Book: Убить клоуна



Убить клоуна

Ричард С. Пратер

Убить клоуна

Посвящаю трем замечательным женщинам: Билли, Никки, Пэт.

Salud у amor у pesetas...[1] и прекрасные девушки

Все герои этой книги выдуманы, и любое сходство с людьми живыми или умершими является только случайным совпадением.

Глава 1

В практике сыскного агентства был случай, когда Шелдон Скотт, частный детектив, — речь идет обо мне, — согласился верой и правдой служить своей клиентке еще до того, как она рассказала ему о своих проблемах. Она не подозревала, что я готов выполнить любую ее просьбу: ведь она еще и рта не успела раскрыть, — зато разинул рот я.

Эта девушка появилась в моей унылой конторе как весенний ветерок среди зимней стужи и аккуратно закрыла за собой наружную стеклянную дверь. Пока она шла к моему столу, я не сводил с нее глаз.

Не каждый день встречаешь таких красавиц.

У нее были рыжие, как языки пламени, волосы, мягкие, как нежный шепот, губы и фигура, в сравнении с которой остальные женщины казались в два раза толще.

Она была высокого роста. Во мне почти шесть футов два дюйма, но, когда я поднялся из-за стола, губы ее всего на пять дюймов не доставали до моих, хотя все же находились на слишком большом расстоянии. Однако ее голубые глаза как-то не соответствовали остальному облику — они казались слишком холодными и колючими, как кусочки льда в только что налитом бокале мартини.

Наверное, это должно было насторожить меня. Но тогда у меня не возникло никаких сомнений.

— Вы, очевидно, мистер Скотт. Надеюсь, у вас найдется время, чтобы помочь мне. Помощь мне нужна позарез.

Ее нежный голос обволакивал меня, как теплый кокон личинку бабочки. Мне показалось, что я уловил тонкий аромат духов. Ее бархатистый, трепетный голос манил меня надеждой на исполнение самых несбыточных желаний. Мои коротко остриженные, жесткие, как проволока, волосы почти совсем белые, это верно; но я не старик.

— Меня зовут Шелл Скотт. И я свободен. Решение принято.

Я с улыбкой придвинул поближе глубокое кожаное кресло, а сам уселся в свое, вращающееся. Но у моей клиентки явно не было настроения улыбаться в ответ.

— Я — Дорис Миллер, — сообщила она.

Приятное имя, но мне оно ни о чем не говорило.

— Росс Миллер — мой брат. Возможно, вы слышали о нем, — он сейчас в тюрьме Сан-Квентин.

И тут я вспомнил. Сегодня у нас суббота, 28 октября, первая половина дня, а почти год назад здесь, в Лос-Анджелесе, убили человека по имени К.С. (иначе Кейси[2]) Флегг, совладельца адвокатской фирмы «Томкинс, Борк и Флегг». Поговаривали, что у него были обширные связи среди городских чиновников и влиятельных людей. Флегга застрелили вечером в его роскошном номере в отеле «Уайтстоун». Полиция не заставила себя ждать, поскольку в участок сообщили о случившемся по телефону, — очевидно, позвонил человек, услышавший выстрел, но не пожелавший сообщить свое имя. Полицейские обнаружили на месте преступления молодого адвоката, недавно принятого на работу в фирму Флегга. Всего за два дня до этого события подозреваемый крепко поссорился со своей жертвой, в результате чего был уволен. Казалось, налицо явный случай преднамеренного убийства. И если мне не изменяла память, человека, обвиненного в убийстве, звали Россом Миллером.

— Ваш брат был причастен к убий... смерти Кейси Флегга? — спросил я.

Она молча кивнула в ответ, потом заговорила:

— Росса обвинили в убийстве. Знаю, что все улики против него, но он не виновен. Мистер Флегг с самого начала не хотел брать Росса на работу, у него на примете был другой, но его партнер выбрал Росса. Брат считал Флегга бесчестным человеком, настоящим проходимцем, и сказал ему об этом прямо в глаза. Их ссора и послужила основным доказательством вины Росса. Многие слышали, как они ругались, и в полиции воспользовались этим, чтобы предъявить ему обвинение. Но Росс не убивал Флегга! — Разволновавшись, она даже привстала с кожаного кресла. Снова опустившись в него, медленно продолжала: — Обвинение против Росса строится исключительно на основе косвенных улик, и самые убийственные показания против него дал лифтер, Вайс. Помните, мистер Скотт?

— Угу.

Честер Вайс, работавший лифтером в «Уайтстоуне», был человеком средних лет, на суде он выступал главным свидетелем обвинения. Вайс показал, что, кроме Росса Миллера, в тот вечер никто не поднимался в апартаменты, расположенные на верхнем этаже. Миллер поднялся туда приблизительно за час до убийства Флегга, что прочно привязывало Миллера к дальнейшим событиям.

— Мистер Вайс пришел ко мне вчера, — продолжала моя красавица, — и сказал, что его заставили дать на суде ложные показания и что мой брат, вероятно, не виновен. Мистер Вайс хотел рассказать мне правду, снять груз со своей совести, как он объяснил, но идти со мной в полицию и повторить все это там отказался. Ужасно боялся, что его засадят за решетку.

— За лжесвидетельство, как правило, действительно грозит тюремное заключение.

Она кивнула, при этом луч света блеснул в ее рыжих волосах.

— Вайс все же пообещал прийти ко мне сегодня утром, изложить свои показания в письменном виде и подписать их.

— Но он не пришел, — предположил я.

— Вы угадали.

— И со вчерашнего дня о нем ни слуху ни духу?

— Верно. Я звонила к нему в отель — он по-прежнему работает в «Уайтстоуне», — но он там не появлялся. А я не могу ждать. Мне необходимо сегодня же хотя бы получить его заявление.

— Понимаю, почему вы так встревожены, мисс... — сказал я, бросив на нее взгляд, — я вас правильно называю?

Она молча наклонила голову.

— А почему нельзя отложить все это до завтра?

Мне хотелось узнать, чем вызвана такая спешка. И она объяснила.

— Сегодня суббота, — сказала она, — а в среду Росс попадет в газовую камеру.

— Все ясно.

Среда. До нее осталось всего четыре дня. На самом деле и того меньше. В течение многих лет казни в Калифорнии проходили по пятницам, но уже больше года назад суд принял постановление проводить казни по средам, в десять утра. Так что времени оставалось совсем мало.

— Вайс признался, что дал под присягой ложные показания? — спросил я.

— Да. Он сказал, что ему пришлось солгать, иначе его убили бы.

— Кто угрожал ему? Он сказал вам?

— Квин. Фрэнк Квин.

Я невольно застонал. Фрэнк Квин напоминал слизняка: расплывшаяся рожа, дряблое тело. Этот гангстер занимал весьма солидное положение в рэкете. Как ни странно, четыре-пять лет назад никто и не слышал об этом бездельнике; он появился неизвестно откуда, так, никчемная личность, но вскоре стал гангстером. Заметной фигурой в деловых кругах Лос-Анджелеса. Я несколько раз сталкивался с Квином, и каждый раз при виде его мне хотелось стать марсианином. Можно сказать иначе: он был единственным марсианином, который заставлял меня радоваться, что я принадлежу к человеческому роду.

Дорис Миллер вопросительно смотрела на меня.

— Вы знаете этого человека? Его имя упоминали в суде.

— Мы встречались.

Она скорчила рожицу:

— Ведь он... гангстер?

Гангстер. В ее пухлых алых губках это слово прозвучало странно. Мне казалось, что эти губки вот-вот улыбнутся. И такое намерение можно было только приветствовать.

— Квин один из тех типов, — объяснил я, — о которых говорят, что они действуют за кулисами. Не сомневаюсь, что на пути наверх он перестрелял и передушил немало народу, но теперь, обосновавшись там, обзавелся двумя-тремя десятками наемников, которые выполняют за него всю грязную работу.

— Похоже, это опасный тип.

— Так оно и есть. Вайс объяснил, почему Квин заставил его лжесвидетельствовать на суде?

— Да. Он рассказал мне, что Квин поднялся в эти апартаменты в «Уайтстоуне» немного раньше Росса. Как раз в то самое время, когда было совершено убийство. Мистер Вайс почти уверен, что этого человека убил сам Квин, а потом подставил вместо себя Росса.

— Понятно. И Квин приказал Вайсу молчать, иначе он пришьет его, верно?

— Именно так он и сказал, — подтвердила она.

Одно меня удивляло, и я спросил об этом Дорис:

— Как же Вайс решился наконец обнародовать то, что знал? Если он так боялся Квина во время судебного процесса, почему осмелел сейчас?

— Недавно мистер Вайс перенес серьезный сердечный приступ. Чуть не умер, по его словам. И он сказал, что с тех пор все раздумывал, как ему поступить, пока наконец не решился сказать правду. Он признался, что все еще боится Квина, но еще больше боится, что не успеет рассказать, как все было на самом деле... до среды.

— Угу. В этом есть смысл. Что еще вам известно?

Но она знала об убийстве Флегга только со слов брата, а тот говорил, что он не виновен. Росс объяснил ей, что в тот вечер ему позвонил будто бы сам К.С. Флегг и попросил срочно прибыть в «Уайтстоун». Росс поехал туда, поднялся на лифте вместе с Вайсом в апартаменты, расположенные наверху, и, войдя в номер, нашел убитого Флегга. И почти тотчас прибыла полиция. То же самое он говорил на суде, и история его была настолько проста, что мало походила на правду.

— Так, — сказал я, — времени у нас в обрез. Но если Вайс хотя бы повторит свою историю при свидетелях, нам удастся кое-что сделать.

— Вы... но вы даже не сказали, что согласны помочь мне, мистер Скотт.

— Разве? Я не сказал вам об этом? Мне казалось, мы понимаем друг друга. Конечно, я берусь помочь вам.

Наконец-то на ее губах появилась улыбка. Но потом она, вероятно, вспомнила о брате, которому предстоит дышать ядовитыми испарениями цианида, и выражение ее прекрасного лица изменилось.

Мы оговорили сумму моего вознаграждения, но ее бархатистый голос, ее губы, даже ее уши и брови обещали так много, что деньги в сравнении с этим не имели никакого значения. Особенно настойчиво она просила меня разыскать Вайса и хотя бы получить от него подписанное заявление или, еще лучше, уговорить Вайса повторить свои показания под присягой. Она умоляла меня спасти ее брата. Я обещал ей сделать все, что в моих силах, и даже сверх того.

Как правило, я предоставляю своим клиентам возможность самим выбираться из моего кабинета; спустившись на один этаж, они оказываются в центре города. Но эту клиентку я проводил до дверей и не спускал с нее глаз, пока она шла по коридору, направляясь к лифту. Жаль, что не видел, как она пришла сюда.

Вернувшись к себе, я некоторое время приводил в порядок известные мне факты по этому делу. К.С. Флегг был убит выстрелом из пистолета вечером 24 ноября прошлого года. Миллера арестовали в ту же ночь, предъявив ему обвинение в совершении этого преступления; он заявил, что не виновен и предстал перед Верховным судом Лос-Анджелеса в январе. Через две недели суд вынес вердикт: виновен в убийстве первой степени.

Когда дело перешло к присяжным заседателям для вынесения приговора, Росс Миллер получил на полную катушку. Судья Торнуолл Смит назначил день казни: среда, 1 ноября, десять часов утра; именно в этот день и час Миллера должны были казнить, применив смертельный газ. Автоматически было подано прошение о помиловании, это обязательная процедура, когда речь идет о смертной казни, и приговор был оставлен в силе. Так что сейчас Росс Миллер находился в тюрьме штата Калифорния Сан-Квентин, на этаже, где находятся камеры приговоренных к смерти: единственное их отличие от других точно таких же камер — то, что это большие гробы для живых.

Имя Фрэнка Квина возникло в процессе судебного разбирательства по инициативе защиты, которая попыталась — правда, безуспешно — доказать, что Квин, возможно, сам побывал в апартаментах Флегга в ночь убийства. Было известно, что он заходил в тот вечер в «Уайтстоун», но в момент убийства он, по его словам, был занят «деловой беседой» с девицей по имени Лолита Лопес, которая проживала на втором этаже той же гостиницы. Мисс Лопес подтвердила его рассказ, и защите не удалось опровергнуть ее показаний — так же, как и показаний Вайса.

Другие свидетели рассказали о том, что Дорис назвала «ссорой» между Россом и Кейси Флеггом. Это вылилось в нечто большее, чем обычная ссора, начавшись с перебранки и закончившись рукоприкладством. Или, точнее, пинком под зад. Росс попытался ударить Флегга и промазал. Флегг попытался ударить Росса и не промазал. Когда Миллер покидал поле боя, слышали, как он говорил, что еще поквитается с «этим сукиным сыном Флеггом», чего бы ему это ни стоило.

Еще одним важным свидетелем против Миллера был ростовщик шестидесяти двух лет, по имени Хейман. Орудие убийства, найденное полицией около тела Флегга вечером 24 ноября, было приобретено в лавке Хеймана 22 ноября, в тот самый день, когда Флегг дал пинок под зад Россу Миллеру. И Хейман под присягой показал, что молодой человек с безумным взглядом, купивший у него пистолет, был этот самый Росс Миллер. Росс заявил, что Хейман лжет, но присяжные совещались недолго, всего два часа двадцать минут.

Я несколько раз пытался дозвониться до Вайса, но так и не разыскал его, а поэтому в три часа пополудни решил поехать в отель «Уайтстоун». Дежурный администратор, от которого несло перегаром, объяснил мне, уставившись на меня бессмысленным взглядом, что Вайс уволился несколько дней назад, но по-прежнему живет в номере 39. Администратора совершенно не интересовали мои дальнейшие действия: я мог подняться наверх, спуститься вниз или поджечь отель — как угодно, — однако я попросту отправился в номер Вайса.

Дверь номера была приоткрыта, и, постучав, я подождал ответа. За дверью царила тишина. Через несколько секунд я постучал еще раз, более настойчиво, и дверь бесшумно распахнулась.

— Вайс, — тихо окликнул я. — Вы дома?

Не дождавшись ответа, я вошел в комнату.

Он был на месте, но ни одной живой души я не нашел. Тщательно одетый, Вайс лежал на спине на неприбранной постели в противоположном конце комнаты, и, взглянув на положение тела, я понял, что он мертв.

Подойдя к кровати, я наклонился над ним и прикоснулся к его коже, потом приподнял веко и увидел остановившийся зрачок. Вне всяких сомнений, он мертв. Я не обнаружил ни пятен крови, ни пулевых отверстий, ни ножевых ранений, никаких следов ни на лице, ни на теле; похоже, он скончался по естественным причинам, но я не собирался принимать этот факт на веру, пока его не осмотрит коронер. Снаружи и внутри. Время его ухода в мир иной было выбрано слишком удачно, что меня никак не устраивало.

Быстро осмотрев комнату, я не нашел ничего интересного для себя и позвонил в отдел по расследованию убийств. Двадцать минут спустя полицейские закончили осмотр комнаты, ребята из криминальной лаборатории почти завершили свою работу и, положив тело Вайса на носилки с колесиками, покатили через вестибюль отеля к выходу.

Из холла я позвонил Дорис Миллер. Она почти сразу подняла трубку.

— Да?

— Это Шелл Скотт.

— Вы уже что-то выяснили?

— Да. Вайс никогда не появится у вас. Он мертв. Сильно подозреваю, что кто-то помог ему перейти в мир иной и...

— Мертв! — перебила она. — Ох, я так и знала, предчувствовала, что случится нечто ужасное... Что же теперь будет с братом? Как можно...

— Минуточку. Я звоню вам главным образом вот по какой причине: до тех пор, пока не произведут вскрытия, никто не может сказать, умер ли Вайс естественной смертью или его убили но если его убили, то произошло это почти сразу после свидания с вами, Дорис, а это означает, что за ним, скорее всего, следили. Тогда тот, кто выследил Вайса и убрал его с дороги, может решить, что вам известно слишком много. — Я перевел дыхание. — Так оно и есть на самом деле. Поэтому будьте поосторожнее, понятно?

Несколько секунд в трубке молчали. Потом я услышал голос Дорис:

— Постараюсь. Но... Боже мой! Что же теперь делать?

Ее голос задрожал, похоже, из голубых глаз вот-вот хлынут слезы, а я не хотел, чтобы эта красавица плакала.

— Послушайте, — поспешно заговорил я, — даже сейчас дела обстоят намного лучше, чем раньше, до того, как Вайс разговаривал с вами, разве не так?

— Да, вы правы, — ответила она, шмыгая носом.

— Тогда успокойтесь. Я ведь только начал заниматься вашим делом.

— Но что от вас зависит? Единственный человек, который мог помочь мне и Россу, умер.

— Это далеко не все. Ведь мы уверены, что ваш брат не виновен.

— Конечно.

— Тогда у нас в запасе есть тот, кто на самом деле застрелил Кейси Флегга. Так что пора, пожалуй, навестить Фрэнка Квина.

Пообещав Дорис увидеться с ней позднее, я повесил трубку. Выйдя из «Уайтстоуна», я сел в свой «кадиллак» с откидным верхом и направился в загородное поместье Фрэнка Квина.



Глава 2

Часы показывали начало пятого, когда я свернул с автомагистрали на узкую асфальтовую дорогу, ведущую к поместью Квина. Проехав около мили, я остановился у массивных железных ворот, перекрывающих дорогу. За ними виднелся большой светло-желтый дом над зеленой лужайкой, похожий на гриб с квадратной шляпкой. Я впервые оказался здесь, но был наслышан об этом месте. В доме тридцать комнат, и его окружают несколько акров земли, обнесенной проволочным забором. Парочка вооруженных «охотников» днем и ночью прогуливалась по этой территории, опасаясь, очевидно, как бы туда не проскочил какой-нибудь кролик, а ворота, за которыми начиналась подъездная дорожка, ведущая к дому, открывались автоматически из небольшой сторожки за оградой. Все было сделано для того, чтобы Фрэнк Квин чувствовал себя дома в полной безопасности.

Сторожка находилась рядом с воротами, справа от меня. Не успел я вылезти из машины, как высокий сутулый мужчина появился из этой хибары и, подойдя к воротам, молча уставился на меня. Он был довольно тощим, лет пятидесяти на вид.

Как только дверца машины захлопнулась, охранник заговорил:

— Ты, парень, ошибся дорогой.

На нем были черные башмаки, украшенные замысловатым узором из белых бусинок, брюки из плащевки и рубашка в серо-зеленую клетку. Шею украшал красный шелковый платок, концы которого прямо над адамовым яблоком были заколоты серебряной булавкой. Большая жемчужно-серая ковбойская шляпа была лихо сдвинута набок. Выглядел он настоящим франтом. Двустволка небрежно болталась на сгибе локтя правой руки.

Несколько секунд я молча рассматривал его, потом подошел к воротам и остановился прямо перед ним.

— Передай Квину, что к нему приехал Шелл Скотт, — попросил я.

— Он ждет тебя?

— Он меня знает.

— Это означает, что он тебя не ждет. У меня в списке тебя нет.

— По крайней мере, сообщи ему обо мне, техасец.

— Меня звать Невада.

Он небрежно поднял двустволку, так что ее дула оказались на уровне моего живота. Процесс пищеварения тут же прекратился.

— У тебя за спиной, приятель, спрятался большой лопоухий кролик, — сказал Невада. — Если ты живенько не уберешься отсюда, я могу ненароком зацепить тебя, когда выстрелю в него.

Остатки завтрака в моем желудке превратились в чугунные гайки и болты, но я постарался ответить как можно небрежнее:

— Не много ли берешь на себя, Невада? Ты что, никогда не советуешься с боссом?

Он смерил меня суровым взглядом, но, подумав, отступил в свою сторожку. Во всех четырех стенах домика были окна с толстыми, возможно, пуленепробиваемыми стеклами, поэтому я видел, как Невада звонил по телефону. Он что-то говорил в трубку около минуты, а затем положил ее на конторку рядом с небольшим рычагом и нажал на рычаг. Железные ворота тут же поползли в стороны.

Невада вышел из сторожки и, снова наставив на меня ружье, сказал:

— Фрэнк говорит, что выкроит для тебя пару минут. Если у тебя есть пушка, для тебя же лучше оставить ее здесь.

Я замешкался. Мой кольт 38-го калибра практически всегда покоится в наплечной кобуре у меня под мышкой, я снимаю его только в ванной. Но доводы разума и наставленное прямо на меня ружье пересилили мои колебания. Я не торопясь засунул руку под пиджак и вытащил револьвер, сохраняя при этом самое миролюбивое выражение лица.

Невада приказал мне осторожно положить револьвер на землю, что я и выполнил.

— Парни около дома просто сняли бы его с твоего тела, — сообщил он ухмыляясь. — Обратно поедешь той же дорогой, если, конечно, не полезешь через ограду. А ограда под напряжением, парень. Попытаешься перелезть через нее — и поджаришься не хуже, чем на пляже в Палм-Бич в середине лета. — Помолчав, он добавил: — Веди себя прилично, и тогда на обратном пути получишь свою маленькую пушку.

Подъездная дорожка тянулась по прямой еще с сотню ярдов, потом резко сворачивала налево, к дому. Остановив машину в нескольких ярдах от входа, я вылез из нее — и поднялся по четырем широким ступенькам к парадной двери. Меня ожидали, и высокий, растрепанный морфинист с узкими бедрами и еще более узкими плечами распахнул передо мной дверь раньше, чем я успел дотянуться до звонка.

— Пошли, — сказал он и, повернувшись, пошел впереди.

Мы свернули налево и, пройдя покрытый толстым ковром коридор, оказались в громадной комнате, больше похожей на танцевальный зал в какой-нибудь гостинице, чем на жилое помещение. На отполированном до блеска полу не было ковра, как будто эта комната предназначалась исключительно для танцев. Тут и там по залу были расставлены горшки с растениями. Мы промаршировали по скользкому полу к широкой лестнице, ведущей наверх. Вправо и влево от лестничной площадки тянулся коридор. Прямо передо мной была большая, украшенная резьбой закрытая дверь; в нескольких шагах от нее, налево, я увидел точно такую же, но полуоткрытую дверь. Мы направились к ней и очутились в комнате с высоким потолком, ярко освещенной лучами солнца, проникавшими через большие окна, выходящие на юг. Красные занавеси на окнах были раздвинуты, а пол был застлан черным ковром. У одной стены стоял стол черного дерева. На красной кушетке слева от меня сидел Фрэнк Квин.

На фоне красных драпировок его болезненно-желтоватая кожа приняла мертвенно-бледный оттенок, что делало его похожим на большую личинку, выползшую из куска протухшего мяса. Белки маленьких, но очень ярких глаз имели красноватый оттенок, радужную оболочку покрывала сеть мелких кровавых прожилок. Избыток плоти на щеках при малейшем движении вздрагивал, как студенистая масса, уголки чересчур красных губ опустились вниз, а складки морщинистой кожи обвисли под массивным подбородком. Он выглядел так, будто всю жизнь питался только соленой свининой и топленым свиным жиром, что не пошло ему на пользу. Позади Квина, привалившись к спинке дивана, сидел человек самой заурядной внешности, приблизительно моего возраста, то есть лет тридцати. Он не отличался особым очарованием, но рядом с Квином казался привлекательным и даже красивым. Его звали Джей, это был один из немногих помощников Квина, пользовавшихся его доверием (по моим сведениям, его правая рука). Ходили слухи, что на его счету есть пара трупов и две короткие отсидки в тюрьме другого штата.

Парень, который привел меня, закрыл дверь и остался стоять, прислонившись к ней.

— Привет, Скотт, — произнес Квин.

В голосе его не ощущалось особой радости. Мне с ним не приходилось встречаться, но я не раз сталкивался с его боевиками, в результате этих встреч его команда несколько утратила свой боевой дух. Квин, естественно, не воспылал ко мне горячей любовью. На данный момент у меня было перед ним только одно преимущество: он не знал наверняка, что именно мне известно — и даже зачем я сюда явился. Насколько я знал, он отличался вспыльчивым темпераментом, и, если бы мне удалось вывести его из себя, появлялся шанс получить из его уст любопытную информацию.

— Комиссия по уголовным преступлениям направила меня сюда, чтобы я выяснил, не являешься ли ты Дракулой? — нагло начал я.

Несколько секунд Квин ошеломленно молчал. Но потом до него дошло, он подогнул ноги и стал приподниматься, сопровождая проклятиями каждый дюйм своего движения. Он осыпал меня градом ругательств, но я резко оборвал его:

— Прекрати, приятель. Попридержи язык, хватит трепаться, а то я не посмотрю на твоих телохранителей, вырву его и заткну тебе в глотку.

Я испугался, что он подавится собственными словами. Он визжал и брызгал слюной, но потом, с неимоверным усилием взяв себя в руки, замолчал и как будто успокоился, по крайней мере внешне.

— Скотт, — заговорил он дрожащим от ярости голосом, — за эти слова я убью тебя своими руками.

— Как К.С. Флегга?

— Флегга я не трогал, заруби это себе на носу, тупица. Но тебя прикончу с большим удовольствием. Если ты явился ко мне рассказывать сказки, то напрасно потратил время.

— Успокойся, Квин. Неужели ничего не понял? — Он с недоумением уставился на меня, а я продолжал: — Ладно, скажу тебе, зачем приехал: поговорить о Честере Вайсе.

— Не знаю, что случилось с Честером...

Он оборвал фразу на полуслове, но было поздно. Конечно, ему не положено знать, что случилось с Честером Вайсом, если только сам он не приложил руку к случившемуся. Итак, его реакция подтвердила мои подозрения: смерть Вайса не случайна, и Квин или несет ответственность за убийство, или немало знает об этом.

Но внезапно Квин совершенно успокоился.

— Ты, Скотт, наверное, знаешь, — медленно произнес он, — что излишек мозгов здоровья не прибавляет.

— А не поговорить ли нам о Честере, Квин?

— А что с Честером? — спросил он вкрадчиво. — Чем он сейчас занят?

— Его кто-то убил.

— Что ж. Очень плохо. Чего хорошего, когда убивают приличного человека. Знаешь, Скотт, по-моему, ты тоже приличный человек.

— Вероятно. Не поговорить ли нам о...

— Не о чем нам говорить, Скотт.

— Делать нечего. Мы еще увидимся, Квин. Передай привет всем своим наркоманам.

— Ты никуда не уйдешь.

— Выбрось это из головы. Не прошло и часа, как я расстался с полицейскими, обнаружившими тело Честера. И предупредил двух-трех своих друзей из участка, что отправляюсь к тебе. Если я не вернусь вовремя, они станут волноваться и искать меня. Неужели ты думаешь, что, отправляясь к тебе, я не обеспечил себе тылы?

Некоторое время Квин сидел молча. Моя логика произвела на него впечатление. Он понял, что ему невыгодно оставлять меня здесь, особенно с пулей в черепе. Квин не раз ускользал от правосудия, но убивать меня в его собственном доме было рискованно. В другом месте еще куда ни шло, но так, чтобы это не было напрямую связано с ним.

Он чересчур долго смотрел на меня, потом перевел взгляд на Джея.

— Джей, — заговорил Квин, — и ты, Клайн, — кивнул он в сторону второго бандита, все еще подпиравшего спиной дверь, — послушайте, что я вам скажу, и Скотт пусть тоже запомнит. Мы позволим ему уехать, ясно? Но если вы еще раз увидите эту наглую рожу в наших краях, пристрелите его. Усекли? Этому парню так хочется расстаться со своей башкой, что грех не пойти ему навстречу.

Джей весело рассмеялся, морфинист у дверей тоже захихикал. Когда я подошел к нему, он отступил в сторону. Никто даже пальцем до меня не дотронулся и не помешал уйти. Я благополучно добрался до своего «кадиллака», пережив по дороге всего один неприятный момент, и притом далеко не самый худший. Я чуть ли не бегом миновал коридор, спеша побыстрее выбраться из дома, как вдруг какая-то женщина неожиданно распахнула парадную дверь. С разбегу я налетел на нее.

— Ой, — сказал я, — извините.

Я не сделал ей больно, но она очень внимательно оглядела меня. Кроме белых, коротко подстриженных волос, я обладаю белесыми бровями, нелепо изогнутыми над серыми глазами, носом с горбинкой и небольшим шрамом под левым ухом, следом пули, — внешность достаточно незаурядная, так что даже беглого взгляда вполне достаточно, чтобы не забыть меня. Но она как будто пыталась вспомнить меня или определить, откуда я появился. Я решил, что передо мной миссис Квин.

Это была крупная женщина, не толстая, сложением напоминавшая амазонку; для дамы, столь щедро одаренной женскими прелестями, у нее была удивительно тонкая талия; одним словом, она заслуживала повторного взгляда — все зависело от того, откуда вы начинали осмотр. Потому что венчало все эти пышные формы лицо, которое привело бы в ужас родную мать.

Грубое, отталкивающее лицо с крепко сжатыми губами, глазками-бусинками и оттопыренными ушами обтягивала сухая, шелушащаяся кожа. На вид женщине можно было дать от тридцати до сорока, может, тридцать пять, и к тому же она, кажется, жевала табак.

— Извините, — повторил я и вежливо добавил: — Наверное, мне следовало быть осторожнее.

Она молча кивнула, не произнеся ни слова в ответ, но продолжая смотреть на меня с тем же странным выражением. Я добрался до своего «кадиллака» и поехал к запертым воротам.

Невада, на руке у которого все еще болталось ружье, долго не выходил из сторожки, но наконец появился и вернул мне револьвер. Пока я клал его на место, в наплечную кобуру, он спросил:

— Что ты натворил? Засунул Фрэнку в штаны горящую головешку?

— Что-то вроде этого, Невада. А он что, обжегся?

— Позвонил мне и сказал только, чтобы ты убирался на все четыре стороны, приятель. Но голос у него был не слишком веселый.

— Это плохо. Ведь от него получает заряд бодрости столько людей.

Невада захихикал. Поболтав немного со мной, он повернулся и побрел в свою сторожку. У него ушло немало времени на то, чтобы открыть ворота, но наконец их створки плавно поползли в стороны. Я выехал на узкую асфальтированную дорогу.

Уже начало темнеть, когда я добрался до двухполосного шоссе, которое вело к скоростной автомагистрали. Я гнал машину на приличной скорости, зорко поглядывая по сторонам, хотя не ожидал никаких осложнений, по крайней мере в ближайшие несколько часов. Я не сомневался, что вскоре Квин устроит мне светлую жизнь, но не рассчитывал, что он тут же примется за дело.

Я остановился у стоп-сигнала перед выездом на скоростную автомагистраль и почти целую минуту ждал, пока не появилась возможность влиться в поток машин, направлявшихся к Лос-Анджелесу. В пятидесяти ярдах по левую сторону от меня, на скоростной магистрали, у водителя заглох мотор. Он поставил свой двухтонный синий «крайслер» на самом краю дороги и поднял капот, но скоростная магистраль — не самое лучшее место для парковки или внезапных остановок, поэтому водитель оказался в довольно опасном положении.

Возможно, меня насторожила именно эта мысль — что он в опасном положении. А, может, и сам парень, дважды выглянувший из-за капота «крайслера», пока я ждал удобного момента, чтобы влиться в поток машин на магистрали. Как бы там ни было, нервы мои напряглись, и я несколько насторожился. В мозгу прозвучал сигнал тревоги, и я машинально сунул руку под пиджак, нащупав револьвер.

Я осторожно сжал его в руке и, мельком посмотрев на него, слегка провел большим пальцем по спусковому крючку. Уже совсем было собравшись положить его на место, я вдруг замер. Что-то было не так. Долю секунды я не понимал, в чем дело, и еще раз посмотрел на кольт. И тут до меня дошло. Револьвер был разряжен. Пять патронов, которые я всегда держу в барабане, исчезли; все шесть ячеек были пусты.

Я сразу подумал о Неваде — ведь револьвер оставался у него, и теперь я вспомнил, как небрежно он сунул его мне в руку. Сначала был слишком дружелюбным и разговорчивым, а потом отвернулся и побрел к своей сторожке. Очевидно, он знал, что барабан пуст. По собственной инициативе он не стал бы разряжать револьвер; значит, пока я добирался до ворот, ему позвонил Квин и приказал разрядить револьвер, а потом отвлечь мое внимание и задержать у ворот подольше. И чего ради, подумал я, Квин затеял все это? Ответ напрашивался сам собой.

Движение немного уменьшилось, и я вырулил прямо на скоростную магистраль. Наклонившись вперед, открыл бардачок. В считаные секунды схватил коробку с патронами, которые держу там про запас, и, открыв ее, положил на сиденье рядом с собой. Машину, по крайней мере, не обыскивали. Позади меня «крайслер» только что вырулил на центральную полосу, все неполадки с мотором чудесным образом уладились. Он находился приблизительно в сотне метров позади. Не отпуская руль, я зарядил револьвер и, продолжая одной рукой управлять машиной, небрежно опустил на колени другую руку, в которой был зажат кольт. Может, я ошибался в своих умозаключениях, но если неприятности подстерегали меня со стороны сидевших в «крайслере», то они считали, что мой револьвер не заряжен.

И неприятности не заставили себя ждать. Двухтонная синяя махина быстро набрала скорость, появившись в зеркале заднего вида. Когда «крайслер» приблизился, я увидел на переднем сиденье двоих мужчин. Машина находилась уже в десяти ярдах от меня, потом, резко свернув влево, пошла на обгон моего «кадиллака». Я взвел курок револьвера. Чтобы привести оружие в боевую готовность, нужны считаные доли секунды, но я предпочитал, чтобы это преимущество было на моей стороне.

Я ехал со скоростью около пятидесяти миль в час, а на счетчике у «крайслера» было, вероятно, не меньше восьмидесяти, потому что внезапно он догнал меня. Если бы я не вычислил эту машину еще до поворота на магистраль, в следующее мгновение со мной было бы покончено. Но я был наготове и смотрел влево — поверх дула своего револьвера, — когда эта машина поравнялась со мной. Парень, сидевший за рулем, ближе ко мне, уже выставил из окна свою пушку — это был автомат.

Он целился мне в голову, когда я выстрелил. Я три раза спустил курок и увидел два темных пятна на лице у водителя. Голова его откинулась назад, автомат выпал из рук, но при этом его палец нажал на спусковой крючок. Дробь автоматной очереди резко перекрыла шум дорожного движения. Тяжелые куски металла вылетели из дула автомата и с воем разлетелись рикошетом в сторону от шоссе, потом автомат упал на дорогу.



«Крайслер» вильнул в мою сторону, и мне пришлось нажать на тормоза. Я успел увидеть лицо водителя, который повернулся ко мне и мгновенно исчез; потом «крайслер» рванул вперед, так резко свернув влево, что заскрипели покрышки. Водитель пересек две полосы автомагистрали перед самым носом мчавшихся на него машин, сделал петлю, напоминавшую по форме букву "U", и съехал с магистрали на Блейр-стрит, чуть не врезавшись в темный седан, который затормозил в нескольких футах от него, с трудом избежав столкновения. Я убрал ногу с тормоза и, глядя в зеркало заднего вида, начал разворачиваться влево, чтобы последовать за беглецом. Какая-то громада возникла рядом со мной, и сирена взвыла почти возле самого уха, но машина промчалась слева от меня. Водитель, перегнувшись через спинку переднего сиденья, прокричал что-то, несомненно нелестное для меня.

К тому времени, как мне удалось пересечь автомагистраль и повернуть в противоположную сторону, Блейр-стрит оказалась в четверти мили от меня. Сбросив скорость, я свернул на Блейр-стрит. Но было поздно, «крайслера» к тому времени и след простыл.

Проехав пару кварталов, я остановился у поворота. Хотя я неустанно повторял себе, что сохраняю спокойствие, хладнокровие и собранность, но тут заметил, что, убирая револьвер на место, умудрился засунуть его в нагрудный карман пиджака. Все-таки вид нацеленного на тебя автомата выбивает из колеи не на один день.

Остановившись на углу, у станции техобслуживания, я позвонил в уголовный отдел полиции. Звонок, очевидно, квалифицировали как «срочный» — пока я говорил, его тут же передали по полицейской радиосвязи во все подразделения и патрульные машины, так что появилась реальная надежда, что парня сумеют поймать. Кроме того, я подробно описал машину. Не так много двухтонных синих «крайслеров» с мертвецом в кабине на улицах Лос-Анджелеса.

Что ж, теперь я знал наверняка: готовилось что-то очень малоприятное.

И я уже не был шеф-поваром. Я сам угодил в суп.

Глава 3

Дозвонившись до представителей закона, я сделал более приятный звонок, Дорис Миллер, а затем отправился к ней.

Она жила одна, занимая половину небольшого двухквартирного дома неподалеку от Макартур-парк. Когда я позвонил, Дорис открыла дверь и с улыбкой отступила назад, а я чуть не свалился прямо на нее. Когда в первой половине дня она появилась в моей конторе, визуальное воздействие оказалось столь ошеломляющим, что я не отрывал от нее глаз, а уж они послали соответствующие сигналы в мозг, — хотя тогда на ней было платье для улицы. Так вот, то, в чем она была сейчас, никак не годилось для прогулок по улицам. По крайней мере, по нашим улицам в таком виде ходить не принято. Ее одежду никак нельзя было назвать повседневной.

Я не специалист в описании женского платья — тем более женского белья, — скажу только, что на Дорис был бирюзового цвета халатик, который скорее обнажал, чем прикрывал ее тело, он был сшит из бархата и имел вырез в форме буквы "V", причем фасон разумел заглавную букву "V"; халатик так плотно облегал ее, что отсутствие нижнего белья невольно бросалось в глаза.

— Привет, Шелл, — обратилась она ко мне. — Что нам теперь делать?

— Да много чего.

Она с удивлением посмотрела на меня:

— Это как же? По-моему, ты сказал, что он умер.

— Он? Кто?

Признаюсь вам, все дело было в ее одежде. На несколько секунд в моей голове все перемешалось, но затем мне все-таки удалось сосредоточить свои скудные мыслительные способности на одной точке, и я с трудом выдавил из себя:

— А, ты о нем. — Глубоко вздохнув и взяв себя в руки, я продолжал: — Да, он умер, это верно. Вайс то есть.

— Но ведь это был наш единственный шанс, — печально сказала она.

— Наш лучший шанс, Дорис. Но не единственный. У нас есть неопровержимые улики: два гангстера из банды Квина только что пытались убить меня.

— Убить тебя?

Этот вопрос потребовал некоторых объяснений. Доведя свое повествование до текущего момента, я добавил:

— Когда из случайной обмолвки Квина я понял, что ему известно о смерти Вайса, мне стало ясно не только то, что именно он убил Флегга. Его признание было важно для меня и по другой причине: его слова убедили меня в невиновности Росса.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она, нахмурившись. — Разве... разве ты не поверил мне? А я-то думала, Шелл...

Похоже, она здорово разозлилась, поэтому я поспешил прервать ее:

— Постой, не заводись. Видишь ли, детка, когда ты впорхнула в мою контору, я готов был взяться за твое дело, что бы ты мне ни рассказала: к примеру, что зеленые человечки пронзили тебя горячими лучами. Я бы решил, что надо искать источник излучения. По крайней мере, я взялся бы за расследование и стал бы искать этих человечков. Черт, может, я и нашел бы их. Но если бы я убедился, что на самом деле ничего подобного не было, то мог бы и отказаться от дела.

Она внимательно смотрела на меня, прикусив нижнюю губку своими белыми зубками.

— Ты хочешь сказать, что если бы считал Росса виновным, то не стал бы помогать ему.

— Конечно не стал бы.

Она еще больше нахмурила брови, а я продолжал с улыбкой:

— Но сейчас, Дорис, когда я убежден, что Росс действительно не виновен, спор наш носит чисто академический характер. Я пойду на все ради тебя. То есть, я хочу сказать, ради него. — Я помолчал. — Пусть тебя это не волнует.

Она не произнесла в ответ ни слова. Потом на ее лице появилось выражение любопытства, и она сказала:

— Я все еще... не совсем понимаю, почему ты вдруг убедился, что Флегга убил Квин. Я хочу сказать — ведь ты не узнал ничего нового. Он только сказал тебе о Вайсе... — Она не окончила фразу.

— Видишь ли, — возразил я, — даже такой тупица, как Квин, не убивает людей ради спортивного интереса или чтобы попрактиковаться в стрельбе. У него должна быть причина, и весьма основательная, чтобы пойти на это. Однако он приказал тем балбесам, которые поджидали меня на автомагистрали, закопать меня в землю поглубже и получше, чем картошку. Сомнений нет: совершенно ясно, что именно Квин организовал это покушение, достаточно одного того, что его привратник разрядил мой револьвер. Сам факт, что он попытался убить меня, доказывает его вину, поскольку я занимаюсь этим делом.

— Но ведь все это нельзя считать уликами, правда? — задумчиво спросила она.

— Пока нет. Но самое важное в смерти Вайса следующее: его убили, чтобы он не рассказал тебе, а может, и другим, о том, что ему известно об убийстве Флегга. Из этого следует, что единственным человеком, который имел основания опасаться признаний Вайса, был тот, кто убил Флегга. А из этого, в свою очередь, следует, что человек, убивший Вайса, и тот, кто пытался убить меня, — одно лицо. И всякий раз эти рассуждения приводят нас к Фрэнку Квину. Так что Вайс рассказал тебе правду.

Несколько минут она обдумывала мои слова, потом заговорила:

— Когда ты раскладываешь все по полочкам, это выглядит очень убедительно, Шелл. Но... честно говоря, какая выгода от этого Россу и мне? Твои рассуждения не помогут ему выбраться из тюрьмы.

— Верно. Но у нас впереди больше трех дней.

Она промолчала, и на этом мы закончили обсуждение дела. Трех дней было явно недостаточно, чтобы собрать улики, доказывающие вину Квина. Скорее на это потребовалось бы триста дней. Но я не стал говорить об этом Дорис.

Несколько минут мы провели в приятной беседе, потом она сказала:

— Я смертельно устала, Шелл. Наверное, мне лучше прилечь.

— Да ну?

Очевидно, на моем лице отразился отблеск тех мыслей, что вихрем пронеслись у меня в голове, потому что она добавила с улыбкой:

— Тебе лучше уйти. Я действительно чувствую себя разбитой.

— Ясно.

На этот раз в моем голосе прозвучали другие интонации, и даже мое собственное ухо уловило их.

Она проводила меня до двери и вышла вслед за мной на улицу. Когда я повернулся к ней, чтобы попрощаться, она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Ее влажные губы приоткрылись, уголки их слегка приподнялись, как будто она хотела улыбнуться. Возможно, так оно и было, впрочем, я не проверил правильность своей догадки, потому что обнял ее и прижал к себе.

Она не сопротивлялась, не отталкивала меня, я увидел, что она закрыла глаза, веки их плотно сомкнулись, а губы раскрылись и приблизились к моим. Мне показалось, что мои губы обожгла жидкая лава, горячая, влажная, пульсирующая, подвижная и трепещущая. Через несколько секунд, а может, и через минуту она уперлась ладонями мне в грудь и оттолкнула меня.

— Спокойной ночи, Шелл, — нежно сказала она и ушла, закрыв за собой дверь.

Я повернулся и побрел к своей машине; если бы в этот момент кто-нибудь захотел подстрелить меня, то он застал бы меня врасплох. Я ехал к городу с глупой улыбкой на все еще горевших губах и, только подъехав к центру Лос-Анджелеса, вспомнил, что следовало бы проверить, нет ли за мной хвоста.

Но я добрался без всяких приключений до полицейского участка и поднялся в лифте на третий этаж. Не успел я войти в комнату номер 314 отдела по расследованию убийств, как следом за мной в дверях появился Сэм.

Сэм — мой давний друг Фил Сэмсон, капитан отдела по расследованию убийств. Это плотный, крепко скроенный мужчина с мощными плечами и громадными ручищами с крупными костяшками пальцев. Он немного напоминает танк в человечьем обличье, а взгляд его карих глаз действует на бандитов сильнее ударов увесистой дубинки.

Мы поздоровались, и я спросил его:

— Что приключилось с Честером Вайсом, Сэм?

— Говорят, ты нашел его тело? — поинтересовался он.

— Верно. Он сообщил моей клиентке, некоей Дорис Миллер, интересную информацию относительно Фрэнка Квина.

Я коротко изложил ему основные факты по этому делу, а потом поведал о своей поездке к Квину и происшествии на автомагистрали; по ходу моего рассказа Сэм кивал, хмыкал и дважды взъерошивал свою седую шевелюру.

— Так, — задумчиво произнес он, когда я закончил свое повествование. — Тот джентльмен, которому ты выстрелил в лицо...

— Какой же он джентльмен?

— ...сейчас в морге. Звать его Артур Хей Грант, при жизни был известен под кличкой Турок Грант.

— А теперь стал Холодным Турком. Так вы нашли его?

Сэм кивнул:

— Мы подобрали автомат, валявшийся на автомагистрали, автомат Томпсона, — ни отпечатков пальцев, ни номера. Нашли и Гранта в машине неподалеку от Браш-Каньона, но не обнаружили ни водителя, ни свидетелей. Машина протерта до блеска, зарегистрирована на имя Гранта. Криминалисты еще проверяют машину и автомат.

— А Вайс? Я, конечно, знаю, кто его убил. Но каким образом Квин ухитрился сделать это?

— Ты знаешь... конечно, так? — Сэм покачал головой. — Вайс умер от сердечного приступа.

— Верно. Но это все равно что сказать: «Он умер потому, что смерть пришла». Скажи лучше, как им удалось его угробить?

— Я только что сказал тебе, — со вздохом произнес Сэм. — Сердечный приступ. Ничего странного в этом нет. Мы говорили с его лечащим врачом — Вайс находился под его наблюдением, ты же знаешь.

— Слышал.

— Врач сказал нам, что Вайс мог отдать концы в любую минуту — через год, через месяц, сегодня. Так вот, это произошло сегодня. Точнее, прошлой ночью. Хочешь взглянуть на отчет следователя?

— Не мешало бы.

Сэм достал отчет и протянул его мне. Я изучил его. Или, вернее, попытался изучить. Язык, на котором говорят врачи, прямо противоположен эсперанто, на тайном языке медиков выпавший волос называется улетевшим воздушным шариком. Все же я ухитрился разобраться в их шифровке и понял, что в заключении о смерти говорилось о недавно перенесенном инфаркте и уплотнении стенок артерий наподобие засорения сточных труб; в заключении было сказано, что покойный скончался в результате «коронарной недостаточности», а это означало, что оба желудочка его сердца разорвались одновременно, но это означало и то, что Честер Вайс действительно умер в результате сердечного приступа.

— Что ж, приятель, — сказал я, — тогда объясни мне, как Квин узнал о том, что случилось с Вайсом?

— Может, он и не знал, а тебе просто почудилось. А может, он и знал, что Вайс умер. Ну и что? Это ведь не доказывает, что он убил Вайса.

— Сейчас, по крайней мере, не это главное. Этот подонок пытался сегодня убить меня, и, если мне удастся уцелеть, я достану этого ублюдка.

— Желаю удачи, — сказал Сэм. — Нам самим хотелось бы достать его. — Он помолчал. — Странное дело, несколько лет назад этот парень был заурядным подонком. Теперь же, если он попадает в затруднительное положение, с полдюжины уважаемых граждан грудью встают на его защиту.

— Да, странно. — Я задумался. — Сэм, а когда ты впервые услышал о Квине?

— Впервые мы столкнулись с ним в деле Прентиса. Года четыре назад, может, немного больше.

Так вот то имя, которое я пытался вспомнить, — Прентис. Оно и раньше вертелось у меня в голове, но я никак не мог решить, с чем оно связано.

— Рейли Прентис, верно? — спросил я.

