сообщила, что Тони становится неуправляемым, выходит из-под контроля и даже замышляет, угрожает достать его самого. Это-то, надо полагать, переполнило чашу терпения маленького ублюдка, к тому же он вроде неровно дышит к Марии. Кто знает, насколько они сблизились за последний месяц-два. Отделавшись же от Тони, Анджело развяжет себе руки. Да, вероятно, так все оно и выстраивается.

Тони отмахнулся от тревожных мыслей и попытался сосредоточиться на том, что говорит Фрейм. Надо как-то выбираться из сложившейся хреновой ситуации. «Слава богу, моя пушка при мне. Но я слишком напряжен, нужно расслабиться, подладиться под их игру».

Тем временем Фрейм разглагольствовал:

— Мы еще сходим на одну из таких вечеринок, Тони, дружище.

Перед этим он вспоминал званый чай на Благородном холме, на котором побывал еще до того, как Тони взял в свои руки район Элтери.

— Всенепременно, — поддакнул Тони. — Я здорово тогда развлекся. А почему бы нам не собраться на днях и не поиграть в покер? А, мужики?

Фрейм с Роком не удержались и захихикали. Казалось, они были рады любому поводу позубоскалить.

— Забойная идея, — немедленно откликнулся Фрейм. — И этот клуб самое подходящее место для игры — там практически все уже для нас подготовлено.

— Кстати, мы ведь собираемся осмотреть здание, — решил уточнить Тони. — А свет-то там есть?

— Конечно. Как же иначе мы выполнили бы нашу задачу?

И опять Фрейм и Рок довольно хохотнули.

Через минуту Рок свернул на ухабистую подъездную дорожку. Буйно разросшиеся сорняки скрывали подступы к едва различимому в лунном свете пустому зданию. Свет фар скользнул по фасаду клуба, выхватив из темноты выцветшую и облупившуюся краску. Машина остановилась, Рок врубил свет. И Тони явственно услышал зловещее подвывание ветра.

— Ну, пошли, — сказал Фрейм.

Тони колебался какую-то секунду, затем выбрался из машины, сжимая правой рукой рукоятку «магнума». Он предполагал, что убийцы вряд ли предпримут что-либо на улице, дождутся, пока все они войдут в клуб. Парадный вход был лишь в нескольких ярдах от них, и Тони последовал за уверенно шагавшим Фреймом. За спиной Тони Рок звонко щелкнул дверцей машины и поспешил за ними. Тони сжал рукоятку пушки и вынул ее из кобуры. У него мурашки забегали по коже — в эту самую секунду Рок запросто мог продырявить ему спину. Фрейм находился прямо перед ним, и Тони приблизился к нему вплотную. Тот достал из кармана ключ и отпер дверь:

— Проходи, Тони, я включу освещение.

Тони быстро проскользнул в отдающую плесенью темноту. Все должно произойти в ближайшие секунды — если он не ошибается. Тони стремительно двигался в темноте в глубь помещения, ожидая вспышки света. Если ничего страшного и не готовилось, все равно кому-то могло не поздоровиться.

Тони с силой сжимал в руке «магнум», нацелив его в сторону входной двери, готовый выстрелить, как только зажжется свет. Страх сжимал его внутренности, пульс прыгал и, казалось, грохотал в тишине.

Вспыхнули лампы. Тони сразу увидел Фрейма, стоявшего справа от двери, — одна рука на выключателе, другая поднимает пушку. Рок, прищурясь, чуть наклонившись вперед, тоже сжимал в руках крупнокалиберный армейский пистолет; как только помещение осветилось, он начал наводить его на Тони.

Тони выстрелил спустя секунду после того, как Фрейм щелкнул выключателем. Он повернулся в сторону Рока и стал нажимать на спусковой крючок прежде, чем успел прицелиться, и продолжал стрелять, когда его ствол уже смотрел прямо в грузное и приземистое тело Рока. Треск выстрелов отдавался гулким эхом в просторном помещении. Рок покачнулся. Грохнула еще одна пушка, и пуля располосовала щеку Тони. Краем глаза он увидел Фрейма в прыжке, с искаженной криком пастью.

Тони различал все в каком-то смазанном, переменчивом, почти нереальном виде. Его мозг функционировал спокойно, с несвойственной его горячей натуре холодной рассудительностью, как если бы принадлежал не Тони, а некоему роботу, действовавшему в заданном автоматическом режиме. Он успел заметить падающего Рока и перевел взгляд на Фрейма — тот шарахнулся в сторону, продолжая целиться; из ствола его пистолета вырвалось пламя, а Тони мгновенно направил ствол своего «магнума» на быстро двигавшуюся вдоль стены фигуру и стал раз за разом нажимать на спусковой крючок. Фрейм пошатнулся, сделал два неверных шага, опустился на колени и тут же растянулся на полу, уронив пистолет.

Рок лежал ничком, не двигаясь. Фрейм шевельнулся, судорожно глотнул воздух, попытался встать. Тони тупо, с отвисшей челюстью переводил взгляд с одного на другого, едва сознавая, что всего лишь какая-то доля секунды и немножко везения спасли его от неминуемой смерти в поединке с опытными головорезами. Итак, все кончено. Или почти кончено.

Тони проверил «магнум» — осталось еще два неиспользованных патрона. Он подошел к Фрейму, схватил его за воротник, рывком поднял и посадил, прислонив спиной к стене:

— Ладно, ублюдок, говори, сколько вас всего? Что вам приказал Анджело?

На губах Фрейма запузырилась кровь. Он качнул головой, что-то пробормотал. Тони оставил полутруп на минутку, поднял его пистолет и шагнул к Року. Тот был мертв. Одна из пуль Тони пробила череп рядом с левым глазом и разворотила мозг.

Тони вернулся к Фрейму.

— Врача, — прохрипел тот, его глаза заволокла пелена болевого шока.

— Да, конечно, я вызову к тебе врача, Фрейм, даже окажу первую помощь — после того, как ты расколешься!

Фрейм мазнул кровь на подбородке, зажмурился, скривившись, затем широко раскрыл залитые страхом, как бельмами, глаза.

— Только мы с Роком. Анджело велел разделаться с тобой. Господи, врача! Я истекаю кровью. Как же больно!

— Потерпишь. Сначала скажи почему. — Тони снова подумал о Марии, о том, что она могла позвонить Анджело и предупредить о диких задумках Тони. Ему думалось с трудом — он ощущал странное покалывание во всем теле, словно в его крови бродил какой-то пьянящий наркотик. — Так почему, Фрейм? Быстро говори! Анджело как-то объяснил свой приказ?

Фрейм замотал головой, его обвисшие бескровные губы обнажили гнилые зубы.

— Ничего он не объяснил. Клянусь. О господи. Просто велел замочить тебя, и все.

Тони приподнял «магнум» и прицелился в лоб Фрейма:

— Подонок, не лги мне. Анджело должен был сказать что-то. Ему кто-то звонил? Что там с чикагскими мальчиками? Это как-то связано с ними?

— Не знаю! Клянусь, не знаю. — Фрейм попытался отвести голову от упершегося в лоб дула, не скрывая охватившего его ужаса. Он откинул голову примерно на дюйм, рухнул плашмя на пол, из уголка его рта заструилась алая кровь. — Не знаю. Жизнью клянусь. Тони, пожалуйста… Господи, позови мне врача.

Тони поверил Фрейму, поверил тому, что он не знает больше того, что говорит.

— Успокойся, парень, — сказал он, удивляясь своему хладнокровию, — я вызову тебе врача.

Шагнув к Фрейму и нагнувшись над его распростертой фигурой, он приставил ствол к его лбу. Фрейм успел сообразить, что сейчас должно произойти, и глаза у него поползли из орбит, но немая сцена продолжалась лишь мгновение.

Прогрохотал выстрел, тело Фрейма дернулось, распласталось и замерло — навсегда. В помещении воцарилась могильная тишина, и Тони слышал только, как грохочет собственное сердце, гулко отдаваясь в ушах. У него появилось ощущение, будто он воспарил, как если бы его тело стало легче воздуха.

Он смотрел на Фрейма, на его некрасиво раззявившийся окровавленный рот.

Его воображение как бы прокрутило вспять в бешеном темпе прошедшие месяцы и годы, в памяти промелькнуло мертвое лицо Шарки, их первая встреча с Элом, его пьяно отвисшая в ту ночь челюсть, как это случилось сейчас и с подбородком мертвого Фрейма. Как же легко оказалось убить Фрейма, удивился Тони. Да и все остальное произошло стремительно и просто. Он вспомнил игру в покер, застреленного из его пистолета Шарки и его собственный выстрел в копа в порядке самообороны. Наконец Рок, убитый только что, но здесь расклад очевидный: либо застрелить Рока, либо быть застреленным самому; с Фреймом же дело обстояло совсем иначе.

Тони застрелил его потому, что хотел убить его, — несколькими секундами ранее все могло быть наоборот. Фрейм пристрелил бы его не задумываясь. Поэтому мерзавец получил то, что заслужил.

Тони продолжал всматриваться в уродливое лицо покойника, не ощущая ничего, кроме щекочущего оживления, которое приходило всегда, когда он чувствовал себя на взводе, испытывал напряжение и возбуждение. Он даже попытался понять, не произошло ли в нем какое-то необратимое изменение, не ожило ли под влиянием обстоятельств что-то заложенное в нем порочное. Взять момент, когда он схватился с Элтери, или другие похожие мгновения, когда, как сейчас, возникало необычное и одновременно приятное ощущение, хотя он едва отдавал себе отчет в том, что делал.

Тони равнодушно пожал плечами, распрямился. Его мысли обратились к Анджело. Этот сукин сын сказал зловещие слова: «Убейте Ромеро». Анджело, постоянно ублюдок Анджело, вечно достающий его, Тони, жадно загребающий большие бабки, пока его подручные исполняют всю грязную работу, вроде той, что собирались проделать сегодня ночью. Тони уставился в стену, не видя ее, поглощенный сумбуром одолевших его мыслей. Бросив последний взгляд на трупы убийц, Тони сунул пистолет Фрейма в карман и вышел из клуба.

Припарковав машину Рока на Маркит-стрит, Тони вышел и какое-то мгновение всматривался в возвышающееся перед ним здание. Потом подошел к парадному входу и воспользовался одним из полученных от Анджело семь месяцев назад тонких серебряных ключей. Поднялся на лифте на десятый этаж, подошел к двери с надписью «Консультанты по национальным инвестициям». В офисе горел свет.

Тони стоял перед дверью, нервно, тяжело дыша широко открытым ртом, сжимая армейский пистолет в одной руке и ключ в другой. Он знал, что Анджело наверняка сидит во внутреннем кабинете, втиснутом между приемной и игровой комнатой, в которой обязательно должен находиться кто-то из его охранников. Приемная же, перед которой он стоял, могла быть пуста, несмотря на просачивавшийся из-под двери свет. Однако с такой змеей осторожность прежде всего.

И еще одно: чикагские представители вполне могли находиться в этот самый момент в кабинете Анджело, если они не завершили уже переговоры и спокойно не удалились. Тони замешкался лишь на минуту, сейчас не время для колебаний: какая бы неожиданность ни ждала его впереди, все нужно завершить сегодня же ночью. Тони не очень даже представлял, что он намеревается сделать, все будет зависеть от того, окажется ли Анджело один или нет, что он скажет, да и от многого другого.

Тони вставил в замок ключ, повернул его и бесшумно нажал дверную ручку. Поток света хлынул из комнаты в коридор, как только распахнулась дверь. Не увидев никого внутри, он вошел и осмотрелся. Комната пуста, а дверь в кабинет Анджело закрыта. Тони бесшумно прошел по ковру и тронул ручку двери. Она оказалась запертой.

Тони нервно сглотнул, нерешительно потоптался, сунул правую руку с зажатым в ней пистолетом в карман пиджака и громко постучал. Дверь тут же распахнулась, и он, увидев перед собой Анджело, выхватил из кармана пистолет и ткнул ему дулом в живот.

— Стой смирно, мразь! — прошипел Тони. — Шевельнешься — схлопочешь пулю.

У Анджело отвисла челюсть, лицо его побледнело. Тони стремительно оглядел кабинет, потом втолкнул коротышку, захлопнул за собой дверь и запер.

— Стой, где стоишь, ублюдок! — зло гаркнул Тони, поспешил к двери в смежную игровую комнату, щелкнул задвижкой и вернулся к Анджело.

Молчавший до сих пор потрясенный Анджело ожил и нервно заговорил:

— Подожди, Тони, в чем… в чем дело? Почему… Что происходит, Тони?

— Мерзавец и сын мерзавца, ты отлично знаешь, в чем дело. Твоя подлая задумка обернулась против тебя же самого. Я приехал доложить о состоянии клуба. Там нужны кое-какие срочные переделки, а еще необходимо убрать парочку трупов. Один, быть может, придется вышвырнуть и отсюда.

У Анджело смертельно посинело лицо. Еще никогда Тони не видел его таким жалко напуганным, как сейчас.

— Не понимаю, что ты такое говоришь, Тони. Убери… убери ты эту пушку. — Анджело перевел взгляд с пистолета на дверь, потом на мрачное лицо Тони.

— Помнишь наш недавний разговор? — спросил Тони. — О том, что нам ни к чему ссориться? Ну что ж, теперь я понимаю, что ты хотел этим сказать. Я ведь быстро учусь, как ты мог убедиться, Анджело. И я хочу знать, почему ты решил прикончить меня.

— Ну что ты, Тони? Я вовсе не…

Тони шагнул к нему и врезал стволом пистолета Анджело по щеке. Коротышка взвизгнул, упал, тут же сел и слепо заелозил ручонками по полу.

— Ты понял, насколько все серьезно, Анджело? Так что говори, пока не схлопотал еще. — Тони угрожающе поднял руку с пистолетом, похожим на увесистую дубинку.

Анджело вскочил на короткие ножки, лицо кривила судорога страха.

— Это недоразумение, Тони. Поверь мне. — Тони сделал еще шаг к нему, и Анджело торопливо заверещал: — Подожди! Подожди, Тони. Я… Это все парни из Чикаго.

— Так ты встречался с ними, а?

— Нет… Да! Это они.

— Перестань юлить, сволочь. Соврешь еще раз, и я тебя грохну. Можешь мне поверить.

Тони передернул затвор, прицелился в Анджело и чуть нажал пальцем на спусковой крючок.

Анджело выставил перед собой обе руки, отшатнулся назад:

— Нет, нет! Ладно, хорошо, Тони.

— Парни из Чикаго уже приехали?

— Нет. Это правда. Но с минуты на минуту они будут здесь. Подумай, Тони. Опомнись. Ты ведь не можешь… Тебе ничего не удастся сделать. Они скоро прибудут.

— Какая договоренность достигнута с ними?

— Все очень просто: они получат определенный процент. Будут поставлять девочек, помогут с некоторыми организационными проблемами. Мы станем компаньонами. Они на подходе, Тони, хотят убедиться, что все в порядке.

— Вроде ничего сложного. — Тони осклабился. — Я вполне мог бы обделать это дело для тебя, верно?

— Да, Тони, разумеется, все уже практически на мази. Я поручу это дело тебе, — невнятно бормотал Анджело.

— Разумеется, поручишь. — Тони наслаждался создавшейся ситуацией. Наслаждался тем, как извивался ужом Анджело. — Послушай, зачем же было убивать меня? — Новая мысль кольнула Тони. — Может, все дело в Марии?

— В Марии? — В голосе Анджело прозвучало удивление.

— Она рассказала тебе что-нибудь интересное?

— Мария? — Анджело провел языком по пересохшим губам. — Ну… да. Да, Мария сказала… — Его глазки воровато забегали. — Убери пушку, Тони. Не могу я говорить, пока ты целишься в меня.

Тони пристально, тяжело смотрел на Анджело, на его мелкое слезливое личико, чувствуя, как всем его существом овладевают отвращение и ненависть. Анджело, бугор, червяк с сумасшедшими незаконными доходами. Тони уже понимал, что убьет этого сукиного сына. Анджело умер, да здравствует Тони Ромеро! Это назревало и должно было случиться уже давно.

Больше откладывать нечего. В любую минуту могут появиться люди из Чикаго. И что? Тони сумеет договориться с ними, заключить с ними сделку не хуже Анджело. Если верить мерзавцу, они вот-вот появятся. Но нельзя быть уверенным, лжет ли напуганный маленький ублюдок или говорит правду. Анджело… Теперь он может быть хорошим лишь мертвым. Со смертью Анджело Тони окажется наверху, у руля. Вихрь мыслей будоражил сознание Тони, подталкивал к действию.

Он шагнул к Анджело и поднял пистолет. Широко разинув рот, Анджело, отступая, наткнулся на стену, влип в нее спиной, отвернув голову в сторону и искоса таращась на Тони.

— Тони, — умоляюще пролепетал он. — Тони. Остановись, подожди минутку, Тони…

«Убей его сейчас, — приказывал себе Тони. — Я только что замочил тех ублюдков, так что я нахожусь в прекрасной форме. Убей подонка, пока все идет как надо. Только позволь ему отвертеться на этот раз, и ты труп. Убей его, и ты на коне, ты станешь боссом. Убей его, убей его».

Мысли путались, а лицо Анджело расплывалось, туманилось в его налитых кровью глазах. Пора. Анджело лопотал что-то скороговоркой, но поток его слов сейчас ничего не значил. Тони сделал еще один шаг, припертый к стене Анджело как бы съежился, завопил: «Нет, Тони! Нет!..» — и судорожно прикрыл лицо руками перед тем, как Тони нажал на спуск.

Ствол дернулся — мощная отдача у пушки Фрейма, и крупнокалиберная пуля пронзила ладонь Анджело, пришпилив ее к визжащему ротику. Голова Анджело глухо, как тыква, стукнулась о стену, и в следующее мгновение крохотное тельце обмякло, сползло на пол и безжизненно замерло.

За грохотом выстрела последовал какой-то шум за дверью смежной игровой комнаты. Тони крутанулся на одном каблуке и заметил, как дергается дверная ручка. Дверь он запер, но кто-то отчаянно барабанил в нее, послышались чьито приглушенные голоса. Подойдя к письменному столу Анджело, Тони сел в хозяйское кресло, положил пистолет на столешницу и обтер руку о полу пиджака. Наступила нервная разрядка, мозг словно бы застыл от перенапряжения. Так он сидел несколько долгих секунд, пялясь на пистолет. «Ну что же, вот я и сделал это, Анджело мертв. Господи, всего лишь легкое движение пальца, и Анджело сметен, как пушинка.

Боже, как все легко получилось. Теперь я у власти, но мне еще нужно правильно все обставить. Нужна предельная осторожность, чтобы нормально довести до конца задуманное, не испортить дело. Я должен суметь убедить всех, что теперь хозяин я». Тони бросил взгляд на запертую дверь — кто-то продолжал барабанить в нее. «Нужно сосредоточиться, привести свои мысли в порядок. Я должен быть деловым и уверенным в разговоре с чикагцами. Что мне сказать им? Найду что сказать, выдержка и осторожность прежде всего. Этим я займусь, когда придет время. Да, еще же есть Мария. Что она там нашептывала на ушко Анджело? Это мне неведомо, но она явно могла наговорить черт-те что… Скорее всего, так оно и было. Сучка, поступила подло только потому, что я ей наподдал, и по заслугам, — вякала не по делу. Сама напросилась. Хотя, кто знает, она могла ничего и не сказать Анджело. Господи Иисусе, мысли у меня очень уж путаются. К чертям собачьим! Обдумаю все позже. Нужно отделаться от тела Анджело, убрать его отсюда».

В дверь врезалось что-то тяжелое. Пытаются выломать? Тони встал, закурил сигарету. Теперь он должен быть боссом, бугром, настоящим бугром. Он подошел к двери и дважды звонко шлепнул по ней ладонью. Шум за дверью мгновенно стих.

Тони глубоко, как перед прыжком в воду, вздохнул, сунул пистолет в карман пиджака и отпер дверь.

В комнату ввалился Джойс, за ним молодой Келли.

— Что, черт побери, здесь происходит? — Джойс стал оглядывать кабинет, сжимая в руке пушку. — Где босс? Какого…

— Босс — я. Сечешь, Джойс? Соображай побыстрей. — Тони тыкнул левой рукой в покойника, сжимая правой пистолет в кармане. — Вон там то, что осталось от босса.

Джойс шумно задышал, а Келли повернулся и в страхе уставился на Тони. До Джойса, видимо, доходило туго, и Тони прорычал:

— Отделайся от этого дерьма. Упрячь его куда-нибудь, и побыстрее.

Джойс мешкал, переминался с ноги на ногу, моргая бледными глазами. Слишком уж неожиданно и круто повернулись события. Тони понимал, что должен сохранить за собой инициативу, пока телохранители не опомнились. Если дать сейчас слабинку, потом проблем не оберешься. Тони шагнул к Джойсу, твердо положил руку ему на плечо и подтолкнул к телу Анджело:

— Ты слышал меня? Или оглох? Избавься от него. Сейчас же!

Джойс как автомат двинулся к трупу, Келли последовал за ним, а Тони уселся за письменный стол, за которым всегда торчала головка Анджело.

Двигаясь словно в оцепенении, молча, механически переставляя ноги, словно роботы, они вынесли тело. Тони подошел к двери в приемную, отпер ее и снова расположился за столом по-хозяйски. Вскоре должны появиться посетители, которых поджидал Анджело. Теперь ждал он, только сейчас сообразив, что с самого начала задумал убить Анджело.

Глава 16

Когда в дверь постучали, Тони встряхнулся и довольно уверенно крикнул:

— Входите!

Вошли двое мужчин, оба среднего телосложения, одетые в традиционные темные однобортные костюмы. Они походили скорее на преуспевающих дельцов, нежели на членов могучей преступной организации. Да они, собственно говоря, и есть в первую очередь люди дела, подумал Тони.

Первый из них — смуглый детина с широким квадратным подбородком — подошел к письменному столу. За ним следовал второй — стройнее и ниже ростом.

— Присаживайтесь, джентльмены, — пригласил Тони.

Смуглолицый замешкался, несколько неуверенно сказал:

— У нас назначена встреча с Анджело.

— С Анджело произошел… несчастный случай. Я за него. Меня зовут Тони Ромеро.

Смуглолицый кивнул, бросил взгляд на худого партнера и снова перевел его на Тони. Мужчины сели. Первый представился:

— Я Джордж Минт, а это, — он кивнул на спутника, — Сол Рэш.

Тони ограничился легким поклоном.

— А что за несчастный случай приключился с Анджело? — поинтересовался Минт.

Тони ответил незамедлительно, понимая, что очень скоро они и так узнают правду:

— Он дал себя убить.

Тони показал на пулевое отверстие в стене и на кровавое пятно вокруг него. Наступил самый опасный момент, ибо кто мог предугадать, как они отреагируют.

Чикагцы, при внешней невозмутимости, скрыть изумление не сумели.

— Это обстоятельство, — продолжал неторопливо Тони, — не помешает тому бизнесу, подробности которого вы хотели обсудить. Я в курсе всего, что происходит в Сан-Франциско.

По сути, я тот человек, который управляет публичными домами. Анджело практически не имел к этому делу никакого отношения.

Тони замолчал и ждал довольно долго, пока заговорят посетители. Неловкое для всех ожидание в конце концов прервал Минт:

— Понятно. Возможно, нам еще удастся договориться. Было бы прискорбно, если бы случившееся вынудило нас изменить наши планы. Или затянуло бы их выполнение.

— Уверен, что подобного не произойдет. Имя Ромеро взамен Анджело — вот и вся разница.

Тони нервничал. Еще очень многое оставалось ему неизвестным. Больше того: хотя он наслышан почти обо всех связях и контактах Анджело, он, в отличие от босса, еще не держал все нити в своих руках. Ничего, дело наживное, утешил себя Тони, это не займет много времени — он справится.

Они мирно побеседовали минут пятнадцать, обсуждая предварительные договоренности с Анджело, согласовывая новую политику и условия партнерства. Оказалось, не боги горшки обжигают. Единственное, что требовалось от Тони, — соглашаться, кивать или объяснять какую-либо сторону бизнеса, рассказывать о своих заведениях, о суммах, уплачиваемых за крышу, о взятках и тому подобное. Во всем этом Тони разбирался куда лучше Анджело.

Тони показалось, что партнеры остались довольны. Однако, когда они уже встали, собираясь уходить, Минт неожиданно сказал:

— Мистер Ромеро, все это звучит заманчиво, но я боюсь, что нам придется пока отложить окончательное решение. Сам факт смерти Анджело мы должны обсудить с другими. Уверен, все утрясется. Вы ведь не против подождать еще денек, а?

— Разумеется, нет.

— Значит, увидимся завтра.

— Безусловно.

Минт глянул на Рэша. Почти не принимавший участия в обсуждении Рэш лишь произнес:

— У «папы»?

Минт кивнул и повернулся к Тони:

— Что, если нам встретиться около двух пополудни «У папы Сола»? Вы знаете, где это?

— Что-то не припомню.

— Небольшой итальянский ресторанчик с хорошей кухней. Позавтракаем там и закруглим дело. Лады?

И тут Тони вспомнил это заведение. Какого черта им понадобилось назначать встречу там? Оно находится у черта на куличках — за Пиками-близнецами на бульваре Хуниперо-Серра. Тони предложение крайне не понравилось. Очень похоже на «инспекцию» закрытого ночного клуба.

— Боюсь, «папа» не подойдет, — неторопливо возразил Тони, покосившись на всякий случай на пистолет.

Минт с Рэшем уставились на него сонными глазами.

— Вот как? — удивился Минт. — Почему?

— Слишком далеко. Завтра я буду чрезвычайно занят и попросту не сумею выкроить время на такую далекую поездку. Выберите что-нибудь поближе к центру.

Минт снова вопросительно глянул на Рэша, тот вздохнул и равнодушно предложил:

— Назовите место сами, мистер Ромеро. Я упомянул «папу Сола» лишь из-за итальянской кухни.

— Как насчет «Барделли»? На О’Фаррелл?

Оба согласно кивнули, а Рэш счел нужным добавить:

— Мы придем. Встретимся там в два, мистер Ромеро.

— Как договорились.

После их ухода Тони еще некоторое время всматривался в закрывшуюся за ними дверь, словно ожидал подвоха. Они с готовностью приняли его предложение без всяких оговорок.

И у Тони появилось ощущение, будто он одержал небольшую победу, хотя уверенности ему это не прибавило.

Когда вернулись Джойс и Келли, выполнившие его задание, Тони сообщил им, что отправляется домой, вернется в офис в девять утра, и ушел. На следующий день его ждало много дел: нужно пресечь по возможности разговорчики по поводу ухода в мир иной Анджело, которых все же не избежать; установить связь с контактами Анджело; выяснить состояние дела «убийцы» копа Флойда Бристола. Необходимо позаботиться о тысяче вещей. Когда же все образуется, он действительно почувствует себя твердо наверху. Впервые за последние долгие и напряженные часы Тони позволил себе расслабиться, чувствуя, как усталость охватывает все клеточки его мускулистого тела.

По дороге домой он продолжал так и эдак осмысливать происходящие перемены. Если дела пойдут гладко, Тони Ромеро, чем черт не шутит, вполне может стать одним из самых влиятельных людей Соединенных Штатов, без натяжек большим человеком. Тони самодовольно хмыкнул, мысленно продолжая выстраивать головокружительные планы. Если с Синдикатом все уладится полюбовно, он даже сможет наверняка получить свою долю в других заманчивых сферах, возможно, в игорном бизнесе, в торговле наркотиками. Наркобизнес намывает бешеные бабки. Ему придется быть в дальнейшем предельно осмотрительным, но при небольшом везении — а оно пока ему не изменяет — он добьется своего. Парень вроде Тони Ромеро может и должен добиться большего и лучшего: больше денег, больше власти, больше радостей жизни. Он все еще был возбужден, взвинчен, но уже начал постепенно входить в норму.

Если удача ему не изменит… «Черт, я же верю, что человек сам кузнец своего счастья. Я знал это с самого начала: парень с характером должен сам позаботиться о своей судьбе. Позаботься о себе, а другие пусть платят. Такова жизнь».

Интересно, что подумает Бетти о нем, когда он взлетит наверх, окажется в числе действительно крупных шишек. Она одумается, раскается да и, глядишь, повзрослеет, молоко на губах обсохнет. Припарковавшись, Тони поднялся на свой этаж, открыл дверь и вошел в квартиру, все еще думая о Бетти, о том, что она подогревает в нем что-то вроде любви-ненависти.

Тони остановился как вкопанный у двери, затравленно озираясь. Что-то тут не так, иначе, чем полагалось бы. Он никак не мог понять, в чем дело, и его обуял страх при мысли, что Минт и Рэш могли передумать и решили ускорить события, отделаться от него, взяв все дело в свои руки… И тут он понял, что его насторожило: разбросанная одежда, женская одежда на диване и два чемодана. Он все еще пялился, не совсем понимая, что к чему, когда из спальни появилась Мария с дорожной сумкой.

Тони круто повернулся в ее сторону, все еще испытывая остаточный страх в сочетании с крайним напряжением последних нескольких часов.

— Какого черта ты здесь делаешь? — прорычал Тони. — Я же велел тебе убираться!

Мария, не говоря ни слова, распахнула сумку и принялась запихивать в нее разложенную на диване одежду, а затем и в наполовину заполненные чемоданы.

Ее неожиданное появление, ее молчание было последней каплей, которая привела Тони в состояние необузданной ярости.

— Будь ты проклята! Отвечай же!

Мария выпрямилась и повернулась к нему:

— Я пришла за своими вещами — они принадлежат мне. — Ее губы распухли, и она едва шевелила ими. — Я не долго задержусь. Мне тошно оставаться здесь.

— Ах ты, сучка! — прошипел он, готовый бросаться в нее, как булыжниками, обидными словами. — Или ты явилась сюда, считая, что мне уже хана? Может, ты думала, что здесь ждет тебя Анджело? Так, что ли?

Мария равнодушно пожала плечами, отвернулась:

— Не понимаю, о чем ты говоришь?

— Еще как понимаешь! Ты думала, я не вернусь, что меня уже прикончили холуи Анджело. Не вышло, мертв он, а не я. Ты, конечно, будешь убиваться, нацепишь траур…

Прищурившись, не скрывая обиды и презрения, Мария смотрела на него.

— Какой же ты поганый, Тони! В тебе не осталось ни на грош веры — может, никогда и не было. Ты считаешь дураком всякого, кто доверяет тебе, поэтому и сам не веришь никому. — Она говорила, с трудом роняя горькие, обидные слова, потом спокойно добавила: — Ты отвратителен, Тони, я ненавижу тебя. Ты долго добивался этого и наконец добился: заставил меня возненавидеть тебя.

Потемнев лицом, Тони шагнул к ней и схватил за руку. Резким движением она вырвалась и отступила:

— Не прикасайся ко мне. Если ты хоть раз еще дотронешься, хоть раз… меня просто вывернет наизнанку. Меня тошнит от тебя, Тони!

Он стоял рядом, свирепо глядя на нее сверху вниз и с трудом сдерживая рвущееся из груди дыхание. Да будь она проклята! Опять она достает его своим противным языком… как и та плаксивая Бетти в ту ночь, когда она убежала из его машины в дом.

— Заткнись! — проревел Тони. — Заткнись, замолчи и убирайся отсюда. Поскорее и подальше.

— Конечно, я больше тебе не нужна, — горько сказала она. — Как и Элтери, и Лео, и Свэн… а теперь вот и Анджело, как я понимаю. Тебе не нужны люди, когда они не могут быть тебе полезны. Ну что ж, Тони, ты мне тоже не нужен. Да никому ты такой не нужен. Ты хоть понимаешь это? — Мария помолчала. — В целом свете у тебя нет ни одного друга. Нет у тебя никого. Теперь даже меня. — Она улыбнулась, с усилием кривя разбитые губы. — А как там насчет твоей девушки? Твоей Бетти? Где она, Тони?

— Закрой пасть. Предупреждаю тебя…

Мария уже смеялась, открыто, с нелепым истерическим повизгиванием:

— Все ненавидят тебя, Тони Ромеро. Я ненавижу тебя. Думаю, ты сам себя ненавидишь. А вот твоя Бетти…

Тони с такой силой сжимал зубы, что у него свело от боли челюсти. «Почему она не замолчит? Нарочно своим вяканьем она доводит меня до бешенства? Что ж, сама напросилась».

— Хорошо, сучка! — Тони взмахнул кулаком от бедра, точно врезав ей по скуле, и почувствовал, как странное, дикое наслаждение охватило его всего в тот момент, когда его кулак соприкоснулся с ее разгоряченным лицом, она отлетела, запрокинулась и упала. Тони склонился над ней, подождал, пока она с усилием приподнимется и сядет, и, кривясь освирепевшим лицом, затараторил: — Я тебе говорил, я тебе говорил… — словно забыв остальные слова. — Ты, сучка, замолчи, заткнись!

Мария смертельно побледнела, ее разбитые губы растянулись на белых зубах, сверкнувших как кость в месте открытого перелома. Она собралась с силами и харкнула ему в рожу, дотянулась до его щек и в нескольких местах глубоко содрала кожу ногтями. Тони ударил ребром ладони по ее залитой кровью челюсти.

Она опрокинулась на спину, как тряпичная кукла, платье высоко задралось, обнажив белые бедра.

— Сучка, грязная шлюха, — повторял в беспамятстве Тони. — Вот я и дотронулся до тебя. Тебя тошнит от меня, да? Так вывернись наизнанку. Давай поблюй, ты ведь это собиралась сделать, а? Я еще только начал дотрагиваться до тебя, будь ты проклята!

Мария сидела оглушенная, упираясь ладонями в пол. Тони наклонился, схватил у воротника ее платье, с силой дернул и разорвал его сверху донизу, отбросив ошметки за спину, одним движением располосовал белую комбинацию и тоже швырнул в угол.

Сейчас они мало походили на нормальных людей. С ненавистью уставившись на него, Мария бросала ему в лицо страшные ругательства, обзывала какими только знала последними словами. Ее ненависть, ее брань, холодное презрение в широко открытых глазах привели его в уже неуправляемую ярость.

Тони схватил ее за волосы, протащил по ковру в спальню, приподнял и швырнул на кровать. Он тупо уставился на ее распростертое избитое тело, чувствуя, как его охватывает темная, извращенная страсть, опаляя ему низ живота и чресла.

Тони ухватился скрюченными пальцами за лифчик и рывком содрал его с груди, оставив красные полосы от ногтей на ее белой коже. Мария шипела, извивалась, выплевывала ругательства, кровь с ее разбитых губ струйками стекала по подбородку.

— Не смей прикасаться ко мне, ты, поганый, вонючий… Убирайся, грязное животное, мерзавец, мразь, негодяй…

Он снова ударил ее кулаком, опрокинул на кровать, подцепил ее розовые узенькие трусики, разорвал, содрал с крутых бедер и бросил на пол. Она застонала, задвигалась по постели, едва ли сознавая, что делает.

— Ты, шлюха, — выдохнул Тони, чувствуя, как ярость опаляет пламенем его мозг, добавляя жару его темному желанию.

Мария пошевелилась, мотнула беспомощно головой. Продолжая изрыгать ругательства, он содрал с себя одежду, бешеный и обнаженный, тяжело навис над нею. Широко распахнутыми полубезумными глазами Мария таращилась на него.

— Не надо, Тони, — выдавила она из себя сквозь кровоточащие губы. — Опомнись…

Тони сжимал, душил ее мускулистыми руками, а она беспомощно билась в его объятиях. Он придавил ее всей тяжестью своего тела, зажал ее кисти, грубо пользуясь своим превосходством в силе, чтобы навязать ей себя, с легкостью раздвинул ноги, наполнил ее опаляющим его самого жаром, пока бушевавшее в его чреслах острое желание не было наконец удовлетворено.

Когда Тони отпустил ее и выпрямился рядом с постелью, Мария поспешно натянула на свое истерзанное нагое тело одеяло. Тони смотрел на распухшее и расцвеченное кровоподтеками лицо, чувствуя, как на него нисходит покой и одновременно накатывает боль стыда. Собственная нагота обостряла это чувство, и он стал поспешно одеваться. Темные глаза Марии всматривались в него, словно прикованные к его лицу. Она не произнесла ни слова, пока Тони одевался.