Сэм молча кивнул:

— Самоубийство. У Квина в тот вечер была назначена встреча с Прентисом в его доме. Когда Прентис пустил себе пулю в лоб, Квин только что подъехал к его дому.

— Интересно. Ты уверен, что это самоубийство?

— Никаких сомнений, — ответил Сэм. — Жена Прентиса находилась в коридоре, около кабинета мужа, и видела, как он спускал курок. После этого с ней сделалась истерика, но все произошло на ее глазах. Я не знаю, что там делал Квин, — мы, конечно, поговорили с ним, и он сказал, что Прентис разыскал его и попросил приехать к нему в тот вечер.

— Попросил, да? Прентис оставил записку?

— Нет, мы ничего не нашли. Оставил только страшный беспорядок в своем кабинете.

— Разве не логично было бы ожидать, что самоубийца оставит посмертную записку, Сэм?

— Одни оставляют, другие нет. Но сам Квин никак не мог убить Прентиса, если ты думаешь об этом. Соседи подтвердили, что Квин находился на улице, когда раздался выстрел. Он сам услышал выстрел и крик миссис Прентис. Вошел в дом и попытался, как сумел, успокоить ее. Очень помог ей, по ее словам.

— Добрая душа этот Квин.

— Квин даже позвонил нам из дома Прентиса, — ухмыльнулся Сэм, — сообщил о смерти. С тех пор, насколько мне известно, он никогда не звонил в полицию. — Сэм достал одну из своих черных сигар и, не раскурив, сунул ее в рот. — Мне в этом деле непонятно одно: Прентис был уважаемым бизнесменом, стоил не меньше миллиона баксов. Зачем он просил какого-то паршивого бандита вроде Фрэнка Квина приехать в тот вечер к себе домой?

— А ты уверен, что так и было на самом деле? Или это просто история, которую рассказал Квин?

— Историю рассказал Квин, но мы не можем спросить об этом Прентиса.

Он продолжал говорить еще что-то, но я поднял руку. У меня в голове забрезжил лучик надежды.

— А не произошло ли еще чего-нибудь приблизительно в то же время, Сэм? Друг Прентиса...

— Да. Наверное, его лучший друг. Этого человека звали Шулер. Джордж Шулер. С ним покончили вскоре после... по-моему, на следующий вечер.

Теперь я вспомнил. И смерть Шулера не была самоубийством. Если он только не был очень ловким фокусником. В него выпустили пять пуль, включая один выстрел в спину.

— А он не назначал свидания с Квином, а?

— Насколько нам известно, Шелл, не назначал, — ухмыльнулся Сэм. — Он, скорее всего, и не подозревал, что у него с кем-то назначено свидание.

— И по этому делу никого не задержали?

— Никого. Пока никого. Дело все еще не закрыто.

Я зажег сигарету, затянулся. Потом продолжил:

— Что ж, это история четырехлетней давности. Вернемся к делу Флегга, Сэм. А что случилось с Хейманом, тем ростовщиком, который, как утверждали, продал Миллеру орудие убийства?

— Месяца через два после того, как Миллера перевели в Сан-Квентин, Хейман продал свой магазин и куда-то уехал.

— Куда?

— Понятия не имею.

— Может, он отбыл туда же, куда уехал Флегг. Или... Вайс?

— И куда стремишься ты сам? — ехидно спросил Сэм.

Я вздрогнул. Может, так оно и было. После недолгого молчания я вновь обратился к Сэму:

— Мне хотелось бы поговорить с Миллером.

— В тюрьме?

— Да. Мне хотелось бы составить свое мнение о нем, выслушать из его уст всю историю. — Я посмотрел на часы. — Сейчас чуть больше шести. Если успею на рейс, улетающий из Лос-Анджелеса в ближайшие час-два, то попаду в Сан-Рафаэль к девяти-десяти часам. Если ты нажмешь на кнопки...

— Он не расскажет тебе ничего нового, — возразил Сэм, бросив на меня сердитый взгляд, — можешь все прочитать в протоколах судебного заседания.

— А может, и не все. Но в любом случае мне хочется посмотреть на парня. — Я замолк. — В интересах справедливости, Сэм?

— Займись аэропортом, — все еще косо глядя на меня, сказал Сэм. — Если попадешь на самолет, вылетающий сегодня вечером, я организую все остальное.

* * *

«ДС-8» приземлился в международном аэропорту Сан-Франциско в 9.12 того же вечера, после продолжавшегося пятьдесят восемь минут полета из Лос-Анджелеса. Поймав такси, я поехал прямо в Сан-Квентин. И около десяти вечера уже разговаривал с тюремными охранниками. Их предупредили о моем визите, и они не мешкая провели меня в пустую камеру по соседству с той, где провел последние месяцы Миллер. Миллера перевели туда как раз перед моим приездом. Охранник в форме вошел вместе со мной в камеру, за нами захлопнули железную дверь и заперли ее на ключ. Мы остались втроем.

Росс Миллер оказался приятным на вид мужчиной, высоким и стройным, с волевым лицом и шапкой черных кудрявых волос. Вокруг его глаз и рта залегли глубокие морщины, очевидно следы многомесячного пребывания в камере смертников.

— Меня зовут Шелл Скотт, мистер Миллер, — начал я, — частный детектив. — Мы обменялись рукопожатиями, и я добавил: — Ваша сестра попросила меня заняться вашим делом.

— Дорис? — удивленно спросил он.

— Верно. Вы не знали?

— Впервые услышал об этом несколько минут назад, — сказал он, присаживаясь на край койки, и покачал головой, — когда мне сказали, что вы хотите повидаться со мной.

— Так вот, Дорис... мисс Миллер пришла впервые в мою контору сегодня, незадолго до полудня. Она рассказала мне все, что знала, а я прочитал протокол судебного заседания, проверил еще кое-что. Но мне хотелось бы услышать вашу историю непосредственно от вас.

Несколько секунд он молча смотрел на меня.

— Вы попытаетесь доказать мою невиновность? Добиться отсрочки?

— Попытаюсь.

Он хотел что-то сказать, но голос его прервался. Через несколько секунд он взял себя в руки и заговорил спокойно:

— Вы считаете, что... вам удастся убедить... — Он не договорил, но молча обвел выразительным жестом окружающие нас стены.

— У нас есть шанс, — ответил я. — Не могу обещать наверняка, но сделаю все, что в моих силах.

Он пристально посмотрел на меня и, с удовлетворением кивнув, произнес:

— Уверен, вы сделаете все, что возможно. — И впервые суровое, почти непреклонное выражение его лица смягчилось, на губах появилась неуверенная улыбка. — Что ж, Скотт, — сказал он, — от всей души желаю вам удачи.

— Договорились, — ответил я, улыбнувшись в ответ. — Так давайте начнем с самого начала, и рассказывайте все по порядку.

Он закончил свою историю, и я не обнаружил в ней ничего нового: все имеющие важное значение факты совпадали с тем, что рассказала мне Дорис и что говорил на суде Миллер.

— Вы не узнали голос человека, который звонил вам в тот вечер, когда убили Флегга? — спросил я.

Миллер покачал головой:

— Звонивший представился Кейси Флеггом, и у меня не было причин сомневаться в этом — тогда, во всяком случае. Он сказал, что сожалеет о нашей размолвке, предлагает забыть о случившемся и так далее и просит меня незамедлительно приехать к нему. Объяснил, что через несколько минут он уезжает, и попросил поспешить. — Миллер перевел дыхание. — Помню, я посмотрел на часы, когда повесил трубку, — было десять минут девятого. Минут через пять я уже был в «Уайтстоуне» и сразу поднялся наверх, в его апартаменты.

— И Флегг был уже мертв, когда вы вошли в номер?

— С пулей в башке. Дверь была не заперта. Я вошел. Кейси лежал на ковре, лицом вниз. Я перевернул его — знаю, что не следовало этого делать. Но, черт побери, я же не знал, что он мертв. — Миллер вздохнул. — Он еще не застыл, тело было теплым. Все случилось, наверное, за несколько минут до моего прихода. Я все еще стоял около него, когда появилась полиция. — Миллер прижал руку ко рту. — Скотт, ведь я думал, что по телефону со мной разговаривал Кейси. Полицейские, должно быть, приняли меня за сумасшедшего, а я только потом сообразил, что звонить мог кто угодно, даже тот, кто убил Кейси. И если это был не Бэтмен, который запросто мог влететь в окно и удрать через него, то Вайс поднял этого человека наверх еще до меня. По-моему, это был Фрэнк Квин или один из его наемников.

— Женщина по фамилии Лопес показала, что Квин находился в это время у нее.

— Значит, она солгала. И Вайс солгал. А уж Хейман точно солгал, я это знаю. В глаза его не видел, пока он не выступил в суде как свидетель обвинения. Я чуть со стула не свалился. Вот когда я понял, что меня хладнокровно заманили в ловушку. Все остальное могло быть просто фатальным совпадением, только не свидетельские показания Хеймана. Это было лжесвидетельство, и единственная цель его — устроить мне ловушку.

— Так вы не покупали пистолет у Хеймана?

— Скотт, у меня никогда не было пистолета. Я ни разу не заходил в лавку ростовщика — не только к Хейману, вообще не бывал в таких местах.

— Что ж, — сказал я, — если Хейман дал под присягой ложные показания, то Вайс и девица Лопес также были лжесвидетелями. — Я задумался. — Дело в том, что именно из-за Вайса ваша сестра и обратилась ко мне.

Я рассказал ему, что случилось в течение этого дня, подчеркнув особо, что хотя признание Вайса и было очком в пользу Росса, но после смерти Вайса толку от него никакого. На данный момент, во всяком случае.

Несколько минут Миллер сидел молча. Потом заговорил:

— Может, вам удастся разыскать Хеймана — это самое слабое звено в их цепи. Именно его показания относительно орудия убийства окончательно убедили присяжных в моей виновности.

Мы обсудили с ним все проблемы. Я поднялся: пора было отправляться домой.

— Скотт, — заговорил Миллер, откашлявшись, — спасибо, что приехали. И... за все, что делаете для меня.

— Да ладно. — Я помахал ему на прощание и вышел из камеры.

* * *

В начале четвертого утра я снова сидел за рулем своего «кадиллака» и ехал по бульвару Санта-Моника. Самолет, которым я вылетел из Сан-Франциско, приземлился в международном аэропорту Лос-Анджелеса меньше часа назад, и я сразу отправился в город.

Если бы у меня и оставались сомнения в невиновности Миллера, сейчас они исчезли бы. Я поверил ему. Более того, мне понравился этот парень. «Желаю побольше удачи», — сказал он. Да. Удача мне не помешала бы, она была нужна нам обоим. Со смертью Вайса и исчезновением Хеймана у меня оставались только двое: сам Квин и женщина, подтвердившая его алиби на суде, Лолита Лопес. Она все еще жила в «Уайтстоуне». Именно к ней я сейчас и ехал.

Я знал, что собой представляет Лолита. Женщина, водившая дружбу с таким подонком, как Фрэнк Квин, не могла походить на Белоснежку или Мисс Вселенную. По крайней мере, на нашей грешной земле. Нет, как всякий профессиональный преступник в девяноста девяти случаях из ста оказывается человеком грубым, жестоким и бессердечным, со следами блевотины на одежде и шрамами на теле, так и женщины их круга, за редким исключением, — грязные потаскушки, крикливо одетые крашеные шлюхи, в дешевеньких туалетах и с безвкусным макияжем, с грубой речью и подлыми мыслями, женщины, с которыми жизнь обошлась не просто жестоко, но исковеркала их душу.

Дежурный администратор в «Уайтстоуне» сказал мне, что мисс Лопес проживает в номере 26. Я поднялся по лестнице на второй этаж. Время близилось к четырем утра, но я преднамеренно явился с визитом в этот ранний, предрассветный час. Возможно, Лопес спит сном младенца. Люди, поднятые среди ночи с постели, менее осмотрительно относятся к своим словам. И если хочешь добыть какие-то сведения у женщин подобного рода, из тех, что дают алиби всяким Фрэнкам Квинам, то лучше всего застать их врасплох. Во всяком случае, так я думал, остановившись перед дверью номера 26.

Я постучался настойчиво и громко. Получилось очень впечатляюще даже для меня. За дверью послышались шаги. Я услышал их в ту же секунду, как постучался; значит, эта женщина не спала. Что ж, не повезло. Ничего не поделаешь, решил я. Итак, ринемся в атаку, забросаем ее вопросами, выведем из состояния равновесия.

Дверь открылась.

— Доброй... — начал я. Если это и была та потаскушка, которую я ожидал увидеть, то я готов был немедленно приобщиться к преступному миру. — Вот это да, — выдавил я, — так вы и есть Лолита Лопес?

Глава 4

Эта женщина не имела ничего общего с тем образом, который нарисовало мое воображение. Передо мной стояла белозубая латиноамериканка со сверкающими глазами, длинными черными волосами, падающими тяжелыми прядями на шею и окутывающими кудрявыми завитками ее плечо, с гладкой кожей цвета сливок, полученных от ухоженных коров, с высокой красивой грудью, тонкой талией, пышными бедрами — да, это было само совершенство.

— Ох ты, — повторил я. — Вы не можете быть Лолитой Лопес, тогда кто же вы?

— Я действительно Лолита Лопес.

— Нет!

— И все-таки это я, дорогой папаша. Может, зайдете или в дверях будете торчать?

Нет, она, безусловно, принадлежала к преступному миру. По крайней мере, выражение глаз выдавало ее с головой, и эти грешные губы принадлежали отнюдь не невинному существу. Я уставился в потолок. Она была великолепна, ничего не скажешь, но ведь я практически обручен с Дорис Миллер. Во всяком случае, нас связывали прочные узы. Да, она мне нравилась. Черт возьми, я же работал на нее! Ведь все, что я делал, делалось только ради Дорис Миллер, это мой долг по отношению к ней.

Я перевел взгляд на Лолиту.

На ней были облегающие брюки небесно-голубого цвета, ногти босых ног покрывал ярко-красный лак, под белой блузкой, надетой прямо на голое тело, обрисовывались соблазнительные формы, и вообще при взгляде на нее становилось понятно, почему девушки, играющие в волейбол в лагере нудистов, не должны носить корсетов. А следуя их примеру, и все остальные девушки. Хотя она стояла передо мной неподвижно, от нее так и несло жаром, на таком пламени вполне можно было поджарить картошку, а если бы она забегала по комнате, то почти наверняка спалила бы все заведение.

Она рассматривала меня с не меньшим вниманием. Я провожу много времени на солнце, и на фоне загорелого лица мои белые волосы и необычные брови сразу бросаются в глаза. К этому следует добавить нос с горбинкой и надорванное ухо, да еще следы, оставшиеся после моего столкновения с «бьюиком», когда я пересчитал все медные заклепки и закончил правым крылом украденной машины. Так что, сами понимаете, если меня впервые видит такая красотка, невозможно предугадать, какова будет ее реакция.

Эта улыбнулась.

— Что ж, — сказала она мягким хрипловатым голосом, — так и будете стоять?

— Я же не просто так стою здесь, я... мне есть над чем подумать. Я-то считал... Вот это да, так вы и есть Лолита Лопес?

— Я-то Лолита. А вы кто такой, дорогой папаша?

— А меня зовут Шелл Скотт.

Она склонила к плечу головку и сквозь черные ресницы длиной в несколько дюймов внимательно оглядела меня с головы до ног. Во всяком случае, ресницы были очень длинные.

— Так в чем дело? Собираете деньги по подписке или еще что-нибудь?

— По подписке? — Я покачал головой. — Извините, обычно я не выгляжу таким растяпой... Понимаете, я рассчитывал... гм... огорошить вас, но вы отплатили мне той же монетой, и, клянусь, вам это удалось. Видите ли... я не думал, что вы такая; это не укладывается в привычные рамки, все равно как лысый парик или слон, забывший все обиды, или... Так вот, я просто не ожидал увидеть такую юную особу... — Я совсем запутался и, переведя дыхание, начал в другой тональности: — Мисс Лопес, я частный детектив и явился сюда, чтобы допросить вас... ох, черт. Ничего не получается. Я уйду и возвращусь минут через пять, хорошо?

— Незачем вам уходить, — возразила она. — Зайдите в номер, мистер Скотт.

— Шелл. Мы вполне можем перейти на «ты».

— Договорились, Шелл. — Она улыбнулась. — Не знаю только, о чем пойдет речь. Не имею ни малейшего представления. Но все равно интересно, правда? Как по-твоему?

— Похоже, так оно и есть.

— Так ты зайдешь?

Как ни странно, но я все еще стоял в коридоре.

— Конечно, конечно, — сказал я, — зайду, и пусть все идет своим чередом.

— Потрясающе. — Она улыбнулась, блеснув белизной зубов. — По-моему, мы могли бы отлично сыграться, как ты думаешь? У нас получилось бы. Держу пари, Скотт.

— Пари принято. Уже слышу удары бонго.

— Мы могли бы играть и классику, — возразила она, сверкнув черными глазами.

— А ты любишь классику?

— Конечно, я без ума от джаза. Может, хочешь выпить?

— Еще как! Бурбон найдется?

— Конечно. У меня практически есть все.

— Леди, практически это не имеет значения. Ну и ну, скажи, ты действительно Лолита Лопес?

Она рассмеялась и вышла из комнаты. Наверное, чтобы приготовить коктейли. А у меня появилась возможность обдумать сложившуюся ситуацию. Однако мне так и не удавалось привести в порядок свои мысли. Но одна мысль все же наконец появилась в моей башке: таких глупых вопросов я никогда не задавал. Если только все происходящее похоже на допрос. Так вот, я попал в какое-то электромагнитное поле и оказался хорошим проводником, мои контуры вибрировали, как тетива луков на спортивном соревновании.

«Надо немедленно прекратить всю эту ерунду, — строго приказал я себе. И тут же задал вопрос: — Ерунду? Но эта девушка, эта Лолита, принадлежит враждебному лагерю, мне предстоит сразиться с ней, победить ее, одержать над ней верх, выиграть сражение, заставить ее рассказать все, заставить признаться, провести прием и положить на обе лопатки. — Нет, я опять все перепутал. — Не забывай: она — твой враг! Тебе предстоит бороться с ней, одержать над ней верх, одолеть ее...»

Слава богу, в этот момент вернулась Лолита.

Она принесла два высоких стакана и один протянула мне. Я залпом опрокинул половину содержимого в рот и завопил:

— Ох! Что за чертовщина? Это же чистое виски, в нем нет ни капли воды.

— А ты и не просил разбавлять водой, — возразила Лолита. — Ты спросил, есть ли у меня бурбон. Я и принесла тебе бурбон.

— Значит, это бурбон, — сказал я. — Тогда не знаю, какого черта я пил его столько лет. Я хочу сказать, что всегда разбавляю его водой. Черт возьми, я весь горю.

— Сними пиджак.

— Я хочу сказать, что бурбон обжег меня. Пройдет. И не надо мне снимать пиджак. Точно знаю. Может, следует принять какие-то таблетки или что-то еще, но...

— Садись сюда, Шелл. Поближе ко мне. — Она расположилась на длинном мягком диване, подложив под спину подушку.

— Нет, не надо. Меня на этот крючок не поймаешь, — сказан я. И добавил: — Так мне кажется. — Ловушка казалась очень заманчивой.

Я уселся на диван, сохраняя между собой и Лолитой расстояние не меньше ярда, а потом попросил ее добавить в мой бурбон воды. Она снова удалилась, забрав мой стакан, а я изо всех сил старался не смотреть на ее белые ноги, легко ступающие по ковру. Когда она вернулась с полным до краев стаканом, я снова почувствовал себя не в своей тарелке.

— Значит, ты сыщик? — спросила она, отпивая мелкими глоточками из своего стакана. — Ты ведь так сказал?

— Верно. Частный детектив.

— Так ты поэтому пришел ко мне? Из-за того, что детектив?

— Опять верно. — Я выплеснул на нее сразу всю информацию, чтобы проследить за ее реакцией. — Речь идет о Фрэнке Квине. Убийство Кейси Флегга. Росс Миллер. И ты, и Честер Вайс.

— Вот что, — протянула она.

Восприняла она все это довольно спокойно. Только маленькая морщинка залегла между бровями.

— Ты, наверное, знаешь, что Честер мертв?

На этот раз ее реакция была более заметной; я еще не закончил фразы, как она пробормотала:

— Вот как? Это плохо, он казался очень... — Хлоп! Она замолчала. Слегка наклонив к плечу голову, приоткрыв рот и приподняв темную бровь. И застыла в такой позе. На одну-две секунды. Ненадолго. Но вполне достаточно. Затем закончила начатое предложение, как будто никакой заминки и не было: — Милым человечком. — И, помедлив, спросила: — Что... Как он умер?

— По-моему, его убили.

— Убили? Его действительно убили?

Я слегка изменил формулировку:

— Так я думаю. Полиция утверждает, что это естественная смерть. Сердечный приступ.

Я застыл в ожидании, но она не произнесла ни слова. Тогда я продолжил, стараясь говорить как можно более доброжелательно:

— Меня нанял человек, убежденный в невиновности Миллера. И вот я пытаюсь войти в контакт с теми, кто давал на суде свидетельские показания, стараюсь раскопать что-нибудь, любую мелочь, чтобы помочь Миллеру. Хотя бы отсрочить день его казни. — Я замолчал, чтобы дать ей время осмыслить мои слова. — Его казнят в среду утром.

Она облизнула губы, но не произнесла ни слова. Я продолжал небрежно:

— В калифорнийском уголовном кодексе все изложено предельно просто: «Приговор о смертной казни приводится в исполнение с помощью смертельного газа». Звучит так невинно, не правда ли? «С помощью смертельного газа». Это не так жестоко, как «отрубить человеку голову», например, или «привязав к столбу, сжечь на костре». На самом деле это очень жестокая казнь. Послушай меня.

Я закурил сигарету, выпустив сквозь сжатые губы серый клубок дыма:

— Газ — цианид, и я видел людей, умерших от отравления цианидом. Их кожа приобретает специфический голубоватый оттенок. Для обозначения этого оттенка есть даже особое слово: «цианозный»...

— Хватит... то есть мне непонятно, зачем вы рассказываете мне об этом, мистер Скотт?

— Шелл, как договорились? — спросил я с улыбкой.

— Да. Я хотела сказать, Шелл. — Но в ее голосе уже не осталось и следов былой расположенности ко мне. Ни грамма.

— Мне казалось, ты должна реально представить себе все это, Лолита. Миллер в тюрьме, он попал туда отчасти из-за твоих показаний. А свидетелям не рассказывают на суде, как именно умрет осужденный. Только формулировка «Как предписывает закон» или что-нибудь столь же невинное. И выглядит это так, будто человека просто усыпят, точно так же, как убивают котят.

И тут она в первый раз побледнела. Побледнела как смерть. Закрыла глаза и сжала губы.

— А от членов суда присяжных, — продолжал я, — к несчастью, не требуют, чтобы они встали и честно, во весь голос заявили в открытом судебном заседании: «Мы собираемся убить этого человека». Они произносят только: «Мы считаем, что обвиняемый виновен», — и все дела. Конечно, одних котят следует убивать, а других нет. И если существует хотя бы малейшее сомнение в виновности Росса Миллера...

— Прошу тебя, Шелл. Не надо всего этого. — Она смотрела прямо на меня, ее черные глаза казались еще темнее и больше на фоне побледневшего лица. — Если ты хочешь меня о чем-то спросить, спрашивай. Ладно?

— Ладно. Так вот, мисс Лопес, на суде вы дали показания...

Она была смелой. Улыбаясь и глядя мне в глаза, она возразила:

— Лолита.

— Конечно, — усмехнулся я. — Лолита. Ты дала показания, что Фрэнк Квин находился здесь, у тебя, в то самое время, когда убили Флегга.

— Все верно. Он был здесь. — Она помолчала. — На судебном разбирательстве я действительно сказала все, что знаю. Мне нечего добавить. Я ничего не знаю о том, что случилось в ту ночь, кто застрелил мистера Флегга и почему.

— Угу. Так вот, Честер Вайс засвидетельствовал, что он поднялся вместе с Миллером наверх, в апартаменты Флегга, и что больше никто туда не поднимался. Но незадолго до того, как его уби... как он умер, Вайс признался, что дал на суде ложные показания. Он заявил, что поднял наверх, в эти апартаменты, Фрэнка Квина, причем именно в то время, когда убили Флегга. Если Квин находился наверху, он физически не мог одновременно быть у тебя, верно?

— Нет. Значит, его не было в этих апартаментах. Я уже сказала тебе, что мистер Квин находился здесь.

Мы молчали, наверное, с полминуты. Я взбалтывал бурбон, разбавленный водой, Лолита потягивала свой напиток. Потом я заговорил:

— Так ты хочешь оставить все как есть? Тебе нечего добавить?

Она покачала головой. Черные густые волосы упали на плечо. Я взял с подноса свои сигареты и поднялся:

— Что ж, спасибо. Наверное, это все. На данный момент.

Она проводила меня до двери, открыла ее и бесшумно закрыла за мной, а я направился по коридору к выходу.

Я живу в многоквартирном доме с гостиничным обслуживанием на Норт-Россмор в Голливуде, свою трехкомнатную квартиру с ванной я называю домом. Я поднялся на второй этаж и осторожно вошел в квартиру. Парни с бомбами и автоматами меня не ждали, поэтому я плеснул в стакан виски, разбавил его содовой, а потом покормил рыб.

В моей прихожей, напротив левой стены, два аквариума с рыбками, один небольшой аквариум для гуппи, а другой аквариум на двадцать галлонов — для всех остальных. Я допил свой коктейль, рассматривая молли, красных меченосцев, похожих на акул линеатусов, великолепных, синих, как васильки, петушков, и на некоторое время забыл обо всем, засмотревшись на этот такой небольшой по размерам, но такой чистый мир.

Потом пожелал доброй ночи Амелии, кричаще непристойной, обнаженной сладострастнице, размером в квадратный ярд, которая висит на стене моей гостиной; Амелии, которая кажется, а может, и является олицетворением тайного порока. Затем, приняв душ, выключил свет и лег спать.

И тут же заснул как убитый.

* * *

На следующее утро, в воскресенье, я обошел все забегаловки на Мейн и Спринг, в Бойл-Хайтсе, подальше от Сентрал-авеню. Я разговаривал с людьми в барах и парикмахерских, дешевых отелях, многоквартирных домах, расспрашивал даже бизнесменов, адвокатов, других частных детективов. И непрерывно оглядывался, чтобы проверить, не целится ли кто-нибудь из пушки в мою никудышную голову. Я расспрашивал о Квине, Флегге, Вайсе, даже о Хеймане и Лолите Лопес. И все впустую.

Получил я кое-какие сведения о Россе Миллере, и чем больше узнавал о нем, тем крепче становилась моя уверенность в том, что он не виновен. Миллер был выпускником адвокатского колледжа, имел сестру двадцати двух лет, Дорис Миллер, с которой я познакомился, и невесту тридцати одного года, Джейн Френч, которую я не знал. Все мои попытки разыскать невесту кончились неудачей, и я позвонил Дорис. Она сказала мне, что Джейн Френч вернулась домой, в Канзас-Сити; ведь ничего похожего на свадьбу ее не ожидало.

Видимо, так оно и было. К двум часам пополудни, после нескольких часов бесплодной беготни, поисков, расспросов, я не продвинулся ни на шаг. Потом судьба сжалилась надо мной. Я разыскивал Пинки, бывшего полицейского, человека средних лет, который в прошлом продавал мне полезную информацию. Я знал, что Пинки очень дружен с парнем по имени Шедоу, гангстером из команды Фрэнка Квина. У меня теплилась надежда, что, может, Пинки знает о Квине что-нибудь полезное для меня. Он отыскался в пивной «У Джерри», на Фигуэро.

«У Джерри» одно из тех местечек, где пьянчужки спускают свое пособие по безработице, — полутемный, замызганный дешевый ресторанчик, пропитанный запахом плохо переваренной пищи. Затертый линолеум покрывал стойку бара и столешницы, а на полу виднелись следы то ли старых древесных опилок, то ли термитов, развивших здесь бурную деятельность. Пинки в полном одиночестве сидел за столом, перед ним стоял пустой стакан.

— Привет, Пинки, — сказал я, подходя к нему.

Он поднял голову и попытался сконцентрировать взгляд на моей особе. Потом улыбнулся. На месте одного из передних зубов чернела дырка.

— Скотт, — обрадовался он. — Какая удача. А я-то думал, кто же купит мне следующий стаканчик.

Я сел за столик, подозвал бармена и заказал пиво для себя, а для Пинки — порцию ржаного виски. Он не изменился за те два-три месяца, что мы не встречались. Худой, небритый, со сморщенными мешками под глазами. Я ввел его в курс дела, сказал, что представляю интересы Росса Миллера и надеюсь так или иначе, предпочтительнее на убийстве К.С. Флегга, подловить Квина, поэтому мне нужны любые сведения о связи Квина с Флеггом.

— Пока что я не узнал ничего толкового, кроме того, что они были знакомы, — закончил я.

— Тут-то и зарыта собака, Скотт. — Пинки потягивал виски, как вино, сложив губы трубочкой. — Вообще-то ничего конкретного не известно — да это и понятно, — но Кейси был у Квина казначеем.

Я улыбнулся. Казначей — человек, занимающийся выплатами, посредник, который передает деньги — взятки, незаконные доходы, подкупы, выручку от преступлений — от одного человека или группы лиц другим.

— Кто получал эти вознаграждения? — спросил я Пинки.

— Насколько мне известно, какие-то важные шишки — честные граждане. — Он помолчал. — Я назову тебе пару имен, парочку людей, которым Флегг выплачивал деньги по поручению Квина. Не хочу обдирать тебя — но это будет стоить, Скотт, ящика «Олд Оверхолт».

— Считай, что ты его получил.

— Айра Семмелвейн и Джон Портер. Выплаты по поручению Квина Кейси проводил раз в месяц. Может, нахлебников было гораздо больше, но я знаю только этих.

Пинки залпом допил свое виски, уже не растягивая удовольствия, поскольку впереди маячил целый ящик.

— Выдам тебе кое-что бесплатно, — сказал он. — Говорят, что, после того как Кейси не стало, Квин все выплаты производит сам. Мне сказали, что приблизительно раз в месяц он устраивает встречи со своими подопечными, но, может, это только слухи.

— А ты не знаешь, за что он платит?

— Понятия не имею. У меня все, Скотт.

Пинки честно заработал свой ящик виски, но у меня еще оставались вопросы. Я подбросил ему несколько имен, но не получил никакой информации. Потом я сказал:

— Человек по фамилии Хейман показал на суде, что продал Миллеру пистолет, из которого был убит Флегг.

Пинки ухмыльнулся, засунув кончик языка в дырку, где когда-то был зуб.

— Не знаю, где ты собираешься искать его, но уверен, что не найдешь.

— Звучит слишком уж безнадежно, — заметил я.

— Так оно и есть. Тебе знаком наемный убийца по кличке Папаша?

— Папаша Райен?

— Он самый. Так вот, несколько месяцев назад Папаша взял на себя заботы о Хеймане. Теперь тебе понятно, почему никто не видел Хеймана вот уже несколько месяцев.

Я выругался. Не видать мне теперь Хеймана. Потому что я очень хорошо знал, кто такой Папаша Райен. Невысокого роста, плотного телосложения горилла с рябой мордой и мускулами, напоминающими тросы, которыми корабли привязывают к докам. Он обладал чудовищной силой, но был слаб на голову и любил разыгрывать разные шутки: залить человеку ноги быстро застывающим цементом, а потом отправить его в дальнее плавание. «Гони к берегу», — весело говорил он, сталкивая с лодки свою жертву.

К счастью, Папаша был связан неразрывными узами, наподобие сиамских близнецов, с еще одним неблагородным героем по кличке Шедоу[3] — его прозвали так из-за худобы, он был таким тощим, что, по уверениям мальчишек, не отбрасывал тени до пяти часов пополудни, — этот самый Шедоу и был дружком моего информанта Пинки. Оба они, Шедоу и Папаша Райен, работали на Фрэнка Квина, так что я понимал, каким образом к Пинки попала информация, которую мне не удалось добыть у других.

— Запомни мои слова, — продолжал Пинки. — Папаша неуязвим, потому что никогда не оставляет следов. Скорее всего, Хеймана залили цементом и спустили в море где-то между нашим городом и Каталиной. Ты, конечно, забудь, что это я рассказал тебе его историю.

— Само собой. Ты уверен, Пинки? Это очень важно.

— Черт возьми, я не видел этого своими глазами. Но мне сказали, что Папаша уладил это дело. Вот все, что мне известно, Скотт.

— Уладил по поручению Квина?

— Чего не знаю, того не знаю. Об этом речи не было. Ходили такие слухи, сам знаешь, ребята любят посплетничать про старые подвиги, поделиться забавными историями.

Я имел представление об этих забавных историях. К примеру, как забавно выглядели пузыри, поднимавшиеся со дна сквозь зеленую толщу воды. И как быстро они исчезали.

Пинки рассказал мне все, что знал. Когда я выходил на улицу, ярко освещенную полуденным солнцем, Пинки подзывал бармена.

* * *

В половине шестого того же дня я сидел в своей конторе, запивая сандвичи молоком и названивая по телефону. Кроме информации, полученной от Пинки, остальной день прошел впустую. Я немного знал о тех двух согражданах, имена которых назвал мне Пинки. Джон Портер был мелким городским чиновником, Аира Семмелвейн — президентом страховой компании «Голден кост» и владельцем двух административных зданий на Хоуп-стрит. У обоих была безупречная репутация.

Если бы я охотился только за Квином, полученная информация показалась бы мне более чем удовлетворительной. Она давала материал для дальнейших поисков. Но суббота уже заканчивалась, а в среду утром Россу Миллеру предстоит дышать цианидом. Я собрал кучу всякой информации, но пока мне не удалось раздобыть ничего стоящего, чтобы отсрочить исполнение приговора, — все это догадки, сплетни, предположения и схемы; по этому делу я не раздобыл ни одного доказательства, которое суд принял бы во внимание. И я пришел к неутешительному выводу, что только чудо поможет мне добиться оправдания Росса, если учесть, как мало времени осталось до казни.

И в половине шестого чудо произошло.

Зазвонил телефон, схватив трубку, я произнес: «Алло». И услышал женский голос:

— Это Шелл Скотт?

— Да.

— Вы один?

— Я один, если это так важно для вас, можете говорить.

— Мне известно, что вы занимаетесь убийством Кейси Флегга. И судебным процессом по этому делу. Вам хотелось бы засадить в тюрьму Фрэнка Квина, верно?

Я выпрямился в своем вращающемся кресле, сжав в руке телефонную трубку:

— Верно.

— Тогда мы союзники. Потому что я хочу того же. Это дело рук Фрэнка, вы правы.

— Кто вы? — Голос казался мне слегка знакомым, но я не мог сообразить, кому он принадлежит. — Лолита?

— Нет, это не Лолита. Это миссис Фрэнк Квин.

Глава 5

Полчаса спустя я оставил свой «кадиллак» на стоянке за полквартала от Пятой улицы и направился пешком к бару и закусочной «Лантерн», где я не раз наслаждался бурбоном с содовой и очень вкусными жареными ребрышками. Я выбрал это заведение, потому что меня там хорошо знали, а следовательно, было меньше шансов получить пулю в спину.

Погуляв по аллее позади «Лантерна», я не заметил никаких подозрительных типов или праздношатающихся бездельников и прошел в зал через кухню, поздоровавшись по дороге с шеф-поваром Луиджи, который весь взмок от жары. Задержавшись у качающихся дверей, ведущих из кухни в зал, я оглядел присутствующих, но ничего необычного не привлекло моего внимания.

Я специально пришел пораньше. Через десять минут в дверях появилась миссис Квин, она была одна. Переговорив с метрдотелем, она направилась к зашторенным кабинкам, находившимся слева от меня. Я выждал еще пять минут, но за ней следом никто не вошел. Тогда я тоже направился к кабинке.

— Здравствуйте, мистер Скотт, — приветствовала она меня.

— Еще раз — здравствуйте, — ответил я, усаживаясь напротив нее. — Мы встречаемся при необычных обстоятельствах.

— Незачем тратить время на болтовню. — Это была деловая женщина. — Я думаю, вы согласитесь пойти на риск, если получите достаточно улик, чтобы упрятать моего мужа за решетку.

— Я уже попал в такой переплет, что хуже не придумаешь. Подручные вашего мужа недавно пытались убить меня.

— Знаю. Подслушала в субботу по параллельному телефону. Не успели вы уехать от нас, как Фрэнк позвонил Дейви и Гранту и приказал им уничтожить вас на автомагистрали, в нескольких милях от дома. — Она говорила так небрежно, будто речь шла о какой-то ерунде. — Я рассмотрела вас как следует, но была уверена, что в последний раз вижу вас живым. Зато потом, когда Дейви вернулся один и сказал, что ему пришлось оставить тело Гранта в машине, я поняла, что вы — тот, кто мне нужен.

— Все это прекрасно. Только нужен вам — для чего?

Эта женщина потеряла всякое обаяние много лет назад, и прошедшие годы обаяния ей не прибавили; но если она поможет мне добраться до Квина, то я готов обойтись и без ее обаяния.

— Мой муж устраивает во вторник вечером прием в нашем доме. На праздник приглашено множество его приятелей.

— А мне какое до этого дело? Я не вхожу в круг его друзей.

— Это будет бал-маскарад. Знаете, когда все приходят в костюме своего любимого исторического героя. Или сами придумывают себе костюм. Или появляются в костюме того героя, которому они хотели бы подражать, — надевайте что хотите. Понимаете, Фрэнк обожает делать все на широкую ногу, тратит кучу денег и все такое.

— Старый добрый Фрэнк.

— Да. Свинья. Все гости, по крайней мере, будут в масках, поэтому и вам удастся проникнуть в дом, если наденете маскарадный костюм. Как вам мое предложение?

— Не знаю. Надо подумать.

— Без маски не обойтись, это точно. — Она покачала головой. — А с таким лицом, как у вас, можно носить и две маски.

Уж кому-кому, только не ей рассуждать о лицах.

— Послушайте, — сказал я, — все это выглядит очень заманчиво, но у меня есть несколько вопросов. Первый: какая польза для меня — и для вас, — если я попаду на прием? Второй: где гарантия, что я не получу пулю в затылок, если буду разгуливать по территории площадью в восемь миль, на которой стоит крепость, построенная вашим мужем? Третье: как сами вы дошли до того, что мечтаете засадить своего собственного мужа...

— Вопрос под номером три вас не касается. Это мое дело. Просто хочу засадить Фрэнка за решетку и считаю, что именно вы способны организовать это. Меня устраивает пожизненное заключение. Он свинья. Что касается остального... — Она замолчала, пошарила в дамской сумочке, больше напоминавшей портфель, вытащила белый конверт и протянула его мне.

Пока я открывал конверт и доставал оттуда открытку с рельефными буквами, миссис Квин говорила:

— Под столом в комнате у Фрэнка — это тот уродливый красно-черный мавзолей, в котором вы уже были, — в пол вмонтирован сейф. Ни одна живая душа, кроме самого Фрэнка, не знает его шифра. Даже я. Его жена. Как вам это нравится?

Я пожал плечами. На открытке были выпукло напечатаны слова: «Вы будете желанным гостем...» — и так далее. Стояла дата: 31 октября, вторник, восемь часов вечера и адрес Фрэнка Квина. Не похоже, что приглашение сфабриковали или сделали экспромтом. Но меня все же грызли сомнения.

— Вы упоминали, — сказал я, — что прием устроен в честь... чего именно? И почему костюмированный бал? Ночь на вторник кажется чем-то особенным?..

— На то есть две причины. Во-первых, предполагается, что бал будет продолжаться всю ночь, до десяти часов утра как минимум. И тогда произойдет что-то чрезвычайно важное для Фрэнка.

Несколько секунд я не мог уловить смысл сказанного. Утро после бала — первое ноября. А на десять часов утра 1 ноября назначена казнь Росса Миллера. Наверное, для такого монстра, как Фрэнк, это серьезный повод для праздника.

Миссис Квин смотрела на меня.

— Так не сдавайтесь, — весело сказала она. — Все очень просто. В ночь на вторник празднуют Хэллоуин[4], понятно?

— Правда? — Я растерялся. Много лет прошло с тех пор, как я звонил у дверей домов и играл в «кошелек или жизнь», и совсем позабыл, что приближается ночь колдовства и ворожбы.

— Все вышло бы просто великолепно, — сказала она.

— Да. Великолепно. Так что в этом сейфе?

— Так вот, там хранится много всякой всячины, с лихвой хватит, чтобы повесить дюжину чванливых зануд в Лос-Анджелесе, понятно? Но гораздо важнее, что там хранятся документы, которые помогут засадить Фрэнка за решетку. Я знаю наверняка. Фрэнку нужны эти документы, чтобы держать кое-кого на крючке. Усекли? — Она разговаривала по-мужски грубо. Но в конце концов, она и внешне была похожа на мужчину.

— Усек.

— Многие бумаги в этом сейфе не сулят ничего хорошего самому Фрэнку, но он распорядился, чтобы весь этот хлам из сейфа был передан в руки его душеприказчика, ну, вы понимаете, после его смерти, и тогда эти документы погубят еще кое-кого из ненавистных Фрэнку людей. А ненавидеть он умеет, такой уж он человек. Конечно, от них не поздоровится и самому Фрэнку; но если он уже умрет, так на это наплевать. Понятно? Подлость, хуже не придумаешь, вот и все.

— Да-а. Так что же?

— А что вам еще нужно? Вы должны забраться в сейф и вытащить оттуда бумаги и все остальное, что там лежит, тогда вы повяжете Фрэнка по рукам и ногам. Если повезет, то найдете и то, что спасет шкуру вашего парня. Того самого Росса. — Миссис Квин замолчала и уставилась на меня с таким недоумением, как будто я только что принялся есть суп вилкой.

— Понятно, мэм, — протянул я. — Никаких проблем: вскрыть голыми руками сейф, забрать оттуда бумаги и выбраться из вашего дома, получив шестнадцать пуль и три ножевых ранения в спину, потом перебраться через ограду, по которой пропущен...

— Да бросьте. Я считала вас человеком смелым, иначе не пришла бы сюда. Я прослежу, чтобы сейф оказался открытым ровно в девять часов вечера. Если вам удастся проникнуть в него, дальше выпутывайтесь сами как знаете. Это уж на ваше усмотрение. Я достала вам приглашение, — поймите же наконец: никто, ни одна живая душа не попадет туда без этого приглашения. Приглашено ровно сто человек и заготовлено ровно сто приглашений, так что никто, никто из посторонних, не проберется на этот прием. Гостям разрешается привести с собой своих жен и дам, на их усмотрение, и только. Приняты все меры предосторожности, так как за некоторыми гостями водятся кое-какие грешки.

Кое-какие грешки. Убийства первой степени, ограбления банков, бомбы, подложенные в дома сограждан, торговля наркотиками. Нельзя сказать, чтобы я горел желанием попасть на этот бал.

— Поскольку других приглашений не существует, — продолжала она, — мне пришлось достать это от... — Миссис Квин резко оборвала фразу на полуслове. Мне показалось, что она хотела назвать чье-то имя, но после секундного замешательства она продолжала: — От одного из ребят. Так что его на балу не будет, вместо него отправитесь вы. Я сделала все, что могла. Что вам еще нужно?

— По-моему, этого достаточно, — со вздохом ответил я. — Но, честно говоря, мне не дают покоя некоторые вопросы. Например, почему вы все это затеяли. И как собираетесь открыть сейф.

— С сейфом затруднений не будет. У меня есть бриллиантовое ожерелье, которое Фрэнк держит в сейфе. Он даст его мне во вторник. Около девяти вечера я скажу ему, что раздумала надевать это ожерелье, и Фрэнк, естественно, отнесет его обратно в сейф. Таким образом, сейф будет открыт. Все остальное — на ваше усмотрение. Мне наплевать, если вы прострелите этой свинье...

Миссис Квин четко сказала мне, что именно ему прострелить, но я внутренне содрогнулся, представив, как нечто подобное могло бы случиться со мной, и еще раз спросил ее, зачем она говорит мне все это. Но миссис Квин повторила, что это не моего ума дело.

— Все может оказаться далеко не так просто, — сказал я, — поэтому хорошо бы подготовить план отступления на тот случай, если меня подстрелят.

— Все верно, вас пристрелят, если разоблачат. И мне понятны ваши опасения. Но придется вам положиться на мое слово. Или забыть обо всем. Я разработаю другой план, как мне избавиться от Фрэнка, не убивая его. Но я-то считала, что оказываю вам услугу — и себе в помощники беру надежного человека. — Помолчав, она добавила: — Сказать по правде, я могла бы попросить заняться этим делом своего приятеля, но его могут убить. Если застрелят вас, я, честно говоря, переживать не буду. Фрэнк уже пытался убить вас, так что вы теряете? При таком раскладе у вас есть шанс подставить его и спасти свою шкуру, а может, и того парня, Росса, и все за один раз. Ну как, беретесь за это дело или нет?

— Если вопрос стоит так, попытаюсь справиться с задачей. Но сначала объясните мне кое-что.

— Давайте побыстрее, — ответила она, взглянув на свои часики.

— Может, вы докажете прямо сейчас, на чьей вы стороне.

— Валяйте.

— Когда вы позвонили мне сегодня днем, то сказали, что ваш муж убил Кейси Флегга. У вас есть доказательства?

— Нет, и вам предстоит раздобыть их. Но это его рук дело. Вам, может, и неизвестно, но Кейси выполнял кое-какие поручения Фрэнка.

— Да, знаю, раздавал взятки.

Миссис Квин, кажется, удивилась, но продолжала:

— Так вот, у Кейси возникли затруднения с правительством, они прижали его за невыплату налогов и сказали, что он задолжал кучу денег. Ему предложили погасить долги, или его засадят в каталажку. У Кейси были деньги Фрэнка, которые ему предстояло раздать в следующем месяце, вот он и забрал, очевидно, оттуда какую-то сумму. — Она замолчала, склонив голову к плечу, как будто ее только что осенила какая-то мысль. — Так правительственные чиновники занимались почти тем же самым, что и Фрэнк, забавно, правда?

— Ничего забавного в этом нет.

— Да. Так вот, для Кейси было бы лучше сесть в федеральную тюрьму. Потому что, когда Фрэнк узнал, что Кейси надул его, он пришел в ярость.

— А как он это выяснил?

— Кто-то из его подопечных написал Фрэнку письмо — указал, что его обсчитали, что-то в этом роде, подробностей не знаю. Во всяком случае, Фрэнк тут же сообразил, что это Кейси обчищает его, и срочно помчался в «Уайтстоун», как я уже говорила. На самом деле... — снова секундное колебание, — на самом деле я узнала почти все это от одного из людей Фрэнка. Как бы там ни было, Фрэнк прижал Кейси в его номере, в «Уайтстоуне», и в разгар выяснения отношений пристрелил его — у Фрэнка бешеный характер.

— Что верно, то верно.

— С этого и начались все неприятности, потому что Фрэнк ничего не подготовил заранее, как сделал бы на его месте любой другой. Просто он потерял голову и пристрелил этого сукиного сына. И Фрэнку пришлось на ходу решать все проблемы.

— А тот парень, который рассказал вам все это, сам видел, как Фрэнк пристрелил Флегга?

— Едва ли. Фрэнк один поднялся в апартаменты Кейси. Но не обязательно видеть, как Фрэнк спустил курок, — и без того ясно, что это его рук дело. И есть еще одно доказательство: Фрэнк прихватил с собой пистолет, и этот-то пистолет нашли около тела. Мне известно, что он обращался к ростовщику, как там его звали?..

— Хейман.

— Да, к Хейману. Он приторговывал краденым, Фрэнк имел с ним дело в былые времена, но ему пришлось немного попотеть в ту ночь и заплатить Хейману, чтобы тот дал нужные показания.

— Что тот и выполнил. А что вы знаете о Вайсе?

— Он был у Фрэнка на побегушках. Фрэнк просто немного прижал его и заставил дать показания под присягой, что, кроме Миллера, никто не поднимался в ту ночь в апартаменты Флегга.

— А как Миллер оказался там?

— Фрэнк, естественно, позвонил ему. Назвался Кейси, и этот дурак помчался туда сломя голову. К тому времени Фрэнк позвонил копам. Поскольку Росс с Кейси накануне поссорились, парнишка оказался идеальным козлом отпущения, а Фрэнк организовал все остальное.

— Прекрасно организовал. А что с Лолитой Лопес?

— О ней ничего не знаю. Она появилась в зале суда — это все, что мне известно.

— Если Квин собственноручно пристрелил Кейси Флегга, он физически не мог быть в то же самое время в ее номере. Каким образом ему удалось заставить ее дать ложные показания?

— Я уже сказала: об этом ничего не знаю.

— Ладно. А не знаете ли вы, какое отношение имел Фрэнк к смерти Вайса?

— Не знаю, — ответила она. — Слышала только, что Честер отдал концы. Фрэнк мне ничего не говорил. А он и к этому руку приложил?

— До конца не уверен. Вам, наверное, известно, что он разделался с Хейманом?

— Не валяйте дурака. Впервые слышу об этом. Вы уверены?

— Вполне.

— Черт возьми. Старина Хейман. Как же так? Фрэнк, подонок, не сказал мне ни слова. Этот бандюга больше не посвящает меня в свои делишки.

Миссис Квин сказала, что часть ее показаний, возможно, найдет подтверждение в бумагах, которые Квин хранит в сейфе; но в этом она не уверена.

— Сейф битком набит всякими бумагами, — продолжала она. — Там есть сведения и о тех, кто поддерживал его четыре года назад, и о тех, кто защищает его сегодня.

— Почему же ему оказывают покровительство? Мне известно, что внезапно его акции резко возросли.

— Не знаю, — снова ответила она. — Я познакомилась с ним задолго до этого, но он никогда ни единым словом не обмолвился на этот счет, просто вдруг у него появилось много денег. Мы тогда были женаты всего три года. — Миссис Квин задумалась. — А кажется, что прошло сто лет.

Я готов был поклясться, что эти годы не показались воскресным отдыхом и для ее мужа. Я задал ей еще несколько вопросов, но она не сообщила мне ничего нового. Впрочем, и того, что она рассказала, хватало с лихвой. Она могла гарантировать только то, что во вторник вечером, около девяти часов, Квин откроет сейф. Потом я мог незаметно подкрасться к нему, или пристрелить его, или дать ему пинка под зад — ее это не касалось.

Миссис Квин торопилась и заметно нервничала, поэтому мы распрощались, и я поблагодарил ее за «сердечное приглашение» на костюмированный бал. Честно говоря, у меня не было ни малейшего желания принимать его. Идти на званый вечер к Фрэнку казалось мне столь же малопривлекательным, как получить пулю в живот.

Миссис Квин ушла. Я отправился за ней.

Следить за ней было проще простого, она и не подозревала, что я иду за ней по пятам. Ни разу не оглянулась. Она прошла два квартала до Пятой улицы и продолжала идти вперед, а я свернул налево и, пробежав два квартала до стоянки, где оставил машину, завел мотор и подъехал к светофору на Пятой улице как раз вовремя, — она все еще шла в том же направлении. Я свернул налево и не спеша поехал за ней. Она добралась до стоянки и села за руль кремового «кадиллака». За такой приметной машиной следить очень легко.

Уже стемнело, когда она подъехала к мотелю «Сэнд дюнз» на бульваре Беверли. Я увидел, как миссис Квин вылезла из машины и, не постучавшись, вошла прямо с улицы в дверь 3-го номера. Две минуты спустя я тоже выбрался из машины и направился к входу в мотель. Не заходя в него, я обогнул дом и оказался возле окон 3-го номера за десять секунд до того, как в комнате погас свет. Задернутые занавески дюйма на три не доставали до нижней рамы, что позволяло заглянуть внутрь. Так я и сделал.

В комнате были миссис Фрэнк Квин и тот парень, которого я знал только по имени, его звали Джей. Я видел его в субботу в черно-красных апартаментах Квина. Несомненно, он был одним из приближенных Квина, его правой рукой; но гораздо ближе он был к миссис Фрэнк Квин. Ей он заменил обе руки.

За те десять секунд, пока в комнате горел свет, я во всем разобрался. Она вошла в комнату всего три минуты назад. Но вели они себя так, что и дураку стало бы ясно: эти двое — давние друзья.

Потом свет погас.

Я вернулся к своему «кадиллаку», уселся в машине и закурил. Было бы, наверное, большим преувеличением утверждать, что мне безумно хотелось увидеть, чем занимаются Джей и миссис Квин. Но я был доволен своим открытием. Теперь я поверил, что миссис Квин действительно нуждается в помощи, а не готовит западню. Стало понятно и то, кто является источником информации, — имя этого человека пару раз чуть не сорвалось с ее уст. И все это означало, что в домашнем хозяйстве Квина полный бардак.

Я докурил сигарету, обдумывая сложившуюся ситуацию. Возможно, такой расклад сулил немалую выгоду — для меня.

Ясно, что Фрэнк Квин и не подозревал, чем занимается его верная супруга. Ему и в голову не приходило, что его преданный лейтенант, Джей, пользовавшийся безграничным доверием босса, получил по меньшей мере звание полковника из рук его супруги. И конечно, Джей, приближенный босса, немало знал о его деятельности. Безусловно, следовало использовать все это в своих интересах — а также в интересах Росса Миллера.

Это был выход из тупика. Да, именно выход.

Но решение далось мне нелегко. Такого рода розыгрыш не вызвал у меня восторга. И все же я уговорил себя.

Выбравшись из машины, я открыл багажник, в котором не было никакого багажа. У меня там лежало всякое оборудование, которое всегда должно быть под рукой. Несколько электронных приборов, прибор ночного видения, радиопередатчик, еще всякий хлам стоимостью около четырех тысяч долларов, причем там можно было найти вещи достаточно необычные. Пришлось отодвинуть в сторону складную бамбуковую стремянку и набор инструментов взломщика, чтобы достать то, что нужно; но через две-три минуты я извлек из багажника все необходимое.

Вот что я достал: 35-миллиметровый фотоаппарат «Йошика Линкс» с объективом f-1,9, кассету «кодак», заряженную сверхчувствительной пленкой, обычную вспышку для «Линкса», импульсные лампы GE 5R.

Еще две минуты ушло на то, чтобы зарядить японский фотоаппарат «Линкс» сверхчувствительной пленкой и присоединить к нему вспышку. При наличии этой пленки, диафрагмы 4,5 и выдержки в одну пятидесятую секунды у меня могли получиться неплохие снимки при полном отсутствии освещения. Сверхчувствительная пленка реагирует практически на все: инфракрасные, тепловые лучи и излучения более низкочастотных диапазонов. Вспышка и импульсные лампы 5R обеспечат мгновенный выброс тепловых лучей, и на сверхчувствительной к тепловым лучам пленке появится изображение. А в этом номере мотеля занавески не доставали до нижнего края рамы по меньшей мере на три-четыре дюйма. Вполне достаточно, чтобы получить хорошие фотографии.

Все же я колебался. И меня можно понять.

Но тут мне в голову пришло интересное соображение: Возможно, Джею в данный момент хотелось одержать верх, но я-то знал, что он дважды проигрывал, то есть дважды отбывал срок в тюрьме штата за совершение тяжких преступлений. А сейчас — я ухмыльнулся — Джей опять нарушил закон! Он действительно совершил судебно наказуемый проступок.

Наверное, несмотря на все разумные доводы, я все же не решился бы на эту съемку, но Россу Миллеру так срочно нужна была помощь.

А может, я все равно пошел бы на это.

Во всяком случае, я принял решение.

Глава 6

Забросив по дороге разоблачительную — возможно, даже чересчур разоблачительную — пленку фотографу, который и в прошлом выполнял мои заказы, я позвонил из автомата в «Уайтстоун» Лолите Лопес.

— Лолита? — спросил я, когда нас соединили. — Это опять Шелл Скотт. — Я замолк, выжидая, какова будет ее реакция.

— Привет, Шелл. — Она ответила вполне доброжелательно.

— Ничего не надумала в связи с нашим последним разговором?

— А о чем мне думать?

— Наверное, это означает, что тебе нечего мне сказать.

— Только то, что уже говорила. И ты все это уже знаешь.

— Мне хотелось бы все же поговорить с тобой. Ничего, если я заскочу? Подъеду минут через пятнадцать.

— Конечно, приезжай. За пятнадцать минут я как раз успею принять душ. Дверь оставлю открытой, так что заходи без стука.

Меня снова обожгло горячим пламенем.

— В... душ? — спросил я недоверчиво.

— Бог ты мой, конечно нет, — рассмеялась она. — Ты же промокнешь насквозь в душе. Естественно, я имела в виду номер.

— Естественно. Сам не знаю, что на меня нашло. Сейчас еду.

— Я предупредила тебя на тот случай, если приедешь раньше.

— Наверное, так и будет.

— Тогда, если я еще буду в душе, смешай себе коктейль или еще чем-нибудь займись.

— Найду себе занятие.

— Пока.

Через восемь минут я уже входил к Лолите. Дверь, как она и обещала, оказалась незапертой. Я вошел в номер, огляделся и услышал шум воды, барабанившей по какому-то предмету — если называть вещи своими именами, то по Лолите. Потом душ выключили.

— Э-эй, — крикнул я, — я здесь!

— Это ты, Шелл?

— Кто же еще?

— Смешай мне джин с тоником, ладно? Сейчас выйду.

Я порыскал вокруг и, найдя спиртные напитки, смешал для нее джин с тоником, а себе — бурбон с содовой. К этому времени Лолита, облаченная в белый купальный халат, присоединилась ко мне в гостиной.

Я протянул ей стакан, и она, с улыбкой поблагодарив меня, расположилась на диване. Я не стал садиться, продолжая расхаживать по комнате. «Нельзя допустить, — сказал я себе, — чтобы это интервью проходило так же, как вчерашнее. Ни в коем случае, сэр, на этот раз сумею держать свои чувства в узде, буду вести себя умело и решительно. Даже холодно. Более того, презрительно».

— Лолита, — начал я, — тебе следует кое-что знать. Нравится не нравится, но я расскажу тебе все, чтобы ты была в курсе дела.

— Господи, как серьезно ты говоришь.

— Верно, все очень серьезно. Ты, Вайс и Хейман выступали на процессе по делу Росса Миллера. Вайс и Хейман помогли Квину, дали ложные показания, и Миллера упекли. Ты помогла Квину с алиби, солгав о месте его пребывания в момент убийства Флегга. Мне доподлинно известно, что Квин собственноручно пристрелил Флегга, и даже знаю, почему он это сделал.

Я мельком взглянул на нее, но ее лицо сохраняло спокойное, задумчивое выражение. Она не моргая смотрела на меня своими большими черными глазищами.

— Как только Миллера осудили, — продолжал я, — и Квин перестал нуждаться в Хеймане, он с ним разделался. Убил. Сейчас Хейман плавает где-то в Тихом океане, если только его не сожрали акулы, вот так. И Вайс умер, то ли своей смертью, то ли насильственной. Так эти двое заплатили за то, что помогли Квину — одному из самых хитрых бандитов. Так почему же ты все еще пытаешься защищать его?

— Я не пытаюсь защищать его. Он именно такой, как ты говорил, даже еще хуже... Так вот, ты требуешь от меня правды, верно? Тебе ведь не хотелось бы, чтобы я врала?

— Готов биться об заклад, что ты лжешь.

— Не очень-то вежливо ты разговариваешь.

— А я и не намерен быть вежливым. Я пытаюсь заставить тебя сказать мне правду, только так нам удастся загнать этого монстра в обиталище для таких, как он сам. Послушай, радость моя, насколько мне известно, только трое были в состоянии помочь Миллеру — те, кто засадил его в тюрьму: ты, Вайс и Хейман. Вайс и Хейман мертвы. Осталась одна ты. И ты можешь считать себя в безопасности только после того, как расскажешь все, что знаешь, и Квин окажется за решеткой.

Она сидела с закрытыми глазами, не двигаясь.

— Лолита, тебя, возможно, ожидает участь Хеймана, — продолжал я. — Его утопил бандит по имени Папаша Райен. Почти наверняка сбросил с лодки живым. Живым, вдумайся в это слово: несчастный опускался на дно моря, стараясь как можно дольше задерживать дыхание. Как-нибудь, просто для интереса, попробуй не дышать, пока не начнет жечь легкие, тогда представишь, как тонул Хейман.

Открыв глаза, Лолита наклонилась ко мне, губы ее приоткрылись. Ее мучили сомнения.

— Я на самом деле не лгала, Шелл, — тихо заговорила она, — но... может, он и виноват в смерти того человека. — Она облизнула губы. — Квин и вправду убил Хеймана?

— Приказал убить его. Один из его безмозглых наемников утопил этого тщедушного старика в океане. Все, о чем я говорил тебе, — правда. Ответь мне тем же, Лолита.

— Я действительно не лгала, — снова повторила она. — Я просто... просто расскажу тебе, как все произошло на самом деле. — Она перевела дыхание. — В тот вечер, когда убили мистера Флегга, я была здесь. Ко мне постучался мистер Квин, и я впустила его. Минуты две он говорил о том, что подыскал мне работу в «Гардения-Рум». Был очень веселым и дружелюбным, и я, конечно, обрадовалась обещанной работе. Мы все еще обсуждали его предложение, когда услышали вой сирен. Похоже было, что машины остановились возле нашего отеля. Мистер Квин пошел узнать, что случилось, и через несколько минут вернулся. Он сказал, что в гостинице убили мужчину — прямо сейчас, пока мы разговаривали, — и полиция уже задержала парня, который это сделал, его нашли в комнате убитого, возле его тела. — Она помолчала. — Так вот, потом он сказал, что ему грозят серьезные неприятности, если полиции станет известно, что в момент убийства он находился в отеле, поскольку несколько лет назад он вляпался в одну историю и попал в картотеку полиции. Замучат проверками, так он сказал. — Она перевела дыхание. — Во всяком случае, он попросил подтвердить, если меня станут спрашивать, что пришел ко мне около восьми и находился у меня до приезда полиции.

— А в котором часу это было?

— Около двадцати пяти минут девятого. Так и записано в моих показаниях.

— Знаю. Но он пришел к тебе в начале девятого, верно?

— Шелл, сейчас уже не помню. Честное слово, не знаю, во сколько он пришел ко мне. Зачем мне было запоминать точное время? Хотя даже тогда... Мне показалось, что мистер Квин находился у меня не так долго. Но, понимаешь, мне и в голову не пришло, что он мог быть замешан в этом деле.

— И у тебя не возникло никаких сомнений во время судебного процесса?

— Засомневалась немного, когда давал показания Росс Миллер. Но потом выступил свидетель, у которого он купил пистолет, и мистер Вайс рассказал свою историю. Вот я и решила, что, наверное, Росс Миллер виновен.

— Очевидно, так же решили и присяжные. — Я сел на диван рядом с Лолитой. — Квин застрелил Флегга, позвонил Россу, а потом пришел к тебе за алиби. Этот бандит сумел убедить тебя, что находился в твоем номере дольше, чем это было на самом деле. Если бы ты заартачилась, он все равно заставил бы тебя дать такие показания. Твой рассказ да еще показания Вайса и Хеймана сняли с Квина все подозрения. Все прошло как по маслу. Теперь от твоих показаний мало толку, но все же лучше рассказать эту историю полиции.

— Не знаю, Шелл, не знаю. Мне не по себе. — Она покачала головой, взметнув густое облако черных кудрей. — Кому станет лучше от моих показаний? Ведь это события годичной давности. Шелл, у меня нет твердой уверенности относительно этих нескольких минут. И мои показания ничего не изменят.

Вероятно, она была права. Даже если добавить ее показания к рассказу Дорис Миллер о визите к ней Вайса — что квалифицировалось бы как показания, основанные на слухах, — чашу весов это не поколебало бы. Поскольку и Вайс, и Хейман мертвы. Конечно, ее показаний недостаточно, чтобы отсрочить исполнение приговора над Миллером. Они ничего не стоят, а Лолите явно не хотелось повторять в полиции историю, которую она только что рассказала мне. Ведь ее могли обвинить в даче ложных показаний, а Россу Миллеру от них никакой пользы.

— Радость моя, — сказал я, — порой полуправда хуже законченной лжи. Тебе, наверное, стоит рассказать свою историю, даже если мы от этого ничего не выиграем. — Я задумался. — Если до вторника не придумаю что-нибудь получше того, что у нас есть на сегодняшний день, пойду в полицию и расскажу им все, что знаю. У меня нет доказательств, только слухи, показания, основанные на слухах, предположения — и то, что рассказала мне ты. Но если полицейские захотят поговорить с тобой или получить твои показания, исполни свой долг. Помогут твои показания или нет, все равно выполни их требования. Хорошо?

Почти целую минуту она раздумывала над моим предложением, потом кивнула:

— Ладно, Шелл. Если это необходимо.

— Именно так. А теперь надо как можно скорее уехать из «Уайтстоуна». И не говори никому, куда переезжаешь, особенно Фрэнку Квину.

Она искренне удивилась:

— Неужели ты действительно считаешь, что мне грозит опасность?

— Конечно нет, — ответил я, — не больше, чем Вайсу, или Хейману, или миссис Синей Бороде, или...

— Ты не заставишь меня проявить слабость. — Глаза ее засверкали.

— Слабость... — Я оборвал себя на полуслове: глаза ее метали молнии, а брови гневно сдвинулись. Чтобы дать ей успокоиться, я слегка изменил тему нашего разговора: — Ты упоминала о работе в «Гардения-Рум». Что это за работа?

— Я певица, исполняю баллады, шуточные песенки, мексиканские песни. — Глаза у нее все еще сверкали.

— Почему Квин в первую очередь заговорил с тобой о работе? И как он узнал, что ты живешь здесь, в «Уайтстоуне»?

— Как-то раз вечером, больше года назад, я пошла с друзьями в клуб, и они уговорили управляющего позволить мне исполнить парочку песен. Мистер Квин тоже был там, и ему понравилось мое выступление. Он сказал, что готов помочь мне устроиться на работу в клубе.

— Это было еще до убийства Флегга?

— Да, примерно за месяц до этого. Так вот, у меня тогда не было работы, и его предложение прозвучало для меня сладкой музыкой. Я сказала ему, где живу, но не очень-то надеялась увидеть его еще раз. Приняла его за владельца клуба, что-нибудь в этом роде.

— Может, так оно и есть. У него вложены деньги в несколько клубов в городе. А где находится этот клуб?

— В отеле «Баркер», на Третьей улице.

— Знаю.

Я знал, о чем идет речь. До меня доходили слухи, что «Баркер» — большой, дорогой отель, расположенный в весьма респектабельном районе города, — излюбленное место встречи местных гангстеров. Ничего удивительного, поскольку управляющим «Баркера», по моим сведениям, был один из подручных Квина, громадный, наглый, отбывший свой срок громила по имени Фарго, который смотрел на меня примерно с тем же выражением, как вегетарианец на свиную отбивную. Мне не приходилось сталкиваться с Фарго. Но когда я вел дело одного клиента, то помог трем подразделениям из отдела по борьбе с хищениями поймать хорошо организованную банду, занимавшуюся кражей мехов, — и отправил отца, брата и сестру Фарго в Фолсом, под надежную охрану. Так что он, естественно, испытывал ко мне самые нежные чувства.

— Дитя мое, — сказал я, — это заведение слова доброго не стоит. Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, постарайся держаться от него подальше...

— Подальше? — прервала она меня. — Но моя работа...

— Никакая работа не стоит этого. В этой гостинице заправляют подручные Квина, другие, возможно, живут в этом заведении. Им ничего не стоит спихнуть тебя с лестницы, ничего удивительного, если при этом ты сломаешь шею, или тебя собьет автомобиль, когда выйдешь из клуба, или вывалишься из окна...

— Ты это серьезно?

— Конечно серьезно. Видишь ли, в среду утром Миллера поведут в газовую камеру. До этого времени Квин будет вертеться как уж на сковородке. Не важно, чем ты занимаешься, держись только подальше от «Гардения-Рум» и отеля «Баркер». Разумнее всего переехать в другой отель, чтобы никто не знал...

— И не подумаю. И прекрати ругать меня.

Я застонал. Обхватив руками голову, поднял глаза к потолку и молил Бога дать мне силы. «О, эти женщины, — думал я, — почему они так не похожи на мужчин?» Но что толку в несбыточных мечтах! Я пытался убедить Лолиту, но не сумел. Может, слишком сгустил краски, хотя мне так не казалось.

Мы поговорили еще несколько минут, и постепенно разногласия, возникшие в первой части беседы, стали сглаживаться. Разговор принял более приятное направление. Как только мы перестали говорить о Квине и судебном процессе, Лолита заметно повеселела и, чувствуя явное облегчение, так воодушевилась, что запросто могла бы пережечь пробки в соседнем номере.

Она рассказала мне о пробах, которые ей устроили в «Гардения-Рум».

— Мне велели явиться на прослушивание, — рассказывала она. — Мистер Салливан, естественно, самолично проводит все пробы. Особенно когда дело касается девушек.

— Кто такой Салливан?

— Управляющий в «Гардения-Рум», он сам отбирает актеров для шоу. Все называют его Салли. Он высокого роста, совершенно лысый. Как он всем говорит, это не оттого, что выпали волосы, просто кожа на голове разбухла. — Она засмеялась. — Поэтому он всегда ходит в берете. Представляешь, с беретом на голове, даже в кабинете. Постоянно жует большую сигару. Ему очень хотелось, чтобы я сняла платье.

— Не вышло!

— У него, конечно, вышло бы. Да я не захотела. Видишь ли, у них в шоу всегда есть один-два номера со стриптизом, вот он и твердил, что у меня все данные для стриптиза.

— С данными у тебя все в порядке, это верно.

— А я отвечала ему, что я певица и, когда поешь, раздеваться не обязательно. Знаешь, что он мне сказал?

— Что?

— Он сказал, что я от этого только выиграю.

— Да. Ему-то, конечно, прямая выгода.

— Он все повторял мне: «Давай, крошка, снимай все с себя». — Она улыбнулась. — Он говорил, что певица, которая к тому же занималась бы стриптизом, стала бы сенсацией, а он готов платить мне двойной гонорар. Если пройду пробы. Но в конце концов я убедила его, что останусь певицей, хотя бы на время. Он всегда проводит собеседования с девушками в своем кабинете, иной раз даже после того, как клуб закрывается. Ненормальный какой-то.

— Да, ненормальный.

Наша беседа развивалась довольно успешно. Особенно если принять во внимание, что на Лолите не было ничего, кроме белого купального халата. По крайней мере, так мне показалось. И мысль эта не выходила у меня из головы.

— Давай вернемся к Квину, — с серьезной миной сказал я.

— Ох, давай не будем больше говорить о нем, — ответила она. — Давай немного расслабимся.

— Не могу я расслабляться.

Она скрестила ноги, при этом белый халат распахнулся, открыв икры, колени и гладкие бедра.

— Послушай, — начал я тоном, исключающим всякие возражения, — не проводи со мной подобных экспериментов. На меня они, вероятно, не подействуют.

Ее черные кудри были распущены, окутывая густым облаком плечи. Она покачала головой, взметнув это черное облако. От ее легких движений обозначились соски под тонкой тканью халата, отвороты которого сначала образовали узкую букву "V", потом более широкую "V" и, наконец, стали напоминать по форме букву "W".

— Извини, — весело сказала Лолита и, разжав ноги, красивые, стройные ноги, переменила позу, снова скрестив их. При этом движении халат перекрутился, задрался еще выше и распахнулся.

Да, под халатом действительно ничего не было, как я и предполагал. «Вот это да! И зачем нужен женщине халат?» — подумал я, и в ту же секунду другая мысль молнией пронеслась у меня в голове: «Скотт, старина, как можно быстрее сматывайся отсюда». Но Скотт не прислушался к доброму совету.

— Ох, Шелл, до чего же ты деловой, — весело сказала Лолита. — Забудь хоть на минутку о деле!

— Не удастся, — ответил я.

Она снова переменила позу, как бы устраиваясь поудобнее. И похоже, была весьма довольна собой.

— Не поможет, — повторил я. — Предлагаю пари: десять против одного... Ладно, восемь против пяти?

— Давай просто поболтаем, — сказала она, придвигаясь поближе, — и развеемся, вот и все. Просто позабавимся.

— Звучит привлекательно. А что это означает? — спросил я.

— Забудь обо всем. Давай поболтаем, выпьем еще по стаканчику, устроим себе вечеринку. Вдвоем.

— Почему бы нет? Давай. Заманчивое предложение.

Мне больше не хотелось допрашивать ее. В конце концов, безупречных людей не бывает. У меня свои недостатки. Свои слабости. И моя ахиллесова пята находится не на ноге.

— Совсем не обязательно сидеть на другом конце дивана, — сказала она с ослепительной улыбкой.

— И я так считаю, — ответил я, придвигаясь к ней.

Улыбнувшись, Лолита откинулась на подушки дивана и спросила:

— Так ведь удобнее, Шелл? Теперь мы... — Внезапно она замолчала, уставившись на какой-то предмет на другом конце комнаты. — Боже мой! Совсем забыла.

— Что? — Я проследил за ее взглядом. В том углу не было ничего, кроме стола, стула и больших часов.

— Боже мой, — повторила Лолита, — я и не думала, что так поздно.

— Отступать поздно, это верно.

— У меня всего двадцать минут.

— Повтори.

— У меня только двадцать минут на то, чтобы одеться и раздеться.

— У одного из нас поехала крыша.

— Все переменилось; я хочу сказать, что опаздываю в клуб — оркестр уже играет.

— Ничего не слышу.

— Меня выставят за дверь, если еще раз опоздаю.

— Я тоже лишился бы работы, если бы...

— Тебе пора уходить.

— Уходить?

— Уходи. Убирайся. Поезжай домой.

— Но...

— Извини. Мне пора в клуб.

— Но... но... но... — Я не мог выдавить из себя ничего больше. Она высказалась вполне определенно, но мне не хотелось принимать всерьез ее слова. Мы поднялись с дивана, и со словами «Извини, Шелл» меня, в состоянии полной прострации, проводили до дверей, а потом дверь тихо закрылась за моей спиной, и я тупо уставился на маленького жучка или что-то еще, столь же непривлекательное, бегущее по ковру в коридоре.

— Но... — повторил я, повернувшись к закрытой двери. До меня доносились звуки торопливых сборов. Одевается, решил я. Беспомощно подняв руку, повторил: — Но... — и моя рука бессильно повисла вдоль тела. Я не понимал, что случилось. Не мог примириться с этим.

Понял только — с большим трудом, — что меня одурачили.

Глава 7

Не знаю, сколько времени простоял я в коридоре. Но почему-то упорно следил за жучком. Он — или она, с жучками не разберешься, — почти дополз до стены, и я не понимал, зачем ему или ей так приспичило попасть туда. А затем услышал, как за моей спиной повернулась ручка двери.

— Шелл? — раздался голос Лолиты.

— Да? Да? — повернулся я к ней.

— Ты... — Она умолкла, потом снова заговорила: — Все получилось так нескладно. Ты и вправду считаешь, что он попытается убить меня?

Я взял себя в руки, сделал глубокий вдох и с трудом произнес:

— Считаю. Наверняка не знаю, но это очень похоже на правду. А если так, то убрать тебя с дороги для него проще простого.

Она вздохнула, проведя кончиком языка по своим соблазнительным губкам.

— Ты всерьез думаешь, что сегодня вечером мне лучше держаться подальше от этого клуба?

— И сегодня вечером, и еще много вечеров подряд.

— Тогда... заходи, слышишь, Шелл? Может, ты и прав. Ты почти убедил меня.

Я вернулся. Две минуты спустя мы снова оказались на том же диване, и мне представилась возможность убедить ее окончательно.

Не знаю, сколько прошло времени, но потом она сказала:

— Шелл, не уходи. Прошу тебя.

— Черт возьми, — ответил я расслабленно, — а кто собирается уходить?

* * *

Около полуночи мы уехали из «Уайтстоуна». Полчаса спустя я остановил свою машину неподалеку от «Вашингтона», средней стоимости отеля на бульваре Вашингтона. По дороге я использовал все известные мне трюки, чтобы проверить, нет ли за нами хвоста, — последним проскакивал на красный свет, дважды возвращался назад, ехал в обратном направлении по улице с односторонним движением и так далее, — и наконец убедился, что за нами никто не следит.

Несколько минут спустя Лолиту поселили в 41-м номере — под другой фамилией. На прощание я сказал ей:

— Завтра буду сильно занят, так что, скорее всего, не появлюсь у тебя до самого вечера. Не высовывай носа до этого времени.

— Даже еду буду заказывать в номер, — с улыбкой пообещала она.

— Прекрасно. Тогда до завтра, радость моя.

Она кивнула, бросив на меня взгляд из-под полуприкрытых ресниц:

— До завтра, Шелл.

Я вернулся к машине, сел в нее и поехал прямо домой.

* * *

К десяти часам на следующее утро я начал немного нервничать. Ведь наступил понедельник, и до казни Миллера осталось ровно сорок восемь часов. А это означало, что Миллера уже перевели из камеры смертников в Сан-Квентине и поместили в изолятор. Оттуда он выйдет только один раз, в газовую камеру. А я теперь был уверен в его невиновности, знал, что должен умереть невинный человек, — если только мне не удастся предотвратить его казнь.

Но единственным человеком, в чьей власти было приостановить исполнение приговора, был губернатор штата Калифорния. А все, что я «знал», — сказки спившегося подонка, слухи с городской свалки, умозаключения, предположения, свидетельства, основанные на чьих-то словах, — не произведет на губернатора никакого впечатления.

В течение следующих шести часов я ни на шаг не продвинулся в своих усилиях помочь Миллеру или прищучить Квина. Побеседовал с Айрой Семмелвейном и Джоном Портером, той парочкой, которая, по словам Пинки, получала взятки от Квина. Оба были радушны, милы, но — Квин? А кто такой Фрэнк Квин? Гангстер? Упаси бог, они не водят дружбу с гангстерами.

Так вот оно и шло. Более того, мне приходилось передвигаться по городу с предельной осторожностью. Я понимал, что Квин снова попытается убрать меня. Я не знал ни места, ни времени, ни способа, но не сомневался, что он воспользуется первым удобным случаем, — если только мне не удастся обезвредить его. Итак, в четыре часа пополудни я подъехал к магазину «Костюмы двадцати веков».

От одной только мысли, что завтра вечером мне предстоит отправиться на бал, который устраивает Фрэнк Квин для своих бандитов, мне становилось не по себе. Но на всякий случай я решил как следует подготовиться к этой безумной затее.

Вылез из «кадиллака» и направился к магазину одежды. В окне витрины красовался манекен величественной дамы в напудренном парике и пышном шелковом платье, украшенном кружевами; похоже, это была Мария-Антуанетта. Платье с таким вырезом не отважилась бы надеть ни одна современная модница: еще чуть-чуть — и вырез лифа закончился бы как раз у пояса юбки. На меня этот туалет произвел сильное впечатление. Сосед Марии принадлежал другому отрезку истории, это был римский гладиатор; земные радости уже не волновали его: он мертвой хваткой вцепился в рукоятку меча с широким лезвием, который торчал у него из груди; бедняга явно не одобрял такого обращения со своей персоной. Интересная была витрина, но на ней я не увидел ничего подходящего для себя, а поэтому вошел внутрь.

Внутри оказалось еще интереснее, главным образом потому, что за прилавком стояла маленькая очаровательная девушка с золотистыми волосами. Она, конечно, не была восковой фигурой, но я с большим удовольствием слепил бы такую восковую фигуру своими руками; на ней был костюм одалиски, и такая одалиска мгновенно свела бы султана с ума.

Я подошел к прилавку и наклонился к ней, а она спросила, томно подняв на меня длинные темные ресницы, на манер испанки, танцующей фанданго с двумя веерами:

— Я могу помочь вам?

— Можете, — ответил я.

Она ухитрялась одновременно и говорить нежным голоском, и посмеиваться, и издавать веселые восклицания, — все это производило чарующее впечатление, хотя непонятно, как у нее это получалось.

— Вижу, что именно по вашей фигуре создавали сногсшибательный костюм, выставленный у вас на витрине. Это тот самый случай...

— Костюм Марии-Антуанетты продается за шестьсот двадцать долларов, — прервала она меня, улыбнувшись во весь рот, — и я не была в этом случае моделью.

— Ладно, я понял, что это Мария-Антуанетта. Не настолько я глуп.

— Вы хотели бы купить этот костюм?

— Нет, мне нужно подыскать что-нибудь для себя.

Она деликатно кашлянула и захлопала длинными ресницами, красиво оттенявшими ее карие глаза; мне почудилось, что я ощутил нежное дуновение ветерка.

— Для себя, но на время, — поспешно добавил я. — Меня пригласили на костюмированный бал.

— А что вы хотели бы?

— Что-нибудь такое, чтобы закутаться с головы до пят.

— Вам это не пойдет.

— Вы так считаете? Хочу... удивить кое-кого.

— Ах, не хотите, чтобы вас узнали? Сюрприз?

— Вот именно.

Она задумалась. И показалась мне еще привлекательнее. Как будто в действие пришли какие-то мышцы, которыми прежде она не пользовалась, но затем ее нежное личико разгладилось, и она воскликнула:

— Придумала!

— Не сомневаюсь.

— Клоун!

— Что?

— Клоун! Вот он! — взволнованно указала она пальчиком. Да, эта девушка всю душу вкладывала в свою работу. — Просто мечта, верно?

Проследив взглядом за направлением ее пальца, я не увидел ничего, кроме неподвижного манекена, облаченного в черный до пола балахон или халат, с черным капюшоном на голове, в котором были прорезаны дырки для глаз и рта, в руке он держал топор с широким лезвием.

— Глупенький, да вы не туда смотрите, — сказала она. — Это Палач, а я говорю про Клоуна.

Тут я заметил в десяти футах от Палача другую фигуру. Это был манекен, одетый в мешковатый белый балахон, который скрывал очертания всего тела, даже ног, ибо внизу оканчивался шароварами, напоминавшими гаремное одеяние этой милой девчушки; спереди балахон украшали три шестидюймовые красные пуговицы. На голове у манекена был красно-синий колпак с кисточкой, а лицо разрисовано белым, красным и черным гримом, вдобавок к лицу был прилеплен внушительных размеров синий нос. Далеко не мечта, скорее кошмарное видение — как раз то, что мне нужно.

— Костюм мне подходит, — сказал я.

— Покупаете или берете напрокат?

— Напрокат. Он мне нужен только на завтрашний вечер... — Я подумал. — Но я оставлю чек на всю сумму.

— Это совсем не обязательно...

— На всякий случай. Просто на всякий случай.

Она вышла, очевидно в подсобное помещение, и вернулась с картонной коробкой. Пока она выписывала мне квитанцию, мы обсудили с ней, что мне понадобится в дополнение к этому костюму; в результате наших переговоров я обогатился коробкой с театральным гримом. Теперь мне не хватало только дюжины солдат морской пехоты, танка и огнемета.

Девчушка протянула мне квитанцию, и я принялся заполнять чек за прокат костюма, добавив к нему сумму залога, и тут она произнесла, глядя куда-то мне за спину:

— Одну минуту, сэр, сейчас подойду к вам.

Я оглянулся. Громадный горилла, почти моего роста, внимательно наблюдал за нами. Может, конечно, этот парень просто уставился на девушку, что неудивительно: ее полупрозрачный маскарадный костюм давал волю воображению. Но стоило мне обернуться, как он пробормотал:

— Не беспокойтесь, мне не к спеху, — и отвернулся.

Я, однако, успел рассмотреть все, что хотел: напоминающее вытянутую морду барракуды лицо и пасть со слишком большим количеством зубов.

— Вот ваши вещи, сэр.

Я отвернулся от гориллы. Миниатюрная красотка протягивала мне сверток, улыбаясь так, как улыбаются девушки над бокалом шампанского, бормоча: «Ой, оно щекочется».

— Пожалуйста, не называйте меня «сэр». Зовите просто Шеллом.

— Шеллом?

— Угу. Как-нибудь позвоню вам и скажу: «Это Шелл», а потом начну произносить всякие бесстыдные замечания.

— Что ж, звучит забавно.

— Кто знает? Может, мы еще устроим свой небольшой костюмированный бал.

— А вы составите неплохую пару Марии-Антуанетте. Я уже представляю себе костюмы. — Она вздернула плечики, слегка склонив головку, и меня снова овеял ветерок, поднятый ее длинными ресницами.

— Прощайте, Шелл, — произнесла она и, повернувшись, снова направилась в кладовку.

До дверей кладовки было футов двадцать, и я проследил взглядом каждый дюйм ее пути. Не только те дюймы, которые отделяли ее от цели, но и те, что были по бокам. Такой очаровательной походки мне не доводилось видеть. Ее округлые бедра соблазнительно покачивались из стороны в сторону, как бы посылая прощальный привет, и, когда они исчезли из виду, я пробормотал себе под нос: "Не «прощайте», мои дорогие, а только «до свидания».

Возможно, мне не следовало забывать, что я увлечен Лолитой и Дорис Миллер, — но, скажите на милость, сколько раз в неделю встречаете вы одалисок из гарема? Эта мысль напомнила мне, что я собирался заглянуть сегодня днем к Дорис и сообщить ей о наших планах. Держа в руке сверток с клоунским костюмом, я направился к своему «кадиллаку». Гориллу я не заметил. Засмотревшись на походку девушки, я в тот момент и думать забыл о его существовании, начисто забыл.

Когда я появился в магазине фотоматериалов, где оставил вчера вечером ролик непроявленной сверхчувствительной фотопленки, Тимоти, мастер высшего класса, посмотрел на меня искоса.

— Собирался звонить копам, — сообщил он.

— Брось, — отмахнулся я. — Веришь или не веришь, но эти снимки — своего рода рычаг. Закон открыт Архимедом или кем-то еще, не исключено, что самим Эйнштейном. Он пообещал дать мне достаточно длинный рычаг и указать место его приложения, чтобы я перевернул мир.

— Скорее всего, это был Эйнштейн. Что там ни говори, но эти снимки...

— Это рычаг, Тимоти, с помощью которого я надеюсь перевернуть человека. Надеюсь перевернуть его так энергично, чтобы спасти жизнь двоим другим.

— Двоим?

— Да, и один из них — я.

— Ну, раз так... Но, приятель, эти фотографии...

Он ушел за ними. Дожидаясь его возвращения, я посмотрел в окно. Длинная черная машина, похожая на катафалк, проехала мимо. Я ощутил, как у меня вдоль позвоночника пробежал холодок. Совсем не потому, что эта колымага напоминала катафалк. Дело в том, что сегодня мне уже попадалась эта машина. Раза два.

После того происшествия на автомагистрали, когда в меня целились из автомата, я уделял больше внимания обгонявшим меня машинам, чем управлению собственным экипажем. И по дороге не раз пользовался проверенным трюком, ухитряясь проскочить последним на светофор, чтобы избавиться от возможного хвоста. А когда заметил похожий на катафалк седан во второй раз, то стал еще изворотливее — и вот передо мной только что проехала та самая колымага... или очень похожая. Когда совпадение не вызывает доверия, оно неизбежно порождает подозрение.

Тимоти вернулся, держа в руках плотный конверт с фотографиями размером 5x7. Я отснял всю пленку, и Тимоти сделал по два отпечатка с каждого из двадцати негативов. Двенадцать оказались слишком расплывчатыми и не представляли никакой ценности. Из оставшихся восьми я выбрал два наиболее удачных: выдержка и фокус были подобраны безупречно и на них были четко видны лица Джея и миссис Фрэнк Квин. Я оставил оба оттиска, а все остальное, включая негативы, уничтожил.

Тимоти еще не пришел в себя от изумления и негодования, когда я вышел из магазина.

Я подъезжал к дому Дорис Миллер, заранее предвкушая радость встречи, когда все повторилось. Было около шести часов вечера. Остановившись на перекрестке, я наблюдал в зеркало заднего вида за подъезжавшими к светофору машинами, когда появился черный седан — однако не позади меня, а за квартал, он проехал слева направо по улице, перпендикулярной моей. Я потряс головой. Или в городе проходит съезд владельцев похоронных бюро, а также водителей катафалков, или...

И тут до меня наконец дошло.

Я отыскал «жучка» за полминуты. С помощью небольшого зажима и куска проволоки его прикрепили под передним бампером «кадиллака». Одним рывком я освободил болт, удерживавший скобу, и извлек маленькую коробочку. Вернувшись в машину, я положил ее на сиденье рядом с собой.

Предмет этот напоминал, говоря обыденным языком, небольшой приемник, а более точно — миниатюрный радиопередатчик. С тех пор, как его прикрепили к моей машине, он посылал непрерывный сигнал по одной из установленных радиочастот, а у водителя черной колымаги имелся радиоприемник, настроенный на ту же частоту. Возможно, к приемнику подсоединили антенну. Если антенна находилась под прямым углом к точному курсу, указанному радиолучом, который посылал «жучок» с моего «кадиллака», входящий сигнал усиливался; если антенна отклонялась от прямого угла, сигнал ослабевал или совсем исчезал. Таким образом, достаточно было пустить по моему следу всего одну машину, снабдив ее приемником, и водитель всегда знал о всех моих передвижениях, без особого труда отыскивая мой «кадиллак», где бы я ни остановился. А если задействовать еще одну-две машины с дополнительными приемниками, то, используя простейшие тригонометрические расчеты, мои приятели могли в любое время засечь местонахождение моей машины.

Я выругался. Скорее всего, этот парень висел у меня на хвосте весь день. Мысленно я проследил свой маршрут: куда ездил, где останавливался. Визиты к Семмелвейну и Портеру, костюмный магазин, фотомагазин Тимоти и так далее. С этим уже ничего не поделаешь, остается только надеяться, что мне не успели нанести серьезного ущерба, — по крайней мере, меня еще не пристрелили. Что-то еще, какая-то очень неприятная мысль не давала покоя, но мне никак не удавалось поймать ее, определить, что же так тревожит меня.

По крайней мере, теперь легко и просто избавиться от хвоста, а в данный момент это было важнее всего. Я завел мотор.

Часовая стрелка приближалась к половине седьмого, уже темнело, когда я подходил к дверям квартиры Дорис Миллер. Я оставил машину в трех кварталах, чтобы мой «кадиллак» случайно не засекли около ее дома, — о хвосте я теперь не беспокоился. Припарковав машину неподалеку от автобусной станции, я положил в ячейку камеры хранения, ключ от которой забрал с собой, костюм клоуна, приглашение на бал к Фрэнку Квину, а также две фотографии Джея и миссис Квин. Кроме того, я не только избавился там от «жучка», но испытал чувство глубокого удовлетворения, надеясь, что доставлю водителю черной колымаги хотя бы часть тех неприятностей, которые пережил сам.

Потому что прикрепил миниатюрный передатчик к скоростному автобусу компании «Серая борзая», направлявшемуся в Даллас, штат Техас.

Глава 8

На Дорис было другое платье. Если только это можно было назвать одеждой, потому что она скорее обнажала, чем прикрывала тело. Сегодня выдался, конечно, на редкость удачный денек, однако ночью меня ждала другая женщина. Жизнь порой играет с нами жестокие шутки.

Моя клиентка через силу улыбнулась мне, но даже в таком состоянии, вялая и апатичная, она все же оставалась самым восхитительным созданием в мире. По крайней мере, в этом году. Нетрудно было представить, какой веселой, сияющей от радости и прекрасной станет она, когда ее брат вновь будет с нею, выйдет из тюрьмы.

Дорис смешала виски с содовой, мы уселись на кушетку в гостиной, и я рассказал обо всех событиях прошедшего дня, опустив, естественно, некоторые важные подробности.

— Теперь мне известно все, — подвел я итог. — Росс не виновен, Флегга убил Квин, а потом оказал давление по меньшей мере на трех свидетелей, заставил их выступить на суде с ложными показаниями.

— Разве мы не знали этого с самого начала, Шелл? — вздохнула она. — По существу ничего не изменилось.

— Изменилось очень многое, просто пока мы не видим результатов этого, Дорис. Например, мне известно, что Флегг был казначеем у Квина и что Квин приказал одному из своих бандитов убрать Хеймана, утопить его. У меня появилось несколько имен...

Она прервала меня. Не сердито, не зло. Просто с таким отчаянием, что мне стало не по себе.

— Но ты же не можешь ничего доказать, Шелл. Ты сам говорил мне об этом. У нас нет доказательств, которые приняла бы полиция, нет доводов, которые согласился бы выслушать губернатор, нет ничего, что могло бы помочь Россу...

К концу фразы в голосе ее зазвучали истерические нотки, поэтому я поспешил прервать ее.

— Постой, — с улыбкой сказал я, подняв обе руки, — все не так плохо. У меня есть еще кое-что.

— Еще? — Все лицо ее осветилось надеждой, а глаза так засверкали, что я невольно пожалел о своих словах. Ведь ничего обнадеживающего у меня не было.

— Может, и не стоит пока чересчур радоваться. Но возможно, нам удастся получить отсрочку. Я вышел на парня, работающего на Квина, одного из его приближенных, он в курсе всех его делишек. Если мне удастся заставить его разговориться и сотрудничать непосредственно со мной, я мог бы получить достаточно доказательств, чтобы засадить за решетку самого Квина. Все зависит от того, что скажет мне этот парень или что он сделает, но я уверен, что сумею добиться, чтобы он сотрудничал со мной.

Две небольшие складки появились на переносице между голубыми глазами.

— Сумеешь? — Она пытливо посмотрела на меня. — Каким образом, Шелл?

— Понимаешь... — Я остановился в затруднении, подыскивая подходящие слова. — Скажем так. Я нашел способ оказать на этого человека сильное... давление. Если он согласится сотрудничать — прекрасно. Если нет — его, скорее всего, тут же уберут. Конечно, без моего участия, — поспешно добавил я. — Тем не менее ему тогда конец. Так что у меня есть предчувствие, что он расскажет все.

Дорис закусила плавно изогнутую нижнюю губку.

— А что, если он не расскажет ничего полезного для нас? — спросила она. — Что, если он ничего не знает?

— Клянусь святым Петром, тогда придумаю что-нибудь еще, — ответил я, слегка нахмурившись.

— Прости, я не хотела...

Она так искренне умоляла простить ее: с глубоким вздохом наклонившись ко мне и прерывисто дыша, приложила в знак раскаяния руку к груди и еще раз вздохнула. Эта девушка была на редкость красноречива, у нее о многом говорили не только глаза, рот и легкие, но каждая жилка ее тела, и на всем этом красноречии было очень мало обертки. Так вот, не мешало бы мне прикусить свой подлый язык. Ведь бедное дитя неимоверно страдало от неуверенности, страха, волнений, в то время как я все делал не так, попадал впросак и тему подобное.