Смешанный со стыдом гнев буравил его мозг. Тони вынул из кармана тугую пачку денег, отделил от нее десятидолларовую бумажку, скомкал ее в кулаке и швырнул на кровать:

— Держи, сучка. Такова твоя красная цена. А теперь найди себе другого лопуха.

Мария молчала, продолжая как-то странно, словно в забытьи, пялиться прямо ему в лицо. «Что-то не так, — забилась в тайниках мозга тревожная мысль. — Чего-то мне не хватает. Что-то… пушка! В кармане у меня был пистолет, а сейчас его нет». Тони для верности похлопал себя по карманам и перевел взгляд на Марию.

Она улыбалась, точнее сказать, страшно скалилась, повернув к нему опухшее и кровоточащее лицо, устрашающе уставившись в него широко распахнутыми темными глазами. Что-то шевельнулось под одеялом, которым она так торопливо прикрыла свое тело, и до Тони вдруг дошло, что она сжимает там в своем маленьком кулачке пистолет, целясь в него.

Тони уставился на выступивший над одеялом такой невинный бугорок, заметил, как он слегка шевельнулся.

— Мария, подожди, — еле слышно выдохнул он сдавленным голосом, все поняв.

Она все так же неотрывно всматривалась в его глаза, словно глядела не на него, а на что-то чужое, гнусное и отвратительное. Ее лицо подергивалось от легкой судороги.

— Мария, любимая, — сделал Тони еще одну жалкую попытку.

И в следующее мгновение весь мир взорвался перед его глазами, грохот выстрела вдавил барабанные перепонки, и что-то тяжелое ударило его в грудь. Он почувствовал, как его бросило назад, понял, что падает. Стены, потолок, лампы закружились в безумном вихре, а в его ушах грохотало все громче и громче.

Странное оцепенение охватило его, и усилием воли он попытался осознать, что же это такое приключилось с ним, но его мозг словно сковало изнутри морозом, а зрение затуманилось.

Все вокруг обрело цвет серости, его грудь наполнилась свинцовой тяжестью и жжением. Тони почувствовал холодный озноб и понял, что умирает. На какое-то мгновение серость как бы размылась, прояснилась, и он ощутил чьи-то руки на своей голове, чьи-то пальцы на своих щеках. Перед самым его лицом проступила изуродованная синяками и страшными кровоподтеками плоть, чем-то напоминающая лицо его Марии.

Оно было искривлено, перекошено, лишено обычной формы и с этими уродливо опухшими губами и огромными выпученными глазами совсем не похоже на лицо Марии.

Огромные глаза приблизились к нему, уродливые губы шевельнулись, искривились и чуть приоткрылись у самого его рта.

Тони попытался уползти, улизнуть, спрятаться, охваченный паникой. Он постарался сжаться, уменьшиться в размерах до невидимости, но не смог.

Ричард С. Пратер

Двойные неприятности

Посвящается Ричарду Кэрроллу

Я? Я — Шелл Скотт

Голливуд, 3 ч. 00 мин., понедельник, 14 декабря

Я — частный детектив.

Большинство из вас меня знают. Вам известно, что я работаю в Лос-Анджелесе и расследую происшествия, в основном происходящие в голливудском бродячем зверинце. Рост мой — шесть футов два дюйма, вес — двести пять фунтов, волосы — белесые, можно сказать, совсем белые, стриженные ежиком, длиной в дюйм, а перевернутую вверх ногами латинскую "V", тоже белого цвета, я называю бровями. Любимый напиток — бурбон, разбавленный водой, закуска — грудинка. Я — человек бесшабашный и обожаю женский пол.

Вам известно все, что происходило со мной: как я был ранен в голову и… в самое сердце, как знакомился с неправдоподобно привлекательными женщинами и правдоподобно непривлекательными мужчинами, как бросался в погоню и как гнались за мной, как я стрелял и как стреляли в меня, как я попал в лагерь нудистов и даже перелетал с дерева на дерево, подобно Тарзану, и как болтался в корзине воздушного шара.

На этот раз происходило примерно то же. В основном то же самое, но и кое-что еще. На этот раз я познакомился с Четом Драмом.

Большинство из вас знакомы также и с Четом Драмом, частным детективом, работающим на Восточном побережье, в районе, прилегающем к Вашингтону, округ Колумбия. Мы не просто встретились, мы вступили в противоборство. И тут началось: кровь лилась как бурбон, парни мерли как мухи, а мы спровоцировали наидичайшее побоище между синдикатом и мафией и оказались между ними под перекрестным огнем.

Началось же все с того, что в дверь моей голливудской квартиры позвонила красивая блондинка.

Звонок пробился ко мне сквозь сон, когда звонивший, видимо, уже отчаялся разбудить меня и на всякий случай решил нажать на кнопку еще пару раз. Ничего не понимая со сна и кляня все на свете, я вылез из постели, потоптался на месте, пытаясь сообразить, где находится дверь, и, тяжело ступая по черному ковру спальни, а потом — по золотистому ковру гостиной с густым лохматым ворсом, щекотавшим ноги — и не только мои, но и великое множество других ног, — побрел открывать нежданному визитеру.

Я включил свет и, прислонившись к двери, закрыл глаза.

Может, если не ответить, звонки прекратятся?

Звонок снова звякнул.

— Иду, иду, — сказал я, приоткрыл дверь и заглянул в щель одним глазом.

— Мистер Скотт? Шелдон Скотт, это вы? — услышал я женский голос.

— Угу.

Я смутно различал фигуру визитерши. Высокая, не слишком худая, с изгибами и выступами, с округлостями там, где надо, — словом, вполне сексуально привлекательная особа. Все это я успел разглядеть одним своим смежающимся от сна оком.

Дама пристально смотрела в мой глаз, словно он ее завораживал. Затем выпалила:

— Это чрезвычайно важно, впустите меня! — и еще что-то, чего я толком не разобрал, но в памяти у меня зацепились слова: «похищение», «ужасно» и «невероятно». По-видимому, решил я, речь идет об ее отце. И, судя по всему, она была жутко перепугана.

Но я не склонен был ее впускать, во всяком случае, в тот момент. Мне нужно было, как минимум, натянуть какие-нибудь штаны. Дело в том, что я сплю совершенно голый — мне так нравится, и баста, — а потому притопал к двери, даже не прихватив с собой халат.

— Минуточку, — сказал я, посетовав про себя на настырную визитершу, и спросил: — А сколько времени?

— Три часа утра.

— Но утро ведь не начинается в три часа?

Последовало молчание. Затем:

— Вы ведь частный детектив, не так ли?

— Да, но…

— Пожалуйста, впустите меня.

— Минуточку.

Я отвел глаз от дверной щели, намереваясь натянуть штаны, ополоснуть лицо и поставить на плиту воду для кофе, а может, даже побриться и принять душ. Трудно сказать, что, черт побери, я на самом деле намеревался делать, но как только отступил от двери на полшага, барышня поспешно впорхнула в дверь.

У нее на лоб полезли глаза, которые, как я успел мельком заметить, были голубыми, красивыми и чрезвычайно широко раскрытыми и которые постепенно расширялись все больше и больше, пока она вдруг не закрыла их руками и, громко вскрикнув, не повернулась ко мне спиной. Барышня выскочила из квартиры даже быстрее, чем впорхнула в нее. Хлопнула дверь.

Ну, к тому времени я тоже уже вполне проснулся. Бросился в спальню, схватил халат и снова примчался ко входной двери.

Я чуть-чуть приоткрыл ее и выглянул наружу. Барышня еще не ушла. И теперь, когда я смотрел на мир уже обоими глазами, я смог разглядеть ее получше: длинные, ухоженные светлые волосы, свободно рассыпающиеся по плечам и отчасти скрывающие ее щеки; кожа — гладкая и нежная, как густо взбитые сливки; губы — сочные, красивой формы и теплые. И еще я заметил следы волнения и страха на ее лице, нахмуренные бровки, нервно сжимающиеся и разжимающиеся ладони. К тому же на губах у нее не осталось помады, поскольку она их все время кусала.

Впрочем, и без помады они не казались бледными, просто создавалось впечатление, что они обнаженные.

Я широко распахнул дверь:

— Привет, доброе утро! Это в три-то часа, а? Входите, мисс. Мисс?..

Она не улыбнулась. И ничего не сказала, просто вошла.

Скользнула взглядом по моим белесым волосам, по слегка подпорченному носу, потом по голым ногам — а они у меня здоровенные, особенно когда я босой, — потом снова по моему лицу. Однако не так, как если бы увидела нечто приятное, интересное и возбуждающее; она разглядывала меня, словно изучая растрескавшуюся древнюю статую в музее.

— Вы ведь Шелдон Скотт, не так ли? И действительно частный детектив?

— Угу, правда. Неужели я… так ужасен?

Барышня зажгла было во мне огонь, но сразу же начала его постепенно тушить. Я не впадаю в отчаяние, когда аппетитные блондинки рассматривают меня, словно растрескавшуюся старинную статую.

— Я… я просто не знала, как вы выглядите. Ну, вы… вы оказались вовсе не таким, каким я вас представляла.

Вот так всегда, мне не повезло. Ну, теперь-то она знает, как я выгляжу. Размышляя об этом, мне пришлось подавить ухмылку. Должно быть, она подумала то же самое, потому что тоже с трудом сдерживала улыбку.

Барышня заговорила, и ее «обнаженные» губы слегка раздвинулись.

— Просто вы такой высокий, такой… — она сдерживала желание хихикнуть, — большой. Я скорее ожидала увидеть толстенького коротышку.

— Ну, обычно я ношу ботинки на толстой подошве и на высоких каблуках. Полагаю, мне следует надеть носки или прикрыть ноги какой-нибудь дерюгой.

— Нет, все в порядке. Я имела в виду… совсем не ноги.

Это прозвучало несколько двусмысленно. Но она все еще продолжала оглядывать меня с ног до головы. Должно быть, что-то не так, подумал я и тоже оглядел себя с головы до ног.

Ну конечно! Халат! Я схватил в темноте первое, что попало под руку, а это оказался халат, который я ношу только во время интимных встреч, когда двое сидят на полу и потягивают джин из бокалов, предназначенных для мартини, или же наоборот: мартини из бокалов для джина; мощные динамики фирмы «Альтек-Лансинг» исторгают дикую восточную музыку, а вы занимаетесь играми, в которые могут играть двое сидящих на полу, и так далее и тому подобное.

На халате красно-белых тонов был изображен алый дракон с зелеными глазами, изрыгающий пламя вдогонку спасающимся бегством восточным красоткам в прозрачных, словно дымка, одеждах.

— Похоже, сегодня утром все у меня не ладится, — сказал я. — Не знал, что напялил этот халат.

Барышня снова заулыбалась.

— Я хочу сказать, что не знал, какой именно на мне халат. В противном случае я бы его не надел. Ну… обычно я ношу его только в полной темноте, то есть когда…

— Все в порядке. Мне он даже понравился.

— Неужели? Ну, теперь, когда вы с ним свыклись, признаюсь: я от него без ума. К тому же это подарок. Знаете, есть такая поговорка: дареному коню… Мне его подарила малышка французско-китайского происхождения по имени Фоу-Фоу. Купила в Гонконге специально для меня. Вот только фамилии ее я так и не узнал. Звал ее просто — Фоу-Фоу… Маньчжу. Понятия не имею, зачем я все это вам рассказываю. Возможно, я смогу выбраться из этого затруднительного положения, если вы скажете, как мне вас называть.

— О, — сказала девушка, словно вернувшись откуда-то издалека. — Я — Алексис Фрост. — И замолчала. На какой-то краткий миг она расслабилась, и признаки беспокойства исчезли с ее лица. Но вдруг она снова заволновалась. — Я… забыла на минутку, что привело меня к вам, мистер Скотт.

— Шелл.

— Дело касается моего отца. Думаю, с ним что-то случилось. Нечто ужасное. Он исчез. Боюсь, что его убили или…

Барышня все более и более волновалась, и оттого голос ее сделался пронзительным. Я поспешил успокоить ее:

— Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Фрост. Мисс или миссис?

Она улыбнулась, но на этот раз очень сдержанно:

— Мисс. Я не замужем. — Мисс Фрост молча закусила губку.

Я ненадолго отлучился, чтобы накинуть на себя что-нибудь поплотнее. Когда я вернулся, Алексис оглядывала убранство моей гостиной: два впечатляющих аквариума с тропическими рыбками слева от двери, картину, висящую на противоположной стене над искусственным камином, на которой была изображена обнаженная с безобразными формами Амелия. Реакция для женщины у Алексис была самой что ни на есть нормальной. Она вслух выразила одобрение по поводу милых маленьких рыбок и молчаливое, но красноречивое, судя по выражению ее лица, неодобрение Амелии. Мисс Фрост еще немного осмотрелась, потом подошла к чудовищных размеров коричневому дивану и села. Я тоже сел и стал мысленно прикидывать ее параметры. На ней было вязаное шерстяное платье, а вязаное платье на женщине с ладной фигурой, как ничто другое, подчеркивает очаровательные холмики и долины и будоражит воображение по поводу «ландшафта» ее тела. У этой Алексис был еще тот «ландшафт», но чего-то в нем не хватало. Чего-то… затрудняюсь сказать, чего именно.

Она была подобна крепкому, сочному помидорчику, но без соответствующей приправы, которая придает овощу особую пикантность. Словно демонстрируя достоинства своей фигуры, Алексис держала скрещенные пальцы за спиной, позволяя вам представить себе, как она выглядит в соблазнительно прозрачных, словно дымка, одеждах, всего лишь представить себе, но отнюдь не увидеть. А в ее голубых глазах был намек на холодность, всего лишь намек. Их голубизна была скорее голубизной тонкого зимнего ледка, нежели весеннего неба. Алексис была красива, но какой-то замороженной красотой. Впрочем, я мог ошибаться. Может, ей просто необходимо было разморозиться, оттаять, как холодильнику.

— Итак, мисс Фрост, в чем же дело? — осведомился я.

— Сегодня вечером я поехала навестить отца. Он живет недалеко отсюда, на Гарвардском бульваре. Я приехала в условленное время, но его не оказалось дома. Нам предстояло обсудить кое-что очень важное. Он должен был меня ждать. — Она помолчала минуту и продолжала: — Но, как я уже сказала, дома его не оказалось, зато налицо были следы обыска.

— Зачем кому-то понадобилось обыскивать дом вашего отца? Кстати, чем он занимается?

Девушка обратила на меня свои голубые глаза и сказала:

— Дело не только в том, что в доме был обыск. Есть нечто более важное. Вы что-нибудь знаете о Хартселльской комиссии?

— Конечно. Хотя и не слишком много.

Комиссия, о которой упомянула Алексис, состояла из членов Комиссии профсоюза по труду и социальному обеспечению, а также членов Постоянной подкомиссии сената США по расследованию, но для краткости называлась Хартселльской, по имени ее председателя — сенатора Блэра Хартселла. На протяжении уже примерно двух лет комиссия расследовала случаи коррупции в профсоюзах, и очередная ее сессия должна была начаться в понедельник, 21 декабря, в Вашингтоне. Сейчас была ночь с воскресенья на понедельник, точнее, раннее утро понедельника 14 декабря. Следовательно, до начала работы комиссии оставалась ровно неделя.

На этот раз предметом обсуждения должно было стать «Национальное братство грузоперевозчиков» — самое крупное и самое коррумпированное в национальном масштабе профессиональное объединение, руководимое крепким, крутым профсоюзным боссом по имени Майк Сэнд.

Хотя мне никогда не приходилось иметь дело лично с Сэндом или со штаб-квартирой «Братства» в Вашингтоне, я сталкивался с местными головорезами из Лос-Анджелеса. В штабе местного профсоюза грузоперевозчиков было столько нечистых на руку типов, что в ходе расследования дел, которыми я занимался, мне несколько раз доводилось уличать руководителей и членов этой шайки в грязных делишках.

Еще одна причина моего личного интереса к «Братству грузоперевозчиков» и тому, что может раскопать Хартселл, заключалась в том, что мой близкий друг, рыжий ирландец по имени Браун Торн, состоял в местном отделении профсоюза грузоперевозчиков и регулярно платил членские взносы, иначе он мог потерять работу. Браун постоянно заявлял публичный протест по этому поводу. Вероятно, он был самым громкоголосым среди рядовых членов профсоюза, противостоящих коррумпированным местным руководителям, и стал буквально бельмом у них на глазу.

За последние два года я дважды по наводке Брауна занимался расследованием безобразий, творящихся там, и встречался с верхушкой местного профсоюза и его лидером, бывшим заключенным по фамилии Рейген. Джон Рейген. Общение с ними было таким же «приятным», как нож, всаженный вам в спину.

Я рассказал кое-что из этого Алексис и закончил словами:

— Итак, я достаточно хорошо осведомлен о деятельности местного отделения профсоюза и не слишком много знаю о том, что творится в национальном масштабе.

— Тогда мне легче будет вам объяснить. Возможно, вам известно заявление сенатора Хартселла о том, что, когда возобновятся слушания комиссии, он представит свидетеля, который всех удивит.

— Угу. В газетах что-то сообщалось об этом. По-видимому, это не сулит руководству профсоюза ничего хорошего.

— Да. И свидетелем, которому предстояло всех удивить, является или являлся доктор Гедеон Фрост. Мой отец.

Барышня подцепила меня на крючок. Крупные профсоюзные шишки смотрят на людей, способных засвидетельствовать, что те являются самыми что ни на есть обыкновенными рэкетирами, сквозь прицел пистолета и зачастую в них стреляют. Я слышал имя Фроста и знал только, что он считается специалистом по проблеме взаимоотношений между рабочими и администрацией. Он крупный экономист или профессор, занимающийся широкомасштабными исследованиями профсоюзного движения.

Я посмотрел на Алексис:

— Вы сказали, что ваш отец должен был сделать сенсационное заявление. Если я правильно вас понял, то никто, кроме Хартселла и нескольких лиц из его ближайшего окружения, не знал о предстоящей сенсации.

Алексис медленно произнесла:

— Да. Предполагалось держать это в тайне до тех пор, пока он не предстанет перед комиссией и не даст свидетельские показания. Отчасти по соображениям личной безопасности. Но в подобных случаях иногда происходит утечка информации. — Она замолчала и снова обратила ко мне свои голубые глаза. — Однако я не уверена, что вы поможете мне, мистер Скотт.

— Шелл. Конечно, я сделаю все, что в моих силах, — заверил я Алексис, добавив, что, поскольку я частный детектив, нам следует решить вопрос о моем вознаграждении. Вопрос был решен, и я спросил, не обращалась ли она в полицию. Нет, не обращалась.

— Если вам придется иметь дело с полицией, — сказала она, — попытайтесь не связывать исчезновение моего отца с работой Хартселльской комиссии. И вы должны дать мне слово, что ни при каких обстоятельствах не станете упоминать мое имя. Никто не должен знать, что я встречалась с вами и поручила вам заняться поисками моего отца. Я не должна иметь к этому никакого отношения.

— Не скажете ли почему?

— На то есть особые причины. Они никоим образом не связаны с вашей миссией, мистер Скотт.

Я оставил эту тему.

— Вы действительно уверены, что исчезновение вашего отца может быть связано только с его намерением дать какие-то показания против руководства профсоюза грузоперевозчиков?

Алексис кивнула:

— Я в этом не сомневаюсь. Ему грозит ужасная опасность… если только он еще жив.

— Я ничего не знаю о докторе Фросте, за исключением того, что он собирался насолить ребятам из профсоюза. И много голов полетело бы?

— Масса.

— Ладно. Проверим этих грузоперевозчиков. Может, у вас есть какие-то соображения по поводу лиц, причастных к похищению вашего отца?

— Только Майк Сэнд, но это вам и так ясно. — Она облизнула губы. — И не только свидетельские показания моего отца, но и все разоблачения Хартселльской комиссии будут касаться главным образом его, поскольку он председатель профсоюза. Прежде всего — его лично. Конечно, и другие руководители повинны в существующих безобразиях, но главный виновник — Майк Сэнд.

Алексис сообщила мне все необходимые сведения о своем отце: адрес, описание внешности, привычки и так далее. Затем встала, чтобы уйти.

— Как я могу с вами связаться, мисс Фрост?

Обычно на этом этапе мы должны были бы уже называть друг друга по имени: Шелл и Алексис. Но для нее я все еще был мистером Скоттом, а этот тонкий ледок в ее глазах не позволял мне называть ее Алексис.

— Я остановилась в отеле «Амбассадор», мистер Скотт.

— Шелл.

Это опять не сработало.

Она пошла к выходу, и я проводил ее до двери.

Я постоял минуту, раздумывая над тем, с чего начать расследование, потом быстро вернулся в прихожую и запер за собой входную дверь.

Отель под названием «Спартан-Апартмент» находится на Норт-Россмор в Голливуде, в двух минутах езды от «Голливудских виноградников». Мой «кадиллак» последней модели, небесно-голубой, с откидывающимся верхом, был припаркован чуть ниже на Россмор. Когда я вышел из «Спартан-Апартмент», Алексис как раз отъезжала от него в такси. В квартале от Россмор с обочины справа от меня съехала какая-то машина и стала продвигаться в тени. Что-то необычное было в этой машине, но что именно, я никак не мог понять. Я размышлял об Алексис. После стольких лет делового общения со множеством людей, опросов свидетелей, отсеивания правды ото лжи у меня выработался особый нюх, безошибочно определяющий фальшь, и сейчас этот нюх подсказывал: либо в самой Алексис было что-то фальшивое, либо дурно пахла ее история насчет папочки.

Что-то было не так, но что именно?

Я подошел к своему «кадиллаку», а автомобиль, который я заметил за несколько секунд до этого, проехал мимо меня по улице в том же направлении, куда держало путь такси Алексис. И тут меня осенило. Это был новый серый «бьюик»-седан с выключенными фарами. Как только такси Алексис исчезло за поворотом, фары «бьюика» включились и автомобиль рванулся вперед. Я заметил, что в нем находились двое, судя по смутно различимым силуэтам.

Я вскочил в свой «кадиллак» и помчался по подковообразному развороту, изо всех сил нажимая на педаль газа. Полминуты спустя в моем поле зрения были уже оба автомобиля: такси, стоящее у светофора, и «бьюик» на некотором расстоянии от него. Я подъехал как можно ближе к «бьюику» и попытался выяснить его номер. Не удалось. Номерная табличка была залеплена грязью. Грязь! В Лос-Анджелесе вот уже три недели не было дождей.

Когда интересующие меня автомобили свернули налево, на боковую улицу, я последовал за ними. Я опять слишком близко пристроился за «бьюиком», и он свернул направо. Теперь мой «кадиллак» неожиданно остался один на один с такси. Я покачал головой и ухмыльнулся. Мой нюх, безошибочно угадывающий фальшь, сработал мгновенно. Значит, владелец «бьюика» не моет его месяцами. На таких чепуховых выводах строятся еще более неправдоподобные теории.

Полагаю, я все еще глупо хихикал, когда в зеркале заднего вида вспыхнули огни фар. Они становились все ярче и быстро приближались. Я чуть притормозил. Такси Алексис находилось на два квартала впереди, почти у бульвара Олимпик.

Фары автомобиля, следовавшего за мной, больше не были видны в зеркало. Когда «бьюик» стал меня объезжать, я услышал завывание его двигателя. Тут до меня дошло. Мои руки сжали руль — последовал резкий хриплый визг шин по асфальту. «Бьюик» устремился вперед, целясь мне в левый бок. В ближайшем ко мне окошке я разглядел вихревое движение, быстро пригнулся и, рванув руль, нащупал ногой тормозную педаль.

В ночи прогрохотали два выстрела, два громких взрыва, пламя вырвалось из окошка «бьюика».

Я бросил свой автомобиль в сторону, держась за руль левой рукой, ощупывая грудь правой. Пистолета у меня не было.

Обычно, выходя из дому, я беру его с собой, но в этот раз ушел без него. Моя нога отчаянно жала на тормоз, и «кадиллак» сбавлял скорость, кренясь на бок. Я выпрямился, вцепился в руль обеими руками и снова надавил на газ. Если этот «бьюик» все еще где-то поблизости, я немедленно его протараню. Но он уже мчался вперед — не стал меня дожидаться. В свете фар своего «кадиллака» я мельком взглянул на тот автомобиль. Его правое переднее крыло было смято. И это был тот же самый «бьюик»-седан. Я не мог видеть номерную табличку, но знал, что она залеплена грязью.

Только тогда я заметил, что мой «кадиллак» ведет влево, под углом к обочине дороги, пролегающей вдоль улицы. При этом слышался какой-то скрежещущий звук. Теми двумя выстрелами мне пробили переднюю шину. Я подрулил к правой стороне улицы и съехал на обочину.

Далеко впереди такси, в котором ехала Алексис, свернуло налево к бульвару Олимпик, следом за ним ехал «бьюик». Потом они скрылись из виду. Я ругнулся, вылез из машины и посмотрел на спущенную шину.

Но что толку смотреть! Я открыл багажник, выкатил запаску. Меняя колесо, я ругался чуть сильнее.

Позвонив в отдел жалоб полиции и сообщив о том, что со мной случилось, я поехал взглянуть на дом мистера Фроста на Гарвардском бульваре. Дом явно принадлежал доктору Фросту. Письма, стеллажи с книгами, портрет в рамке — все говорило об этом. По словам Алексис, ему пятьдесят один год, рост — больше шести футов, вес — довольно внушительный.

Лицо, если судить по портрету, крупное, можно сказать, красивое, брови вразлет и густые седые волосы. В доме все было перевернуто вверх дном, подушки разбросаны по полу, ящики выдвинуты, — словом, искали основательно. Алексис сказала, что у ее отца есть черный «фольксваген», но машины нигде поблизости не было видно. Гараж был пуст, двери открыты настежь.

Без пистолета я чувствовал себя все больше и больше не в своей тарелке, поэтому вскоре после четырех утра поехал назад в «Спартан-Апартмент». Я пристегнул кобуру, сунул в нее короткоствольный кольт 38-го калибра и уже надевал пиджак, когда зазвонил телефон. Может, это Алексис? Я бросился к телефону, снял трубку и сказал «алло».

— Шелл? — услышал я мужской голос.

— Да.

— Это Браун. Я…

— Браун?! Надо же! Я только что подумал… — начал было я и сразу же осекся.

Голос Брауна был неузнаваем, в нем отсутствовала живая приятная интонация, присущая ему.

— Я… ранен, Шелл. Я на заправке в Финли. Пару миль вверх по… Кань… Каньону. — Он застонал.

— В чем дело? Браун, что случилось?

— В меня стреляли. Я…

Вслед за тем в трубке послышался какой-то треск. Похоже, он уронил трубку. Потом донесся какой-то глухой стук и звук, похожий на царапанье. И все, больше я ничего не слышал. Я бросил трубку на рычаг и сломя голову помчался к!машине, сбегая по лестнице, поскользнулся, потом споткнулся и чуть было не упал. Когда я добежал до своего «кадиллака», на лбу у меня выступил холодный пот. Я проехал вверх по Россмор и свернул на Сансет уже после того, как зажегся красный свет.

Дорога, ведущая в Спринг-Каньон, начинается у Голливудского бульвара и идет вверх к Голливудским холмам, огибая фешенебельный жилой район на протяжении полумили. В те времена здесь, на открытой, поросшей кустарником местности, было всего лишь несколько домов, стоявших на почтительном расстоянии друг от друга. Я въехал в Спринг-Каньон и вдавил педаль газа до упора.

Судя по всему, Браун ранен, и серьезно. Должно быть, ему совсем плохо, иначе он ни за что не позвонил бы. Он такой.

Он был наделен самыми лучшими, по моим понятиям, качествами. Не слишком высокий, но сильный и крепкий, рыжеволосый, довольно невзрачного вида, он излучал тепло и доброту, которые буквально обволакивали меня. Я встречался с ним в городе, был не раз приглашен на обед к нему в дом, где он жил со своей милой младшей сестренкой Келли. Вот уже шесть лет как мы знакомы. И все эти годы он был членом Лос-Анджелесского отделения профсоюза грузоперевозчиков.

Эта мысль пришла мне в голову совершенно неожиданно, но крепко засела в ней. Рядом с мыслью об Алексис и о деле, расследовать которое меня наняли. Почему именно сегодня?

Почему Браун позвонил мне именно сегодня ночью?

И тут в свете фар я заметил справа на обочине некий темный предмет рядом с небольшой бензозаправочной станцией.

Это был человек. Скрюченная, бесформенная фигура, словно осевшее на землю огородное пугало. Я ударил по тормозам и, остановив машину у обочины дороги, побежал к заправочной станции.

Я приблизился к человеку и замер на месте, глядя на него во все глаза.

Нет, это не Браун, решил я. Это не может быть Браун! Лица, в сущности, не было. Оно превратилось в сплошное кровавое месиво. Человек медленно двинулся мне навстречу, неуклюже, словно ноги увязали у него по колено в жидкой грязи. А еще так может двигаться человек, впервые вставший на протезы.

Словом, видение из ночного кошмара. В свете фар моего автомобиля я успел заметить его обвисшую нижнюю челюсть и застывший взгляд.

Теперь я пришел в себя и бросился к нему. Но едва успел к нему подбежать, как Браун вдруг стал падать, словно отпустили веревку, которая поддерживала его в вертикальном положении. Он выскользнул у меня из рук, но я инстинктивно подхватил его под мышки и попытался удержать. Однако под его тяжестью мне пришлось опуститься на одно колено, но я изо всех сил старался его удержать и поэтому прижимал как можно ближе к себе.

Голова Брауна запрокинулась назад, словно из его шеи удалили позвонки и мышцы и она превратилась в полую трубу из кожи, лишенную какой-либо жизненной силы. Однако Браун был все еще жив. Я просунул руку ему под затылок и осторожно приподнял голову. Он открыл глаза и взглянул на меня.

Это был Браун, да, Браун Торн. Вернее, то, что от него осталось. Он раскрыл рот. Он попытался что-то сказать. Из его горла вырвался звук — одно-единственное слово, закончившееся шепотом. Потом изо рта хлынула кровь. Однако Браун из последних сил напрягался, пытаясь говорить. Он попытался улыбнуться. Правда, он пытался улыбнуться! Так он и умер с улыбкой. Просто перестал цепляться за жизнь. Черты его лица немного смягчились. Самую малость. Тело его сразу обмякло в моих руках. Но я продолжал крепко держать его. Я не хотел опускать его на землю. У меня возникла сумасшедшая мысль, что он не умрет, пока я держу его. Я держал его до тех пор, пока у меня окончательно не затекли руки. Только тогда я опустил его на землю.

Лицо его, залитое кровью, было все еще в синяках и порезах, губы порваны. Два зуба выбиты. Рука сломана, кость выпирала наружу, похожая на сломанную белую палку. Шея, видимо, была раздроблена пулей. Безобразная кровавая рана зияла в темноте.

Вокруг запястья одной его руки была обернута клейкая лента.

Я оглядел его тело и обнаружил еще одну огнестрельную рану — в спине. Рана в шее была опалена порохом. Я поднялся на ноги. В десяти ярдах от меня по дороге в Спринг-Каньон промчалась машина, свет ее фар высветил меня с трупом Брауна. Я направился к заправочной станции. Окно в одной из ее металлических стенок было разбито, а стоявший у окна стол засыпан стеклянными осколками. На столе стоял телефонный аппарат, шнур от которого с трубкой болтался снаружи. Трубка была в крови.

Земля вокруг была изрыта пальцами. Браун лежал в нескольких ярдах от меня, и в темноте его тело можно было принять за земляной холмик. Между его телом и тем местом, где находился я, было еще одно объемное углубление в земле, либо образовавшееся при падении его массивного тела в рыхлую землю, либо прорытое им. Глядя на Брауна, я невольно стал думать о нем. О нем и о Келли Торн, сестре Брауна. Милой, славной Келли. Кто-то должен сообщить ей эту скорбную весть.

Я надеялся, что мне не придется этого делать. Потом я подумал об Алексис Фрост и ее пропавшем отце, докторе Гедеоне Фросте. И мне вспомнилось одно-единственное слово, с трудом произнесенное Брауном.

И это была фамилия — Фрост.

Тогда я поднял трубку — рука у меня была в крови Брауна — и позвонил в отдел убийств.

Позвольте представиться: Честер Драм

Вашингтон, 19 ч. 00 мин., понедельник, 14 декабря

Я — частный детектив, работающий на Восточном побережье, в районе, прилегающем к Вашингтону. Я легок на подъем и в мгновение ока пускаюсь в путь ради безопасности своего клиента или улыбки блондинки. Мне приходилось гоняться за гангстерами международного масштаба по солнечным площадям Рима и сквозь железный занавес вплоть до Берлина, иметь дело с фанатиками мусульманами… арабскими танцовщицами… Я ловил профессиональных убийц в Индии, сражался с повстанцами на южной границе и с бандитами-лыжниками в горах Канады.

Однако подлинную опасность своей профессии я осознал, лишь когда судьба свела меня с детективом с Западного побережья, именующим себя Шеллом Скоттом.

Когда я наконец столкнулся лоб в лоб с человеком с белесым ежиком и дьявольской ухмылкой, передо мной разверзлись пятьдесят семь разновидностей ада.

А началось все в Вашингтонском национальном аэропорту…

Когда над Вашингтоном сгущаются сумерки, включаются мигалки вдоль песчаной отмели Потомака, известной как Гравийный карьер. Если смотреть из самолета, мигалки кажутся двумя сплошными красными линиями, ведущими к взлетно-посадочным полосам. А на земле эти мигалки похожи на трассирующие пули, свидетельствующие о безмолвной войне между человеком и природой.

Мне приходилось наблюдать эти огни с воздуха, а теперь я ехал мимо них по большой автостраде, разделяющей Гравийный карьер на две равные части. За два дня до того, как отправиться расследовать случай в Ричмонде, я оставил свой автомобиль на стоянке у аэропорта.

Когда я преодолел уже половину пути от аэропорта до моста, ведущего через Потомак к бассейну Тайдуотера, меня обогнало такси. Я еще подумал, что скорость его, должно быть, никак не меньше семидесяти миль в час.

Второй автомобиль с ревом несся еще быстрее. Я освободил ему место для обгона, съехав на другую полосу движения, и он пролетел стрелой, обдав меня тугой струей воздуха.

Затем я услышал пронзительный скрежет тормозов и натужный скрип шин по асфальту. Автомобиль, только что промчавшийся мимо меня, догнал такси и, пристроившись сбоку, прижал его к обочине. В свете фар моего автомобиля я увидел, как из машины вышли два человека и направились к такси. Возможно, я бы просто проехал мимо, но как раз в тот момент меня стал обгонять междугородный автобус.

Оторвавшись от автобуса на почтительное расстояние, я сбавил скорость, а тем временем двое вышедших из автомобиля вытаскивали кого-то из такси. Я пригляделся и понял, что это женщина. Дверца автомобиля открылась, все трое уселись на переднее сиденье, и дверца захлопнулась. Автомобиль рванул с места перед самым моим носом, но такси осталось стоять на обочине.

Перегнувшись через сиденье, я опустил правое переднее оконное стекло и крикнул:

— Эй, что происходит?

Таксист спокойно прикурил сигарету и сказал:

— Я ведь сделал все правильно, парень?

— Что сделал?

— Я говорю, я все верно сделал? — повторил он растерянно. — Чем вы недовольны, мистер? У вас есть какие-нибудь претензии? Выкладывайте! Я все сделал, как мне велели. Итак, когда я получу свои бабки?

Вероятно, в ту ночь я не был склонен к глубоким размышлениям и решил, что таксист сделал свое черное дело авансом.

Я нажал на газ, и моя машина рванула вперед. Считайте это любопытством, привычкой, импульсивным порывом, как вам угодно. Неприятности других людей — сфера моей деятельности. Я шел на скорости шестьдесят миль в час, когда обогнал междугородный автобус во второй раз, и приближался к восьмидесяти, когда заметил интересовавший меня автомобиль. Вслед за ним я въехал под железнодорожный мост, по которому ходили поезда Атлантической линии, следующие через Потомак в Вашингтон.

Поезд прогромыхал над нами, разрывая ночную тишину.

Когда мой задний бампер оказался на одном уровне с их передним, я резко повернул руль в их сторону. Примерно в ста ярдах за береговым устоем моста я заставил их съехать с шоссе.