Поэтому я заговорил как можно ласковее:

— Дорис, дорогая, ты не поняла меня. Я хотел сказать, что этот человек может помочь нам словом и делом. Но даже если я ошибаюсь, что ж, тогда у нас остается еще один шанс. — Мне не то что говорить, даже думать не хотелось об этом плане, но я продолжал: — Видишь ли, Фрэнк Квин устраивает завтра вечером прием, на который приглашены только избранные. В своем поместье. Если все наши усилия окажутся безрезультатными, у меня есть возможность попасть туда под видом одного из гостей, тогда меня не схватят. А в его личном сейфе найдется достаточно доказательств, чтобы засадить в тюрьму этого бандита. И освободить твоего брата. — Голос мой слегка задрожал. — Больше того, если мне удастся провернуть это дело, я добьюсь оправдания не только твоего брата, а еще восемнадцати человек, которые пострадали из-за этого подонка. — Я помолчал. — Конечно, это только на крайний случай... — Я опять замолчал. — Что ж, это не козырный туз, которого прячешь в рукаве, чтобы сыграть ва-банк, но... по меньшей мере, двойка.

— Понятно, — сказала она, так, очевидно, ничего и не поняв.

— Не расстраивайся, — продолжал я, — у меня в запасе осталось еще кое-что. А сегодня поздно вечером прояснится, как обстоят наши дела. Я еще заеду к тебе сегодня, а если не удастся, тогда завтра позвоню. — Я улыбнулся, пытаясь хоть немного разрядить обстановку. — И бьюсь об заклад, что завтра дела пойдут намного, намного лучше.

— Ох, надеюсь. — Ее прелестное личико вновь осветилось надеждой, правда всего на одно мгновение, и она придвинулась ко мне. — Я так хочу верить тебе, Шелл, честное слово. Я хочу... — Она подняла руку и, слегка коснувшись пальчиками лацкана моего пиджака, машинально придвинулась еще ближе.

По крайней мере, мне показалось, что она сделала это неосознанно, но я действовал вполне осознанно и остановился только тогда, когда наши губы слились в поцелуе. Ее влажные губы раскрылись, и меня обдало таким жаром, будто я случайно прикоснулся к обнаженному электрическому проводу.

Ощущение было такое, будто от губ до пяток и обратно сквозь мое тело пропустили смертоносный электрический заряд напряжением в двести двадцать вольт, и, когда Дорис оторвалась от меня, я забеспокоился, не начался ли в доме пожар.

— Ох, тебе лучше уйти, Шелл.

— Что?

Она повторила свои слова. Мы с ней по-разному относились к таким вещам. Один поцелуй — и я уже готов к дальнейшему, а ей этого довольно, она уже хочет отправить меня восвояси. Я пытался оспорить такое решение, но она была тверда как алмаз, или, проще говоря, сказала: «Нет».

Вообще-то это было разумное решение. Мне предстояла очень важная встреча с Джеем, откладывать ее было нельзя. Пришлось с сожалением подчиниться. Пора было возвращаться к работе. «Работа — вот что главное в жизни, — подумал я. — Никаких пустяков, пока не закончил дело. У меня железная воля, именно так». Я неимоверно гордился собой. Даже вырос в собственных глазах.

— Шелл, — томно произнесла Дорис; она сидела на диване, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц и приоткрыв влажные губы.

Я снова сел рядом с ней.

— Нет, — прошептала она, — не... не так близко.

— Но ты же сказала... «Шелл», позвала меня. Понимаю, ничего особенного, ты просто назвала меня по имени, но все дело в интонации, в том, как это сказано. А может, мне просто послышалось...

— Нет, не хочу, чтобы ты уехал от меня, думая... Понимаешь, я с радостью оставила бы тебя, это правда... если бы наши дела не были так плохи. Но я... видишь ли, все так сложно. — Она замолчала. — И у нас так мало времени.

Она была права. Я снова поднялся. Работа — вот главное в жизни.

У дверей она поцеловала меня еще раз. Можете не верить, но этот поцелуй оказался слаще двух предыдущих, — да, я пропал. Этот третий волшебный поцелуй, как огненный факел, сжег все замыслы и намерения, он мог запросто расплавить в зубах дешевые пломбы и возвратить голосу евнуха былую силу, — а что пережил я, когда перед моим носом тихо закрылась дверь? Я наконец понял, что если поцелуй Дорис обладал такой волшебной силой, то близость большая, чем прикосновение ее губ, могла оказаться просто опасной для жизни. «Господи! Так недолго и помереть, — подумал я. А потом решил: — Велика важность!»

Но дверь была закрыта. А я не хотел осваивать профессию взломщика. Во всяком случае, раньше за мной такого не водилось. И я остался верен себе. С тяжелым вздохом я побрел к своему «кадиллаку», бормоча под нос: «Работа, черт возьми, работа, и кому все это надо...»

* * *

Итак, мне предстояло решить следующую проблему: как поймать Джея, желательно без свидетелей, чтобы показать ему мои, а вернее, его фотографии, а также обсудить с ним возможные последствия этого крайне неприятного происшествия. Я уже знал, что он редко покидает пределы обнесенного оградой поместья Квина раньше семи часов вечера; если сейчас отправиться туда, то ничего не стоит перехватить его на дороге.

Я гнал машину к владениям Квина, когда внезапно на меня снизошло озарение.

Шок оказался настолько сильным, что я оцепенел, мышцы одеревенели, руки застыли на рулевом колесе. Машина почти остановилась, и тут до меня дошло, что я механически нажал на тормоза.

Еще раньше, обнаружив на своем «кадиллаке» «жучка», я вспоминал, куда заезжал сегодня, и тогда какая-то мысль не давала мне покоя. Теперь я вдруг понял, что меня беспокоило. Я думал только о том, что маленький передатчик сопровождал меня во всех поездках сегодня днем, но не учел вчерашних событий. А его могли установить на моей машине вчера вечером. Вчера вечером, когда я так старательно отделывался от хвоста, направляясь в отель «Вашингтон» — вместе с Лолитой.

Машина остановилась, и несколько томительно долгих секунд я сидел неподвижно, похолодев от ужаса и не вытирая выступивший на лбу пот. Потом переключил передачу, развернулся и понесся по улице, отпустив педаль газа до предела. Я не позволял себе думать, старался ничем не забивать мозги, пока на высокой скорости гнал машину по улицам города.

Остановившись перед отелем, я выпрыгнул из машины, пробежал через вестибюль, взлетел по лестнице и забарабанил в дверь номера Лолиты. Мертвая тишина, оттуда не доносилось ни звука. Я отступил, с разбега одним ударом вышиб замок и ворвался в номер.

— Лолита! — закричал я. — Лолита!

Тишина. Никакого ответа. И тут я понял, что ответа не будет, понял, что теперь спешить некуда.

Я нашел ее в ванной.

Она лежала скрючившись в ванне, лицо покрыто водой, длинные черные волосы намокли и опустились на дно. Мне показалось, что я очень долго стоял неподвижно, хотя на самом деле прошло несколько секунд. Очнулся от боли: я сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Мне стало трудно дышать. Тогда я подошел ближе и прикоснулся к белому плечу. Оно было холодным. Холод мертвого тела невозможно спутать ни с чем. Она умерла давно, много часов назад.

У двери я обернулся и в последний раз посмотрел на Лолиту. Скрюченная, неподвижная, густые черные волосы распластались по воде, как потоки чернил. Я вышел, плотно закрыв за собой дверь, сел в кресло и закурил. Ее слова и жесты остались со мной, в моей памяти. Улыбки и затененные длинными ресницами глаза. Я сидел, курил и думал о Лолите.

Потом поднялся и направился к телефону, ощущая неимоверную усталость во всем теле. Я звонил в отдел по расследованию убийств.

Глава 9

Уже двадцать минут сидел я в машине, остановившись напротив улицы, которая вела к мотелю «Сэнд дюнз».

Тело Лолиты отправили в морг. Несмотря на тщательные поиски, полиция не обнаружила никаких следов того, что эвфемистически называют шулерством. Она могла поскользнуться и упасть. Я знал, что это не так. Полиция, вероятно, также не верила в несчастный случай, но не нашла ни одной улики, чтобы начать расследование.

Однако их было достаточно для меня, более чем достаточно.

Я все еще не пришел в себя и неохотно, с усилием гнал из головы мысли о смерти Лолиты. Теперь это стало только частью расследуемого мной дела; только так я должен думать об этом. Воспоминания останутся со мной, в глубинах моей памяти, — именно там их и следовало хранить. Нельзя допустить, чтобы мысли о ее убийстве помешали мне довести до конца начатое мной расследование — по крайней мере, найти того, кто убил ее.

После смерти Лолиты я еще острее нуждался в помощи Джея. К тому времени, как полиция отпустила меня, уже не имело смысла ловить Джея на дороге: он давно уехал из поместья Квина. Тогда я решил, что, возможно, вчерашнее свидание повторится и у меня есть шанс отыскать его в мотеле «Сэнд Дюнз». Рассудив так, я направился сюда. Надежды мои оправдались: неодолимая сила любви, или как там это у них называлось, снова привела Джея и миссис Квин прямехонько в мотель.

По крайней мере, я засек неподалеку от мотеля большой «кадиллак» миссис Квин, поскольку не знал, на какой машине приехал Джей. По моим расчетам, после отъезда миссис Квин не составляло труда выследить Джея или захватить его прямо в номере мотеля — пойти туда тотчас после ее ухода и постучаться в дверь. Но мне очень не хотелось впутывать в это дело миссис Квин. Не говоря уже о нравственной стороне проблемы, сама она, насколько мне известно, никого не застрелила, не зарезала и не отравила, поэтому незачем было ей присутствовать при нашем разговоре. Я хотел заполучить Джея, одного, без лишних ушей или глаз. И, кроме того, сразу после ухода миссис Квин я надеялся не только застать Джея в расслабленном состоянии, но застукать его, так сказать, на месте преступления.

Только все мои расчеты с треском провалились.

Прождав минут двадцать, я принялся снова рассматривать фотографии. Чтобы заставить Джея повиноваться, на мой взгляд, вполне хватило бы одной, самой выразительной. На этой фотографии Джей и миссис Квин по какой-то причине — возможно, потому, что инфракрасная вспышка создает не только нужную температуру, но и дает иногда слабую подсветку, — были видны совершенно четко, они смотрели прямо в объектив. Глядя на него, можно было подумать, что он, широко раскрыв рот, поет что-нибудь вроде «По пути на Мандалай»[5], а у нее глаза слегка косили, зато все остальное было видно очень ясно. Я не сомневался, что на Джея эта фотография произведет сильное впечатление.

Положив обе фотографии обратно, в конверт, я стал засовывать его в карман пиджака. В эту минуту синий «тандерберд» отъехал от мотеля и направился в мою сторону. Я чуть было не проворонил его. Джей явно не соблюдал правил приличия — пропускать даму вперед, а я следил за «кадиллаком» миссис Квин. Но поскольку машина отъехала от мотеля, я внимательно посмотрел на водителя, когда «тандерберд» промчался мимо. И увидел Джея.

Быстро развернувшись, я поехал за Джеем по Третьей улице; он вскоре свернул налево, к Лос-Анджелесу. Я старался держаться поближе к нему, надеясь найти удобное место, чтобы прижать его к обочине. На такой оживленной магистрали это, мягко говоря, достаточно сложный маневр, ему ничего не стоило пристрелить меня, но мне позарез нужно было встретиться с ним сегодня вечером. И чем скорее, тем лучше.

Я не отставал от него, но около Ла-Бреа он проскочил перекресток на красный свет, а мне пришлось остановиться. Однако, миновав перекресток, он свернул налево, к стоянке около отеля на углу улицы. Только тут я сообразил, где мы находились, и по коже у меня побежали мурашки. Это была гостиница «Баркер». Гостиница, которой управлял Фарго, место сбора многих бандитов, в том числе и Фрэнка Квина.

— Нет! — заорал я Джею. Высунувшись из окна, я кричал: — Нет! Не заходи туда!

Он, не оглянувшись, вошел в гостиницу. Очевидно, не услышал меня. А должен был. Я кричал что было мочи.

«Что делать?» — подумал я. Со стороны «Баркер» не казался вертепом, это было современное, красивое двенадцатиэтажное здание, фасад которого выходил на Третью улицу. Мне был виден вход в «Гардения-Рум» со стороны Ла-Бреа, слева от меня. Позади отеля проходила аллея, соединявшая Ла-Бреа с параллельной улицей, Сикамор-авеню. Какие-то растения с большими зелеными листьями украшали нижний этаж здания, а со стороны, выходившей на Ла-Бреа, неподалеку от меня, росли три пальмы, их изящные стволы с разлапистыми зелеными ветвями дотягивались почти до окон четвертого этажа; снизу их подсвечивали прожекторами, и по стволам плясали розовые блики. Нет, «Баркер» совсем не походил на опасный притон.

На перекрестке цвет светофора сменился на зеленый. Нетерпеливый водитель отчаянно сигналил за моей спиной. Чертыхнувшись, я неохотно двинулся вперед и с тяжелым вздохом въехал на стоянку рядом с отелем.

Машина Джея стояла на месте, но самого Джея и след простыл. Стоянка соединялась лестницей с боковым входом, через который можно было попасть в вестибюль гостиницы. Я поднялся по ступенькам, вошел внутрь и, закурив сигарету, огляделся по сторонам. Слева от меня находилась стойка администратора, за ней стоял мужчина средних лет. Несколько человек расположились на диванах в холле гостиницы.

Все выглядело вполне благопристойно и даже приятно, пока я вновь не увидел Джея. Он стоял наискосок от меня, разговаривая с четверыми мужчинами, сидевшими на диване неподалеку от дугообразной арки, над которой горела неоновая вывеска: «Гардения-Рум». Не успел я рассмотреть их, как из-под арки появился высокий рыжеволосый человек и, подойдя к веселой компании, хлопнул Джея по спине. И они тут же вместе скрылись под неоновой вывеской. Но, к счастью — или к несчастью, — я успел разглядеть его.

Это был побывавший за решеткой заносчивый тип, по имени Блистер. Рыжий вор с красной рожей — очевидно, спал он под лучами кварцевых ламп; его нос столько раз ломали о различные предметы, что сейчас от него остались одни воспоминания; вследствие этого недостатка его рот всегда был полуоткрыт, и из него исходил такой запах, что москиты от дыхания Блистера погибали кучами. Одним словом, Блистер был малопривлекательным типом, мускулистый тупица и трус, но трус этот больше всего боялся Фрэнка Квина. Вдобавок он водил дружбу с Фарго, управляющим «Баркера», а тот просто обожал меня.

Но в моем положении отступать было некуда, и я отправился за ними. «Да и что плохого случится со мной в холле или в баре, где полно людей? — успокаивал я себя. — Конечно, ничего». Но когда я приблизился к группе мужчин, с которыми разговаривал Джей, когда посмотрел на них, ноги отказались повиноваться мне, решительно игнорируя приказы, отдаваемые головой. Похоже, они оказались намного умнее головы, потому что у меня были весьма серьезные причины держаться подальше от этой четверки.

Это были Малыш Хэл, Пицца Джим, Ларри Борн и Тигр Макгун. Малыш Хэл и густобровый Макгун, по-моему, работали на Фрэнка Квина. А может, и вся четверка. Разница невелика, поскольку все они, не испытывая угрызений совести, стащили бы костыли у калеки, продали бы кокаин школьнику и охотно окунули бы Шелла Скотта в раствор серной кислоты. Они, очевидно, заметили меня раньше, так как вся четверка с обалделым видом уставилась на меня. Потрясающее зрелище — четверо тупоголовых гангстеров с выпученными, как у раков, глазами.

Прошло чуть больше года, как при моем активном содействии Хэла посадили в тюрьму штата за разбойное нападение; он гулял на свободе уже больше месяца. Всего два-три месяца назад Тигр Макгун с еще одним бандитом напали на меня в аллее; там они и остались лежать: второго бандита я прикончил, а залитый кровью Макгун получил дырку в черепе от удара мусорным бачком. У Макгуна этот шрам останется до самой могилы, но он поклялся, что сначала придет на мои похороны.

Я заставил свои мудрые ноги двигаться, и они пронесли меня мимо этой группы. Четыре башки повернулись вслед за мной, когда я прошел мимо; четыре пары глаз уставились с удивлением на меня. Но я снова напомнил себе, что ничего страшного в баре, где полно народу, со мной не случится. Так ли? Конечно нет. Но все же я нырнул под неоновую вывеску и оказался в «Гардения-Рум».

Воздух был пропитан запахами ликера, пива, вина; справа от меня, позади небольшой танцевальной площадки, ансамбль из четырех человек негромко исполнял какую-то мелодию. Слева, между мной и выходом на Ла-Бреа, стояли небольшие столики, покрытые бежевыми скатертями, каждый украшал розовый стакан с горящей свечой. Тонувший в полумраке клуб был заполнен на треть, вокруг тихо журчал поток голосов.

Бар протянулся от противоположной стены почти до танцевальной площадки. Я направился к нему и взгромоздился на стул. Заказав пива, я небрежно спросил бармена:

— А куда девался Джей? Вроде бы они с Блистером зашли сюда.

— Да, они заходили, — подтвердил бармен. — Наверное, Джей пошел в служебные помещения, в кабинет к мистеру Салливану.

О Салливане мне рассказывала Лолита. Это тот Салли, который не расстается с беретом и приводит девиц на прослушивания в свой кабинет.

— Только не говори, что Салли собирается взять в шоу Джея — или, хуже того, Блистера. У посетителей сразу весь аппетит пропадет.

— Не исключено, — заржал бармен. — Нет, Салли сегодня отсутствует. По-моему, Джей пришел повидаться с Фарго. Блистер сидит вон там, за столиком, прямо позади вас.

— Очень мило, — ответил я, крутанувшись на своем стуле. Обнаружить красномордого Блистера не составляло труда. Он сидел за столиком в дальнем углу, за танцевальной площадкой, с ним был еще один парень и три девицы. Парня я знал — Томас Гонсалес, мексиканец, по прозвищу Спиди[6]; он был классным водителем. Блистер сидел со смазливой девчонкой, вылитой леди Макбет в молодости. А соседка Спиди, очень привлекательная рыжеволосая девушка, могла бы украсить любой кордебалет. По крайней мере, этих девушек Спиди и Блистер тискали и щипали с милой бандитской утонченностью.

Один стул оставался свободным, и я предположил, что кавалер третьей дамы в настоящий момент отсутствует. Может, Джей? Третья была чувственная блондинка, одетая в зеленое трикотажное платье, плотно облегавшее фигуру. Внезапно она пронзительно взвизгнула, и я заметил, что Спиди придвинулся к ней поближе. То ли он прошептал ей что-то, щекочущее нервы, то ли куснул ее за ушко. Они еще не заметили меня.

Я чувствовал себя как огурец на консервной фабрике, но все же слез с вращающегося стула, прошел не спеша в дальний конец бара и оказался в тускло освещенном коридоре, вход в который скрывался за тяжелыми драпировками. Справа от меня сквозь полуоткрытую дверь пробивался луч света. Я вытянул из кобуры кольт-спешиал, переложил его в карман пиджака и, не вынимая руки из кармана, распахнул дверь. В просторной комнате не было ни души. Справа от меня стоял серый письменный стол, на котором валялся красный берет, — судя по всему, это был кабинет Салливана. У одной стены стояли два кожаных кресла, слева от меня, в дальнем углу, находился большой деревянный бар — вот и вся обстановка.

Я вернулся в коридор. В него выходили двери других комнат. Но нигде не было видно света. Из одного конца коридора дверь вела на автостоянку, а в другом конце была лестница, очевидно соединявшая бар с гостиницей. Никого: ни Джея, ни Фарго. Возможно, они поднялись наверх, в гостиницу. Там их не найти. Поначалу я решил было поскорее убраться отсюда и попытаться поймать Джея позднее, может, даже завтра. Но потом вспомнил о Россе Миллере, томящемся в одиночной камере: его жизнь отсчитывает последние секунды.

И вернулся в «Гардения-Рум». Если мне не удастся отыскать Джея, то вполне вероятно, что Джей найдет меня, если я покручусь здесь еще немного. На этот раз я не сел к стойке бара. Встал, прислонившись к стене рядом с ним и опустив руку в карман, где лежал револьвер. Когда имеешь дело с типами вроде Блистера, Спиди и их приятелей, лучше обеспечить себе надежное прикрытие.

Тут Блистер заметил меня и, видно оцепенев от неожиданности, поспешно отвел взгляд. Толкнув Спиди в бок, он что-то прошептал ему. Спиди посмотрел в мою сторону, а затем они с Блистером увели своих девиц в холл отеля. Девушки бурно протестовали против такого решения, но им пришлось подчиниться. По-моему, они не обратили на меня внимания и просто не поняли, что случилось. Через минуту Спиди вернулся и уселся за тот же самый столик, лицом ко мне.

Я ждал. Маленький оркестр из четырех человек продолжал играть. Несколько пар танцевали, затем оркестранты ушли отдохнуть. Прошло еще пять минут. Джей по-прежнему не появлялся. Вернулся Блистер и поманил пальцем Спиди Гонсалеса. По спине у меня побежали мурашки.

Потом озноб усилился. Произошло то, чего я ждал. Все гориллы, сидевшие в холле, перебрались сюда. Старые знакомые, отвратительные рожи, все появились здесь. Малыш Хэл, Пицца Джим, бровастый Тигр Макгун — их пути не раз пересекались с моими.

И сразу вслед за их появлением меня пронзило ощущение, что происходит что-то странное. Это не было связано с бандитами — их я как раз ожидал. Дело в том, что в баре стало далеко не так многолюдно, как раньше. Даже после прибытия новых посетителей народу в клубе заметно поубавилось. Непонятное явление.

Вдобавок я стал свидетелем обыденной сценки, которая, тем не менее, взволновала меня. В зале появился официант с подносом, на котором стояли четыре тарелки с разными кушаньями. Казалось бы, ничего особенного, но почему-то официант с полным подносом повернулся и исчез на кухне.

И тут я все понял. Но радости мне от этого не прибавилось.

Я с таким нетерпением ожидал Джея и так внимательно наблюдал за прибытием новых лиц, что не заметил исчезновения старых. В эту секунду Спиди наклонился над столиком, стоявшим неподалеку от двери, и очень серьезно стал объяснять что-то сидевшей за ним парочке. Они мгновенно вскочили и после короткого спора вышли на улицу Ла-Бреа.

И в качестве заключительного аккорда Блистер подошел к двери, захлопнул ее и запер на засов. Из чего я понял, что эта парочка была последней. Именно в тот момент, когда Блистер отрезал мне путь к отступлению, из служебных помещений клуба появился Джей в сопровождении Фарго и направился ко мне.

Теперь все прояснилось — туман рассеялся. Я попал в ловушку. Оказался в тылу врага. У меня хватило времени подумать: «Вот влип... Как Самсон, решивший втирать восстановитель для волос в свою облысевшую башку, — спохватился с большим опозданием. Как Тарзан, заболевший поносом и ангиной, когда потерялся в Стране обезьян. Сам виноват, что не прислушался к мудрому совету собственных ног».

Но другая мысль парализовала мою нервную систему, иссушила нервные клетки, скрутила нервные узлы: «Эта банда монголоидных идиотов перехитрила меня». А в таком состоянии меня ожидало весьма плачевное будущее, особенно если принять во внимание, сколько пушек появилось в их руках. Так вот о пушках! Пушек, наставленных на меня, с избытком хватило бы, чтобы потопить баржу с железной рудой. Куда ни кинь взгляд — везде одни пушки. Ужасное зрелище! Пушки большие и маленькие, полированные и тусклые — но все одинаково уродливые.

Я растерялся и молча ждал, когда Джей и Фарго подойдут ко мне.

— По-моему, ты влип, парень, — сказал Джей.

— Не говори, — ответил я.

— Мы удалили всех посторонних, приятель. Здесь только свои.

— Да, — кивнул я, — до меня уже дошло. Только что.

— Привет, Скотт, — весело захихикал Фарго, — как приятно с тобой встретиться.

Я промолчал. Фарго был крупным парнем, весил примерно двести двадцать фунтов; у него была высокая, клинообразная фигура, толстая грудь и широкие, сутулые плечи, над которыми возвышалась шея восемнадцатого размера; нездоровая, прыщавая кожа, испещренная мелкими темными пятнышками, похожими на веснушки; на круглом, лунообразном лице застыло выражение недовольства, будто у него постоянно заложен нос. А уж нос его заслуживает отдельного описания: не нос, а скорее внушительных размеров клюв, который имел чисто функциональное значение, но не украшал хозяина, он предназначался для улавливания запахов.

В данный момент нос выглядел так, будто уловил запахи, неожиданно приятные для себя.

— Наконец-то я добрался до тебя, — сказал Фарго. — Да, наконец-то достал. — Он перевел взгляд на Джея: — Сам заявился сюда, вот ведь как! Наверно, просто чокнулся. Но я его поймал.

— Ты поймал меня? — спросил я.

— Ну, схватил. И это я придумал выпроводить отсюда всех посторонних. Вот ты и попался.

Он был прав.

— Пойду позвоню боссу, — обратился Фарго к Джею.

— Зачем? — спросил Джей. — Он уже сказал нам, что делать, если поймаем этого молодчика.

— Верно, — согласился Фарго. — Но он должен знать, что это я поймал Скотта. То есть мы поймали его. Присмотри за ним, Джей, а я пойду расскажу боссу все в подробности, как на фотографии.

Он удалился.

— У тебя в кармане пушка? — спросил Джей.

— Кольт 38-го калибра.

— Не стоит стрелять. Не то зацепишь меня или еще кого-то, а сам не успеешь даже заметить, в кого попал. — Он ухмыльнулся. — Парень, ты влип по самые уши. Выхода отсюда нет — ни сзади, ни спереди, ни по бокам.

Я готов был согласиться с ним. Но последние слова Фарго не давали мне покоя. «Как на фотографии». Вот что он сказал. То наркотическое оцепенение, в которое я впал, увидев, как Блистер подошел к двери и запер ее, постепенно начинало улетучиваться, я возвращался в нормальное состояние. Которого, вероятно, мне не хватало.

— Отсюда есть только один выход, — заявил я. — И, кроме самого Квина, наверное, только один человек в состоянии помочь мне выбраться отсюда живым и невредимым. Правда, Джей?

— Помочь тебе? — удивленно переспросил он. Мысль эта, очевидно, показалась ему нелепой.

— Да. А может, даже тебе не удастся мне помочь. Может, мальчики не послушаются тебя.

— Они выполнят все, что я им прикажу, — все еше не понимая, в чем дело, возразил он. — Конечно, если бы я захотел, то запросто вывел бы тебя отсюда. — Он снова рассмеялся. — Только мне не хочется.

— Захочется, Джей, — возразил я. — И еще как захочется. — Я надеялся, что окажусь прав. Может, я ошибался на его счет, может, ему наплевать на это. Тем не менее продолжал: — Ты выведешь меня из этого заведения. Живым и здоровым. И будешь счастлив, если тебе это удастся.

— Точно, раз восемь-девять.

Невнятное бормотание, доносившееся со стороны остальных гангстеров, усилилось, двое начали потихоньку приближаться к нам. С их точки зрения, тянуть резину было незачем. Отблески света тускло отражались от стволов их оружия.

— Джей, — поспешно заговорил я, — слушай внимательно. Сосредоточься на моих словах.

Напряженность моего тона — а напряженности в нем хватало — подействовала на него. Он стал почти серьезен и весь обратился в слух.

Я продолжал:

— Ты скажешь этим безмозглым идиотам, что сам отвезешь меня подальше, к холмам, и пристрелишь там. Имеешь право взять на себя эту миссию: выстрелить в затылок Шеллу Скотту. Ты скажешь им все это, потому что у тебя нет другого выхода: если ты не вытащишь меня из этой западни и меня убьют здесь, этот маленький конвертик перестанет быть только моим секретом. — Помахивая конвертом, зажатым в левой руке, я добавил: — То есть нашим секретом.

И протянул ему конверт.

— Что это? — спросил он. На его лице появилось очень странное выражение. Мои слова задели его. Ему до чертиков хотелось узнать, о чем идет речь. Но в то же время всем своим видом он показывал мне, что вообще-то ему на это наплевать и шумное исполнение моего приговора откладывается не больше чем на одну-две минуты.

Усевшись на стул у стойки бара, он повторил:

— Что там такое?

— Посмотри, — ответил я. — Там парочка фотографий. Фотографии. Именно из-за них я и пришел сюда, чтобы вручить их тебе.

— Вот как? — Он пожал плечами, запустил руку в конверт и извлек оттуда два снимка.

— И помни, приятель, — добавил я, — не позволяй этим жлобам дотрагиваться до меня. Окажись я у них в руках, они получат и эти снимки. И, можешь не сомневаться, тут же доставят их прямехонько к Квину.

Джей слышал мои слова, но не понимал их смысла — он не успел еще рассмотреть фотографии. С самодовольной улыбкой он бросил взгляд на верхнюю фотографию. И с этого мгновения у меня не осталось сомнений, попадется ли Джей на мой крючок.

Из груди его вырвался вопль.

Все случилось мгновенно. Сначала он небрежно взглянул на верхнюю фотографию, но тут же впился в нее глазами и просто окосел. Прижав обеими руками фотографии к стойке бара, он издал резкий лающий звук, и я понял, что он совсем потерял голову. Он обернулся ко мне, но, клянусь, глаза его смотрели в разные стороны. Челюсть у него отвисла, он разинул рот и опять завопил; а потом упал головой на стойку бара и медленно протянул пальцы к конверту, как игрок в покер, робко отгибающий уголок карты. То, что он увидел, не улучшило его настроения. Там были все те же снимки. Он помотал головой, придвинул фотографии к самому носу, а голова его все тряслась.

Потом Джей перевел взгляд на меня, на лице его отразилась вся гамма охвативших его чувств, от шокового потрясения до полной растерянности. Наконец он обрел дар речи и заорал:

— Что случилось... как это... кто... когда... кто... каким образом?

В ту же секунду забыв обо мне, он отвернулся к бару и уткнулся носом в фотографии, как будто, не доверяя глазам, хотел ощутить их запах и убедиться, что это не сон. Через несколько секунд я заметил, что он рвет одну из фотографий на мельчайшие кусочки. Поначалу я решил, что он свихнулся, но потом до меня дошло, что он делает. Он запихивал эти обрывки в рот. Хотел переварить вещественное доказательство.

— Джей, — тихо произнес я, — у меня в запасе есть и другие.

— Другие? — переспросил он, переставая жевать. Голос его упал. — Другие? — Он поднял голову и медленно повернулся лицом ко мне. Потом очень внятно, старательно выговаривая каждое слово, он произнес: — Человека... везде подстерегает опасность... везде... и всегда! — Он замолчал, тупо глядя прямо перед собой и продолжая по инерции двигать челюстями, как корова, пережевывающая жвачку, и наконец спросил: — Другие, говоришь?

— Да.

— Это все подстроено, — произнес он безучастно. — Ловушка. Не понимаю, как удалось сделать эти снимки, но... это все подстроено.

После долгой паузы он опять посмотрел на меня и спросил:

— Кто это сделал?

— Я.

Долгое молчание.

— Это все подстроено. — Опять долгая пауза. — Похоже, нам не удастся пристрелить тебя.

— Похоже на то.

— Очень жаль.

— Не так уж это плохо.

— Нет, очень жаль. Я бы ничего не пожалел, только бы прикончить тебя.

— Джей, по-моему, нам лучше подумать о том, как выбраться отсюда...

— Я бы ничего не пожалел, только бы пристрелить тебя.

— Если мы не поторопимся, одна из этих горилл забудет...

— Я бы ничего не пожалел...

— ...зачем находится здесь, и спустит курок по привычке.

Джей потерянно кивнул, перевернул конверт и занялся изучением его лицевой стороны. На ней я наклеил буквы, вырезанные из газеты, как обычно делают похитители детей. Это было сделано по двум причинам: во-первых, я не хотел надписывать конверт от руки, чтобы не оставлять образец своего почерка, а во-вторых, мне казалось, что это неплохая деталь. Криво наклеенные буквы гласили: «Фрэнку Квину — от друга».

— Какой-то друг, — сказал Джей. — Неужели ты действительно послал бы ему это письмо?

— Конечно.

— Ведь он убил бы меня, понимаешь.

— Да, так я и думал.

— Он бы все потроха из меня вытряс.

— У Фрэнка богатое воображение, он на это мастак.

— Он бы меня по стене размазал. И знаешь что? — Джей помрачнел, на его физиономии появилось печальное, просто траурное выражение. — Игра не стоила свеч.

— Джей, тебе не кажется...

— Да, — зло оборвал он меня. — Да. Наверное, ты прав. — Он вытащил из кармана миниатюрную «беретту», небрежно навел ее на меня и приказал отойти от стены. Когда я выполнил его требование, он бесцеремонно ткнул мне стволом в спину. — Подними руки! — приказал он.

Мы направились к выходу. По дороге Джей бросил несколько слов банде горилл. Он почти слово в слово повторил то, что предлагал ему я: дескать, он хочет собственноручно отправить меня на тот свет, не желает отказать себе в таком удовольствии... Парни, похоже, разочаровались, но возражать не осмелились.

До двери оставалось всего десять шагов, когда в зале появился Фарго. Он преградил нам путь и спросил:

— Куда это вы, черт возьми, направляетесь? — Не дожидаясь ответа, он обратился к Джею: — Босс доволен. Очень доволен. Говорит: «Делайте, как сказано. Убейте сукиного сына».

— Конечно, — хмуро ответил Джей. — Да. Конечно.

Фарго, естественно, не догадывался о том, что происходит. Он только видел, что Джей держит меня на прицеле, а я — в полной его власти. Пленник. Беспомощный. Поэтому он размахнулся и попытался ударить меня кулаком в лицо. Но делал он это так медленно и неуклюже, что уклониться от его удара не составляло труда. Я просто отвел голову в сторону, и его кулак просвистел мимо моего уха; тогда я сделал выпад справа и врезал ему прямо в правый глаз.

Кожа треснула. Брызнула кровь, испачкав мне костяшки пальцев. Фарго покачнулся, взмахнул руками и тяжело грохнулся на пол, перекатившись на спину. Он еще кое-что соображал и шевелил конечностями, но подняться не мог. Через несколько секунд он пробормотал что-то. На лице его застыло выражение недоумения. Потом опять пробубнил что-то.

Стоило, наверное, подождать и выяснить, что он пытается сказать. Стоило, наверное. Но я не стал.

Фарго все еще бормотал что-то невразумительное, когда мы с Джеем вышли на улицу.

Глава 10

Мы с Джеем сидели в его машине, нам надо было спокойно обсудить все дела. Я оставил свой «кадиллак» на стоянке, а Джей отвез нас в тихое, укромное местечко, неподалеку от бульвара Лорел-Каньон.

С первых же минут он проявил полную готовность к сотрудничеству.

Я объяснил ему, что, если он протянет мне руку помощи, а еще лучше — обе руки, в среду все улики будут уничтожены. К тому времени они уже потеряли бы свою ценность; ведь если до среды мне не удастся снять обвинение с Миллера, ему уже никто не поможет. Однако, если бы Джей заартачился, в течение часа ужасная фотография оказалась бы у Квина.

Пока что в нашей беседе Джей подтвердил большую часть тех сведений, которые я получил от других, — убийство Кейси Флегга, ложные показания Хеймана (это Квин заставил его сказать, будто Миллер приобрел у этого скупщика орудие убийства), еще кое-какие детали.

Я упомянул об информации, полученной мною от Пинки, и Джей сказал:

— Да, Папаша Райен расправился с Хейманом. — Он покосился на меня: — А тебе это откуда известно?

— Не важно. А кто раздавал взятки?

— Кейси, это правда. Но, как ты сам сказал, с тех пор Фрэнк взял это на себя.

— Как он делает это? И кто получает бабки?

— Ты достал меня.

— Джей, если ты откажешься...

— Черт возьми, Скотт, я же отвечаю на все вопросы, если хочешь, скажу даже имя служанки моей матери. А звали ее, было бы тебе известно, Абигайль Эмили...

— Не важно. Ты — правая рука Квина.

— Верно. Только у этого подонка всегда рот на замке, из него лишнего слова не вытянешь, если ему это невыгодно, а практически так всегда и бывает. Понимаешь, он держит в тайне свои делишки — особенно после того, как Кейси запустил лапу в его денежки. Разве это не разумно?

— Разумно.

— Черт, даже те встречи, которые он проводит каждый месяц, — это просто клуб для избранных. Мне туда доступа нет, Папаше — тоже, никого не пускают, кроме Дудла. А он глухонемой.

— Постой, постой. Дудл? — Я вспомнил: Пинки что-то говорил о ежемесячных встречах. — А зачем устраивают эти встречи? Что на них происходит?

— Этого никто не знает, кроме Дудла, который со ста шагов может прострелить ухо кошке, и, как я тебе уже сказал, он глухонемой, так что ничего не услышит и не разболтает. Фрэнк, может, и ослепил бы его, да тогда Дудл промажет, если понадобится кого пристрелить. Так что, кроме Дудла, только Фрэнк да еще кошки, на которых тренируется Дудл, знают, что там происходит.

Джей продолжал развивать эту тему, и я наконец понял, что каждый месяц Квин встречался примерно с дюжиной людей в служебном кабинете клуба «Гардения-Рум» — в том самом кабинете распутного Салливана, Салли, куда я случайно попал сегодня вечером. Встречи предпочитали проводить там, а не в поместье Квина, чтобы не компрометировать важных шишек; если заметят, что они бывают в доме у Квина, это, естественно, вызовет подозрение, но кто угодно может зайти в отель «Баркер» или пропустить рюмочку в «Гардения-Рум» — а уж оттуда легко незаметно проскользнуть в служебное помещение.

Джей заверил меня, что это были чрезвычайно важные встречи, о чем свидетельствовала и атмосфера повышенной секретности, созданная вокруг них Квином. Несомненно, что именно на этих встречах Квин лично расплачивался со своими помощниками. Джей был уверен, что люди, с которыми Квин проводил ежемесячные встречи, являлись местными гражданами, обладавшими значительной властью и влиянием, тем не менее сотрудничавшими с Квином то ли из-за денег, то ли по другим, не менее важным причинам. «По-моему, это очень важные шишки, — сказал Джей. — Все они получают взятки или как-то иначе зависят от Фрэнка». Джей, конечно, выразился более грубо, но смысл был ясен.

— Когда состоится следующая встреча? — спросил я.

— На следующей неделе. В понедельник днем. Квин старается не высовываться до... ну, ты понимаешь, о чем речь.

Я понимал. До казни Росса Миллера. После смерти Миллера едва ли найдется много желающих доказывать, что это Квин убил Кейси Флегга. Какой смысл заниматься этим, если Миллера уже казнили за убийство Кейси Флегга. Если Квина не тронут до назначенной на среду казни, то есть до десяти часов утра, дальше все пойдет как по маслу.

— Тебе известны имена тех, кто вхож на эти тайные сборища? — спросил я.

— Слышал как-то пару имен, — нахмурившись, ответил Джей и покачал головой. — Земмельхаум... Семель... что-то вроде этого.

— Семмелвейн? Аира Семмелвейн?

— Верно. А ты откуда знаешь, черт возьми?..

— Кто еще?

— Какой-то тип по фамилии Смит. Имени его никогда не слышал.

Смит, великолепно. Еще один. Но Аиру Семмелвейна называл мне и Пинки; Аира был президентом страховой компании «Голден кост» в Лос-Анджелесе. Я попробовал назвать Джею второе имя, полученное от Пинки, — Джона Портера, но о нем Джей никогда не слышал.

— Джей, — сказал я, — мы попытаемся одурачить Квина. Ты не откажешься помочь мне, правда?

— Конечно, — нахмурился он, — я же получу от этого массу удовольствия.

— Когда сегодня вечером вернешься в поместье Квина, скажи ему, что тебе удалось кое-что вытрясти из меня, дескать, я испугался, что ты меня пристрелишь. И между прочим намекни, что мне известны имена тех, кто бывает на этих тайных сборищах. Скажи ему, что я назвал среди прочих имена Семмелвейна, Смита и Портера. — Я на минутку задумался. — Скажи также, что мне известно, зачем он встречается с ними. Может, это немного нарушит его душевное равновесие, и чем больше, тем лучше.

— Сделаю все, как ты просишь, Скотт, если только он не оторвет мне к тому времени голову. Что я скажу в свое оправдание, если убитого мной человека увидит живым и здоровым один из его подручных? Насколько я понимаю, ты не собираешься прятаться.

— Верно, не собираюсь. Но ты неправильно понял мой замысел: тебе не придется говорить Квину, что ты убил меня.

— Но... Ведь это я увел тебя из клуба. Фрэнк убьет...

— Скажи Фрэнку, что ты хотел застрелить меня, хотел сделать как лучше, но я избил тебя и удрал. Сочини что-нибудь.

— Сочинить?

— Скажи, что пистолет дал осечку.

— Это можно, — задумчиво кивнул он. — У меня иностранная пушка, маленькая «беретта». Этот пистолет уже как-то давал осечку, когда мы тренировались в стрельбе по мишеням. — Он помолчал. — Но тебе придется пару раз стукнуть меня, верно?

— Что ж... Не знаю, как с этим быть. Не хочется...

— Постой. Просто необходимо, чтобы ты ударил меня. Врежь мне как следует. Если у меня не будет синяков, Фрэнк мне не поверит.

— Ладно. Давай еще потолкуем.

Джей рассказал мне много интересного, некоторые факты могли бы доставить Квину немало хлопот, если бы Джей согласился явиться в суд и дать там показания — что он, конечно, решительно отверг, даже если я сделаю о нем цветной фильм, заявил он. Основное для него — спасти свою шкуру, а если он выступит на суде — ему крышка.

Его лицо приняло то же горестное выражение, которое я наблюдал ранее, когда он кричал: «Игра не стоила свеч!»

— Рано или поздно, меня прикончат, — с грустью сказал он. — Она ли убьет меня, ты ли убьешь меня, он ли убьет меня, — может даже, я сам застрелюсь. Но все это ерунда в сравнении с тем, что сделал ты, Скотт. Как меня угораздило вляпаться в такое дерьмо? Как? Как? — Он замолчал, покачав головой. — Не только из-за того, что я хотел насолить Фрэнку... ты понимаешь. Но меня тошнит от Мод. — Он застонал. — Приятель, меня тошнит от нее.

— Мод?

— Да, Мод. Мод Квин, кто же еще?

— Мод Квин? Тебя тошнит от нее?

— Мне уже невмоготу. Ее рожа, похожая на старый замызганный забор, снится мне по ночам. Сначала я не обращал на это внимания, понимаешь? Но теперь... нет слов. И у меня нет выхода. Если я брошу ее, она попросит Фрэнка убить меня. И он сделает это. А если и откажется, так она сама как-нибудь ночью... Будь проклят ты и твои мерзкие снимки.

Наконец я собрался уезжать, предварительно договорившись, что Джей позвонит мне, если узнает что-нибудь интересное после возвращения в поместье. Мы вылезли из машины и остановились, глядя друг на друга.

— Ладно, — нарушил он молчание. — Врежь мне.

Я замахнулся, сжав правую руку в кулак, но пальцы сами собой разжались.

— Джей, не могу. Не могу за здорово живешь ударить тебя.

Одно дело дать отпор тем, кто нарывается на неприятности, но без всяких причин наброситься на человека, который стоит перед тобой и просит оказать ему такую услугу, — выше моих сил.

— Чепуха какая! — сказал Джей. — Придется управляться с этим самому. Брось, давай врежь мне.

— Нет.

— Прошу тебя.

Выглядело все это ужасно глупо. Я чуть не расхохотался при мысли, что один из гангстеров Квина умоляет меня ударить его. Но тут Джей заорал во весь голос:

— Ты, вшивый подонок, ты, грязный сплетник, ты, мелкий проходимец! Не хочешь бить меня, да? — Он размахнулся и врезал мне в глаз.

И это помогло: натренированная нервная система включается автоматически. Левая рука взметнулась вверх, сжавшись в тяжелый костистый кулак, и отбила удары Джея. Я наклонился вперед, приготовившись нанести удар открытой правой рукой (удар тыльной стороной ладони по основанию черепа имеет тот же эффект, что удар топором), но вовремя остановился.

Джей стукнулся о крыло автомобиля, колени его подогнулись, как будто ноги стали ватными, и с криком «Гад!» он приземлился на пятую точку. Но потом, кряхтя, поднялся на ноги.

— Как раз то, что надо, — объявил он. — Хороший удар. По-моему, этого достаточно.

— Извини, — сказал я, — не думал, что...

— Все в порядке, Скотт. Это был хороший удар. Да, этого должно хватить.

Он сел в машину, но, посмотрев на себя в зеркало заднего обзора, снова вылез из нее.

— Ты здорово заехал мне в глаз, — сказал он. — Но Фрэнк все равно не поверит.

— Джей, не напрашивайся на еще один удар...

— Нет. — Он отрицательно замотал головой. — Ты же хотел убить меня, верно?

— Даже не думал...

— Я видел твое лицо. У тебя было такое выражение, будто ты готов сожрать меня с костями. — Он помолчал. — Может, и сойдет. Будем надеяться.

— Ладно, — сказал я, — ты бы подбросил меня в город...

— Нет, сэр. Я пойду пешком или поймаю попутную машину — а ты бери мою. Нас не должны видеть вместе. Кроме того, если ты избил меня, то должен и забрать эту колымагу, разве не так?

— Да, ты прав. Идет. Но не забудь хорошенько вздрючить Квина. Скажи ему, что завтра же поделюсь собранной мной информацией с широкими кругами общественности. Скажи ему, что мне известно все: как он убил Флегга, утопил Хеймана... — Я остановился. — А что случилось с Вайсом?

— Что ты имеешь в виду?

— Квин убил его?

— Конечно. Поручил это дело своим ребятам.

— Как?

— Примерно с неделю назад Фрэнк заподозрил, что Вайс может все разболтать, — тот почему-то ушел с работы, — и приказал следить за ним. Вайс, видно, отбился от рук, и Фрэнк приказал доставить его к нам в поместье в пятницу вечером. Его завернули в одеяла, обвязали веревкой и заставили бежать за машиной, пока он не свалился. Потом повторили всю операцию с начала. В конце концов он рухнул и отбросил копыта. — Джей осторожно ощупал свой глаз. — Сложнее всего оказалось доставить его обратно, в отель, но ребята ухитрились затащить его с черного хода, пока было еще темно.

— В каком прекрасном обществе ты вращаешься, — покачал я головой.

— Понимаешь, у него было больное сердце.

— Да. Это и стало причиной смерти: сердечная недостаточность. Несколько секунд я сидел неподвижно, потом тихо попросил:

— А теперь расскажи о Лолите, Джей.

Глаза его заблестели.

— О чем ты, Скотт?

— Прекрасно знаешь о чем. Так рассказывай.

Он нервно сглотнул слюну.

— Так вот, Хейман, Вайс и эта цыпочка Лопес — единственные, кто мог прижать Фрэнка. А день казни Миллера приближался, да и ты в последние два дня поднял шумиху, так что Фрэнк всерьез забеспокоился...

— Я знаю, что ее убили. Просто скажи, кто это сделал.

— Тебе не удастся... тебе не удастся ничего доказать.

— Кончай базарить, черт возьми. Назови только имя.

Джей вздрогнул:

— Один из подручных Фрэнка, не знаю, кто именно. Правда, Скотт, не знаю. Это произошло вчера вечером. Все сделали так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Понимаешь, поскользнулась в ванне.

— А как ее нашли, Джей?

— Черт, это все, что мне известно. Только то, что Фрэнк приказал покончить с ней. Больше я ничего не знаю.

— Кто сделал это, Джей? — Он замотал головой, я схватил его за руку и сжал ее. — Кто, по-твоему, это был?

— Я могу ошибиться, Скотт. Не знаю. Но... Папаша расправился с Хейманом, ты об этом знаешь. И он принимал участие в расправе над Честером. Может, и это дело рук Папаши.

— Да. Это похоже на Папашу Райена. Узнай наверняка, Джей. И сообщи мне, как только выяснишь. Понял?

— Конечно. Я свяжусь с тобой, Скотт. Договорились.

— А почему ты ни слова не сказал об этом раньше, о Лолите?

— Черт возьми, ты же меня не спрашивал, а я не вспомнил. Честное слово, не подозревал, что это так важно.

— Не подозревал? — У меня перехватило дыхание. Через несколько секунд я спросил: — Ты хотел, чтобы я как следует избил тебя, Джей?

— Да, хотел.

Если он и скрывал еще что-то, мне этого не узнать.

— Вот и получай, — сказал я, двинув его кулаком в рот. Он ударился о крыло машины и свалился на землю. На этот раз он не поднялся. Я оттащил его на несколько шагов в сторону, оставив лежать на спине.

Отблеск света упал на его лицо. Теперь Квин должен поверить Джею.

* * *

Я уже засыпал, когда меня разбудил телефонный звонок.

Бросив Джея, я поехал прямо домой, приготовил себе коктейль и прилег на диван в гостиной, ожидая его звонка. Я схватил трубку, отчаянно тряся головой, чтобы окончательно прийти в себя. Звонил Джей.

— Скотт? — В его голосе слышалась напряженность. Похоже, он был чем-то взволнован.

— Да. Что стряслось?

— Парень, сматывайся оттуда. Когда я рассказал Фрэнку, что ты удрал, он чуть с ума не сошел. Он направил по твоему следу всех стрелков в нашем городе, пообещал заплатить десять тысяч баксов тому, кто пришьет тебя. Но это не все...

— Что? Десять тысяч?

— ...он напустил на тебя копов, чтобы те тоже ловили тебя.

— Полицейских? Не может быть! Я...

— Не спорь. Сматывайся оттуда, слышишь? Если эти снимки попадут ребятам Фрэнка или легавым... Скотт, ты не станешь брать их с собой?

— Нет, они в безопасном месте.

— Так не забирай их оттуда. Уходи...

— Успокойся. Как Фрэнку удалось...

— Уходи, пожалуйста, уходи, слышишь? Понимаешь, я звоню из автомата, пробрался сюда тайком. Быстрей сматывайся из своей берлоги — с минуты на минуту там появятся парни, начнется стрельба, тебя убьют, если не поторопишься... И позвони мне, если хочешь спросить о чем-то. — Он дал мне номер телефона.

Я даже не записал его, просто запомнил. Повесил трубку и тут же выбежал из квартиры. Страх, звучавший в голосе Джея, передался и мне.

Двое мужчин весьма сурового вида вошли в парадную дверь в ту минуту, когда я покидал свой дом — через черный ход. Они меня не заметили, но я не сомневался, что мне выпала редкая удача — избежать встречи с ними, хотя и не знал этих парней. У одного из них, высокого, голова медленно и непрерывно поворачивалась из стороны в сторону, как башенка танка на боевом марше; на нем был черный костюм, пузырившийся у левого плеча. Второй был ниже ростом, худой и напоминал бесцветную личинку, на нем была серая фетровая шляпа с полями и слишком длинное для окопов пальто военного покроя. Их было двое — значит, по пять штук на каждого?

Я вышел через черный ход и быстрым шагом прошел четыре квартала, до того места, где оставил машину Джея. Направляясь на бульвар Беверли, я вернулся к Норт-Россмор и проехал мимо «Спартан-Апартментс-отеля». У входа стояла черно-белая полицейская машина.

Добравшись до телефона-автомата, я набрал номер, который дал мне Джей. Он ответил после первого звонка.

— Что происходит, черт возьми? — спросил я.

На меня обрушился поток слов, и через несколько секунд я взмолился:

— Помедленнее, Джей. Начни с начала, с того момента, как ты вернулся в усадьбу, и расскажи все по порядку.

— Ладно, — согласился он, и я услышал его глубокий вздох. — Так вот, когда я вернулся и сказал Фрэнку, что ты удрал, его чуть удар не хватил. Когда он немного успокоился, я рассказал ему все, как ты велел: что тебе известно практически все, кроме числа родинок на его ягодице. Об их встречах, и кто эти люди, и что завтра ты собираешься взорвать эту мину, понимаешь?

— Да. Так что случилось?

— Много чего! Он так побелел, будто креветки, которых он съел за обедом, ожили и запросились обратно. Он был ошарашен и даже прекратил пилить меня за то, что я оказался растяпой и сам чуть не сдох. — Он помолчал. — Этот последний удар, Скотт. Я не держу на тебя зла, но ведь ты мог пробить дырку...

— Так он проглотил наживку?

— Еще как. Когда лихорадка прошла, он отослал меня, но я подслушал у дверей. Фрэнк повис на телефоне и принялся обзванивать тех парней, с которыми у него назначена встреча.

— Откуда ты знаешь, что именно их?

— Как это — «откуда знаю», — ведь он менял время встречи. Говорит: ждать до следующего понедельника нельзя, надо встретиться побыстрее — завтра.

Я улыбнулся. Мне было не ясно, извлеку ли я выгоду из такого развития событий, но я прекрасно понимал, что их встреча в следующий понедельник интереса для меня не представляет. Сейчас была поздняя ночь, уже наступил вторник, и до раннего утра в среду оставались считаные часы, времени в обрез; но если эта встреча состоится сегодня, Миллер еще будет жив.

— На какой час назначена встреча? — спросил я.

— В полдень, потому что в обеденный перерыв все они будут свободны. Место встречи — то же, кабинет Салли, в служебных помещениях «Гардения-Рум».

— Ты слышал чьи-нибудь имена?

— Только одно, боялся торчать у его дверей слишком долго. Он говорил со Смитом. Но на этот раз я услышал его имя — Торнуолл. Фрэнк просил его обзвонить остальных.

— Торнуолл Смит? Но это же судья Смит.

— Да. Отпад, правда?

Судья Торнуолл Смит, воплощение добродетели. Судья Смит, который председательствовал на судебном процессе Росса Миллера.

— Вот когда Фрэнк трепался с судьей Смитом, — продолжал Джей, — я и услышал, что они договорились отправить в твою лачугу полицейских. Он велел Смиту заготовить все необходимые распоряжения и договориться со знакомым копом, чтобы тот устроил тебе светлую жизнь. В основном ему нужен был повод, чтобы полицейские арестовали тебя и немного подержали в участке. Слушаешь?

— Конечно, чтобы меня подержали до среды, часов этак до двенадцати. Но как им удалось так быстро подготовить для меня ловушку?

— Никакой ловушки, Скотт. Арест на законном основании.

— На законном? — не понял я.

— Именно: за угон машины. Понимаешь, ведь я рассказал Фрэнку, что ты забрал мою тачку, — все, как мы с тобой договаривались, ты же в курсе. Вот он и велел мне подать жалобу, и я, конечно, так и сделал. Фрэнк придумал бы и еще что-нибудь, но это первое, что пришло ему в голову. Сейчас, наверное, уже передали по радио всем патрульным машинам.

— Так оно и есть, — ответил я, ужасно расстроившись; так вот почему полицейская машина появилась у моего дома. И тут же вспомнил, ощутив при этом пустоту в желудке, что машина, объявленная в розыск, новенький синий «тандерберд», стоит сейчас всего в десяти ярдах от меня.

— И это еще не все, — сообщил Джей.

— Ты имеешь в виду такую малость, как десять тысяч баксов в награду за мою голову?

— Да, это самое. Он отправил на поиски тебя не только профессионалов, он поднял на ноги всех, кто умеет стрелять, и приказал им уничтожить тебя, если удастся, перед входом в полицейское управление. Но я не о том хотел сказать.

— Так это еще не все?

— Скотт, Фрэнк с удовольствием утопил бы в Атлантическом океане всю Калифорнию, если бы при этом погиб и ты. Он рассчитал, что с тобой покончат сегодня ночью, и едва ли успокоится, когда узнает, что ты еще жив. Понимаешь, ты загнал его в угол, он и пошевелиться не может, поэтому он пойдет на все, чтобы только утихомирить тебя.

— Джей, на что еще ты намекал?

— Так вот, он говорит, что на завтрашней встрече заставит их выполнить еще одно его требование: лишить тебя лицензии на розыск и на право ношения оружия. Применить статью или отобрать, придумать что-нибудь подходящее.

— Аннулировать. — Это слово вырвалось помимо моей воли. Четко выговаривая слова, я спросил: — Как такой подонок, как Квин, может лишить меня лицензии?

— Не спрашивай меня, Скотт. Может, за то, что ты украл мою машину. Они собираются обсудить этот вопрос на встрече. — Он помолчал. — Не знаю, как ему удается, но он всегда добивается своего. Держу пари, что и на этот раз не оплошает. У него по всему штату расставлены свои люди, на всех постах.

Постепенно передо мной вырисовывалось реальное положение дел: дружки Квина занимают более высокие посты и обладают большей властью, чем мне казалось вначале. По крайней мере, среди них такие важные шишки, как судья Смит и Аира Семмелвейн, — оба они, как мне стало известно, должны присутствовать на этой полуденной встрече. Вместе с другими, о которых я ничего не знал, но очень хотел бы узнать как можно больше, особенно сейчас. Я получил бы немало информации о всех его дружках, не говоря уж о самом Фрэнке Квине, если бы мне удалось пробраться на эту встречу. Это был бы богатый улов. Но мне нельзя даже приближаться к отелю «Баркер».

Нельзя и торчать слишком долго в этой телефонной будке. Я посмотрел на машину Джея и спросил его:

— Есть еще новости, Джей?

— Нет, наверное, это все.

— Я задал тебе один вопрос, на который пока не получил ответа, помнишь?

— Ты имеешь в виду ту девушку?

— Угадал.

— Я тебе уже называл его.

— Папаша Райен?

— Да. Это сделал Папаша.

— Что еще?

— Это все. Они все еще у тебя... гм... эти снимки?

— Да. Но наш уговор остается в силе, Джей. Я сдержу свое обещание. — В ответ послышался тяжелый вздох. — Надеюсь, — продолжал я, — до среды ничего не изменится, если только ты не наврал мне.

— Не волнуйся, я на твоей стороне. Не волнуйся. Только... не забудь о том, что ты обещал мне в среду.

— Не забуду, Джей. — Я замолчал. — Если, конечно, не помру.

Наступила продолжительная пауза. Когда он заговорил, в голосе его звучало отчаяние:

— Скотт, ты не имеешь права... не имеешь права так поступать со мной!

На этой безрадостной ноте мы расстались. На секунду я представил 4300 сотрудников полицейского управления Лос-Анджелеса, брошенных на то, чтобы разыскать меня и засадить за решетку. И о приказе Квина, переданном по подпольному беспроволочному телеграфу и полученном в шикарных ночных клубах и в шумных винных погребках, в подпольных игорных притонах, в конторах букмекеров, в многоквартирных домах на Сансет-Стрип и в центре Лос-Анджелеса.

А затем я с головой погрузился в дела.

Отъехав около мили от телефонной будки, я занялся проверкой машин, стоявших у обочины. Мне это не доставляло удовольствия, но ехать дальше в машине Джея было опасно. Надо было срочно угнать другую. Первые две машины оказались заперты, но дверца третьей, уже не нового «форда», поддалась моим усилиям; две минуты спустя я соединил провода зажигания, и «форд» тронулся с места. Оставалось надеяться, что его не объявят в розыск до семи-восьми часов утра. Сейчас было четыре часа, так что в запасе у меня было очень мало времени.

Но если Квину удастся выполнить все задуманное, фактор времени не играет существенной роли, меня может спасти только чудо. Особенно если учесть, что дорога в полицию мне заказана; что бы я ни придумал, рассчитывать придется только на свои силы. Остановив машину на тускло освещенной улице, я постарался спокойно проанализировать сложившуюся ситуацию. Мысленно перебрал все факты, относящиеся к этому делу, все, что знал и о чем догадывался, все, что добыл сам и что узнал от других.

Дело это не имело аналогов в прошлом. Я не добыл ни одного доказательства, которое приняла бы во внимание полиция, а тем более — суд. Особенно в наши дни, когда многие законы и даже явные симпатии публики, похоже, направлены на защиту и поощрение криминального мира, будь то несовершеннолетний хулиган, торговец наркотиками, коммунист или профессиональный убийца. Так что я находился в дурацком положении: знал о преступлениях, знал, кто совершил эти преступления, но ничего не мог сделать. В данный момент самое главное для меня не сбор улик против Квина, чтобы покончить с ним раз и навсегда. Надо раздобыть какие-нибудь доказательства, чтобы отменить или, по крайней мере, отсрочить казнь Миллера.

Но, перебрав все факты, я не нашел ни одной зацепки. Пока у меня не было никаких улик. Как ни крути, оставались только два выхода из сложившейся ситуации, и оба не сулили мне ничего хорошего. Один из них требовал моего присутствия на предстоящем костюмированном балу, который Фрэнк Квин устраивал для гангстеров по случаю праздника Хэллоуин; но если я не превращусь в невидимку да к тому же не обрету бессмертия, это будет моей последней вечеринкой. Тогда оставалась только встреча, назначенная Квином на завтрашний полдень — или, вернее, уже сегодняшний — в отеле «Баркер».

Совершенно ясно, что появляться там мне нельзя. Но может, мне удастся спрятать в кабинете Салливана «жучок», простой микрофон, или даже радиопередатчик, вроде того, который подъезжал сейчас к Далласу, в штате Техас. Если повезет, то услышу, о чем пойдет речь на этой встрече, даже запишу на магнитофон их выступления. Но при таком раскладе мне не узнать, кто там присутствует, как они выглядят, как их фамилии. Однако, если просто узнать, что они обсуждают, и то это важная информация, которой мне сейчас так не хватает, — вопрос в том, как установить в «Баркере» микрофон.

При одной только мысли об этом мне показалось, что улитки ползут вдоль моего позвоночника, усиливая ночную прохладу. Я откинулся на сиденье машины и с такой силой прижал пальцы к векам, что у меня перед глазами, как на экране телевизора, замелькали белые черточки и кружочки; геометрические черно-белые орнаменты возникали и пропадали. Тогда я расправил плечи и, чертыхаясь себе под нос, нащупал пачку сигарет. Достал зажигалку, покрутил колесико — и замер.

Я сидел не шевелясь. Нашел. Я понял, что нашел выход.

Но это означало, что мне придется вернуться в гостиницу «Баркер».

Нравится мне это или нет.

А мне это очень не нравилось.

Глава 11

В половине пятого утра я стоял в другой телефонной будке и терпеливо дожидался, когда мне ответят. Я звонил своему бывшему клиенту по имени Гейб, который давно уже стал моим другом; кроме того, он был классным специалистом по всякой электронике, прекрасно разбирался в телевизорах, был владельцем трех магазинов по продаже телевизоров: двух — в Лос-Анджелесе и одного — в Голливуде.

Я звонил ему, потому что надеялся оборудовать кабинет Салливана не только микрофоном, но и телевизором.

Гейб обратился ко мне, узнав, что его сын-школьник в качестве развлечения балуется наркотиками. Я провел с мальчиком экскурсию, показал ему, какие страшные муки испытывают взрослые и ребятишки, решившие отказаться от употребления наркотиков; показал пятнадцатилетнюю девчонку, сохранившую еще следы былой красоты, которая занималась проституцией, чтобы оплачивать свои пагубные привычки. Увидев своими глазами, к чему приводит такое безобидное на первый взгляд развлечение, мальчик утратил к нему интерес, поскольку понял, что за это удовольствие придется расплачиваться изгнанием из общества нормальных людей. В знак благодарности Гейб, возможно, поможет мне установить микрофон в недрах этой действующей домны.

После, наверное, шестого звонка в трубке раздался его сонный голос.

— Гейб? — сказал я. — Шелл Скотт. Мне нужна твоя помощь.

— Шелл? Привет, приятель. Подожди минутку. — В трубке что-то щелкнуло, но вскоре Гейб вернулся: — Слушаю тебя. Сходил умыться. Теперь проснулся. Кого надо убить или похитить?

Я рассмеялся:

— Сегодня на первом этаже одного отеля состоится встреча. Мне хотелось бы находиться подальше от этого места — но слышать и видеть, что там происходит. Ты — спец по телевизорам. Можешь устроить?

Несколько секунд он молчал.

— Конечно. Думаю, тебе нужна полная система телевидения. Верно?

— Я в этом не разбираюсь. Что мне понадобится?

— Тебе нужна телекамера, установленная на месте событий, и, если хочешь, маленький передатчик, приемник сигнала и телевизор, чтобы воспроизвести картинку, а также кабель, который надо протянуть до того места, где будет установлено воспроизводящее сигнал устройство.

— Кабель? — переспросил я. — Кабель? Я-то думал, сигнал передается по воздуху, или эфиру, или хлороформу, или...

— Скотт, ведь у нас с тобой не Американская телерадиовещательная корпорация. Кабелем соединяют телекамеру с телевизором и устанавливают приемник-преобразователь радиоволн, так работает коммерческое телевидение — без проводов, чтобы тебе было понятнее.

— Дружище, ты все объяснил, но мне нужно устройство, работающее без проводов. Послушай, Гейб, вот что происходит. На встречу, о которой идет речь, соберутся коррумпированные элементы, у них есть пистолеты и всякие такие штуки. Если они заподозрят, что за ними подсматривают, то пустят в ход все, что у них имеется. Так что или мне надо отказаться от этого плана, или...

— Понятно, — прервал он меня. — Уяснил. Одно из таких делишек, а? Так вот, ты нашел где спрятать камеру?

Я уже думал над этим. Когда я забрел вчера вечером в кабинет Салливана, то увидел там серый стол, кожаные кресла и деревянный бар в углу.

— Наверное, нашел, — ответил я, — но не очень надежное место.

— Как я понимаю, тебе не хочется находиться в отеле.

— Мне хотелось бы устроиться в нескольких кварталах от него, а еще лучше — в Лас-Вегасе, штат Невада. Я проберусь на место встречи, чтобы потихоньку установить телекамеру, но оставаться там не хочу. — После паузы я добавил: — Если, конечно, не заставят.

— Так вот, есть и другой путь, — сказал Гейб. — Я заговорил о кабельном телевидении, потому что все необходимое оборудование лежит на моем складе в Голливуде и я мог бы тут же выдать его тебе. Но если можешь немного подождать, я отыщу телекамеру, работающую на полупроводниках, и ультракоротковолновые передатчик и приемник. При работе на ультракоротких частотах получаешь видео— и аудиосигналы без кабеля.

— Великолепное предложение. Но ты сказал — если я могу немного подождать. Как долго?

— Сегодня же достану все это, в первой половине дня. У меня на складе ультракоротковолновой системы нет. Постараюсь управиться до полудня.

— Гейб, — вздохнул я, — мне надо установить это оборудование и исчезнуть до восхода солнца — если, конечно, я хочу увидеть этот восход. Сейчас еще можно пробраться и улизнуть из этого заведения, но, когда оно откроется, туда уже не попасть. Мне там будет... гм... неуютно. Все надо закончить в течение полутора часов. У меня в запасе самое большее два часа.

— Тогда забудь и думать об ультракоротковолновом оборудовании, Шелл. Мне нужно не меньше часа, чтобы подобрать и получить в городе все необходимое. Так согласен на аппаратуру с кабелем?

Немного подумав, я ответил:

— Согласен.

— Где встретимся? — спросил он.

Я объяснил, где нахожусь.

— Хорошо, — сказал Гейб. — Еду на склад в Голливуде и подберу для тебя все, что нужно. Ты, наверное, хотел бы получить приборы, работающие на полупроводниках, то есть небольшого размера.

— Желательно — размером с горошину.

— Будем считать, я этого не слышал. Вот что ты получишь. Телекамеру размером с домашнюю восьмимиллиметровую кинокамеру. Для аудиосистемы у меня есть микрофон размером с сигару и усилитель. Он в два раза меньше обычной переносной модели. Годится?

— Великолепно.

— Это все, что нужно, добавим сюда еще коаксиальный кабель, чтобы соединить твою камеру с монитором, и экранированный провод для микрофона. Я прихвачу все это.

— Еще одна сложность, Гейб. Я хочу записать на кассету звук и переписать на видеокассету то, что появится на экране телевизора, — если, конечно, такое возможно.

— Ох, братец. — Он замолчал. — Прихвачу портативный магнитофон и шестнадцатимиллиметровый «болекс», но учти: записать фильм с экрана телевизора совсем не то, что снять во дворе любительский кинофильм. Изображение на экране твоего телевизора будет неустойчивым. Оно складывается из растровых линий: иногда изображение занимает весь экран, а иногда — только часть. Все зависит от частоты следования кадров, на экране твоего телевизора может появиться полное изображение, совсем ничего или растр.

— Но хоть часть происходящего удастся снять, так? И это изображение будет сопровождаться звуком, который записывается отдельно?

— Да, что касается звука, синхронная запись требует двадцати четырех кадров в секунду. Если снимать фильм на соответствующую пленку со скоростью двадцать четыре кадра в секунду вместо шестнадцати, при условии, что мой «болекс» снимает со скоростью двадцать четыре кадра, а не двадцать три с половиной, к примеру, то у тебя все получится. Если бы у нас хватило времени проверить камеру...

— Времени, Гейб, нет.

— Я пошел, Скотт. Теперь понял, что тебе нужно, — постараюсь достать как можно скорее. — Он повесил трубку.

* * *

В этот предрассветный час было холодно и сыро. Я стоял в кромешной тьме перед дверью, за которой начинался коридор, ведущий в служебные помещения «Гардения-Рум», коридор, в который выходила дверь кабинета Салливана. С помощью комплекта ключей и отмычек, которые мне удалось достать неподалеку, у заспанного слесаря, я быстро справился с замком, но, взявшись за ручку двери, немного помедлил, вспоминая, все ли необходимое прихватил с собой.

Гейб приехал и уехал. Он привез все оборудование, упаковав его в три небольших чемодана. Один из чемоданов он оставил мне, а с двумя другими отправился в отель «Баркер», зарегистрировался там под вымышленным именем, потребовав себе номер с телевизором в задней части отеля, чтобы окна его выходили на улицу, и поселился в 418-м номере.

Из одного чемодана он достал кинокамеру и несколько кассет с пленкой, телескопический треножник, портативный магнитофон и магнитную ленту. Из другого — двести футов коаксиального кабеля и столько же футов экранированного провода. Он присоединил провод к микрофону магнитофона, а кабель — к вводу антенны на задней стенке телевизора, стоявшего в номере. Остальной кабель, а также провод он сбросил из окна на аллею, где стоял я.

К тому времени я блокировал оба конца аллеи деревянными щитами с надписью: «Осторожно — идут ремонтные работы», которые одолжил на Восемнадцатой улице. Эти щиты не блокируют аллею на неделю, но в первую половину дня помешают любителям прогулок пользоваться этим участком. Мы встретились с Гей-бом в аллее, и он отдал мне ключ от 418-го номера. Мы обменялись рукопожатиями, он проверил, знаю ли я, что делать, пожелал мне удачи и уехал.

От того места, где упали провод и кабель, до окна кабинета Салливана в служебном отсеке клуба «Гардения-Рум» оставалось шагов пятнадцать. Кабеля хватало с избытком. Теперь мне предстояло проникнуть в кабинет Салливана и присоединить этот кабель к портативной телекамере, а потом на некоторое время поселиться в 418-м номере отеля «Баркер».

Вот почему несколько секунд назад мне пришло в голову, что я успешно осваиваю профессию взломщика. Тяжело вздохнув, я открыл дверь и, войдя внутрь, аккуратно запер ее. В коридоре было темно и тихо. Я замер, прислушиваясь. Потом, держа в левой руке чемоданчик, принесенный мне Гейбом, а в правой — кольт 38-го калибра, осторожно двинулся вперед.

Все шло как по маслу. Я без помех вошел в кабинет Салливана, задернул занавески на окне и включил свет. При первом же взгляде на бар я понял, что там вполне можно спрятать мою телекамеру. Он был пригоден для подобной операции.

Бар занимал угол комнаты, слева от меня, и представлял собой солидное сооружение из отшлифованного и отлакированного тополя, стойка длиной в восемь футов была сделана из распиленного по всей длине бревна. Переднюю стенку бара украшали занятные шишки из более темных пород дерева. Бар имел около двух футов в глубину, и заднюю стенку его прикрывали четыре аккуратно прикрепленные к ней дверки. На полках внутри бара стояли бутылки джина, виски, бренди, разных ликеров, а также стаканы и серебряное ведерко для льда, на дне которого плескалось немного воды.

Я приступил к работе.

Открыл чемоданчик. В нем лежала телекамера, усилитель и маленький микрофон, все это удивительно небольших размеров, если учесть, какую работу им предстояло выполнить. Портативная телекамера получала питание от блока также портативных батареек, находившихся внутри ее; она была снабжена электронным глазом, который соединялся с диафрагмой объектива, увеличивавшейся или уменьшавшейся в зависимости от освещения. К ней был прикреплен усилитель со штепсельной вилкой от маленького, размером с сигару, микрофона, уже настроенного на звук.

Кроме того, в чемоданчике я нашел набор всех необходимых мне инструментов. За четыре минуты, если верить моим часам, я выбил одну из шишек, украшавших переднюю стенку бара, и спрятал телекамеру с объективом прямо в образовавшееся гнездо, а планку закрепил полудюжиной гвоздей, забив их в полку, на которой стояла телекамера, по три с каждой стороны. Назвать мое сооружение незыблемым как скала было бы большим преувеличением, но все же оно держалось достаточно прочно. Рядом с телекамерой я установил усилитель и микрофон, все три предмета занимали пространство не больше фута в ширину и были установлены как раз в центре бара.

Еще две минуты я сверлил дырку в левой стенке бара, рядом с окном, выходившим на аллею позади отеля. Предварительно выключив свет, я раздвинул занавески, раскрыл окно и выбрался на аллею. Провод и кабель свисали из окна 418-го номера. Я придавил их большим камнем, чтобы они висели прямо, а не болтались по стене и не маячили перед чьим-то окном. Протянув их вдоль аллеи, до окна кабинета Салливана, я запихнул свободные концы внутрь и вскарабкался вслед за ними в комнату. Я закрепил их гвоздем слева от окна и частично вдавил их в наружный подоконник, загнув над ними его нижний край. Потом закрыл окно, тщательно задернул занавески и включил в комнате свет. Отрезав лишние куски кабеля и провода, я протащил их в дырку, которую провернул в стенке бара. Еще минуты две ушло на то, чтобы присоединить их к спрятанной телекамере, провод я подсоединил к усилителю — и мое кабельное телевещание, звуковая и телевизионная система между этим кабинетом и 418-м номером была налажена.

И довольно надежно укрыта — если только кто-нибудь не вздумает пропустить стаканчик. Все мое оборудование находилось в центральной части бара; я сдвинул все бутылки и стаканы к концам стойки и забил гвоздями две центральные дверцы. Я добился своего — все было готово, чтобы сегодня днем наблюдать за тайной встречей Квина с его помощниками. Работа закончена. Посмотрел на часы. Я провел в кабинете Салливана семнадцать минут.

Работа так захватила меня и я так старался выполнить ее как можно быстрее, что на какое-то время позабыл, где нахожусь, и почти отключился от всех внешних раздражителей. Теперь все вернулось на свои места, и я осознал, что в третий раз мне сюда не попасть. Мне показалось, что несколько секунд назад до моих ушей донесся какой-то шум. Все мои чувства были предельно обострены, я навострил уши, но не услышал ничего, кроме биения собственного пульса и учащенного дыхания. Эти звуки мог слышать только я.

Но тут я вспомнил, что несколько минут назад, когда я находился в аллее, на востоке появился слабый, почти незаметный отблеск. Приближался рассвет. Рассвет — время охоты на шпионов. Эта мысль не давала мне покоя. Работа закончена, и пора как можно скорее выбираться отсюда.

Я собрал все инструменты, обрывки кабеля и провода, сложил их в чемоданчик и отнес его к двери. Потом подошел к большому серому столу, за которым, как я полагал, сегодня днем будет сидеть Квин. Порывшись в его ящиках, я не нашел ничего интересного для себя. Какие-то бумаги, коробка сигар, пара красных беретов, принадлежавших, конечно, Салливану; таким беретом, как мне рассказывали, он прикрывал свой «толстый череп». Потухшая, недокуренная сигара лежала в большой керамической пепельнице, стоявшей на столе. Самый обычный кабинет.

Наклонившись над столом, я заметил слабый лучик, мерцавший в моем тайнике в баре, но он скорее походил на отражение света от бутылки, а не от объектива телекамеры. Я остался доволен. Теперь можно уходить, зная, что больше сделать ничего нельзя. Я смогу увидеть — и услышать — практически все, что произойдет в этой комнате, если их встреча действительно состоится, и состоится здесь, в этом кабинете, и они не обнаружат мою телекамеру, и полиция не уберет щиты с надписью «Идут ремонтные работы», и никому сегодня утром не захочется выпить. И никто не заметит странный кабель, свисающий вдоль задней стены здания... Множество других "и" вызывало у меня ощущение легкой тошноты.

Раздался легкий шорох, как будто что-то пошевелилось. По крайней мере, мне что-то послышалось... если только снова не заработало мое воображение. Но вслед за тем опять раздался шум, не похожий на предыдущий звук. Если тот шум раздавался только у меня в ушах, то этот напоминал хруст косточки, чего никак не могло быть.

Посмотрев на дверь, я заметил, что ее ручка медленно поворачивается.

Вот этот-то звук я и услышал. Вихрь чувств поднялся в моей душе. Во-первых, я растерялся. Во-вторых, я понял, что меня сейчас схватят, и ощутил гнев, разочарование и не знаю, что еще. Зайти так далеко, настолько приблизиться к выполнению задуманного, проделать всю эту работу — и в результате полное банкротство. Это было уж слишком!

Я вытащил револьвер. Дверь приоткрылась на дюйм. Я прицелился в сторону звука, приготовившись стрелять.

Но затем — так неожиданно и громко, что я опять вздрогнул, — раздался женский голос:

— Сейчас вернусь, дорогой. Я только на две минуты.

«Что за чертовщина?» — подумал я.

Теперь, когда дверь была приоткрыта, я услышал и ответные голоса — мужские, их было не меньше двух, и доносились они со стороны бара «Гардения-Рум», — но слов не разобрал, до меня донесся только какой-то разгневанный рокот. Однако голос женщины слышался совершенно отчетливо, она крикнула:

— Не шуми, дорогой. Приготовь мне коктейль — я сейчас вернусь.

Я не знал, что предпринять: то ли вылезти в окно — хотя время уже упущено, — то ли спрятаться за дверью, под столом или в баре — что еще придумаешь. Слишком много вопросов надо было решить за две-три секунды, имевшиеся в моем распоряжении.

Ясно было одно: за дверью стояла женщина, и она не стала бы орать во весь голос, если бы держала в руке пистолет и собиралась стрелять в меня. Мне предстояло решить элементарную задачу: если мы знакомы, если она узнает меня, мне крышка. Но может, она меня не знает.

Может, она... Мысли мелькали в голове с быстротой молнии.

Я находился в кабинете Салливана, — может, она не знает ни меня, ни Салливана. Чем черт не шутит, все может быть; может, луна сделана из сыра и в один прекрасный день и мне перепадет кусочек. Может, мне удастся закончить это дело, не получив пулю в лоб. В один прекрасный день... Времени на дальнейшие словесные упражнения не оставалось. Надо было решать: она уже входила в комнату.

И тут на меня снизошло вдохновение. Я действовал как по наитию.

Отчасти, возможно, потому, что все время думал о Салливане, отчасти — просто из желания прикрыть чем-то свои седые волосы, но одним прыжком я подскочил к столу, выхватил из ящика красный берет Салливана, натянул его на голову, схватил огрызок сигары, лежавший в пепельнице, и повернулся спиной к двери — как раз вовремя, так как женщина уже вошла в комнату и увидела меня с сигарой в левой руке: правую руку, в которой был револьвер, я спрятал.

Слегка повернув голову влево, я скосил глаза, чтобы посмотреть на нее и проверить, одна ли она явилась сюда. Одна. Хихикая, она закрыла за собой дверь.

Что ж, ничего угрожающего в этих звуках не было.

— Привет, — сказала она. — Заметила полоску света под дверью. Вы не возражаете?

— Возражаю?

— Ведь вы — Салли? Правда?

Обернувшись, я посмотрел на девушку, но выражение ее лица не изменилось. Оно осталось таким же счастливым, полным ожидания и надежды, — типичное выражение лица подвыпившего человека, хрипловатый голос и избыток макияжа на лице дополняли картину. Незаметно сунув револьвер в кобуру, я повернулся к ней.

— Вы что, оглохли? — спросила она. — Ведь вы — Салли, правда?

— А разве мы с вами встречались? — спросил я вполне дружелюбно.

— Нет. Нет еще, но у нас все впереди, — произнесла она жеманно, — очень надеюсь на это.

Не разобравшись в смысле ее слов, я задал жизненно важный для меня вопрос:

— Так вы никогда не встречались со стариной Салли?

— Нет, — покачала она головой, — но я ждала этой встречи. Понимаете, мой дружок запретил мне и думать о шоу-бизнесе. А я хочу выступать. У меня талант, честное слово.

Шоу-бизнес, талант. Я вспомнил все, что слышал о Салли. Как бы там ни было, такое развитие событий устраивало меня. Сжав в зубах сигару, я предложил:

— Что ж, тогда заходите, радость моя. Посмотрим, на что вы способны.

Она тихонько взвизгнула. Вплоть до этого момента что-то смутно тревожило меня, мне казалось, что я ее где-то видел, но, когда она взвизгнула, я вспомнил. Вчера вечером она сидела за столиком в баре вместе с Блистером, Спиди и еще двумя девушками. Как раз она была без кавалера, и на ней было зеленое закрытое платье.

Сегодня ночью ее кавалер, «дружок», как она его называла, очевидно, находился поблизости, и сегодня на ней было другое, тоже закрытое, трикотажное платье ярко-оранжевого цвета, облегавшее ее тело так же плотно, как и предыдущее. Зрелище было впечатляющее, хотя, несомненно, эластик грозил лопнуть от слишком большого давления изнутри. Вчера вечером ее светлые волосы свободно ниспадали на плечи, сейчас они были заколоты на макушке.

Ее визг закончился высокой нотой, несколько напоминавшей кошачье мяуканье; картинно заломив руки, она воскликнула:

— Как я боялась, что вы не позволите! — После чего завиляла бедрами и несколько раз сжала и разжала пальцы. — Сначала мне надо немного разогреться, — объяснила она.

События развивались стремительно. Как бы эта спасительная на первый взгляд соломинка не погубила меня. Мне хотелось только одного: как можно быстрее закончить прослушивание этой красотки, чтобы, привлеченные ее воплями, сюда не явились ее дружки и случайные знакомые, которые без лишних слов пристрелят меня. И тут я вспомнил кое-какие подробности относительно Салли: как он нанимал девушек для своих шоу, «пробы», которые проходили здесь, в его кабинете...

— Ладно, я готова, — объявила блондинка, — только мне, наверное, придется танцевать без музыки.

— Прошу вас, мисс, не надо...

Но она, не слушая меня, продолжала:

— Надо побыстрее показать вам мой номер, не то заявится мой дружок и застукает меня.

— Застукает?

— Он убьет меня, если узнает, что я была здесь.

— Убьет?

— Я улизнула от него, ведь он и слышать не хочет о моей театральной карьере. Но я придумала целую сценку, все отрепетировала. — Она уже начала свой номер, но ее театр нисколько не был похож на балтиморский. — Я и название придумала для своего танца, — продолжала она, — «Танец совокупления». Или это слишком вульгарно?

— Детка, это ничуть не грубее того, чем торгуют на Ла-Бреа. Но, видимо, именно это и нравится публике?

Она не ответила. Покачивая бедрами, она двигалась по комнате, потом, заведя руки за спину, расстегнула длинную «молнию» и начала снимать свое оранжевое платье. Не забывая при этом вилять бедрами...

— Нет, — взмолился я, — нет, не надо...

— Что такое? Не надо? Почему?

— Понимаешь, я... совсем забыл. Дело в том, что все места заняты. Для новых... девушек мест нет.

— Но это займет не больше минуты. Я уже начала, и, может, вы вспомните меня, когда появится место. — Она захихикала, как девчонка, которую пощекотали.

— Все это ни к чему... — начал я.

— Я придумала весь танец, — говорила она, не слушая меня и не останавливаясь ни на секунду, — придумала даже себе псевдоним: Вава. Это будет моим новым, сценическим именем.

— Вава?

— Да. Правда, красиво? Такое звучное, страстное... Я и фамилию придумала — Вуум!

— Слушай, с тобой все в порядке?

— Конечно!

— Но ты же сказала «вуум» или что-то очень...

— Это же у меня фамилия такая — Вуум!

— С ума сойти! Но ведь не Вава Вуум!

— Именно так. Разве не красиво?

— Господи помилуй! Но все же не Вава Вуум, — повторил я, не веря своим ушам. — Послушай, это еще хуже, чем Яки, японская танцовщица. Разве это имена? Да, Суки. Суки Яки. Черт знает что!

— Я придумала сама.

— Верю. Слушай, пора кончать...

Она не обращала на меня никакого внимания. Испустив высокий, пронзительный вопль — «Уи-и-и-и-и-и!» — не останавливаясь ни на минуту и двигаясь все быстрее, она, очевидно, спешила закончить танец до появления дружка, который «застукает» ее — или, вернее, нас — и прикончит ее, а скорее всего — нас.

— Нет, — твердо заявил я, — пора прекратить все это.

— Уи-и-и-и-и!

Плевать она хотела на мои слова. И меня нисколько не удивило, что она уже избавилась от своего оранжевого платья и от розовой нижней юбки, а теперь, не переставая раскачивать бедрами, подбросила вверх туфельки на высоких каблуках, за ними последовали нейлоновые чулки, очевидно державшиеся на невидимых подвязках, и она осталась только в розовых нейлоновых трусиках и вульгарном розовом нейлоновом бюстгальтере, отделанном рюшками, такой фасон называют «бред сумасшедшего», что-то вроде этого.

Честно говоря, на нее стоило посмотреть. Но с учетом сложившихся обстоятельств я не мог позволить себе увлечься открывающейся перспективой, и слава богу! — иначе что со мной стало бы, когда она закинула руки за спину, нащупывая застежку бюстгальтера и еще более страстно извиваясь всем телом. Но я сурово приказал:

— Прекрати немедленно!

Однако мой суровый тон не производил на нее ни малейшего впечатления. Она наконец справилась с застежкой, выпуклые чашечки бюстгальтера заскользили ниже, ниже...

— Послушай, тебе пора остановиться. Не думаешь ли ты...

Розовое облачко, соскользнуло и упало на пол. Теперь она металась по комнате, делая резкие пассы руками и повторяя: «Вава Вуум! Вава Вуум!» — а затем истерически завизжала: «Уи-и-и-и-и!»

— Уи-и-и, — повторил я, чувствуя себя круглым идиотом.

Ее белокурые волосы распустились; взмахнув руками, она откинулась назад, пальцы ее теребили розовые нейлоновые трусики.

— Вава Вуум! — выкрикнула она. — Уи-и-и-и! Уи-и-и-и-и-и!

Конечно, в другое время и при других обстоятельствах я наверняка услышал бы звуки, доносившиеся из коридора. Звуки шагов. С каждой секундой шаги приближались. Но я ничего не слышал. Просто не слышал. Опять меня подвела ахиллесова пята. Эта блондинка откровенно предлагала себя, и хоть я не верил, что она зайдет так далеко, но ее розовые нейлоновые трусики начали спускаться — то ли для того, чтобы доказать полную преданность театру, то ли для того, чтобы старина Салли вспомнил о ней, когда у него освободится тепленькое местечко.

Но когда считаные секунды отделяли блондинку от кульминационного момента ее танца, когда она, без умолку, высоким, пронзительным голосом, выкрикивала свое «Уи-и-и-и-и!», а трусики рывками спускались вниз, дверь с треском распахнулась.

Здоровенный парень ввалился в комнату и заорал диким голосом:

— Что, черт возьми, здесь происходит?

Это был Фарго.

Взглянув на блондинку, он мгновенно оценил обстановку, равно как и ее неестественную позу: она стягивала с себя трусики, наклонившись вперед и выпятив зад, и в этой позе застыла на месте. И если в первую секунду он выпучил глаза, то сейчас они просто полезли на лоб.

— Дет-ка, что, черт возьми, про-ис-хо-дит? — заревел он, как раненый бык.

Блондинка не пошевелилась, только перестала стягивать трусики, попытавшись потихоньку вернуть их на прежнее место, но делала это слишком нерешительно, хотя, с другой стороны, она оказалась в столь затруднительном положении, что не имело значения, с какой скоростью она их натянет.

— Ох, милый, ты все испортил, — произнесла она жалобным голоском.

«Что верно, то верно», — подумал я с сожалением.

Глава 12

Блондинка выпрямилась, натянув все-таки трусики, что мне показалось совсем не лишним, и затем, выпятив грудь и не спуская глаз с Фарго, плаксивым голоском заныла:

— Ох, милый, ты мне ничего не позволяешь.

— Ну ты даешь, — ответил он недовольно, качая головой. Мельком взглянув на меня, он снова обратился к блондинке. — Малышка, — произнес он голосом, в котором явственно слышалось страдание, — когда, наконец, ты покончишь со своими бредовыми идеями о карьере в шоу-бизнесе? — И со словами: — Пошли, детка, вся компания ждет тебя, — он повернулся и направился к двери.

И вдруг остановился.

Он не просто остановился. Он застыл на месте. Он подергивался и дрожал, как собака, почуявшая дичь. Несколько секунд он стоял в нерешительности, потом медленно обернулся.

— Нет, — пробормотал он, — не может быть.

Я понял, что, несмотря на пуленепробиваемую толщину его черепа, до Фарго наконец дошло, что верзила в красном берете и с сигарой в руке, с разинутым ртом взиравший на проделки его красотки, совсем не тот большой простофиля, за которого он его принял.

Он забормотал себе под нос, качая головой из стороны в сторону, как железнодорожный семафор:

— Нет, не может быть. Наверняка ошибаюсь. Это не он. Бред какой-то, он не должен быть здесь. — Бормотание на секунду затихло, но голова продолжала раскачиваться: ее хозяин не знал, что предпринять. — Я схожу с ума. Мы с малышкой одни, здесь никого нет. Точно. У меня крыша поехала.

Итак, Фарго замер на месте, бормоча свои заклинания, и никак не мог прийти в себя — но я сам стоял как вкопанный. Правда, не так долго, как Фарго. Поэтому, когда я оказался за его спиной с поднятым над головой стулом, он все еще сетовал на то, что совсем потерял рассудок. Это был тяжелый стул, и я с размаху опустил его на раскачивавшуюся голову Фарго, которая тут же прекратила раскачиваться.

Он обмяк и свалился на пол, все его сомнения развеялись в одну секунду — но мои остались при мне. Я обернулся, подхватил свой чемоданчик, огляделся вокруг и двинулся к двери.

— Зачем ты так? — спросила блондинка, вытаращив на меня глаза.

Не отвечая ей, я поспешил к выходу.

Но услышал мужские голоса: ведь Фарго упоминал о «компании», которая ждала их; надо было сматываться как можно быстрее, даже если мне не дадут далеко уйти. В этом заведении, наверное, полно бандитов, и я понимал, что не пройдет и десяти секунд, как половина этих проклятых мафиози окажется здесь и протянет ко мне свои лапы, большие, черные лапы, и десятки пуль прошьют меня насквозь.

Перепрыгнув через неподвижное тело Фарго, я распахнул дверь, захлопнул ее за собой — и остановился в нерешительности. Больше всего мне хотелось, повернув налево, выскочить в ту дверь, через которую я проник сюда, а потом бежать сломя голову подальше от этого места. Но паника продолжалась не больше секунды. Повернув направо, я добежал до конца коридора и бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Уже поднимаясь наверх, я услышал голос блондинки.

— Блистер! Спиди! — вопила она. — Бегом сюда! Слышите? Вы не представляете, что здесь случилось.

«Опять ошибается, — подумал я, — они-то как раз представляют».

Но к этому времени я уже добрался до площадки второго этажа гостиницы. Без осложнений я поднялся на четвертый этаж, вошел в 418-й номер и, закрыв за собой дверь, повалился в кресло.

Что ж, до своего номера я добрался, но не чувствовал себя в безопасности. Мне было неспокойно, как человеку, воспользовавшемуся не тем дезодорантом. Я надеялся на здравый рассудок бандитов; ведь, по логике вещей, я должен уносить ноги из этого отеля — и, конечно, я не остался бы здесь, будь на то моя воля. В этих рассуждениях имелся только один существенный недостаток: далеко не все бандиты обладают здравым рассудком.

Но даже если я и обрел временное убежище, вся моя ночная работа, похоже, была проделана впустую. Стоит только Квину услышать, что Шелл Скотт зачем-то оказался в кабинете Салливана, как этот гангстер прикажет обыскать дюйм за дюймом всю комнату. Даже при небрежном обыске мою телекамеру обнаружат, или Квин просто перенесет запланированную встречу в другое, неизвестное мне место.

Клянусь, мне ужасно хотелось узнать, что же происходит внизу, в кабинете Салливана. Возможно, в эту самую минуту головорезы обыскивают отель. Узнать бы, что они задумали, тогда...

Я стукнул себя по лбу. Что со мной? Если мне надо узнать, что происходит в кабинете Салли, следует всего-навсего включить телевизор. Более того, заодно и проверю, как работает мое устройство.

Гейб предупредил, что подсоединил мою систему к двенадцатому каналу, поэтому мне оставалось только повернуть ручку настройки, а потом включить магнитофон. Не обязательно прямо сейчас делать запись, но звук будет идти из динамика магнитофона. Сорвавшись с места, я подбежал к телевизору и включил его, подсоединив магнитофон к ресиверу. Пока трубка нагревалась, я смотрел на экран, затаив дыхание. Только когда замерцал свет и появилось изображение, я вздохнул полной грудью.

Все происходило у меня на глазах; мое кабельное телевидение работало — и работало прекрасно, на экране появилось четкое изображение, за исключением одного-двух смазанных дюймов в правом углу. Я увидел злые глаза и массивный нос Фарго, он сидел на стуле, которым я его стукнул, на лице выражение боли и недовольства, — с ним все ясно и понятно. Он сидел как раз напротив бара, а рядом с ним, поглаживая его по голове, стояла блондинка.

Во всей этой суматохе она так и не успела одеться, хотя все же натянула уродливый лифчик с рюшками, остальная одежда была все еще разбросана по комнате. На экране телевизора ее фигурка выглядела очень соблазнительно. Я так и замер, впившись глазами в экран.

Рядом со стулом на корточках сидел Спиди Гонсалес, а в двух шагах за его спиной стоял другой мужчина, в котором по его почти безносому профилю я узнал Блистера. На смазанном изображении в правом углу экрана мне удалось рассмотреть какую-то женщину, стоявшую около двери.

Я так обрадовался, когда увидел на экране своего телевизора эту сцену в кабинете Салливана и понял, что проклятая система кабельного телевидения все-таки работает, что сначала даже не слышал, о чем они говорят. Звук, доносившийся из динамика магнитофона, был слишком тихим, и я усилил громкость.

В первые секунды я отказывался верить своим глазам — а теперь не мог поверить своим ушам. Это было какое-то безумие, в котором начисто отсутствовал всякий смысл.

Фарго, с перекошенной от злости физиономией, говорил:

— Черт возьми, сколько раз повторять тебе, что ничего не случилось?

Я заморгал, потряс головой, увеличил немного громкость.