Я открыл бардачок, вынул свой «магнум-357» и ступил из машины в ночь.

— Выходите с поднятыми руками, — приказал я.

Несколько минут прошло в ожидании, потом откликнулся чей-то голос:

— Эй, это ограбление или что-то еще?

— Или что-то еще, — уточнил я. — Вылезайте и встаньте перед капотом, в свете фар, чтобы я мог вас видеть. Вы попались.

Я услышал шаги по гравию шоссейной обочины. Хлопнула дверца автомобиля.

— В свете фар. Поднимите руки. Двигайтесь!

— Это ограбление? — услышал я тот же голос. Тон был заискивающий, видно, человек до смерти напуган, поэтому я уже начал сомневаться, не совершаю ли чертовски глупую ошибку.

Они послушно стояли перед капотом автомобиля в свете фар — коротышка в твидовом пальто и дылда в шинели. Оба с поднятыми руками. Коротышка был без головного убора и в очках. Дылда — а он действительно был очень высоким — в широкополой шляпе с опущенными полями, нахлобученной чуть ли не на глаза.

— С вами все в порядке, мисс? — спросил я.

Сначала ответа не последовало, потом в ночи прозвучало только одно слово: «Да».

— Теперь вы можете пересесть в мою машину.

Ее ответ удивил меня.

— Кто вы? Вас послал Майк? В аэропорту меня никто не встретил.

— Никогда не слыхал ни о каком Майке.

— Тогда кто вы?

— Какая вам разница? Садитесь в мою машину.

— Ладно.

И как только открылась дверца, из-под железнодорожного моста с ревом выскочил междугородный автобус. От неожиданности я слегка замешкался. Самую малость, но Дылде этого было достаточно. Он выскользнул из света фар и набросился на меня. Я вовремя отпрянул в сторону. И его нацеленный на меня кулак со всего размаху обрушился на бампер моей машины. От боли и досады он издал вопль, похожий на собачий лай.

— В чем дело, черт тебя побери? — хрипло прошептал он. — Я вроде бы рассчитал удар. Ты что, спятил? Хочешь, чтобы я руку сломал, да? Какая тебе от этого польза?

С учетом того, что Дылда сказал таксисту в ответ на его требование денег, можно было прийти только к одному выводу — это не похищение, а всего лишь его инсценировка. Выгодное для барышни? Значит, предполагалось, что кто-то ее освободит и тем самым заслужит ее вечную благодарность? Если дело обстоит так, то ее мнимый спаситель выбился из графика. Автострада была пуста.

— И как все должно было выглядеть? — осведомился я у Дылды в шинели.

— Кто ты, парень? — огрызнулся он в ответ, неожиданно сделавшись подозрительным. — Я тебя раньше не встречал. Где мистер Таунсенд Хольт? Я думал, мистер Хольт…

Я схватил его за воротник шинели и оттолкнул от себя, потому что Очкарик-коротышка шел ко мне с пистолетом. Дылда натолкнулся на него, и пистолет выстрелил, высекая в темноте искры.

— Бросай оружие, или буду стрелять! — заорал я.

Дылда пролаял:

— Бросай, Очкарик!

Очкарик, помедлив, бросил пистолет. Я шагнул вперед и оттолкнул пистолет ногой подальше, чтобы он оказался вне их досягаемости. Девушка вышла и встала рядом со мной.

— Это было спланированное похищение, — сообщил я ей. — Предполагалось, что человек по имени Хольт прискачет на белом коне и выручит принцессу из беды. То бишь вас.

Ее смех был на грани истерики, когда она проговорила:

— Вы забавно все расставили по местам.

— Может, нам вместе подождать прибытия запоздавшего мистера Хольта? — спросил я ее. — Или прокатимся до полицейского участка?

И снова она меня удивила:

— Ни то и ни другое.

Очкарик флегматично рассмеялся.

— Ни то и ни другое? Почему же? — осведомился я.

— Потому что нельзя. Считается, что меня нет в Вашингтоне.

Дылда «баюкал» свою ушибленную руку. Я быстро обыскал его. Он не был вооружен.

— Откройте капот, — приказал я.

Парень недоумевающе посмотрел на меня.

— Открывай же, давай!

Он открыл капот своего автомобиля.

— Знаешь, где находится свеча?

Он ничего не ответил.

— Выкрути колпачок.

— Мы тебя еще достанем, сукин ты сын!

Дылда залез под капот, скрежеща зубами. Колпачок был вывернут, за ним тянулись провода. Я взял его левой рукой.

— Подойди к своему дружку. А теперь садитесь оба! Спина к спине.

Они сели на гравий шоссейной обочины.

— Оставайтесь в таком положении, пока мы не отъедем.

— Мы тебя еще достанем, парень! — пригрозил Дылда.

Очкарик ничего не сказал.

— Передайте привет мистеру Хольту, — сказал я им на прощанье.

Девушка снова засмеялась.

Мы с ней сели в мою машину. Это была довольно высокая девушка в белом плаще с большими круглыми кожаными пуговицами и в белой шляпке с узкими полями. Насколько я мог заметить, она была платиновой блондинкой. Плащ был туго затянут поясом на узкой талии, тем самым подчеркивая округлость ее грудей под лацканами.

— Кто такой этот Хольт? — спросил я ее.

— Извините, но я лучше промолчу.

— Вы уверены насчет полиции?

— Да, совершенно уверена. Пожалуйста, отвезите меня в Вашингтон. Любое место в центре города прекрасно подойдет.

— Ладно.

Я бросил колпачок свечи на пол и включил зажигание.

Двадцать минут спустя мы сидели в кабинке ресторана на Эф-стрит, как раз на противоположной стороне моста через Потомак.

— Не было необходимости останавливаться здесь, — сказала девушка. — Они немного меня напугали, но теперь все в порядке.

Официантка не спеша, шаркающей походкой приблизилась к нам.

— Что желаете?

— Кофе, наверное, — сказала девушка.

Я велел официантке принести две чашки.

— Во что этот Хольт втянул бы вас, если бы не подоспел я? — спросил я девушку.

Она ничего не ответила.

— Послушайте, — продолжал я, прибегнув к иной тактике. — Вы глушите мои профессиональные инстинкты. Я — частный детектив.

— Неужели?

— Честное благородное. Меня зовут Чет Драм.

На сей раз она улыбнулась:

— Рада познакомиться, мистер Драм.

— Я тоже, мисс?..

— Миссис.

— Тогда миссис?..

— Просто миссис. Но мне действительно нужно идти. Спасибо за все. — Она посмотрела на меня, а я и не подумал подняться.

— Я сделала большую глупость, — сказала она наконец.

У нее не было сумочки, и она вытащила красный кожаный кошелек из кармана плаща.

— Коль скоро вы частный детектив, мне полагается вознаградить вас за доставленное мною беспокойство. Сколько я вам должна?

— Прежде вы не делали подобных глупостей, — заметил я.

— О господи, тогда я сглупила сейчас. Я вас обидела?

— Не нужны мне ваши деньги, — сказал я. — Но мне хотелось бы заглянуть в него.

— В мой кошелек? Зачем?

— Скажем, из профессионального любопытства. Я хочу знать, кто же вы на самом деле.

Она снова улыбнулась:

— Вы не из тех, кто легко сдается.

— Я могу быть упрямым.

— И очаровательным, мистер Драм. Но я еще упрямее.

— А что, если у вас не будет возможности продемонстрировать это? «Считается, что меня нет в Вашингтоне». Не так ли?

— Да, верно. И что из этого следует?

— Из этого следует, что таксист был в сговоре с ними. Вы только что прилетели на самолете, правильно?

— Опять угадали.

— С багажом?

Глаза у нее расширились.

— Я совсем забыла о багаже! Мне нужно его получить, мистер Драм. Но я даже не заметила, в каком такси ехала.

— Зато я заметил. Из таксопарка «Ветераны». Только прикажите, и я доставлю вам ваш багаж.

Она встала:

— Похоже, у вас появился новый клиент.

— Куда доставить ваш багаж?

— Я позвоню вам завтра. А сейчас не поймаете ли для меня такси?

Я расплатился по счету, и мы вышли на улицу. В воздухе кружили первые крупные снежинки. Я посадил ее в такси и захлопнул дверцу. Она помахала мне на прощанье, одарив меня своей третьей улыбкой, улыбкой на миллион баксов, которую она до этого момента тщательно сдерживала. Ее голубые глаза улыбались так, что перехватывало дыхание. Такси отъехало.

Я сел в свою машину и поехал в таксопарк «Ветераны».

Шелл Скотт вылезает из своей скорлупы

Лос-Анджелес, 10 ч. 00 мин., понедельник, 14 декабря

В тот понедельник я вернулся в отель «Спартан-Апартмент» в десять часов утра. У меня перед глазами все еще стояла запечатлевшаяся в памяти картина: Браун падает к моим ногам, и из его окровавленного рта вырывается единственное, едва слышное слово: Фрост…

Алексис Фрост значилась среди постояльцев отеля «Амбассадор», но, когда я позвонил, ее там уже не оказалось. У полицейских не было зацепок, с помощью которых можно было бы выйти на убийцу Брауна, и им не удалось выследить серый «бьюик», о котором я сообщил им еще до восхода солнца этим утром, «бьюик», преследовавший такси Алексис. Или… действовавший с ней заодно.

Меня все больше и больше одолевали сомнения насчет Алексис, я даже слегка за нее беспокоился. Но еще больше я беспокоился по поводу Келли Торн. В полиции мне сообщили, что она опознала тело брата в морге. Она не плакала. И это мне не понравилось. А еще больше не понравилось то, что я никак не мог до нее дозвониться, хотя звонил несколько раз.

Келли двадцать три года. Они с Брауном были очень близки. Келли во многом похожа на брата: то же добродушное, типично ирландское лицо, озорная улыбка, редкие веснушки — золотистое очарование. С Брауном я недавно встречался пару раз, а вот с Келли не виделся почти полгода. Слишком долго.

Интересно почему?

Я опять позвонил Келли, и опять мне никто не ответил. Поэтому я вытащил длинный список имен, который составил за годы работы — осведомители, жучки, громилы, — и приступил к работе.

Через сорок минут множество людей должны будут сообщить мне сведения, добытые ими о Брауне Торне или о докторе Гедеоне Фросте. Эту сторону дела мне удалось утрясти.

Дом доктора Фроста на Гарвардском бульваре был по-прежнему пуст. Я решил поговорить с соседями и начал планомерный обход. После пяти тщетных попыток мне удалось получить первую крупицу информации в доме напротив. Дверь открыла женщина и сообщила, что видела, как доктор Фрост уехал из дому прошлым вечером часов в восемь или десять. Он уезжал в спешке, один, в своем черном «фольксвагене»… с выключенными фарами. Ей это показалось странным. И я был с ней полностью согласен.

Оттуда я поехал вверх по Гарвардскому бульвару до Третьей улицы, повернул направо и направился в центр города. В трех кварталах от Третьей улицы я миновал новенький зеленый «форд», небрежно припаркованный под углом к обочине. С левой стороны бампер был вдавлен внутрь и касался шины.

Я, не останавливаясь, продолжил путь и проехал почти полмили, когда меня вдруг осенило. Волосы у меня на затылке встали дыбом. Возможно, я ошибался, но тем не менее поспешил вернуться к «форду» и остановился рядом с ним. На покореженном зеленом бампере я обнаружил следы серой краски. Я проверил номерной знак. Автомобиль принадлежал Сансетскому бюро проката автомобилей. Под щетку на ветровом стекле была подсунута квитанция со штрафом за парковку в неподобающем месте. Квитанция была выписана в десять часов семнадцать минут вечером в воскресенье. Я записал номер «форда» и поехал в Сансетское бюро проката. Оказалось, что «форд» был взят напрокат ранним воскресным утром Брауном Торном.

Я позвонил в полицейский участок и сообщил об этом в отдел по расследованию убийств. Затем занялся поисками доктора Гедеона Фроста. Я уладил все, что мог, и начал расследование, на которое у меня оставалось совсем мало времени. Я задействовал дорожную полицию, больницы и морги, а также самого себя. Затем выяснил, каким банком пользовался доктор Фрост. Это был Восточный национальный банк, расположенный на Восьмой улице Лос-Анджелеса. Я съездил туда и переговорил с управляющим. Он пообещал дать мне знать, если какой-нибудь чек доктора Фроста будет предъявлен к оплате.

Более того, он был знаком с Алексис и с доктором Фростом и сообщил, что в десять утра Алексис приходила в банк, чтобы взять что-то из личного сейфа, к которому имели доступ только она и ее отец. И очень быстро ушла.

Я поблагодарил его и откланялся, размышляя над тем, что бы все это могло означать. Я позвонил в свой отель и выяснил, что никто, в том числе и Алексис, мне не звонил и не оставлял для меня никакой информации. Я впал в тихое отчаяние. Было буквально не за что зацепиться! Но в пять часов я снова позвонил Келли и на этот раз застал ее. Поверьте, все мои многочисленные заботы, огорчения и отчаяние сразу же рассеялись как дым.

Когда она сказала «алло», у меня душа ушла в пятки, я даже не узнал свой собственный голос.

— Привет, Келли, — сказал я. — Это Шелл.

Последовала короткая пауза. Потом:

— Привет, Шелл. — Короткая пауза, а потом: — В полиции мне сказали, что ты знаешь… о…

— Да. Поэтому-то я и звоню.

Снова молчание. Иногда телефонная будка становится настоящей камерой пыток.

— Не возражаешь, если я приеду, Келли? Мне хотелось бы увидеться с тобой.

— И мне тоже, Шелл.

— Конечно, если только ты в состоянии…

— Пожалуйста, приезжай.

— Буду через двадцать минут.

Она сразу же открыла дверь, как только я позвонил. И попыталась улыбнуться.

— Привет. Я ужасно рада, что ты приехал.

— Я беспокоился о тебе.

— Я рада, Шелл. Но… беспокоиться не о чем.

Ростом она была пять футов четыре дюйма и замечательно сложена. Зеленое платье из джерси подчеркивало красоту ее точеного, гибкого тела.

Я сказал:

— Я звонил тебе сто раз…

— Я гуляла. После… я была в Макартуровском парке. Просто сидела у озера и смотрела на уток и лебедей. — Она снова улыбнулась. — Не стой как истукан! Ну, истукан-великан. Проходи!

— Ладно.

Но я еще несколько секунд разглядывал ее. И удивлялся, почему не виделся с ней так долго. Снова увидеть Келли Торн после шестимесячного перерыва было все равно что вернуться в родной дом после продолжительного отсутствия. Видно, она долго плакала, потому что глаза покраснели, а на лице запечатлелись печаль и скорбь. Но при всем при этом Келли не утратила миловидности. По крайней мере, для меня это было совершенно очевидно.

Сейчас я заметил на ее лице веснушки, которые она обычно старательно скрывала под тональным кремом. Без макияжа лицо слегка блестело, и веснушки отчетливо проступали на чистой коже, подобно крошечным коричневым островкам. Келли выглядела моложе двадцати трех лет, такой же молодой, как рассвет, и милой, как весна.

У нее были рыжие волосы — от природы, — почти красные, и глаза цвета нежной сероватой зелени трилистника, если смотреть на него сквозь туман. Ее тихая ирландская скороговорка была подобна мелким каплям дождя, барабанящего по листьям деревьев. Обычно в ее голосе слышалась радость, но сегодня — только тихий звук падающих капель дождя… или слез.

Мы сели на убогую зеленую кушетку в теплой гостиной. После моего звонка она приготовила кофе и теперь разлила его по чашкам.

Пока кофе остывал, я сказал:

— Келли, мне очень жаль.

— Знаю. Я знаю, как вы были дружны с Брауном.

Видимо, она заметила мой слегка удивленный взгляд, потому что поспешила уточнить:

— Ты был для него всем на свете. И я знаю, ты питал к нему те же чувства.

— Конечно. Но…

— "Но". Вот такие все мужчины. Не то что женщины. Вы привыкли быть твердыми, крутыми — словом, мужчинами на все двести процентов. Почему ты так редко приходил к нам, Шелл?

— Не знаю.

И я правда не знал. «Что за черт! — подумал я. — Неужели нужно бросаться человеку на шею, чтобы выразить ему свою симпатию? Или посылать ему цветы?» И я вдруг подумал о цветах, которые пошлю Брауну.

Возможно, Келли как-то почувствовала, о чем я думаю. Или прочла на моем лице. Но так или иначе, самообладание вдруг покинуло ее. Она судорожно вздохнула и разразилась рыданиями. Слезы хлынули из ее глаз и залили щеки. Я хотел было подойти к ней и попытаться успокоить, но она отчаянно замотала головой и закрыла лицо руками. Приглушенный ладонями, ее изменившийся голос был едва слышим и прерывался рыданиями.

Она вскочила и, не отрывая рук от лица — сдавленные рыдания все еще вырывались у нее из груди, — бросилась вон из гостиной. Упала, поднялась и снова побежала к двери, ведущей в соседнюю комнату. Это печальное зрелище разрывало мне сердце. И даже когда я уже больше не слышал ее рыданий, они все еще звучали у меня в голове.

Я сидел и ждал, пока Келли успокоится и вернется в гостиную. Поскольку я не знал, сколько ей на это потребуется времени, то решил, что, наверное, мне следует уйти. Но как раз в этот момент Келли вернулась.

— Не уходи, пожалуйста, — сказала она.

Я взглянул на нее. Глаза опухли еще больше, но она взяла себя в руки и даже умылась и наложила косметику — веснушек как не бывало.

— Я…

— Знаю, — сказала она. — Ты собирался удрать от меня. Садись. Кофе наверняка остыл.

Действительно остыл.

— Мы можем положить туда немного льда, — предложил я, — и закусить солеными крендельками. Но коль скоро это не улучшит его вкуса, можно было бы…

Она улыбнулась, и это снова была улыбка Келли.

— Пожалуй, ты прав. — Она глубоко вздохнула. — Все, я справилась с собой. Я в полном порядке и намереваюсь продолжать в том же духе. Больше ничего подобного со мной не случится.

— Незачем извиняться.

— Я и не извиняюсь. Просто хочу, чтобы ты знал, что мы можем теперь говорить о Брауне, обо всем. И я больше не буду плакать. Ты понял, что я хочу сказать, Шелл?

— Конечно.

Келли унесла остывший кофе, вернулась и налила две чашки. Кофе еще можно было пить. Потом сказала:

— В полиции сообщили мне все, что знали. Сказали, что ты был с ним, когда он умирал. Расскажи мне все, Шелл, если можешь.

— Не о чем особенно рассказывать. Браун позвонил мне, сказал только, что в него стреляли. Вероятно, он собирался рассказать мне больше, но не успел. Я бросился ему на помощь и приехал как раз перед тем, как…

Келли спокойно спросила:

— Он что-нибудь сказал?

— Только одно слово, Келли. Это была фамилия — Фрост. Она тебе о чем-нибудь говорит?

Она молча покачала головой. Потом задала вопрос:

— У тебя есть соображения по поводу того, кто мог его убить?

— Только предположения. Я предпочел бы сначала выслушать твои.

Келли остановила взгляд своих зеленых глаз на мне:

— Кто мог быть заинтересован в его смерти, Шелл? Кто, как не Рейген? Возможно, даже не лично он, а эта его вонючая свора. Браун знал, что там творятся гнусные дела, и открыто говорил об этом. Просто вставал на собраниях и обличал их. Он боролся с ними изо дня в день, до последней минуты. И вот еще что, Шелл. В воскресенье ночью Браун взял из офиса папку с какими-то профсоюзными документами.

Меня словно обдало холодным ветром. — Повтори все, пожалуйста, помедленнее, — попросил я.

— В субботу вечером мы с Брауном ужинали здесь. В то время я не придала особого значения его словам, а сказал он тогда, что Рейген и его парни собираются в ту ночь на какое-то совещание. А еще он говорил о том, каким образом подчас пропадают документы местных отделений… ты же знаешь, что они были затребованы комиссией.

— Знаю.

— Он сказал, что и на сей раз будет как всегда: важные документы окажутся утерянными, или сгоревшими, или исчезнувшими еще каким-нибудь образом. В любом случае комиссии они будут недоступны. Ну, через несколько часов, после того как Браун ушел, около часа или двух ночи — это уже было воскресенье — он мне позвонил. Сказал, что выкрал какие-то профсоюзные документы, что влип в неприятности и что некоторое время ему придется где-нибудь отсиживаться, а потому дома не появится. — Келли сглотнула. — Это был наш последний разговор. Больше я его не видела.

— Давай-ка еще разок все сначала. Повтори сказанное им дословно, если можешь, вплоть до интонации.

— Зазвонил телефон, и я услышала в трубке: «Это Браун, Келли. Я очень тороплюсь. Сегодня ночью я взял кое-какие бумаги из папок Рейгена, и мне придется скрываться несколько дней». Я разволновалась и спросила, что все это значит. Он ответил что-то вроде: «После того как я выкрал бумаги, возникли небольшие неприятности, я наткнулся на одного из его парней. Но ты не волнуйся». Я спросила, что именно он взял, а он сказал, что и сам толком не знает — у него пока не было времени разобраться. Но он был уверен: это именно те документы, которые Рейген хочет скрыть от комиссии.

— Под комиссией, полагаю, следует понимать Хартселльскую комиссию?

— Да, Браун считал, что на сей раз комиссия как следует вздрючит Майка Сэнда и Рейгена, а может, еще и должностных лиц рангом пониже.

— Он много рассказывал тебе о Майке Сэнде, Келли?

Она покачала головой:

— Говорил только, что он еще более ловкий мошенник, чем Рейген, если только такое возможно. А что?

— Происходят странные вещи. Думаю, что Сэнд, в сущности, не играет главенствующей роли в Лос-Анджелесском отделении. Днем я навел справки относительно Сэнда, но похоже, чтобы узнать о его деятельности побольше, придется ехать в Вашингтон, где он проживает и трудится.

Я взглянул на Келли:

— Браун никогда не упоминал о Фросте? О докторе Гедеоне Фросте?

Она нахмурилась, стараясь припомнить, потом покачала головой:

— Нет. Никогда не слышала такого имени. А кто он?

— Он должен был выступить на заседании Хартселльской комиссии в качестве главного свидетеля. Вряд ли кто-то, кроме членов комиссии, мог знать об этом. Но Браун назвал мне это имя. А сегодня утром в нескольких кварталах от дома доктора Фроста я обнаружил автомобиль, который Браун взял напрокат утром в воскресенье вскоре после того, как позвонил тебе. Передний бампер с левой стороны покорежен. Похоже, в него ударилась другая машина, а может быть, его прижимали к обочине. А прошлой ночью мне довелось увидеть автомобиль, у которого передний бампер был помят с правой стороны.

Лицо Келли приняло озадаченное выражение.

— Зачем Брауну понадобилось брать автомобиль напрокат? И зачем он приезжал к этому доктору Фросту?

— Не могу понять, откуда он узнал имя Фроста, Келли! Я очень надеялся, что ты сможешь прояснить ситуацию.

— Ничего не понимаю… — Она замолчала, сокрушенно качая головой.

Через минуту я встал.

— И куда ты направляешься теперь, Шелл?

— Проедусь до штаб-квартиры профсоюза грузоперевозчиков. Вдруг повезет, и я застану там Рейгена.

— Не делай никаких… глупостей. А кроме того, если Рейген во всех этих махинациях увяз по горло, он тебе ничего не скажет.

— Конечно, ни с того ни с сего он не станет ничего рассказывать. И вообще постарается не ввязываться в беседу со мной. Но если я его хорошенько потрясу, может, что-то вытрясу из него. Попытка не пытка.

— Он никогда не бывает один. При нем неотступно находятся двое громил.

Двое громил? Тогда кое-что проясняется. Крупные профсоюзные боссы обычно имеют от двух до полудюжины телохранителей, занимающих должности профоргов или деловых агентов, но я знал, что у Рейгена их только двое: худое, сальное ничтожество по имени Ру Минк и киллер Кэнди — высокий красавец с порочными наклонностями. Я задумался об этих двух негодяях, а также о той парочке в сером «бьюике». Может, это как раз тот случай, когда два плюс два не равняется четырем, а остается все теми же Минком и Кэнди? У меня просто разыгралась фантазия? Но как бы то ни было, по спине забегали мурашки.

Келли проводила меня до двери. На улице было темно и горели фонари. Солнце уже село, в воздухе веяло прохладой.

— Шелл? — услышал я голос Келли и оглянулся:

— Да?

— Будь осторожен. Пожалуйста.

— Не беспокойся. Рейген нахлебается досыта и не будет просить добавки. Кроме всего прочего, примерно через неделю он предстанет перед членами комиссии. Он должен вести себя примерно.

— Должен-то должен, но… — Она немного помолчала. — В самом деле, Шелл, я хочу сказать… — Келли замялась, но потом снова заговорила: — После того, что случилось с Брауном… если что-нибудь случится с…

— Ничего не случится! — поспешил я ее успокоить.

Она закусила губу:

— У меня такое ощущение, что они до смерти забили не только Брауна, но и меня… — Она поморщилась. — Как будто что-то ужасное…

— Послушай! — перебил я ее. — Кончай. Определенно, они сейчас беседуют об ирландской удачливости, Келли. Но существует еще и ирландская отвага!

— Ну конечно! — улыбнулась она. — Я чуть было не забыла об этом.

Я наклонился и легонько чмокнул ее в губы. Это был не настоящий поцелуй, нечто вроде неозвученного «пока». Но когда Келли взглянула на меня снова, я увидел в ее зеленых глазах, помимо ласки, нечто непривычное. Но потом я вспомнил, что именно таким взглядом она провожала меня всегда и прежде.

— Чем стоять здесь как истукан, лучше приезжай завтра, — сказала она.

Я вышел на улицу. Дверь захлопнулась за мной, и стало темно. Я направился к своему «кадиллаку». А затем — к Рейгену, Минку и Кэнди.

Лос-Анджелесская штаб-квартира местного 280-го отделения «Национального братства грузоперевозчиков» находилась на бульваре Олимпик рядом с Альварадо, всего в двух милях от сердца деловой части города — можно сказать, почти на яремной вене. Местоположение казалось соответствующим, поскольку подразумевалось, что слово «братство» происходит не от слова «брат», а от слова «братва».

И казалось само собой разумеющимся, что парень, сидящий тут, подобно ядовитому зубу, был Джоном Рейгеном. Рейгена за глаза называли Весельчаком Джеком, потому что он редко улыбался. Вставал он по утрам угрюмый и угрюмый ложился спать, а самой смешной забавой считал перестрелку на кладбище. Вот уже пять лет он был председателем местного 280-го отделения профсоюза, и пять лет братва прямой дорожкой направлялась из тюрьмы в 280-е отделение.

И почти все это время мне приходилось расхлебывать неприятности то с одним, то с другим членом профсоюза грузоперевозчиков — перестрелки, наркотики, газовые бомбы и даже пару убийств. Поэтому по пути в штаб-квартиру я размышлял о братве и ее президенте. Рейген и Лос-Анджелесское отделение профсоюза грузоперевозчиков представляли собой как в миниатюре, так и в полную величину то, что делали Майк Сэнд и его подельники по профсоюзу в столице, а именно то, с чем боролась Хартселльская комиссия и Браун вместе со многими другими честными членами профсоюза.

Негодяй с помощью различных ухищрений карабкается на самую вершину власти, окружает себя точно такими же мерзавцами и уже не стесняется нарушать конституцию и процедуру выборов, так что становится совершенно невозможным отлучить нежелательных лиц путем голосования от руководства профсоюзом, особенно если подсчет голосов происходит в закрытом помещении с вместительными корзинами для мусора.

Рядовой член профсоюза, голосующий против или требующий честного тайного голосования — как это делал Браун, — зачастую как бы случайно подвергается нападению хулиганов, вооруженных ножами и рукоятками бейсбольных бит. А когда этот рядовой член профсоюза выходит из больницы, он обычно становится тише воды ниже травы. Иногда он прямой дорогой отправляется в морг и тогда успокаивается навечно…

Такова вкратце история местного отделения профсоюза грузоперевозчиков за номером 280 и Джона Рейгена, человека, на встречу с которым я ехал.

Когда я добрался до штаб-квартиры, в ее помещениях не светилось ни одно окно. Здание штаб-квартиры представляет собой огромный одноэтажный современной постройки особняк, выходящий фасадом на Олимпик и как бы отгороженный от проезжей части улицы выстроившимися в ряд ухоженными королевскими пальмами и тщательно подстриженным газоном. Общая автостоянка располагалась справа, стоянка чуть поменьше, для профсоюзных боссов, — в тыльной стороне здания. Я оставил свою машину на пустой общей стоянке и направился по цементной дорожке песочного цвета, ведущей ко входу в здание. Стеклянные двери были заперты, но, заглянув внутрь, я заметил слабый свет в дальнем конце коридора.

Я обошел здание и на парковке для боссов обнаружил два автомобиля — темно-зеленый «кадиллак» и светло-синий «линкольн». «Кадиллак» принадлежал Рейгену. За плотными шторами в одном из окон я различил свет, а по прежним своим визитам в штаб-квартиру я знал, что именно там находится кабинет Джона Рейгена. Ни одна из этих машин не была среди тех, которые я видел сегодня утром, но я проверил регистрационную карточку «линкольна». Автомобиль принадлежал Норману Кэнделло. Я захлопнул дверцу «линкольна» и направился к черному ходу, когда зазвонил телефон.

Звонок доносился из кабинета Рейгена. Я уже добрался до полуоткрытого окна, когда мужской голос сказал:

— Да, он самый. Рейген слушает.

Последовало молчание. Через плотные шторы я не мог разглядеть, что происходит внутри, однако мог слышать разговор, тихий и невнятный, но смысл его понять было все-таки можно.

Да и голос безошибочно принадлежал Рейгену — зычный, полный жизни, не очень музыкальный, но твердый и уверенный, — словом, голос, способный сразить собеседника наповал.

Потом я услышал:

— Да, привет, Таунсенд. Так, рассказывай.

Некоторое время он слушал своего собеседника на другом конце провода, затем разразился грубой бранью; выпустив очередь из слов, состоящих преимущественно из трех букв, он спросил:

— Кто? Честер Драм? Какого дьявола! Хочешь сказать, что этот Драм смог помешать?

Потом еще минуту спокойно слушал. Имя Таунсенд ничего мне не говорило, другое дело — Честер Драм. Это был мой коллега из Вашингтона, известный на всем Восточном побережье частный сыщик. Я с ним никогда не встречался, но знал о нем по отзывам и мог с уверенностью сказать, что он не из тех людей, которые общаются с такими подонками, как Рейген. Напротив, он считался одним из лучших специалистов в своем деле. Я был озадачен услышанным, но, пока размышлял об этом, Рейген снова заговорил.

Он заговорил неожиданно. И голос его был твердым. А когда голос Рейгена становился твердым, то у присутствующих неизменно возникало ощущение, что того и гляди под напором этого могучего голоса у Рейгена начнут вылетать зубы изо рта.

— Ты глупый бездельник! Мне что, приехать туда и сделать все самому?

Последовала пауза.

Затем:

— Угу. Позвони мне утром. — Он бросил трубку на рычаг.

Другой голос спросил:

— В чем дело, Джон?

И Рейген ответил:

— Я расскажу тебе дома. Пошли.

Я стремглав помчался к своему «кадиллаку», завел его и, подъехав к парковке для боссов, остановился рядом с «линкольном». Свет фар моего автомобиля упал на окна кабинета Рейгена как раз в тот момент, когда там выключили свет. Он сразу же был включен снова.

Я вышел из машины, хлопнув дверцей, вытащил свой пистолет 38-го калибра, проверил его и снова сунул в кожаную кобуру под мышкой. Потом направился к черному ходу.

Стеклянные двери были по-прежнему заперты. Я постучал.

Внутри и снаружи, у меня над головой, загорелся свет, парковка тоже осветилась. И я смог увидеть здание насквозь, вплоть до парадного входа. Всего в нескольких футах справа от меня был широкий коридор. Насколько я знал, там размещались кабинеты главных начальников. Через минуту из этого коридора вышел худой коротышка в темном костюме и белой рубашке с галстуком и направился к двери, но вдруг резко остановился и осмотрел меня с головы до ног. Его сальные черные волосы прилипли к черепу. С такого расстояния я не мог хорошенько его рассмотреть, но мог поспорить, что рубашка на нем была грязная. Я знал его: это был Ру Минк. Он тоже меня знал, и я видел, как с его до странности толстых губ сорвалось мерзкое короткое ругательство. Он быстро развернулся и исчез из виду.

Однако через минуту вернулся и отпер двери.

— Чего вам тут надо, Скотт? — спросил он не слишком вежливо.

Я протиснулся мимо него, и он повторил:

— Какого дьявола тебе тут надо?

— Войти.

Я прошел мимо него, повернул направо и проследовал по коридору к кабинету Джона Рейгена.

Я слышал, как у меня за спиной Минк захлопнул дверь.

И запер ее.

Я еще раз свернул направо и оказался в аппендиксе, где находился кабинет Джона Рейгена. Шаги Минка по полированному полу гулко отдавались эхом в просторном холле. Он догнал меня почти у дверей кабинета Рейгена и схватил за руку.

Вот чего я терпеть не могу, так это когда меня хватают за руку, особенно такие мерзавцы, как Минк. Я остановился и развернулся к нему.

На расстоянии в десять футов он тоже выглядел не особенно приятным, но вблизи был просто невыносим. Ростом всего в пять футов семь дюймов, а физиономия худая и узкая, словно сплющенная с боков. Это была как раз такая физиономия, которую хочется расплющить… с боков. Сальные черные волосы гладко зачесаны назад с высокого белого лба, а бегающие темные глазки сощурены. Его на удивление толстые губы, казалось, вываливаются изо рта — зрелище весьма неприятное.

Когда же он злился, они выпячивались еще больше, а сейчас Минк злился, и здорово. Над левой скулой у него был синяк, чуть припухший и уже потерявший свою изначальную синеву.

— Не так быстро, Скотт, — сказал он. — Уже довольно поздно…

— Руку!

— Что?

— Руку! Отпусти руку, тебе говорят! Или я тебе ее оторву!

Он быстро отдернул руку:

— Ты чертовски торопишься, Скотт. Нельзя вот так запросто сюда являться.

— Ладно. Доложи обо мне. Я хочу видеть Рейгена.

Минк подошел к двери кабинета, открыл ее, просунул голову и сказал:

— Этот чудак не говорит, чего ему надо. Похоже, я ему не понравился. — Он тихонько хихикнул.

— Впусти его, — распорядился Рейген.

Минк посмотрел на меня через плечо и широко распахнул дверь. Кабинет был обставлен с шиком — комфорт и роскошь.

На полу толстый ковер, стены обшиты панелями орехового дерева, отполированными до блеска. Слева находился большой, замысловатой формы письменный стол, обращенный овальным изгибом ко мне. За столом во вращающемся кресле восседал Джон Рейген. Весельчак Джек.

Вид у него был, как всегда, «жизнерадостный». Словно только что ему в живот угодила пуля. Рейгену было сорок пять лет, рост — чуть больше шести футов. Жилистый, словно хлыст, с крючковатым носом и с синевато-серыми мутными глазами.

Кожа на лице — темная, грубая и жесткая, как подошва. На верхней губе — шрам, и несколько небольших шрамиков на левой щеке. Мне его физиономия напомнила маринованную оливу с косточкой внутри. Вьющиеся волосы были аккуратно подстрижены.

Рейген указал мне на массивное современное кресло, стоившее не менее трехсот долларов, что составляло годовой взнос пятерых рядовых членов профсоюза.

— Усаживайтесь, Скотт, — сказал он.

Предложенное им кресло стояло слева от меня, спинкой к двери. Я ухмыльнулся, подошел к точно такому же, но справа от меня, развернул его к двери и уселся.

Рейген не слишком дружелюбно осведомился:

— Ну, Скотт, какого черта тебя принесло на этот раз?

— Пытаюсь узнать, кто убил Брауна Торна, — непринужденно бросил я. — Почему его убили, я уже выяснил, теперь мне надо установить, кто это сделал.

Тем временем Минк захлопнул дверь, и я оглянулся. Кэнди стоял рядом с Минком, привалившись к стене. Он прятался за дверью, когда я вошел, поэтому я его не увидел. Для начала заметим, что Минк был фигурой малопримечательной. Он всегда носил только темные костюмы, и вся его одежда напоминала облачение усопшего, словно он в любую минуту готов был лечь в гроб. Забальзамированный мертвец, но еще способный двигаться. Он был неразличим в толпе. И не только в толпе.