— Разве? — заговорила блондинка, но Фарго заорал на нее:

— Заткнись! Сказано тебе: помалкивай.

Я чувствовал себя не в своей тарелке. Какая-то чертовщина. Стукнул я Фарго стулом по башке или нет? Или у него крыша поехала, после того как он увидел меня и помахал своей башкой? Может, у него амнезия, может, он просто псих, а может, стесняется, — но если так, я смущен не меньше его. Подтащив кресло поближе к телевизору, я плюхнулся в него, не спуская глаз с экрана.

Фарго поморщился и потер затылок, потом обратился к Блистеру:

— Ты вместе со Спиди отправляйся в клуб, мы с крошкой придем туда через минуту.

Они вышли, закрыв за собой дверь. Фарго встал, повернувшись ко мне — то есть к телекамере, спрятанной в баре, — спиной.

— Что происходит? — затараторила блондинка. — Зачем ты наврал Спиди и Блистеру, что тебе вдруг стало плохо? Если хочешь знать мое мнение, тебе и сейчас плохо. Когда этот парень ударил тебя... поначалу-то я решила, он ударил тебя из-за того, что ему очень понравился мой танец, но, похоже, не из-за этого. Иначе он не удрал бы с такой скоростью. Но когда этот парень стукнул тебя...

— Заткнись. Ты и твой болван сведете меня с ума! Ох, крошка... — Он замолчал с тяжким вздохом, плечи его опустились. — Послушай меня. Знаешь, кто был этот парень?

— Не знаю, но мой танец ему понравился. Я поняла, потому что...

— К черту твой проклятый танец! Молчи и слушай. — Он даже не повторил на этот раз: «Ох, крошка». Фарго продолжал тихим и серьезным голосом: — Я знаю, кто он. Но ты просто забудь, что видела его, понятно? Его здесь не было. Никого здесь не было. Понятно?

— Нет.

— Что ж, глупышка. Тебе совсем не обязательно понимать это. Просто делай, что тебе говорят. Пусть это будет наш с тобой секрет, радость моя. Больше никто не должен знать. Сделай это для меня, хорошо?

— Зачем?

— Черт возьми! Зачем? Будь все проклято! Потому что я так говорю, черт побери! Ох! Совсем недавно... Понимаешь... Если бы ты не была такой... такой... такой... Ох, крошка, будь умницей, делай так, как тебе говорят.

— Но зачем?

— Ох! Ты меня доведешь... — Он оборвал фразу на полуслове; судя по тому, как он жестикулировал, нетрудно было догадаться, какая напряженная борьба идет в его душе. Наконец, безнадежно взмахнув руками, он заговорил: — Ладно. Ладно. Слушай. Ты не в курсе того, что здесь творится в последние два дня. Но я знаю, и Фрэнк — тоже. Фрэнк, мой босс. Так вот, если до него дойдет, что случилось здесь сегодня ночью, — скажу тебе просто: он вытрясет из меня душу. Не будет тогда у тебя твоего сладкого зайчика.

Мне стало нехорошо, когда я представил, что кто-то, а тем более такая привлекательная женщина, как Вава Вуум, называет Фарго «сладким зайчиком». Но мои ощущения — дело десятое, в эту минуту меня волновало совсем другое: наконец я все понял. И это было великолепно.

— Нам надо притвориться, — продолжал между тем Фарго, — что ничего не случилось, никого здесь сегодня ночью не было. Если Фрэнку когда-нибудь станет известно, что я... снова проштрафился, он свернет мне шею. Он уже предупредил меня, что если я еще раз напортачу, то он закопает меня в землю по самую шею на участке около Санта-Аниты и пустит туда лошадей. Крошка, это не шутка, он так и сделает. И еще станет заключать пари, какая лошадь прикончит меня, чтобы было интереснее. — Он замолчал, перевел дыхание, потом продолжил: — Так что ни слова об этом, понятно? Даже и думать забудь.

— Что ж, пусть будет по-твоему, мой сладкий. В конце концов, ты всегда был ужасно мил со мной.

— Что верно, то верно.

— Ты очень хорошо относился ко мне.

— Приятно слышать.

— Был ужасно щедрым, дарил мне всякие красивые безделушки.

— Верно. — На несколько секунд воцарилось молчание. Фарго был тугодумом, но наконец и до него дошло. — Да! Крошка, помнишь ту норковую шубку, которую тебе так хотелось получить, — там, в магазине на Уилшире?

— Да. Да, помню! — В ее голосе снова зазвучали веселые нотки.

— Так вот, держи рот на замке, ни слова о том, что здесь случилось, — и ты ее получишь.

— Сладкий мой! Такая замечательная шубка, длинная, до самых лодыжек. Ты такой добрый!

— Я-то говорил о той, которую набрасывают на плечи.

— Такая великолепная длинная шуба...

— Вроде бы она называется меховой накидкой?

— ...до самых лодыжек.

— Ага, та длинная шуба. О ней я и говорил.

— Радость моя, ты такой добрый.

Фарго столь красноречиво развел руками, что все стало понятно без слов.

Но эта блондинка с пышными формами знала, когда слова имеют непреоборимую силу, знала, как держать Фарго на привязи, знала, что лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать. Вава знала, когда делать «Вуум!».

— Мы все о делах да о делах, — сказала она, — а ты меня даже не поцеловал. — Она опять изогнулась назад, выпрямилась, взмахнула руками — и лифчик упал на пол. — Ты не хочешь поцеловать меня?

«Что ж, — подумал я, — все повторяется. Неужели она всегда делает одно и то же?» Ответа я не знал, поскольку не успел изучить привычки Фарго. Его хорошие привычки. Но по крайней мере, он тоже знал, когда следует прекратить болтовню. Через минуту они выключили свет.

Но меня это не занимало. Ничто не могло испортить моего хорошего настроения. Ни Фарго, ни его девчонка не скажут обо мне ни слова — и почти наверняка моей телекамере, спрятанной в баре, ничто не грозит. Все подготовлено к грядущей встрече, и я ощущал себя в полной безопасности и почти уютно в 418-м номере отеля «Баркер».

Все складывалось как нельзя лучше — для каждого из нас.

Я сделал свое дело, расплатился сполна и возлагал большие надежды на то, что сегодня же завершу окончательные расчеты.

Фарго получил то, что хотел, — его не похоронят на участке неподалеку от Санта-Аниты.

И блондинка получит свое норковое манто, которое ей аж до самых лодыжек.

Глава 13

Я проснулся внезапно, но не ощущал вялости, которая обычно сопровождает мое возвращение в этот мир. Может, потому, что совсем недавно покинул его. Наклонившись вперед, я уменьшил звук, доносившийся из микрофона.

На экране телевизора два человека расставляли перед серым письменным столом Салливана кожаные кресла в два ряда. Их возня, а может быть, хлопанье двери и разбудили меня. Ничего важного не происходило, — самым важным было то, что кабельное телевидение продолжало существовать и работало исправно.

Было одиннадцать часов утра. Я заранее подготовил всю необходимую аппаратуру для записи. Подключил магнитофон, чтобы записать разговоры в кабинете Салливана, как только нажму кнопку «запись». Видеокамера, которую Гейб оставил в номере, 16-миллиметровый «болекс», с фокусом объектива 1,4, была заряжена пленкой «кодак» и установлена на треножнике перед экраном телевизора. Все было в полной боевой готовности. Однако, даже если бы в полдень все прошло без сучка без задоринки, мне еще предстояло решить проблему, как выбраться из гостиницы. И если учесть предыдущий опыт, неизвестно было, удастся ли мне это. Но каждому овощу свое время.

Несмотря на то что спал я недолго, чувствовал я себя удивительно бодрым и надеялся сохранить это ощущение. Сегодня мне понадобятся все мои силы и способности. Ведь сегодня вторник, последний день перед казнью Миллера, теперь до исполнения приговора оставалось только двадцать три часа. И сегодня состоится назначенная Квином встреча, очень тяжелый день.

А кроме того, если все-таки мне придется подумать об этом, сегодня, в восемь часов вечера, в резиденции Квина состоится также костюмированный бал, этакий бандитский Хэллоуин. Так оно и есть — сегодня праздник Хэллоуин. День, когда из своих нор выползают бандиты и домовые, а ведьмы летают на помеле. «Что ж, — подумал я, — счастливого праздника».

И с этими невеселыми размышлениями я уселся в кресло перед телевизором в ожидании электронного волшебства — появления Квина и его компании в черно-белом изображении.

* * *

Фрэнк Квин появился на экране моего телевизора в половине двенадцатого, его сопровождал какой-то человек, которого я раньше не видел, — очевидно, Дудл. Он был среднего роста, с большими залысинами и очень длинной шеей. Одетый в темный костюм, темную рубашку, черный галстук, внешне он смахивал на владельца похоронного бюро. Кем он в каком-то смысле и являлся.

Владелец похоронного бюро, однако, работал на Квина. Волна гнева охватила меня при виде этого человека. Все несчастья, обрушившиеся на меня, — не говоря уже о Россе Миллере, Вайсе, Хеймане, Лолите, — все это на совести Квина. Грязную работу выполняли за него другие, но в нем — средоточие всех жестокостей и пролитой крови, в нем — причина всех несчастий, в этом отвратительном, неряшливом, вонючем сукином сыне, с налитыми кровью глазами и расплывшейся физиономией, за все в ответе Фрэнк Квин.

В руке он держал пачку белых конвертов, которые разложил по креслам, стоявшим перед столом. В течение следующих нескольких минут они с Дудлом пару раз выходили из комнаты, а около двенадцати начали прибывать гости.

Первым в кабинете появился судья Торнуолл Смит. Меня это не удивило. Джей уже рассказал мне о нем, но и без того было ясно, что судья Смит исполнял не только возложенные на него обществом обязанности. Он осмотрел конверты, разложенные по стульям, взял один из них, положил в карман пиджака и сел в то кресло, где лежал этот конверт. Держу пари, что он не просто сел на указанное ему место, но только что положил в карман свою ежемесячную зарплату.

Вскоре появился второй, нашел свое кресло и положил в карман свой конверт. Это был худой темноволосый мужчина, его лицо показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить его имя. Вслед за ним явился Аира Семмелвейн, весьма обеспеченный гражданин, я уже знал, что он находится на содержании у Квина.

К полудню, очевидно, собрались все, и Дудл запер дверь. Я включил видеокамеру и звукозапись. Кроме Квина и его телохранителя, в кабинете собралось еще одиннадцать человек, все они были так хорошо известны или занимали такие общественные посты, что я опознал всех, за исключением одного. Кроме судьи Смита, Аиры Семмелвейна и худого темноволосого мужчины, здесь был и тот, о ком рассказывал мне Пинки, — Джон Портер, мелкий чиновник городского муниципалитета. Я увидел также Филиппа Бренмаунта, члена городского совета; Джеймса X. Траута, известного всем богатого подрядчика; двух лос-анджелесских адвокатов, один из которых два года назад был избран в законодательное собрание; президента очень влиятельной местной строительной компании; «вундеркинда» финансового мира, а сейчас сорокадвухлетнего, известного всей стране активиста калифорнийских предприятий, занимающихся недвижимостью; красивого седовласого господина, текстильная фабрика которого стоила не меньше двух-трех миллионов долларов, он активно участвовал в политической жизни и занимал влиятельное положение в своей партии, особенно у нас, в Калифорнии.

После того как заперли дверь, Квин встал перед письменным столом и окинул взглядом собравшихся. Я видел его ясно в левом углу экрана моего телевизора, равно как и профили остальных участников конференции. Дудл, притулившийся у дальней стены, стоял лицом к телекамере, установленной там, в кабинете Салливана.

Квин не тратил лишних слов. Он сразу взял быка за рога.

— Давайте перейдем к делу, — сказал он. — Некоторые из вас в курсе событий, с другими я не успел переговорить. Все без исключения должны понять, что у нас возникла серьезная проблема, я говорю о Шелле Скотте. Любым способом нам необходимо обезвредить подонка.

Он обвел взглядом присутствующих. На моем черно-белом экране не было видно, что белки его глаз имеют красноватый, как у цветка бугенвиллеи, оттенок. Он рассказал собравшимся о том, до чего мне удалось докопаться в последние три дня, и закончил свою речь словами:

— Не знаю наверняка, что именно ему известно о нас, но он знает слишком много. Это ничтожество доставляет мне массу беспокойства. А вам, джентльмены, конечно, не надо напоминать, что, если я попаду в беду, несладко придется всем. — Не спуская с них глаз, он выдержал паузу, чтобы каждый осознал суть сказанного, потом не спеша добавил: — Так что давайте все вместе займемся Скоттом.

В комнате воцарилось молчание. Квин вел себя с этими людьми как борец, осыпая их градом словесных ударов. И они покорно принимали их. Интересное зрелище. Выждав несколько секунд, Квин отрывисто произнес:

— Ладно. Скотт где-то здесь, в городе, но никто не видел его со вчерашнего вечера. Его нет ни на работе, ни дома: я установил наблюдение за его квартирой и конторой. Мои люди ждут его у полицейского управления, он там не был. Скажу честно: его розысками занимается немало людей. Как видите, я не сидел сложа руки. Так чем можете помочь вы, джентльмены?

Худой темноволосый мужчина поднялся с кресла, и мне удалось лучше рассмотреть его. Наконец я узнал его. И получил еще один удар. Это был офицер полиции. Мы не были знакомы, но я видел его раза два в форме в полицейском управлении. Сейчас он был в спортивном костюме, но я не ошибся: это был тот самый человек. Время от времени в каждом большом полицейском участке обнаруживают несколько коррумпированных полицейских — это так же закономерно, как появление нечестных адвокатов, врачей, бизнесменов. Но в полиции Лос-Анджелеса таких случаев практически не бывает, если здесь узнают, что какой-то полицейский нечист на руку, от него тут же избавляются. Так что появление на этой встрече полицейского произвело на меня самое сильное впечатление из всего пережитого за сегодняшний день.

— Я взял под свой контроль угон той машины, Фрэнк, — сказал он.

— Ордер на арест выписан? — спросил Фрэнк. Офицер кивнул, и Фрэнк улыбнулся в ответ. — Хорошо. Большинство из вас не понимает, о чем идет речь, но этот ордер поможет нам обезвредить Скотта. Прошлой ночью Скотт украл машину одного из моих людей, и на этом основании получен приказ о его задержании. В данный момент у нас имеются более приятные новости. Сегодня утром в полицию поступило заявление об угоне еще одной машины. Ее нашли на Сикамор-авеню. На зеркале заднего вида и кое-где в салоне обнаружены отпечатки пальцев Скотта.

Я застонал. И тут кончилась пленка в моей кинокамере. Мысленно все еще проклиная себя за то, что оставил отпечатки пальцев на том «форде», я быстро открыл коробку, вынул отснятую пленку и зарядил новую, камера заработала. Обидно, черт возьми, но я же не был профессиональным угонщиком автомобилей. Конечно нет. Настоящие угонщики не оставляют отпечатков пальцев.

Квин продолжал говорить:

— Так вот, у Скотта много друзей в полиции, но мы уговорили того типа, чью машину украли, подать жалобу, и теперь повсюду разослан приказ об аресте Скотта. Неплохо сработано. — Он помолчал. — Но этого недостаточно. Нам нужны более серьезные обвинения против него. То, что он в спешке угнал машину, — ерунда. Итак, сейчас мы все вместе придумаем что-нибудь посущественнее.

— Серьезное обвинение — штука не простая, — возразил один из участников совещания. — Ведь его надо посадить.

— Мне нужно не просто посадить Скотта за решетку, — резко оборвал его Квин. — Чтобы покончить с этим раз и навсегда, его надо убрать, но сейчас самое главное — засадить его в тюрьму и продержать там до завтра. Я хочу засадить этого подонка в тюрьму — если он еще жив — или заставить убраться отсюда на ближайшие двадцать четыре часа.

Все присутствующие, несомненно, находились в полной зависимости от Квина. Он вел себя грубо, разговаривал с ними свысока, не скрывая своего презрения, но ни один из этих влиятельных людей даже не сделал ему замечания.

— Эй, Квин, — громко сказал я, — сбавь тон. — К сожалению, он меня не слышал.

Квин оглядел собравшихся:

— Полагаю, вам не надо напоминать, что я раскинул сегодня ночью обширные сети. Скажу только: мне пришлось немало потрудиться, чтобы спланировать все это, и я никому не позволю помешать мне.

Потом они обсудили, какие шаги следует предпринять, чтобы пустить по моему следу несколько тысяч лос-анджелесских полицейских. Было выдвинуто нескольких предложений, ни одно из которых не дышало любовью ко мне; наконец решили, что какой-то человек, находившийся сейчас в поместье Квина, который не значится в полицейской картотеке и о пребывании которого на побережье не подозревает ни одна живая душа, подаст на меня жалобу о нападении с угрозой для жизни и заявит, что я ранил его в плечо. Один из присутствующих, Джеймс Траут, выступит в качестве свидетеля и скажет, что своими глазами видел, как я стрелял в безоружного человека. Последнее предложение разозлило меня больше всего.

Траут пытался возражать, доказывая, что не может выступить с такой явной ложью. Но достаточно было Квину сказать: «Вы сделаете это — или...» — как все протесты мгновенно прекратились.

Траут, судья Смит и офицер полиции объединили свои усилия, чтобы разработать детально, как устроить мне ловушку, потом судья обратился к Квину:

— Когда пострадавший получил ранение, Квин? Если его ранили несколько дней назад, полиция узнает об этом. А если нам неизвестно, где находился Скотт все это время, мы можем попасть впросак.

— А этот парень еще жив-здоров, — ответил Квин. — Я подстрелю его сегодня днем.

Такая наглость шокировала даже безропотных помощников Квина, и ему пришлось немного смягчить свое заявление.

— Ничего серьезного с ним не случится, — уточнил он, — всего-навсего прострелю ему плечо. Никто не собирается убивать его.

Это успокоило всех, кроме меня.

— Мы обо всем договорились, Фрэнк, — заявил через несколько минут судья Смит. — Скотту предъявят обвинение в нападении с применением огнестрельного оружия. Это очень серьезное обвинение, и Скотту придется попотеть, а на него к тому же поданы жалобы об угоне автомобилей.

— Неплохо придумали. — Квин, похоже, остался доволен. — Если даже Скотт свяжется со своими дружками в Центральном управлении, на него набросится с десяток полицейских. Хорошо. — Он помолчал. — Так вот, Скотт избил вчера вечером одного из моих парней, украл его машину, потом украл тот «форд», а теперь удрал и совершил преступное нападение, так что, по-моему, ничего не стоит отозвать его лицензию частного детектива, а также лишить его права на ношение оружия. Это на тот случай, если он уцелеет. Пока не расправимся с ним, придется идти на любые хитрости.

Обсуждение продолжалось, но я слушал его вполуха. Странное чувство охватило меня. Я наблюдал за этим шоу с ощущением, что по телевизору идет старый-старый гангстерский фильм. Но все, что я видел, происходило на самом деле. Эти люди разрабатывали реальные планы преступлений. И я мог убедиться, что меня собираются поджарить на медленном огне с таким хладнокровием, которому позавидовали бы каннибалы. Эти господа решили сожрать меня заживо. За мной охотятся не только все бандиты в городе, но эти подонки так ловко все подстроили, что меня бросится ловить вся полиция Лос-Анджелеса — и не только за кражу машин, а за умышленное разбойное нападение. Об этом сообщит местное телевидение, возможно, выпустят листовку с описанием моих примет, городская полиция, все патрульные, все радиофицированные полицейские машины будут искать Шелла Скотта.

Но если мне удастся выбраться отсюда с этим видеофильмом и кассетой звукозаписи — тогда им придется заняться поисками Фрэнка Квина. Квина и его преступного совета.

Кто-то в комнате на первом этаже только что сказал Квину:

— Мне кое-что непонятно, Фрэнк. Ты говоришь, что Скотт украл машину и ее только что нашли, — где?

— На Сикамор, в полутора кварталах отсюда.

Он замолчал, и его противная рожа стала еще противнее. В этот момент у меня снова кончилась пленка, и мне пришлось спешно перезаряжать кассету, иначе я отнесся бы серьезнее к реакции Квина. Я опять запустил кинокамеру, стараясь одновременно не терять из виду Квина, который жестом подозвал к себе Дудла. Квин что-то стал показывать ему на пальцах. Наконец до меня дошло, что он пользуется языком глухонемых. Дудл вышел из комнаты; когда он вернулся, обсуждение возобновилось.

Очевидно, совещание подходило к концу. Судья Смит и Траут только что ушли, и я раздумывал, не позвонить ли мне в полицию, пока еще не поздно прервать их заседание и арестовать всех молодчиков вместе с Квином. Но я понимал, что мой звонок очень легко проследить через коммутатор гостиницы и установить, из какого именно номера звонят. Скорее всего, именно так и будет. А если полиции дано указание задержать меня, то они, несомненно, это указание выполнят. И меня, конечно, задержат на несколько часов, а может быть, и дней, несмотря на ту информацию, которой я теперь обладал, — а я возлагал большие надежды на видеофильм и кассету с записью их совещания. Кроме того, мое положение и сравнивать грех с обреченным состоянием Росса Миллера. Самое главное в настоящий момент — выбраться отсюда, сохранить свободу передвижения.

Так что пришлось отказаться от обращения к закону.

Но вскоре выяснилось, что выполнить это решение я не мог.

Наверное, мысль о том, что полиции легко выследить меня здесь, по ассоциации заставила меня вспомнить застывшее выражение на лице Квина, когда его спросили, где нашли украденную мной машину. «Приблизительно на расстоянии полутора... кварталов отсюда», — сказал он и потом отослал Дудла из комнаты.

Полтора квартала от отеля «Баркер», — конечно, надо было бросить эту проклятую машину в трех милях отсюда, но у меня было так мало времени. И потом мне уже было не до этого. «А ведь Квин мог вспомнить, — подумал я, — что его молодчики застукали меня именно в этой гостинице, так почему бы мне не появиться здесь еще раз? Если Квин не блистал интеллектом, то не был и дураком. Смекалки у него хватало, он не раз выходил сухим из воды, и сейчас все правильно рассчитал, только ничего у него не выйдет, быть ему мокрой курицей».

Но если мои догадки верны, тогда понятно, зачем он отослал из комнаты Дудла. У Квина здесь немало своих людей, так что жди теперь с минуты на минуту стука вдверь. К сожалению, я не ошибся в своих расчетах — или почти не ошибся. Они не стали стучаться, воспользовались запасными ключами или ключами управляющего.

Не успел я насладиться своим высокоразвитым интеллектом, как услышал за спиной шум и чей-то голос гаркнул:

— Руки вверх, ты, ублюдок!

Глава 14

С рождения голос этот не отличался мелодичностью, но сейчас от звуков его я просто окоченел, как будто увидел извивающихся змей на голове Медузы или превратился в хладный труп, не пережив двухсторонней пневмонии.

— Руки вверх, — повторил он, — или я размажу тебя по стене.

Я обернулся к двери: в ее проеме я увидел два пистолета 45-го калибра, а также Блистера и низкорослого бандита по кличке Шедоу. Среди многочисленных дебилов, работавших на Квина, Шедоу и Блистер, наверное, меньше всех отличались интеллектом. Эти одуревшие от наркотиков граждане были в буквальном смысле слова слабоумными. Но это не означало, что я оказался умнее их.

Я встал и повернулся к ним лицом. Поскольку их приказ был выполнен не сразу, красномордый Блистер, нос которого напоминал цветную капусту, предупредил:

— Не вздумай выкидывать со мной свои штучки, Скотт, не то я запросто всажу пулю в твою пузу.

— Надо говорить: «в твое пузо», — поправил я, — нет такого...

— Называй как хочешь, я не промажу.

Вот в этом можно было не сомневаться. Когда стреляешь из автоматического пистолета 45-го калибра с близкого расстояния, достаточно попасть куда угодно, необязательно в живот, все равно человеку крышка.

Но я не хотел сдаваться.

— Твой выстрел наделает много шума, — возразил я. — Люди услышат.

Он только рассмеялся в ответ, выразительно помахав пистолетом. И тут я заметил на нем большую насадку, вроде тех, которыми пользуются в ванне. Это был глушитель, так что пистолет стрелял бесшумно.

— Что ж, — сказал я, — а мой устроит адский грохот.

— Тебе недолго осталось шуметь. — Кивнув Шедоу, Блистер приказал ему: — Пошарь-ка у него в карманах. Он сдуру и правда схватится за пушку.

— Держись от меня подальше, — сказал я сурово. Блистер расхохотался.

— Только попробуй. — В моем голосе зазвучали угрожающие нотки.

Блистер продолжал смеяться.

По-моему, я говорил достаточно жестко. Но это не произвело впечатления.

— Со мной этот номер не пройдет, Скотт, — предупредил Блистер. — Будешь грубить — придется пристрелить тебя.

Он прицелился более тщательно, метя прямо в середину груди, и начал взводить курок.

— Эй! Остановись! — заорал я. — Так не... не... делают.

— По-другому не умею.

Шедоу подошел ко мне, отвернул полу моего пиджака и ловко выхватил оттуда кольт. Пришлось подчиниться — неохотно, ощущая дурноту в желудке, но без возражений.

Шедоу небрежно опустил мой револьвер в карман своего пиджака и отступил назад.

— По-моему, все сделано как надо, Скотт, — весело сообщил он. — Не расстраивайся, все мы смертны. — Он захихикал.

У Шедоу был высокий, слабый, неестественный голос — как у обученных говорить птиц, репертуар которых состоит всего из нескольких слов, в основном они свистят. Кроме того, у него было своеобразное чувство юмора. Тощий, как костыль, он действительно казался тенью, недаром его и прозвали Шедоу, то есть Тень; его худые, слабые руки с трудом удерживали оружие, мне ничего не стоило переломить его пополам одной рукой — но в другое время и в другом месте.

Шедоу все смеялся, кивая в такт словам Блистера своей воробьиной головкой.

— Мне не велено убивать тебя, Скотт. Дудл принес нам от Фрэнка записку, чтобы мы проверили все комнаты, в которых прошлой ночью зарегистрировали новых постояльцев. Если кто-то найдет тебя, велено привести вниз, в кабинет, Фрэнк сейчас там... — Он помолчал. — Он сначала хочет поговорить с тобой.

Сначала, да? Такое начало не предвещало ничего хорошего, но в моей душе все же теплилась надежда. В основном, наверное, потому, что оба эти героя привыкли исполнять только то, что им прикажут, а высочайшего искусства принимать собственные решения они еще не постигли. Про Блистера рассказывали, что он как-то просидел в постели десять минут, не зная, какую ногу сначала засунуть в штаны (так ничего и не решив, он опять улегся спать), а Шедоу отличился еще больше, убив не того человека да к тому же не в том городе. Я понимал, что оба парня с самого начала чувствовали себя неуверенно, и надеялся заморочить им головы, тогда у меня появится шанс свалить Блистера и Шедоу или хотя бы сбежать от них.

Но как заморочить им головы? Надежды на это было немного, шансы на успех невелики. Но тут я обратил внимание на выражение лица Шедоу.

Он стоял, склонив голову к плечу и разинув рот, глаза его блестели. Простояв так несколько секунд, он заговорил:

— Послушай. Эй, Блистер, ты слышишь?

Блистер слышал и выглядел не менее озадаченным, чем его напарник.

Голос Квина наполнил комнату, слова слышались четко и ясно: «...пока мы ждем результатов, давайте договоримся, кого избрать...»

При виде двух пистолетов и их обладателей я начисто забыл о том, что за моей спиной все еще работают телевизор и подключенный к нему динамик. Глядя на окаменевших, впавших в каталептическое состояние Шедоу и Блистера, трудно было удержаться от смеха, но самым смешным было то, что они ничего не поняли.

Чему же тут удивляться, если для этих горилл телевидение ассоциировалось с соревнованиями по вольной борьбе в субботу вечером и, может быть, с коммерческой рекламой; о кабельном телевидении они имели такое же представление, как о высшей математике. Они думали, что ядерная физика — это тройная доза наркотика с разными добавками, а кабельное телевидение — это когда показывают казнь преступников в Синг-Синге. У них хватило бы воображения представить себе спрятанный микрофон, но то, что с таким же успехом можно тайком установить телекамеру, не укладывалось у них в голове. Одно дело, когда сами телевизионщики ведут съемки скрытой камерой, до других вариантов они не додумались бы, не хватало серого вещества. По крайней мере, именно на это я и рассчитывал.

Я стоял спиной к телевизору и отчасти загораживал экран. Не говоря ни слова, я сделал шаг в сторону. И застыл в ожидании.

Оба громилы одновременно увидели сцену на маленьком экране, но первым громогласно прореагировал Шедоу, издав резкий, пронзительный звук, похожий на призывный крик охваченного страстью попугая макао, и безмолвно указал пальцем на экран. Ему пришлось раз пять ткнуть пальцем в изображение, пока, наконец, и до Блистера дошла вся несуразность происходящего. Он впился взглядом в экран, подавшись всем телом вперед, и как-то сразу обмяк, челюсть у него отвисла, а брови так решительно поползли вниз, как будто были соединены с челюстью шарнирами. Через несколько секунд все изменилось: лязгнув зубами, он захлопнул челюсть, а брови поползли вверх, так как он вытаращил глаза.

Потом, повернувшись ко мне, заговорил:

— Понимаешь, я... это... — Он остановился.

— Эй, Блистер, — напряженным голосом произнес Шедоу, — а актер-то вылитый Дудл, правда?

— Да, верно. — Блистер не отрывал взгляда от маленького экрана, он опять наклонился вперед и шаг за шагом стал подбираться поближе. — Послушай, — сказал он удивленно, — если это не Дудл, то я не Блистер.

— Как же так? — спросил Шедоу. — Он только что был внизу. И что ему делать там, на телевидении? Ведь он не актер.

— Конечно, актер, — вмешался я. — Он плохой актер.

Похоже, они даже не слышали моих слов. Но, несмотря на то что экран притягивал их как магнит, все же один не спускал с меня глаз, пока другой пялился на экран, и оба держали пистолеты на изготовку. Мое время еще не пришло.

— Что же, черт побери, делает там Дудл? — спросил Шедоу, и Блистер, как эхо, повторил:

— Да, что же делает Дудл?

— Вы тупицы и орете, как два петуха, — сказал я. — Кого волнует, чем занимается Дудл? Самое важное, что в шоу участвует Фрэнк. Босс. Дудл торчит там только для того, чтобы оказывать боссу безнравственную поддержку.

Шедоу уставился на экран, потом перевел взгляд на меня.

— Там творится что-то странное, — сказал он.

— Верно, — подтвердил Блистер. — Что там происходит? — спросил он, не обращаясь ни к кому в особенности.

— Квин сегодня гость программы «Тупица дня», — объяснил я. — В этой программе участвуют люди...

— Тупица? — Шедоу уставился на меня, разинув рот, нижняя губа отвисла, а на лице появилось бессмысленное, пустое, придурковатое выражение, как будто ему только что удалили головной мозг.

— Конечно, — подтвердил я. — Спонсором программы выступает мафия. Если Фрэнк выйдет победителем, то получит в награду именной пистолет, но если не ответит на вопрос, его пристрелят. Вот зачем Дудл...

— Ты нас дурачишь, — прервал меня Блистер, — Фрэнк ждет нас внизу, сам хочет пристрелить тебя.

— Не дури, — возразил я, притворяясь удивленным. — Как это может быть? Ведь его показывают по телевизору, разве не так? Вы что, не верите собственным глазам? Совсем спятили, что ли?

— Нет, я не спятил, — с достоинством возразил Блистер. — Но... но...

— Там происходит что-то странное, — вмешался Шедоу.

— Смотрите! — заорал я. — Слушайте! Его только что спросили: «Когда день рождения у Аль Капоне?» Он не знает! Его пристрелят!

Мне удалось убедить Блистера. Вытаращив глаза, он склонился над экраном.

— Не может быть, — пробормотал он, — неужели?

На мгновение мне показалось, что мой план сработал. В запасе у меня оставалось несколько последних секунд, чтобы успеть добежать до двери. Оба бандита уставились на экран, забыв обо всем на свете. До двери оставалось два-три шага, когда Шедоу выпрямился и, повернувшись, посмотрел на меня. Через прицел своего пистолета.

— Не знаю, как тебе удалось устроить все это, — медленно произнес он, — но... по-моему, это все дело твоих рук.

Я замер на месте, затаив дыхание.

— Или это действительно так, как он говорит, Шедоу, или подстроено, — глубокомысленно заявил Блистер, — или Фрэнк в самом деле сейчас на телевидении, или его там нет, но у меня уже крыша поехала. — Он помолчал. — Сейчас выясню, что думает босс.

Что ж, может, это дает представление о том, как функционировали мозги Блистера. Или не функционировали. Но, следуя своей собственной логике, он подошел к телефону на столе, в нескольких шагах от телевизора, поднял трубку и попросил соединить его с кабинетом Салливана. Он встал так, чтобы видеть происходящее на экране телевизора.

Я услышал телефонный звонок, — телефон звонил в кабинете Салливана, а слышен был здесь, в нашей комнате, звук доносился из динамика. Я увидел, как Фрэнк повернул голову к телефону на сером письменном столе, потом протянул руку и поднял трубку. По-моему, это было захватывающее зрелище, но Шедоу так не считал. Он не спускал глаз с меня. Или с прицела своего пистолета.

— Слушаю, — прогремел в комнате голос Фрэнка.

На лице у Блистера появилось страдающее выражение, когда одним ухом он услышал это «Слушаю!» из телефонной трубки, а другим ухом — из динамика, установленного в моем номере.

— Босс? — спросил он.

— Да, кто это?

— Говорит Блистер, босс. Это вы, все в порядке. А это ничего, что вы разговариваете, когда вас показывают по телевизору?

На экране Фрэнк резким движением отодвинул трубку от уха, как будто она вдруг раскалилась и обожгла его. Пять томительных секунд он молча смотрел на нее, потом снова прижал к уху.

— Что ты, черт побери, сказал?

— Так ведь... — Блистер откашлялся. — Разве вы не выступаете в программе «Тупица дня»?

И тут началось. Квин заорал: «Что-о-о?!» — таким голосом, что затряслись стены.

— Но, босс, — Блистеру в конце концов удалось прервать поток сквернословия, обрушившийся на него, — вас показывают по телевизору. Прямо здесь, в комнате, где мы с Шедоу и Скотт.

Внезапно воцарилась тишина.

Квин начал было говорить, но тут же замолчал и повернул голову, его двойной подбородок задергался. Потом он тихо спросил:

— Так Скотт там?

— Да, именно так, босс.

— Ты в отеле?

— Да, мы все здесь... гм... в 418-м.

Квин улыбнулся, и эта улыбка долго будет сниться мне в ночных кошмарах — если, конечно, мне еще приведется спать.

— Вы как следует приглядываете за Скоттом? — спросил Фрэнк.

— Конечно. Шедоу держит его на прицеле. Хотите, мы пристрелим его?

— Попозже. А сейчас скажи, ты видишь меня на экране?

— Конечно. И вас, и всех, кто там собрался.

— Так ты видишь всех нас?

Среди участников совещания началось волнение, головы поворачивались в разные стороны, они взволнованно обменивались репликами. Двое резко вскочили на ноги, но Квин взмахом руки приказал им сесть.

— Именно так, босс, — подтвердил Блистер.

— Куда я смотрю сейчас? Прямо на тебя? — спросил Квин.

— Нет, правее, вроде так.

Повернув голову, Квин задал тот же вопрос, и после нескольких попыток Блистер наконец сказал:

— Вот. Теперь вы смотрите прямо на меня.

— Прекрасно, — произнес Фрэнк все с той же улыбкой на губах. — Это все, что я хотел знать. А теперь, Блистер...

Я совершенно точно знал, что он сейчас скажет, и был абсолютно уверен, что не хочу слышать этих слов.

— Не клади трубку! — заорал я так отчаянно, что Блистер невольно повернул ко мне голову. Два бандита с недоумением уставились на меня, пистолет Шедоу был направлен мне прямо в грудь, но все же я сделал шаг в сторону Блистера, хотя глотка моя стала такой же сухой, как скелет, пролежавший в земле не одну сотню лет. — Дай мне трубку, — потребовал я, протягивая руку.

Блистер заколебался, глядя на меня так же нерешительно, как, наверное, смотрел на свои штаны в то злополучное утро, потом снова воззвал о помощи.

— Босс, — жалобно произнес он.

Я вцепился в трубку и заорал прямо над ухом Блистера.

— Квин, — поспешно заговорил я, — это Шелл Скотт. Ты прекрасно знаешь, что выслушать меня — в твоих же интересах.

Блистер дернул было трубку у меня из руки, но Квин сказал:

— Говори, — и Блистер тут же убрал руку.

— Блистер не морочил тебе голову, — заговорил я, — он действительно видит тебя на экране телевизора. Тебя и всю твою воровскую шайку.

— Он уже сказал мне об этом.

— Он тебе не сказал, что всем вам грозят крупные неприятности. Он не сказал тебе, что твои щеки появятся на экранах тысяч телевизоров по всей Южной Калифорнии.

— Нет, этого он мне не сказал. Это на самом деле так, Скотт?

Похоже, на Квина мое заявление не произвело особого впечатления.

— Включи телевизор, и увидишь сам, — предложил я. — Ты попался, Квин, вместе со всей своей шайкой первоклассных гангстеров. Если только ты не...

— Что именно? — По-видимому, мои слова все же заинтересовали его.

Я не надеялся на успех, но продолжал гнуть свою линию:

— Если только не прекратишь свое преследование и не прикажешь Шедоу и Блистеру выпустить меня отсюда. Тогда я предложил бы тебе со всей твоей шайкой убираться подобру-поздорову из нашего штата.

Он довольно долго молчал, глядя прямо в камеру, спрятанную там внизу, в баре. Он стоял так неподвижно, что стал еще больше похож на кусок протухшей говядины, а я тем временем размышлял: «Неужели мне удалось зародить в нем сомнения, неужели он выпустит меня?»

— Передай трубку Блистеру, — наконец произнес он.

Я отдал трубку Блистеру и отступил к центру комнаты, стараясь продвинуться поближе к двери.

— Да, босс, — заговорил Блистер. — Что нам с ним делать? — И пока он ждал ответа Квина, даже Шедоу уставился на экран.

Сердце мое бешено билось о стенки грудной клетки, его удары отдавались в глотке, в ушах, во всем теле. Наверное, я и не рассчитывал обмануть его, поэтому все дальнейшее не явилось для меня неожиданностью; пока они ждали его решения, я упрямо продвигался к двери, и мне оставалось сделать не больше шести шагов, когда Квин заговорил.

То ли он не сомневался, что я дурачу его, то ли ему было наплевать на мои угрозы, то ли больше всего на свете ему хотелось, чтобы я сдох, то ли он просто достиг сегодня пика своего чудовищного величия, но он посмотрел прямо в нашу комнату, свирепо нахмурился и пронзительно завизжал:

— Блистер, убей этого сукиного сына!

Глава 15

Что ж, сказано ясно. Все мои планы рухнули.

Теперь нечего было и думать о спасении видеопленки или кассет, спасти бы собственную шкуру. Не успел Квин произнести свой приговор — приговор мне, — как я прыгнул вперед, ухватился за ручку двери и рванул ее на себя. Прогремел выстрел, громкий, чуть не разорвавший мне барабанные перепонки, — значит, стрелял Шедоу, а не Блистер — и во все стороны полетели щепки, так как пуля попала в дверную раму.

Я распахнул дверь, согнулся в три погибели и выскочил в коридор, услышав за спиной резкий щелчок, — это выстрелил Блистер. Пуля пропела прямо под ухом, оторвав кусок от моего пиджака. Как только ноги коснулись ковра коридора, я ухватился за край двери и с размаху захлопнул ее. С разбега я врезался в противоположную стену, из комнаты послышался топот ног. Но я не бросился бежать, а, упершись руками в стену коридора, развернулся вокруг своей оси, изо всех сил оттолкнулся от стены, как это делают пловцы в скоростных заплывах, отталкиваясь при повороте от края бассейна, и устремился назад, в направлении закрытой двери номера, крепко сжав в кулак правую руку. Я надеялся, что дверь откроется до того, как я со страшной силой врежусь в нее. Расчет оказался точным. Дверь настежь распахнулась, и в ее проеме показался Блистер — но не надолго.

Выбросив вперед правую руку, я оттолкнулся ногой от пола и вложил весь свой вес, все свои силы в один удар. Это обстоятельство, а также сила инерции превратили мой кулак в почти смертоносную дубинку. Нос Блистера хрустнул так же громко, как первый выстрел Шедоу. Костяшки моих пальцев врезались в его лицо, как лемех плуга в кукурузное поле, я почувствовал, что из носа у него хлынула кровь, услышал треск хрящей и ощутил острую боль, пронзившую мою руку от запястья до плеча.

В первую долю секунды Блистер не почувствовал боли. Голова его откинулась назад, далеко назад на толстой шее, и, повернувшись вокруг своей оси, он упал. Не знаю, действительно ли у него подкосились ноги, но я, как сноп, свалился на пол. Справа от меня маячила фигура Шедоу, я избежал столкновения с ним, но, упершись одной рукой в пол, другой схватил его за ногу.

Он снова выстрелил, и я почувствовал, как струя раскаленного пороха обожгла мне правое ухо, но в следующее мгновение мои пальцы сомкнулись вокруг его лодыжки, тоненькой, как цыплячья косточка. Упав на пол и откатившись в сторону, я не разжал пальцев. Ноги Шедоу подкосились, а я сжал обеими руками его лодыжку и одновременно услышал его вопль и резкий хруст сломанной кости. Упершись левой рукой в пол, я приподнялся на правой, распрямился и откатился от Шедоу. В ярде от себя я увидел искаженное болью лицо Шедоу, его открытый рот и крепко зажмуренные глаза. Ребром ладони я ударил его по челюсти, и он отключился, черты лица разгладились, челюсть неестественно выпятилась в одну сторону.

Когда он упал, мой кольт чуть не вывалился из его кармана. Я схватил свой револьвер, вскочил на ноги и за долю секунды оглядел комнату, — экран телевизора был пуст. Телефонная трубка висела, позвякивая, на конце шнура, — значит, Квин слышал выстрелы, крики, звуки борьбы и сюда со всех ног несутся его люди, ищут 418-й номер. Заметив валявшийся на полу пистолет Шедоу, я нагнулся, подобрал его и побежал по коридору к той лестнице, по которой поднялся сюда прошлой ночью.

Но на ней уже раздавался шум шагов. Эти парни топали, как стадо бизонов, бегущее на водопой: они торопились на место событий. У меня оставался другой путь отступления, может быть удобнее этого. Лифт. Если все тупоголовые убийцы Квина в спешке не вспомнят о нем, если мне удастся добраться до него незамеченным, тогда у меня есть шанс спуститься вниз и выбраться на улицу. Лифт находился позади меня, на другом конце коридора. Повернувшись, я бросился бежать к нему, но потом остановился и навел пистолет 45-го калибра, который держал в левой руке, на лестничную площадку.

Захлопали двери, раздались крики; в коридор высунулись головы. Когда по приближающемуся топоту стало ясно, что эти бизоны вот-вот появятся на моем этаже, я дважды выстрелил, подняв в воздух тучу пыли от осыпавшейся штукатурки. Снизу доносились крики; один бандит, не сумев остановиться, вылетел в коридор, но быстро ретировался.

Я выстрелил еще раз, чтобы подольше задержать этих бандитов, потом повернулся и бросился к лифту. Выстрел прогремел в десяти шагах от меня.

Пока я вел перестрелку с преследовавшими меня бандитами, кабина лифта остановилась на четвертом этаже и двери начали открываться. В кабине находились двое, тот, который стоял в правом углу, первым заметил меня и выстрелил. Он целился мне в спину, и только то, что я успел развернуться и прыгнуть в сторону, спасло мне жизнь.

Этого человека я знал, знал сукиного сына, дородного, широкоплечего, сутулого мужчину, с изрытым оспинами лицом и черными волосами, острой челкой падавшими на узкий темный лоб.

Папаша Райен.

В таких критических ситуациях все окружающее воспринимается особенно четко, все ощущения предельно обостряются. В груди вспыхнуло яростное пламя, обдавшее меня жаром; в ушах зазвучал свистящий шепот, повторявший имена Хеймана, Вайса, Лолиты; тупое дуло пистолета в руке бандита из-за отдачи, последовавшей за выстрелом в мою спину, все еще было поднято вверх.

Я не думал о том, что этот человек снова целится в меня, что рядом с ним, справа, стоит еще один бандит, что по пятам за мной гонится целая шайка и что на другой лестнице, в нескольких ярдах от меня, слышится топот ног. По крайней мере, в эти считаные секунды мне было не до них.

В левой руке я держал свой сорок пятый, целясь прямо перед собой, короткое дуло моего кольта было опушено. Нажав на спуск указательным пальцем левой руки и одновременно подняв вверх правую руку, я увидел, что второй бандит в кабине лифта дернулся и его левая рука беспомощно повисла вдоль туловища. Я промазал в Райена, но ранил другого; привалившись к задней стенке кабины, он медленно сполз на пол. Я отвел дуло кольта вправо, услышал выстрел Папаши Райена, прозвучавший одновременно с моим, и почувствовал обжигающий удар пули, попавшей мне куда-то слева, в бок или бедро.

Удар заставил меня покачнуться, моя левая нога внезапно подогнулась, ступня заскользила по полу, и я упал. Но, даже падая, я знал, что пуля только слегка зацепила меня, потому что сохранил способность действовать и все еще мог идти, когда и куда захочу.

Затвор кольта, который я держал в левой руке, оставался открытым, поэтому магазин пистолета опустел, но я уперся левой рукой в пол, чтобы держаться прямо, и навел револьвер, зажатый в правой руке, прямо на грудь Папаши Райена, хотя сам все еще лежал на полу с подвернутой ногой.

Но к этому времени он уже был готов. Последняя пуля попала ему в живот. Ранение было серьезное, возможно, раздроблен позвоночник, выстрел пригвоздил его к задней стенке кабины лифта. Двери лифта уже закрывались, когда я услышал, как его голова стукнулась о стенку, и увидел, как смерть обесцветила его лицо.

Но мне нужна была полная уверенность. Уверенность, что Папаша Райен мертв.

Тщательно прицелившись из своего кольта, я выстрелил дважды. Первая пуля попала Райену в голову, вторая снесла половину челюсти.

Поднявшись на ноги, я ощутил только легкую боль, но из левого бока сочилась кровь. Спотыкаясь, я направился к ближайшей от меня лестнице. Топот ног замер, пока шла перестрелка, но когда я посмотрел на лестницу, то увидел человека на площадке нижнего пролета. Он целился в меня, но я выстрелил первым. Пуля попала ему в нижнюю часть туловища, в живот или промежность. Он отступил назад, зашатался, упал навзничь и исчез из поля моего зрения.

И на какое-то мгновение воцарилась тишина. Было в ней что-то очень странное: она сделала более ощутимым только что умолкнувший адский грохот, едкий запах пороха в носу и острый привкус во рту. Но не было слышно ни единого звука. Все двери закрыты, не видно ни одной любопытной головы. Такое впечатление, будто сейчас раннее тихое утро и в отеле все спят как убитые.

Потом послышался тихий шорох — это лифт, двери которого закрылись, начал спускаться вниз. Кто-то в вестибюле нажал на кнопку спуска. Наверное, Фарго. Или, может быть, даже сам Квин. А бандиты Квина, обожавшие перестрелки, блокировали обе лестницы. Похоже, у меня не оставалось другого выхода, кроме пути наверх, и даже оттуда следовало выбираться как можно скорее.

Смерть гналась за мной по пятам. Все свидетельствовало в пользу печального вывода: мне пришел конец.

Но ведь должен быть какой-то выход. Должен быть — без устали повторял я себе. А в голове в эти секунды проносились сотни других мыслей. Порой такое случается. Говорят, одна старая дама, когда в ее доме случился пожар, сумела вытащить из огня громадный рояль да еще прихватила парочку чемоданов, водрузив их на свою седую головку. Точно так же, в моменты чрезвычайного душевного волнения или стресса, мыслительные способности невероятно возрастают. В считаные доли секунды пятьдесят или сто картин промелькнули передо мной, каждая указывала возможный путь бегства — и каждую я отвергал как безнадежную.

И вдруг что-то забрезжило.

Картинка была такой простой, такой наглядной. Я чуть было не отверг ее вместе с остальными. Но, вернувшись к ней, стал обдумывать этот вариант. Перед моим мысленным взором возник отель «Баркер», каким он предстал передо мной двое суток назад: ряд освещенных и темных окон и изящные стволы трех высоких пальм с раскидистыми листьями. Три пальмы на уровне окон четвертого этажа, на котором я сейчас находился.

Всего несколько секунд прошло со времени моего последнего выстрела в человека на лестничной площадке. Эхо выстрела только что замерло. Стрелка на панели над створками лифта успела переместиться только к цифре 3, указывая, что он движется вниз, к холлу гостиницы. Я повернулся и помчался назад, к тем номерам, которые выходили на Ла-Бреа. Я побежал по коридору налево, к фасаду гостиницы, и забарабанил в четвертую дверь от конца коридора. Никто не ответил, ни звука не доносилось изнутри. Я отступил назад и изо всех сил ударил с разбега ногой по замку, дверь распахнулась. Комната оказалась пустой. Я бросился к окну, открыл его и выглянул на улицу. Листья пальмы были совсем рядом, чуть ниже уровня моих глаз, — но казалось, что они на головокружительном расстоянии. Вершину ствола ближайшего ко мне дерева, видневшуюся под этими листьями, отделяли по прямой всего семь или восемь футов, но восемь футов — непреодолимое расстояние, если находишься на высоте четвертого этажа, а внизу — твердая мостовая.

Я встал ногами на подоконник, высунулся наружу, крепко держась левой рукой за раму окна, и медленно выпрямился. Никогда еще открытое пространство не казалось мне таким открытым. Я сделал непростительную ошибку, посмотрев вниз, не на ствол пальмы, а на тротуар, но затем крепко зажмурился, открыл снова глаза, заставив себя представить более мягкую площадку, — и прыгнул.

Секунду я парил на уровне подоконника, издавая слабые, бессмысленные звуки. В следующую секунду — между ней и предыдущей зияла пустота — я задел лицом раскидистые листья и ударился грудью о гладкий ствол дерева. Воздух с шумом вырвался у меня из легких, и затем ствол дерева понесся вверх, сдирая кожу с моих ладоней, груди и ног.

Когда от резкой боли ко мне вернулось сознание, я спустился уже до середины ствола, а внизу собрались люди, двое указывали на меня пальцами, какая-то старушка, прижав руки к щекам, то открывала, то закрывала рот.

Но ни один человек не целился в меня из пистолета, ни один не стрелял.

Я обхватил ствол и соскользнул вниз, почувствовав громадное облегчение, когда мои ноги коснулись тротуара, потом повернулся и заставил свои ноги прикасаться к тротуару как можно быстрее. Пробежав полквартала от места приземления, я притормозил у стоянки, где какой-то мужчина, держа в руке ключи, вылезал из «бьюика» с откидным верхом. У меня катастрофически не хватало времени на вежливые и даже торопливые объяснения, — может, позднее мне удастся извиниться перед ним, а сейчас я выхватил у него ключи, вскочил в машину, завел мотор и вывел «бьюик» со стоянки раньше, чем окаменевший от изумления гражданин завопил: «Эй, ты, остановись!»

Я не остановился, передо мной расстилалась дорога; у меня не было ни видеофильма, ни аудиокассет, все полетело к чертовой матери, меня покрывал холодный пот, одежда превратилась в лохмотья, руки жгло, все тело болело, из левого бедра сочилась кровь, голова раскалывалась, но чувствовал я себя превосходно: я уцелел и передо мной расстилалась дорога.

Стемнело и заметно похолодало.

Я продрогло костей, хотя только что сбежал с раскаленной сковороды, а сейчас собирался прыгнуть прямо в огонь.

Сегодняшняя попытка уличить Квина и его джентльменов в преступном сговоре с треском провалилась. Страшная неудача, поскольку положение мое значительно ухудшилось. Но победа не сразу дается в руки, и я ни о чем не жалел, потому что идея сама по себе была замечательная, за нее стоило заплатить. Кроме того, я расквитался с Папашей Райеном.

Теперь с чистым сердцем можно сказать: я сделал все от меня зависящее. Произвел свой лучший выстрел, из кожи вон лез, чтобы выполнить задуманное, — только бы не появляться на проклятом балу у Квина. Но мне не повезло, поэтому придется оплачивать все счета.

Да, бал у Фрэнка Квина. Бал, который устраивал для бандитов Вонючий Подонок. Костюмированное самоубийство. Как много скрыто в одном слове: Хэллоуин, канун Дня всех святых, языческий праздник друидов, посвященный умершим, ночь привидений, духов и гоблинов, маскарадов, вечеринок и проказ. Но сегодня ночью мы не станем соревноваться, кто больше выловит зубами яблок из воды.

В маленьком магазинчике на боковой улочке я купил себе новую одежду. Рыжевато-коричневый вискозный костюм заменил мое изорванное, покрытое пятнами крови платье. Бросив на улице украденный «бьюик», я дошел пешком до агентства по прокату автомобилей и взял новый черный «линкольн»-седан. Посетил камеру хранения на автобусной станции, и теперь коробка с маскарадным костюмом покоилась на переднем сиденье, рядом со мной, а затейливо оформленное приглашение я положил в карман. Временная повязка прикрыла небольшое углубление в левом боку — пуля Райена отскочила от ребра, и хотя рана была болезненной, но не мешала двигаться. Ссадины на ладонях тоже горели, но в остальном я чувствовал себя вполне прилично.

Поскольку предстоящее испытание следовало рассматривать как заключительный акт порученного мне дела, я позвонил своей клиентке, чтобы рассказать ей, как разворачиваются события. Времени оставалось в обрез, но не все еще было потеряно. Дорис потребовала, чтобы я приехал к ней и рассказал все подробно. Зная, что Квин приказал установить наблюдение во всех местах, где меня можно ждать, я попробовал отказаться от этого приглашения. Она заплакала, ее голос задрожал и заглох в телефонной трубке. В конце концов, попросив ее не запирать черный ход, я пообещал заскочить, если удастся.

Мне удалось сделать это без особых затруднений. Оставив машину в нескольких кварталах от дома Дорис, я дошел до него пешком и проник в ее квартирку через черный ход. Дорис я нашел в гостиной, она встретила меня улыбкой.

— Ох, Шелл, я так рада, что ты пришел, — сказала она. — Я сходила с ума, пока ты не позвонил.

— Понимаешь, Дорис, я не мог позвонить раньше, дела задержали. Положение наше... гм... несколько усложнилось.

— По телефону ты сказал, что не надо терять надежды. Что еще случилось, Шелл? Прошу тебя, расскажи мне все.

Что касается одежды, которая была на Дорис в этот раз, то она рассказала мне о ней все, что можно, и даже больше того. Не успел я додумать эту мысль, как Дорис сказала:

— Извини, что встречаю тебя в таком виде. Я сегодня даже не одевалась, как только встала с постели, так и сижу здесь весь день, никуда не выходила.

Она зря просила прощения. На ней был голубой пеньюар, а под ним синие лифчик и трусики, и тот факт, что я рассмотрел их цвет, говорит о многом. Больше того, совсем недавно я видел точно такой же лифчик — того же фасона и качества, — а такой предмет, увидев один раз, запомнишь надолго. Его называют «бред сумасшедшего» — очевидно, потому, что обитатели его, того и гляди, сбегут. Да уж, есть от чего сойти с ума.

— Все в порядке, — махнул я рукой. — К сожалению, я только на минутку, мне надо бежать. Ведь...

— Что произошло, Шелл? Как обстоят дела?

— Просто великолепно... ох, перестань, пожалуйста, маячить перед глазами... то есть бегать туда-сюда... Послушай, давай сядем, и я расскажу тебе все по порядку, договорились?

Я сел на диван, она устроилась рядышком, и, пока выкурил сигарету, успел изложить вкратце все события минувшего дня. Картина получилась удручающая.

— У нас осталась хоть маленькая надежда, Шелл? — спросила боязливо Дорис, когда я закончил свое повествование.

— Да. Но пойми меня правильно: остается надеяться только на тот праздник, который устраивает сегодня Фрэнк Квин... Этот бал-маскарад в честь Хэллоуина. Я надену костюм клоуна, загримируюсь и, возможно, сумею проникнуть в его дом. Потом, если повезет, залезу в сейф. И если удача еще раз улыбнется мне, то в этом сейфе я найду то, что поможет повесить Квина и освободить твоего брата.

В ее глазах светилась тревога, морщинки между бровями слегка разгладились, но не исчезли. Мои слова не придали ей бодрости.

— Понятно, — произнесла она равнодушно. — Что ж, может, у тебя что-нибудь и получится.

Чем больше я думал о предстоящем празднике и моем предполагаемом участии в этом мероприятии, тем меньше верил в благополучный исход затеянной операции: скорее всего, получу пулю в голову или в другой, не менее важный орган.

— Детка, — сказал я, пытаясь успокоить Дорис, — конечно, радоваться нечему, дела идут не лучшим образом, но что толку сидеть сложа руки и ждать... скажем, последних известий по радио? Если мне удастся залезть в сейф Квина, бьюсь об заклад, там окажется то, что нам нужно, а не зефир в шоколаде.

— А Россу это поможет?

Мне несколько поднадоели одни и те же вопросы. Конечно, Дорис была необыкновенно хороша собой, но порой одного этого недостаточно. Я и так не испытывал большого восторга при мысли о предстоящем вечере — едва ли мне удастся уйти оттуда живым, — и ее пренебрежительное отношение не улучшало настроения.

— Детка, — сказал я, — у меня нет сверхчувствительного рентгеновского аппарата, поэтому не знаю. Если бы я не считал, что это поможет спасти Росса, то ни за что не отправился бы в их бандитское логово.

Мне хотелось высказать ей свою обиду, но я сдержался, решив, что и так был не слишком любезен. Дорис, очевидно, просто парализована мыслью о том, что ее брата ожидает газовая камера в Сан-Квентине.

И тут она неожиданно улыбнулась. Это была вымученная улыбка, но, по крайней мере, она пыталась бороться с собой. Во время нашей беседы она сидела в кресле рядом с моей кушеткой, но теперь поднялась и пересела поближе ко мне.

— Прости меня, — заговорила она, сжав мою руку. — Не думай обо мне плохо. Я просто... сама не своя. Поверь мне, Шелл, я очень высоко ценю все, что ты делаешь.

— Ох... все это ерунда... — Рука моя уже дрожала.

— Но это правда. Ты... тебя могут даже убить. Эти... эти ужасные люди могут убить тебя...

— Нет, нет. Только не меня, моя радость. Потому что меня практически невозможно уничтожить.

Она сильнее сжала мою руку, придвинувшись еще ближе ко мне. Дыхание ее вновь участилось. Я ощущал тепло ее бедра, прижатого к моему колену.

— Ты такой храбрый, Шелл. Только очень мужественный человек решился бы отправиться туда... Просто не знаю, что бы я без тебя делала.

Только начал я размышлять, как же у меня хватило совести в чем-то упрекать Дорис, как ее лицо оказалось всего в шести дюймах от моего, и она умолкла, а я перестал размышлять и сам придвинулся к ней. Пора было от размышлений переходить к действиям. Она перехватила меня на полпути, а если Дорис перехватила инициативу, то получишь в результате только половину того, на что рассчитывал. В следующее мгновение все закрутилось в вихре неразборчивых слов, ласковых рук, полуприкрытых голубых глаз, пламенеющих волос, я уже ничего не соображал, наши губы сами собой слились в поцелуе, но это безумие продолжалось не больше минуты. Конечно, не прошло и двух минут, хотя мне казалось, что время остановилось. Но затем она снова уперлась руками мне в грудь, отодвигаясь подальше.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Тебе надо идти, Шелл. Я не могу... мы не должны... Просто тебе пора идти, Шелл.

Я чувствовал себя так, будто на меня вылили стакан холодной воды. «Черт возьми, — подумал я, — не может вечно повторяться одно и то же. Должно быть, я неправильно веду себя. Нет, не то, — я недостаточно плохо веду себя».

— Дорис, — позвал я, — Дорис!

— Тебе пора идти, Шелл.

Я вскочил на ноги. Ладно, идти так идти. Кто я такой, чтобы приставать к даме? Я постоял, стиснув зубы, потом спотыкаясь побрел к двери, как Франкенштейн, ослепленный впервые увиденным светом. Но Дорис остановила меня.

— Шелл, — позвала она, — дорогой...

Она ни разу не называла меня «дорогим». Называла по имени или просто на «ты» — как только что: «Тебе пора идти», — но никогда не называла «дорогим». Настроение мое улучшилось. Я остановился, повернувшись к ней.

— Шелл, дорогой, — повторила она, — ты, наверное, считаешь меня ужасной.

— Нет-нет...

— Но ты, конечно, понимаешь. Ведь Росс... осталось всего несколько часов. Я стану другой, Шелл, если ты... добьешься... успеха сегодня ночью. Это правда. Но сейчас я... просто не могу заниматься этим. Ведь ты понимаешь меня, правда?

— Конечно, Дорис, — ответил я, несколько раз тряхнув головой. — Да, конечно. — Я действительно все понимал; просто мне было бы значительно легче, окажись на ее месте старушка, или ее брат, или кто-то еще. — Я пожелал ей спокойной ночи и добавил: — Как только смогу, дам тебе знать, Дорис. Любым способом.

Она кивнула, и я вышел из комнаты. Я стоял на пороге дома, смотрел на горшки с геранью и думал о том, что в наших встречах есть какая-то фантастическая схожесть, какой-то образец, как будто все планировалось заранее, — да, как будто я сам планировал их. Разумеется, за исключением конца. Почему-то после непереносимого зноя пустыни Сахары я неизменно оказывался на пороге дома и погибал от холода в сибирский мороз. «Ба, — подумал я, — какой странный Хэллоуин: одни только розыгрыши и никаких удовольствий».

Что ж, я пообещал Дорис в любом случае дать ей знать, как будут развиваться события. Но оставался, мрачно подумал я, еще один способ сообщить ей о том, что случится сегодня ночью; она может узнать об этом из последних известий.

Глава 16

Я выбрал спокойное местечко, где почти, не было движения, распаковал коробку и осмотрел клоунский костюм, а также гримировальный набор. Потом занялся своим лицом. Пятнадцать минут спустя я выглядел гораздо хуже обычного. Мое лицо покрывал слой белил, на их фоне ярко выделялись красные губы, искривленные в застывшей улыбке, картину дополняла синяя нашлепка на носу. Мои белесые брови стали тоже синими, а клоунский колпак с кисточкой скрыл коротко подстриженные белые волосы. По крайней мере, никто меня не узнает.

Я натянул на себя белый клоунский наряд с тремя шестидюймовыми красными пуговицами спереди. Мой кольт с полным барабаном покоился в кобуре под мышкой, а под клоунским одеянием остался обычный костюм. В одном из карманов лежала дубинка в кожаном футляре. Я был готов отправиться на бал.

Затем, положив рядом с собой на сиденье пригласительный билет, я не спеша поехал к дому Фрэнка Квина. Только на одно мгновение я позволил себе подумать о том, не подшутила ли надо мной миссис Квин, несмотря на все ее шашни с Джеем, но тут же прогнал эту мысль из головы на сегодняшний вечер. Если это и так, слишком поздно устраивать ей проверку.

Я остановился перед закрытыми воротами, преграждавшими путь к дому Квина, почти в восемь часов. Один из наемников Квина склонился к окну моего «линкольна», спросив: «В чем дело?»

Я протянул ему приглашение. Он внимательно изучил его, окинул меня пристальным взглядом, кивнул, затем, вернув мне пригласительный билет, крикнул: «Все в порядке, Невада!»

Створки ворот раздвинулись, и я въехал за ограду.

Итак, я прорвался на бал, устроенный Фрэнком Квином для избранного бандитского общества. Без всяких осложнений. В зеркале заднего вида видно было, как закрылись за мной металлические створки ворот. Мне стало неуютно, я поежился, как будто вдруг подул холодный ветер. Никогда не надо оглядываться назад.

Оторвав взгляд от зеркала, я стал следить за дорогой и благополучно добрался до парадного входа в большой двухэтажный дом.

Уже около двадцати машин сгрудилось на площадке. Как только я вылез из «линкольна» и направился к парадной двери, стал слышен шум, доносившийся из дома. Звуки музыки смешивались с взрывами хохота и отдельными возгласами. Или, может, это были выстрелы и смех, ведь на бал собрались крутые парни. Что ж! Расправив плечи, я поднялся по ступенькам к парадной двери и позвонил.

В последний раз, когда я был здесь, дверь открыл тощий морфинист с впалой грудью и узкими бедрами. На этот раз дверь открыл он же. На нем был костюм придворного шута и черная полумаска, скрывавшая его глаза и нос; но я запомнил его фигуру. Он проверил мое приглашение, потом, молча кивнув, вернул его мне.

Он повел меня по коридору налево. В конце коридора через распахнутые двери я увидел комнату, больше напоминавшую бальный зал в какой-нибудь гостинице. Я услышал бодрую музыку и, войдя в зал, сразу попал в водоворот движения и красок; через несколько секунд я уже стал различать в этой толпе отдельные фигуры мужчин и женщин в маскарадных костюмах, которые весело болтали, стоя группками с бокалами в руках, или танцевали.

Я оказался в громадной комнате, с центра высокого потолка ко всем четырем стенам тянулись сотни бумажных полос, которые образовывали под потолком оранжево-черный шатер. С потолка посреди комнаты свисал белый, как слоновая кость, скелет, от черепа до пальцев ступни в нем было не меньше двадцати пяти футов. Похоже, что его сделали из блестящей пластмассы, и, очевидно, где-то внутри его работал моторчик, потому что его руки и ноги двигались в каком-то чудовищном ритме, совершенно не совпадавшем с ритмом оркестра. В его пустых глазницах сверкал синий свет, громадная челюсть непрерывно двигалась, а зубы громко клацали.

По стенам комнаты были разбросаны дюжины маленьких фигурок, уменьшенных втрое по сравнению с нормальными размерами, — черные ведьмы верхом на метле, черные коты с выгнутыми спинами, маски Смерти, маленькие гоблины, привидения и какие-то странные маленькие гады. Квину все это, должно быть, обошлось в целое состояние, подумал я. По периметру комнаты было разбросано несколько миниатюрных надгробий и гробов, что, несомненно, способствовало общему веселью.

Хотя было еще рано, народу собралось довольно много. В комнате находилось не меньше ста человек, все они орали, перебивая друг друга, такова была их манера общения. Почти половина собравшихся была в масках или хотя бы в полумасках, но среди тех, кто явился без масок, я узнал несколько знакомых лиц.

Присоединившись к гостям, я направился к длинному бару, расположенному в противоположном конце зала. По пути я встретил твердолобого Джима Лестера, его трижды арестовывали по обвинению в убийстве, но дважды оправдывали, а теперь он вышел на свободу, отсидев два года за непредумышленное убийство. Он, однако, убил всех троих. Узнал я также и двух благонадежных господ: известного скупщика краденого и тощего парня по имени Финни, которого разыскивала полиция Лос-Анджелеса по обвинению в ограблении.

Направляясь к бару, я прошел всего в трех футах от маленького, тщедушного человечка, одетого в больничный халат, он был на костылях, нога в гипсе, челюсть перебинтована. Это, конечно, был Шедоу, который использовал сломанную лодыжку и вывихнутую челюсть в качестве атрибутов маскарадного костюма. Шедоу идеально соответствовал празднику Хэллоуин; он был тощим, бледным и анемичным, как будто только что вырвался из объятий вампиров.

Я передернул плечами. Не стоило рассказывать, что еще скрывалось под этими маскарадными костюмами, красками и гримом, мне с лихвой хватило увиденного, мои нервы уже оголились, как очищенные артишоки. Вполне естественная реакция, если учесть, что разгадки нескольких дюжин нераскрытых преступлений находились здесь, в этой комнате. Конечно, не все выглядело так уродливо. Среди гостей находилась одна девица с пышными формами, которая явилась на бал в костюме Евы. И еще была парочка местных стриптизерок, одетых так, чтобы платья не мешали использовать их по назначению. Я ускорил шаги, ощущая острую потребность промочить горло. За стойкой бара стоял мастер своего дела, который быстро разбавил по моей просьбе бурбон водой, но бурбон преобладал в этой смеси.

Справа от меня грохотал оркестр. За ним, у дальней стены, широкая лестница вела на второй этаж, по ней я поднимался в свой предыдущий визит. Наверху находился кабинет Квина и его сейф, который мне предстоит вскрыть — я посмотрел на часы — приблизительно через сорок минут. Так что надо чем-то занять эти сорок минут. Посмотрев еще раз наверх, я похолодел, все клетки моей нервной системы пришли в состояние боевой готовности. Подняв глаза, я увидел бледную, одутловатую физиономию Фрэнка Квина. Мне показалось, что он смотрит прямо на меня.

Сегодня он выглядел хуже, чем обычно: еще больше дряблых складок свисало g лицевых костей, губы казались еще краснее, а глазки — еще меньше. Он походил на карикатуру, как будто за этой уродливой маской скрывалось лицо нормального человека. И в ту секунду, когда мне показалось, что он смотрит на меня, я ощутил себя беззащитным, выставленным на всеобщее обозрение.

Но тут он захихикал и указал на кого-то или на что-то за моей спиной. Так что не я привлек его внимание.

На одну-две секунды я забыл, что надежно укрыт синими бровями и носом, бело-красным гримом и моим балахоном с тремя пуговицами. Кто мог подумать, что Шелл Скотт, одетый клоуном, явился на бал. Если бы Квин и заподозрил, что я могу оказаться здесь, едва ли он догадался бы, что на мне костюм циркового артиста. Эта мысль успокоила меня, дыхание мое выровнялось. Но я решил, несмотря на свою прекрасную маскировку, держаться все же подальше от Квина.

Квин был облачен в роскошное одеяние и, очевидно, представлял Генриха Восьмого или какого-то другого короля. Отвернувшись в сторону, он заговорил с пухленькой девицей, стоявшей рядом. Я обвел глазами комнату. И увидел очень интересную группу, направлявшуюся к бару, где я так уютно устроился; группа эта состояла из троих мужчин и трех женщин. На одной из женщин было роскошное манто из голубой норки, доходившее ей до самых лодыжек. Только по этому манто я мог бы догадаться, что мужчины, сопровождавшие ее, — Фарго, Блистер и Спиди Гонсалес. Клинообразная грудь и дородные плечи сделали бы Фарго неузнаваемым, не говоря о том, что на нем не было маски и его большой, загнутый книзу нос, напоминавший клюв, неопровержимо изобличал его. Он был одет пиратом, черная повязка закрывала один глаз — правый глаз, который я, кажется, серьезно повредил прошлой ночью, когда Джей выводил меня из «Гардения-Рум».

Блистер облачился в хирургический халат, на шее болтался стетоскоп, а рот и уродливый нос прикрывала белая повязка, которая эффективно скрывала более серьезные увечья, полученные от меня. Спиди, самый низенький в этой троице, щеголял в украшенном блестками костюме матадора, и, наверное, все, кроме меня, считали его неотразимым. Общество этих громил не прибавило бы мне здоровья, в прошлом они доставили мне немало хлопот.

Между тем все шестеро направлялись прямо ко мне, взяв курс на бар. Если их одолевала жажда, бар становился для меня слишком опасным местом. Я сделал последний глоток и соскользнул с высокого табурета. Вся компания уже подошла к бару, окружив меня со всех сторон; они заказывали выпивку, девицы хихикали, а мужчины фыркали, вспоминая добрые старые времена. Две девицы заказали по «Стингеру», а Вава Вуум — мартини. Фарго пил чистое виски, а Блистер и Спиди — бурбон.

Я старался не думать о том, что сделают со мной эти гориллы, если обнаружат, что я — Шелл Скотт. Вдруг белокурая Вава, кутавшаяся в норковое манто, обратила на меня внимание и заверещала:

— Ууу! Поглядите, какой забавный клоун!

Мне стало нехорошо. Фарго отвернул нос в сторону, чтобы он не мешал смотреть на меня, а Блистер окинул меня мрачным взглядом.

— Потрясный костюм, парень, — сказал Спиди. — Так намазался, что не поймешь, кто ты такой.

— Послушай, красавчик, — обратилась ко мне блондинка, — назови нам свое имя, а?

Я отпрыгнул от них, потом сделал еще один небольшой прыжок, потом очень длинный прыжок и затесался в толпе, а блондинка вопила:

— Ух ты, какой он забавный, правда?

«Заткнись ты!» — подумал я, добавив к этому несколько нелестных слов в ее адрес. По крайней мере, эта банда не отправилась вслед за мной выяснять, кто же такой этот забавный клоун. «Если эта блондинка выпьет еще пару стаканчиков, — мрачно подумал я, — неизвестно, что она выкинет».

После этого происшествия я постарался не задерживаться подолгу на одном месте. Слонялся по залу, улавливая обрывки разговоров весело болтающих мужчин и женщин и с нетерпением ожидая назначенного срока. В девять часов, как мы договаривались, миссис Квин должна отправить своего супруга наверх, в его кабинет. Но я начинал волноваться — по другой причине. Я еще не видел миссис Квин. Если она обманом завлекла меня сюда или вообще не собиралась появляться на балу, мне крышка. Я продолжал свое турне среди разноцветных костюмов и масок, зал уже заполнился, все приглашенные собрались. Это означало, что здесь находится сто приглашенных плюс их жены, любовницы или подружки, приехавшие вместе с ними на праздничный вечер.

Проходя мимо них, я слышал отдельные слова, обрывки фраз и предложений:

— Айки поймали в Цинциннати, но он получил только восемь месяцев отсидки...

— ...два раза выстрелил ему в голову. Прикончил его на месте.

— Прикончил, говоришь? Что ж, такова жизнь!

— Они все слетелись туда как мухи на мед, когда ворвалась полиция, но Лулу переговорил с сержантом, тот ему: ну, ты сейчас сдохнешь, а он...

Мне хотелось остановиться, чтобы услышать конец фразы, но, заметив поблизости Малыша Хэла и Пиццу Джима, я поспешил ретироваться.

Когда я проходил мимо, Джим рассказывал:

— ...и Шедоу. Похоже, нам больше не видать Папашу Райена — теперь уже бывшего Папашу Райена.

А Хэл переспросил:

— Бывшего? Ты что хочешь сказать? Что он опоздал? Он даже не придет...

Я поспешил отойти подальше, чутко прислушиваясь и приглядываясь к происходящему вокруг меня. И наконец, когда до девяти часов оставалось несколько минут, я увидел миссис Фрэнк Квин. Она была в длинном, до полу, белом платье, на руках — длинные белые перчатки, и какие-то белые перышки украшали ее волосы, как будто их посыпали перхотью. На шее красовалось массивное, тяжелое ожерелье, испускающее яркие лучи; она говорила мне, что это бриллианты. Теперь понятно, почему ее муж предпочитал хранить это ожерелье под замком в своем сейфе, а не выставлять на всеобщее обозрение. Особенно среди столь ловких на руку гостей.

Но бриллиантовое ожерелье свидетельствовало о том, что миссис Квин не отказалась от нашего сотрудничества. Мысль об этом да еще тот факт, что меня никто не узнал, подняли настроение и придали мне новые силы, — я внезапно успокоился и расслабился. Меня переполняла вновь обретенная уверенность в себе, и необоснованное ощущение безопасности приятно согревало душу. Меня забавляла мысль, что волей случая я оказался среди невероятного сборища воров и убийц, такой большой банды мне еще не приходилось видеть. Кого здесь только не было: фальшивомонетчики и мелкие воришки, мошенники и убийцы. В этом зале собрались представители преступных синдикатов, мафии, банд, подонки из рэкета, наследники Аль Капоне и Диллинджера, — все те, кто олицетворял тупую, безмозглую силу. А я брожу, живой и невредимый, среди сотни самых жестоких и опасных преступников Лос-Анджелеса; как минимум, половина из них с громадным удовольствием пристрелила бы меня, и я даже гордился этим.

Такое бодрое, беззаботное настроение очень опасно, поэтому я взял себя в руки и постарался умерить собственный энтузиазм, позволяя ему согревать мне душу, но не выпуская его из-под контроля. Я понимал, что причиной такого состояния является избыток гормонов, флюидов и горючего, поступивших в кровь из-за избытка напряжения и волнения, постоянного ощущения опасности. Но все же я сообразил, что пора отправляться наверх. Такое путешествие следовало проделать как можно быстрее. И пока я ощущал в себе такой избыток сил, что готов был поднять одной рукой этот дом, надо было пользоваться моментом.

Рассудив так, я стал пробираться через толпу танцующих к лестнице, ведущей на второй этаж. У ее подножия я обернулся и оглядел гостей, заполнивших зал. То ли по случайному совпадению, то ли потому, что миссис Квин узнала в клоуне с синим носом Шелла Скотта, но в ту же секунду она внезапно подошла к своему мужу. Он стоял ко мне спиной, а она встала так, чтобы я видел, как она показывает ему на свое ожерелье.

Итак, игра началась.

Кровь застучала у меня в висках, и, отвернувшись от них, я стал подниматься по лестнице. Не оглядываясь назад, я добрался до верхней площадки, чувствуя, как, независимо от моей воли, напряглись мышцы, прикрепленные к лопаткам и затылочной кости. На последней ступеньке я оглянулся, но, похоже, никто не обратил на меня внимания. Миссис Квин только что протянула мужу бриллиантовое ожерелье. Я свернул влево и быстрым шагом направился к кабинету Квина.

Дверь оказалась незапертой. Открыв ее, я вошел в черно-красную комнату, осторожно закрыл за собой дверь и замер на месте, прислонившись к ней. Что-то встревожило меня, что-то было не так, и несколько секунд я не мог понять, в чем дело. Потом сообразил: в комнате горели все лампы. Это было странно, ведь Квин не собирался заходить в эту комнату до окончания бала.

И тут я увидел клоуна. На какое-то мгновение мне показалось, что я сошел с ума, что увидел собственное отражение. Но у этого клоуна был красный нос и синие пуговицы на балахоне, прямо противоположные моим. Он неподвижно лежал на спине около стены. И посреди лба у него была дырочка, дырочка, из которой сочилось что-то мерзкое, красного и розовато-серого цвета. Сквозь эту дырочку из него ушла жизнь.

Эта картина так поразила меня, что на несколько секунд у меня помутился рассудок. Дело не в том, что я наткнулся на мертвое тело; я столько перевидал их на своем веку, что с избытком хватило бы для небольшого крематория. Но этот труп был моим двойником. За исключением дырки на лбу и того факта, что он был мертв.

Не в силах оторвать от него взгляда, я подошел ближе и, склонившись над ним, коснулся рукой его лица, покрытого белой краской, поверх которой был наложен слой грима или косметики, и еще не успевшего остыть. Нормальное состояние, если его недавно убили, но выглядел он ужасно: рот открыт, а нарисованные губы все еще кривятся в нелепой улыбке. Дырочку на лбу, очевидно, проделала маленькая пуля из пистолета 32-го калибра.

Я отошел от трупа, мои мыслительные способности хоть и очень медленно, но все же возвращались ко мне. Достав из кобуры свой кольт, я отступил к двери, через которую попал в комнату. Миссис Квин только что вручила своему мужу ожерелье, вспомнил я; он, должно быть, сейчас направляется сюда. Но если, войдя в комнату, он увидит труп, мне ни за что не проникнуть в сейф. У меня не было времени оттащить мертвеца подальше. В стене, около которой он лежал, я заметил закрытую дверь. Соседняя комната, должно быть, выходила на лестничную площадку, но я не знал, что в ней находится. Если сейчас кто-нибудь увидит, как я тащу труп или как-то странно веду себя, поднимутся крики и выстрелы, тогда через три секунды для меня останется только один выход — взлететь на небо. Или, подумал я мрачно, провалиться в преисподнюю. Моя маскировка была хороша только до тех пор, пока никто не обращал на меня внимания.

Я посмотрел на свой револьвер. Может, мне и удалось бы удрать, воспользовавшись им, — за шумом и музыкой никто не услышит выстрела. Но выстрел из револьвера 38-го калибра привлечет сюда не менее полудюжины любопытных, горящих желанием узнать, что здесь происходит. Сжав в одной руке кольт, я запустил другую под свой балахон и вытащил кожаную дубинку, которую прихватил с собой. Теперь в левой руке я держал дубинку, а в правой — кольт. Все тело покрылось липким потом, под мышками и на лице я ощущал влагу.

Так кто же убил клоуна? Почему? Кем он был? Дюжины вопросов роились в моей голове. Я перевел взгляд на мертвеца. Несмотря на то что у него был красный нос, а у меня — синий и что большие пуговицы на моем балахоне были красные, а у него — синие, мы были очень похожи. Все клоуны похожи друг на друга, особенно на вечеринке, где вино льется рекой. Так что, скорее всего, существует только одно логическое объяснение того очевидного факта, что мертвый клоун покоится в этой комнате, — его убийца думал, что это я.

Такой ответ напрашивался сам собой, и я не сомневался в своей правоте, но я не понимал, как стало известно, что на мне будет костюм клоуна. Единственное, до чего я додумался, — что миссис Квин предала меня, но ведь и она не знала, в каком костюме я собираюсь появиться здесь.

Но тут дверь открылась, и я получил ответ. А вместе с ним чуть не получил в зубы пулю 32-го калибра.

Открылась не ближайшая ко мне дверь в коридор, а та, возле которой лежал труп, и должен признаться, что, если бы мы вошли в этот кабинет одновременно, едва ли я успел бы первым прийти в себя; к счастью, я уже немного очухался и адекватно реагировал на окружающее. Мое состояние не шло ни в какое сравнение с тем шоком, который испытал мужчина, открывший дверь и вошедший в комнату.

На нем был черный балахон до пола, почти скрывавший его фигуру, но он был без маски, и я узнал его: это был Барракуда, тот человек, которого я видел вчера в магазине «Костюмы двадцати веков».

Его появление многое прояснило. Возможно, он был тоже приглажен на бал и зашел туда подобрать костюм, — я вспомнил, что видел там черный балахон с капюшоном. Или он следил за мной; вполне вероятно, что именно он сидел за рулем «катафалка».

Возможно, он знал меня, а может, и нет, но в любом случае он наверняка доложил Фрэнку Квину, что верзила с белыми волосами и с бровями углом взял напрокат костюм клоуна. Вероятно, он только что доложил Квину, что этот верзила мертв. Но тогда почему же меня не схватили внизу? Почему позволили целый час беспрепятственно бродить по дому? Объяснение еще более странных вещей ускользало от меня, сейчас мне было не до них.

Барракуда стоял на пороге, вытаращив на меня глаза, и в этот момент действительно был очень похож на шестифутовую рыбу; воздух с шипением, как из спущенной шины, вырывался из его разинутого рта. В первую секунду он просто окаменел, но, как только я прыгнул вперед, намереваясь ударить его, он неверными шагами двинулся мне навстречу, тыча в меня пальцем и бормоча: «Но... ты...»

Он не сомневался, что убил меня, и, конечно, мое воскресение из мертвых повергло его в шок — да к тому же это привидение прыгало, не хватало только, чтобы оно прошлось по комнате колесом. Но как только я занес дубинку, целясь ему в челюсть, он поверил в реальность происходящего и успел увернуться.

Может, я промазал и потому, что наносил удар левой рукой, но факт остается фактом: сила удара была так велика, что я потерял равновесие. Тем не менее успел повернуть голову влево и увидел, что Барракуда извлекает из недр своего балахона небольшой пистолет 32-го калибра и наводит его на меня.

Забавно, но меня волновало не то, что в меня стреляют, меня беспокоил шум, который наделает эта маленькая пушка. И еще я очень боялся, что Фрэнк Квин уже, наверное, стоит у дверей своего кабинета. Пока Барракуда извлекал из-под балахона оружие, я уже восстановил равновесие. Не успел он прицелиться, как моя дубинка со свистом рассекла воздух, и мощный удар обрушился на его руку, державшую пистолет.

Пистолет бесшумно упал к нашим ногам, но Барракуда закричал от внезапной боли. Следуя по инерции за движением левой руки, я повернулся вокруг оси, выронив при этом свой кольт, и сжал правую руку в мощный кулак. Осталось только направить его в нужную точку, и костяшки моих пальцев врезались в его разинутый в крике рот.

Я услышал хруст зубов. Голова его мотнулась назад, он сначала упал на задницу, а потом распростерся на полу, его окровавленный рот почти касался ног убитого им человека. Одним прыжком я достиг двери, из которой появился Барракуда, и заглянул внутрь.

Там было пусто, эта смежная комната служила спальней. Постель была разобрана и примята. Я не стал терять времени на более тщательный осмотр; самое главное — успеть перетащить сюда два безжизненных тела до появления Квина.

Ухватив за ноги мертвеца, я перетащил его через порог, потом взялся за Барракуду и бесцеремонно проделал с ним ту же операцию. Закрывая дверь в спальню, я увидел, что черный пистолет, выпавший из руки палача, все еще валяется на ковре кабинета. В его обойме не хватало двух патронов. Но подобрать его я не успел: в коридоре послышались шаги.

У меня не хватило времени даже на то, чтобы поплотнее закрыть дверь в кабинет. Я окаменел, в двери осталась щель дюйма в четыре шириной. Затаив дыхание, я увидел, что в кабинет вошел Фрэнк Квин. Изысканно украшенная свободная одежда скрывала его жирное тело, но мне хорошо было видно его лицо, обвисшие щеки, налитые кровью глаза. Внезапно я вспомнил, что мой револьвер все еще лежит там, в кабинете. И мой, и Барракуды.

Если Квин заметит хотя бы один из них, поднимется страшный шум. Но он, достав из кармана ключ, запер за собой дверь, потом повернулся и направился к письменному столу. Бриллиантовое ожерелье, которое он небрежно держал в руке, сверкало и играло всеми цветами радуги. Но тут Квин исчез из поля моего зрения. Я заставил себя медленно сосчитать до десяти и только потом пошевелился; прижавшись к стене, я осторожно приоткрыл дверь и просунул в нее голову. В левой руке я все еще сжимал дубинку. Теперь я переложил ее в правую руку.

Со стороны письменного стола доносилось какое-то ворчание. Квин стоял на коленях, я видел только его профиль. Я вспомнил, что сейф был спрятан в полу, под тем черным столом. От нервного напряжения у меня заболел живот, заныли мышцы шеи. Наступил решающий момент, от исхода которого зависело, сумею ли я выбраться отсюда; я ощущал, как во мне нарастает жгучее нетерпение.

Квин действовал с раздражающей медлительностью. Опять проворчав что-то себе под нос, он наклонился вперед, набрал на дверце сейфа какие-то цифры, потянул ее на себя и открыл — а я вошел в комнату и направился к нему.

Глава 17

Квин заметил меня, когда я находился от него в двух шагах; лицо его побелело, нижняя челюсть отвисла. Я уже занес над его головой правую руку, когда, с удивившей меня быстротой, он отпрыгнул в сторону. Но следующее его движение оказалось еще более неожиданным — не вставая с колен, он бросился к моим ногам, обхватил их руками и изо всех сил рванул на себя. Я как раз наклонился, готовясь опустить дубинку на голову Квина, но из-за его броска промазал. Удар пришелся на спину, а он в это мгновение дернул меня за ноги и повалил на пол.

Острая боль пронзила мое тело, перед глазами заплясали круги — но не от падения. Двигаясь с кошачьей гибкостью, Квин выпустил мои ноги и, когда я упал на пол, схватил меня за горло. Большие пальцы его рук впились в шею, надавив на адамово яблоко; ногти врезались в кожу на затылке. Я не пытался схватить его за руки. Если как следует сжать человеку горло и прервать поступление крови в мозг, через несколько секунд он потеряет сознание.

Я уже неясно различал окружающие предметы, серая пелена застилала глаза. Сцепив руки, я снизу вверх ударил по запястьям Квина, но хватка его не ослабела. Он оказался гораздо проворнее, чем я думал, и он был не просто толстым и дряблым, но толстым и чертовски крепким. Я чувствовал, что силы мои на исходе.

Тогда, упершись руками в его лицо и собрав все силы, я засунул большие пальцы в его рот и в глаз и несколько раз повернул их, чтобы отпихнуть от себя его голову. Мой план удался: завопив, он резко откинул назад голову, его хватка ослабла.

Встав на колени, я качнулся вперед, перед глазами все плыло, но на сером фоне ярким белым пятном выделялось горло Квина. Я выбросил вперед правую руку, ударив костяшками пальцев по горлу Квина, и он, издав резкий, хриплый звук, откинулся назад. Он растерялся от неожиданной боли, а я воспользовался передышкой, чтобы занять удобное положение, и с силой ударил его ребром ладони по горлу, у самого подбородка. Его налитые кровью глазки закатились, он обмяк. Я ударил его еще раз. Он кулем свалился на пол.

Квин потерял сознание, но мне нужно было, чтобы он отключился надолго. Отыскав дубинку, которую выронил во время нашего поединка, я вернулся к Квину и сильно ударил его по лбу. Голова дернулась, тело даже не пошевелилось. Откатив его в сторону, я поднял с ковра свой кольт и склонился над открытым сейфом. Он занимал площадь в полтора квадратных фута, в нем лежали деньги, бумаги и две папки.

Я опустошил сейф, отбросив в сторону то, что не представляло для меня интереса, а именно — драгоценности и деньги. Бумаг было слишком много, унести с собой все я не мог, пришлось срочно заняться их разборкой, чтобы захватить с собой самые важные. В первые десять секунд я нашел нечто потрясающее. Это было письмо Квину от Джона Портера, мелкого городского чиновника с безупречной репутацией, его имя упоминал Пинки, этого самого Портера я видел сегодня днем на встрече с Квином. Все письмо представляло значительный интерес, но в особенности один абзац; он писал:

«В конце концов мы сошлись на 500, так что за последние шесть месяцев, обсчитывая меня, вы сэкономили 1200. Всем, конечно, сейчас приходится туго, но мне тоже надо платить налоги, вот какая штука».

Тон письма был скорее жалобным, чем раздраженным, но я не сомневался, что это письмо привело Квина в ярость. Миссис Квин рассказала мне, что часть денег, которые Квин платил ежемесячно своим «мальчикам» в городской администрации, оседала в кармане К.С. Флегга и, когда Квин узнал об этом, он в ярости помчался в «Уайтстоун» выяснять отношения с Флеггом. Она же рассказала мне, что ее муженек узнал о предательстве Флегга из письма, написанного одним из обманутых: тот пожаловался Квину, что его постоянно обсчитывают. То же самое говорил и Джей.

Я не сомневался, что у меня в руке то самое письмо, о котором вспоминала миссис Квин, именно из него Квину стало известно, что его собственный кассир, К.С. Флегг, обворовывает его. В данном случае — вероятно, не единственном — Флегг ежемесячно клал себе в карман двести долларов.

Особый интерес представляла дата письма: 23 ноября. Это означало, что Квин получил его 24-го. И 24 ноября был убит К.С. Флегг.

Письмо бросало уродливые тени на безупречную репутацию Портера — но оно могло погубить и Квина: четко и ясно в нем был назван мотив убийства.

Я быстро просмотрел другие бумаги. В папке лежали две небольшие кассеты, используемые, как правило, в диктофоне. Я присоединил их к тем бумагам, которые хотел забрать с собой, руководствуясь теми же соображениями, по которым отложил кассеты обычного размера. Несколько писем и бумаг выглядели весьма многообещающими: они могли разрушить карьеру самых разных людей, но в данный момент мне было не до них.

Может, того, что я обнаружил, было недостаточно, но я откопал немало весомых доказательств, способных убедить не только меня в преступлениях Квина. Я сгреб в кучу разные по содержанию бумаги, добавил к ним письмо Портера и запихнул все это в карман пиджака. Большую и две маленькие кассеты я добавил к другой пачке бумаг и затолкал их в другой карман.

Когда я отбрасывал в сторону какое-то письмо, мне бросилась в глаза фамилия Семмелвейн. Я вытащил его из общей кучи и стал читать. Это были четыре странички, скрепленные вместе и исписанные мелким почерком. Между прочим, там упоминалось имя Айры Семмелвейна, но главное — в нем излагалась целая история, называлось много имен. Мне хотелось как можно быстрее убраться отсюда, но все же я мельком просмотрел эти четыре странички, чтобы выяснить, что же я нашел. Помимо письма Портера, это была еще одна ценная находка. Это была предсмертная записка самоубийцы. И внизу стояла подпись: «Рейли Прентис».

Рейли Прентис, преуспевающий и уважаемый бизнесмен, который около четырех лет назад, в один прекрасный вечер, приставил револьвер к голове и спустил курок. Это дело рассматривали как очевидный случай самоубийства, но тогда не нашли никакой предсмертной записки. Я вспомнил также, что в тот вечер у Прентиса была назначена встреча с одним человеком, но хозяин покончил с собой незадолго до прибытия гостя. Этим гостем был Фрэнк Квин.

Итак, передо мной была предсмертная записка Прентиса. И обнаружила ее не полиция, ее нашел Фрэнк Квин, который появился в доме Прентиса сразу же после его самоубийства, чтобы «успокоить» бившуюся в истерике миссис Прентис и позвонить в полицию.

Внимательно изучать эту записку было некогда, но в ней Прентис признавался в подлоге, мошенничестве, воровстве. При содействии нескольких сообщников (некоторые из них являлись городскими чиновниками) он давал — и получал — незаконные доходы и взятки, обирал акционерные общества, незаконно получал доходы от муниципального строительства; эти мошенники снимали сливки с контрактов на строительство мостов, школ, дорог, используя материалы более низкого качества и присваивая себе сэкономленные таким образом деньги. В записке содержался довольно длинный список специфических преступлений и были названы партнеры Рейли Прентиса.

Среди них фигурировали Джон Портер, Аира Семмелвейн, Джеймс X. Траут, Филипп Бренмаунт — все те, кого я видел на сегодняшней встрече с Квином на экране своего телевизора. Помимо них в записке были названы имена четырех-пяти других мошенников, двое из которых, насколько я помнил, уже умерли. Кроме того, там упоминалось имя К.С. Флегга. Итак, в этой записке, вместе с наскоро собранными бумагами, засунутыми в карман пиджака, содержался ответ на вопрос, что помогло Квину совершить столь стремительное восхождение к вершинам преступного мира четыре года назад. Эта записка, написанная человеком, который собирался покончить с собой из-за сделанных им открытий, попала в руки такого типа, как Квин, и превратилась в мощное средство для шантажа. Очевидно, Квин использовал ее на полную катушку, добавив к ней, несомненно, с течением времени другие материалы.

Того, что я нашел, хватало с лихвой. А если добавить к этому то, что я уже знал, но не мог доказать, собранных мной улик было более чем достаточно.

Я положил в кобуру свой кольт и поднялся на ноги, но тут взгляд мой упал на телефон, стоявший на черном письменном столе Квина. Я схватился за трубку, чтобы срочно вызвать полицию, — тогда дюжина радиофицированных полицейских машин направится сюда. Пробил час, когда мне хотелось видеть рядом как можно больше полицейских, — и у меня было законное основание для вызова полиции: бумаги, рассованные по карманам, и труп мужчины в костюме клоуна. Но на телефонном аппарате отсутствовал диск.