Трудно было заметить его появление или исчезновение. А уж рядом с Кэнди он вообще становился невидимкой.

Кэнди — это молодой парень по имени Норман Кэнделло.

Когда видишь его впервые, невольно думаешь, что ему место в Голливуде, в лучших кинофильмах. Но я-то имел возможность хорошенько его рассмотреть. Кроме того, знал его «послужной список».

Будучи еще совсем молодым громилой — ему сейчас всего двадцать четыре года, — он уже успел схлопотать два срока условно и отсидеть год в Сан-Квентине за вооруженное ограбление.

Он обладал всеми теми физическими данными, которых Ру Минк был лишен. Кэнди был чистюлей, сильным, красивым, с правильными чертами лица и с крепкими белыми зубами, густыми темными волосами, аккуратно уложенными, но с непослушным вихром на лбу, предвещающим раннее вдовство. Он имел репутацию удачливого покорителя женских сердец, однако это не сказалось на его росте. Ростом он был по меньшей мере шести футов трех дюймов, а весил около двухсот тридцати фунтов.

Они с Минком таращились на меня. Кэнди тихо сказал:

— Я слыхал, что Брауна убили, Скотт. Плохо дело.

— Угу. И когда ты услышал об этом?

Он, улыбнувшись, пожал плечами:

— Ну, сегодня днем.

Когда он улыбался, то становился вообще неотразимым.

— А я уж подумал, что, возможно, это было ранним утром.

— Как же это могло быть? — вежливо осведомился Кэнди. — Ведь сообщили, что Браун был убит приблизительно в это время. Так знай: я все это время спал сном младенца.

Кэнди не так уж просто завести. Я напрасно тратил на него время. Но Рейген с Минком заводились с полуоборота. И расколются именно они, если вообще кто-то расколется.

Крепкий голос Рейгена больно ударил по моим барабанным перепонкам.

— Куда ты клонишь? Хочешь сказать, что знаешь, почему этого негодяя пришили?

Я радушно улыбнулся ему во весь рот:

— Смотри, Рейген, о покойниках плохо не говорят. То же самое может приключиться и с тобой.

Угрюмые синевато-серые глаза заглянули в мои, и от этого его лицо сделалось еще безобразнее. Он был мерзавец, более мерзкий, чем Минк и Кэнди, вместе взятые, хотя при знакомстве с этими двумя типами казалось, что дальше уже ехать некуда. Он медленно поднял руку и потрогал шрам на своей губе.

Рейген всегда трогал шрам, когда пахло жареным, а сейчас не просто пахло, а прямо смердело. Он медленно проговорил своим отвратительным голосом, от которого более нежные уши завяли бы:

— Ты ведь не говорил, что меня могут убить, Скотт? Ты ведь не это имел в виду?

— Конечно же тебя могут убить, Рейген. Но я не это имел в виду. У тебя и с ушами не все в порядке, не говоря уже о губах.

Его глаза сделались еще злее, но я не унимался:

— Тебе следует получше прислушиваться к словам, Рейген. Вот почему я тут. Чтобы ты все как следует расслышал.

Его палец скользнул по шраму, идущему от левой ноздри к уголку рта. Когда Рейген только начинал работать в этой профсоюзной шайке-лейке, его здорово отделали, и этот шрам достался ему в качестве сувенира. А около дюжины других небольших алых шрамиков, похожих на следы женских ноготков, испещряли его левую щеку. Тот же парень, который оставил метку на губе, в другой раз приложил его лицом к гравийной дорожке, а три дня спустя отчалил куда-то. Странно, но с тех пор того парня никто не видел. Те дни давно миновали, однако шрамы постоянно напоминали Рейгену о себе.

И теперь, ощупывая пальцами свой шрам, Рейген смотрел на меня, мысленно желая, чтобы я тоже сгинул отсюда навсегда, подобно тому парню. Наконец Рейген оставил губу в покое и сказал:

— Давай выкладывай, что там у тебя, Скотт. И вали отсюда, хоть на ушах. — На самом деле он употребил более крепкое выражение, чем «на ушах».

— Нечего меня торопить. Тебе придется-таки меня выслушать, иначе будет большой шум. Так что выбирай!

— Мне не о чем разговаривать с копами.

— А как насчет Брауна Торна?

Рейген выплюнул ругательство из четырех букв, а потом сказал:

— Я не убивал этого недоноска, если ты к этому клонишь. Это не в моих правилах. — Он помолчал, а потом добавил, как-то слишком уж вежливо: — А что касается ребят, то они и блохи не задавят.

— Это потому, что у них нет блох. — Я посмотрел на Минка. — По крайней мере, у Кэнди их нет.

Полные губы Минка выпятились еще сильнее, и он стал здорово смахивать на верблюда, готового плюнуть, а это был дурной знак. Я решил больше не давить на этих ребят и, обращаясь к Рейгену, сказал:

— Хочешь узнать, что случилось с Брауном? И почему?

Он хотел. По крайней мере, это его заинтересовало. Возможно, даже слегка обеспокоило.

— Давай послушаем, — проронил он.

— Браун давно был для тебя как кость в горле. Он хотел, чтобы взносы, которые платят профсоюзные боссы со своих доходов, стали известны широкой публике, требовал аудита пенсионного фонда, фонда оплаты больничных, материальной помощи и всего прочего. Вот тогда-то все и началось. Но последней каплей, переполнившей чашу твоей ненависти, стало то, что Браун проник сюда вечером в прошлое воскресенье и взял кое-какие ваши документики. Он унес их, — я посмотрел на Минка, — после того, как столкнулся тут с одним типом, искусанным блохами, а потом в бюро проката на Сансет взял зеленый «форд»…

— Погоди-ка!

Ага, вот оно, задело за живое.

— Да?

— Ты говоришь, Браун проник сюда, в это здание, и унес что-то?

— Именно так.

— А откуда тебе это известно, Скотт?

Я ничего не ответил.

Рейген некоторое время молчал.

— Значит, он что-то украл. А что именно?

Вот в этом-то и состояла загвоздка. Я не знал, что именно.

И продолжал брать их на арапа.

— Документы «Братства грузоперевозчиков», материалы, с помощью которых тебя может здорово прижать этот Хартселл, записи, которые не могли бы попасть к нему в руки другим способом. И не говори, что это не так, Рейген.

Рейген молчал, как мне показалось, довольно долго. Я не знал, то ли он думает, то ли просто таращится на меня, а может, и то и другое одновременно. Но в конце концов, похоже, принял какое-то решение. Он расслабился и спокойно сказал:

— Кажется, тебе все об этом известно. Зачем мне отрицать?

Ага, значит, верно. По крайней мере, какая-то доля истины в этом есть. Я продолжал:

— Браун взял напрокат «форд». Он находился в машине, когда твои прихвостни срезали его и прижали к обочине…

Рейген прервал меня:

— Не так быстро, Скотт. Конечно, Браун залез сюда. И украл некоторые документы. Это же факт, зачем отрицать. Во всяком случае, теперь это ни для кого не секрет. На такое был способен только такой негодяй, как он. Гаденыш! Разве, черт побери, такому удастся выкрасть что-нибудь важное?

Мне не понравилось, какой оборот стал принимать наш разговор.

— Поясни-ка, — попросил я.

— Конечно, он взял кое-какие бумаги. Старье! — Рейген мерзко осклабился. — Неужели ты думаешь, что я оставил бы здесь что-то действительно ценное?! Торн пролистал пару папок, вытащил из них несколько разрозненных документов, вот и все. И ты считаешь, что я убрал его за то, что он спер какой-то ненужный хлам? Думаешь, у меня крыша поехала? Как раз за неделю до того, как я предстану перед ребятами из Хартселльской комиссии? Уж кем-кем, а полоумным я тебя никогда не считал.

— Браун наткнулся той ночью на Минка. Верно? И не рассказывай мне, что Минк налетел на дверь, когда хотел прибить мышь. А может, он схлопотал это сегодня ранним утром?

Я взглянул на Минка, потиравшего темный синяк на скуле.

Потом снова повернулся к Рейгену, когда тот спросил:

— С чего ты взял это, Скотт? Откуда… — Он осекся и, медленно повернув голову, посмотрел на Минка и Кэнди. — Ну да, этот мерзавец, должно быть, позвонил тебе, когда отчалил. Или, возможно, позвонил этой своей сестричке… — Он снова замолчал.

Я недоумевал по поводу его реакции. Рейген молчал около двух секунд. Фигура Кэнди маячила у двери. Нарастающее напряжение в комнате, казалось, стало осязаемым.

И тогда Рейген продолжил совершенно безразличным тоном, словно и не было той внезапной паузы:

— Значит, он наткнулся на Минка, врезал ему и удрал. Припустился через парковочную площадку. — Он обратил свои мутные серо-синие глаза на меня. — К тому времени, как Минк очухался и выскочил из парадных дверей, его и след простыл.

— Из парадных дверей?

— У нас было небольшое собрание в зале. Ты же знаешь, где у нас зал, не так ли? — Тон его стал ехидным.

Большой зал расположен как раз за парадными дверями в передней части здания. Келли сказала, что Браун что-то говорил насчет совещания Рейгена с его профсоюзной шайкой, которое должно было состояться в субботнюю ночь. Самым подходящим местом для этого был зал в здании профсоюза грузоперевозчиков. Все сходится.

Я сказал:

— Так, значит, старье, а?

— Хочешь сказать, что это тебе неизвестно? — Тон Рейгена не стал менее язвительным. — Судя по тому, что ты говорил, тебе известно все.

— Мне просто хотелось услышать это от тебя.

Рейген снова осклабился.

— Переписка, — сообщил он. — Протоколы. Плюс пачка аннулированных чеков, которые Браун Торн, вероятно, принял за выплату мафии или что-то в этом роде. Всякая муть. — Рейген буравил меня взглядом. — Не думай, что я в восторге от случившегося, Скотт. Я этого сопляка искал. Но не нашел. А если бы нашел, то не пощадил бы. — Он встал. — Вообще-то говоря, я предпочел бы видеть его живым.

— Еще бы!

Рейген направился к двери, кивнул Минку и Кэнди и вышел вместе с ними. Через несколько секунд он вернулся, прикрыв за собой дверь. Снова подошел к своему письменному столу и уселся во вращающееся кресло:

— Я сказал, что предпочел бы видеть Торна живым. И я от этих слов не отказываюсь. Чтобы иметь возможность отправить этого гаденыша в тюрьму за клевету.

— Конечно.

На задней парковочной площадке заработал двигатель. Через мгновение я услышал, как оттуда, набирая скорость, отъехала машина.

Я торопливо осведомился:

— Что это с ребятами?

— С ребятами? Что ты имеешь в виду?

— Куда это Минк с Кэнди так внезапно отправились?

— Это я велел им слинять. Разве ты не кончил играться с ними в детектива?

— Ну, насколько мне известно, они всегда стоят под дверью душа, чтобы подать тебе мыло. Как же ты мог позволить своей охране смыться?

— Да, я допустил промашку. Теперь понимаю. Мне и в самом деле надо было держать их при себе, пока ты находишься здесь.

Рейген наклонился вперед, положив локти на стол. Его мрачные глаза оказались на одном уровне с моими.

— Скотт, пойми, — заговорил он голосом, способным вышибить его собственные зубы, — я сегодня играл по твоим правилам. Только не думай, что ты и впредь сможешь вот так же являться сюда. Я ничего не должен тебе объяснять. Единственная причина, по которой тебя не вывели отсюда за ухо… — он, естественно, использовал отнюдь не протокольное выражение, — состоит в том, что эти чертовы сенаторы собираются устроить свое шоу на следующей неделе. Понял? Я потратил на тебя время, чтобы ты отстал от меня. Тебе понятно, Скотт?

Я сделал глубокий вдох, немного задержал дыхание, а потом выдохнул:

— Не обмочи штанишки, Рейген. Ты не можешь порвать мою членскую книжку или лишить меня работы, поэтому прекрати меня запугивать. Если ты чист в деле с Брауном, я не стану тебе докучать. Но если нет…

— Неужели ты не в силах понять своей тупой башкой, что у меня не было причины воевать с этим подонком?

Я уже и так понял все, что только сходило с языка этого парня. Внезапно я поднялся с кресла. Рука Рейгена дернулась примерно на дюйм вперед, но потом он медленно отвел ее чуть в сторону и коснулся ею другой руки. Может, Рейген счел, что я этого не заметил. Но это не так.

Однако я не заметил чуть приоткрытого ящика, находившегося в центре его письменного стола, рядом с его рукой. Рейген сам не носил оружия. Он поручал это своим парням. Да и смысла-то никакого не было в том, чтобы сидеть тут и дразнить меня, не имея пистолета под рукой. Почти наверняка оружие лежало в этом чуть приоткрытом ящике. Так зачем же Рейгену злить меня? Не ради же собственного удовольствия и не для того, чтобы спровоцировать меня на решительные действия, к которым я был почти готов. Мне стало не по себе.

Действительно, ему не было смысла отпускать своих телохранителей, пока я находился тут. Но и отчалить по собственному желанию они не могли. Значит, Рейген их куда-то послал.

Во мне росло беспокойство. Видимо, Рейген был ошеломлен… Я мысленно вернулся к нашему разговору и стал быстро прокручивать его в уме. Да, он был ошеломлен, узнав, что мне известно об изъятых Брауном документах.

Рейген тогда высказал предположение, что либо Браун позвонил мне, «либо этой своей сестричке…». И именно тогда он надолго замолчал, и именно тогда напряжение в комнате, казалось, резко подскочило. Значит, это произошло, когда Рейген упомянул о Келли, когда он подумал о Келли.

Мое беспокойство переросло в тревогу. Почему Рейген не сказал, что Браун, возможно, виделся с Келли? Почему он сказал, что Браун позвонил именно ей? Напрашивался только один ответ: Рейген знал, что Браун не мог увидеться с ней.

Я быстро взглянул на него и увидел, что он пристально наблюдал за мной, медленно водя пальцем по шраму на губе.

Я собрался с мыслями. Рейген мог знать, что Браун не виделся с Келли, только потому, что сразу же после кражи установил наблюдение за Келли и ее домом.

Я был уверен: Рейгена ошеломила именно мысль о Келли.

Ведь сразу после этого он и услал куда-то своих головорезов.

Наверняка к Келли домой. И сейчас они были уже на пути туда.

У меня застучало в висках.

— Ты уверен, что бумаги, которые взял Браун, действительно сущая ерунда? — спросил я Рейгена. — Тебе и правда все равно; получишь ты эту ерунду назад или нет?

— Правда.

Я чуточку отвлекся от Рейгена, и он успел слегка подвинуться к столу и сунуть руку в ящик. Я прекрасно понимал, что она сжимает рукоятку пистолета.

— Ведь это Минк и Кэнди уехали, Рейген? — небрежно спросил я.

Я встал, стараясь не делать резких движений, подошел к окну и раздвинул шторы. Мой «кадиллак» и машина Рейгена стояли на месте. «Линкольна» конечно же не было.

— Здесь никого нет, Скотт, — сказал Рейген очень тихо.

Я вернулся к своему массивному креслу, непринужденно откинулся на его спинку и сказал:

— Я надеялся, что они проторчат тут чуть дольше.

Говоря это, я водил руками по подлокотникам кресла. Тяжело мне придется. Но не слишком. Потом, вцепившись в подлокотники, я сказал:

— Может, будет другой случай…

И тогда, рывком подняв кресло, я метнул его в Рейгена.

Пистолет у него действительно был наготове, и он выстрелил.

Прогремел выстрел, такой громкий, словно палили из пушки, но пуля угодила в кресло. Я видел, как она туда вошла, прежде чем кресло обрушилось на Рейгена. Я оттолкнулся одной ногой от пола и прыгнул, спланировав над столом, на Рейгена, когда он, уклонившись от летящего на него кресла, снова развернулся ко мне, наставив на меня пистолет.

Но тут я бросился на него. Рейген издал отчаянный вопль и повалился на пол. Я приземлился поверх него и, когда он попытался выстрелить в меня, проворно выхватил левой рукой у него пистолет. Я уперся коленом в пол, сжал правую руку в кулак и нацелил его в челюсть Рейгену, но слегка промахнулся, поэтому размахнулся еще раз и уже влепил ему как следует.

Рейген опрокинулся на спину. Я забросил пистолет в дальний конец комнаты, кинулся к телефону и набрал номер Келли. Может быть, еще не поздно. В трубке были слышны гудки, длинные гудки…

На полу зашевелился Рейген. Слушая гудки в телефонной трубке, я не сводил с него глаз. Он грязно выругался сквозь зубы, взгляд его угрюмых темных глаз сделался диким, кровь сочилась из уголка рта.

— Сукин сын, — прошипел он. — Я убью тебя, убью тебя, ублюдок, я убью…

Но к тому времени я уже поспешно ретировался. Телефон еще продолжал гудеть, когда я швырнул его на стол, аппарат соскользнул со стола и упал на пол. Я вихрем пронесся по коридору и кинулся к своему «кадиллаку». Сейчас мои мысли были заняты исключительно Минком и Кэнди.

А потом тревога о Келли вытеснила все прочие мысли и чувства.

Головорезы одерживают верх над Драмом

Вашингтон, округ Колумбия, 20 ч. 00 мин., понедельник, 14 декабря

Таксопарк «Ветераны» находился в полуквартале от Нью-Джерси-авеню, рядом с крупным военно-морским оружейным заводом на Анакостиа-Ривер.

Я припарковал машину неподалеку от таксопарка и запер, поскольку это был неблагополучный район, со множеством притонов и забегаловок, неоновые вывески которых сулят радость и отдохновение усталым, ожесточенным людям, кочующим от пивнушки в пивнушку.

Диспетчер гаража восседал за неопрятным столом в стеклянном кубе конторы. Это был пухлый человек, лысый, как изношенная автомобильная шина. Он курил толстую сигару.

Если кислое выражение его лица и означало что-то, то можно было предположить, что особого удовольствия сигара ему не доставляет.

Когда я постучал в дверь, он кивком своей лысой головы пригласил меня войти.

— Минуточку, парень, — сказал он и снова повернулся к микрофону переговорного устройства: — Понял тебя, семерка. Отключаюсь. — Потом поднял глаза на меня. — Чем могу быть полезен?

— Я пытаюсь найти такси, которое подвозило пассажира из Национального аэропорта примерно в семь часов.

— Пытаетесь найти? Зачем?

— Это чрезвычайно важно.

Лысый кисло улыбнулся своей сигаре и положил ее на ободок большой медной пепельницы.

— Важно для вас или для нашей компании? — уточнил он.

— В такси остался багаж. Я приехал его забрать.

— Сегодня вечером в гараже не оставляли никакого багажа, парень. Заходи утречком, ладно?

— Я лучше подожду. Сколько было сегодня вызовов после обеда?

Диспетчер резко поднял глаза:

— Ты из полиции?

— Нет. А что?

— У меня нюх. Говоришь, словно полицейский.

— Я — частный детектив.

Это разожгло его любопытство. Он достал путевой лист и принялся водить по нему указательным пальцем, таким же толстым, как его сигара.

— Сегодня днем мы отправляли в аэропорт три машины. Две новые, с иголочки.

— Это такси не было новым.

— Значит, это четырехлетний «додж», а за рулем был Хэнк Кэмбриа.

— Он-то мне и нужен.

Лицо диспетчера приняло откровенно подозрительное выражение.

— Господи Иисусе, это просто смешно! — сказал он.

— В чем дело?

— Кэмбриа. Он не давал о себе знать уже полчаса или около того. — И заговорил в свой микрофон: — Диспетчер вызывает тринадцатый. Отбой. Диспетчер вызывает тринадцатый. Эй, просыпайся, Хэнк! — Он снова посмотрел на меня. — Забавно. Он не отвечает.

— Откуда он связывался с вами в последний раз? — спросил я.

— Дайте вспомнить… шесть пятьдесят четыре, аэропорт. Один пассажир. До «Статлера».

— У вас имеется домашний адрес Хэнка Кэмбриа?

— Конечно, где-то был.

Его взгляд становился самодовольным. Я положил на стол пятидолларовую бумажку. Она тотчас же исчезла в его руке.

— Норт-Кэпитол-стрит, номер 248, — сказал он.

Я уже собрался было идти, когда закудахтало его радио.

— Чарли, это Стэн, номер третий. У нас неприятности.

— Да ну?

— Машина на Маунт-Вернон-Мемориал-парквей. Там полиция.

— Ты стоишь? — пробубнил Чарли в микрофон.

— Не могу. У меня пассажир.

— Машина повреждена?

— Не думаю. Похоже, это четырехлетний «додж». Прямо к северу от железнодорожного моста, Чарли.

— Ладно. Я проверю.

— Такси Кэмбриа? — спросил я у Чарли.

— Угу. Если этот мерзавец попал там в аварию… — Он стремительно вскочил на ноги, открыл дверь и заорал: — Эй, Солли! Подмени меня, пожалуйста, ладно? Меня срочно вызывают.

Подошел высокий тощий парень в ветровке, жующий бутерброд.

— В такую ночку получишь массу удовольствия, — сказал он.

— Я вас подвезу, — предложил я Чарли.

— Подвезешь? Там должен быть какой-то чемодан.

Мы вместе вышли на улицу. Снег пошел сильнее.

Вскоре после того, как мы по мосту через Потомак выехали на Маунт-Вернон-Мемориал-парквей, я увидел мигалку полицейской машины, стоявшей у обочины рядом со злополучным такси. А за полицейской машиной — белую машину «Скорой помощи», припаркованную у обочины. В ста ярдах южнее этого места сквозь густой снег смутно виднелся железнодорожный мост — то самое место, где я догнал Очкарика и парня в шинели. Но их автомобиля уже не было.

Мы подъехали к полицейской машине и вышли.

— Валите отсюда, — велел нам дородный полицейский, — тут вам не спектакль.

— Таксопарк «Ветераны», — представился Чарли, протягивая удостоверение. — Что здесь произошло?

— Один из ваших шоферов разбился, мистер.

Двое других полицейских переговаривались между собой.

Один говорил:

— …автомобиль как раз в этом месте. Видишь следы? И вот тут еще… — Он присел на корточки и показал: — Отсюда тягач начал их отбуксировывать.

— Разбился? — переспросил Чарли, тупо уставившись на полицейского. — Он сильно пострадал?

— Его забрали в «скорую». Он умирает, мистер.

— Господи Иисусе! Хэнк Кэмбриа! Я ведь разговаривал с ним сегодня днем.

Мы подошли к «скорой». Шофер как раз закрывал двойные задние дверцы. Санитар склонился над Хэнком Кэмбриа.

— …клянусь Богом, мистер Аббамонте, — услышали мы голос Кэмбриа. — Я получу свои денежки…

— Успокойтесь, — вторил ему санитар.

— Дайте мне на него взглянуть, — попросил Чарли.

Шофер бросил взгляд на дородного полицейского, тот кивнул в знак согласия, и Чарли забрался в «скорую», но тут же поспешно вылез наружу.

— Видели его лицо? — повторял он снова и снова. — Вы видели его лицо, черт побери?! — Голос его стал похож на хриплое карканье.

Шофер закрыл дверцы и обошел «скорую», направляясь к кабине.

— Я могу отвезти такси в гараж? — спросил Чарли у дородного полицейского.

— Не сегодня. Сейчас его доставят в полицейский гараж на Александрии. Я дам вам расписку. У этого парня Кэмбриа были враги? Может, ему кто-то завидовал?

— Сотворить такое из зависти?

Полицейский вручил Чарли расписку, говоря:

— Полагаю, вам лучше уехать. Завтра мы пошлем своего человека в Вашингтон, чтобы он встретился с вашим управляющим.

— Из зависти? — повторил Чарли, а потом резко добавил: — Вот что я вам скажу… у этого разгильдяя были денежные затруднения.

— Какого рода?

— Ну, не знаю, ему нужны были деньги. Думаю, он играл на скачках. Он пару раз брал у меня взаймы.

— И намного Кэмбриа вас нагрел? — поинтересовался дородный полицейский.

— Всего на десятку.

— Но вы думаете, что у него были и другие долги?

Снег таял на лысой голове Чарли, и вода стекала по его лицу, словно слезы.

— Я слишком разболтался.

— Так вы считаете, у него были другие долги? — Ага. Догадываюсь.

— Вы догадываетесь или знаете наверняка?

Чарли вздохнул.

— Аббамонте, — сказал он. — Ростовщик из главной штаб-квартиры «Братства перевозчиков». Кэмбриа прежде работал дальнобойщиком, то есть перевозил грузы. — Он вдруг схватил полицейского за плащ. — Если только узнают, откуда эта информация, я окажусь на дне Потомака с камнем на шее.

— Успокойтесь и поезжайте домой. Мы сохраняем конфиденциальность.

«Скорая» стала медленно отъезжать. Мы с Чарли сели в мой автомобиль.

— Аббамонте, — сказал он. — Мне следует проверить, уж не свихнулся ли я.

Пока мы ехали по мосту через Потомак, Чарли молчал.

— Пожалуй, тебе не видать багажа, парень, — сказал он наконец.

— Похоже на то.

— Как я могу связаться с тобой на случай, если его не конфискуют?

— Никак. Я сам с вами свяжусь.

Я высадил Чарли у гаража. Снегопад усиливался, застилая ветровое стекло.

Дом номер 248 на Норт-Кэпитол-стрит оказался ветхим щитовым домиком, в котором размещались четыре квартиры — две наверху и две внизу. Хэнк Кэмбриа проживал в квартире на втором этаже в задней части дома.

На мой стук откликнулся женский голос:

— Ты опять забыл свой ключ, Хэнк? Почему ты не повесил его на кольцо вместе с ключами от машины, как я тебе говорила?

Она открыла дверь и, как только увидела меня, стала поспешно ее закрывать. Я вставил в дверь ногу.

— Что вам нужно, мистер? Хэнка еще нет дома.

Ее вопрос был весьма кстати. Однако Абакуса Аббамонте, акулу-ростовщика из «Национального братства грузоперевозчиков», я знал понаслышке. Если вы задолжали Аббамонте, ваш долг начинал расти с астрономической скоростью. Ростовщик Аббамонте взимал двадцать процентов за каждую неделю просрочки. В общем и целом получалось так, что долг в сотню за месяц оборачивался уже двумя.

Допустим, Хэнк Кэмбриа задолжал Аббамонте. Допустим, Кэмбриа пришел в отчаяние, потому что был не в состоянии вернуть ростовщику долг, и согласился в счет погашения долга выполнить какое-то поручение Аббамонте. А фактически — Майка Сэнда, который держал «Национальное братство грузоперевозчиков» в железном кулаке, словно рулевую баранку.

Например, помочь инсценировать похищение по неизвестным причинам. Разве что парень по имени Хольт собирался нарушить тем самым закон Галахада…

Таунсенд Хольт. Это имя прежде мне ничего не говорило, а поскольку имя это довольно распространенное, у меня не было оснований как-то связывать его с «Братством». Но теперь, с появлением на нашей арене Аббамонте, я не мог не усмотреть определенной связи. Дело в том, что человек по имени Таунсенд Хольт отвечал в «Национальном братстве грузоперевозчиков» за связи с общественностью. Сейчас Хольт стоял на ушах: его положение существенно осложнилось, и он едва удерживался на плаву, поскольку через неделю должны были начаться публичные слушания Хартселльской комиссии, которые не сулят ничего хорошего боссам «Братства» и их главарю Майку Сэнду.

— Хэнк еще не пришел домой, — повторила женщина.

— Позвольте войти, миссис Кэмбриа. Я хотел бы переговорить с вами.

Она нехотя впустила меня в квартиру, явно напуганная моим появлением. Это была чуть полноватая, но удивительно симпатичная женщина лет двадцати пяти. Длинные темные волосы, собранные на затылке в «конский хвост», широко расставленные темные глаза латинянки, сочные красные губы и щедрая фигура, угадываемая под дешевым цветастым домашним халатом. Она закрыла за мной дверь и постояла минуту, прислонившись к ней, словно в надежде справиться с овладевшим ею беспокойством.

Гостиная была маленькая и обставлена разнородной мебелью, купленной наверняка на распродаже подержанных вещей.

Я обвел взглядом изрядно продавленную софу, два массивных кресла с подлокотниками и засаленными спинками, пару исцарапанных журнальных столиков и телевизор старой модели с экраном размером с почтовую открытку. На экране под звуки приторной музыки мужчина разыгрывал в рамках приличия страстную сцену любви с хорошо одетой женщиной. Миссис Кэмбриа выключила телевизор, обрекая любовников кануть в электронную вечность.

— Послушайте, — сказала она прежде, чем я успел заговорить, — клянусь, Хэнку представилась возможность хорошо подзаработать. Так и передайте мистеру Аббамонте.

— С чего вы взяли, что меня послал к вам мистер Аббамонте?

— А разве нет?

Женщина посмотрела на мое распахнутое пальто, серый фланелевый костюм под ним, пристегнутый воротничок и галстук.

— У нас не бывает других гостей.

Я не стал ее разубеждать, хотя чувствовал себя неловко.

— Откуда мистеру Аббамонте знать, что Хэнку представилась такая возможность? Разве он не слышал этой песни раньше, как вы думаете?

— Так что же вы хотите от нас, мистер? Чтобы мы встали перед вами на колени? Хэнк получил постоянную работу, он работает таксистом. Он непременно заплатит. Неужели мы должны умолять вас, стоя на коленях?

— Есть другие способы, — сказал я, пытаясь вызвать ее на откровенность.

— Послушайте, я знаю, что Хэнк все еще не расплатился. Когда он работал на грузовике, то обычно занимал у мистера Аббамонте, чтобы заплатить профсоюзные взносы, возвращал долг и снова занимал… Но он не собирается… — От волнения ее голос стал хриплым и прерывистым.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Мари.

— Не думаете ли вы, Мари, что существуют какие-то другие формы расплаты?

Я хотел, чтобы она рассказала о сделке, на которую пошел ее муж с Аббамонте, но она истолковала мои слова превратно:

— Что вы хотите, мистер?

Она развязала пояс своего домашнего халата и вдруг распахнула полы. Под ним на ней были надеты ярко-розовый лифчик и трусики. Кожа у нее была темная, тело упругое.

— Этого? Если вам нужно именно это, почему же вы сразу не сказали? — Ее темные горящие глаза смотрели на меня в упор, но губы предательски дрожали. — Ради Хэнка я готова пойти на все. Только оставьте его в покое!

— Вы неправильно меня поняли, Мари, — сказал я. — Я не работаю на Аббамонте.

Огонь в ее глазах потух от смущения. Рука, державшая пояс, безвольно повисла, но она не запахнула халат.

— Тогда что же вам от нас надо?

Она зажала рот тыльной стороной ладони — нарочитый жест, перенятый ею из телефильмов и долженствовавший символизировать страх. Сегодня меня вторично приняли за полицейского.

— Вы из полиции? А я-то все говорила вам…

И именно в этот момент зазвонил телефон. «Вот теперь это действительно полиция», — подумал я.

Мари стояла рядом с телефонным аппаратом, поэтому сразу же взяла трубку:

— Алло?.. Что? Да, это миссис Кэмбриа. Кто? Вы что? Что вы… О нет! Господи Иисусе, нет, нет, нет…

Она выронила трубку. Я положил ее на рычаг. Мари завязала халат. Ее трясло.

— Он умер, — сказала она упавшим голосом. — Хэнк мертв! Вы ведь знали об этом, верно? Знали? За какие-то паршивые сто долларов они убили его!

— Есть кто-то, кому вы могли бы позвонить, Мари?

— Нет, я… у меня никого нет. Оставьте меня в покое.

— Я могу остаться с вами, если желаете.

— Уходите. Оставьте меня. Давайте убирайтесь! Вы уже все знали, когда пришли. Позволяли мне изображать из себя дурочку… уходите! — закричала она. — Убирайтесь отсюда и оставьте меня в покое. Подумать только! Явился сюда, когда он там умирал! Убирайтесь, вон отсюда, вон, вон!

Я вышел, спустился по лестнице и поехал домой, сознавая, что ее горе существенно продвинуло мое расследование.

Блондинка, потерявшая свой багаж, находилась рядом на протяжении всего времени, пока я пил утренний кофе.

Это происходило в кафетерии на Эф-стрит, где я обычно завтракаю по пути в офис, а блондинка взирала на меня с первой полосы вашингтонского выпуска «Ньюс геральд». На поясном портрете она была запечатлена в купальной шапочке и симпатичном лифчике-бикини вместе с приземистым, мускулистым парнем с волосатой грудью и суровым, отвратительным лицом. Эдакая зверская рожа и сонные глазки. Подпись под фотографией гласила: «У профсоюзного лидера двойные неприятности». И дальше сообщалось, что это фото четы Сэндов было сделано несколько месяцев назад, когда они втайне от всех проводили свой отпуск в Нассау.

А в сопровождающей фотографию статье объяснялось, в чем суть «двойных неприятностей» Сэнда.

«Сенатское расследование, предпринимаемое Хартселльской комиссией, а также разрыв с женой еще больше усложнили жизнь босса „Национального братства грузоперевозчиков“ Майка Сэнда, который, судя по слухам, борется за лидерство в профсоюзе с отколовшейся группировкой с Западного побережья и предыдущим президентом профсоюза Нелсом Торге — сеном, проживающим в настоящее время в Вирджинии. Нелс Торгесен вынужден был покинуть свой пост два года назад после судебного расследования, возбужденного Хартселльской комиссией в отношении коррумпированной верхушки профсоюза». Так начиналась статья, а дальше шли типично журналистские спекуляции: «Однако Сэнд может оказаться более крепким орешком для независимой комиссии сенатора Хартселла, поскольку в течение пятилетнего президентства Торгесена он фактически обладал всей полнотой власти, затем в течение двух лет укреплял уже свои собственные позиции на этом посту, а главное — он пользуется поддержкой рядовых членов профсоюза».

Разрыву Майка с прекрасной миссис Сэнд была посвящена всего лишь одна строчка. Вернее, воспроизводилось ее собственное высказывание: «Мы с Майком просто разлюбили друг друга». Нетрудно было понять почему. На черно-белой фотографии они смотрелись как Красавица и Чудовище. А автор статьи подчеркивал парадоксальность ситуации: их брак был тайным, о нем стало известно только в последние двадцать четыре часа, когда он, в сущности, уже распался.

Я прихватил газету с собой и прошел пешком квартал до Фаррел-Билдинг, где располагался мой офис. Поднявшись наверх и закрыв за собой дверь из матового стекла с надписью «Честер Драм — конфиденциальные расследования», я снова развернул газету и обнаружил небольшую статейку, в которой сообщалось о кончине таксиста Хэнка Кэмбриа. В ней также говорилось, что вчера ранним утром на Маунт-Вернон-Мемориал-парквей в своем такси был забит до смерти таксист Кэмбриа. Медицинская экспертиза установила, что удары наносились кастетом. А заканчивалась статейка так: «Из достоверных источников стало известно, что на месте этого зверского убийства во время вчерашнего вечернего снегопада находилась еще одна машина. Очевидно, у нее возникли какие-то механические неполадки, поскольку следы, оставленные на снегу, свидетельствуют, что ее отбуксировали, однако до сих пор ни в одном гараже этого района не зарегистрирован вызов тягача вчерашней ночью на Маунт-Вернон-Мемориал-парквей».

Это сообщение не давало мне покоя, пока я не вспомнил, что таксомоторный парк «Ветераны» имеет двустороннюю радиосвязь. Допустим, Кэмбриа, который помогал в инсценировании похищения, возвращался в Вашингтон, а когда увидел бредущих по обочине шоссе парня в шинели и Очкарика, они были достаточно взбешены, чтобы забить его до смерти. Я точно пока не знаю, но они могли воспользоваться его радио и до или после убийства вызвать техпомощь. Предположим, что таинственный тягач принадлежал «Национальному братству грузоперевозчиков», но есть еще и лысый диспетчер по имени Чарли.

Я решил попытаться разгадать эту загадку, но сперва мне нужно было позвонить.

— Офис сенатора Хартселла.

— Попросите, пожалуйста, к телефону сенатора. Это Честер Драм.

И мгновение спустя я услышал знакомый бас сенатора:

— Драм? Когда это ты успел вернуться из Ричмонда?

— Прошлой ночью, — ответил я.

Несколько дней назад я сослался на неотложное дело в Ричмонде, в качестве благовидного предлога для отказа от предложенной мне сенатором должности уполномоченного по особым поручениям Хартселльской комиссии. Предлагая мне эту должность, сенатор Хартселл намекнул, что нужно проследить за некоторыми ребятами из «Братства». В прошлом я уже выполнял его поручения, ему импонировала моя прежняя служба в ФБР, но на этот раз мне не хотелось ввязываться в судебную волокиту и публичные слушания комиссии по проверке работы профсоюза.

— Готов поработать на нас, парень? — спросил сенатор. — У нас всегда найдется местечко для Чета Драма.

— Благодарствуйте. И ответ «да» — временно.

— Временно?

— По причинам личного характера. Для меня важно иметь в бумажнике удостоверение уполномоченного по особым поручениям.

— Каким, например?

— Я предпочел бы о них пока умолчать.

— Но они как-то связаны с «Братством»?

— Возможно, — уклончиво ответил я.

— Тогда договорились, — пробасил сенатор. — Вот что я тебе скажу: комиссия желает воспользоваться сейчас услугами классного сыщика.

— А в чем дело?

— Мы строили свою стратегию на одном главном свидетеле. Это человек, который знает достаточно и имеет хорошую репутацию в высших правительственных кругах, чтобы смести верхушку профсоюза. Единственная беда в том, что он исчез.

— И оставил вас с носом?

— Гедеон Фрост был именно тем свидетелем, какой нам нужен. Когда дело доходит до смещения с должности профсоюзных лидеров, Чет, наступает полная апатия. Ты и сам знаешь. Приходится ловить на вымогательстве и взятках, метить деньги, пресекать хищения из фонда материального обеспечения и ростовщичество, иначе ничего не докажешь. Гедеон Фрост знал положение дел в «Братстве» досконально. Он жил в пригороде Лос-Анджелеса и должен был вылететь сюда, но не прилетел.

— Кто-то на Западном побережье занимается его поисками?

— Моуди, — ответил сенатор. — Специальный уполномоченный комиссии. До сих пор ему ничего не удалось найти, кроме разве что следов. — Сенатор помолчал. — Однако странно. По словам Моуди, еще один частный детектив из Лос-Анджелеса пытается отыскать доктора Фроста.

— На кого он работает?

— Понятия не имею. Его зовут Скотт.

— Шелл Скотт? — спросил я.

— Да-да, думаю, он, — радостно подтвердил сенатор. — Ты знаешь его?

— Я знаю о нем.

— Наш человек?

— Ну, однажды в журнале была статья про нас обоих. Там говорилось, что Шелл Скотт — это Честер Драм, только в Лос-Анджелесе, и наоборот. Но если серьезно, у Скотта очень хорошая репутация. Одна из лучших. Почему бы Моуди не связаться с ним?

— Думаю, он попытался, но по уши увяз в своих многочисленных делах и, возможно, не смог его застать. Почему бы тебе не попробовать наладить с ним контакт? Эй, парень, если у него такой же робин-гудов комплекс, как у тебя, наверное, он сможет нам помочь.

— Стоит попытаться, — согласился я.

Сенатор сказал, что я могу получить удостоверение в его офисе сегодня в любое время. Не успел я повесить трубку, как телефон зазвонил снова.

— Говорит Драм.

— Доброе утро, мистер Драм. Вы меня узнаете? — осведомился женский голос.

— Дама с багажом.

— Верно. Как успехи?

— Пока никак, миссис Сэнд.

Я услышал, как она резко втянула в себя воздух. Потом сказала:

— Но ведь вы детектив, не так ли?

Я проигнорировал ее язвительное замечание и спокойно пояснил:

— Возникли некоторые осложнения. Прошлой ночью был убит ваш таксист.

Последовало молчание. Потом:

— А что с моим багажом?

— Полиция штата Вирджиния арестовала машину, а вместе с ней и ваши чемоданы.

— Значит, вы ничего не сможете сделать, верно?

— Я работаю по заданию Хартселльской комиссии, миссис Сэнд, — сказал я.

Снова последовало молчание — она переваривала мое сообщение.

— А прошлой ночью вы тоже выполняли их задание?

— А какая разница?

— Так выполняли или нет?

— Нет.

— Я… я полагаю, мне не следовало приезжать в Вашингтон.

— А зачем тогда вы сюда приехали?

— Прошу прощения, мистер Драм. Если вы пришлете мне счет за свои услуги в отель «Статлер», он будет оплачен.

— И все?

— Все. Определенно.

Я нажал на рычаг и, услышав длинные гудки, стал звонить в Лос-Анджелес. Лос-Анджелесская справочная сообщила мне номер телефона сыскного агентства Шелдона Скотта в Гамильтон-Билдинг, в центре города, а также домашний адрес: отель «Спартан-Апартмент» в Голливуде. Пока меня соединяли по первому номеру, я размышлял о Шелдоне Скотте. Наша профессия — для одиноких мужчин; с чем только не приходится иметь дело — от гнилых яблок до рыцарей в сверкающих доспехах. Из того, что мне довелось слышать о Скотте, было ясно: он за все эти годы стал неплохим специалистом в своем деле, поэтому я решил, что он скорее всего поможет мне в деле сенатора Хартселла.

Автоответчик сообщил телефонистке, что Скотт еще не появлялся в своем офисе. Она попробовала набрать номер его апартаментов в отеле, и после четырех длинных гудков чей-то голос ответил.

— Алло! — услышал я густой бас.

— Шелл Скотт? Моя фамилия Драм. Я звоню из Вашингтона.

— Честер Драм? — Он был явно удивлен. — Частный детектив?

— Да, если вы уже слышали обо мне, то это облегчает мою задачу. Дело в том, что мы пытаемся разыскать доктора Гедеона Фроста и…

— Кто это «мы»? — перебил меня Скотт.

— Вернемся к этому через минуту, ладно? Ходят слухи, что и вы тоже заняты поисками Фроста. Чего-нибудь удалось добиться?

— Много чего, но все безрезультатно. Мне не удалось обнаружить его след. Так кто в Вашингтоне, вы говорите, хочет найти его?

Я ответил на его вопрос вопросом:

— А почему вы его разыскиваете?

— По обычной причине. Меня нанял клиент.

— Да ну! — изумился я. — И кто же?

— Вам следовало бы знать, что я не могу разглашать подобные сведения.

— А сенату Соединенных Штатов могли бы?

Должно быть, это тоже удивило Скотта. Он сказал:

— Снова здорово…

— Я занимаюсь специальными расследованиями по поручению Хартселльской комиссии. Фрост должен был дать свидетельские показания против «Национального братства грузоперевозчиков». Нам просто необходимо его найти.

— Ну и что?

— Ну, если вы скажете, кто вас нанял, возможно, это облегчит наши поиски.

— Конечно, если вы действительно сотрудничаете с Хартселльской комиссией.

— Дьявольщина! — воскликнул я, начиная раздражаться. — Позвоните сенатору и убедитесь.

И тут он задал смешной вопрос:

— И как долго все это продолжается?

— Что «продолжается»?

— Ваше сотрудничество с Хартселльской комиссией.

— Практически каких-нибудь пятнадцать минут. Но…

— Как удобно, верно? На Хартселльскую комиссию вы работаете пятнадцать минут, а вообще работаете на Майка Сэнда и Рейгена?

— Что вы мелете?! — завопил я. — Какого черта…

— Я не могу сказать вам, на кого работаю я.

— Не можете или не хотите?

— Понимайте, как угодно вам.

— Послушайте, — продолжал я, — я не хочу давить на вас, но при необходимости мы можем силой принудить вас.

Скотт мне не ответил. Я продолжал:

— Давайте валяйте в том же духе. У нас есть человек на побережье, который может вручить вам повестку в суд, не успеете вы и глазом…

Скотт прервал меня на полуслове:

— Не пугайте меня, дружище. Может быть, ваш человек и может вызвать меня повесткой в суд. Однако ему туго при этом придется.

Я услышал в трубке частые гудки, бросил ее на рычаг и, закурив сигарету, задумался: чем объясняется враждебность Скотта?

— И кто говорит, что журналы всегда пишут правду? — спросил я вслух. Потом напялил на себя пальто и шляпу, спустился вниз и поехал по улицам Вашингтона, покрытым снегом, в таксопарк «Ветераны».

Первый раунд завершился победой Скотта. Но это было только начало.

— Лысый парень по имени Чарли? — повторил диспетчер, заступивший на дежурство утром. — Наверное, тот, что дежурил вчера с четырех дня до полуночи, Чарли Дерлет. А в чем дело?

— Мне нужен его домашний адрес.

— Мы не сообщаем домашние адреса наших сотрудников, мистер.

— Ну точно как пишут в рассказах о шпионах.

— Хватит и обычной полиции. Я не ищу неприятностей.

Я вынул фотокопию своей лицензии и показал ее парню.

Это не произвело на него никакого впечатления.

— Вы частный детектив. Ну и что с того?

— А то, что, если вы позвоните в офис сенатору Хартселлу, вам сообщат, что я провожу специальное расследование по поручению Хартселльской комиссии.

Диспетчер поверил мне без всякого звонка. Видно, я его заинтриговал, и он все тем же сварливым тоном осведомился:

— И что такого натворил Чарли?

— Мы обсудим это с ним самим.

— Я имел в виду, что он — бывший дальнобойщик.

— И когда это он занимался грузовыми перевозками?

— Он пришел сюда, когда дали пинка под зад тогдашнему боссу, Торгесену, примерно года три назад.

— Это было приблизительно в то же время, когда Хэнк Кэмбриа пересел на такси?

— Кэмбриа? Я уже сказал все, что мог.

— За исключением адреса Чарли Дерлета.

Он вздохнул и назвал мне адрес.

По пути к Дерлету я заехал в здание сената и взял свое удостоверение в офисе Хартселльской комиссии. Сенатора не было на месте. Пару минут я почесал язык с его секретаршей, рыжей красоткой, которую все, включая и самого сенатора, называли милашкой, а потом покатил на север через весь город, минуя Нью-Джерси-авеню, до того места, где она упирается во Флорида-авеню рядом с Гриффитским стадионом.

Чарли Дерлет жил в густонаселенном квартале по соседству с промышленной частью города, в двух кварталах от Нью-Джерси-авеню и совсем близко к штаб-квартире Вашингтонского отделения «Национального братства грузоперевозчиков».

Его квартира находилась на третьем этаже в доме без лифта.

Мальчуган с совиными глазами, гонявший мяч в полутемном коридоре, проследил, куда я направляюсь, а когда я стал звонить в квартиру Дерлета, сказал:

— Никого нет дома, мистер.

Его мячик подкатился ко мне, и я пнул его ногой:

— Может, он еще спит? Ведь он работает до поздней ночи.

— Да. Но она-то нет, — многозначительно сказал мальчик. — Его сестра. Хоуп. Она красивая.

— Ты не знаешь, где можно его найти?

— Не-а! Но я знаю, где она.

— И где же?

— Она работает в грузоперевозках. Знаете, это на Нью-Джерси-авеню.

Я поблагодарил его. Он чихнул, стукнул мячом по стене коридора, высморкался, фыркнул и снова ударил по мячу. Когда я спускался вниз по лестнице, мальчишка помахал мне рукой.

«Национальное братство грузоперевозчиков», как магнит железные скрепки, притягивало все составные элементы дела, которое я расследовал.

Здание штаб-квартиры оказалось большим викторианским чудовищем с остроконечной двускатной крышей, вмещающим, должно быть, комнат пятьдесят. Прилегающая к дому лужайка была превращена в парковочную стоянку, и ряды дорогостоящих новых автомобилей были единственным признаком чрезмерного богатства обитавших здесь чиновников.

Огромная вывеска у входа гласила: «Штаб-квартира Национального братства грузоперевозчиков» и чуть ниже: «Добро пожаловать, брат!» В просторном холле на первом этаже сидели за голыми столами, попивая кофе и играя в карты, человек двадцать рядовых членов. Одеты они были в джинсы, потрепанные вельветовые и матерчатые брюки и ветровки. В своем твидовом костюме и габардиновом пальто я выглядел здесь странно, как пятно кроваво-красного кетчупа на воздушном белом креме семислойного торта.

Ко мне подошел крутой парень в свитере с высоким воротом и процедил сквозь зубы всего три слова:

— Что вам нужно?

Я мог бы сказать, что хочу видеть Хоуп Дерлет. Я мог бы сказать, что я из Хартселльской комиссии. Я мог бы сказать, что вывеска гласит: «Добро пожаловать, брат!», поэтому валите ко всем чертям. Однако я сказал следующее:

— Я хочу видеть Таунсенда Хольта. Передайте ему, это касается миссис Сэнд.

— Да ну?

— От тебя не убудет, сынок. Давай попробуй.

«Сынок» бросил сердитый взгляд, но повернулся и процедил через плечо:

— Подожди, папаша, — и, пройдя через весь этот холл, скорее похожий на амбар, в дальнем его конце стал подниматься по лестнице.

Не успел я выкурить сигарету, как он вернулся.

— Мистера Хольта нет, папаша. Если хочешь, — нехотя добавил он, — можешь переговорить с его помощником.

Я сказал, что хочу, и последовал за ним вверх по лестнице. Коридор второго этажа был застлан ковром, стены обшиты панелями красного дерева, и там уже не было никаких "вывесок, гласящих: «Добро пожаловать, брат!» Очевидно, второй этаж не был предназначен для братьев. Крутой «сынок» самодовольно вышагивал впереди меня к двери с табличкой: «Таунсенд Хольт, связи с общественностью».

— Греби сюда, папаша, — сказал парень и выдавил из себя смешок. — Но если тебе удастся растопить этот айсберг, я съем свою шляпу.

Я не стал вникать в фрейдистскую символику в словах моего провожатого, пока не увидел, кто сидел на страже в приемной Таунсенда Хольта. Крутой негодяй впустил меня в дверь и закрыл ее за мной, оставшись снаружи.

Это был просторный кабинет в синих тонах — синий ковер, синий металлический стол, синие картотечные шкафы, даже стены были приглушенного синего цвета. Девушка тоже была в синем — темно-синий костюм ладно облегал ее фигуру. Он прекрасно гармонировал с бледной кожей ее лица и пронзительно-черными волосами, которые были ничуть не длиннее, чем у того крутого гуся лапчатого, поджидавшего меня снаружи.

Она встала со своего места и одарила меня кроткой мимолетной улыбкой. У нее были мелкие, ровные и очень белые зубы. Роста девушка была небольшого, на ногах — уместные на работе туфли без каблуков, а темные глаза скрывались за очками в синей оправе. Несмотря на туфли без каблуков и очки, а может быть, как раз именно поэтому малышка выглядела довольно сексуальной. В том, как она двигалась, демонстрируя достоинства своего тела — округлые прямые плечи и упругие торчащие грудки под пиджаком, — угадывался вызов, она несла в себе заряд огромной взрывной силы.

Должно быть, я слишком долго на нее таращился. Но она стоила того.

— Вы ведь сюда пришли не затем, чтобы меня купить, не так ли? — требовательно спросила барышня ледяным тоном.

Я принял вызов:

— А что, вас уже выставили на продажу?

Настороженная мимолетная улыбка снова появилась на лице девушки, и она протянула мне руку:

— Может быть, я этого заслуживаю. Я — Хоуп Дерлет, «пятница» мистера Хольта в женском обличье.

Она сильно сжала мою руку, рассматривая меня с той же откровенностью. «Хоуп Дерлет, — подумал я. — Сестра Чарли Дерлета. Ну-ну».

Она отпустила мою руку и ждала, когда я представлюсь. Но я воздержался, а вместо этого сурово и быстро, стараясь застигнуть ее врасплох, спросил:

— Где, черт побери, был Таунсенд Хольт вчера вечером, когда мистер Аббамонте устроил по его заказу это похищение?

Темные глаза барышни расширились.

— Устроил похищение? О чем это вы говорите? Кто вы такой, мистер?

— Не важно, кто я, — сказал я, — давайте поговорим о Чарли.

— Чарли?

— Чарли снял парочку головорезов Аббамонте с крючка, на который подцепил их Таунсенд Хольт, забыв появиться прошлым вечером. Это свидетельствует о здравомыслии Чарли. Но отнюдь не Хольта. Не говоря уже о вас.

— Мистер, я действительно не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Хоуп Дерлет, и теперь в ее голосе уже звучал гнев. — Вы являетесь сюда под предлогом переговорить о миссис Сэнд, хотя зачем, я ума не приложу. Потом смутно намекаете, что работаете на Абакуса Аббамонте. Этого не может быть, потому что я знаю всех — как вы выразились — головорезов мистера Аббамонте. Итак, кто вы такой и что вам здесь нужно?

Она явно не задала всех интересовавших ее вопросов, и я выжидал.

— У Чарли неприятности с полицией? Вы полицейский? — спросила она наконец.

Три-ноль в мою пользу.

Я сказал:

— Я веду специальное расследование по поручению Хартселльской комиссии.

Ее темные глаза метали молнии.

— Вы… вы — змея! Прокрались сюда и заставили меня выболтать все о моем брате!

— Я совсем не заставлял вас говорить о вашем брате. Вы сделали это по собственной воле.

— Пожалуйста, уходите. Мне больше нечего вам сказать. Вам нужно обратиться к мистеру Хольту.

— И где можно его увидеть?

— Его не будет целый день.

— А где он будет?

— Я не обязана вам это сообщать. Мне не следует говорить с вами о чем бы то ни было. — Девушка громко крикнула: — Морти!

Крутой «сынок» вошел в кабинет. Он посмотрел на меня, потом на Хоуп Дерлет:

— Я же предупреждал тебя, папаша.

Не успели мы с Морти выйти из кабинета, как я увидел в другом конце длинного коридора бегущую в нашу сторону женщину. Темноволосую, миловидную, чуть полноватую. На ней было голубое пальто из искусственной кожи. Щеки ее пылали, и она с трудом переводила дыхание. За ней гнались двое мужчин. Это была Мари Кэмбриа с кольтом 45-го калибра в руке.

И судя по ее безумному виду, она была готова пустить его в ход.

— Где он, этот Абакус Аббамонте? — кричала она. — Где он, убийца моего мужа?! Хэнк собирался вернуть долг! Я убью его! Клянусь, я убью его!

Дверь кабинета Таунсенда Хольта открылась. Вышла Хоуп Дерлет. Соседняя дверь тоже открылась, изрыгнув невероятного жирдяя, который с трудом протиснулся в дверной проем и, шаркая ногами, выкатился в коридор. Вид у него был как у раскормленного неандертальца, одетого в костюм из плотной синтетической ткани.

— Что тут за беспорядок, черт побери?! — рявкнул он.

Я узнал его по фотографиям в газетах. Это был Абакус Аббамонте, секретарь-казначей «Братства» и главная акула ростовщичества.

— Послушайте, мистер Аббамонте, она с ума сошла! — заорал один из преследователей Мари Кэмбриа.

Мари сделала один выстрел на бегу. Пуля пробила отверстие в панели из красного дерева рядом с головой Аббамонте. Сильная отдача от пистолета 45-го калибра отбросила женщину к стене и прямо в объятия «сыночка» Морти. Он протянул из-за ее спины свою здоровенную лапу и вырвал у нее пистолет. Хихикая, стал лапать ее сзади, прижимаясь головой к ее волосам, а всем своим телом — к ее спине. Он обхватил ее обеими руками, держа в одной пистолет.

— Ну, давай с тобой поборемся, детка, — сказал он.

— Дубина, — сказал Аббамонте. — Она стреляла в меня.

— Хватит, Морти, — сказала Хоуп Дерлет «сынку». — Ее оружие уже у тебя.

Я схватил Морти за плечи, оторвал его от Мари и развернул на сто восемьдесят градусов:

— Леди сказала, хватит.

Парень размахнулся, желая ударить меня пистолетом, но промахнулся и тупо уставился на меня:

— Держись от всего этого подальше, папаша. Я спасал жизнь мистеру Аббе, и только.

Он снова размахнулся, на этот раз целясь в меня кулаком, но снова промазал.

Потом раздался чей-то голос:

— Посмотрите-ка, кто тут!

— Это он, точно, — вторил ему другой.

И вслед за тем я услышал знакомый флегматичный смех.

Ну конечно, те двое, что гнались за Мари по коридору, были Очкарик и его напарник Дылда. Дылда издал яростный вопль и бросился на меня. Правым кулаком он ударил меня под сердце, и я отшатнулся, ударившись о стену, но тут же оттолкнулся от нее с уже сжатыми кулаками.

— Я засуну тот колпачок от свечи тебе в глотку, гад! — пообещал Дылда.

Очкарик был чем-то занят. Сначала я не понял, что он делает, но потом увидел, как блеснул кастет. Я ударил Дылду, и тот отшатнулся, но не упал. Хоуп Дерлет что-то закричала.

— Эй, вы, тупицы, что тут происходит? — заорал Аббамонте.

Очкарик кинулся на меня с кастетом, но занес руку не слишком высоко, я увернулся, и удар угодил мне в бедро. У меня онемела нога. Я растопырил пальцы, вцепился пятерней в физиономию Очкарика и с силой толкнул его. Он нетвердой походкой попятился назад, очки слетели на пол.

— Где он, где этот негодяй?!

Очкарик на четвереньках ползал по полу, ища очки. Хоуп Дерлет наступила на них ногой. Очкарик поднялся на ноги, резко развернулся и изо всей мочи ударил кастетом в деревянную панель стены.

Тогда сзади меня стала душить чья-то рука. Это был Морти. Я наступил ему на носок каблуком, он взвыл и отпустил мою шею. Но до того, как он это сделал, Дылда все свои две сотни фунтов вложил в удар левой, который пришелся мне как раз в солнечное сплетение.

Я успел ответить ему ударом правой, до того как у меня перехватило дыхание. Мой кулак угодил Дылде в челюсть, и он свалился с копыт. Однако в это время Очкарик нашел то, что искал, и одно стекло очков оказалось еще целым. С криво сидящими на носу очками он размахнулся и заехал мне по шее кастетом. Я рухнул на стену под углом к двери кабинета Таунсенда Хольта и начал оседать вниз, но Очкарик не отпустил меня. Он поддел меня плечом под мышку, и, поддерживая в вертикальном положении, принялся колотить мне по животу кастетом.

Некоторое время я еще слышал крики Хоуп Дерлет, видел ее лицо за плечом Очкарика, когда она безрезультатно пыталась оттащить его от меня, слышал глухие удары кастета, сыпавшиеся мне на живот, но не чувствовал боли, потому что живот мой уже онемел. Я пытался говорить, но слова не слетали с моих уст. А говорил я уже вот что:

— Прекрати, чертов дурак, именно так ты убил Хэнка Кэмбриа прошлой ночью. Убить человека кастетом ничего не стоит!

А потом я опять начал оседать вниз, несмотря на усилия Очкарика удержать меня в вертикальном положении, но при этом умудрился заехать ему коленом в пах до того, как Дылда поднялся с пола и четко выверенным ударом, словно гирей, с помощью которой рушат стены зданий, вырубил мое сознание, будто выключил свет.

Шелл Скотт чешет языком

Лос-Анджелес, 20 ч. 00 мин., понедельник, 14 декабря

Я развернул свой «кадиллак» с бульвара Адаме на Реймонд-авеню, не снимал ноги с педали акселератора квартала полтора, а потом резко нажал на тормоза. Автомобиль все еще катился по инерции на приличной скорости, когда я увидел их. «Линкольна» поблизости не было, но в доме Келли горел свет, и я смог разглядеть три фигуры, выходящие на небольшое крыльцо. Не дожидаясь, пока мой «кадиллак» остановится, я открыл дверцу и выпрыгнул из него на траву газона. Ноги у меня разъехались, и я споткнулся как раз в тот момент, когда тишину разорвал пистолетный выстрел и мимо меня просвистела пуля.

Я двинулся к ним, держа кольт в руке. Они были не более чем в двадцати футах от меня. Но Кэнди, выглядевший совершенным чудовищем рядом с Келли, крепко прижимал ее к себе, таща по дорожке, ведущей от дома на улицу. За ними следовала тень еще одного человека. Это, по всей видимости, был Минк. Я нацелил свой тридцать восьмой на него и спустил курок. Минк завертелся на месте, я подумал было, что попал в него, но он кинулся спасаться бегством. Я слышал его шаги по тротуару, пока он не скрылся за углом.

Теперь выстрелил из своего пистолета Кэнди, и пуля врезалась в землю у моих ног. Я отпрыгнул в сторону, зацепился за ограду и упал на колени. Было достаточно светло, и я мог видеть, как одной рукой Кэнди железной хваткой окольцевал тело девушки на уровне ее груди, и эта хватка становилась еще более жесткой, когда она пыталась вырваться из нее. В другой руке он держал нацеленный на меня пистолет. Я отскочил в сторону, а Келли, продолжая извиваться в его руках, задела рукой пистолет, и он выстрелил. Пуля угодила в воздух. Я двинулся вперед, когда Келли вдавила свои каблуки-шпильки в мыски туфель Кэнди. Парень завопил и, видимо, ослабил хватку, потому что она смогла вырваться из его рук, но находилась все еще слишком близко от Кэнди, поэтому я выстрелил не в него, а чуть правее. Ноги мои сами несли меня. Я увидел, как Келли бросилась на землю, когда Кэнди снова навел на меня свою пушку. Но тут я настиг его. Я врезался в него, словно защитник, пересекающий штрафную линию, и никак не мог остановиться.

Ощущение было такое, словно я на бегу врезался в дом, однако Кэнди пошатнулся и отступил назад, отставив одну ногу и удерживая равновесие, когда я врезался ему в бок. Он быстро опомнился и вскинул вверх руку с пистолетом. Пистолет обрушился мне на макушку. Однако я нанес ответный удар ему по руке и увидел, как блеснул взлетевший в воздух револьвер.

К сожалению, бандит не растерялся и второй рукой, словно бейсбольной битой, ударил меня в висок. Его лицо сразу же расплылось у меня перед глазами, однако разглядеть его подбородок я все-таки смог. Мой мощный удар левой опрокинул Кэнди, и он приземлился прямо на пятую точку.

Я бросился к нему, чтобы довести дело до конца. Но как только наклонился над ним, Кэнди стремительно выбросил ногу вперед и ударил меня в челюсть. Удар был такой силы, что казалось, голова слетела с плеч. К счастью, она только откинулась назад, но потом снова вернулась в исходное положение, когда я приземлился на четвереньки. Кэнди с трудом поднялся на ноги, но увидев, что я тоже встаю с земли, почел за лучшее удрать от меня. Он помчался в дом Келли и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Я хотел было кинуться за ним вдогонку, но передумал. Келли все еще продолжала лежать на траве, но когда я направился к ней, она стала подниматься. Я помог ей встать на ноги и прижал ее голову к своей груди:

— Они не причинили тебе вреда, Келли?

Она покачала головой:

— Нет. Они…

Хлопнула дверь черного хода.

— Вот. — Я сунул ей в руку свой кольт, повернулся, поискал глазами валявшийся в траве револьвер Кэнди и нашел; я схватил его как раз в тот момент, когда где-то поблизости взревел мотор. Звук доносился оттуда, куда убежал Минк.

Я что есть мочи кинулся за угол, но двигатель набирал обороты, я слышал его шум, становившийся все слабее и слабее.

Я заметил мелькнувший в двух кварталах от меня синий автомобиль, а потом — задние красные сигнальные огни, когда автомобиль свернул за поворот.

Теперь я был не в силах их догнать. И мне надо было удостовериться, что с Келли действительно все в порядке. Я вернулся к ней. Когда я подошел поближе, она, не задумываясь, бросилась мне навстречу и повисла у меня на шее. Я крепко прижал ее к себе. Ее била дрожь. Думаю, и меня самого — тоже.

В соседних домах стали зажигаться огни. Кто-то окликал нас, что-то крича. Я не обращал на них никакого внимания.

Я обнимал Келли.

Я ехал в своем «кадиллаке» по шоссе, держа путь в Голливуд, но никуда конкретно. Кляня на чем свет стоит Минка и Кэнди и конечно же Рейгена. Келли сидела рядом со мной на переднем сиденье.

Незадолго до этого на выстрелы примчалась полицейская патрульная машина, оснащенная радиосвязью. Я поведал им свою историю, а Келли — свою. Если Минка и Кэнди схватят, мне сообщат. Мы с Келли как раз беседовали об этом.

— Эти бездельники ничего тебе не говорили, а? — спросил я.

— Нет. Когда я открыла дверь, они просто ворвались внутрь.

Кэнди держал меня, а Минк впопыхах обыскивал дом. Я слышала, как звонит телефон, но, естественно, они не позволили мне ответить на звонок. Должно быть, они искали то, что взял Браун.

— Теперь уже в этом нет никаких сомнений. Я до сих пор так и не выяснил, что это было, однако уверен — нечто весьма важное, а не «всякая чепуха», как сказал мне Рейген.

— Именно к нему они и собирались меня отвезти, мне кажется. Кэнди сказал Минку, что они не могут оставить меня дома и что Рейген наверняка захочет меня допросить. Именно так он и выразился: «допросить».

Она машинально потерла руку. В свете приборной доски я увидел синяки на внутренней стороне предплечья — там, где жирные пальцы Кэнди держали ее. Я мысленно представил себе синяки, но более крупные, более темные, и не только на руке, но и на теле Кэнди.

— Куда мы едем? — спросила Келли.

— Просто едем, и все. Нужно было непременно увезти тебя оттуда.

Впереди, справа от нас, был поворот на бульвар Сансет, и я сказал:

— Мы можем поехать ко мне, если, конечно, ты не предпочтешь отель. Главное сейчас — сменить твое местопребывание.

— Я никогда не была у тебя дома.

— Сейчас у тебя есть шанс.

— И я им воспользуюсь.

Десять минут спустя я припарковался на Норт-Россмор перед отелем «Спартан-Апартмент». Мы вышли из машины и вошли в отель. Я справился у портье, не звонил ли мне кто-нибудь. Нет, никто не звонил, и Алексис Фрост тоже не звонила.

Мы поднялись на второй этаж, где находились мои апартаменты. Келли сразу же заметила два аквариума с тропическими рыбками слева от двери. Я включил аквариумную подсветку, и многоцветье красок, казалось, вот-вот хлынет через край и изольется в комнату.

— Он — самое замечательное существо, которое я когда-либо видела, — сказала Келли. Она указывала на единственного в аквариуме ярко-синего бетта спленденс, его длинные брюшные и хвостовые плавники струились в воде, а яркие грудные и пятнистые спинные мерцали.

— Волшебный, верно? — спросил я. — Вырастил этого дьяволенка своими собственными руками. Из икринки, которую едва можно разглядеть невооруженным глазом.

— Из икринки? Хочешь сказать, что ты высидел его, как наседка?

Я ухмыльнулся:

— В некотором смысле. Не могу сказать, что высиживал его в течение двух недель, но уж точно заботливо кормил его дафниями, морскими креветками, яичным желтком и всякой другой снедью. Отобрал лучших самца и самочку — васильково-синих. Предоставил им все самое лучшее, включая и аквариум вместимостью пятнадцать галлонов подкисленной воды. — Я снова посмотрел на Келли. — Конечно, я не хочу приписывать успех только себе одному. Рыбки тоже постарались.

Келли мне улыбнулась, зеленые глаза с паволокой сверкнули.

— Боже мой, — сказала она своим спокойным, тихим голосом. — Я и не думала, что у тебя столько талантов! Мне следовало бы прийти сюда раньше.

— Конечно, Келли. Ну, однажды я пытался скрестить большую черную моллинезию и маленького белопезакс белизапус, но они только очень разозлились, и все. А вот если бы это сработало…

— Я не это имела в виду.

Келли была в той же самой одежде, которую я видел на ней, когда навестил ее днем. Определенно Минк и Кэнди не дали ей времени переодеться. Платье из зеленого джерси облегало ее стройную фигуру, но не слишком плотно, а так, словно мягкая ткань ласково касалась ее нежной кожи.

— А почему, — поинтересовался я, — мы разговариваем о рыбках, интересно мне знать?

— Просто я никак не могу тебя остановить.

— Выпьем?

— Звучит заманчиво. У тебя есть скотч?

— Будет тебе скотч.

Я приготовил ей скотч со льдом, а себе — бурбон с водой.

Когда я снова вошел в гостиную, Келли сидела на громадном диване, бросая косые взгляды на обнаженную красотку над камином. Странно, но почти все женщины поглядывают на Амелию косо. И редко смотрят на ее лицо… хотя, возможно, я не совсем точно характеризую отношение женщин к Амелии. Судя по выражению лица Келли, я понял, что завоеванное мною в ходе разговора о рыбках ее уважительное отношение заметно померкло. Возможно, ей это неизвестно, но выращивать рыбок гораздо труднее, чем таких вот Амелий.

Тем не менее, Келли воздержалась от комментариев.

Я вручил ей бокал, глотнул бурбона с водой и воспользовался телефоном. Звонки моим осведомителям ничего не прояснили ни в отношении убийства Брауна, ни в отношении исчезновения доктора Гедеона Фроста. Я несколько раз звонил в штаб-квартиру «Братства грузоперевозчиков», Рейгену домой, попытался разыскать Минка и Кэнди, но и тут не преуспел.

Впрочем, и так было ясно, что по крайней мере сегодня ночью они постараются избегать мест, где я могу их настичь.

Некоторое время я сидел молча, размышляя о плане дальнейших действий.

— Шелл? — Келли посмотрела на меня.

— Угу.

— Мне кажется, ты забыл о моем присутствии.

— Ничуть не бывало. Просто я… пытался кое-что вычислить. Но у меня ничего не получается, пока я не узнаю больше. А этого нельзя сделать, не выходя из отеля.

— Ты уходишь?

— Думаю, да. Останься здесь, Келли. Тут так же безопасно, как в любом другом месте. На всякий случай я оставлю тебе пушку Кэнди.

— Тебе обязательно уходить? Этот диван достаточно большой, ты на нем поместишься.

На самом деле он чертовски большой, такой большой, что на нем можно было бы спать вчетвером, хотя при этом кому-то одному приходилось бы все время падать на пол.

— Большинство местных бандитов только начинают просыпаться, — сказал я.

Келли сидела на диване, поджав под себя свои красивые ноги, я смотрел на нее, и от этого у меня становилось теплее на душе. Ее макияж слегка стерся, и сквозь него теперь проглядывали веснушки. Зеленые глаза ласково смотрели на меня. Это были приятные минуты расслабления. Все тревоги и неприятности улетучились.

— Как давно мы знакомы, Келли? — спросил я.

— Почти сто лет. Помню, когда мы встретились, ты был уже старым.

— Ага. К счастью, с тех пор я только молодею. Это было… — Я стал припоминать. — Шесть лет назад, верно? Конечно, тебе тогда было только семнадцать. А мне — двадцать четыре. Но кажется, что с тех пор прошло гораздо больше времени.

— Угу. Как будто это произошло совсем в другой жизни. А может, так оно и есть и мы встретились с тобой в пещере.

— Совершенно верно. В душе я — пещерный человек.

— Вовсе нет, Шелл. — Она ласково улыбнулась, наклонилась вперед, и ее лицо оказалось рядом с моим. — Я-то знаю, кто ты в душе.

Ее взгляд затуманился и стал нежным. Губы ее в полуулыбке оказались рядом, и мне показалось, что я ощущаю их аромат. Я медленно наклонился к ней, а она потянулась ко мне, и ее рыжие волосы блеснули в свете бра.

Все началось с простого поцелуя, обычного, непринужденного поцелуя, каким обычно люди обмениваются при прощании, не вкладывая в него какого-то особого смысла, так же как я чмокнул ее сегодня днем на пороге ее дома. Но губы Келли были словно лепестки цветка, мягкие, ароматные, сладкие.

Мягкие и теплые. Сначала теплые, а потом горячие. Горячие, как моя взыгравшая кровь.

Не знаю, как это получилось. Я не стремился к этому, и она, я уверен, тоже. Это получилось само собой, без каких-либо усилий с нашей стороны. Просто нас захлестнул и закружил какой-то вихрь. Наши губы разомкнулись, но ее руки сжимали мою, шею крепче. Келли еще ближе прильнула ко мне. Я ощутил ее горячее дыхание, потом ее губы нашли мои, и мы снова слились в поцелуе. Она обхватила руками мой затылок и стала конвульсивными движениями, в каком-то пульсирующем ритме и, конечно, совершенно неосознанно притягивать меня к себе.

Не знаю, как это случилось. Но это случилось.

Утром я принимал душ и брился, мурлыча какой-то мотивчик. И действительно, не часто бывают дни, когда я напеваю по утрам. В то утро я успел намурлыкать несколько песен, и все они были на веселый мелодичный ирландский мотив. Тщательно выбритый, свежий после душа, благоухающий лосьоном и разодетый в пух и прах, я заглянул в спальню. Келли все еще спала, густые блестящие волосы пламенели на подушке. В Келли и правда был огонь. А в Шелле Скотте пыл еще теплился.

Пока она спала, я снова вцепился в телефон и переговорил с полицией, братвой, друзьями. Ничего. Рейген не появлялся в штаб-квартире «Братства», дома его тоже не было. Ясно, что Минк с Кэнди дома не ночевали. Фросты исчезли бесследно — и Гедеон, и Алексис.

Я измельчил моллюсков для рыбок и пошел с ними поздороваться. Своему синему бетта я сказал:

— Привет, дьяволенок! Узнаешь меня? Это я вырастил тебя из икринки.

Икра. Это заставило меня вспомнить о завтраке. Я не из тех, кто каждый день завтракает, потому что завтраки обычно кажутся мне мерзкими. А икра — это вообще рыбья еда. В общем, завтрак — это для рыбок. Но я решил, что смогу удивить Келли. И я ее удивил. В это четверговое утро, ровно в девять пятнадцать, она окликнула меня из спальни:

— Шелл? Шелл!

— Да.

— Дымом пахнет. Что-то горит?

— Ну… в некотором смысле да. Но не беспокойся. Я сам с этим справлюсь.

— Так что горит?

— Ну, это тосты и…

— И?

— Ну, картошка, яичница и все такое.

— И все это горит?

— Ага. Не волнуйся. Я справлюсь.

Я услышал какой-то глухой стук и звук защелкивающейся двери. Через минуту Келли с растрепанными волосами и все еще сонными глазами притопала босиком в кухоньку. Она отыскала в шкафу мой старый халат и завернулась в него. Халат выглядел на ней как плащ-палатка и волочился по полу.

Келли сморщила свой щедро усыпанный веснушками носик и зажмурилась от беспорядка, царившего в кухне. Там действительно было все вверх дном, но сколько там было дыма, вы и представить себе не можете.

Когда Келли вошла, я как раз вытирал тостер.

— Что же это такое ты делаешь? — осведомилась она.

— Вытираю тостер.

Она покачала головой:

— Ты хочешь сказать, что ты его мыл?

— Конечно нет. Кто же моет тостеры? Я просто случайно уронил его в полную воды раковину, и предохранитель вылетел.

Келли закрыла глаза, и на ее лице отразилась боль. Тогда она снова пристально посмотрела на меня и спросила:

— Шелл, как это ты умудрился уронить тостер в воду?

— Я сунул второй тост в тостер и забыл о нем. Когда он стал гореть и чадить, я перевернул тостер над раковиной, чтобы вытряхнуть из него тост, и тостер выскользнул у меня из рук. А пока я вставлял новый предохранитель, картошка немного… подгорела. К тому времени яичница уже…

— Ничего страшного. Просто посиди в уголке. А я приготовлю завтрак.

— Я хотел приготовить завтрак, пока ты спишь, — радостно сообщил я ей.

Келли посмотрела на обуглившийся тост, плавающий в воде, на яйца, которые теперь походили на ноздреватую рыбью икру, и слегка подгоревший картофель. Потом широко улыбнулась мне, и ее улыбка становилась все шире.

— Я оценила это, Шелл. И буду очень тебе признательна, если ты посидишь тихонько в уголочке.

Келли не сказала больше ничего, но ее взгляд был весьма красноречив. Она выпроводила меня из кухни, и через пятнадцать минут мы уже завтракали. И какой это был завтрак! Не знаю, где она нашла требовавшиеся для этого продукты, но мы пили апельсиновый сок, ели необычайно вкусный воздушный омлет с сыром и беконом… Да еще печенные в духовке колечки ананаса и тосты с золотистой корочкой, намазанные маслом. Одним словом, амброзия!

Не удивительно, что я никогда не завтракаю. У меня нет привычки завтракать. В середине гастрономического экстаза я сознался:

— Келли, я жил в дурацком раю из подгоревших тостов, каши и яичницы-глазуньи. Я понял это после сегодняшнего завтрака. Мне необходима женщина в доме.

— Конечно необходима, — согласилась она. А потом добавила: — Я хотела сказать… наверное, ты прав.

Неожиданно Келли сильно засмущалась. Наши глаза встретились, и она тотчас же отвела взгляд. Приятный был завтрак, но, когда возбуждение от тушения пожара на кухне несколько поубавилось, Келли стала чуть более сдержанной.

Зазвонил телефон. Это звонил Честер Драм из Вашингтона.

Через три минуты я бросил трубку на рычаг.

Келли наводила порядок в кухне.

— Что случилось, Шелл? — крикнула она.

— Много чего. Это звонил Честер Драм из Вашингтона.

— Какой еще Честер Драм?

— Хотелось бы мне знать! Двадцать четыре часа назад я считал его довольно неплохим частным детективом. А теперь просто не знаю, что и думать. Вчера вечером о нем упомянул Рейген, а только что Драм звонил, чтобы выяснить, известно ли мне, где находится доктор Фрост и кто поручил мне его поиски. И в довершение всего этот тупица имеет наглость угрожать мне вызовом в суд!

Я почувствовал, что начинаю закипать при одной только мысли об этом.

— Как может частный детектив вызвать тебя в суд?

— Утверждает, что ведет расследование по поручению Хартселла. Возможно. Заиметь своего человека в комиссии Хартселла — да об этом Рейгену можно было только мечтать.

«И теперь, — подумал я, — Рейгену будет известно все, включая и имя главного свидетеля Хартселла — доктора Фроста».

В моем воображении складывалась еще более ужасающая картина, когда снова зазвонил телефон. Мне звонил человек по имени Бисти, в прошлом жулик. Вчера утром среди прочих парней я звонил и ему.

— У тебя что-то есть для меня, Бисти? — спросил я.

— Ничего насчет Брауна и того доктора. — У Бисти был высокий хилый голосок. — Но ты спрашивал насчет драчки среди этих дальнобойщиков.

— Да. — Я решил брать быка за рога.

— Не знаю, имеет ли это отношение к делу, но до меня дошел слух, что парочка шишек из «Братства» стараются что-то разузнать о почтальоне, который отколол номер в субботу ночью.

Слово «почтальон» на языке Бисти означает «взломщик сейфов». Именно в субботнюю ночь Браун изъял материалы у Рейгена. И тут неожиданно до меня дошло. Это же ясно как дважды два! Как я мог это упустить из виду?

— Бисти, — спросил я, — они его нашли? Ты знаешь, кто этот взломщик?

— Нет, я только слышал разговоры.

— И где был этот сейф?

— Не знаю.

— Давай поговорим о деньгах, Бисти. Сколько тебе нужно, чтобы все выяснить об этом? У меня уже земля горит под ногами. Мне нужно знать, кто это сделал, и быстро. Назови сумму.

Помолчав несколько секунд, он сказал:

— Пару сотен?

— Договорились. И, Бисти, не занимайся этим в одиночку. Возьми в помощь кого-нибудь из своего окружения. И не важно, от кого будет исходить эта информация, ты все равно получишь свои две сотни. И еще одну тому, кто намекнет об этом. Но мне нужно это очень быстро, понимаешь?

— Ладно. Думаю, я знаю, как надо действовать, Скотт, чтобы вызнать все до конца. Но эти ребятишки, что разыскивают почтальона, мясники. Будет трудновато.

«Мясники» — это наемные убийцы.

— Бисти, мне нужно найти его раньше, чем найдут его они, — сказал я.

— Ага, ясно. Если вы этого не сделаете, от него не много будет пользы.

— Считай, что сотню за это ты уже получил. Теперь давай зарабатывай еще две.

— Уже бегу. Звонить сюда?

— Если узнаешь что-нибудь, звони сюда или передай оператору, что мне следует связаться с "Б". И я тебе позвоню. Но я и так свяжусь с тобой в течение дня.

— Заметано.

Мы положили трубки.

Келли устроилась рядом со мной на диване:

— Кто это был?

— Стук от стукача. Самая важная часть работы любого детектива, полицейского, сыщика.

— Хорошие новости?

— Думаю, даже очень. Но я получил только часть, мне нужно остальное. Думаю, знаю, где можно это достать. Над остальным работает Бисти.

— Ничего не понимаю. Объясни, что произошло.

— В субботу ночью один из взломщиков вскрыл сейф. Ребята Рейгена его разыскивают. Думаю, чтобы его прикончить.

До нее так и не дошло.

— Золотце, они ищут того парня, который помогал Брауну.

Келли заморгала, уставившись на меня, ее зеленые глазищи расширились.

— Откуда ты узнал, что ему кто-то помогал?

— До сих пор я об этом не знал. А следовало бы. Ясно, что любые изъятые Брауном документы служат серьезной уликой против Рейгена. И взял он их в субботнюю ночь. И не из картотеки, и не из ящика стола. И не оттуда, куда он запросто мог проникнуть. Брауну наверняка помогал некто, чья профессия — взламывать сейфы. — Я закурил сигарету. — Это почетная профессия… в преступном мире.

Келли наконец-то поняла, о чем идет речь. И сразу же отреагировала:

— Тогда этот человек может рассказать тебе…

— Да, он может восполнить некоторые пробелы. Возможно, он многое расскажет… о том, что же все-таки было в том сейфе.

— Но ты же сказал, что его могут убить.

— Конечно.

— Как это ужасно!

Я затянулся сигаретой.

— А может, и нет. Бисти уже разнюхивает. Возможно, он вовремя добудет для меня необходимую информацию. А возможно, и заработает пулю в затылок.

Ее лицо стало серьезным, взгляд суровым.

— Его и в самом деле могут убить, — сказала Келли. — А ты что же, просто отпустишь его?

— Да, я отпущу его. И велю убираться как можно быстрее. — Я посмотрел на нее и медленно сказал: — Это работа, Келли. Мой бизнес. И не стоит об этом забывать.

Она судорожно сглотнула:

— Почему-то, когда ты говорил об этом по телефону, все казалось чем-то далеким от реальной действительности. Но теперь… стало реальностью. И мне это совсем не нравится, Шелл. Не думаю, что мне нравится твоя работа.

Я затушил сигарету в пепельнице.

— Мне и самому она иногда не нравится. Но это не просто мой бизнес, Келли. Так уж устроен мир… и никакого иного мира не существует, только тот, в котором мы живем, то есть мир в красивой подарочной упаковке.

— Не кричи на меня!

— А кто кричит? — Я заметно понизил голос и сказал: — Я имел в виду, что преступность и преступники не существуют изолированно от нас. Преступником может оказаться парень за соседним столиком, человек на противоположной стороне улицы или в зале ресторана, пропойца или девушка, пьющая шампанское с симпатичным юношей, которого трудно принять за распространителя наркотиков. Но вполне может статься, что именно этим он и заработал деньги на шампанское. — Я помолчал, а потом уже спокойно продолжал: — Я помню, что Браун сказал мне однажды. Речь шла о профсоюзах, в первую очередь о грузоперевозчиках, но и о других тоже. Он сказал тогда, что профсоюзы существуют потому, что не только их боссы, но и рядовые члены стремятся лишь получать, а отнюдь не зарабатывать. Золотко, Браун очистил зерна от плевел и пришел к такому выводу. Вот почему и существует у нас преступный мир.

Наконец Келли медленно заулыбалась:

— Мне и не нужно любить твою работу, верно? Достаточно того, что я люблю тебя.

Я широко ей улыбнулся:

— Золотко, уж поверь мне, я-то воспользуюсь всем, что только смогу получить. — Я встал. — Ты готова?

— Готова. — Келли взяла свою сумочку. — Упаковывать мне нечего.

Прошлой ночью я сказал Келли, что перевезу ее в отель.

Пока я с ней, в моей квартире она в безопасности. Но я собирался весь день отсутствовать. А Минк с Кэнди запросто могут узнать, что я ушел, и нанести визит без всякого приглашения. Точно так же может поступить и служащий Драма, разносящий повестки в суд.

Прежде чем выйти, я позвонил в мотель «Сады Аллаха» и забронировал домик для мисс Кей Шелдон. Потом повесил трубку и сказал Келли:

— Пошли, мисс Кей Шелдон. Как тебе нравится это имя?

— Звучит подозрительно, — сказала она, улыбаясь.

И мы отчалили. Я приложил все усилия, чтобы удостовериться, что за нами нет слежки, а когда я прилагаю усилия, то за мной хвоста никогда не бывает. И некоторое время спустя я выехал в Ла-Сиенеги на бульвар Сансет, свернул направо, к мотелю «Сады Аллаха», и въехал в ворота, прочь от любопытных глаз.

И это была одна из причин, почему мне нравились «Сады Аллаха». Местечко приятное, с огромным бассейном и отдельными домиками с кухнями. При желании Келли может питаться, не выходя из дому.

После того как Келли проводили в роскошно обставленный домик, она уговорила меня пойти в бар, чтобы выпить.

— Я никогда не пила с тобой в баре, — сказала она. — И настроение у меня поганое.

Это было здорово! Здорово в течение пяти минут. И я получил бы удовольствие, если бы эти пять минут обернулись пятью часами. Возможно, Келли этого и добивалась. Она моментально отвлеклась от всего случившегося и, не важно по какой причине, была весела, смешлива, искрометна и восхитительна.

Келли покончила со своим напитком и посмотрела на испачканный губной помадой ободок бокала, потом достала из сумочки помаду и зеркальце и с мрачным видом принялась красить губы, время от времени бросая на меня косые взгляды своих зеленых глаз и явно замышляя нечто ужасное. Спрятав помаду и зеркальце в сумку, она взяла салфетку, на которой стоял ее стакан, фирменную салфетку «Садов Аллаха» с цветным изображением бородатого араба рядом с минаретом, и промокнула ею губы, как это обычно делают девушки. Я посмотрел на отпечаток ее красных губ и воскликнул:

— Боже мой! Твои губки на салфетке такие восхитительные, совсем как настоящие.

— Знаю я таких, — сказала Келли беззаботно. — Ты всегда говоришь одно и то же в подобных ситуациях.

— Нет, Келли. Я говорю это впервые.

Она сложила салфетку квадратиком и сунула мне в нагрудный карман пиджака, говоря:

— Тогда сохрани это на память. И никогда больше не смотри ни на какие другие губки. С подозрительной Кей Шелдон нельзя играть в кошки-мышки.

Я ухмыльнулся:

— Заметано.

Я вытащил салфетку, взглянул на нее и снова сунул в карман. Временами разум мне изменяет.

Рейген жил на Голливуд-Хиллз в громадном четырнадцатикомнатном доме, таком же роскошном, как «Сады Аллаха». Я знал, что у него имеются также личные самолет, двухмоторный «ДС-3» для «служебного пользования» и тридцативосьмифутовый катер «Крис Крафт». Рейген действительно совершал дальние поездки за казенный счет. Я много раз безрезультатно звонил ему домой, поэтому подъехал по белой подъездной дорожке в форме полумесяца к дому, остановился у белых ступенек, ведущих к большой белой двустворчатой двери, и, не выключая двигателя своего «кадиллака», принялся давить на кнопку звонка рукояткой своего «кольта-спешиал».

Но никто не отозвался на мой настойчивый звонок. Я вырубил двигатель, открыл багажник, достал набор отмычек и пошел к черному ходу. Через две минуты я открыл дверь. Спрятал свой кольт в кобуру и приступил к обыску. Сейф находился в большой комнате на втором этаже, в комнате с панелями из темного дерева на стенах, с массивной мебелью, толстым, кораллового цвета ковровым покрытием и встроенным баром.

Бар располагался в углу комнаты, а сейф, тоже встроенный в стену и скрытый за деревянной панелью, — рядом. Но сейчас тяжелая стальная дверца сейфа косо висела на петлях и была изрядно деформирована. Судя по цвету металла на дверце, взломщик использовал нитроглицерин. Вне всякого сомнения.

Сейф был совершенно пуст.

Теперь я понял, почему в понедельник вечером в своем кабинете Рейген так спокойно разглагольствовал по поводу характера украденных документов. Я ошибочно решил, что Браун залез в здание «Братства грузоперевозчиков», а не в дом к Рейгену.

И Рейгену было на руку, что я стал разрабатывать именно эту ошибочную версию, которую он же и выстроил для меня. Я даже поверил, что Браун наткнулся там на Минка. А то, что Браун столкнулся с Минком здесь, а не в штаб-квартире «Братства», существенно меняет дело.

Таким образом, все начинает проясняться. По крайней мере, я уже знаю: кто, когда, почему и где. Остается только выяснить, что похитил Браун. «Теперь дело за Бисти, — подумал я, — пусть он найдет того парня, который знает это… пока тот еще жив».

Пока я ехал по бульвару Олимпик в Лос-Анджелес, начал сгущаться смог. Смог — это грязная отрыжка Лос-Анджелеса, брызжущая ему же в лицо. И в лица всех его обитателей на сто миль вокруг. Он вгрызался мне в лицо своими острыми гнилыми зубами, проникал в мои легкие, набрасывал безобразную пелену на город. Я проехал Альварадо и повернул на стоянку перед фасадом здания штаб-квартиры профсоюза грузоперевозчиков, припарковался и поднялся по бетонной дорожке песочного цвета к широким стеклянным дверям.

Сразу за дверями, справа, моему взору предстал небольшой кабинет. Войдя в него, я уперся в преграждавшую путь конторку высотой мне по пояс. На фоне двух картотечных шкафов моему взору предстал заваленный бумагами плохонький письменный столик с пишущей машинкой и телефоном, а за ним — огромное вращающееся кресло и в нем — Тутси Меллербам, тоже огромная. И это ее настоящее имя. Тутси Меллербам. Может быть, Тутси — это и прозвище, однако никто и никогда не называл ее как-нибудь иначе.

На протяжении всех тех лет, что я работал в Лос-Анджелесе, мне приходилось время от времени наведываться в штаб-квартиру «Братства грузоперевозчиков». Тутси все время сидела тут, за дверью. Более того, даже когда, несколько лет назад, штаб-квартира размещалась на Мейпл-стрит, у Тутси был точно такой же кабинет, на первом этаже у самого входа.

Джон Рейген всегда заботился о том, чтобы вокруг него наверху обитали такие же закоренелые преступники, как он сам.

И Тутси, естественно, не относилась к их числу. Когда они пришли к власти, Тутси осталась таким же честным и порядочным человеком. Мне она нравилась, и мы неплохо ладили друг с другом.

— Привет, Тутси! — сказал я.

— Шелл! Давненько тебя не было видно.

Она широко улыбнулась — впрочем, ее улыбка и не могла быть иной, потому что Тутси тоже сильно раздалась вширь. Ей было что-то от тридцати до сорока лет, и она была чрезвычайно толстой, однако это ее не портило. Глядя на нее, я всегда думал, что из нее вполне получились бы два очень приятных человека.

— Прошлым вечером здесь кое-что произошло… Разве ты не слыхала?

Тутси покачала головой, ее толстые щеки слегка дрогнули.

— А что, должна была слышать?

— Ну, я заехал Весельчаку Джеку в ухо.

Она уставилась на меня, часто моргая.

— Что?! А почему?

— Я счел, что это он приказал убить Брауна Торна.

После продолжительного молчания Тутси спросила:

— Ты меня не разыгрываешь?

— Да ты что?! Рейген здесь?

Она покачала головой.

— Минк и Кэнди?

— Где он, там и они. Предупредили меня, что их не будет, но где они будут, не сказали. Шелл! Насчет Брауна. Мы слышали, что с ним произошло. Но неужели ты действительно думаешь, что Рейген…

— Ага. Ты когда-нибудь что-нибудь слышала о человеке по имени Гедеон Фрост?

— Нет.

— Проверим еще пару имен?

Тутси кивнула, и я назвал:

— Таунсенд.

Она нахмурилась:

— Что-то знакомое. Но я уверена, что его тут нет, Шелл.

— Тогда еще одно: Честер Драм. Тебе что-нибудь известно о нем? Рейген никогда о нем не говорил?

Поразмыслив немного, она покачала головой.

— Ладно, — сказал я. — Ты — примерная девочка, Тутси.

Да и Браун был неплохим парнем. Если узнаешь или подслушаешь что-нибудь, что поможет мне найти гадов, убивших Брауна, скажешь мне, ладно?

— Сам знаешь.

— Даже если это окажется Рейген?

— Даже если это он. Наверное, в этом случае тем более. И даже если им окажется Чезаре Ломбарди.[1]

Она смотрела его эпопею «Умирающий гладиатор» четыре раза и каждый раз рыдала, когда он умирал.

Для меня все складывалось неплохо.

— Не было ли шума по поводу того, что из штаб-квартиры «Братства» что-то украдено? Или у Рейгена из дома?

Тутси покачала головой:

— Нет. А что было украдено?

— Вот тут-то ты меня и достала. По словам Рейгена, ничего секретного. Но я собираюсь заглянуть еще кое-куда.

— Тут нет никого, кроме Фло.

Тон Тутси выказывал презрение средней степени.

Фло была персональной секретаршей Рейгена, настолько «персональной», насколько только может быть девушка. Она печатала двумя пальцами с длиннющими ногтями и носила кружевные панталончики с разрезами по бокам. Или что-то в этом роде, как я слышал. Я кивнул Тутси, прошел по коридору к стеклянным дверям в тыльной стороне здания, которыми воспользовался прошлой ночью, повернул налево и остановился перед кабинетом Рейгена. Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

Фло сидела во вращающемся кресле Рейгена, уперев согнутые в коленях длинные ноги в стол. Зрелище было еще то! На ней была блузка песочного цвета и коричневая юбка. Блузка волнующе вздымалась на груди, а подол юбки соскользнул вниз, обнажив икры в нейлоновых чулках, бедра и так далее.

Я мог видеть достаточно, но давайте ограничимся тем, что не оставляет сомнений в принадлежности Фло к женскому полу.

Она не убрала ноги со стола. Просто заговорила спустя секунд пять. Или десять.

— Ну как, там все на месте? А то я не проверяла последнее время.

— Не проверяла? Ты не знаешь, что потеряла…

Я собирался сказать вовсе не это. Я протер глаза и подошел к тому самому креслу, на котором сидел ночью.

— Что тебе нужно, Скотт?

Фло была знакома со мной по моим прежним визитам сюда, но мы никогда с ней не ладили, возможно потому, что она была из тех, кто считал Рейгена весельчаком.

— Разыскиваю Рейгена, — поведал я.

— Я не знаю, где он, Скотт. Но я разговаривала с ним по телефону вчера вечером. Он поручил мне кое-что передать тебе. Догадываюсь, он вычислил, что ты появишься здесь сегодня.

Фло помолчала.

— Так давай выкладывай, — поторопил ее я.

— Немного, Скотт. Просто он велел передать тебе, что сдержит свое обещание. Вот и все. Ты знаешь, что он имел в виду?

— Угу. Он, ну… Рейген пообещал мне кое-что вчера вечером.

— И что же он мог тебе пообещать, Скотт?

— Ну… это тайна. Скажешь, чтобы я заткнулся, когда тебе надоест меня слушать, Фло. Мне интересно, что такой крепкий помидорчик, как ты, находит в таком кислом яблоке, как Рейген?

— С ним все в порядке, Скотт. По крайней мере, я так считаю. Он занимает довольно солидное положение в профсоюзе, как тебе известно. И собирается занять еще более высокий пост. Возможно, он станет президентом всего профсоюза на федеральном уровне.

— И это он сам тебе говорил?

Фло слегка нахмурилась, подумав, что, может быть, ей не стоило так откровенничать со мной, но тут же отбросила всякие сомнения прочь и продолжала:

— Конечно, Рейген говорит, что в течение шести месяцев будет заниматься этим вопросом. Он уже заручился поддержкой множества ребят, друзей, делегатов от разных отделений.

— О, возможно, это ему удастся, — сказал я. — Если удастся спихнуть Майка Сэнда. Или он сам уйдет. И если, конечно, Рейген все еще будет жив.

— А с чего бы ему умирать?

— Многие хотели бы свести с ним счеты. Разве тебе не известно, что он и сам пришил полдюжины человек?

— Я не видела, чтобы он кого-то убивал.

Я решил, что с нее достаточно. Рейген хорошо к ней относится, и Фло действительно никогда не видела, чтобы он кого-то убивал. Есть такие барышни.

— Я сверну себе шею, пытаясь держать тебя в поле зрения, — сказала она.

Все это время Фло продолжала сидеть в той самой позе, в которой я ее застал, войдя в кабинет. А ее голова была повернута налево, для удобства беседы со мной. Сейчас она сбросила ноги со стола, и повернулась вместе со стулом, чтобы смотреть прямо на меня, затем снова взгромоздила ноги на стол.

Зрелище было точно таким же, как прежде. А может быть, еще хлеще. То ли у нее шею свело, то ли у меня случилось растяжение шейных мышц, но мне не хотелось проявлять неделикатность и уточнять.

Вместо этого я задал вопрос, ради которого, собственно, и пришел сюда:

— А как насчет Таунсенда?

— Хольта? А что с ним такое?

— Где он сейчас? Все еще на своем месте?

— Конечно. С чего бы ему покидать Вашингтон?

Я мысленно поблагодарил Фло. Таунсенд оказался Таунсендом Хольтом. Я припомнил, что он был какой-то шишкой в штаб-квартире «Братства грузоперевозчиков» в Вашингтоне… и одним из ближайшего окружения Майка Сэнда. Значит, это о нем говорил Рейген по телефону прошлой ночью, и было похоже, что такой поворот событий вовсе не на руку Сэнду.

— Драм испортил всю игру вчера, Фло. Рейген рассказал тебе об этом?

— Драм? О ком это ты говоришь? Что ты имеешь в виду, какую еще игру он испортил?

Теперь на лице Фло появилось беспокойство… и, как только я посмотрел на нее, она тут же замкнулась. Либо она просто решила, что и так слишком много выболтала, либо в молчание ее повергло упоминание о Драме.

Еще одна минута разговора с Фло не принесла мне ничего, кроме еще большего напряжения глазных мышц. Сейчас ее лицо было непроницаемым. Некоторое время я размышлял совсем о других приятных вещах, потом встал и направился к двери, бросив на ходу:

— Спасибо, Фло.

— За что?

Я осклабился:

— А как ты думаешь?

Тутси помахала мне рукой, когда я снова задержался у ее конторки.

— Золотце, Таунсенд, о котором я тебя спрашивал, — это Таунсенд Хольт. Теперь это имя тебе что-нибудь говорит?

— Таунсенд Хольт?! Ну конечно. Он начальник отдела по связям с общественностью в главном офисе. — Она скорчила гримаску. — Я решила, что ты имеешь в виду кого-то из местных, Шелл. Я даже и не подумала, что речь может идти о комто в Вашингтоне.

— Что они с Рейгеном замышляют?

— А они что-то замышляют?

— Могу поспорить, только не знаю, что именно. Однако, если бы это было что-то обычное и несущественное, полагаю, тебе было бы известно, что происходит.

— Скорее всего так, если только Рейген специально не держит это от меня в тайне. Но я ничего не слышала. — Тутси помолчала. — Интересно, имеет ли это отношение к Маркеру?

Маркер — это Рекс Маркер, вице-президент местного отделения, еще один из крутых парней. Он некоторое время был довольно близок к Рейгену, по сути, считался вторым в его команде, но из той разрозненной информации, что стала мне известна, теперь они не столь близки, как прежде.

— А что с Маркером? — спросил я у Тутси.

— Не знаю. Просто он несколько дней тут не появлялся. Рейген не слишком этим доволен, поручил нескольким парням его разыскать. Один из них спрашивал меня, не знаю ли я, где он может находиться.

Тут я вдруг вспомнил еще кое-что и запустил пробный шар.

— Рейген, кроме всего прочего, отправил своих приспешников — возмутителей порядка — на поиски взломщика сейфов. Хотя не думаю, что такая информация могла достигнуть твоих ушей.

— Ну, первое-то я слышала собственными ушами. — Она нахмурилась. — Взломщика сейфов, говоришь?

— Ага. Спасибо, Тутси. Если узнаешь что-нибудь, позвони в «Спартан-Апартмент» и скажи, чтобы мне сообщили о твоем звонке, ладно? А я тоже разок-другой тебе звякну.

— Договорились. Поздно вечером звони мне домой. Мой номер есть в телефонной книге. Я в ней единственная с такой фамилией. Я буду держать ушки на макушке. — Она опять одарила меня своей широкой улыбкой и добавила: — Если я узнаю что-нибудь ценное… что мне за это будет?

Она, конечно, шутила. Не в ее характере было вымогать у меня деньги. Поэтому я охотно подхватил ее шутку и мгновенно парировал:

— Что? Я поведу тебя смотреть «Умирающего гладиатора».

— Ой, неужели? — Она буквально подпрыгнула на месте, ее лицо так и светилось от радости. Неожиданно я понял, что Тутси восприняла это всерьез.

Я колебался всего мгновение, потом подтвердил:

— Конечно, Тутси.

Мой ответ немного удивил меня самого, но я сказал это совершенно искренне.

Я уже подошел к своему «кадиллаку» и собирался открыть дверцу, когда это произошло.

Итак, я вышел из широких стеклянных дверей штаб-квартиры «Братства грузоперевозчиков» и спустился по бетонной дорожке к парковочной площадке. По пути я думал о беседе с Фло и слухах о ее кружевных панталончиках с разрезами по бокам, решив, что все это вздор.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что я не заметил ни автомобиля, ни сидящих в нем ребят, ни их пушек.

Однако я услышал выстрел. И отреагировал на него так, как всегда реагирую, когда слышу оружейную пальбу. Я действую.

И действую быстро. Вот и сейчас я отпустил ручку дверцы своего «кадиллака», отпрыгнул вправо, развернулся, рука скользнула под пиджак, к моему тридцать восьмому. Все это происходило средь бела дня, кругом было полно народу. Я абсолютно ничего не понимал, поэтому резко повернул голову и взглянул на улицу. Выстрел донесся откуда-то сзади, с другой стороны Олимпик, но когда я повернул голову, то мельком заметил автомобиль — темный седан — и сидящих в нем двоих мужчин, и металлический блеск в руке у одного из них. Мои пальцы сомкнулись на дуле моего кольта, я рывком вытащил его и нацелил на машину. И тут я увидел на противоположной стороне улицы, как из дула пистолета вырвалось бледное в свете солнечного дня пламя, и тогда словно взорвалось солнце.

Одновременно с этой яркой вспышкой на голову мне обрушился удар невероятной силы, и вслед за тем я окунулся в темноту, которая становилась все более непроглядной. Я понял, что падаю. Но я так и не узнал, как мне удалось удержаться на ногах.

В подобных ситуациях время сжимается. Мое затмение длилось какой-то миг, однако мне хватило его, чтобы осознать, что я ранен, и даже подумать кое о чем еще.

Казалось, у меня было чертовски много времени, так много, что я мог позволить себе поразмышлять о кружевных панталончиках Фло.

Одураченный Честер Драм

Вашингтон, 14 ч. 15 мин., вторник, 15 декабря

В себя приходишь медленно, постепенно.

Человек приходит в себя так, как из секунд и минут постепенно слагаются годы, как в городе в сумерках зажигаются огоньки и изгоняют страх и одиночество ночи.

Я вдруг ощутил холод во всем теле, я услышал голос, не чей-то определенный голос, а отзвуки разных голосов, понемногу обретавших смысл: «Давайте, давайте же… пожалуйста… какой тяжелый… я не могу вас с места сдвинуть…» Затем холод сконцентрировался на моем лице, и на сей раз это был снег, и я почувствовал, как чьи-то руки растирают им мое лицо. Голос продолжал просить. Он принадлежал Хоуп Дерлет, и она говорила:

— Вы просто обязаны прийти в себя! Я не могу вас сдвинуть с места! Вы весите целую тонну.

Я велел ей убираться. Снег, которым она растирала мне лицо, вызвал жжение, ноги закололо иглами, и я смог ими пошевелить. Боль пока отступила. Она придет потом. Я показал, какой я крутой парень, поднявшись без посторонней помощи, оттолкнув плечо, которое девушка подставила мне для опоры.

Хоуп распахнула передо мной дверцу автомобиля, и я рухнул в машину. Моя голова оказалась на водительском месте. Рукав ее пальто из верблюжьей шерсти коснулся моей головы, и Хоуп помогла мне принять сидячее положение. Через минуту машина уже отъезжала.

— Где мы находимся, Флоренс Найтин-Гуд? — спросил я, непомерно гордый двойной аллюзией.

— В шести или семи милях ниоткуда на объездной дороге вдоль Ширли-Мемориал. Они бросили вас тут. Очкарик и Ровер. — От гнева и возмущения голос у нее сделался хриплым. — Полагаю, для того, чтобы мороз довершил их грязное дело. Я ехала за ними.

У меня было такое ощущение, будто какой-то эфемерный автомобиль скользит в эфемерном мире. Хоуп включила «дворники», и их размеренное движение навевало дрему.

— А тут еще снег пошел. Поймите меня правильно, мистер. Я просто хотела узнать, почему мой брат Чарли не пришел с работы домой сегодня утром. Вот почему я поехала за вами.

— Что случилось с Мари Кэмбриа?

— С кем?

— С женщиной, которая стреляла в Аббамонте.

— Ребята услышали шум и поднялись наверх. Морти отобрал у нее пистолет, и ее отпустили. Сейчас они не могут позволить себе никаких публичных разборок. А все-таки в чем дело?

— Да ни в чем, — сказал я, потому что Хоуп говорила о Мари Кэмбриа с раздражением. — Просто Очкарик с Ровером убили ее мужа прошлой ночью.

Последовало молчание.

— Так почему же те ушлые ребята позволили мне отправиться на прогулку в автомобиле?

— Они вас не видели. Очкарик и Ровер затащили вас в кабинет к Аббамонте, а потом вынесли через черный ход. Как ваше имя?

— Чет Драм.

На этом наш разговор закончился. Ко мне вернулась боль — болели челюсть, шея сбоку, весь торс, бедро, куда Очкарик заехал мне своим кастетом. Снег, пеленой застилавший ветровое стекло, и мерный звук «дворников» снова погрузили меня в дремотное состояние, но, как мне показалось, ненадолго. И я снова услышал голос Хоуп Дерлет:

— Вот мы и приехали.

Мы выбрались из машины. Хоуп посмотрела, как я передвигаюсь, и решила, что ее поддержка мне не требуется. Глотнув холодного воздуха, я почувствовал себя лучше. Я сделал несколько глубоких вдохов, и мы продолжили путь к небольшому, слабо освещенному вестибюлю дома без лифта, где Хоуп жила со своим братом Чарли. Наконец она открыла дверь своей квартиры и с надеждой позвала:

— Чарли?

Ответа не последовало. Мы вошли внутрь и прикрыли за собой дверь. И оказались в удивительно большой гостиной, обставленной в колониальном стиле мебелью из клена. Дерево на креслах было гладко отполировано и блестело, что свидетельствовало об опрятности хозяев. В квартире было очень тепло.

Я снял пальто и посмотрел на часы. Два тридцать пополудни.

Хмурый, снежный день. Вторник, пятнадцатое декабря. Надеюсь, кости у меня не сломаны.

Хоуп Дерлет принесла мне изрядную порцию спиртного. Это был почти неразбавленный скотч, такой же шершавый, как тарантул, да и воды в нем было явно недостаточно, чтобы утопить это насекомое. Я проглотил напиток так поспешно, что у Хоуп от удивления глаза вылезли на лоб. Она принесла мне еще порцию, и я уселся в кресло.

— Минуточку, — извинилась она.

Повернувшись ко мне спиной, Хоуп набрала номер телефона. Узкий синий жакет костюма плотно обтягивал тонкую талию девушки, делая ее похожей на песочные часы. Когда я представил себе, как было бы приятно подержать эти песочные часы в руках, то сразу почувствовал прилив сил, а это означало, что состояние мое заметно улучшилось.

— Алло, Чарли Дерлет на месте? Это его сестра. Да-да, поняла. Нет, просто я решила, что он сегодня работает в дневную смену. Спасибо. — Она повесила трубку. — Его там нет, мистер Драм. Вы не знаете, где он может быть?

— Не имею понятия.

— Тогда что же вы вынюхивали? Если Чарли попал в беду, я хочу знать об этом.

— Ваш брат вполне способен постоять за себя. По возрасту он годится вам в отцы.

— Это правда, — согласилась Хоуп, удивив меня. — Он действительно годится, мне в отцы. Или почти в отцы. Всю свою жизнь он заботился обо мне, обеспечивал мне все, чего сам никогда не имел. Если он попал в беду, я хочу ему помочь.

— Прошлой ночью Очкарик и Ровер забили до смерти таксиста по имени Хэнк Кэмбриа. Либо ваш брат соучастник этого преступления, либо он просто сделал все, о чем они его попросили, не задавая лишних вопросов.

— Ой нет! А что он сделал?

— Они воспользовались радиосвязью, которая была установлена в такси Кэмбриа, чтобы вызвать тягач. У них сломалась машина. Вызов прошел через оператора таксопарка «Ветераны». Определенно принял его Чарли.

Хоуп тупо смотрела на меня.

— Где был вчера Таунсенд Хольт в пять часов дня? — спросил я.

— Откуда мне знать? Он мне не докладывает, это ведь я у него в подчинении, а не наоборот.

— Ну, тогда, — согласился я, — остается только «Братство грузоперевозчиков».

— Я же говорила вам, что атмосфера накаляется, — со злостью сказала Хоуп. — Они даже собираются провести в ближайшее время стратегическую конференцию, потому что лучше заготовить заранее все ответы на вопросы, до того как Хартселльская комиссия начнет свои публичные слушания.

Мне даже пришлось сделать несколько звонков на побережье.

Они действительно собираются все вместе по этому поводу.

— Кому вы звонили? Майку Сэнду?

— Нет.

— А что, Чарли должен Абакусу Аббамонте деньги? — нанес я предательский удар.

Хоуп не на шутку встревожилась. Она понимала, что значит быть в долгу у Аббамонте.

— Я не знаю.

Я слегка сбавил обороты.

— Так кому же звонил Хольт на побережье?

— Джону Рейгену — президенту местного отделения «Братства» в Южной Калифорнии. Я… я думаю, можно назвать мистера Хольта координатором стратегии. Он — правая рука Майка Сэнда. Так что из этого следует?

«Однако, — подумал я, — Хольт подстроил похищение жены Майка Сэнда. Чтобы завоевать доверие Сэнда или, наоборот, чтобы насолить ему?»

— Вы обычно регистрируете звонки? — спросил я.

Хоуп закурила сигарету, и ее темные глаза сощурились то ли от дыма, то ли от подозрения.

— Да. Да, регистрирую.

— А как насчет звонка Хольта Рейгену?

Она покачала головой:

— Этот нет. Мистер Хольт попросил меня в этот раз не регистрировать.

Некоторое время она молчала, задумчиво куря сигарету.

Потом сняла свой синий жакет и аккуратно повесила его на спинку стула. Под ним оказалась бледно-голубая блузка, сквозь которую просвечивали бретельки лифчика. Мой взгляд был прикован к тому, что держали эти бретельки.

— Пожалуйста, перестаньте пялиться на меня. Мне не нравятся такие взгляды, — холодно сказала Хоуп, Она грациозно поднялась из кресла.

— Вы спасли мне жизнь, — сказал я небрежно, — так постарайтесь сделать остаток ее счастливым.

— Знаю я эти штучки, — сказала она, — думаю, мне известны все подобные уловки. Чарли — любитель пошутить. — Хоуп затушила свою сигарету. — Если вам интересно, почему я сняла жакет…

— Я не жалуюсь, — сказал я и тоже поднялся.

— Я просто хотела привести вас сюда и осмотреть ваши раны. Они неплохо вас отделали, не так ли?

Я проследовал за ней под арку, ведущую в спальню, а оттуда — в ванную. Хоуп явно испытывала неловкость, видимо осознав, что мы находимся в квартире одни, потому что вдруг сказала:

— Как глупо с моей стороны вот так болтать с вами, когда у вас, наверное, все болит.

Она включила свет и открыла аптечку над раковиной.

— Разденьтесь, пожалуйста, до талии, — попросила она нервно и застенчиво.

«А может, — неожиданно пришло мне в голову, — Хоуп специально ведет себя так, чтобы я подумал, будто она нервничает и смущается».

Прежде чем начать раздеваться, я некоторое время смотрел на нее нарочито пристальным взглядом, а она все пыталась выяснить, что мне известно о Чарли. Впрочем, откуда ей было знать, что я уже поведал ей все то немногое, что знал? Так что, возможно, с ее точки зрения, было вполне уместно воспользоваться оружием, которое находилось под рукой.

Я снял пиджак, галстук, рубашку и майку, следя за тем, как девушка наблюдает за мной в зеркало. Хоуп поморщилась, когда увидела, что кожа у меня под ребрами вздулась. Картина была неприглядная, как понедельник после тяжелых выходных.

— О господи! — вырвалось у Хоуп. — Вам больно?

— Переживу. Однако вам следовало бы полюбоваться расцветкой, которую приобретут эти синяки через пару деньков.

— Фиолетовый с желтым, — сказала девушка, скорчив гримаску. — Я знаю.

Она извлекла из аптечки тюбик с мазью и отвинтила крышечку.

— Не беспокойтесь, это — новое средство, совсем не липкое, — сказала Хоуп и осторожно прикоснулась к моему телу холмиком мази на кончике пальца. — Больно?

Я ощутил всего лишь прикосновение чего-то холодного, о чем и сказал ей. Хоуп начала потихоньку втирать мазь. Ее пальцы легко скользили кругами по больному месту, успокаивая боль. Затем она взглянула мне в лицо. — Вы неплохо сложены.

— Нормально, — согласился я. Я снял с нее очки в голубой оправе и положил их на край раковины. Потом наклонился и легко поцеловал в губы.

Хоуп влепила мне пощечину, не особенно звонкую и не особенно гневную.

— Когда я включаю зеленый свет, — сказала она холодно, — он действительно зеленый.

Все девушки, с которыми меня сводила судьба, вот так же, как она, могли вдруг вспылить и тут же оттаять.

Потом она спросила, не слишком, конечно, дипломатично:

— А что вы имели в виду, когда сказали «нормально»?

И я поцеловал ее снова. Она не оттолкнула меня, но и ответного порыва я не почувствовал. Потом Хоуп отступила на шаг, и на ее губах появилась деланая улыбка, как у проститутки. Она взглянула мне в глаза, и улыбка медленно сошла с ее губ. Она была маленького роста и очень милая. Напоминала девочку, которая только что попробовала некую экзотическую пищу и никак не может решить, понравилась она ей или нет. Затем Хоуп шагнула ко мне. Руки ее легли мне на плечи, и она привстала на цыпочки. Если такая ее решительность имела целью пробудить во мне эротическое желание, то Хоуп достигла цели.

Я предпринял третью попытку крепко поцеловать ее. На этот раз она продемонстрировала собственное представление о том, как это следует делать. И это было замечательно. Ее пальцы, гладившие мою шею, скользнули вверх, к волосам. Наконец наши губы разомкнулись, и Хоуп чуть отпрянула от меня. Улыбка у нее теперь была совершенно иная. Глаза ее превратились в узкие мерцающие щелки, а полные губы казались припухшими и еще более красными. Либо она годилась в актрисы, либо ситуация вышла у нее из-под контроля.

— Ну, теперь держись, Хоуп, — сказала она тихо. — Тебе полагается пользоваться ситуацией, а не терять контроль над ней. — Вторая улыбка, отнюдь не деланая, тоже исчезла. — За что этот мужчина должен быть тебе благодарен. Или, может, тебе следует просто помалкивать.

Хоуп позволила себе закончить этот непринужденный, полный глубокого смысла монолог. Мы посмотрели друг на друга.

Иногда бывает так: планируешь одно, а получается совершенно другое, иногда гораздо лучше запланированного. Я взял ее за руку. Мы притворились, что все это подстроено, и двинулись к двери. На минуту застряли в ней, но в следующую же минуту оказались в спальне. Застежка ее голубой блузки находилась на спине. Я позаботился о пуговках. Ее кожа была цвета сливок и удивительно гладкой. Хоуп повернулась ко мне лицом, и я снял с нее блузку.

И именно в этот момент на ночном столике зазвонил телефон.

Ни один из нас еще не успел воспарить на седьмое небо.

Хоуп схватила свою блузку и быстро напялила ее на себя, словно у телефона были глаза. После третьего звонка она обошла кровать и, придерживая рукой распахнутую на груди блузку, к тому же надетую задом наперед, взяла трубку.

— Алло? — закричала она, едва переводя дыхание. — Да, мистер Хольт, — сказала Хоуп после небольшой паузы. — Нет, конечно нет. Какие звонки? Нет, они не были зарегистрированы, вы же знаете. Конечно, вы же не хотели, чтобы я это делала. Завтра? Понимаю. Увидимся в офисе. Хорошо. Да. До свидания.

Хоуп повесила трубку и улыбнулась мне через плечо. Но теперь ее улыбка была смущенной.

— Узнавал насчет регистрации разговоров, — сказала она.

Я сел на край кровати и наклонился к ней. Она встала, качая головой:

— Не сейчас. Пожалуйста, Чет. Он… как-то разрушил весь настрой, верно?

Я ничего не сказал, не стал упорствовать. Щеки Хоуп зарделись. Она заговорила, торопливо и взволнованно:

— Послушай, я хочу, чтобы ты кое-что знал. Я собиралась… все началось… — Ее холодный расчет состоял в том, чтобы, используя свою привлекательность и таланты, что-нибудь выудить из меня. — Не попал ли мой брат в какую-нибудь историю…

Я сказал:

— Ты не обязана все это рассказывать мне.

Хоуп продолжала, словно не слышала сказанного мною:

— Совершенно неожиданно все обернулось по-другому. У меня возникло желание… я просто захотела… тебя. — Ее лицо еще больше покраснело. — Ты, должно быть, считаешь меня ужасной.

Хоуп так раскаивалась, так сокрушалась по поводу своей уловки, вызвавшей искреннее желание, что мне стало ее жаль.

Поэтому я сказал:

— Сегодня был тяжелый день для нас обоих. Почему бы нам не начать все сначала, Хоуп? Поужинаем вместе?

Сидя спиной ко мне, она не пошевелилась.

— Парень встречается с девушкой. Мне это нравится, Чет. Но…

Она успела сказать только это, когда открылась входная дверь и Чарли Дерлет крикнул с порога:

— Хоуп? Почему ты дома в такую рань?

Хоуп вскочила, словно сидела на соломенном матрасе, к которому поднесли горящую спичку. Ее глаза расширились, взгляд стал пронзительным. Я мог укрыться в ванной, но половина моей одежды была здесь. Хоуп замерла на месте. Я шагнул было в сторону ванной комнаты, но понял, что Чарли Дерлет уже рядом. Он тяжелой походкой приблизился ко мне, и мне пришлось повернуться к нему лицом.

На нем была ветровка, все еще застегнутая на «молнию».

Его лысая голова блестела при свете люстры. От удивления у него отвисла челюсть, а глаза излучали дикую злобу. Дойдя до середины комнаты, он размахнулся и занес правую руку для удара, сделал выпад и развернулся. Из горла у него вырвался всхлип. Промахнувшись, он со всего размаху угодил кулаком в косяк двери, ведущей в ванную.

Абакус Аббамонте стоял в дверном проеме спальни, почти целиком заполнив его своим дородным телом. Он все еще отдувался от подъема по двум лестничным пролетам. На нем было расстегнутое твидовое пальто и белый шелковый шарф.

Шляпа на голове отсутствовала. Нужно было видеть эту тушу в обрамлении дверного проема — совершенно квадратный и очень похож на Никиту Хрущева, только с шевелюрой, и к тому же пышной.

Аббамонте сказал:

— Ага, сестренка весело проводит рабочее время.

Хоуп с безразличным видом как ни в чем не бывало принялась застегивать блузку.

Развернувшись, Чарли бросился на меня снова. Когда я схватил его за руку, он споткнулся и опустился на одно колено. От безысходной ярости его глаза наполнились слезами.

— Прекрати, Чарли, — сказала Хоуп.

— Ах ты, мерзкая маленькая потаскушка! — заорал он. На его лысой голове вздулись вены, похожие на белых червяков. — И это после всего, что я для тебя сделал! Стоило только отвернуться, как ты…

— Потише, — сказал я. — Вы все неверно истолковали.

— Ах ты, сукин сын! Не смей мне говорить…

— Чет, пожалуйста, — спокойно сказала Хоуп. — Тебе лучше сейчас уйти. Пожалуйста. Я сама справлюсь. Хорошо?

Я пожал плечами, отпустил руку Чарли и стал поворачиваться. Хоуп охнула. В правом кулаке Чарли из ниоткуда появился маленький пистолет.

— Я убью его, — прошипел он. — Я убью этого сукиного сына!

Абакус Аббамонте, слегка поколебавшись, отвел свои маленькие глазки от Хоуп. Происходящее явно развлекало его.

— Послушай, Чарли, — сказал он. — Будь благоразумным. Никакая маленькая сучка этого не стоит, ни жена, ни сестра, ни одна другая женщина. Убери пушку, Чарли!

— Не смей мной командовать, ты, жирный слюнтяй! — завопил Чарли.

И вдруг Абакус Аббамонте сдвинулся с места. Это было невероятно! Наверняка в нем было фунтов двести шестьдесят, но шел по комнате так непринужденно, словно весил на две трети меньше и имел шесть ног. Чарли некуда было улизнуть, поэтому он просто стоял и ждал, когда Аббамонте к нему подойдет. Вероятно, у него была возможность воспользоваться пистолетом, но он упустил удобный момент. Аббамонте выхватил из рук Чарли оружие, а его самого толкнул плечом. Чарли отлетел к стене, сполз по ней и плюхнулся задом на пол, который содрогнулся при этом. Аббамонте спокойно положил пистолет себе в карман.

Он смерил меня взглядом, а потом вполне миролюбивым тоном спросил:

— Ребята хотели тебя прикончить, а? Ты получил то, что на их языке называется приятной жизнью. Так бери ее и убирайся отсюда, пока не отобрали!

Хоуп опустилась на колени возле своего брата. Его глаза были открыты, но явно ничего не видели. Я прошел в ванную и надел майку, рубашку и пиджак, сунув галстук в карман. Я посмотрел на очки Хоуп в синей оправе, лежавшие на краю раковины, и вернулся в спальню.

— Если этот молодчик приблизится к тебе хоть на шаг, я убью его! — говорил разъяренно Чарли. — Клянусь Богом!

— Ты уверена, что с тобой будет все в порядке? — спросил я ее.

— Да. Уходи, пожалуйста.

— После вас, мистер Аббамонте, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Потом улыбнулся:

— Конечно, какого черта! Это может подождать, Чарли. А, Чарли? Только больше не поднимай шума, ладно? Слышишь, Чарли! Это вредно для кровяного давления.

Мы вышли вместе. Я взял свое пальто в гостиной и последовал за Аббамонте вниз по лестнице. Черный «кадиллак» стоял на улице, и толстяк с трудом втиснулся в него. Рулевое колесо упиралось ему в живот. Он включил двигатель, потом опустил оконное стекло и крикнул:

— Эй, бедолага! У барышни фигурка ничего себе. Да и умом ее Бог не обидел. Ей не следует растрачивать себя на такого дешевого неудачника, как ты.

Я шагнул в его сторону. Аббамонте рассмеялся, и машина рванулась вперед. А я постоял немного, глядя на кружащиеся в воздухе снежинки, и тоже двинулся в путь. Я прошел пешком два квартала, взял такси и поехал домой.

За завтраком, пока пил кофе, я отыскал в справочнике номер телефона Чарльза Дерлета и тут же его набрал.

— Алло? — ответила Хоуп.

— Это Чет. Как дела?

— Я… я чувствую себя чертовски глупо. Чарли немного успокоился, после того как отлупил меня. Наверно, я получила по заслугам.

Я ничего на это не сказал.

— И куда человек держит путь? — игривым тоном осведомилась Хоуп.

— Когда я смогу тебя увидеть? — в свою очередь спросил я.

— Не знаю. Сам понимаешь, что произойдет, если Чарли застанет нас вместе. Кроме того, я беспокоюсь о нем.

— Беспокоишься о нем? С чего бы это?

— Может быть, тебе известно, что он когда-то водил грузовик. Он всегда говорил, что любой, кто свяжется с Абакусом Аббамонте, заработает себе рога. Но ты-то видел, как они вчера пришли вместе. Чет, что мне делать?

— Можешь собрать вещички и убраться оттуда.

— Ну нет! Я не могу этого сделать.

— Если ты так волнуешься о Чарли, то я не знаю, что можно тебе посоветовать.

— Думаю, мне не стоило об этом спрашивать. Но ведь я же хочу снова увидеться с тобой! Правда.

— Я тебе позвоню, — сказал я с твердым намерением сделать это. А меня переполняла бессильная злоба: какого черта она так боится Чарли?

Я сделал еще один звонок, на этот раз в дом сенатора Блэра Хартселла. Горничная после некоторого раздумья соединила меня с ним.

— Доброе утро, сенатор. Простите, что беспокою вас дома, но вас не так-то просто застать на работе.

— Мне всегда приятно побеседовать с тобой, Чет, — пробасил он. — Слушаю тебя!

— Вам что-нибудь известно о стратегических совещаниях шишек «Братства»? Одно такое предстоит в скором времени.

— Слышал об этом. Но мы не знаем, где и когда они состоять, — сказал сенатор, потом добавил: — Сказать, кому на самом деле нужно такое стратегическое совещание? Хартселльской комиссии.

— Почему?

— Ну, возможно, Моуди в Лос-Анджелесе кое-что разузнал. В понедельник там был убит один парень. Застрелен в пригороде. Он был членом местного отделения профсоюза. Имя этого бедолаги — Браун Торн. Но самое неприятное в этом деле — что Моуди видел, как этот Торн пару раз приходил к Гедеону Фросту!

— Откуда это стало известно? Разве за Фростом следили?

— Конечно, наши люди за ним следили. Ради его же безопасности. Однако в этот раз он сумел обвести Моуди вокруг пальца.

— Нельзя ли воспользоваться убийством этого Торна?

— Если сможем доказать причастность профсоюза к убийству, то можно.

Я уже подумал было, не сказать ли сенатору то, что мне известно об убийстве Хэнка Кэмбриа, но решил воздержаться. Он непременно пошлет коллегу Моуди в Вашингтон, а то, что мы вдвоем будем расследовать один и тот же случай, явно не в мою пользу. Поэтому я ограничился ничего не значащей фразой:

— Будем надеяться, что сможете, сенатор.

— Ну, мне нравятся слухи об этом стратегическом совещании. Если сможешь разузнать, когда и где, мне хотелось бы тоже иметь об этом представление. — Он хихикнул. — Мы могли бы даже установить там «жучок». Держи меня в курсе.

Я пообещал. Я уж было собрался повесить трубку, когда сенатор пробасил:

— Чет! Теперь об этом парне, Шелле Скотте. Смешно, но он возник как раз в тот момент, когда исчез Фрост, сразу после того, как пристрелили этого Брауна Торна. Может, все это случайные совпадения, но я не уверен. Моуди считает, что он, возможно, имеет отношение к убийству Торна. Возможно, даже участвовал в нем.

— Я ему звонил. Он как-то странно отреагировал. Не знаю почему.

— Хочешь, чтобы Моуди вызвал его в суд повесткой?

Я решил, что Скотт облечен уж слишком большими полномочиями и играет чересчур неосторожно.

— А почему бы и нет? — ответил я.

— Ладно, приятель. Моуди позаботится о бумагах. Не пропадай, звони.

Я повесил трубку, размышляя о Шелле Скотте. Я не знал, что мне предстоит с ним столкнуться еще до того, как я закончу свое расследование.

Я провел полтора часа в своем офисе, печатая отчет по ричмондскому делу. К половине двенадцатого я закончил работу и подумал о Хоуп. Мне хотелось увидеться с ней. Я был абсолютно свободен, мне не нужно было срочно чем-то заниматься, куда-то идти, не нужно было завоевывать никаких наград.

Никому не будет до меня дела, если даже я открою люк в тротуаре, прыгну в него, а потом захлопну за собой крышку.

— Прекрати! — одернул я себя вслух.

Бывают дни и похуже.

И в этот момент зазвонил телефон. Я сразу же поднял трубку:

— Драм у телефона.

— Мистер Честер Драм? Минуточку, пожалуйста. С вами будут говорить из Фронт-Ройала, штат Вирджиния.

Я никого не знал во Фронт-Ройале, городишке у подножия Голубого Хребта. Я ждал, прислушиваясь к звучавшему в трубке гулу голосов, когда сквозь него прорезался звонкий голос Хоуп:

— Чет? Это Хоуп.

— Ты во Фронт-Ройале? — задал я дурацкий вопрос.

— Слава богу, мне удалось до тебя дозвониться! — Речь ее была странной, она говорила очень быстро, проглатывая окончания слов.

— Что случилось?

— Таунсенд Хольт велел мне приехать сюда. В дом Нелса Торгесена во Фронт-Ройале.

Торгесен был отставным президентом «Национального братства грузоперевозчиков», который несколько лет тому назад отказался от своего поста в пользу Майка Сэнда. Ходили слухи, что таким образом Торгесену удалось избежать тюрьмы.

— Они его убили, — сказала Хоуп.

— Кого? Ты звонила в полицию?

— Я не могу. Чарли…

— Убит Чарли?

— Нет. Чарли, он… Пожалуйста, приезжай, Чет. Приезжай ко мне. Я не могу позвонить в полицию. Прошу тебя, Чет.

И тут связь оборвалась. Я положил трубку на рычаг и пристегнул наплечную кобуру. Предназначенный для нее револьвер был «магнум» 44-го калибра. По сравнению с моим старым «магнумом-357» все равно что ружье, стреляющее горохом, однако нет пистолета с большей дульной скоростью, чем 44-калибровый.

Некоторым нравятся мощные автомобили. Мне нравятся мощные пистолеты. А у «магнума» 44-го калибра мощность значительная, как у ружья, он сбивает наповал, независимо от того, в какое место вам угодила пуля. Дурацкие, сумбурные мысли.

Я чувствовал себя, что называется, не в своей тарелке. Хоуп в двух часах быстрой езды на автомобиле. Она нуждается во мне.

Выскочив к лифту, я обнаружил, что он находится на первом этаже. Ждать, пока он поднимется, можно вечность, подумал я и бросился к пожарной лестнице. Пробежав семь пролетов, я выбежал на улицу.

Дорога во Фронт-Ройал заняла у меня примерно два часа, причем почти все время мне пришлось мчаться по льду и снегу. Дорожный полицейский во Фронт-Ройале объяснил мне, как проехать к дому Торгесена, который был расположен в четверти мили от шоссе, над дорогой, ведущей в Национальный парк «Шенандоа». Это было большое белое прямоугольное строение с портиком и колоннами на фасаде. На подъездной дорожке были припаркованы две машины — «шевроле» и «рэмблер». Однако я заметил и следы других шин, а также человеческие следы. Я припарковался за «рэмблером», вытащил свой «магнум» из кобуры и побежал по снегу к дому.

Двери были достаточно широки, чтобы сквозь них в дом мог проникнуть средних размеров динозавр. Они открылись как раз в тот момент, когда я до них добежал. Низенький, тощий как щепка человечек с суровым лицом, в полицейской габардиновой форме появился на пороге. Если «магнум» 44-го калибра, который я держал в руке, и заставил его сердце екнуть, это никак не отразилось на его лице.

— Вам лучше отдать эту игрушку мне, мистер, перед тем как войти в дом, — сказал он. У него был неприятный, скрежещущий голос, который как нельзя лучше соответствовал его суровому виду, но никак не вирджинскому выговору.

Он протянул руку. Это была небольшая рука с кожей, похожей на свиную. Я не отдал ему свой «магнум». Он пожал плечами и повернулся ко мне спиной, словно был уверен, что я последую за ним как овечка. Я крутанулся вокруг своей оси и увидел, как человек в полицейской форме бежит к моему автомобилю. Другой, обогнав его, устремился ко мне.

Этот полицейский держал в руке револьвер, пристегнутый к поясу.

— Бросай оружие! — заорал он.

Он подбежал ко мне, задыхаясь. Я отдал ему «магнум». Бросив на него косой взгляд, полицейский осведомился:

— Какого черта вы с ним собирались делать, охотиться на носорогов, что ли?

Доходяга, худой как щепка, с суровым лицом, остановился, смеясь. Он стоял в плохо освещенном коридоре сразу у дверей.

В дальнем конце коридора свет был ярче, и я даже смог разглядеть солнечные блики на стекле.

— Давайте посмотрим, кто он такой, Линдсей, — сказал своим странным скрипучим голосом доходяга с суровым лицом.

Полицейский по имени Линдсей положил мой «магнум» в карман своей куртки и протянул мне ладонь. Я вложил в нее бумажник. Он быстро пробежал глазами по удостоверениям.

— Честер Драм, — сообщил он. — Лицензия частного детектива за номером 2487, Вашингтон. Лицензия частного детектива за номером 480, штат Вирджиния. — Он вернул мне бумажник. — Частный детектив с двумя лицензиями и двумя разрешениями на ношение оружия, лейтенант Баллинджер.

— Вам всем лучше войти в дом, — сказал Баллинджер.

Я проследовал за ним по длинному коридору. Линдсей шел за мной. Мы вошли в огромную комнату в задней части дома, с широким окном от пола до потолка. За окном я увидел три патрульные машины с надписью «Фронт-Ройал» по бокам и катафалк или «скорую помощь», припаркованную за домом.

Комната была загромождена массивной кожаной мебелью из темного дерева. Перед камином на медвежьей шкуре лежал труп, накрытый брезентом. Какой-то человек, склонившись над тиковым столом, рисовал план комнаты на синьке.

Между ним и трупом лежала опрокинутая набок стойка с каминными принадлежностями. Литой чугунный совок и щетка оставались на месте. А тяжелая кочерга валялась на полу рядом с трупом. Ее темный острый конец тускло отсвечивал кровью.

— А где сам Торгесен? — спросил у меня лейтенант Баллинджер.

— Понятия не имею.

— Вы работаете на него?

— Нет. Я даже не знаком с ним.

— Тогда что вы тут делаете?

Я снова полез в карман за своим бумажником. Линдсей мгновенно выхватил пистолет.

— Спокойно, — сказал я. — Мне нужен всего-навсего бумажник. Там есть кое-что, что вам интересно будет увидеть.

Я показал Баллинджеру удостоверение уполномоченного по особым поручениям, которое получил в офисе сенатора Хартселла.

— Вот чем я тут занимаюсь.

Баллинджер вернул мне удостоверение. Неожиданно он остановился у трупа и поднял брезент.

— Вы его знаете? — спросил он.

Я взглянул на труп и покачал головой. Это был молодой человек не старше тридцати лет. Никто не удосужился даже закрыть его широко раскрытые глаза. Несчастного ударили в висок над левым ухом чем-то тяжелым — возможно кочергой.

Крови было немного.

— Его звали Таунсенд Хольт, — сказал Линдсей.

— Он имеет отношение к вашему расследованию? — спросил меня Баллинджер.

— Как и все остальное, — ответил я. Мне было интересно, где же Хоуп. Если им известно, что она была здесь, то они скрыли от меня эту информацию.

— Мое расследование конфиденциальное. Почему бы вам не получить подтверждение этому в Хартселльской комиссии?

Линдсей посмотрел на Баллинджера, который пожал плечами.

— Расследование сената? — осведомился Линдсей. — Оно закончилось убийством, не так ли?

— Так что же конкретно вы тут делаете? — спросил Баллинджер.

— Выполняю конфиденциальное задание Хартселльской комиссии.

— Куда? — спросил Линдсей. — В одну из тех, что в центре города, лейтенант?

Тот, помедлив, кивнул:

— Полагаю, да.

Они вывели меня через черный ход. Воздух был холодным и бодрящим, небо прояснилось. Можно было видеть вдалеке белые возвышенности и хребты парка «Шенондоа».

— Это вы ударили его по голове? — неожиданно спросил Линдсей.

— Конечно. И вернулся сюда, потому что решил, что здесь надежнее всего можно спрятаться.

Линдсей уселся на заднее сиденье одной из патрульных полицейских машин вместе со мной. Печка была включена. Шофер сел за баранку.

— Ты знаешь куда, — сказал Линдсей.

И мы тронулись с места.

Скотт — птица высокого полета

Лос-Анджелес, 13 ч. 30 мин., вторник, 15 декабря

Я медленно и болезненно приходил в себя. Боль пульсировала, но я очнулся. И вы удивитесь: я думал о кружевных панталончиках Фло с разрезами по бокам.

Постепенно мои мысли вернулись к зданию «Братства грузоперевозчиков», к парковочной стоянке… к выстрелу из пистолета, к автомобилю у Олимпик… затем к повторному выстрелу. И к погружению во тьму.

В конце концов, я же не умер! Пуля не задела мозга. Конечно, для того чтобы попасть мне в мозги, нужен настоящий снайпер. Наконец я вычислил, где нахожусь: окружной госпиталь Лос-Анджелеса рядом с Мишн-роуд. Именно там мне проделали множество внушающих страх анализов. Позднее до меня дошли слова:

— Скверная рана, Скотт. Однако мозг не затронут, и раздробленная кость черепной коробки не оказывает на него ни малейшего давления.

Говорил это врач, один из пары дюжин докторов в окружном госпитале, с которыми я был знаком.

— Тогда все в порядке? Значит, мне можно уйти отсюда, а?

— Конечно, Скотт. Завтра утром.

— Угу. Могу себе представить, как я проведу ночку в палате.

— Я тоже представляю.

И он представлял себе это гораздо лучше, нежели я. Я провел ночь в госпитале. Однако еще до наступления ночи вспомнил о Келли. К тому времени я уже находился в приятной отдельной палате, и сиделка — к сожалению, старая карга — притащила мне телефонный аппарат. Я позвонил в «Сады Аллаха» и попросил соединить меня с домиком Кей Шелдон. Келли сразу же сняла трубку.

— Это Шелл, золотко, — сказал я. — С тобой все в порядке?

— Да. Если не считать того, что я совершенно изнервничалась. Я все ждала и ждала, когда ты позвонишь. Где ты, Шелл?

Я беспокоюсь за тебя.

— Потом расскажу. Но сперва докладываю: все под контролем. Все идет как надо.

— Так, и что же ты имеешь в виду?

— Ну, в меня стреляли. Ты меня слушаешь?

— Что случилось?!

— Повторяю: в меня стреляли. Если точнее, то даже попали. Рана пустяковая, однако я в больнице…

— Шелл! Как в больнице?!

— Говорю же тебе: все идет как надо. Я просто хотел дать тебе знать, что сегодня ночью меня не будет с тобой. Увидимся завтра.

— Ты тяжело ранен?

— Нет, конечно. Пустяковая царапина. Стреляли-то мне в голову, но задета только кожа. Поверхностная рана, только и всего.

— Все будет хорошо. Я бы не удивилась, если бы пуля тебя вовсе не задела. И что собой представляет твоя сиделка? Надеюсь, сиделка-то у тебя есть?

— Надеюсь, — сказал я, подумав о своей сиделке. — Ты скучаешь без меня?

— Конечно. — Голос ее стал ласковым. — Шелл, с тобой действительно все в порядке? Ты будешь… выглядеть так же?

— Да, к несчастью. Во всяком случае, ростом я не стал меньше. Правда, все это пустяки. Увидимся завтра.

— О, Шелл! Ты можешь быть серьезным?!

— Завтра. Завтра я буду серьезным. До свидания, золотко.

— Пока…

Но прежде, чем повесить трубку, Келли много чего наговорила мне своей очаровательной скороговоркой. По телефону Келли чувствовала себя менее скованной. И слова ее были мне очень приятны.

На мне все еще был тот же самый костюм, который я надел перед тем, как мы с Келли отправились в «Сады Аллаха». Поэтому я заехал в «Спартан-Апартмент» и переоделся, а потом вплотную занялся поисками доктора Гедеона Фроста. Я обзвонил всех своих связных, которых привлек для расследования исчезновения Фроста, а позже и повидался с ними. Никаких позитивных результатов не обнаружилось, ситуация была тупиковая. Из центра города я еще раз позвонил в «Спартан-Апартмент». На этот раз некий мистер "Б" оставил мне сообщение.

Я набрал номер Бисти и стал с нетерпением ждать. Когда он ответил, я с облегчением вздохнул:

— Это Скотт, Бисти. Ты его нашел?

— Ага. Этого хлыща труднее было отыскать, чем консервы в собачьей будке. Но я его вычислил.

Я не стал спрашивать, как ему это удалось. Таким, как Бисти, подобных вопросов не задают. Поэтому я ограничился только одним вопросом:

— Кто и где?

— Голубоглазый Луи, 1266, Гуирадо, квартира номер 14 наверху в задней части дома.

Остальное было просто.

Меня выписали из окружного госпиталя Лос-Анджелеса с повязкой на голове и головной болью в восемь утра в среду, 16 декабря. Полностью одетый, с заряженным «кольтом-спешиал» 38-го калибра, я вышел на больничное крыльцо. Однако сначала я осторожно осмотрелся. Я и далее намеревался очень пристально смотреть за тем, что происходит вокруг.

Еще из госпиталя я сделал несколько звонков, не узнав, однако, ничего нового. У полиции не было зацепок, с помощью которых можно было бы выйти на стрелявшего в меня человека. А расследование убийства Брауна Торна зашло в тупик.

К этому времени я раз двадцать или тридцать звонил в отель «Амбассадор» и оставлял свой номер телефона для Алексис в надежде, что она мне позвонит. Однако ее в отеле не было, и она мне ни разу не позвонила. Словно никогда и не появлялась в моей квартире, словно ее и вообще не существовало на свете. И впервые мне вдруг подумалось, что ее и впрямь могло уже не быть в живых.

Улица Гуирадо находилась в районе Лос-Анджелеса, называемом Бойл-Хейтс. По имеющемуся у меня адресу я отыскал Голубоглазого Луи, сообщил ему, кто я такой и зачем пришел к нему и что головорезы Рейгена, вероятно, уже следуют за мной по пятам. Он оказался дружком Брауна и знал мое имя, поэтому через пару минут выложил мне все как на духу. Браун попросил его взорвать сейф в доме Рейгена, зачем — он не знал, но из симпатии к Брауну выполнил его просьбу воскресной ночью. Луи оставил Брауна в доме Рейгена почти в полночь, но, прежде чем уйти, заглянул в сейф и увидел его содержимое: множество каких-то бумаг и несколько пленок.

В этом месте я прервал рассказ Голубоглазого Луи и спросил:

— Какие это были пленки?

— Магнитофонные. На которые обычно записывают музыку. — Он ухмыльнулся. — Похоже, это вовсе не музыка, верно?

— Музыка? Вряд ли музыку почитали в доме Рейгена. Так, значит, это были обычные катушки с магнитофонной лентой?

Он кивнул:

— Браун сразу же их схватил. Разволновался. Последнее, что я видел, — это как он распихивал их по карманам. Когда я уходил, он копался в сейфе. — Луи посмотрел на пол. — Я не мог себе представить, что Браун попадет в такую передрягу. Мне надо было остаться с ним.

— Не вини себя, Луи. Ты сделал то, о чем тебя попросил Браун. Он сам так хотел.

Голубоглазый встал, вынул сигарету:

— Вот и все, Скотт. Пора сматываться отсюда.

Вскоре, после трех часов дня, я добрался до «Садов Аллаха», прошел мимо большого плавательного бассейна и очутился перед домиком Келли. Она впустила меня, и все произошло пять минут спустя, после того как мы отошли от двери. Я показал ей аккуратную белую повязку на своей голове — я считал, что бинты были едва заметны в моих белесых волосах, — и объяснил все, что нуждалось в объяснениях. Мы уселись на низкий модный диван и выпили по порции виски с содовой и со льдом. Было так приятно, что я никак не мог встать и уйти. И я действительно не встал и не ушел. Во всяком случае, не сразу.

Я добрался до местного 280-го южно-калифорнийского отделения профсоюза «Братства грузоперевозчиков» без пяти минут пять. По дороге туда в меня никто не стрелял.

К тому времени почти все уже ушли, но Тутси, добрая старушка Тутси, все еще оставалась на своем посту.

— Приветик! — сказал я.

Она выпучила на меня глаза:

— Шелл! Насколько мне известно, ты не можешь тут находиться!

— Знаю. Мне следовало быть в конторе у Макдаффи.

— У Макдаффи?

— Угу. У владельца похоронного бюро. Говорят, его прозвали алчным могильщиком. У него есть даже перспективный план: сперва платишь, потом умираешь. Но мне удалось обвести…

— Я просто хотела сказать, что тебе опасно тут находиться.

— Я верю тебе, Тутси. Тут есть кто-то, кого я знаю?

— Только я и парочка водителей в холле. Шелл, с тобой все в порядке? Я думала, не переживу, когда услышала о том, что произошло.

Тутси смотрела на меня с озабоченным видом.

— Не сомневайся, я чувствую себя преотлично, Тутси. Как развиваются события, о которых мы беседовали вчера?

— Развиваются. — Она многозначительно кивнула. — Естественным образом. — Тутси вышла из-за стола и подошла к конторке — целая лавина женственности, — выглянула в холл, затем тихонько сказала: — У меня полно приятелей в «Братстве», в том числе и в головной штаб-квартире в Вашингтоне, и, знаешь, мне иногда приходится звонить в Вашингтон. Ну, значит, я сделала несколько обычных звонков в Вашингтон и порасспрашивала о том, что там происходит. — Она покачала головой. — Я считала, что у нас тут славная заварушка, но, оказывается, у них в Вашингтоне заварушка похуже нашей.

— Заварушка?

— Ты спрашивал насчет Таунсенда Хольта, помнишь? Он мертв. Убит сегодня.

От неожиданности я лишился дара речи и только молча смотрел на Тутси.

— Убит? Его кто-то убрал? — спросил я наконец каким-то чужим голосом.

— Это произошло всего несколько часов назад.

Некоторое время я пребывал в оцепенении. Значит, теперь мне уже не удастся переговорить с Хольтом, не только в Вашингтоне, но и вообще где-либо. Однако события разворачиваются все быстрее и быстрее, и связаны они с Вашингтоном. С Вашингтоном и главной штаб-квартирой «Братства» — а следовательно, и с Майком Сэндом. Вашингтон и Хольт.

Вашингтон и Хартселльская комиссия. В какой-то момент у меня в голове мелькнула мысль: а что, если… Вашингтон и доктор Фрост?

Тутси говорила почти весело, словно подстегивая себя:

— И к тому же я опять слышала имя этого Драма, о котором ты меня спрашивал.

Мысленно я добавил: Вашингтон и Чет Драм.

— И что насчет него?

— Я закончила разговор перед самым твоим приходом, Шелл. Моя давнишняя приятельница работает в штаб-квартире профсоюза грузоперевозчиков на Джерси-авеню в Вашингтоне, как раз в отделе по связям с общественностью, и, когда стало известно, что Хольта убили, она, естественно, позвонила в полицию.

— Это входит в ее обязанности?

— Не совсем. Она работает у Хоуп Дерлет, правой руки Хольта по связям с общественностью. — Тутси чуть улыбнулась. — Только она вовсе на него не похожа. Я ее видела. Та еще штучка! Во всяком случае, естественно, Хольта там не было. Он был во Фронт-Ройале. И Хоуп Дерлет тоже отсутствовала, поэтому моей приятельнице пришлось временно возглавить отдел. Ну, когда начальника отдела по связям с общественностью убивают, что может быть хуже для репутации отдела?

— Конечно, неладно вышло.

— Итак, она узнала от полиции все, что смогла. И все, и она в том числе, говорят, что только пару часов назад, после того как был обнаружен труп Хольта, полицейские отправили этого Драма за решетку.

— За решетку? Куда?

— Да в том же городишке, где все произошло! Хольт был убит в местечке под названием Фронт-Ройал, штат Вирджиния. В тюрьму этого городка и запрятали того самого Драма. Его полное имя Честер Драм. Между прочим, он частный детектив.

— Да. Я знаю. Почему же его посадили за решетку? Это он убил того парня?

— Моя приятельница ничего об этом не знает. Но самое смешное не в этом. Ты знаешь, кто такой Эрик Торгесен?

— Имеет какое-то отношение к Нелсу Торгесену?

— Он его сын.

Мне было известно, что в течение нескольких лет Нелс Торгесен был бесчестным президентом профсоюза грузоперевозчиков. Очень сомнительно, чтобы его сын Эрик оказался отличным американским парнем в полном смысле этого слова.

— Около пяти часов Драма выпустили из тюрьмы. И человеком, который хлопотал о его освобождении, был Эрик Торгесен.

Я закурил сигарету и некоторое время молчал, размышляя над словами Тутси. Потом искоса взглянул на нее:

— Говоришь, его отпустили около пяти часов. Так сейчас и есть пять часов.

— Так это здесь, а там, — она посмотрела на часы на своем толстом запястье, — шесть минут девятого.

И правда. Я совсем забыл о разнице в три часа. Значит, почти три часа, как Драм вышел из тюремной камеры. Представляю, каких дел он успел наворотить! Возможно, уже пришил нескольких человек.

— А ты ничего не слышала о Фросте? Докторе Гедеоне Фросте? — спросил я.

— Я спрашивала, Шелл, но ничего не удалось разузнать. Похоже, там никто не знает, где он находится.

— Ты когда-нибудь слышала о дочери доктора Фроста, Алексис?

Тутси покачала головой:

— Это та малость, что мне удалось узнать, Шелл.

— Малость? Вполне достаточно.

Тутси улыбнулась, довольная. Радостно глядя на меня, она спросила:

— Ты считаешь, что мои новости неплохие?

— Смею заверить, очень хорошие, золотко. Ты оказала мне неоценимую помощь.

Она улыбнулась мне одной из своих широких, счастливых улыбок. Жаль, что она не слишком привлекательна. Ей бы сбросить фунтов пятьдесят… Однако она все равно довольно приятная.

— И я это ценю, — добавил я. — Даже не знаю, как отблагодарить тебя за все, Тутси.

Ее улыбка померкла, и она как-то странно посмотрела на меня. Не то чтобы странно, но… как-то по-другому. Я ничего не понял. У Тутси был такой вид, словно она вдруг вспомнила, что сегодня у нее выходной, а ей приходится работать. Или как будто ее укусил муравей. Или у нее вдруг заболел зуб. Вот это сравнение, пожалуй, наиболее точное. Именно такое выражение появляется на лице у человека, когда у него возникает острая боль от холодного или горячего.

— Ну, — сказал я, — у меня впереди трудный вечер.

Тутси все еще не спускала с меня глаз.

— В чем дело? — осведомился я.

— О нет, ни в чем. — Она отвела глаза в сторону, потом снова посмотрела на меня. — Просто я подумала, что ты сейчас немного похож на Чезаре Ломбарди.

— Какого еще Ломбарди?!

И тут я вспомнил. Исполнитель главной роли в «Умирающем гладиаторе». Я ухмыльнулся:

— Хочешь сказать, что я похож на умирающего?

— Нет. Просто я… Чем еще я могу тебе помочь?

Ее голос звучал как-то забавно.

— Ты и так много сделала, золотце. Не думаю, что ты слышала что-то о Рейгене или его макаках.

— Нет. Но ты можешь мне позвонить, вдруг я что-нибудь узнаю.

— Договорились. Только не задавай больше никаких вопросов. Просто держи ушки на макушке. Не испытывай судьбу.

Тутси ничего не ответила.

— Пока, — сказал я. — Еще увидимся.

Она так ничего и не ответила. Я ушел.

Я вошел в бар, заказал пиво и позвонил человеку по имени Патрик Донован, члену профсоюза грузоперевозчиков и одному из старейших шоферов-дальнобойщиков. Он был самым близким другом Брауна Торна. Я сообщил Пату, что никак не могу отыскать Рейгена и его телохранителей, Минка и Кэнди.

Спросил, не сможет ли он помочь и организовать других дальнобойщиков на поиски этих подонков. Ему эта идея понравилась, он сказал, что постарается сколотить компанию из сорока-пятидесяти ребят, которые не будут спускать глаз с Рейгена и его банды.

Я повесил трубку, допил пиво и направился к выходу. За ближайшим к дверям столиком мое внимание привлек парень, углубившийся в чтение свежей газеты. Я скользнул взглядом по газете в руках парня и окаменел.

Я был потрясен. Не долго думая, я вырвал газету у парня из рук.

— Эй! — завопил тот.

Я вцепился глазами в фотографию вверху левой колонки и принялся жадно читать помешенную под ней статью.

Парень схватился за свою собственность:

— Какого черта…

Я подмигнул ему:

— Простите. Но… минуточку. Позвольте мне посмотреть кое-что, пожалуйста.

Он начал было возражать, потом пожал плечами и махнул рукой. Я снова пробежал глазами статью и опять посмотрел на фотографию. Я ничего не мог понять. Это было сумасшествие какое-то, дьявольское наваждение. Я не верил своим глазам.

Но, как ни странно, содержание статьи не оставляло никаких сомнений.

На фотографии была моя клиентка — Алексис Фрост. А подпись под фото все расставляла по своим местам.

Моя милая клиентка на самом деле была миссис Майк Сэнд.

Прошло десять минут, а я все еще пребывал в баре. Передо мной стояла новая порция пива, а в руках я держал свежий номер «Лос-Анджелес экзаминер», на первой полосе которой была напечатана эта злополучная статья с интригующим заголовком: «Двойные неприятности профсоюзного лидера», а на фотографии, предваряющей статью, была запечатлена Алексис Фрост, то бишь миссис Майк Сэнд, стоящая рядышком со своим супругом. Фотография была сделана несколько месяцев назад, и на ней Сэнд был в плавках.

Я никогда не встречался с Сэндом, хотя мне не раз доводилось видеть его фотографии. Однако не в плавках. Но именно в плавках он выглядел настолько отвратительно, что у меня окончательно пропало желание встретиться с ним. На редкость неприятная физиономия: суровый и агрессивный взгляд, набрякшие веки, тяжелый раздвоенный подбородок и буйволиная шея. Черные волосы подстрижены ежиком, фигура приземистая, а широкий размах плеч непропорционально велик для человека ростом в шесть футов. Сэнд казался состоящим сплошь из мышц, а судя по волосатой груди, и из волос тоже.

Алексис была в бикини, и в любом другом случае мне доставило бы удовольствие разглядывать такой интересный снимок.

На самом же деле эта фотография так меня удручала, что я скомкал газету. Об этом стоило поразмыслить. Алексис Фрост — миссис Майк Сэнд. Неудивительно, что мне никак не удавалось ее разыскать — ведь она и не хотела, чтобы я ее нашел. И сейчас можно почти с полным основанием сказать, что, обратившись ко мне, она действовала целиком в интересах своего муженька. Я разгладил смятую газету и перечитал статью.

Но не почерпнул из нее ничего нового. В первом абзаце сообщалось, что супруги расстались, но, судя по фотографии, этого нельзя было сказать. Там также говорилось, что бывший президент «Братства грузоперевозчиков» Нелс Торгесен теперь проживает в штате Вирджиния. Фронт-Ройал находится в штате Вирджиния. Именно там был убит Таунсенд Хольт и именно там был арестован Чет Драм, которого освободил сын Торгесена.

Я отыскал телефонную будку, позвонил в лос-анджелесскую редакцию газеты «Лос-Анджелес экзаминер» и попросил к телефону одного из ведущих их репортеров. Нам приходилось сотрудничать в прошлом, поэтому, назвав себя, я спросил, не известно ли ему что-нибудь о докторе Гедеоне Фросте и его дочери.

— Конечно, Шелл, — отвечал он. — Я как раз готовлю статью об исчезновении доктора. У тебя есть по этому поводу какая-нибудь информация? Я слышал, ты занимаешься его розыском.

— Да, но пока мне нечего сообщить прессе: я не нашел ничего, кроме головной боли. А почему вы решили опубликовать такую статью?

— Человек, который должен выступить на Хартселльской комиссии в Вашингтоне, неожиданно исчез. Тут пахнет похищением. Недавно Хартселл заявил, что Фрост обнародует сенсационные факты.

— Это теперь ни для кого уже не секрет, — сказал я. — А ты откуда узнал?

— Сам Хартселл только что об этом сообщил. Полагаю, не слишком-то охотно, но при подобных обстоятельствах ему ничего не оставалось. Если лошадь украдена, зачем запирать конюшню? Это сообщение появится в утреннем выпуске.

— Я только что обнаружил, что дочь доктора Фроста замужем за Майком Сэндом.

— И мы тоже. Замужем, но, возможно, уже близка к разводу, судя по тому, как развиваются последние события.

— Разве не странно, что именно дочь доктора Фроста угораздило выйти замуж за самого отпетого негодяя на профсоюзном поприще?

— В какой-то мере да. Думаю, тебе известно, что Фрост является одним из лучших экспертов по проблемам профсоюзного движения в стране.

— Угу.

— Ярый поборник прав трудящихся выступает против незаконных требований тех же трудящихся, и все такое. Вот как мне представляется вся эта история. Шелл, еще до того как Майк Сэнд сумел свалить Торгесена и занять его место в «Братстве грузоперевозчиков», Фрост поймал его на чем-то грязном и подозревал, что этот парень примет эстафету. Это беспокоило Фроста, и, возможно, он слишком много говорил о нем, что и заинтересовало его дочь. Точнее сказать, возбудило ее любопытство.

— Ясно, она заинтересовалась им, ведь она вышла замуж за этого гада.

— Правильно. Но это было потом. Сначала ее одолевало любопытство. Причем такое сильное, что она добилась-таки своего и познакомилась с этим зверем. Может быть, она любит животных, но тут явно что-то нечисто. И вдруг — бах, через шесть месяцев они поженились… тайно. И до сегодняшнего дня умудрялись держать свой брак в тайне. — Репортер помолчал. — Ты когда-нибудь встречался с Сэндом?

— Нет еще. Но собираюсь.

— Могу предположить, в чем причина разлада. Я несколько раз встречался с Сэндом. Он невысок и совсем не красив, однако чрезвычайно силен. Он излучает жизненную силу… и, говорят, похотлив, как кролик. Ненасытный подонок! Ну а дальше… сам понимаешь.

— Судя по тому, как ты его расписал, он стоит того, чтобы на него взглянуть. Особенно мне. А где теперь Алексис Фрост, то бишь Алексис Сэнд?

— Не знаю. Фрост прежде жил в Нью-Йорке, приехал сюда лет десять тому назад. Когда его доченька вышла замуж за Сэнда, то переселилась к нему в Вашингтон. Но где она теперь, мне неизвестно. Хотелось бы знать! Ты видел ее снимок в сегодняшнем дневном выпуске?

— Да. Видел. Скорее всего она сейчас в Вашингтоне, а?

— Все может быть. — Репортер минуту помолчал. — Это интервью взял у нее в Вашингтоне один репортер из «Ньюс геральд», так что, вероятно, она все еще там. Он может сказать тебе точно.

И он назвал мне имя репортера.

Я поблагодарил его, повесил трубку и позвонил в Вашингтон. В редакции «Ньюс геральд» мне дали домашний номер этого репортера, и я застал его дома. Он сказал, что миссис Сэнд проживала в «Статлере», когда он брал у нее интервью.

Я позвонил в «Статлер». Да, миссис Сэнд снимает здесь номер, нет, в данный момент ее нет дома.

Я позвонил в Лос-Анджелесский международный аэропорт и переговорил с клерком, принимающим предварительные заказы. Он сверился со списком пассажиров, улетевших утром в понедельник рейсом в Вашингтон. Реактивный воздушный лайнер Американской авиакомпании вылетел в одиннадцать утра в Вашингтон, где и совершил благополучно посадку в восемнадцать тридцать по местному времени. И среди пассажиров действительно была Алексис Фрост.

Мне посчастливилось зарезервировать билет на рейс «Меркурия», отправлявшегося в Вашингтон из аэропорта в Инглвуде в двадцать сорок пять. Как мне повезло!

Здание аэровокзала Международного аэропорта было мягко освещено, и через огромные стеклянные окна открывался красивый вид на взлетно-посадочную полосу. Я сидел в зале ожидания на втором этаже за столиком у одного из окон, потягивая бурбон с водой, и приятное синее пламя растекалось у меня внутри.

Было достаточно веских причин для моей поездки в Вашингтон, даже если Алексис там не окажется. А если окажется, тем лучше. Я дважды пытался связаться из аэропорта с номером Алексис в «Статлере», но безрезультатно. Я позвонил также Келли и сообщил, что лечу в Вашингтон и кое-что еще, менее официальное. Рейс в двадцать сорок пять по местному времени и в двадцать три сорок пять по вашингтонскому. За десять минут до вылета самолета я в третий раз попытался дозвониться до «Статлера». И на сей раз мне это удалось.

Но ответила мне не Алексис, а мужской голос.

— Здравствуйте, — сказал я, — я хотел бы переговорить с Алексис Сэнд.

— Скотт? Это Шелл Скотт?!

Черт побери, подумал я. Я не представился, но голос показался мне знакомым. И я вспомнил, где его слышал. Он, должно быть, тоже запомнил меня. Человек на другом конце линии был Чет Драм.

И все встало на свои места. Чет Драм находится в номере миссис Сэнд в «Статлере» за несколько минут до полуночи. Теперь все сходится. В этом даже есть некая тошнотворная красота. Моя рука стиснула телефонную трубку, как только я подумал о том, что происходило в течение последних трех дней.

А когда я к этой картине добавил Честера Драма, все приобрело совершенно иной смысл. Драм и Рейген. Драм и Хольт.

Драм во Фронт-Ройале. Драма освобождает из тюрьмы сын Торгесена. Драм и миссис Сэнд. Драм и Алексис Фрост.

— Опять собираетесь попугать меня повесткой в суд, Драм? — спросил я не слишком-то любезно.

— Если не скажете, кто ваш клиент.

— Я уже говорил вам, что не могу разглашать подобные сведения. Никому, а тем более вам.

— В этом есть смысл, если ваш клиент — мерзавец по имени Рейген. У этого парня крыша поехала.

— Драм, вы что, заболели? Если миссис Сэнд с вами, передайте ей трубку.

— Пораскиньте мозгами, Скотт, и объединяйтесь с нами. У нас и так достаточно неприятностей, кроме…

— Следует понимать, что «мы» — это Сэнд, Торгесен и остальная шайка-лейка, так?

— Вы, я вижу, не в себе?

— Как раз пришел в себя. Полагаю, вам не надо объяснять, как поступить с вашей повесткой в суд.

— В чем дело, вы не верите в конституционную демократию?

— Только не в вашу.

— Скотт, я устал от вас.

Моя железная выдержка чуть-чуть меня подвела. Всего на одну десятую.

— Тогда, черт бы вас побрал, оставьте телефон в покое и пригласите миссис Сэнд! Вытряхните ее из постели, если надо, но дайте мне поговорить с этой женщиной!

Думаю, в этот момент я уже сорвался на крик.

Послышался страшный скрежет, и на какое-то мгновение я с ужасом подумал, что сейчас у меня лопнет барабанная перепонка. Сначала мне показалось, что Драм повесил трубку. Но через мгновение тихий голос, который я слышал в собственной квартире ранним утром в понедельник, стал ласкать мое чуть было не оглохшее ухо.

— Мистер Скотт?

Алексис. Именно это мне и нужно было узнать. Она там. С этим Драмом.

— Да, это Шелл Скотт, миссис Сэнд. Или Алексис Фрост.

Дама, которой ничего не известно о Майке Сэнде.

— Я… могу все объяснить. Наш брак держался в тайне, пока какой-то репортеришка не застукал меня здесь ночью в понедельник.

— Черт, я и сам все могу объяснить!

— У вас есть новости о моем отце? — спросила она.

— Нет. Но если бы и были, неужели вы думаете, что я вам их сообщил бы?

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Не понимаете, да? Тогда ладно, поскольку вы говорите, что можете все объяснить, расскажите мне о двух мерзавцах, которые преследовали вас, когда вы отъезжали от моего дома утром в понедельник. И которые пару раз стреляли и меня.

Алексис задохнулась:

— Вы лжете!

И это все решило. Во всяком случае, у меня больше не оставалось времени. Зато в Вашингтоне у меня времени будет предостаточно. Поэтому я сказал:

— До свидания, миссис Сэнд. До скорого свидания.

Я повесил трубку и рысью помчался к самолету.

Я едва на него успел. Но все-таки успел. Я пристегнул ремень, и мощные реактивные двигатели понесли самолет по взлетной полосе. Через четыре с половиной часа я буду в Вашингтоне. Это пустяковое время. Но недостаточно быстро для меня. «Милая Алексис, — думал я, — вам многое придется мне объяснять. Да еще этот Драм. У меня есть что ему сказать».

Я вспомнил, когда мне впервые довелось услышать имя Драма в этой неразберихе — в понедельник ночью, под окном офиса Рейгена. Всего две ночи назад. Смешно, но тогда это имя для меня мало что значило.

И как много оно значит для меня сейчас!

Я был на пути в Вашингтон, в штаб-квартиру «Братства грузоперевозчиков», к Майку Сэнду и ко всем остальным. На пути к Алексис Фрост… к миссис Сэнд.

И к моему другу. К моему приятелю. К вранью, которое мне предстоит выслушать. К Чету Драму.

Драм угодил за решетку

Фронт-Ройал, штат Вирджиния, 16 ч. 00 мин., среда, 16 декабря

Камера предварительного заключения располагалась на втором этаже полицейского участка во Фронт-Ройале.

— Поместите его рядом с той, — приказал Линдсей надзирателю, толстому человеку с красным лицом и жидким венчиком рыжих с проседью волос.

— И в чем меня обвиняют? — поинтересовался я.

— Мы имеем право задержать вас на некоторое время без предъявления обвинения, — пояснил Линдсей.

— Я могу позвонить?

— Нет, только после того, как мы вас зарегистрируем, — сообщил мне надзиратель.

— Какого черта! — возразил Линдсей. — Идите и звоните сколько угодно.

Я позвонил в кабинет сенатора Хартселла. Сенатора не было на месте, и я сообщил милашке секретарше, что Таунсенд Хольт убит в доме Торгесена во Фронт-Ройале и что я задержан без предъявления обвинения. Она сказала, что они немедленно направляют сюда одного из юристов комиссии. В голосе ее звучало негодование.

Пять минут спустя я уже сидел на койке в камере предварительного заключения, размером десять на десять. Три стены были сделаны из металлической сетки. В четвертой было настолько маленькое окошко, что даже решетки не требовалось. Через него в камеру пробивалось бледное полуденное солнце. В смежной со мной камере, за решетчатой стеной, на койке лежал Чарли Дерлет и курил сигарету.

— Чарли! — позвал я.

Чарли Дерлет потер ладонью свою лысую голову, сел и растер ногой окурок.

— Не желаю с тобой разговаривать!

— Ты приехал сюда вместе с Хоуп? К Торгесену?

Сперва Чарли мне не ответил. Потом сказал:

— Хольт был уже мертв, когда я туда пришел. Я услышал звуки приближающегося автомобиля, испугался и убежал.

— Вероятно, это была Хоуп. Она тебя видела.

— Сперва я подумал, что это копы. Мне чертовски не повезло — я вывихнул ногу. Чуть было не замерз там до смерти. Но это были не копы. Там сзади есть дорога. Я пытался подобраться по ней к своей машине. Потом увидел Хоуп. Она шла не туда, куда надо.

— А по следам на снегу она не могла сориентироваться?

— Не знаю. Возможно, там было много разных следов. Я окликал ее, но она меня не слышала. Потом копы меня подобрали.

— А что ты тут делаешь?

— Трачу свое драгоценное время с тобой, жалкий детективишка, — ответил Чарли.

— Это ты обеспечил тягач, чтобы вытащить Очкарика и Ровера с Мемориал-парквей ночью в понедельник, верно?

Он встал и глумливо усмехнулся через железную сетку:

— Ты спятил!

— Неужели? Ты считаешь, они подготовили того, кто будет собирать обломки, когда карточный домик Майка Сэнда рухнет?

Чарли все еще усмехался.

— Хольт обеспечивал Рейгена и Лос-Анджелесское отделение «Братства» некоторой информацией. Ты об этом знал? Если не знал, спроси Хоуп. Однако Хольта убили, и если только убил его не ты, Чарли, то это означает, что тут, на Востоке, существует не единственная группировка. Если они убрали Хольта, почему ты считаешь, что следующим не можешь оказаться ты?

— Одно скажу: ты спятил.

Однако Чарли начал проявлять беспокойство.

— Аббамонте послал тебя сюда на дело. Что ты должен был сделать, я не знаю. Но либо у кого-то другого были другие планы и он прихлопнул Хольта до того, как ты к нему явился, либо Аббамонте специально придумал для тебя какое-то задание, чтобы тебя подставить, если, конечно, это не ты его убил. Выбирай, что тебе больше по душе.

— Ха-ха-ха! Подставил меня! Недурно.

— Конечно. Мы ведь с тобой сейчас находимся в отеле. И у тебя определенно номер люкс.

Лицо Чарли перекосилось от замешательства и сомнения.

— Послушай, сыщик, — сказал он осевшим голосом, — пошли слухи, что Торгесен заигрывает с Таунсендом Хольтом. У Торгесена есть компромат на Майка Сэнда. Я приехал туда, чтобы найти его. Вот и все.

— Для Аббамонте?

— Никто меня не подставлял! — заорал Чарли.

Больше он не станет отвечать ни на какие вопросы. Я уселся на койку и закурил последнюю сигарету. Бледное солнце опустилось за горизонт, стало прохладно. Ближе к пяти часам в дальнем конце коридора показался красномордый надсмотрщик. С ним рядом шел молодой парень, которого я никогда прежде не видел. Бледный блондин в добротном костюме классического фасона. Они прошли мимо камеры Чарли и остановились возле моей. Зазвенели ключи, и дверь в мою камеру отворилась.

Молодой блондин протянул мне руку. Я пожал ее:

— Вас прислал сенатор?

— Верно. Я Эриксон. Пойдемте, Драм. Вы свободны.

Чарли посмотрел на меня и на Эриксона и расхохотался.

— Сосунок! — бросил он.

Я замешкался и не огрызнулся. Тогда я не совсем понял, что он имел в виду.

Внизу надсмотрщик вернул мне все мои вещи, кроме «магнума» 44-го калибра. Он о нем ничего не знал. Полицейские пригнали мой автомобиль во Фронт-Ройал, и теперь он поджидал меня рядом с участком. Эриксон сказал, что он приехал на поезде.

Не успели мы дойти до моей машины, как я увидел Хоуп, идущую по засыпанному снегом тротуару. Линдсей крепко держал ее под руку. Она вскрикнула от неожиданности, увидев меня с Эриксоном. Я направился к ней.

Она отпрянула, словно опасаясь удара, и закричала:

— Держись от меня подальше! Ты, лживая крыса!

— Погоди, — сказал я, — послушай…

— Вижу, вас выпустили, а? — встрял Линдсей. Он досадливо плюнул на снег. — Большой человек со связями.

Эриксон ничего не сказал.

— Почему бы вам не попытаться вызволить и девушку? — съехидничал он.

Я взглянул на Эриксона, но тот лишь недоуменно пожал плечами.

— Вам это не удастся, даже если у вас при себе водородная бомба, — продолжал Линдсей. — Вы знаете, кто она такая? Главный свидетель преступления.

И он повел Хоуп дальше. Та шла, вызывающе вскинув голову.

— И как насчет нее? — спросил я у Эриксона.

— Мне не давали никаких указаний насчет девушки.

— Не могли бы мы позвонить сенатору?

Эриксон покачал головой:

— Думаю, он сейчас на каком-то банкете.

Это означало, что Хоуп будет вынуждена оставаться в участке, пока мы не вернемся в Вашингтон. Но почему она на меня так посмотрела? В чем она меня подозревает?

Мы с Эриксоном сели в мой автомобиль.

— Вы торопитесь? — спросил я у него.

— Нет. Что вы задумали?

— Съездить к Торгесену. Хочу нанести ему визит.

— Зачем?

— Брат этой девушки в предвариловке. Его послали отыскать какие-то бумаги, хранившиеся у Торгесена. Сенатору они могли бы пригодиться, если, конечно, их уже не взяли оттуда. Черт побери, сенатор отдал бы за них свою правую руку!

— Я с вами, — сказал Эриксон.

Я нажал на стартер.

К тому времени как мы добрались до большой усадьбы Нелса Торгесена в колониальном стиле, уже стемнело. Огромный белый дом тоже погрузился в темноту. Я припарковался перед домом, и мы на всякий случай обошли его кругом, прежде чем войти внутрь. Полицейские машины уехали. Большая комната со стеклянными дверями, где был убит Таунсенд Хольт, находилась в тыльной части дома. Я надел перчатку и выдавил стекло в одной из ячеек возле дверной ручки, затем просунул руку в отверстие и открыл замок изнутри.

Мы с Эриксоном вошли в дом. Я пошарил по стене и нащупал выключатель. В этот момент у фасада дома остановился какой-то автомобиль. Эриксон, стоявший рядом со мной, напрягся.

— Господи, что теперь будет? — выдохнул он.

Мы услышали, как хлопнула автомобильная дверца, затем во входной двери повернулся ключ. Мужской голос позвал:

— Эрик! Ты дома?

И тут Эриксон удивил меня. Отойдя от меня, он ответил:

— Мы здесь, папа.

Вошел мужчина. Ростом он был всего шести футов четырех дюймов, с гривой седых волос, делавших его дюйма на три выше. У него были выцветшие голубые глаза, вместо бровей — пушистые гусеницы стального цвета и огромный орлиный носище с красно-фиолетовыми прожилками, свидетельствующими о пристрастии его владельца к горячительным напиткам.

Я его сразу же узнал. В былые времена его фотографии не сходили с газетных полос. Это был Нелс Торгесен, отставной президент «Братства».

— Черт побери, что тут происходит, Эрик? — спросил он. — Ты заставил меня гнать изо всех сил. Хольта не оказалось дома. Я напрасно проделал такой долгий путь.

— Не напрасно, папа, — сказал человек, назвавшийся Эриксоном. — Видишь ли, Хольт сам сюда приехал.

— Да ну? И ты об этом знал? Мне следует тебя отшлепать. — Бледные глаза обратились на меня. — А это еще кто, черт побери?!

— Это Честер Драм, частный детектив, ведущий расследование по поручению Хартселльской комиссии, и он собирается совершить со мной небольшое путешествие. Вот так-то, папочка.

Эриксон превратился в Эрика Торгесена, сына Нелса Торгесена. Меня обвели вокруг пальца, как сосунка. Чарли Дерлет понял это еще в участке, вероятно, он узнал Эрика Торгесена. И если Хоуп тоже узнала его на улице — что кажется вполне вероятным, — то это объясняет ее гнев. Она решила, что я не имею никакого отношения к Хартселльской комиссии и приехал во Фронт-Ройал вовсе не по ее просьбе, и вообще я заодно с Торгесенами. А что еще она могла подумать?

— Который из этих опереточных полицейских уговорил вас изобразить из себя адвоката комиссии? Линдсей? — спросил я у Эрика.

Впрочем, я мог и не спрашивать. Наверняка это Линдсей.

Баллинджера не было поблизости, когда я звонил сенатору.

— Где Хольт? — рявкнул Торгесен на своего сына, который так и не ответил мне. — Я хочу его видеть!

— Ты ошибаешься, отец. Ты возмечтал заставить Майка Сэнда страдать так же, как страдал сам, но поверь, ничего у тебя не получится. Ты поставил не на ту лошадку.

— Где Таунсенд Хольт? — сурово повторил вопрос Торгесен-старший.

— Почему бы не попытаться поискать его в морге? — вкрадчивым тоном посоветовал сынок.

Торгесен насторожился:

— Он мертв? Ты его убил?

— Я? Не будь смешным. Хольт изо всех сил старался накормить Весельчака Джека Рейгена всей этой чепухой, чтобы отправить Майка Сэнда в федеральную тюрьму. Как, впрочем, и ты. Ты считаешь, я пойду против собственного отца? Подумай хорошенько, папа. Дело в том, что, если убрали Хольта, могут попытаться отделаться и от тебя.

— Не знаю, на что ты способен, — холодно сказал Торгесен. — Может, ты продашь собственного отца Майку Сэнду. — Старший Торгесен взирал на потолок, ища вдохновения, но единственное, что он смог добавить, было: — Этому грязному подлецу!

— Что с тобой, отец? Я стараюсь тебе помочь.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи!

— Чем так громко кричать, лучше послушай меня. Я повезу Драма сегодня ночью к Аббе. Теперь, когда Хольта убрали, Весельчак Джек Рейген старается плыть вверх по течению без весла. Но если ты считаешь, что Майк Сэнд согласится подбирать крошки и что я придерживаюсь того же мнения, то ты спятил. Потому что, хотя Майк Сэнд пока и не знает об этом, с ним уже покончено… так же как и с тобой.

Старший Торгесен ударил сына. Влепил ему пощечину, однако рука у старика была тяжелая, и удар получился чувствительный. Эрик упал почти на то же самое место перед камином, где до этого лежало накрытое брезентом тело убитого Хольта. Он с трудом поднялся. Две струйки крови текли у него из носа, и он вытер ее тыльной стороной левой руки, потому что в правой держал маленький никелированный пистолет.

— Тебе не следовало этого делать, папа, — сказал он.

Они смотрели друг на друга не отводя глаз. Я мгновенно шагнул вперед и схватил запястье правой руки Эрика своей левой, а правым кулаком ударил его по подбородку, отчего его голова запрокинулась назад. Эрик попытался пнуть меня ногой, но я отшатнулся и вывернул его запястье. Он вскрикнул от боли. Я отобрал у него оружие.

Пока младший Торгесен тер свое запястье и испепелял меня взглядом, я вытащил обойму из его никелированного пистолета и высыпал оттуда пули.

— Мы собираемся нанести визит Аббамонте? — уточнил я.

— Только если вы будете без оружия. Иначе вас и на порог не пустят.

Я вернул ему незаряженный пистолет.

— Вам не удастся отвезти меня куда-либо под дулом пистолета.

Он пожал плечами, бросил пустой пистолет и направился к стеклянным дверям. Его отец молча последовал за ним. Я вышел вместе с ними на улицу и обошел дом, держа путь к своему автомобилю.

Эрик велел мне вести машину.

— Садись с ним на переднее сиденье, отец, — сказал он, усаживаясь на заднее.

Младший Торгесен строил из себя крутого парня. Надо отдать ему должное, он умел делать хорошую мину при плохой игре.

Было уже почти половина девятого вечера, когда я, следуя указаниям Эрика, подкатил к фасаду штаб-квартиры «Национального братства грузоперевозчиков» в Вашингтоне. Света ни в одном окне не было. Какой-то грузовой фургон без номеров поджидал на обочине дороги впереди. Я вырубил двигатель и фары. Кто-то вышел из фургона и направился к нам. Эрик открыл заднюю дверцу автомобиля.

— Господи Иисусе, почему так долго? — посетовал подошедший к нам человек. — Я всю задницу отморозил, вас поджидая.

Это был коротышка в твидовом пальто с плаксивым голосом. И в очках. Последний раз, когда я видел его, у него имелся еще и кастет.

— А что тут делает старикан? — спросил он.

— Пускай едет тоже, — сказал Эрик.

— Что ж, — ответил Очкарик, флегматично хихикая, — он не мой отец.

Нелс Торгесен громко сказал:

— Раньше имели обыкновение говорить: «Да, сэр» или «Нет, сэр» — стоило мне открыть рот.

Но он явно разговаривал сам с собой.

Очкарик бросил на него презрительный взгляд:

— Эти дни ушли навсегда.

Пока я запирал свой автомобиль, оба Торгесена подошли к задней двери фургона, распахнули ее створки и залезли внутрь.

Я последовал за ними; Очкарик последним вскарабкался в фургон, прикрыв за собой двери. Торгесены уселись на голом полу, опершись спиной о кабину грузового фургона. Два маленьких окошечка в двустворчатой двери сзади были закрашены черной краской. Очкарик постучал в стенку ф