— Алло? Алло? Фрэнк? — услышал я в трубке звонкий голос Невады.

С досады я чуть было не бросил трубку, но вовремя остановился. Услышав такой странный звонок, Невада мог послать сюда для проверки своих подручных.

— Эй, парень, это Джимми Оукридж, — невнятно пробормотал я, изменив голос. — Два-двадцать три-сорок восемь. Кто-то украл здесь диск.

— Убирайся лучше оттуда подобру-поздорову, — ответил Невада. — Тебе не положено пользоваться этим телефоном. Фрэнк поблизости?

— Он вышел. Джимми Оукридж два-двадцать три-сорок восемь. Мне надо поговорить с Мейбл.

Невада посоветовал мне вместо этого пойти пропустить еще стаканчик, и я дал ему отговорить меня от беседы с Мейбл. Мокрый от пота, я повесил трубку, потом взял у Квина ключ, подошел к двери и отпер ее. На секунду я замер на месте, потом, бросив последний взгляд на хаос, который оставлял после себя, вышел в коридор.

Не успел я закрыть дверь, как мне послышался какой-то глухой шум, то ли в комнате, то ли где-то поблизости, в коридоре. Но по лестнице только что поднялись мужчина и женщина в маскарадных костюмах, они смотрели в мою сторону, поэтому я расширил, как мог, свою нарисованную улыбку и направился к ним. Звуки оркестра доносились снизу. Парочка улыбнулась в ответ, они размахивали руками, показывали на меня пальцами и так кривлялись, как будто решили станцевать передо мной джигу. Выпитого ими с лихвой хватило бы на восьмерых. Проходя мимо них, я исполнил в ответ несколько танцевальных па, отчего парень, весело загоготав, свалился на пол.

Я стал спускаться по лестнице. На первый взгляд все выглядело точно так же, как раньше, до того, как я поднялся наверх. Внизу мельтешили разноцветные костюмы, люди танцевали, кружились, болтали, разбившись на маленькие живописные группки. На какое-то мгновение я решил, что сумею улизнуть отсюда. Я уже растерял значительный запас бодрости, то неукротимое чувство, которое владело мною несколько минут назад, но кое-что, видимо, осталось: сердце радостно забилось при мысли, что сейчас я выйду из дома и уеду.

Я спустился почти до подножия лестницы.

Осталось преодолеть всего несколько ступенек, и тут я заметил неподалеку, около танцевальной площадки, группу из четверых мужчин. Двое были мне знакомы, слишком хорошо знакомы. Это были Малыш Хэл, который с моей помощью попал в тюрьму за попытку ограбления, и Макгун, горилла, в чьем черепе я пробил дырку с помощью мусорного бачка. Третьим был тупоголовый убийца Джим Лестер, а четвертый тоже походил на наемного убийцу. Я подумал с тоской, что неплохо было бы оказаться в десяти милях от них, когда за моей спиной, на верхней площадке лестницы, раздался непонятный крик.

Все четверо, отвернувшись от меня, посмотрели наверх. И почти все головы в зале повернулись в сторону кричавшего. Я понял, кто кричал, раньше, чем посмотрел в ту сторону. Он стоял наверху, еле держась на ногах и цепляясь за перила. У него не было оружия, но, подняв руку, он указывал на меня. Это был Барракуда. Капли крови падали из разбитого рта на длинный черный балахон.

— Это Хеккер, — сказал один из четверки, стоявшей неподалеку от меня. — Глянь-ка на его рот. Что...

— Держите его! — орал Барракуда — или Хеккер, — его хриплый голос с трудом пробивался сквозь разбитые губы. — Задержите его, убейте его! — Он указал на меня обвиняющим перстом и закричал: — Убейте этого клоуна!

Я перевел взгляд на собравшихся, все смотрели на меня. Я ощущал на себе взгляд двухсот пар глаз. Оркестр внезапно замолк. Я с отчаянием понял, что мои шансы на выживание практически сведены к нулю, но все же постарался улыбнуться как можно шире своими нарисованными губами и, подражая клоуну, одним прыжком преодолел оставшиеся ступени, хотя не видел для себя никакого выхода. Я реалистически оценивал ситуацию. Понимал, что со всей бандой мне не справиться.

В наступившей тишине снова раздался хриплый вопль Барракуды:

— Убейте этого клоуна! Это Шелл Скотт!

Глава 18

Мое имя произвело на эту банду воров и головорезов впечатление взорвавшейся бомбы.

Уже много часов, все последние дни мое имя не сходило с уст большинства этих бандитов. Многие из них получили приказ выследить меня, найти и убить; они знали, что за мою голову назначена награда в десять тысяч баксов. Многим из них я перешел дорогу в прошлом и только за последние три дня у многих из присутствующих вызвал почти маниакальную ненависть. У друзей Турка Гранта, которого я застрелил на скоростной автомагистрали, и у парней Папаши Райена. У Фарго были особые причины ненавидеть меня, не говоря уже о синяке под глазом; у Блистера, потерявшего способность нормально дышать; у Шедоу, ковылявшего на костылях... у Хэла, Макгуна, Спиди и многих, многих, слишком многих других.

Тишина продолжалась долю секунды, потом ее разорвал громкий свист, как будто по залу пронесся ветер, — это воздух со свистом вырвался из множества глоток одновременно. И тишина сменилась оглушительным шумом, резкими, грубыми выкриками толпы, толпы убийц. Это был нечеловеческий звук, какой-то вой или скулеж, высота которого внезапно возросла до леденящего кровь рокота.

После крика Барракуды счет шел на секунды. Я не колебался. Не успели слова его долететь до отдаленных уголков зала и толпа еще не начала вопить, как я развернулся кругом и взлетел вверх по лестнице, к Барракуде.

У кого-то из гостей реакция не уступала моей. Раздался выстрел, и Смерть своими костлявыми пальцами отщипнула кусок от моего костюма. Но я стоял уже за спиной Барракуды, и теперь пули скорее попали бы в него, а не в меня. Нырнув под его распростертые руки, я обхватил его левой рукой за талию и прижал к себе, а вытянутыми пальцами правой руки нанес ему сильный удар в живот. Если бы мой удар пришелся по соответствующей точке, то мог бы запросто убить его. Но, с шумом выпустив из легких воздух, он согнулся пополам, а я подхватил его и взвалил себе на плечо.

Во время этого упражнения клоунский колпак с кисточкой свалился и, как яркий язык пламени, остался лежать на ступеньках лестницы. Я понимал, что мои проклятые белые волосы, выставленные теперь на всеобщее обозрение, являются приблизительно таким же ярким пятном, как этот колпак. За своей спиной я услышал крики людей, которые, похоже, узнали меня. «Это точно Скотт, я знаю его!» — закричал кто-то.

Но мне было не до них. Никто, по крайней мере, больше не стрелял: Барракуда временно служил мне надежным щитом. Если бы мы с ним стояли на месте, мой яркий клоунский костюм на фоне его черного балахона послужил бы хорошей мишенью, — но я двигался.

Я бежал, не замечая его веса, к той комнате, где покоились Квин и мертвец. Тяжелые шаги раздавались на лестнице за моей спиной. Дверь в кабинет Квина была приоткрыта. Не останавливаясь, я с разбега распахнул дверь, сбросив Барракуду на пол в черно-красном кабинете, и поспешно извлек из-под балахона свой кольт.

Крепко сжав в руке свой родной револьвер, я обернулся к двери и приготовился стрелять. На лестничной площадке появилась первая пара. Тупица Джим Лестер с большим револьвером в руке на шаг опережал второго бандита и, хотя я держал его на прицеле, успел выстрелить раньше меня.

Но только один раз.

Я понимал, что через десять секунд буду трупом, если не сумею остановить этих подонков, со всех ног бегущих сюда, и то ли потому, что первым был Джим Лестер, то ли потому, что он стрелял в меня, я не успел даже составить план дальнейших действий. Я уже навел оружие на его грудь, когда он выстрелил, и, осторожно спустив курок, тут же взвел его и выстрелил еще раз.

Обе пули попали в Лестера, первая остановила его, вторая отбросила в сторону. Он зашатался, а человек, бежавший следом за ним, — это был Малыш Хэл, — с воплем пустился наутек, одним махом пролетев через шесть ступенек. Но меня это не спасало. Несомненно, вслед за ними очень скоро явятся другие, надо как-то задурить им головы и задержать их. Не целясь, я выстрелил в Хэла, который улепетывал со всех ног, и, кажется, моя пуля задела его. Не уверен. Хотя его правая нога подогнулась как раз в тот момент, когда я выстрелил, и он покатился вниз по лестнице.

Джим Лестер легко, почти грациозно, все еще разворачивался к лестнице. Пальцы, сжимавшие пистолет, разжались, и он упал на пол. Лестер шагнул вперед, поставив ногу на первую ступеньку, как будто собирался спускаться. Но больше не сделал ни шагу. Он упал как-то странно. Сначала уронил руки, бессильно повисшие вдоль тела. Потом повалился лицом вперед, как подрубленное дерево. Он грохнулся с размаха и как бы продавил пол, ноги остались на второй или третьей ступеньке, а лицо — на ступеньку ниже. Он не покатился по лестнице. Спокойно лежал там, где упал. И не шевелился.

Мои преследователи замешкались. Но ненадолго. Мне все это не помогло. Все это уже было. Все повторилось, как в кошмарном сне, по моему телу пробежала холодная дрожь. Мысленно я обзывал себя идиотом, безмозглым дурнем, прежде всего, за то, что явился сюда. Ведь я знал, что отсюда не выбраться. Около сотни отпетых бандитов горят желанием убить меня, сквозь ограду вокруг поместья пропущен электрический ток. Я выругался. Во всем виновата эта чертова баба. Эта Дорис Миллер. Всегда ищи женщину, подумал я с отчаянием.

Но потом на секунду передо мной всплыло ее прекрасное лицо, чувственное тело, и это воспоминание немного успокоило мои разыгравшиеся нервы. По крайней мере, это видение несколько изменило направление моих мыслей, на одну-две секунды я перестал думать о том, что меня убьют, и стал думать, как остаться живым. Этого оказалось достаточно. Внезапно на меня снизошло озарение. Может, мне все же удастся выбраться. Может, я все же останусь живым. Ах, женщины — моя слабость. Ничего не поделаешь.

Я бросился в кабинет Квина и принялся сдирать с себя клоунский наряд, в спешке разрывая его на клочки. Потом выглянул за дверь. В конце коридора, по направлению к лестничной площадке, полз, как покалеченный краб, Малыш Хэл, тот бандит, которому я прострелил ногу. Кроме него, в коридоре маячили еще две фигуры, остальных не было видно. Меня такая ситуация устраивала.

Тщательно прицелившись в одного из тех, кто стоял на виду, я выстрелил. Всех как ветром сдуло, только раненый продолжал ползти к лестнице, потом исчез и он. Я стремглав влетел в кабинет. Барракуда начал подавать признаки жизни, а мне некогда было возиться с ним. Поэтому я стукнул его по голове. Его пистолет все еще валялся на полу около стены. Поскольку в моем револьвере оставались только две пули, я убрал свой кольт в кобуру, а за пояс засунул тридцать второй Барракуды. Потом принялся за его бесчувственное тело и поспешно стащил с него черный балахон. Подбежав к двери, я снова выглянул в коридор. За те несколько секунд, что я возился с Барракудой, два бандита начали осторожно подниматься по лестнице. Однако недостаточно осторожно. Я разрядил в них пистолет Барракуды. Один упал, другой убежал.

Еще пять секунд ушло на то, чтобы натянуть на себя черный балахон. Подняв с пола капюшон, который являлся частью костюма Палача, я надел его на голову. Теперь я видел все окружающее только сквозь прорези для глаз — не очень удобно, но, по крайней мере, этот капюшон скрывал мою размалеванную клоунскую физиономию и седые волосы. Кое-кто из них вскоре удивится, почему на мне маска, но в этой суматохе, даст бог, ни у кого не останется времени для логических построений. На этом и строился мой план — весьма неплохой план. Ко мне возвращалась надежда.

Ко мне отчасти вернулось даже хорошее настроение. Продрогший, потный и несчастный одновременно, я чувствовал такой прилив энергии, что еще немного, и распался бы на отдельные атомы. Выглянув из двери, я увидел еще одного храбреца — или безумца, — поднимавшегося по лестнице. За его спиной прятались двое не столь отважных. Прекрасно. Пусть поднимаются и стреляют в меня. Под черным капюшоном и слоем грима губы мои невольно расплылись в довольной улыбке; я прошел через кабинет в спальню, где все еще лежал мертвец. Мертвый клоун — Шелл Скотт.

Кто-то уже принял по ошибке его за меня; почему бы не ошибиться еще раз? Поначалу я сам принял его за свое зеркальное отражение, он отличался от меня только цветом носа и пуговиц, нашитых спереди на балахон; в остальном мы были похожи как две капли воды. А теперь на мне костюм Барракуды, черный балахон и капюшон. Прекрасная маскировка, подумал я, даже для меня.

К этому моменту в моей крови скопилось столько адреналина, тироксина, питуитрина[7] и, наверное, овощного супа, что я легко взвалил себе на плечо мертвого клоуна, точно это был мешок картошки, и затрусил к двери спальни, выходившей на лестничную площадку. Я распахнул дверь и, покачнувшись, шагнул через порог, крепко обхватив за талию тело клоуна.

Его тело мешало мне осмотреться, я видел только троих мужчин, стоявших на лестничной площадке. У всех в руках были пистолеты, и двое навели их на нас с клоуном, но третий закричал им что-то, и они не стали стрелять. Больше я ничего не видел, так как, переступив порог, упал на пол и покатился к лестнице, крепко прижимая к бокам руки мертвого клоуна.

Докатившись до лестницы, я подобрал под себя ноги и приподнялся, таща за собой клоуна. Мышцы спины и плеч заныли от напряжения, но мне удалось удержать тело в вертикальном положении. Голова его безвольно откинулась назад, но я двигался так быстро, что, надеюсь, никто этого не заметил. В тот момент, когда голова его качнулась назад, я ударил его кулаком в подбородок. Клоун, как тряпичная кукла, опрокинулся на спину, перелетел через тело Джима Лестера и медленно покатился по ступенькам вниз.

Вся операция продолжалась от силы пять секунд. Не успел клоун упасть, как я выхватил свой кольт. В зале было шумно, как в преисподней, мешанина голосов, визг и крики; трое теперь стояли позади меня и больше дюжины с адским грохотом поднимались снизу. Я заорал, стараясь изо всех сил подражать резкому, хриплому голосу Барракуды и надеясь, что меня услышат хотя бы те, кто стоят рядом со мной:

— Убейте этого клоуна! Я говорил вам, что это Шелл Скотт!

И я разрядил пистолет в мертвое тело.

Но не успел я выпустить вторую пулю, как раздалось по меньшей мере шесть выстрелов. С такой готовностью бандиты помогали мне убить этого подонка, Шелла Скотта. Столько выстрелов прозвучало практически одновременно, что несколько секунд казалось, будто в зале стреляют из пулемета. Среди стрелявших оказалась даже женщина, разрядившая в тело свой пистолет 22-го калибра. «Ей-то что плохого я сделал?» — подумал я. И внезапно наступила звенящая тишина.

После треска и шума выстрелов тишина подействовала почти угнетающе, она показалась плотной и тяжелой. Тело мертвеца продолжало двигаться по инерции, немного повернулось, достигнув нижней ступеньки лестницы, и застыло в неподвижности. Со стороны казалось, что беднягу только что убили и он испустил последний вздох. Все, кто наблюдал эту сцену, были уверены, что Барракуда героически сражался с противником и наконец, с помощью нескольких пистолетов, навсегда покончил с ненавистным и подлым сыщиком, Шеллом Скоттом.

Действительно, какой-то коротышка посмотрел, разинув рот, вниз, на тело клоуна, и глубокомысленно изрек:

— Знаете, а мне порой казалось, что этого подлеца, Скотта, никогда не прикончат.

Глава 19

Меня охватила слабость. Кровь перестала согревать мое тело, и я почувствовал озноб. Меня чуть не вывернуло наизнанку от отвращения. Но расслабляться было нельзя: если они придут в себя — мне несдобровать. И сейчас предстояло срочно решить, как все-таки выбраться отсюда.

Хриплым и резким голосом я приказал:

— Уберите отсюда этого подонка. Я сам расскажу Неваде, что случилось.

И с этими словами спустился по лестнице. Никто не остановил меня. Я все еще оставался для них Барракудой, или Хеккером, который идет рассказать охраннику, какую птицу здесь подстрелили. Никто еще не догадался спросить, зачем надо одетому во все черное Хеккеру рассказывать что бы то ни было какому-то охраннику. Или почему я до сих пор не снял капюшона, — ведь в начале битвы, когда с криком «Убейте этого клоуна!» "я" появился наверху, на лестничной площадке, на мне его не было.

Или почему на голове у беловолосого клоуна появилась шапочка с кисточкой, когда чуть раньше он уронил ее и она все еще валяется на лестнице. В данный момент нервы у всех взвинчены, и эмоции преобладают над чувством логики.

Я приказал бандитам заняться трупом, потому что хотел отвлечь их внимание от кабинета Квина, где лежали без сознания настоящий Барракуда и их хозяин — Фрэнк Квин. Раньше или позже их обнаружат, но мне хотелось бы, чтобы это произошло как можно позже. Пока я пробирался сквозь толпу, продолжавшую взволнованно обсуждать случившееся, моя фигура в черном балахоне и черном капюшоне привлекала всеобщее внимание. Даже среди убийц, грабителей и воров всевозможных категорий пальба из пистолетов и убийство не увеличивают праздничного настроения. И, облаченный во все черное, я, должно быть, производил жуткое впечатление, как сама Смерть, появившаяся среди бражников.

Тем не менее я беспрепятственно прошел по коридору, добрался до парадной двери и вышел на улицу. Было холодно, накрапывал дождь. Я взмок от пота, и холодный, влажный воздух пронизал меня до костей. Подойдя к арендованному мной «линкольну», я похлопал себя по карманам, нащупывая ключи от машины, но их не было. Вероятно, во всей этой беготне и потасовках я их потерял.

Вслед за мной из дома вышли несколько человек. Мне крупно повезло: некоторые, очевидно, решили уехать, даже не попрощавшись с хозяином; хорошо, что они не отправились благодарить Квина за приятно проведенный вечер. Настоящий Барракуда, конечно, не стал бы заводить «линкольн», чтобы доехать до ворот. Особенно если он взял на себя роль Меркурия. Но я хотел использовать этот шанс: удалиться отсюда на своих двоих значило просто напрашиваться на неприятности. Я продолжал рыться в карманах, и наконец мои пальцы нащупали металлический ключ; он затерялся среди украденных бумаг, — ими все еще были набиты карманы моего пиджака.

Доехав на «линкольне» до ворот, я притормозил. Фонарь, установленный на крыше сторожки, освещал площадь в двадцать или тридцать ярдов. Невада как раз вышел из своего домика со знакомой двустволкой в руках. Только на этот раз она не болталась на сгибе руки; Невада держал палец на спусковом крючке, направив оба дула на мою голову.

Я высунулся из окна машины и увидел прямо перед глазами круглые дырки стволов; меня прошиб холодный пот: мне показалось, что сейчас он меня застрелит, сейчас он снесет мне башку. Две круглые дырки стволов его дробовика росли просто на глазах, пока не достигли размеров пушек, нацеленных на меня; я ждал, что сию секунду из них вылетят две пули и навсегда заткнут мне пасть.

«Да, — подумал я, — это не лучший способ распрощаться с жизнью. От меня ничего не останется. Только пучок волос и не поддающиеся опознанию останки. Шелл Скотт просто исчезнет». Но мне все-таки удалось преодолеть минутную слабость. Когда на тебя наводят ружье, впадаешь в транс. Казалось бы, у ружья такие же возможности отправить человека на тот свет, как, скажем, у пистолета 22-го калибра, но почему-то создается впечатление, что ружье сделает тебя намного более мертвым.

В воздухе все еще кружилась пыль, поднятая колесами машины, когда я резко затормозил перед закрытыми воротами,.

— Что за чертовщина там происходит? — спросил Невада. — Мне только что позвонили из дома и приказали никого не впускать и не выпускать отсюда.

Это означало, что мне не удастся без помех выбраться за ворота — по крайней мере, с помощью Невады. За его спиной, на деревянной стойке в домике, я увидел два телефонных аппарата. Возможно, именно сейчас кто-то из гостей с изумлением обнаружил бесчувственные тела Квина и Барракуды. Возможно, по этой причине и предупредили охрану у ворот.

Поэтому, открыв дверцу, я вылез из машины.

— Для этого я и приехал, — обратился я к Неваде, — чтобы рассказать тебе, что произошло. Держи ворота на запоре, Невада, и...

Он прищурился и, наставив на меня ружье, спросил:

— Как тебя звать, парень? Ты не Хеккер.

— Нет, — ответил я, — у нас с Хеккером одинаковые костюмы Я... гм... Уайти Макгаффорд. — При этих словах я стащил с головы капюшон и бросил его на сиденье машины. Мое лицо все еще было загримировано. Это должно было поразить Неваду, что было мне на руку; мне хотелось хотя бы на две-три минуты заморочить ему голову. Надо было так запудрить ему мозги, чтобы он разрешил мне позвонить.

— Макгаффорд, — растерянно повторил он. — Не помню никакого...

— Да заткнись, — сказал я. — Где телефон? Босса пристрелили, и Динки мертв, так что кончай трепаться. Мне надо сообщить кой-кому о боссе.

— Эй, подожди-ка. Кто такой Динки?

— Тебе-то какое дело? Его убили, — сказал я. И не стал ждать. Мне все еще было не по себе при виде этих восьмидюймовых пушек, но к этому времени ружье уже приняло свои нормальные размеры, и я с независимым видом прошел в сторожку. Только на одном из двух телефонов имелся диск. Я схватил его, повернулся к Неваде спиной, чтобы он не видел, какой номер я набираю, и позвонил в дежурную часть полицейского управления.

Невада стоял в дверях, приблизительно в двух ярдах от меня, и держал ружье так, что его стволы смотрели мне прямо в живот.

— Кому ты звонишь? — спросил он. И в голосе его не слышалось той растерянности, которая звучала в нем поначалу. — И что это ты болтаешь? Говоришь, босса убили?

— Точно не знаю, — грубо ответил я, — но в кабинете у Квина шла попойка, и там что-то случилось.

Суровое лицо Невады немного смягчилось при упоминании о попойке. Он не сомневался, что я говорю правду, — ведь и ему звонил какой-то подвыпивший тип.

— Фрэнка подстрелили, ранение нетяжелое, — продолжал я, — но он требует доктора Хотшота Даттона, никого другого к себе не подпустит. Пуля застряла у него в боку.

— Кому ты звонишь? — спросил Невада.

— Хотшоту[8].

Дежурный офицер тут же ответил, и я произнес:

— Хотшот! — Глядя на Неваду, я добавил: — Доктор Даттон, вам предстоит иметь дело с пулями Фрэнка Квина и сотни его гостей в загородном поместье Квина. Сколько раз повторять вам?

В полицейском управлении «Хотшот» — кодовое название, оно означает срочный вызов, который поступает в дежурную часть и одновременно его передают в отдел убийств или отдел разбойных нападений, в отдел детективов, а также патрульным машинам, — все эти подразделения тут же приводятся в состояние боевой готовности, не дожидаясь окончания телефонных переговоров. Все они должны были услышать мои слова, если только дежурный офицер понял, чего я от него добиваюсь.

Но Невада, снова насторожившись, спросил:

— А почему ты не воспользовался телефоном в доме?

— Я уже тебе объяснил: в кабинете у Фрэнка Квина переполох. Застрелили какого-то клоуна, кажется Шелла Скотта...

— Заткнись, парень. — Невада снова посуровел. — Отойди-ка от телефона. Положи трубку.

Мне опять показалось, что он собирается пустить в ход свою двустволку. Скорее всего, она заряжена крупной дробью и незачем тратить ее на человека — если хотите сразу убить его. Каждый патрон двустволки выбрасывает девять дробинок размером с пулю 22-го калибра. Я представил себе восемнадцать пуль у себя в животе и положил трубку, а затем, подчинившись приказу, вышел из сторожки.

Невада, держа меня на прицеле, поднял другой рукой телефонную трубку.

— С кем я говорю? — спросил он.

Я затаил дыхание и приготовился к прыжку.

— Ах так? — сказал Невада. Не спуская с меня глаз, он произнес: — Доктор Даттон, да? Так вы говорите, доктор...

Я чуть не расхохотался. Если уцелею, сообразительный полицейский дежурной части получит от меня ящик своего любимого напитка. А сомнений на этот счет хватало, потому что Невада прекратил разговор по той же причине, по которой я перестал хихикать. Со стороны дома раздался страшный шум. Взревели моторы, раздались выстрелы.

Я торчал у этих ворот от силы две-три минуты. Этого времени оказалось достаточно, чтобы разобраться в случившемся. Может, кто-то даже опознал мертвого клоуна. Потому что стреляли по моему «линкольну». Очевидно, они полагали, что я все еще сижу в машине, потому что за несколько секунд с десяток пуль пробили ее капот. Фары еще одной машины, подъезжавшей к сторожке, разорвали темноту ночи.

Невада, выругавшись, бросил трубку и обернулся посмотреть, что же случилось. Двустволка качнулась в сторону, и в ту же секунду я бросился к нему.

Закричав, он попытался повернуться лицом ко мне, но я успел нанести сильный удар правой рукой в подбородок, и вопль резко оборвался. Невада пошатнулся, выронив ружье, но мой кулак не свалил его с ног. Он оказался на деле крепче, чем выглядел. Выкрикивая проклятия, он двинулся на меня, держа перед собой руки так, как это делают профессионалы.

У меня не было времени заниматься с Невадой боксом или прыгать вокруг него. Машина уже приближалась к воротам. Поэтому, позволив ему нанести мне удар, я набросился на него. Конечно, я мог выдержать парочку сильных ударов его кувалд, но охотно заменил бы их на свои собственные. Левой рукой, как большим камнем, он стукнул меня по подбородку. Я почувствовал, что у меня лопнула кожа, и острая боль обожгла лицо. Но я успел войти с ним в контакт и, так как другой его кулак навис надо мной, ударил его одной рукой в солнечное сплетение, как незадолго до этого врезал Барракуде, а потом нанес серию ударов по лицу. Он откачнулся назад. Глаза его были широко открыты, но абсолютно бессмысленны. Он был открыт, незащищен, стоял как истукан, прислонившись спиной к конторке, и я ударил его в живот с такой силой, что костяшки моих пальцев чуть не проткнули его насквозь.

Он издал какой-то странный высокий звук, но сам уже не услышал его. Не успел Невада соскользнуть на пол около конторки, как я уже подобрал его двустволку и одним прыжком оказался у дверей сторожки. Одна машина, развернувшись, только что остановилась у ворот. Я поднял ружье и наугад выстрелил из одного ствола. Но дробинки разорвали радиатор машины и выбили ветровое стекло.

Если я и задел кого-то, это был не шофер. Водитель вывернул руль и отъехал вправо, подальше от меня. Можно было бы выпалить в него из второго ствола, когда он проезжал мимо, — но это был последний заряд, так что я прекратил огонь. Машина, темный «кадиллак», снесла задний бампер стоявшего неподалеку «линкольна», потом помчалась к дому и остановилась на полпути.

К воротам приближалась другая машина, бежали люди. В темноте сверкали огоньки выстрелов, обстреливали сторожку. Пули ударялись в стекла, но те не разбивались. Пуленепробиваемое стекло — единственная моя защита.

Я огляделся в поисках рычага, открывавшего ворота. На глаза попался только один, я опустил его и потянул на себя. Створки ворот поехали в стороны. Мне позарез нужно было оружие, любое оружие или патроны. Но в сторожке ничего не было. Оставалось только запереться внутри. Может, стекла и были пуленепробиваемыми, но я, к сожалению, не обзавелся этим качеством и с тоской подумал, что вскоре мне предстоит доказать это на практике.

Еще две пули ударились в стекло. Теперь я видел несколько одетых в маскарадные костюмы людей, бежавших от дома к сторожке, что не создавало мне дополнительных удобств. Однако сражаться с ними я не мог. У меня оставался последний заряд. Но на этот раз я хотел попасть в цель.

Я прицелился. Времени было в обрез, потому что мне пришлось высунуться из сторожки, но я прицелился. Сначала я убедился, что ворота открыты, потому что после последнего выстрела ружье могло служить мне только в качестве дубинки, а я не намеревался отягощать себя при беге лишним весом. Сбросил с себя черный балахон, который стеснял движения. Вышел из дома и увидел на расстоянии двадцати ярдов группу людей с оружием в руках. Прицелившись, я выстрелил и бросился плашмя на землю.

В ответ прозвучало пять выстрелов, но пули просвистели над моей головой, одна из них попала в сторожку. Я вскочил на ноги и, согнувшись, побежал к воротам, стараясь как можно быстрее нырнуть в спасительную темноту. Мне некогда было смотреть, попал ли я в цель, но, похоже, мой выстрел не пропал даром. За моей спиной раздался пронзительный крик, как будто закричала испуганная женщина.

Этот последний заряд и крик мужчины дали мне пять секунд для старта. Немного. И я понимал, что этого недостаточно. Но все же успел выскочить за ворота и побежал по дороге, наклонив голову и изо всех сил работая ногами. Никогда не бегал с такой скоростью. Но тут же снова началась пальба. Бандиты прекрасно видели меня, потому что я все еще находился в круге света, отбрасываемого фонарем, — а теперь я услышал еще шум мотора догонявшей меня машины. Ее фары освещали меня и дорогу, которая вела к шоссе. Из машины тоже открыли огонь. Одна пуля просвистела у меня под ухом. Другая пронеслась вдоль дороги и, заскулив, исчезла в вышине. Легкие жгло огнем, больно было дышать. И тут одна пуля угодила в меня.

Меня ранили в ногу. Я почувствовал сильный удар, и мне показалось, что я остался без ноги. Я покатился по земле, больно ударившись головой о дорожное покрытие, дыхание со свистом вырывалось из моего горла. Я был оглушен, асфальт больно царапал кожу плеч и лица, но я ухитрился раскинуть руки и, остановив скольжение, скатился с асфальта на край дороги, в грязь, перемешанную с гравием.

Падение привело меня в состояние шока. Я довольно сильно ударился головой об асфальт, перед глазами плыли черно-белые круги. Но я не потерял сознания. В голове у меня помутилось, но все же я что-то соображал. Я слышал топот бегущих ног, мне почудилось — но это уж из области фантазии, — что вдалеке завыла сирена.

Я никак не мог вспомнить, удалось ли мне дозвониться до дежурной части. В голове гудело, мысли путались. Снова защелкали выстрелы, одна пуля вырвала клок моей одежды. Я откатился подальше от дороги, пытаясь избавиться от тумана в голове и перед глазами. Все окружающее было окутано дымкой. Я понимал, что ко мне бегут люди, они уже близко; машина была совсем рядом. Я ругался, задыхаясь от ярости, мечтая о своем револьвере, на худой конец — о ружье с пустой обоймой: я бы воспользовался им как дубинкой. Мне бы сейчас автомат, пусть даже лук со стрелами, что угодно, лишь бы дать отпор этой кровожадной шайке, которая сейчас расправится со мной. Но мне даже не удалось приподняться или хотя бы подогнуть ноги, мысли путались, я не понимал, что происходит.

Вокруг меня внезапно засверкали огни, я увидел красную мигалку. А потом услышал завывание сирены и понял, что это радиофицированная машина, полицейский патруль. Затем вновь вспыхнула перестрелка, но, похоже, пули летели не в мою сторону. Сознание прояснилось, в голове внезапно вспыхнула пульсирующая боль. Сирена завыла прямо над ухом. Одна патрульная машина остановилась возле меня, а другая, объехав ее, направилась к воротам.

Одетый в форму сержант полиции поспешил ко мне. Луч света играл на пистолете, который он направил на меня. И тут я вспомнил, что слой грима по-прежнему надежно скрывает мое лицо.

— Уберите его, — с трудом проговорил я. — Меня зовут Шелл Скотт.

— Вы — Шелл Скотт?

— Да. Я звонил вам...

Он не дослушал меня. Наверное, посмотрев на мое лицо, решил, что я сильно ранен в голову. В нескольких словах я рассказал ему, что случилось, что происходит в данный момент. Он оставил меня на обочине и, подбежав к машине, что-то сказал водителю. Краем уха я слышал их переговоры по радио, но не мог сосредоточиться. Все плыло у меня перед глазами.

Потом сержант вернулся. Задав мне несколько вопросов, он окончательно разобрался в происходящем. Я рассказал ему о Квине, о мертвом клоуне, о бандитах, собравшихся в этом доме. И о бумагах, которые я распихал по карманам своего пиджака. Некоторые все еще лежали там. Другие валялись поблизости, их следовало подобрать. Снова завыли сирены, это подъехали еще две полицейские машины.

— А что касается этого клоуна, — сказал я, — его, конечно, убили по ошибке, это сделал бандит по кличке Барракуда, то есть Хеккер. Я дважды выстрелил в этот труп, а потом бандиты всадили в него еще с полдюжины пуль. Так что ваша криминалистическая лаборатория может сравнить пули, застрявшие в нем, с пистолетами, которые найдете в доме, и...

— Что?

— ...и задержите этих бандитов за надругательство над трупом, если ничего другого не придумаете. — Я лежал в грязи, но не мог пошевелиться. Я был ранен и лишился последних сил.

— С вами все в порядке? — спросил сержант.

— Меня ранили в ногу. По-моему, пустяки.

— Дайте-ка взглянуть. — Он склонился надо мной, осветив мою ногу фонариком. Я услышал треск разрываемой ткани. — Ничего, скоро будете бегать как ни в чем не бывало. — Он рассмеялся.

— В чем дело?

— Когда мы прибыли сюда, то решили, что это помешанные вырвались на волю. Какие-то адмиралы, пираты, гладиаторы, Тарзаны, не знаю, кто еще, даже какое-то косматое чудовище на задних лапах.

— Да, один из них очень похож на гориллу.

— Так вот, когда мы подъехали поближе, то увидели и вас в свете фар. И решили, что вы тоже псих. На вас наезжала машина, — они съехали с дороги вон там. — Он показал пальцем. — И человек десять-двенадцать бежали к вам с пистолетами в руках. И знаете, что вы делали?

— Ругался?

— Нет, — рассмеялся он, — вы сидели на заднице и бросали в них камни. Или, вернее, эту гальку. — Он поковырял носком гравий, на котором я лежал.

Это показалось мне ужасно забавным, и я расхохотался. Потом, заговорщически подмигнув, сказал:

— Что ж, им очень хотелось убить меня, — но, черт побери, я заставлю их заплатить за все!

— Конечно, Скотт. Успокойтесь.

— И это не галька. По-вашему, я псих? Это обломки скал. Такими они мне казались.

— А теперь, Скотт, постарайтесь расслабиться, — посоветовал сержант и вернулся к машине.

Так я и сделал.

Глава 20

Вот и вся история. После того как противник был окончательно разгромлен, «скорая помощь» доставила меня в ближайший госпиталь. Вероятно, в этой суматохе я не объяснил как следует полиции, что происходило на балу у Фрэнка Квина. Но, как выяснилось, был легко ранен только один полицейский. Два бандита получили серьезные ранения, их отправили в больницу; остальных согнали в кучу и без особых хлопот отвезли в полицейский участок.

Большинство гостей попало за решетку, им предъявили обвинение в половине преступлений, за которые полагается год тюремного заключения. Нашлись и такие, которым не помогли даже их ловкие адвокаты, поскольку полиция обнаружила два трупа: Джима Лестера и клоуна, который оказался рядовым охранником, явившимся на бал в этом костюме. Позднее я узнал от Барракуды, что он обнаружил клоуна вдвоем с маленькой брюнеткой в спальне, рядом с кабинетом Квина. Увидев костюм клоуна, брюнетку и то, чем они занимались, Барракуда автоматически решил, что перед ним Шелл Скотт.

Барракуда удовлетворил мое любопытство, объяснив и другие непонятные мне события. Я знал, что он видел меня в магазине «Костюмы двадцати веков», где я выбирал костюм для предстоящего бала; я знал, что он убил человека в костюме клоуна, подумав, что это я. Но не мог понять, почему бандиты Фрэнка Квина не сцапали меня, как только я приехал, если Барракуда заранее предупредил босса, что Шелл Скотт появится на балу в костюме клоуна.

Объяснение лежало на поверхности: Барракуда ни с кем не поделился своим открытием. И виноват в этом был сам Квин, который пообещал награду в десять тысяч баксов тому, кто убьет Скотта. К счастью для меня, Барракуда услышал об этом, не успев еще передать Квину столь важную новость. Боясь упустить награду, Барракуда поступил довольно разумно: приберег эту ценную информацию для себя. Теперь мне стало понятно, какой шок он испытал, увидев меня после того, как убил клоуна; было от чего сойти с ума, и дело не только в том, что я воскрес из мертвых, — он понял, что у него из-под носа увели десять тысяч баксов; согласитесь, такая неприятность кого угодно свела бы с ума.

Почему сообщение об обещанной награде с таким опозданием дошло до Барракуды? Потому что к тому времени, как он вернулся с границы штата Калифорния, — где до него наконец дошло, что «жучок» прикреплен к автобусу, — о десятитысячном вознаграждении знали все.

В ту ночь, когда прибыла полиция, раны также получили: Малыш Хэл, которому я всадил пулю в ногу, бандит, в которого я стрелял из пистолета Барракуды, и парень, получивший заряд дроби из двустволки Невады. В комнате, где лежали без сознания Фрэнк Квин и Барракуда, обнаружили, конечно, открытый сейф Квина, содержимое которого полиция по этой причине могла исследовать на законных основаниях. После изучения обнаруженных в сейфе бумаг было возбуждено много уголовных дел, на их фоне обвинение, предъявленное самому Квину, казалось весьма заурядным.

Не знаю, доволен ли Джей. Я выполнил свое обещание: лично вручил ему две последние фотографии, хранившиеся у меня. Он не попал за решетку, но унаследовал то, что осталось от банды, в том числе и Мод Квин. По-моему, он заслужил такой конец.

Попав в больницу, я сначала убедился, что полиция ознакомилась с подлинной историей Росса Миллера, и только после этого заснул сном праведника. Бумаг, которые я унес в карманах пиджака, и материалов, обнаруженных в сейфе Квина, оказалось достаточно, чтобы понять, как Квину удалось заманить в ловушку Миллера. Стало ясно, что в ближайшие дни суду будут предъявлены неопровержимые доказательства. Всегда можно отложить исполнение смертной казни, но нельзя исправить содеянное. В связи с вновь открывшимися обстоятельствами губернатор не колебался. Он распорядился отложить исполнение приговора.

Пока я лежал в больнице, некоторые из помощников Квина начали давать показания и рассказали все, что им было известно: то, как Квин при посредничестве К.С. Флегга раздавал взятки, как он приказал убить больного Вайса, Хеймана и красавицу Лолиту. Предсмертная записка Рейли Прентиса помогла выдвинуть обвинение не только против Квина, к судебной ответственности привлекли больше дюжины других людей, включая тех, кто присутствовал на встрече с Квином во вторник в полдень. В ту ночь я только мельком просмотрел предсмертную записку Прентиса. Когда же ее изучили более внимательно, то полностью восстановили картину событий четырехлетней давности. В тот вечер у Прентиса была назначена встреча с Квином. Прентис хотел, чтобы один из головорезов Квина выполнил его поручение — убил компаньона и друга Прентиса, Джорджа Шулера. После долгих размышлений Шулер решил порвать со своими партнерами и явиться с повинной, о чем не раз говорил Прентису. Естественно, такое признание сильно осложнило бы жизнь его сообщников. В том числе и Рейли Прентиса. Да, Прентис был вором, но не хотел становиться соучастником убийства. Дожидаясь в тот вечер Квина, он еще раз обдумал всю ситуацию и ужаснулся чудовищности того, что собирался совершить. Он понял, что не сможет пойти на такое преступление. Но у него не было выбора: в противном случае его ждали разоблачение, позор, тюрьма. И он написал это письмо, а потом приставил к виску револьвер и спустил курок.

Сам Квин хранил молчание об обстоятельствах этого дела, но совершенно очевидно, что, обнаружив предсмертную записку в доме Прентиса и узнав из нее, что Джордж Шулер собирается выдать их, он должен был — чтобы предотвратить это предательство, — на другой вечер выпустить в Шулера пять пуль, в том числе одну — в спину.

Во всяком случае, тюрьма Лос-Анджелеса была забита до отказа, гангстеры, как тараканы, спасались бегством; никто не сомневался, что Фрэнк Квин с треском провалился. Стало ясно, что он не только причастен к убийству Вайса, Хеймана и Лолиты, но ему предъявили обвинение в убийстве К.С. Флегга. И это позволило снять все обвинения с Росса Миллера. В тот день, когда я выписывался из больницы, вышло постановление об его освобождении из-под стражи. Что ж, приятное совпадение.

Я покинул госпиталь в пятницу, ощущая прилив бодрости и хорошего настроения. Было солнечно, но прохладно. Меня переполняла энергия. Жажда деятельности. Радость бытия. Я мечтал о встрече с Дорис Миллер. И первым делом поехал к ней.

Но дома ее не оказалось. И тут только я сообразил, что в этот час освобождают из тюрьмы Росса Миллера. Естественно, его сестра должна находиться рядом, чтобы встретить брата с распростертыми объятиями. К счастью, и я, при большом желании, мог успеть к этому событию. Узника уже перевели из Сан-Квентина в тюрьму предварительного заключения при полицейском управлении, оттуда он должен был выйти на свободу. Я завел мотор и поспешил к центру города. Я гнал машину на пределе допустимой скорости и подъехал как раз в тот момент, когда Росс Миллер, под вспышки фотоаппаратов и при большом стечении репортеров, заключил в объятия свою сестру. Я затесался в толпу. Пусть Росс и Дорис, подумал я, насладятся этим мгновением.

Но мгновение оказалось довольно продолжительным. И тут до меня дошло, что этот парень совсем не по-братски целует Дорис. В своем порыве они не замечали окружающих, но в конце концов вернулись все-таки на грешную землю. Вспышки заработали с удвоенной энергией.

Не меньше двух минут я упорно пробивался к ним, стараясь привлечь внимание Дорис. Когда она увидела меня, ее губки раскрылись, а голубые глаза стали еще больше. Те глаза, странное выражение которых так поразило меня при первой встрече.

Она вздрогнула.

Росс Миллер, нежно обнимавший ее за талию, спросил:

— В чем дело, Джейн, дорогая?

Она не ответила ему. Глядя на мой подбородок, она с запинкой произнесла:

— Шелл... я... скрыла от тебя кое-что.

И тут наконец до меня дошло, в эту секунду, с большим опозданием, я прочитал ее мысли. И, как ни странно, сразу же понял, что не устраивало меня в голубых глазах Дорис Миллер — или, вернее, Джейн Френч, ибо, конечно, это была невеста, а не сестра Росса Миллера.

Она никогда не смотрела мне в глаза, вот в чем дело. Она смотрела на мой подбородок, как в данный момент, или на ухо, или на плечо, или в пространство. Но никогда прямо, честно и искренне не смотрела мне в глаза. Потому что с самого начала она лгала мне. Все наши встречи строились по одному шаблону — не так, как спланировал бы их я, потому что она всегда планировала одно и то же. Эти глаза должны были бы открыть мне правду, эти глаза, никогда не подтверждавшие обещаний, которыми щедро одаривали ее губы.

— Прости меня, Шелл, — повторила она, уставившись на мою ключицу, — понимаешь... мне нужна была помощь. А Вайс рассказал мне все только накануне. Я боялась, что ты не возьмешься за это дело, если сказать тебе, кто я на самом деле... — Она с трудом подбирала слова.

— Забудь об этом, — сказал я. А про себя подумал: «Братец, ты, конечно, лучший в мире детектив. Вылитый Шерлок Холмс. Какой мыслитель! Какого черта я бросал в бандитов эту гальку...»

Выбравшись из толпы, я направился к «кадиллаку», завел мотор и поехал по Голливудскому шоссе к дому. «Жизнь — жестокая штука, — думал я. — Сплошные дрязги. Скучища». Я придумал немало подобных эпитетов, пока добирался до своей гостиницы. Дежурный администратор окликнул меня, когда я проходил мимо, и протянул мне пачку писем, скопившихся, пока я лежал в больнице.

Поднимаясь к себе, на второй этаж, я бегло просмотрел их. В основном счета. Но вот письмо из магазина «Костюмы двадцати веков». Это было очень милое, любезное, не слишком деловое письмо; фирма рада сотрудничать со мной, говорилось в нем, и выражает надежду, что я остался доволен их обслуживанием. Последняя фраза гласила: «Пожалуйста, не забывайте, что у нас самый большой частный магазин театральных костюмов в Голливуде, — вы найдете здесь подходящий костюм на любой случай жизни». И подпись: «Мария».

И постскриптум: «Как звали Антуанетту».

Не прошло и пятнадцати минут, как я входил в магазин «Костюмы двадцати веков». Маленькая блондинка, сидя за прилавком, читала журнал. Я не стал смотреть на обложку; столько иллюзий уже рассыпалось в прах за сегодняшний день, — не хватает только узнать, что она читает комикс об утенке Дональде.

Девушка подняла глаза.

— Привет, — произнесла она певуче.

На ней снова был костюм одалиски. Или все еще. Может, она надевала его каждый день, отправляясь на работу. Надевала, чтобы угодить хозяину.

— Привет, — ответил я. — От костюма клоуна, который я брал напрокат, остались одни клочки. Так я и думал. Помните?

Она кивнула, ласково глядя на меня карими глазами. Глядя прямо мне в глаза. Очевидно, ей нечего было скрывать. И она не прилагала к этому титанических усилий.

— Так вас звать Марией? — спросил я.

— Значит, получили мою записку, — рассмеялась она. — Нет, я подписалась «Мария» просто шутки ради. Понимаете, в шутку?

— Понятно. Классная шутка. Да, очень удачная.

— На самом деле я не Мария. Мое имя...

— Постойте, постойте! Если не возражаете, давайте хотя бы на время оставим «Марию»?

— Как звали Марию-Антуанетту, — ответила она с улыбкой. «Да, — подумал я, — как быстро все изменилось. Жизнь совсем не жестокая, не пустая и не скучная. На самом деле все не так плохо, на свете так много хороших людей. Все зависит от точки зрения. Жизнь волнующая, опьяняющая, удивительная — а особенно на костюмированных балах. С сегодняшнего дня буду думать только так».

И на этот раз я был прав.

Примечания

1

Да здравствуют любовь и деньги (исп.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Инициалы персонажа по правилам английского алфавита произносятся как «Кей» и «Си», отсюда и прозвище. (Примеч. ред.)

3

Тень (англ.).

4

Хэллоуин — праздник, канун Дня всех святых (31 октября); в этот день дети подходят к дверям и просят их угостить, угрожая хозяевам какой-нибудь проделкой. Девушки гадают о будущем супруге.

5

Песня на стихи Р. Киплинга.

6

Прозвище Гонсалеса произведено от слова «speed» (произносится «спид») — «скорость».

7

Тироксин — гормон щитовидной железы, питуитрин — гормон передней доли гипофиза.

8

Хотшот (hot shot) — срочное сообщение (англ.).


home | my bookshelf | | Убить клоуна |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу