Book: Верняк



Верняк

Ричард С. Пратер

Верняк

Глава 1

"В конце концов, комфорт – совсем неплохая вещь", – лениво думал я, блаженствуя в своем трехкомнатном номере с ванной. В это время в гостиной зазвонил телефон. Я подошел – и услышал голос Эдди, дневного портье нашего отеля "Спартанец", это название совсем не вязалось с тем райским уголком, где я сейчас пребывал. Портье звонил снизу, из-за своей конторки.

– Шелл, – сказал он тихо, – тут какой-то мрачный субъект тебя домогается. Думаю, именно тебя. Ты ведь у нас единственный частный сыщик. Вот он и требует, чтобы его допустили к самому знаменитому и замечательному детективу, которого осеняют восходящий Юпитер и Марс с Венерой.

– Что? Знаменитый и замечательный? А Юпитер тут при чем?

– Не знаю. Но именно так говорит этот льстец. Он величает себя шейхом.

– Ха? Кем?! – Я покачал головой.

Обычно в середине даже такого жаркого осеннего дня, как этот, мои ответы звучат более живо и вразумительно, чем подобные "Что?" и "Ха?", отделенные друг от друга невнятным бормотанием. Другое дело – сразу после пробуждения, тут мне вообще не стоит задавать никаких вопросов, потому что пробуждаюсь я неохотно, как человек, восстающий от rigor mortis. He пугайтесь, это означает всего-навсего "трупное окоченение". В моем деле это не такая уж большая редкость... Но, однако, я уже восемь часов как поднялся! И я бодр, силен, полон замечательных идей в этот октябрьский день, четверг, в три часа пополудни.

Упомяну, что к этому времени я уже побывал в ядовитых парах, громе и лязге Лос-Анджелеса. Проехал по некогда обольстительному Голливуду, который теперь не более чем призрак самого себя. Побеседовал со многими людьми, выяснил, что по крайней мере двое-трое вдохновенно лгали. Посетил своего клиента, который, к моему великому замешательству, оказался в мемориальном госпитале Морриса с серьезным огнестрельным ранением. А через час после этого стреляли в меня самого! И это еще не все и не самое интересное.

Так что, вне всякого сомнения, я уже вполне бодрствовал. Но то, что говорил Эдди, было чересчур даже для ясного сознания.

– Эдди, – сказал я, – теперь помедленнее. Этот малый настоящий шейх? Как Рудольф Валентино?

– Кто такой Валентино?

– Ладно, не важно. Ну, как в "Тысяче и одной ночи"? Где Шехерезада с этими ее покрывалами и роскошными грудями? Али-Баба...

– Усек, усек. Да, как раз такой шейх, откуда-то из самого сердца Востока. Только он, по-моему, больше смахивает на одного из сорока разбойников.

– Ну и отлично, – сказал я с некоторым сомнением. – О'кей, Эдди, посылай шейха наверх.

Любому другому посетителю я после такого бурного дня сказал бы, что занят и пусть он пытает счастья в другой раз, тем более что у меня и дел и клиентов – хоть отбавляй. Но настоящий шейх из самого сердца Востока – это нечто особенное. За все тридцать лет своей жизни я не встретил ни одного шейха. Не то чтобы я страдал комплексом неполноценности по этой причине, но было все-таки любопытно взглянуть на этого необычного посетителя, который сейчас, наверное, уже поднимался на второй этаж отеля "Спартанец" и скоро должен был появиться у двери моего номера 212.

Я вернулся в свой номер только полчаса назад, чтобы наскоро перекусить сандвичем с бифштексом и спокойно поразмыслить, любуясь резвыми тропическими рыбками в двух аквариумах у моей входной двери. А поразмыслить было совсем нелишним, потому что дело, которым я занимался двадцать четыре часа с хвостиком, никак не сулило стрельбы в одного из моих клиентов и уж тем более близкого, мучительно близкого свиста пули у самого моего уха. Тем не менее оно оказалось именно таким.

Когда позвонил Эдди, я как раз был занят размышлением о том, как все это случилось и почему. Конечно, с одной стороны, была эта нефтяная скважина, из которой вместо хлещущего потока выбивалась едва заметная струйка. Были также эти мои бесцветные клиенты, два прирожденных неудачника, которые могли бы, скажем, мирно сажать дубы и выращивать желуди, но могли и стать причиной моей смерти. Я смутно припоминал, что один из них тоже что-то говорил о шейхе, Персидском заливе и о дворце, что-то, к чему мне следовало бы прислушаться более внимательно.

Имелась и другая причина моего внезапного любопытства к шейху: свежее незажившее еще воспоминание об интригующем, но обескураживающем разговоре с Сайнарой – звездочетом и астрологом, а может быть, даже и ведьмой. Разговор шел о таких непонятных мне материях, как переход Сатурна в положение, перпендикулярное Луне, что сулило подлог и обман, и о чем свидетельствует нахождение уязвленного Нептуна в седьмом доме, а Марса опять-таки перпендикулярно его родному Меркурию в созвездии Девы. Экая тарабарщина – как раз для новичков!

Нет нужды говорить, что случай был уникальным для фирмы "Шелдон Скотт. Частный сыск и расследования", – такая вывеска украшала дверь моей конторы на верхнем этаже Гамильтон-Билдинг на Бродвее, в деловой части Лос-Анджелеса. Но все это было до пришествия шейха Али-Бабы или кем бы он там ни был...

Рядом с дверью в мои апартаменты есть кнопочка – стоит только на нее нажать, как тут же разливается: динь-дон. На сей раз трели не последовало. Вместо нее послышался мощный, но, к счастью, недолгий стук.

"Этот малый, – воображал я еще до того, как его увидеть, – примерно восьми футов шести дюймов ростом". Но, открыв дверь, я вообще никого не увидел: настроенный на появление великана, я смотрел вверх, а там было пусто. Опустив глаза несколько ниже, я увидел человека ростом примерно пять футов шесть дюймов, самое большее – пять футов восемь дюймов. Стройный, он стоял легко и непринужденно в позе балетного танцовщика, готовящегося превзойти самого Нижинского. Голову шейх слегка откинул назад и набок и рассматривал меня из-за горбинки своего острого крючковатого носа, – глаза его сверкали, как черные солнца во тьме пылающего космоса, а ноздри раздувались, как маленькие кузнечные мехи. Кожа его была бронзовой, обожженной тысячами сухих, как пустыня, лет и бесконечными, жарко вздыхающими ветрами.

Должен признать, шейх оказался чрезвычайно красив. Но явная жестокость проступала в чертах его лица. А может, то был переизбыток еле сдерживаемых буйных сил? В целом же он производил не меньшее впечатление, чем если бы в нем было восемь футов шесть дюймов роста.

И с чего это мне пришли на ум Али-Баба, Шехерезада с ее грудью и прочая роскошь? А с того, что я ожидал: шейх явится в развевающемся бурнусе, а на голове у него будет то, что положено носить эмирам, не помню, как это называется. Но где все это? Где кривая сабля на боку?

Вместо всего на моем посетителе был черный, прекрасно сшитый костюм, белая рубашка и узкий, безукоризненно завязанный галстук. Неровные, как бы обуглившиеся края носового платка, тоже черного и, похоже, из тонкого шелка, выступали из нагрудного кармана пиджака. Свет переливался рябью на черных лакированных башмаках маленького размера. Если не считать рубашки, все у него было черным, от новехоньких башмаков до густых волос в крутых завитках.

По правде говоря, это моя одежда, а не его, напоминала арабский закат или поле битвы. Люблю феерию красок или хотя бы один яркий мазок в строгом мужском облачении! Сегодня на мне были брюки, по белому фону которых были разбросаны красные и синие пятна, похожие на маленькие, расплывающиеся оранжевые звезды. Вот это, я понимаю, палитра! А кроме того, розовая рубашка с воротом типа "Байрон" и низким вырезом в обрамлении выточек (я от этого без ума, особенно если вижу такое на красотках). Ну и широкий белый пояс и белые башмаки на микропоре. Так кто тут, спрашиваю я, был шейхом?

Мы смотрели друг на друга.

Думаю, мы оба были несколько ошарашены. Причем, мне кажется, он намного больше, чем я.

Мой рост шесть футов два дюйма, и вешу я двести пять фунтов, когда голоден. В противоположность его черным кудрям, буйным, но аккуратно уложенным, мои волосы белее песков Сахары и устремлены вертикально вверх на всю свою длину. Они точно встали дыбом, напуганные моими такими же белыми бровями. Брови эти, добавлю, изогнуты под таким углом, что напоминают бумеранг. А глаза для разнообразия – серые.

Лицо шейха наводило на мысль о неистовом солнце и неукротимых ветрах. А мое, должно быть, производило впечатление побитого градом. А то и молнией! Нос, вероятно, самая примечательная деталь моего лица. После того как с ним произошла первая неприятность, он был исправлен прекрасным доктором. Но, увы, еще до того, как мой бедный нос был чудовищно изуродован вторично, этот доктор умер. Смерть – дело тяжкое, конечно, но и мне пришлось нелегко. Над моим правым глазом тонкий шрам, а кожа над левым ухом так и не наросла в том месте, где ее отхватила пуля головореза, и... Но сказанного достаточно!

Человек, стоявший в двери, проговорил:

– Вы мистер Шелдон Скотт.

Это было категорическое утверждение, а не вопрос. Категоричность была в самой манере говорить, а не в тембре его металлического, но мягко звучавшего голоса.

– Верно, Шелл Скотт, – сказал я. – Входите. Вы?..

– Я шейх. – За этим последовал поток восхитительных звуков, похожих на переливы флейты. Бархатные согласные, атласные гласные – из всего этого я сумел уловить только слово "шейх" и то, что было очень похоже на имя "Файзули".

Что он там ни сказал, все обласкано мой слух, но осталось загадкой. Так изящная вязь над входом в магометанские мечети чарует глаза непосвященного, но ничего не говорит разуму. Мне стало ясно, что придется догадываться о многом.

Я указал на огромный коричневый диван, косо стоящий на моем мохнатом золотистом ковре, украшающем гостиную, и он двинулся к нему упругой походкой балетного танцовщика. Мгновение – и он уже сидел, при этом ни одна пружина даже не скрипнула.

Я переспросил:

– Шейх Файзули?

– Да, так звучит мое имя. Не совсем так, но достаточно близко...

– Ну, если я ошибся на дюйм или даже пару футов, я попытаюсь...

– Шейх Файзули... Что ж, пусть будет так... Мистер Скотт, я хочу нанять вас, я хочу, чтобы вы оказали мне услугу, услугу особого рода, в известном смысле уникальную, я требую от вас полной конфиденциальности, что крайне важно для меня и моих...

– Подождите минутку, Шейх. Давайте внесем в этот вопрос ясность. Во-первых, я уже нанят. А мое правило – посвящать всего себя целиком одному делу и клиенту.

– Я вам заплачу, я заплачу прекрасно. Я дам вам... мешок золота.

"Так-так, – сказал я себе. – Мешок золота. Парень, это даже лучше, чем просто деньги. Особенно в наши дни".

Шейх, по-видимому, успевший составить некоторое представление о местных обычаях, счел "мешок золота" неоспоримым аргументом и добавил настойчиво:

– Вам лучше поверить мне!

– Звучит заманчиво. Но я ничем не могу помочь вам, Шейх. По крайней мере пока связан делом, которым занимаюсь. А это может значить, что и никогда.

– Но вы даже не знаете, о чем речь. Мой... ах, у меня затруднение, – сказал он. – Вы, конечно, выслушаете, а потом решите?

– Я выслушаю. Могу хоть побиться об заклад, что выслушаю. Весь дрожу от любопытства. Но боюсь, что я уже решил.

Наступило молчание. Шейх Файзули нахмурился и поджал губы.

Через минуту я спросил ободряюще:

– Ну так в чем это затруднение?

– Ах да. Я потерял...

Хотите верьте, хотите нет, но еще до того, как он раскрыл рот, я уже знал, что он собирается сказать. Это была дикая, почти неясная мысль, чудовищная, невероятная. И все-таки!

– Мой гарем.

– Ух! Я знал это.

– Знали?!

– Представьте.

– Мисс Лэйн уверила меня, что вы действительно замечательный детектив.

– Сайнара? Так вот откуда Юпитер!

– Она сказала, что вы – личность с безграничной силой и с аппетитами Гаргантюа, детектив, который почти наверняка быстро найдет мой потерянный, ах, мой любимый...

– Шейх, минуточку. Я просто догадался! Я ничего не знаю о вашем гареме.

– Вы ясновидящий!

– Никакой я не ясновидящий... Ну, поймите, Шейх... танцующие девушки, Аладдин, Али-Баба и сорок разбойников...

– Ах, вот в чем дело! А я-то обрадовался, думал, вы сейчас скажете, где мой гарем и что с ним случилось...

– Нет, ни малейшего представления не имею. Мы ведь говорим о настоящем гареме, так?

– Насколько я знаю, других не бывает.

– Вам видней, вы тут специалист. Так вот вопрос к вам, Шейх. Вы что, потеряли свой гарем?

– Да. Или... нет.

– Может быть только "да" или только "нет". Верно? Но кому лучше петуха знать, куда подевались его курочки?

Кажется, он не заметил или по крайней мере не подал виду, что заметил мою шутку. Вместо этого он медленно произнес:

– Боюсь, он не потерян. Он похищен.

– Похищен?

– Именно так, – подтвердил он.

– Но кем? – спросил я с изумлением. – Кто мог украсть гарем?



Глава 2

– Кто? – повторил я, но уже не удивляясь, а раздумывая – И почему?

– Не знаю, – ответил Шейх Файзули. – Об этом можно только гадать, вот я и пришел к вам. Я вам расскажу об этом затруднении, да?

– Лучше не надо. У меня и так дел по горло, просто голова кругом идет.

– Может, вам кажется, что мой мешок золота, около тысячи долларов, маловат? Я мог бы предложить мешок побольше.

– Не говорите о мешке. Это напоминает мне об Одри. И, право, Шейх, дело не в деньгах. Поверьте, я был бы рад заняться поисками гарема. Но если говорить серьезно, то я всегда работаю с полной отдачей, то есть работаю на одного клиента, а не на двух-трех одновременно. И не собираюсь менять свои правила. Нет, нет.

– Я бы мог предложить по мешку, нет, по мешочку за каждую – ах! – из моих жен. Это составило шесть мешков.

– Точнее, шесть мешочков. Верно? Значит, в гареме шесть курочек. Это весь ваш гарем?

– Ха-ха-ха, – скорее проворковал, чем засмеялся он. Такое предположение его, по-видимому, искренне позабавило. – Это только малая его часть, можно сказать, походный вариант. На самом-то деле у меня – даже не гарем, а сообщество.

– Сообщество, – сказал я тупо. – Так ведь и полдюжины – уже кое-что, Шейх. Хм-м... Их шесть. Шесть.

– Да, шесть. Шесть великолепных созданий. И каждая из них молода, грациозна, чувственна, каждая – хрупкий цветок, помещенный в самые орошаемые сады Аллаха, чтобы благоухать там. Они полностью расцвели, они стройны и гибки, как нежные травы, колеблемые дуновением ветра...

– Шейх, оставим это...

– Белейшими песками Лакашами, да, песками, и жар этих песков не более пламенен, чем уста моей Зизик, или Виздраили, или Моне-ши... Шерешим, Якимы и Разаженлах с глазами, как у пугливой лани... Их груди налиты соками жизни и тяжки, как те сладостные плоды, которые гнут к земле ветви благоуханных садов...

– Прекратим это, Шейх, – сказал я, изнемогая. – Я никогда раньше не бил по зубам шейхов, не хочу учиться этому и теперь. Успокойтесь... ну?

– Успокоиться... да, стать спокойным, умерить свой пыл, почувствовать, как овевает прохлада ночи бедра... прохлада... бедра... ах! Да, сэр, вы мне кажетесь человеком, способным на насилие.

– Не только кажусь, Шейх, – улыбнулся я.

Он замолчал. Но в черных пронзительных глазах я углядел – ведь на то я и детектив, правда, это была чистая случайность, – да, углядел в них пляшущие огоньки восторга, дикого веселья, а возможно, и садизма.

– Для человека, который видит меня в первый раз, – сказал я, – вы довольно быстро уловили, в чем моя слабость.

– Признаюсь, мистер Скотт. Мисс Лэйн информировала меня не только о том, что вы могли бы очень скоро избавить меня от внезапного затруднения. Она намекнула мне и на то, что почти наверняка вызовет ваш живейший интерес. Ваш пламенный интерес! Впрочем, она облекла свою мысль не совсем в такие слова.

– Не сомневаюсь. И, однако, снова Сайнара, да? В этом есть что-то странное и подозрительное.

– Я убежден, мистер Скотт, что мне удастся избежать разглашения некоторых своих тайн. Но я понимаю, что должен предоставить вам кое-какие дополнительные разъяснения. Уверяю вас, сэр, немедленное возвращение и безопасность моего гарема, – на этот раз он произнес это слово более гортанно, – для меня вопрос первостепенной важности. А может быть, и для всей моей страны, Кардизазана. Вам, безусловно, известно, где она располагается?

– Понятия не имею.

– На берегу Персидского залива... Значит, если не ошибаюсь, вы были бы не прочь заняться делом, о котором я вам только что сообщил, если бы не испытывали моральной ответственности перед другим клиентом. Не так ли?

– Да, так.

– Ну а если я смогу доказать, что мои затруднения тесно связаны с вашим нынешним делом? И что вы, вероятно, сможете заняться моим затруднением, не жертвуя своей честью? Как тогда?

– Тогда – возможно. Да, думаю, что возможно. Если я правильно понял то, что вы сказали.

– В таком случае, мистер Скотт, вы могли бы по-прежнему уделять все свое внимание тем, кто вас нанял, а попутно разыскивать мой пропавший гарем. Действуя таким образом, появляется надежда не только удовлетворить вашего работодателя, но и получить шесть мешочков золота для себя.

– У вас есть дар убеждать, Шейх. Но вы не все мне рассказали. Осталась одна неясность, одно большое "Если", и оно застит мне свет.

– Попытаюсь разъяснить. Мне известно, какое дело вы сейчас ведете, я даже знаю ваших клиентов. Во-первых, мистер Уилфер.

– Джиппи?

– Да, думаю, это Джиппи.

– Вы знаете, что в него стреляли, что его ранили и сейчас он в больнице?

– Стреляли? – Брови поднялись, черные глаза расширились и стали ярче. – Пулями?

Я улыбнулся.

– В нашей стране нет другого способа стрелять в людей и ранить их. Если только вы не имеете в виду уколы пенициллина.

В его глазах снова заплясали веселые огоньки. Но потом он нахмурился.

– Стало быть, все намного хуже, чем даже я опасался. Во-вторых, сэр, я знаю миссис Уилфер.

– Одри?

– Я знаю и о нефтяных скважинах, и особенно об одной маленькой нефтяной скважине. И о мистере Трапмэне, и о мистере Моррейне. Да и про все остальное – тоже.

– Неужели и это вам сообщила Сайнара Лэйн?

– Только кое-что. Многое, даже большую часть я знал раньше.

– Как вы познакомились с Сайнарой? Если вы действительно шейх, с походным гаремом из шести жен...

– Со всей серьезностью уверяю вас, мистер Скотт, что я шейх, Шейх Файзули.

И вновь из уст его полилась сладкозвучная невнятица, чрезвычайно похожая на то, что я уже слышал раньше.

– Собственно говоря, я – султан, абсолютный и самодержавный повелитель Кардизазана. Моя страна – член Организации Объединенных Наций. – Он назвал имя представителя и продолжал: – Вы можете с ним связаться, если желаете, позвоните по... я дам номера всех его телефонов позже. Или можете справиться в вашем министерстве иностранных дел. Или в вашем министерстве торговли. Или у самых крупных ваших деловых людей. У президента, наконец, если всего этого мало. Я подожду, пока вы будете наводить обо мне справки.

– Как я могу спрашивать о вас, если не умею ничего этого выговорить? Ни вашего имени, ни названия вашей земли обетованной? Ладно, проехали, Шейх. Допустим, я вам верю. Что дальше?

– А дальше...

Файзули обладал удивительным даром убеждения, что, я полагаю, свойственно мужчине, имеющему целые штабеля гибких и полногрудых жен и кучи мешков с золотом. Наконец он сказал:

– Право же, сэр, даже если вы считаете, что должны пренебречь всем, что я сказал, вы не должны думать, что оказались в тупике. Что на пути к выполнению вашего настоящего дела встало препятствие. Подумайте: я нашел вас здесь, в вашем доме. Но вы мечетесь, снедаемые сыскной лихорадкой, собирая улики? Или я не прав?

– Да, вы правы. Готов с вами согласиться, Шейх.

– Разве вы собирались сейчас же, сию секунду произвести расследование, невероятное по своему блеску и значению и чрезвычайно спешное?

– Я любовался рыбками.

– Любовались? Вы смотрели на них... А что они делали?

– Ну просто, знаете ли, плавали...

– Невероятно. Так почему бы не уделить и мне пару часов? Мисс Сайнара Лэйн убедила меня, что вы можете быстро разыскать моих жен, почти тотчас же. Она сказала, что среди ваших многочисленных талантов имеется один уникальный: вам особенно хорошо удается находить жен. В этом случае, сказала она, вы беретесь... нет, хватаетесь за дело с потрясающей энергией, и практически моментально добиваетесь. Она сказала, что вы неподражаемы в своем деле.

– Да, я единственный. Но откуда, черт возьми, Сайнаре знать обо всем этом? Я только вчера познакомился с этой головокружительной крошкой.

– Это не важно. Она узнала обо всем из вашего рождества.

– Какое отношение имеет к этому рождество?

– Ваше рождество... ах, простите, день вашего рождения! Я сам пока с трудом разбираюсь в этой науке.

– Так, стало быть, вы говорите о моем гороскопе? Обо всех этих дурацких кружках, закорючках и загогулинах, которые она там начертила?

– Да, именно. Начертила и говорила множество прекрасных слов. Что вы замечательный детектив, что у вас огромная работоспособность и целеустремленность, и еще многое другое, правда, это другое вовсе не показалось мне таким уж замечательным. Признаться, кое в чем я оказался разочарован...

Он нахмурился и пожевал губами.

– Увы, Шейх, не вы первый. Но, действительно, я сейчас в тупике. И не в восторге от самого себя. Собственно, я зашел к себе, чтобы немного подумать, поглядеть, как плавают рыбки, а там, может быть, решить, что делать дальше. Возможно, я провел бы за этим занятием час. Поэтому, вероятно, есть смысл в том, чтобы этот самый час ушел и на ваши проблемы.

– Так вы займетесь поисками? – Он заметно приободрился. – Вы найдете мой гарем?

– Точнее говоря, сделаю попытку. Найти? Только если повезет или случится какое-нибудь чудо... Да, чудо! Откровенно говоря, Шейх, правда в том, что я никогда бы не простил себе, если бы не воспользовался вашим предложением. Ведь это единственный в своем роде случай. Случай, который скорее всего никогда не повторится. Я презирал бы себя, если не сделал хотя бы крошечной попытки оглядеться, пошарить вокруг да около... Но, позвольте, ваше величество, один вопрос. Вы одеты в деловой костюм и не отличаетесь от других ребят, которые ходят по здешним улицам. А как насчет ваших жен? Они тоже одеты, как местные жительницы, во что-нибудь, так сказать, ненавязчивое, не бросающееся в глаза?

– Нет, только мне позволительно одеваться на европейский лад. Женщины же, все шестеро, одеты так, как подобает по обычаям нашего народа. В "гхазики" и "шуп-шупы". Лишь две из них носят покрывала, наполовину скрывающие их прекрасные лица. В моей стране женщина вольна в выборе – носить или не носить покрывало, и каждая делает этот выбор сама, сообразно своему вкусу. Носить или не носить его – в этом есть сладостный соблазн, вызов. Как обнаженность округлых щек, как нагота теплых уст...

– Опять вы за свое! – вскочил я, обрывая его, но невольно прислушиваясь, какое эхо будят во мне его слова.

– Ну если они выглядят так, то это уже другое дело, хоть не придется искать иголку в стоге сена. Меня удивляет, что всю эту орду еще не показали по телевидению.

– Иголку? Орду? Что такое "орду"?

– Не важно. Важно, что я никак не уловлю суть дела. И лучше бы вам рассказать, как же все это случилось, с самого начала. Итак, вы просто глазели по сторонам, а потом хватились, что чего-то недостает, так? Но как такое возможно – потерять целый гарем, одетый в "гхазики" и "шуп-шупы", здесь, в Южной Калифорнии?

Прежде чем ответить, Шейх Файзули попросил разрешения воспользоваться одним из моих телефонов. Позвонил в отель на бульваре Уилшир. Поговорил (разговор был кратким) и повесил трубку. Опускаясь на диван, сказал:

– Мой созревший для брачного ложа, чувственно благоуханный, полно...

– Шейх, вы опять за свое?!

– ...грудый гарем все еще не найден. Он потерян! Похищен! Конечна, у меня нет улик, нет ни единой зацепки...

– Но, может быть, Шейх, есть какие-нибудь подозрения? Вы на кого-нибудь грешите?

– Я поведаю, как это все началось. Сегодня утром мы вылетели из аэропорта в Аздраке. На двух моих реактивных самолетах. В первом был я и еще один человек, мой телохранитель. Во втором, как и положено, шесть моих жен. Мы приземлились в Лос-анджелесском международном аэропорте около десяти утра. Нас, как и было условлено, ждали два лимузина.

– Лимузины? Откуда? Чьи лимузины?

– Они были присланы отелем "Касакасбах" (Я знал это место в Беверли-Хиллз – у них было именно такое представление об арабско-марокканской экзотике) с бульвара Уилшир, потому что там я снял верхний этаж и пентхауз.

– То есть практически два этажа... Два этажа. Два лимузина. Два реактивных самолета и шесть жен... Да, Шейх, вы умеете жить. Должен это признать.

– Что верно, то верно. Лучше много, чем ничего.

– Итак, всего по паре. Нет, не всего, если учесть, что жен шесть... Шейх, вы не будете возражать, если я спрошу, сколько всего жен в вашем гареме? Иными словами, каково их общее количество, если произвести сложение?

– Сорок семь, – сказал он, потом внезапно замолчал и нахмурился. – Плюс шесть пропавших. Значит, пятьдесят три.

Он уставился невидящим взором в потолок.

– Но там, дома, да... их сорок семь. Сейчас сорок семь, если считать только тех, что остались там. Если же с этими шестью, получается пятьдесят три. А было пятьдесят пять.

– Достаточно, чтобы запутаться любому, – посочувствовал я. – Так или иначе, пропало сразу шесть. Если будет продолжаться в том же духе, вы окажетесь на мели, Шейх. Впрочем, кто-то эту мель может принять просто за маленькую отмель...

– Вы хотите услышать, как произошло несчастье?

– Несчастье? О да. Я на минуту забыл об этом. Конечно, продолжайте. Последнее, что я помню из вашего рассказа, это то, что вы сняли в отеле два этажа.

– Истинная правда. Самый верхний, который называется "пентхауз", и тот, что под ним. Увы! Нижний этаж, предназначенный для моих жен, так и остался пустым. Ах! Даже прекрасная Разаженлах с устами, как увлажненные росой бутоны, раскрывающимися навстречу... с глазами, подобными пламени...

– Да, и невероятной величины коленями. Шейх, может быть, эти малышки запаниковали и улетели обратно к евнухам?

– В аэропорте я со своим телохранителем сел в один лимузин, а мои жены – в другой, который должен был следовать за нами. Прибыв в отель, я долго ждал и не мог дождаться своих прекрасных розовогубых...

– Да, да! – перебил я его поспешно.

– Я ждал напрасно. Они не прибыли.

– А как насчет второго лимузина? Он тоже исчез вместе с женами?

– Да, как выяснилось. Были сделаны запросы... Моим телохранителем Харимом Бабуллахом.

– Бабуллах. Готов поспорить, это здоровый парень. Как бык.

– Как слон. Да, он просто великан. Ноги, как каменные столбы, руки мощные, как слоновий хобот. Грудь его обширна, как арнкукубуки богини Шакимуккмак, чей торс описан на десяти страницах Священной книги "Нукник"...

– Ни слова больше! Я запомню Бабуллаха.

– Сегодня Бабуллах повержен в печаль. Он заточил себя в покоях и рыдает. Потому что он больше чем телохранитель. Его обязанность – следить за тем, чтобы мои жены не испытывали никакой беды или скуки.

– Держу пари, что он в этом преуспевает. Или... преуспевал?

– Видите ли, высочайший долг и главная обязанность Бабуллаха – это предотвращать то, чего сегодня он не предотвратил. Теперь его могучее тело сотрясается от страха, дрожит, как желе, он ожидает кары. И, поверьте, для этого у него достаточно оснований.

– С этим нельзя не согласиться. Кто-нибудь может дать ему жестокий подзатыльник, да? Что-нибудь в этом роде?

– С ним может случиться и кое-что похуже.

– Прекрасно. Я это запомню... Ну, так на чем мы остановились? На том, что Харим Бабуллах сделал запросы. Где же он их сделал?

– В отеле. В агентстве, сдающем напрокат лимузины. Это были большие черные "линкольн-континентали". У меня в гаражах есть несколько таких. Выяснилось, что в аэропорте из двух ожидавших нас лимузинов только один принадлежал этому агентству. Второй подменили, когда подлинный был выведен из строя – его шины кто-то проткнул. Прошло целых полчаса, пока удалось его починить. Этого времени вполне хватило, чтобы какой-то злоумышленник подогнал к аэропорту такой же точно "линкольн-континенталь", усадил в него всех моих жен и исчез вместе с ними!

– Всех?

– Ну, тех, которые прибыли со мной.

Я покачал головой.

– В самом деле подозрительно, Шейх. Как вы думаете, кто мог бы учинить вам такую обиду? Есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

– Никаких. Ни одного соображения. Это вы должны сообразить, и немедленно!

– Да. Конечно. Но все-таки подобные действия подразумевают у злоумышленника какой-то план, разработанный заранее, знание деталей. Ведь надо было подобрать соответствующую машину, точную копию заказанного вами лимузина. И если эта шалость – дело рук какого-нибудь вашего недоброжелателя, он должен был загодя подыскать убежище, где можно скрыть похищенное. Целый гарем!.. Здесь предстоит небольшое расследование, Шейх. Он ведь не мог въехать в первый попавшийся отель! – Я сделал паузу. – Полагаю, у вас есть недоброжелатели?

– Ха-ха! – ответил он. – Есть ли у меня недоброжелатели? – Затем помрачнел. – Никто – ни враг, ни друг – не знал о моем намерении приехать сюда, в эту страну. Я уже предупреждал вас, что секретность в нашем деле – это главное.

– В каком деле?

– В нашем. И это очень много значит для меня.

– Я хочу все же уточнить, в чем именно следует соблюдать секретность?

– Об этом, мистер Скотт, разговор состоится позже. Если вообще состоится. Прежде всего найдите и верните гарем. Верните его мне! А потом, может быть, я расскажу вам все остальное. Но не раньше.

Мы еще побеседовали, но Шейх представил мне только самую необходимую и весьма скудную информацию. Ничего заслуживающего внимания! Сведения, полученные в агентстве по прокату машин и в отеле, где остановился Шейх, также мало что дали. В полицию не обращались, и не обратились бы ни под каким видом, из-за "особой секретности" дела, подчеркнул Файзули.



Я уже упомянул о том, что он звонил в отель "Касакасбах". Затем Шейх регулярно пользовался моим телефоном: набирал какой-то номер, молча слушал, молча вешал трубку. Так продолжалось не раз и не два. Наконец он снова позвонил в свой отель и после недолгого разговора повернулся ко мне.

– Ничего не изменилось. Ситуация все та же! Итак, мистер Скотт, слово за вами. Как вы собираетесь действовать дальше?

– Есть кое-какие мысли. Но, пожалуйста, не дергайтесь, если я не раскопаю чего-нибудь в ближайшие час или два или если меня будут занимать дела моих клиентов – все равно наш договор остается в силе. Я дам знать, если вдруг что-то прояснится.

– Это меня устраивает. Да, устраивает... Но вы сделаете попытку?

– Да-да. Не теряйте надежды... Только дайте мне сначала осмотреться и порыскать вокруг.

К этому времени мы оба уже были готовы отправиться из отеля в это неопределенное "вокруг".

Было полчетвертого, когда Шейх Файзули сообщил мне, что переговорил кое с кем в отеле "Касакасбах", а также с Харимом Бабуллахом. И в этом можно было не сомневаться, как и во всем остальном, что касалось Шейха. И я был уверен, что в результате его переговоров получу, как он выразился, "карт-бланш".

Пока мой необычный посетитель ждал меня, я отправился в спальню, нацепил сбрую со своим "курносым" многолетним спутником, столь приятно мне знакомым кольтом 38-го калибра, убедился, что он надежно покоится в своей кобуре, выдернул белый парусиновый пиджак из платяною шкафа и вернулся в гостиную.

Когда я втискивался в пиджак, Шейх Фрйзули заметил мою амуницию и выступающую рукоятку и сказал:

– Вижу, вы берете с собой оружие. Это необходимо, мистер Скотт?

– Я беру его нечасто. Без него порой не обойтись. А таскать его с собой постоянно – это уже чересчур.

Я подошел к двери. Файзули следовал за мной.

– Вы будете в своем отеле? – спросил я.

– Да, большей частью.

– О'кей. Буду поддерживать с вами связь, Шейх.

– О, еще одно, сэр. Мелочь, но все же...

Моя рука уже лежала на дверной ручке.

– Да?

Он тихо рассмеялся.

– Может быть, я впал в излишний лиризм, когда описывал вам неотразимые прелести моих жен?

– Да, этот женский пасьянс, разложенный умелой рукой, впечатляет. Действительно, вы были порой излишне лиричны. И что же?

– Пожалуйста, мистер Скотт, пусть мои пламенные речи и все описания прекрасных жен не ударят вам в голову, как игристое вино. В голову или... куда-либо еще. Ведь это естественно, когда представляешь себе сладостные и сочные лепестки их губ...

– Гм-гм. Ну еще бы! Воображения у меня на это хватит.

– Как гладки и податливы их белые, подобные слоновой кости бедра...

– Я понял, Шейх! Не надо вдалбливать мне это в голову!

– Видите ли, это был с моей стороны прием. Шутливый, но верный способ заставить вас заинтересоваться моим затруднением. Я искушал вас, чтобы побудить к действию. Но... поймите меня правильно, я не желал бы, чтобы вы впали в соблазн иного рода. – Он помолчал. – Вы мудрый человек. Конечно, вы понимаете, что такое – пагубная страсть, и сумеете ей противостоять.

– Прекрасно понимаю! Так, говорите, я мудрый человек? Уверяю вас, когда я спешу, то становлюсь еще мудрее. Очень скоро я, возможно, стану таким блестящим детективом, что буду светиться даже среди бела дня.

Он снова улыбался.

– С моей стороны было жестоко дразнить вас таким количеством жен, не так ли?

– Ну да, вы покачивали ими перед моим носом, как гроздью бананов. Но я не назвал бы вас жестоким. Во всяком случае, вслух. Может быть, хитрым и чересчур темпераментным. Но...

– Но ведь вы понимаете, какова цель, мистер Скотт? Эта цель оправдывает все средства. Как бы иначе я сумел вызвать в вас столь живой интерес?

Я ничего не ответил. Возможно, зря. А может, наоборот: иногда молчание – золото.

Оценив мои колебания, Шейх Файзули улыбнулся бледной бескровной улыбкой и сказал:

– Мгновенное понимание – привилегия избранных. Но, отвлекаясь от перлов моей философической мысли, надеюсь, вы согласитесь, что и шейх имеет право на небольшую шутку?

Но я не собирался разменивать золотой слиток моего молчания.

Мы молча вышли из номера, вместе спустились по лестнице в вестибюль. "Спартанца".

Мой автомобиль был припаркован напротив отеля, через дорогу. За ним, моим голубым, как яйцо малиновки, "кадиллаком", я мог видеть зелень тщательно ухоженной территории Уилшир-Кантри.

Мы остановились в дверях "Спартанца". Прежде чем шагнуть на тротуар, я сказал Шейху Файзули:

– Позвоню через час или два, что бы ни случилось.

– Прекрасно, – ответил он. – И поверьте, я не забуду вашей помощи. Благодарю вас, мистер Скотт.

– Пока не за что, Шейх. До свидания.

Я начал переходить улицу.

И в этот момент меня подстрелили.

Один выстрел последовал за другим. Стреляли прицельно.

Я не подумал, что убит, а раз так, то вполне резонно было предположить, что я в самом деле жив. Я сознавал, что лечу на землю, – отчасти потому, что услышал глухой стук падения и почувствовал, как в тело впилась пуля, отчасти из-за того, что дернулся, пытаясь двинуться дальше – боком, в сторону и вниз, – и все это одновременно. И я понял, что упал, когда моя голова откинулась назад и со всего маху ударилась о черный асфальт улицы.

В меня и раньше стреляли и даже чуть не убили. Я понимал, что не очень сильно ранен, скорее только задет. Стрелявший хотел, должно быть, оскорбить меня и унизить, верной моей погибели он не добивался. Хотя кто знает? Тем более в первые секунды после падения.

Я был в шоке. Потом ощутил острый холодок страха и растущее недоумение. Но боли не было, просто тупо ныл затылок, которым я крепко приложился об асфальт. Мне было плохо, и сначала я мог думать только об этом. Но сквозь подступающую дурноту в мозгу огненными буквами начали высвечиваться уже знакомые мне слова: "Я знал это".

Знал, когда связался в этими печально взирающими на меня неудачниками, этими меланхоликами! С поникшей Одри и мрачным Джиппи. Уже тогда я почувствовал, что со мной непременно случится что-то ужасное. А может быть, дело было не в них. Может, причина была совсем в другом, в том, что обозначалось одним коротким словом "фатум". Рок. Что-то ужасное, предназначенное только мне, неотвратимо маячило впереди. "Видишь? – сказал я себе, лежа в собственной крови на улице Россмор. – Ты уже и рассуждаешь, как эти неудачники. Думаешь, как Джиппи... И как Одри... Из-за которой и с которой это все началось".

Да, Одри... Все это началось с Одри.

Глава 3

Первым признаком того, что где-то в огромном мире существует Одри Уилфер, было не ее лицо или голос. О ее присутствии на земле меня известило легкое "тук-тук-тук".

В то теплое октябрьское утро я сидел, откинувшись на спинку вращающегося стула, лицом к большому и, как и я, основательно побитому бюро красного дерева. Глядя на это бюро, отделанное дубленой козлиной кожей, я мрачно размышлял о своей последней милашке, этой глупышке Кронетт. Она была орешком, который мог раскусить кто угодно, не обязательно детектив.

Кронетт имела обыкновение отделываться отговорками:

"Я бы с удовольствием, но у меня ужасная головная боль..."

Или ужасная заусеница, или геморрой, или сломанный хребет, или как там это называется... Отговорок хватало. Если же между нами все-таки что-то происходило, то в ужасной спешке.

Стоит ли удивляться, что, размышляя о ней, я был несколько не в себе?

Поэтому сначала у меня не было уверенности, что я действительно что-то услышал. Но "тук-тук-тук" повторилось.

Кто-то стучал или тяжело дышал прямо в стекло дверей моей конторы. Странно, но на память мне пришел Эдгар По и его черный ворон, твердивший: "Nevermor".

– Ну! – крикнул я все еще кисло – сожалею, что это было именно так, но тогда я еще ничего не знал об Одри. – Если ты крошечная птичка, то или влетай или отправляйся высиживать яйца!

После этого наступила пауза, показавшаяся мне долгой.

Наконец ручка повернулась, последовал толчок – и створки двери разошлись, образовав щель в два-три дюйма... Еще пауза, еще один внезапный толчок... и вошла она.

Вот она совсем недалеко, делает два шажка, быстро-быстро. Останавливается, стоит неловко, скованно, руки плотно прижаты к груди, прячут что-то в складках одежды. "Может быть, маленький острый маятник", – подумал я, все еще не в силах отделаться от мысли об Эдгаре По. Смотрит на меня, или почти на меня, но немного в сторону. Высокая, худая, острые локти вперед. Темные туфли, темные юбка и блузка, старый серый свитер, еще что-то неопределенное, застегнутое на все пуговицы. Она кажется женщиной, состоящей из сплошных углов и серости. Не знаю, как насчет острого маятника, но сердце мое пронзила внезапная жалость.

Я отнюдь не сентиментален, даже весьма отнюдь, но в ту минуту мне захотелось встать, подойти к ней, прижать к сердцу и сказать утешительно:

"Ну, ну, все в порядке. Все хорошо".

Не знаю, почему я испытал такой внезапный порыв – грусти? жалости? нежности? – но, к счастью, это странное и приятное чувство быстро прошло. Полагаю, однако, что любой, завидев тонущего, захлебывающегося человека, явно идущего ко дну, не задумываясь схватил бы беднягу за волосы и попытался выволочь на берег. А это худое, трагическое и некрасивое создание выглядело так (если можете себе представить, чтобы кто-нибудь так выглядел), словно тонуть для него – обычное состояние. Тонуть, все глубже и глубже погружаясь в пучину отчаяния.

Я испытал еще один приступ нежности, телепатии или слабоумия – считайте, как угодно, – и это было, когда на мгновение представил, что там происходит у нее в уме в продолжение той длинной паузы, которая наступила после моего совета ей отправиться высиживать яйца.

– Привет, – сказал я бодро, но бодрость эта была неловкая и наигранная. При этом я испытывал настоятельную, хотя и необъяснимую потребность сделать так, чтобы это бедное, утопающее существо почувствовало некоторое облегчение перед тем, как оно окончательно пойдет ко дну и, стало быть, навсегда исчезнет из моего поля зрения, оставив после себя одни лишь пузыри.

– Входите, входите, мисс... мэм... или кто вы гам... Все приносят сюда свои проблемы. Я уверен, что у вас их множество...

Ошибка. Но почему-то я не мог остановиться – теперь она смотрела прямо на меня, все еще стиснув пальцы, – ее кулачки, на которых обозначились тонкие косточки, казалось, что-то сжимали, надеюсь, все-таки не маятник... Возможно, она придерживала неоперабельную грыжу или смещенный пупок – по крайней мере, такое можно было предположить по выражению ее лица и по тому, как задвигались ее губы, силясь что-то вымолвить...

– Пожалуйста, садитесь, – пригласил я, вставая. И указал на обитый кожей стул, добавив: – Держу пари, вас смутило, что я смеюсь в своем кабинете и выкрикиваю о каких-то птичьих яйцах... Я думал, честно говоря, о вороне Эдгара Аллана...

Произнося эту галиматью, я постоял и без всякой разумной причины брякнул:

– Прошу прощения.

– Мистер Скотт? – У нее оказался тихий и нежный голос. Странно было его слышать от такой нескладной, угловатой женщины. Я кивнул ей, ободряюще улыбаясь. За этим ничего не последовало. Я подумал, она собирается что-то сказать, возможно, что-нибудь важное. Но ничего! Время, вязкое и медленное, тянулось и тянулось, и я не выдержал:

– Да, мэм, это я! – В эти простые слова я постарался вложить как можно больше искренности и тепла. – Это я. Шелл Скотт, частный детектив. К тому же хороший. Уж если я сам это говорю... И недорогой.

Еще одна ошибка с моей стороны.

– Это хорошо, – сказала она своим нежным голоском. – У меня всего тридцать долларов. Здесь, с собой. Могли бы вы... Достаточно ли этих денег, чтобы найти моего мужа? Сколько вы берете за ваши услуги?

– Ну... по-разному.

Я хмуро поглядел на нее. Она меня раздражала.

Вообще-то я беру сто долларов в день, это минимум, плюс расходы. Она же имела наглость предложить сумму, за которую я не взялся бы искать и расписную черепаху, потерянную в зоомагазине полминуты назад. Она бы могла заранее справиться, какова моя цена, а не являться сюда, будто ее выбросило на необитаемый остров, как доску с потонувшего корабля "Гесперус" или "Вечерняя звезда", если угодно...

– Что касается вашего мужа, – сказал я резко, – тридцать долларов это чересчур, если он прячется в соседней комнате... Ах, простите! Это была маленькая шутка. Он пропал, да?

– Он в ярости выбежал из дому вчера вечером, чтобы разыскать мистера Трапмэна, и не вернулся домой, вообще не пришел ночевать. Поэтому я думаю, что он ранен или попал в тюрьму. Может быть, мертв.

Мне казалось, что это совсем необязательно, безотносительно к тому, кем там ей приходится мистер Трапмэн, но я не прерывал ее, пока она рассказывала.

– Надеюсь, он никого не убил... Он был ужасно расстроен, когда уходил. Все из-за нашей нефтяной скважины. Лучше бы мы никогда ничего о ней не слышали. Понимаете, из-за нее все перевернулось в нашей жизни.

– Нет, – сказал я тупо. – Не понимаю. Нефтяная скважина, да?

После паузы я продолжал:

– Возможно, было бы полезней, если бы вы изложили события по порядку: с чего все началось, что это за нефтяная скважина и почему она разрушила вашу жизнь, а также какая связь между ней и исчезновением вашего мужа вчера вечером. И мы могли бы начать с вашего имени.

– О да. – Она чуть улыбнулась. Это выглядело невероятным. – Я и об этом забыла.

Это ее "и об этом" несколько обеспокоило меня, но я внимательно слушал. Она назвала свое имя – Одри Уилфер – и имя своего пропавшего мужа – Джиппи. Она призналась также, что сильно беспокоится о нем, потому что раньше он никогда не пропадал на целую ночь, и, наверное, случилось что-то ужасное, а иначе бы он уже вернулся. С ним, должно быть, случилось что-то страшное! Возможно, он даже уже мертв. Она наговорила еще много всякого, чего, конечно, не могла почерпнуть из Нормана Винсента Пила или даже Дейла Карнеги. Наконец сказала:

– Если бы мой муж был жив, а я знаю, что он мертв, он бы вернулся домой прошлой ночью, потому что это была годовщина нашей свадьбы, первая годовщина. Вчера исполнился ровно год, как мы поженились.

Наступило молчание.

Одри казалась воплощенным несчастьем. Я подумал, что причина не только в исчезновении Джиппи. Она казалась раз и навсегда потерянной, обиженной и как бы смятой разнообразными огорчениями. Но по крайней мере она не причитала, не голосила, не рвала на себе волосы, что в некоторой степени утешало и примиряло меня с ней, так как я совершенно теряюсь, когда такие, как она, закатывают истерику.

– Это, похоже, заслуживает расследования, – сказал я. – Вы были женаты всего год, так?

– Да. И что ужаснее всего, в тот самый день, когда он предложил мне выйти за него замуж, он и вложил все свои деньги в эту ужасную нефтяную скважину.

– Все деньги? И много?

– Практически все – больше, чем у него было за всю его прежнюю жизнь. Он говорил мне, что я стану "нефтяной королевой". – Она бросила на меня унылый взгляд. – "Нефтяной королевой"!

– Гм. И там не оказалось нефти?

– О нет, скважина функционировала, но потом начались эти проволочки, вроде той, когда мистеру Трапмэну все не удавалось провести трубы. А на прошлой неделе мы, наконец, получили первый чек. Я и мой муж. Да, как раз на прошлой неделе. Джиппи тогда так расстроился, что поклялся отомстить и тому подобное.

Я поглядел на окурки в своей пепельнице. Потом взял еще одну сигарету, закурил, сделал затяжку и начал задавать вопросы. Слушал. Задавал следующий вопрос. Это отняло на полчаса больше времени, чем я рассчитывал, но зато теперь я более или менее ясно представлял всю картину. Или так мне казалось.

Она и Джиппи познакомились на Шестой улице около "Хоупа" или, как она выразилась, прямо в "Хоупе", что дела не меняет. Они просто столкнулись друг с другом, а потом выпили по коктейлю в баре в полуквартале от Шестой улицы. Спустя три дня он сделал ей предложение, и она сразу же дала согласие. Она не думала, что это серьезно, но сказала "да" – еще даже до того, как он похвастался ей о своих капиталовложениях в разработку скважины, что было, по словам Джиппи, дело "верняк", так он сказал. И добавил, что каждый месяц они будут получать чеки на очень приличные суммы. Скважина будет приносить доход, это не труба, в которую могут деньги вылететь!

Джиппи и два его компаньона создали маленький синдикат и вложили в дело огромные деньги – все, сколько смогли собрать. К сожалению, она не помнит, сколько именно... Скважину бурил некий Арнольд Трапмэн, "большой специалист по газу и нефти". Естественно, они находились в состоянии напряженного ожидания, пока бурили скважину, и очень обрадовались, когда работа успешно завершилась – хотя вначале никто не мог сказать, сколько нефти эта скважина будет давать.

А потом начались нескончаемые проволочки. Одри не знала точно, в чем там было дело, но, кажется, все упиралось в то, что мистеру Трапмэну никак не удавалось получить разрешения на то, что он называл "правом прохода по чужому землевладению". Будь у него такое право, мистер Трапмэн мигом проложил бы трубы и подсоединил скважину к магистральному нефтепроводу. Но все как в тупик уперлось. Скважину пришлось законсервировать – до той поры, пока не будет получено разрешение на этот самый "проход".

Наконец проволочки, отнявшие чуть ли не год, завершились, и совладельцам были отправлены чеки – их часть дохода от производства. Кажется, они это называют "процент от рабочего вклада", сказала Одри. И этот первый чек, как сказала мне Одри, пришел на прошлой неделе.

Среди множества других деталей меня заинтересовала и эта, но Одри в своем довольно бессвязном повествовании делала упор на другом. Она твердила, что муж верил, что скважина заработает, и заработает прекрасно, она даст нефть, много нефти, потому что дело это – "верняк".

Я не выдержал:

– Миссис Уилфер, полагаю, вы отдаете себе отчет, что деньги, вложенные в скважины, не всегда дают явную прибыль. Это риск! Кроме того, нередко все "съедают" высокие налоги. Иными словами, эти капиталовложения отнюдь не "верняк". Но пару раз вы упомянули о том, что ваш муж был неколебимо оптимистичен в отношении будущих доходов. На чем основывалась такая его уверенность?

– Ну, видите ли, мистер Скотт, у Джиппи есть друг, они вместе учились в школе. Как я догадываюсь, этот друг в известном смысле гений. И он изобрел этот... как его, прибор, который сообщает вам, где есть нефть или газ, а где их нет.

– О? Вот как?

Я постарался не выдать замешательства, но мысленно не мог не улыбнуться. Я был почти уверен, что она говорит о том, что у нас принято называть "дудлбагом", а если так, то, значит, игра велась нечестно. Потому что эти две вещи – "дудлбаг" и "нечестная игра" – почти всегда неразлучны, как ветчина с яйцами.

Несколькими годами раньше я занимался расследованием, которое свело меня с одним старым прожектером по имени Эд Кляйн. Он развлекал меня множеством занятных историй о нефтяном бизнесе. Среди них было очень немного таких, в которых бы не фигурировали разные гении и их чудо-приборы, помогающие обнаружить нефть, – или, как они их называли, "дудлбаги". Я думаю, что за долгие годы число подобных изобретений перевалило за несколько тысяч, но вряд ли хоть одно из них способно было дать вожделенный эффект. По крайней мере для людей, которые надеялись найти с их помощью нефть и заработать денег, они не стали волшебной палочкой. Однако некоторые все же заработали, и немало, и кое-кто из них безусловно были гениями в своей области, но только не в области открытия месторождений нефти.

– Этот друг вашего мужа... – продолжал я. – Я так думаю, что на его приборе была шкала со стрелками, или световой индикатор, или еще какая-нибудь диковинка в том же роде. В тех случаях, когда рядом оказывается нефть, стрелки начинают двигаться, загораются огоньки, может быть, слышится гудение. Верно? Бывает, подобный прибор даже показывает, на какой глубине залегает нефть и в каком объеме. Так?

Миссис Уилфер кивнула, и мне показалось, что она возбуждена.

– Именно так, мистер Скотт. Вы его видели? Вы видели прибор мистера Моррейна?

– Нет, – сказал я печально. – Боюсь, что нет. Значит, имя этого друга – Моррейн?

– Да, Девин Моррейн. – Она помолчала. – Но если вы не видели самого прибора, то откуда знаете такие подробности?

Мне было мучительно больно объяснять ей, в чем дело.

– Давайте на минуту отвлечемся от этого... Выходит, именно из-за мистера Моррейна ваш муж был так уверен, что скважина – лучшее место для помещения капитала?

– Нет, не только из-за него. Не только.

– А был кто-то еще?

– Джиппи, мистер Скотт, ходил советоваться к мисс Сайнаре Лэйн – еще до того, как он вплотную решил заняться скважиной. Мисс Лэйн и посоветовала ему вложить туда деньги, потому что время для этого было самое благоприятное.

– Сайнара Лэйн? Она что, занимается нефтяным бизнесом?

– Она астролог.

– Она... что?

– Астролог. Великий астролог, мистер Скотт.

– Да, она душка.

И как я в этот раз ни старался сохранить серьезное выражение лица, мне этого не удалось сделать. Чтобы скрыть неуместную веселость, я нагнулся над своим письменным столом, открыл ящик и стал рыться в нем с самым озабоченным видом.

– Ну, миссис Уилфер, я думаю, у нас уже есть несколько зацепок, которые дадут возможность работать.

Меня раздражало, что каждый раз, когда я делал хотя бы полунамек на то, что, возможно, смогу ей помочь, ее некрасивое лицо светлело, становясь менее невзрачным, а глаза, казалось, почти начинали сверкать.

– Так, значит, все будет в порядке?

Я перебил ее.

– У меня появилась забавная мысль, – сказал я. – Может быть, в этом нет ничего особенного. Но эта удивительная прорицательница... простите, астролог... случайно не знакома с парнем, который владеет тем самым прибором? Иными словами, с мистером Моррейном?

– О да. Мистер Скотт, я не понимаю, как вы...

– Так они знакомы, верно?

– Ну да, они закадычные друзья. И дружат уже многие годы. Они почти такие же близкие друзья, как Джиппи и мистер Моррейн.

Думаю, что именно в тот момент я решил взяться за дело со скважиной и показать себя при его расследовании во всем своем блеске, хотя обещано мне за него всего тридцать долларов. Суть не в том, что я имею обыкновение торговаться, прежде чем приступить к восстановлению нарушенной гармонии мира, просто здесь мошенничество выглядело столь откровенным и вызывающе наглым, что у меня руки чесались уделить ему часок-другой, а может быть, и целый день.

И все же мысль о том, что мне заплатят всего только тридцать долларов и к тому же это сделает клиентка, которая только что получила чек – надо полагать, на кругленькую сумму – за добытую нефть из собственной скважины, поразила меня своей нелепостью. Поэтому я проговорил:

– Миссис Уилфер, вы упомянули о том, что получили свой первый чек за разработку нефтяной скважины. И сколько же там стоит?

– Восемьдесят два доллара, – сказала она.

– Восемьдесят два... хм! Не слишком-то... А сколько мистер Уилфер вложил в это дело, если считать с самого начала?

– Тридцать тысяч долларов.

Закончив хлопать глазами, я спросил:

– Тридцать тысяч... Где же он раздобыл такие деньги?

Вероятно, мне не следовало задавать этот вопрос, но во время нашей беседы Одри несколько раз упомянула, что ее муж отнюдь не был богат – практически они сидели на мели, когда пришел чек за разработку скважины. Поэтому те тысячи, которые она упомянула, невольно впечатлили меня.

– Кое-что выиграл, а кое-что получил за страховку, но сейчас это не имеет значения, так ведь? Они... пропали. И для меня это не важно, я не жалею о них, – сказала она спокойно. – Я беспокоюсь только о Джиппи.

– Конечно. Поэтому назовите мне несколько мест, где он имел обыкновение бывать, и людей, с которыми он знаком. Может, вы знаете бар, где он любил пропустить стаканчик-другой? У меня такое чувство, что я скоро его найду...

– О, это замечательно, замечательно! – всплеснула она руками и обрушила на меня поток восторженной благодарности.

Я ухитрился заставить ее замолчать, ни разу не воспользовавшись своим превосходством в физической силе. В течение минуты или около того она перечисляла людей, места, адреса, а я все это записывал. Потом она вдруг сказала:

– О, я забыла самое главное! То, из-за чего он разъярился и побежал искать мистера Трапмэна.

Почему-то именно в этот момент я ощутил, как холодок заструился у меня по спине. И моей спине отнюдь не становилось теплее по мере того, как она продолжала рассказывать.

– Видите ли, когда начались все эти проволочки, Джиппи сказал мне: "неладно что-то в датском королевстве" – это его любимое присловие, он его повторяет на каждом шагу.

– Так, допустим.

– И когда мы получили этот чек, только на восемьдесят два доллара, он завопил, что мистер Трапмэн, должно быть, великий мошенник и так далее. И... Да, я еще забыла сказать, что как раз вчера, часа за два до того, как Джиппи убежал, мы получили письмо от мистера Трапмэна. Он предлагал нам продать наши права на добычу нефти – всего за пять тысяч долларов. Тут Джиппи разошелся, кричал, что мистер Трапмэн пытается нас ограбить.

Она замолчала.

Я мысленно произвел некоторые арифметические действия и представил себе всю картину. Пять тысяч долларов равнялись шестой части от первоначального вложения Уилферов – это было легко подсчитать. Но если восемьдесят два доллара равнялись их месячному доходу от эксплуатации скважины, то пять тысяч были приблизительно равны их доходу за добрых пять лет – и даже больше, если учесть, что количество газа или нефти убывает с годами. А если это так, то вовсе на грабеж не похоже. В этой картине недоставало чего-то еще, помимо пропавшего мистера Уилфера. Но я не стал сообщать свои выкладки Одри, просто подождал, пока она заговорит сама.

– Но что я хотела упомянуть – так это то, что Джиппи был, знаете ли, так расстроен, а он всегда держал в доме этот ужасный огромный пистолет.

– Пистолет?

– И когда он ринулся из дому... такой расстроенный, понимаете, он взял его с собой.

Минуту спустя я сказал:

– Он взял пистолет. И был в ярости, когда собирался встретиться с мистером Трапмэном?

– Да, и я опасаюсь, что, может быть, он... у-у-ох, может быть, он у-у-убил-ох...

– Прекратите это, прошу! Держите себя в руках, миссис!

Она выглядела так, будто собираюсь закричать, а может быть, даже завопить, и это, конечно, несказанно увеличило бы очарование дня. Поэтому, когда я заметил, что ее тонкие губы начинают подергиваться и кривиться, я сам заорал на нее:

– Прекратите, ничего страшного не случилось, уверяю вас!

И это было своевременно.

Ее костлявая грудь еще несколько раз поднялась и опустилась, прежде чем она выдохнула:

– Уверяете? Но что, если?..

Я, боясь расхохотаться, с самым решительным видом процедил сквозь зубы:

– Этот Джиппи, этот мистер Уилфер, ваш сбежавший муж, точнее, ваш временно исчезнувший или сменивший местонахождение муж... Во-первых, он никого не убил, даю голову на отсечение. Не тот тип... Но, как бы то ни было, давайте выясним ситуацию – позвоним и узнаем, в порядке ли мистер Трапмэн. Сейчас я позвоню ему и спрошу, не пристрелили ли его недавно. Видите, как все просто?

– О, вы это сделаете? Я хотела сделать это сама, но боялась...

– Наши страхи делают нас трусами, впрочем, забудьте это. Сейчас я ему позвоню. А вы будьте паинькой. Ладно? Хотя бы пару минут?

– О, конечно же! Пожалуйста, позвоните ему.

Что я и сделал. Ничего особенного.

Нашел в телефонной книге имя Трапмэна, Арнольда, набрал номер, услышал сладкоголосую секретаршу и спросил, могу ли я поговорить с мистером Трапмэном.

– Его пока нет, сэр, но он звонил полчаса назад и сказал, что скоро будет. Ждем с минуты на минуту.

– Что ж, если он вам звонил, значит, с ним все в порядке.

– Я в этом уверена, сэр. А кто его спрашивает?

– Шелл Скотт. Я частный детектив. И...

Одри щипала себя за подбородок и изо всех сил пыталась проткнуть локтями собственное чрево. Ее вид вызывал у меня опасения.

Я сказал в трубку:

– Наверное, он бы вам сообщил, если бы в него стреляли.

– Стреляли? В него стреляли? – Сладкий голос стал чуть менее сладким.

– Нет, насколько мне известно. Пока еще нет.

– Я уверена, что он непременно сказал бы мне о чем-нибудь таком. Но что за странные вопросы вы задаете?

– Что делать, такая манера. Благодарю вас, мисс, я буду звонить мистеру Трапмэну позже. Нет, передать ничего не...

– Что? Его нет? – заголосила Одри. – Его там нет? О, я знала, что он убит! Я это знала!

– Нет, нет, он жив, и вы ничего не знали, – попытался я умиротворить Одри. – Нет, мэм, – сказал я в трубку. – Видите ли, у меня здесь возникла сложная ситуация.

– О, мистер Трапмэн как раз входит, сэр. Хотите с ним поговорить?

– Черт возьми! Прекратите... Нет, мэм, это не вам. Да, я хотел бы с ним поговорить.

Я слышал, как она тихо сказала, что на проводе мистер Шелл Скотт, и что он представился как частный детектив, и что он какой-то странный и голос у него ужасно грубый, а мистер Трапмэн, конечно, знает, что она хорошо разбирается в голосах, и...

Ее перебил низкий мужской голос. Слышно было плохо, но слышно.

– Пенелопа, замолчите вы, черт возьми, у меня и так забот полон рот. Что, черт возьми, нужно от меня частному детективу?

Потом громко в трубку, адресуясь ко мне:

– Арнольд Трапмэн слушает. Вы – мистер Скотт? Мы знакомы?

– Нет, сэр.

– Моя секретарша говорит, что вы частный детектив.

– Это верно, мистер Трапмэн.

– Чего вы хотите от меня, мистер Скотт?

Я победно посмотрел на Одри и жестами показал ей, что все в порядке. Но, кажется, это не принесло ей облегчения.

Для большей убедительности я решил упомянуть вслух имя своего собеседника.

– Собственно, речь не о вас, мистер Трапмэн, – сказал я. – Я собираю кое-какую информацию о мистере Уилфере, Джиппи Уилфере.

– О Джиппи? А у него неприятности?

– Нет, сэр. Но скажите, вы с ним встречались сегодня утром или вчера вечером? Особенно интересует вчерашний вечер.

– Нет, не встречался, мистер Скотт. Уже несколько недель. А почему вчерашний вечер вас особенно интересует? Значит, он собирался со мной повидаться?

– Да, возможно, он собирался с вами повидаться. Но я уверен, мистер Трапмэн, что это недоразумение. Нет, ничего особенного, что-то насчет нефтяной скважины. Да, нефтяной скважины.

– А, да-да. Возможно, это из-за предложения, которое я сделал Уилферам – купить их долю в нефтяных промыслах. Но не думаю, что вас это может заинтересовать, мистер Скотт.

– Согласен, сэр. Во всяком случае, сейчас. Я просто обзваниваю всех его знакомых, хочу найти мистера Уилфера. Простите, что побеспокоил, мистер Трапмэн.

– Ничего, ничего.

Мы распрощались.

– Вы говорили с мистером Трапмэном? – спросила меня миссис Уилфер с излишней горячностью.

– Да. Как видите, с ним все в порядке, его не подстрелили и даже не ранили, и он не видел и не слышал мистера Джиппи уже несколько недель. Поэтому перестаньте паниковать.

– Вы уверены, что говорили именно с мистером Трапмэном?

Я вздохнул.

– Конечно, это вполне мог быть губернатор штата Мичиган. Но давайте предположим, что все-таки это был мистер Трапмэн.

– А Джиппи?.. Где Джиппи? – спросила она.

– Вероятно, дома. Кстати, какой у вас номер телефона, миссис Уилфер?

Под ее диктовку я набрал номер. Никто не ответил.

– Дайте ему время, – сказал я. – Или дайте время мне. Я его найду.

– О, это замечательно, – вздохнула она. – Если с Джиппи ничего не случилось, он захочет все выяснить о нашей нефтяной скважине. И я тоже хотела бы. Действительно ли там жульничество, как предполагает Джиппи. – Она заколебалась. – Но, я думаю, это будет стоить кучу денег – расследовать это дело, да?

– Весьма вероятно...

Эта крошка меня допекла. Но уж если человек тонет, то он тонет.

Собственно, мне и не надо было дожидаться встречи с Джиппи. Супруг Одри Уилфер, должно быть, представлял собой великолепный экземпляр. Если, конечно, он был жив, а не мертв... Но именно это я и вызвался установить. Да и кто бы не вызвался, попроси его такая женщина, как Одри? Я натянуто улыбнулся.

– Миссис Уилфер, хочу вам конфиденциально сообщить, что найду Джиппи и представлю его вам, возможно, несколько поношенного, но еще вполне годного к употреблению. В то же время я порыскаю немножко тут и там, совсем немножко, и попытаюсь кое-что разузнать об этой чертовой скважине. И это ничего вам не будет стоить. Вы удовлетворены?

Я спросил, зная, что все равно это не принесет ей облегчения.

– О, это было бы замечательно, мистер Скотт. Благодарю вас, благодарю.

– Не благодарите прежде времени. Это может испортить дело – есть такая примета. И давайте сразу же утрясем один вопрос, он очень важен. По крайней мере для меня.

– Да? И что же это за вопрос?

– Мой гонорар. Я не работаю даром. Обычно не работаю. А вы, помнится, упомянули о тридцати долларах...

– О Боже милостивый! – воскликнула она. – Я чуть не забыла...

Счастливо улыбаясь Бог знает чему, она принялась рыться в кармане своего серого облачения, пока наконец не выудила оттуда комок чего-то, что могло быть с равным успехом принято как за деньги, так и за использованную жевательную резинку. Вскоре этот комок лег на мой письменный стол.

Он действительно состоял из денежных купюр, в основном по доллару. Когда я попытался развернуть их, собираясь пересчитать, на мой письменный стол посыпались крупинки чего-то белого. Крошечные белые крупинки какого-то вещества.

– Что это за штука? – полюбопытствовал я.

– О, я, должно быть, что-то просыпала на них, – сказала она, не глядя мне в лицо.

Поначалу я принял их за перхоть. А что? Почему бы ей не носить деньги в волосах? Тем более что похоже, она и тесто носила в волосах, вероятно, потому что у нее не хватало дрожжей, чтобы заставить его подойти, и она согревала его собственным теплом. Но, по правде говоря, эти крупинки не были похожи на перхоть... О Боже милостивый! – сказал я себе. Это похоже, это похоже... но этого не может быть, и все-таки это похоже на сахар. Конечно, не может быть. Никто не прячет деньги в сахарнице. Никто больше не прячет их там. Может быть, никто никогда их там и не прятал. Все это миф, кто-то это придумал. Да нет же, немыслимо, в какой-то чертовой сахарнице!

И все-таки это был сахар.

Я щелкнул по пачке большим пальцем.

– Ладно, нет нужды их считать. Похоже, все точно. Кроме того, нам следует доверять друг другу. Верно?

Я замолчал и посмотрел на Одри Уилфер. Она выглядела так, будто ее только что вытащили из моря. Но за минуту до спасения она окончательно пошла ко дну. И ей еще не успели сделать искусственное дыхание. Ах, бедная девочка. Вероятно, продираться сквозь жизнь так, как это делает она, довольно неприятно – остается много царапин.

Итак, движимый силами, не поддающимися контролю здравого смысла, я бодро сказал:

– О'кей! Итак, мы начинаем с надеждой на успех. И у меня очень хорошее предчувствие, миссис Уилфер, в отношении вашего мужа, вашей нефтяной скважины и всего остального, миссис Уилфер. Очень хорошее предчувствие... О'кей?

– Это правда? Правда?

– Да, конечно. Я уже давно занимаюсь своим ремеслом, а в процессе всех этих бесконечных расследований у человека развивается... как бы выразиться... ну, ощущение предвидения, что ли. Наше с вами дело будет иметь благоприятный исход. Даю слово. Право, я думаю, вам пора перестать волноваться. О'кей?

– О Боже мой! – закричала она.

– Что? – спросил я. – В чем дело?

– О Господи! Благодарю вас!

И она начала так кричать и плакать, что чуть не отдала концы на моих глазах. Мне захотелось дать ей пинка под костлявый зад и вышвырнуть из конторы. Но я сказал:

– Христа ради, замолчите! Что, собственно, с вами происходит? Прекратите этот чертов вой! Ну!

Я встал и хлопнул ее по плечу. Надо сказать, плечо действительно было очень костистым. Как я и подозревал.

– Ну, ну, успокойтесь, успокойтесь.

Через некоторое время, не переставая шмыгать носом, она сказала:

– О, благодарю вас, благодарю.

– Ради Бога, не благодарите меня. Не смейте этого делать.

– Спасибо, – сказала она.

И тут же выбежала за дверь и исчезла. Из моей конторы. Но я знал, что не из жизни.

Я плюхнулся в свое вертящееся кресло. Не упал в него, а именно плюхнулся. И просидел так, тряся головой, в течение, как мне показалось, долгого времени. Хотя и знал, что не смогу много из нее вытрясти. Мне надо было выйти, расшевелить себя, найти этого кретина из кретинов Джиппи.

И сделать это быстро, без всяких заминок. Если я быстро не найду этого малого, если я не найду его чертовски быстро, мир развалится на куски. Конечно, не весь мир, а только та его часть, которая принадлежит Одри.

"Вероятно, парень сейчас правит к дому, – сказал я себе. – А еще лучше, уже обнюхивает горшок бобов у себя в печи и недоумевает, где его гулящая жена. Не нашла ли она кого-нибудь другого? Не изменила ли ему? Не увязла ли в болоте?"

Но всамделишный Джиппи не задавался подобными вопросами. Его не было дома. Но он и не был мертв. Он был на три четверти жив, а это для него было почти нормальным состоянием. Джиппи страдал от похмелья, и его настроение находилось на отметке "одно деление до нуля", то есть на той отметке, когда запутавшиеся в жизни идиоты прыгают с утесов, бросаются под автобус или вышибают себе мозги. Или просто умирают.

Физически же он был в привычном ему "местечке за углом", которое называлось "Коктейль-холл" – об этом свидетельствовала неоновая вывеска из двенадцати стеклянных букв, в которых почти не осталось неона. Одри только мимоходом упомянула об этом баре, когда я записывал адрес с ее слов. "Коктейль-холл", Шестая улица, недалеко от "Хоупа". Я пошел туда из-за того, что у меня было предчувствие или предвидение – называйте это как хотите.

Как бы то ни было – поиски Джиппи заняли у меня меньше часа.

Глава 4

Это был маленький обшарпанный бар, и Джиппи, если можно так выразиться, был маленький обшарпанный человечек.

Конечно, он предстал передо мной не в лучшем своем виде, когда я его там обнаружил. "Нефтяной магнат" не брился по крайней мере в течение целого дня, а возможно, и двух. Скомканный темный галстук, жеваный, морщинистый, некогда белый воротничок... Воротничок был не застегнут, и один конец его задрался к заросшему щетиной подбородку.

Я вошел в бар, остановился на несколько секунд, чтобы дать глазам привыкнуть к тусклому освещению, почувствовал, что мои ноздри защипало от запаха спирта в смеси с пивом, и удивился, что запахи выпивки остались, тогда как поглощавшие эту адскую смесь уже испарились... Потом я прошел вдоль стойки, оглядывая помещение. Когда я заметил какого-то человека в дальнем углу кабинки, до меня в первый раз дошло, что я ни разу не спросил Одри, как выглядит ее муж, и даже не попросил его фотографию. Было какое-то подсознательное чувство, что узнаю Джиппи, как только его увижу.

Так оно и случилось.

Сначала я подумал, что он спит. Напился до бесчувствия и спит. Но... он бодрствовал. Во всяком случае, хотя он и валялся в углу кабины, головой к стене, глаза его были открыты. Правда, смотрел он невидящим взором. По крайней мере, бара он не видел.

На нем был темно-коричневый костюм, некогда, вероятно, приличный, до того как его пожевал дракон, или, я уже не знаю, что там с ним случилось. Я подумал, что он весит не более ста тридцати фунтов, и рост у него был, должно быть, пять футов шесть или семь дюймов, что-то около того. Он был не таким высоким, как Одри.

– Мистер Уилфер? – спросил я.

– Да. – Скорее это прозвучало, как "Д-д-д". Он не взглянул на меня.

– Меня зовут Шелл Скотт. Я частный детектив. Не возражаете, если я сяду и поговорю с вами минуту-другую?

– Мне все равно, – ответил он мрачно. – Теперь мне совершенно все равно.

Я улыбнулся. Я догадывался, что он очень жалеет себя и, вероятно, наслаждается этой жалостью. У кого больше неприятностей, чем у Джиппи Уилфера во всем этом бессердечном мире? Конечно, ни у кого.

Поэтому я сказал:

– А может, мне известно нечто такое, что внесет в ваше настроение некоторое разнообразие, приятель. Пусть я буду самым гнусным сукиным сыном по эту сторону Скалистых Гор, если вы сейчас же не подниметесь с места и не пойдете звонить своей жене. И если вы этого не сделаете, я дам вам в зубы.

Он тотчас же вернулся к жизни. Но не так, как должен вернуться к жизни человек, на которого совсем недавно обрушилась лавина. Он выпрямился, повернулся ко мне и улыбнулся. Этот сукин сын выглядел как маленький жизнерадостный чертенок с усиками и всем прочим, что полагается улыбающимся чертенятам. Собственно, он был почти красив. Нет, не почти. Когда его челюсти не свисали вниз до самой ключицы, а, напротив, были подтянуты улыбкой, он, безусловно, выглядел молодцом.

– Оди? – сказал он. – Маленькая Оди? Неужто она послала вас искать меня?

– Да, мистер Уилфер, именно так она и сделала.

– Черт возьми, – сказал он. Потом его улыбка потускнела, угасла, а брови сошлись в одну линию. – И во сколько же это обойдется?

– Успокойтесь. Гонорар получен, а работа выполнена.

– Получен? Вам заплатила Оди? Ведь мы же разорены, фигурально выражаясь, из нас выпущен весь воздух. Только этот вшивый чек... Кроме того, я спрятал его... в носке, в моем носке. Где же она могла раздобыть деньги? У нее и на хлеб-то нет.

– Хлеб тут ни при чем, а вот сахар... Спрашиваю вас из чистого любопытства: вы никогда не видели, чтобы она колдовала с сахарницей?

Мой вопрос Джиппи пропустил мимо ушей. Во всяком случае, он на него не ответил. Да я и не очень интересовался ответом, потому что в этот момент заметил револьвер.

Джиппи выпрямился, повернулся ко мне, при этом его пиджак расстегнулся. И я смог углядеть рукоятку револьвера, заткнутого за пояс его брюк.

– Простите, – сказал я, подаваясь вперед и бережно вытягивая у него из-за пояса кольт маленького калибра – 32-го. Должно быть, это и был тот ужасный большой револьвер, который упоминала Одри.

Я уселся в кабине напротив Джиппи, освободил барабан и повернул его. Револьвер был заряжен. В шести из семи гнезд барабана сидело по патрону, пустым было только одно.

Я опустил револьвер в карман и сказал Джиппи:

– Из вашего револьвера стреляли. В кого?

– Ни в кого.

– Арнольда Трапмэна вы не прикончили. Я проверил. Так кого же тогда?

– Дуб. Но, возможно, это был не дуб, а эвкалипт. Для меня они все на одно лицо. Если вы видели один из них, вы видели все.

– Дуб или... Вы хотите сказать, что стреляли в дерево? Вы пытаетесь убедить меня, что стреляли в дерево?

– Я уже это сказал. И я его не убил, а только ранил.

– Но в дерево? Почему вы выстрелили в дерево?

В этот момент меня обуревали заботы и огорчения, причем серьезные. Неприятности уже сопутствуют мне в жизни, как привычка.

Он помолчал.

– А что вам Одри рассказала?

– Да почти все, мне кажется. И если у вас нет серьезных возражений, то будет лучше и вам сделать то же самое.

– Не вижу, какую пользу это может принести. Впрочем, хорошо. О'кей!

– Сначала, – сказал я, – хотя это не мое дело, если не считать того, что это часть работы, выполнить которую меня наняли, не будете ли вы так любезны позвонить своей жене, пока она совсем не расклеилась?

Он улыбнулся.

– Вы забыли упомянуть про зубы...

Я ухмыльнулся.

– Может, еще и дам. Но не сейчас.

Он внимательно оглядел меня.

– Приятно это слышать.

Мистер Уилфер обшарил скамейку, потом встал и обшарил карманы. Затем сказал:

– У вас не найдется наличных разменять чек на восемьдесят два доллара? Правда, он может немного пахнуть.

– Пахнуть?

– Да, от моих ног. Я держал его в своем...

– Помню.

Я дал ему десятицентовую монету.

Телефона не было видно. Он был где-то в глубине бара. Джиппи вернулся через пару минут. Вид у него был встревоженный. Что, решил я, было его нормальным выражением.

Он снова скользнул на скамейку.

– Ее нет дома. Телефон не отвечает. Случилось что-то ужасное...

– Джиппи... я хотел сказать, мистер Уилфер...

– Джиппи – это прекрасно. Зовите меня Джиппи.

– Вероятно, ваша жена просто еще не успела добраться до дому. Позвоните ей еще раз, попозже.

– Скорей всего вы правы. Но что, если...

– Джиппи, у меня есть еще одна маленькая работенка – так, пустячок, – однако я обещал миссис Уилфер выполнить ее. Или по крайней мере попытаться выполнить. Я имею в виду ваше сомнительное вложение средств. Вашу нефтяную скважину.

– Сомнительное?! Глупое! Сплошное надувательство! Проклятый негодяй...

– Если это не вызовет у вас сердечного приступа, расскажите мне об этом, ладно? С самого начала. Только постарайтесь, пожалуйста, уложиться в четыре с половиной часа?

Он нахмурился.

– Я мог бы рассказать все это за четыре с половиной минуты. Даже быстрее. Если бы был в настроении.

– Ну?

Он пожал плечами.

– Ладно.

Ему действительно хватило четырех с половиной минут, причем, должен признать, его изложение событий было более упорядоченным и понятным, чем поведанное миссис Уилфер. Если исключить то, что он показался мне неполным. Джиппи не упомянул один-два факта.

Поэтому, когда он закончил свой рассказ, я стал задавать вопросы, и мы вернулись к тем эпизодам, которые были мне не вполне ясны.

Прежде всего он поклялся, что, убегая из дому, прихватил револьвер не в горячке, а обдуманно. Поскольку пришел к твердому убеждению, что должен убить Арнольда Трапмэна. Но не стал распространяться на эту тему, заметив только, что "даже это не смог бы сделать как следует".

Поэтому я сказал:

– Вчера вечером примерно около восьми часов вы отправились к Трапмэну. И скоро ушли оттуда, даже не попытавшись разделаться с ним. И это все? Вы его видели? Видел он вас? Говорили вы с ним? Если говорили, то о чем?

– Нет, меня никто не видел, но я заглянул к нему в окно. Он и еще кто-то сидели за столом, пили из таких маленьких хорошеньких рюмочек.

– А кто этот "кто-то"?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Но именно из-за него я и не стал убивать Трапмэна. Понимаете, это осложнило бы дело.

– Да.

– Честно говоря, я уже прицелился в мерзавца, взял его на мушку – бэнг...

Я вздрогнул.

– Я убил его в своем воображении. Стоял под окном – и все стрелял в него, стрелял. Бэнг-бэнг-бэнг... Но, может, я играл в эту игру сам с собой, может, я и не собирался убивать его. Я должен был, но...

Похоже было, что он снова начал жалеть себя.

– И вы оставили их вдвоем и ушли?

– Да. Вот тогда-то я и выстрелил в дерево. Бэнг! Это принесло мне некоторое удовлетворение. Не очень полное, правда. И тогда я пошел... – Он оглянулся вокруг. – Я пришел сюда, где мы с вами сидим. Потратил здесь всю наличность, какая была при мне. Напился... Понял, что не смогу добраться до дому. А было уже часов десять или одиннадцать. Да Оди убила бы меня, явись я вчера домой так поздно. Она бы убила меня. – С минуту он молчал, а потом добавил: – И была бы совершенно права. Потому что вчера был такой день...

– Годовщина свадьбы, да?

Его лицо вытянулось.

– Она... Она сказала, да? Она...

– Джиппи, ваша жена очень беспокоилась о вас. Не думаю, что она устроила бы вам скандал, все, чего она хочет, это...

– Знаю, знаю. Я просто так сказал, что она бы меня убила. Она никому не способна причинить зло. Я просто... видите ли... ведь это была годовщина нашей свадьбы. У меня голова пошла кругом, и я просто не мог смотреть ей в глаза. Я бы все испортил, даже нашу годовщину – у нас был заказан обед, мы должны были принарядиться... А я это все испортил. Если есть на свете больший идиот, чем я, мне хотелось бы на него взглянуть. Просто взглянуть. Я вовсе не хотел огорчать ее. Но у меня никогда ничего не получается.

Он выскользнул из кабины, пошел к телефону. Потом вернулся, отрицательно качая головой. Значит, Оди по-прежнему не было...

– Есть еще одна вещь, Джиппи, которой вы не коснулись в своем рассказе. Это ваша убежденность, что скважина будет давать много нефти, – прямо не скважина, а какой-то неиссякающий фонтан. Откуда взялась такая уверенность? И почему теперь вы также убеждены, что стали жертвой мошенничества?

– Видите ли, мистер Скотт, – сказал он серьезно. – Я провел исследования глубоко научного характера, которые убедили меня, что это верное дело. Однако вокруг него творится нечто странное. "Неладно что-то в датском королевстве". Проще говоря, какое-то жульничество.

– Научный подход... Вы имеете в виду своего друга Моррейна и его "дудлбаг"? И эту недопеченную прорицательницу-астролога, которая посоветовала вбухать в дело все ваши тридцать тысяч долларов?

Он вздрогнул, будто внезапно испытал приступ острой боли где-то в области желчного пузыря.

– Снова Оди? Да? Она ничего не смыслит в этих вещах. Очень немногие люди разбираются в таких сложных вещах. Значит, опять Оди? Может быть, она рассказала вам и про то, что летом шестьдесят седьмого года у меня был приступ геморроя? Она об этом даже не подозревала, пока я сам, как идиот, не сказал ей.

– Джиппи, если вы хотите сменить тему, разве обязательно менять ее так круто?

Он хлопнул рукой по столу.

– Мистер Скотт, – сказал он устало. – Я не жду от вас понимания. Мой друг, которого вы упомянули, Дев Моррейн, испытал больше насмешек, чем Коперник или Галилей, но по-настоящему смеяться над всеми должен он. Он изобрел прибор – я не претендую на понимание того, как он действует, – но знаю, что он показывает, где залегает нефть или газ, или даже золото и серебро, и так далее. Этим прибором Моррейн проверил место, где мы намеревались бурить свою скважину, и мне редко случалось видеть его таким возбужденным. Там, сказал он, есть нефть и газ, причем много, очень много, и если, сказал он, мы собираемся бурить скважину, то это как раз самое подходящее место.

– Джиппи, я не сомневаюсь в том, что ваш друг верит в свое изобретение. Я давным-давно понял, что способность людей верить во что угодно не имеет границ. Одни верят, что земля плоская, как блин, другие – что мы живем в кленовом сиропе. Но если Моррейн убежден, что его прибор действует, то это вовсе не значит, что он не заблуждается. Я сам видел пару таких "дудлбагов" и знаю, что существуют сотни подобных им...

– Мистер Скотт, будьте так чертовски любезны, перестаньте употреблять это дурацкое слово "дудлбаг". При чем тут "дудлбаг"? Это электронный прибор! Дев называл его магносонантным холаселектором, и он действительно показывает, где есть нефть и все, о чем я уже упомянул. Черт возьми, Моррейн тогда как раз вернулся из экспедиции, он искал и нашел корабль, затонувший где-то в Персидском заливе несколько сотен лет назад. Он даже жил во дворце одного тамошнего правителя... Так неужто прибор, который безошибочно указывает на затонувший корабль, не может определить, где залегают нефть и газ? Может! Ведь нефть-то обнаружена им, разве не так? Разве моя скважина пробурена наугад?

– И все-таки я это представляю не совсем так, как вы...

– Пожалуйста, – продолжал он с некоторой излишней горячностью, – не называйте электронный прибор "дудлбагом" в присутствии Дева Моррейна. Он и без того чересчур обидчив, а уж когда речь заходит о его изобретении, даже более чем чересчур.

– Потому что сам он отлично знает: "дудлбаг" – чистейшей воды шарлатанство.

Я решил оставить эту тему. У нас было еще несколько вопросов, которые следовало прояснить. А разговаривать с фанатиками... Был в моей жизни случай, когда мне пришлось битых полтора часа разубеждать некого бородача с налитыми кровью глазами, уверовавшего, что он стеклянный. Но все было напрасно – бородач продолжал твердить, что он стеклянный, потому что может смотреть внутрь себя и видеть вены и артерии и как бежит по ним кровь, образуя на своем пути прекрасные вихри... Много позже я осознал, что, возможно, он был наделен редчайшим даром ясновидения – всякое бывает, конечно! Но если он и казался себе прозрачным, то стеклянным-то он все-таки не был!

– Что вас заставило думать, что вы такой великий и могущественный? – спросил вдруг Джиппи.

– Что? – Я удивился вопросу.

– Никто, даже Оди не могла вас нанять, чтобы вы защитили меня от моей собственной глупости. Верно? Если происходит что-то похожее на мошенничество, то надо посадить мошенников в тюрьму. Застрелить их! Но кто просил...

– Ладно, никто ничего и не пытается... – сказал я, ощущая неловкость.

– Нет, давайте уж продолжим наш разговор. Я ведь, собственно, не так глуп, – если, конечно, не думать, что я просто не сознаю своей тупости. Да, меня едва не вытурили из начальной школы, но это потому, что я заболел и чуть не умер. Собственно, несколько мгновений я действительно был мертв, так мне говорили. Побывал среди покойников, потом начал заикаться, нести какую-то чепуху. Это-то, видимо, и напугало учителей. Но все уже в прошлом. Как бы то ни было, после этого я почти не ходил в школу. Кроме того, перестал расти. Видите ли, я порчу все, к чему прикасаюсь. Но...

Он замолчал и снова хлопнул рукой по столу.

– Почему вы так говорите о моем добром друге Деве? А мисс Лэйн вы даже назвали недопеченной... А что вы об этом знаете?

– То есть? Что я должен знать?

– Никогда не забуду изречение одного умного парня, имя, правда, не помню. Но изречение переписал для себя...

Он замолчал, глядя на меня.

– Конечно, я пропустил несколько слов и не понял всего, что он хотел сказать, но все же понял достаточно.

– Джиппи, я не имел в виду ничего особенного...

– Забудьте об этом. Я привык. Как бы то ни было, он написал о том, как это глупо – выносить приговор, не разобравшись в вопросе. Что-то вроде того, что существует нечто, не пропускающее непривычной информации и что трудно найти аргумент в противовес такому внутреннему заслону, поэтому человек навсегда остается невосприимчивым к любой новой идее. И что все это происходит, когда выводы делают до того, как рассмотрят все факты.

Джиппи поскреб свой щетинистый подбородок.

– То есть я хочу сказать, что самый большой глупец – тот, кто позволяет себе судить о том, в чем ни черта не смыслит.

Я решил, что положу астрологию на обе лопатки в другой раз. Достаточно было и того, что "дудлбаги" не работают, – и Джиппи это признал.

– Мистер Уилфер, – сказал я, – Джиппи, я думаю, что до сих пор наше общение было слишком официальным. Вместо того чтобы называть меня мистером Глупцом, называйте меня лучше Шеллли.

Он улыбнулся.

– Шеллли? Где это вы раздобыли такое странное имя?

– Ну, это производное от Шелдона. Впрочем, я не держусь за имя, которое вам показалось странным...

– Шелдон? О'кей, это другое дело. Теперь, мистер Шелдон, я хочу еще раз позвонить Оди, а потом вы, может быть, отвезете домой? Разумеется, если это не слишком вас затруднит.

– Не затруднит. А разве у вас нет машины?

– Есть. Но она производит больше шума, чем любая другая шестицилиндровая машина марки "уиппет". Произведена она была на свет тогда же, когда были изобретены колеса, и с той поры практически всю свою жизнь простояла на одном месте. Прошлым вечером, когда я выбежал из дому с пистолетом за поясом, мне даже не пришло в голову, что я мог бы быстрее добраться к дому Трапмэна на машине. Поэтому с четверть мили я пробежал бегом, а остальные четыре с половиной – прошел.

Он помолчал и с безразличным видом подытожил:

– Да, со мной это случается, я иногда делаю такие вещи. Но, как правило, судьба мудрее нас, и в каждом бессмысленном поступке есть свой смысл. Странно, не правда ли?

С тем же отсутствующим видом он пошел звонить жене. Я поднялся и ждал рядом с кабиной, пока Джиппи вернется. И он вернулся, и снова отрицательно покачал головой.

Лицо его осунулось, и он опять стал тем Джиппи, каким я впервые увидел его. Мы молча вышли вместе из "Коктейль-холла" на Шестую улицу.

Глава 5

Оказалось, что Уилферы жили на Мэрион-стрит, всего в трех милях от моей квартиры, и мой "кадиллак" с поднятым верхом нес нас туда по Голливуд-Фриуэй. Джиппи сидел рядом, откинув голову на подушку сиденья, и смотрел на затянутое смогом серо-голубое небо.

Просидев так некоторое время, он сказал:

– Мне кажется, вы думаете, что именно в "Коктейль-холле" мы с Оди впервые выпили по рюмочке и разговорились. Почему мне так кажется? А потому, что Оди, как вы сказали, не упомянула этот бар, когда перечисляла все заведения, в которых меня можно найти. Но нет, наше знакомство состоялось не в этом свинарнике. Да. А через три дня я предложил ей руку и сердце. И сделал это как подобает.

Он застегнул рубашку, подтянул и поправил галстук, почти водворив узел на предназначенное для него место.

– В тот день я как раз подписал бумаги насчет нефтяной скважины. И чувствовал себя на коне. Верил, что коль уж я так быстро раздобыл кучу деньжищ, то удача теперь всегда будет при мне. Да. И вот я сижу, гляжу на Оди, и она мне улыбается, а вы ведь знаете, как она прекрасна, когда улыбается, и вдруг кто-то рядом со мной говорит: "Оди, или вы выйдете за меня замуж, или я умру". Это не мог быть я, так я подумал. Но это был я, у меня это просто само вырвалось.

Он зашевелился, меняя положение.

– Бывают, знаете ли, такие непоправимые ошибки. Но, что сказано, то сказано. А Оди, естественно, решила, что узы между нами – священны и неразрывны.

– Ощущение – будто вас огрели мешком с песком, верно? – спросил я, глядя в окно, чтобы Джиппи не мог заметить, что я улыбаюсь.

Потом снова перенес свое внимание на Фриуэй и, всматриваясь вперед, сказал:

– Никто, ни Одри, ни вы не объяснили толком, откуда у вас завелись такие денежки, Джиппи. Тридцать тысяч долларов – это жирный кусок.

– Если хотите знать правду, Шелдон, я никогда не видел столько денег и даже не слышал, что столько может быть. Конечно, думать-то о них я думал, никаких сомнений. Вы знаете слово "нувориши". Когда у меня появились деньги, я вспомнил именно его. А также и пословицу: "Чтобы делать деньги, надо тратить деньги". И еще: "Вложите ваши средства в кусочек Америки". Ведь есть много вещей, которые могут разорить человека...

Так вот как это было. Я играл на скачках, проигрывал, ставил по маленькой на лошадей в дни моего благословенного одиночества. В тот необычный день – это год с чем-то назад, в июле, – я потел и проигрывал. Тут, конечно, ничего необычного, случалось и раньше. К последним двум заездам у меня оставалось шесть долларов и, кажется, восемьдесят центов. Я поставил два доллара на Большую Пару. Знаете, что это такое, Шелдон?

– Вы должны угадать лошадей, пришедших первыми и вторыми в каждом из двух заездов. Очень рискованный поступок, но раз вы выиграли, значит, вам дико повезло.

– Дико? Безумно! Я выиграл, а иначе мне не пришлось бы рассказывать вам эту историю. Финиш, и я снова стою у окошечка – трясусь, как инвалид по пляжу в своей коляске, – получаю свои шестнадцать тысяч двести восемьдесят шесть долларов, без центов. В тот раз выиграл я один!

Он выпрямился на сиденье.

– Везенье мое было недолгим, верно? – спросил он, глядя на меня.

– Похоже на то.

– То, что кажется, не всегда соответствует правде жизни. Я был страшно возбужден, можете мне поверить. Не могу даже выразить мое тогдашнее состояние. Мне казалось естественным пойти и поблагодарить этих двух прекрасных животных, которые выиграли для меня деньги. Подойти к ним, приласкать, погладить... Это было еще до того, как я получил свой выигрыш.

– О? У меня такое чувство... Но вы все-таки получили деньги?

– Конечно. Они принесли их мне.

– Принесли?

– А иначе разве купался бы я теперь в нефтяных миллионах, которые временно храню в носке? Короче, преодолел я все преграды, вскочил в фургон с лошадьми, увидел свою лошадь-победительницу по кличке Годольфус и кинулся к ней. "Годольфус! – кричу. – Годольфус! О мой прекрасный Годольфус!" и что-то в этом роде. Но Годольфус, увы... – мистер Уилфер тяжело вздохнул.

– Он что, убежал?

– При моем-то везении? Слышали вы забавное выражение – "лошадь пришибла"?

– Да.

– Ну, слышать-то многие слышали, а вот говорить об этом со знанием дела могут лишь те, кто на себе испытал, что это такое. Потому что ни на что другое это не похоже. И нет здесь ничего забавного. Число тех, кто может судить об этом, ограничивается горсточкой калек, к коим принадлежу и я.

– Этот прекрасный Годольфус, который выиграл вам кучу денег, он что, лягнул вас?

– Должно быть, вы умеете читать мысли. Не приключись такого, смог бы я быть столь убедительным? Да, более года прошло, а тот день так и стоит перед глазами... И даже до сегодняшнего дня я не помню с полной ясностью, как это случилось. Лошадь – крупное животное. С большими и уродливыми ногами. Это бы еще полбеды, но они у нее оканчиваются огромными роговыми наростами. А может быть, это булыжники? А если учесть, что перед соревнованиями лошадей обувают в целые пуды железа, то станет ясно, что, когда я пришел в себя...

– Так она вас все-таки лягнула?

– Это как раз то, о чем я вам рассказываю. Теперь вы представляете себе картину, но, возможно, мне посчастливилось, потому что владельцы этого чудовища не посадили меня в тюрьму, не передали дело в суд, а просто заплатили мне пятнадцать тысяч долларов, потому что для них (а они богатые люди) это жалкие гроши. То, что я сказал им, по-видимому, возымело какое-то действие, но я бы предпочел, чтобы они для начала переломали своей лошади все ноги, а потом пристрелили.

Он нахмурился.

– Кроме того, они оплатили счета в больнице за восемь с половиной дней, что я там пробыл.

– По крайней мере, вы, Джиппи, выиграли. И получили еще пятнадцать тысяч долларов. Может быть, ваше везение смешалось с невезением, но в итоге, думаю, вам достался хороший кусок.

– Верно. Я много и часто думал об этом. Я рассуждал так: пусть мои внутренности изувечены и ни на что не годятся, а все же я стал богат – богат в том мире, где ничего не ценится, кроме богатства... Вот так у меня оказалось тридцать одна тысяча двести девяносто долларов и восемьдесят центов – за вычетом тех двух долларов, которые я поставил на Большую Пару.

Тут Джиппи прервался и сказал, что надо взять в сторону. Я съехал с Фриуэй и повернул направо. Выполнив лоцманские обязанности, Джиппи откинулся на спинку сиденья и мрачно заключил:

– Мне следовало бы помнить об одной вещи: дурак и его деньги скоро расстаются друг с другом.

С минуту или чуть больше мы ехали молча. И я не мог совладать с ощущением, что сегодня каким-то странным образом стал причастен безумному миру "дудлбагов", странствующих психов и бородачей, сделанных из стекла.

"На время! Только на время!" – успокаивал я сам себя. Но и самого краткого мига было достаточно, чтобы почувствовать, как фея галлюцинаций овевает меня краем своего платья. Ничего, скоро я вернусь в мир реальности. Доставлю Джиппи к его молодой жене, может быть, задам пару вопросов Арнольду Трапмэну, проведу несколько минут с еще несколькими людьми, поспособствовавшими фиаско Уилферов. А потом, когда на город спустится бархатный полог сумерек, доберусь до телефона в своей квартире и приглашу кого-нибудь скоротать время и порезвиться. Кого-нибудь с... как это... плодоносными грудями и сладостно покачивающимися бедрами, прекрасными томными глазами... Кого-нибудь вроде Кронетт. Нет... не Кронетт!

Одри и Джиппи вскользь упомянули какого-то человека по имени Бенджамин Риддл, а также еще одного, которого они назвали "Изи"

Баннерс. Поэтому, когда я свернул на улицу Мэрион и направился к дому Джиппи, то не преминул спросить:

– А кто такой этот Риддл? Он что, помощник Трапмэна? Или я чего-то не понял?

– Вы все поняли правильно. Он возник ниоткуда ближе к Рождеству. Видите ли, как я вам уже сказал, скважина появилась в моей жизни в конце ноября, поэтому к декабрю я уже морально подготовился к жизни по новым стандартам. Пересмотрел свои привычки, чтобы не оплошать.

– Да, – улыбнулся я. – Вы купили экземпляр журнала "Яхтсмен", верно?

– Верно, заплатил наличными и даже не спросил о цене. Как сказал Дж.-П. Морган: "Если вы должны спрашивать, сколько это стоит, это означает, что вам оно не по карману". Именно тогда этот мошенник Трапмэн начал посылать мне и моим компаньонам письма, в которых сообщал о небольшой, маленькой, совсем крошечной задержке. Такой, что ее можно было разглядеть только под электронным микроскопом. Задержка происходила из-за того, что он никак не мог договориться с каким-то парнем о "праве прохода по чужой земле". Этот парень, – им и был Риддл, – сказал: "Убирайтесь к чертовой матери. Никто не имеет права уродовать газоны и выкапывать розовые кусты, чтобы проложить трубы". Таким образом, эта маленькая задержка затянулась на десять месяцев. И даже немного больше.

– Постойте, – сказал я. – Давайте расставим все точки над "и". Вот ваша скважина, все подготовлено к тому, чтобы качать из нее нефть, и вам остается сделать только одно: проложить от нее трубы для компании, которая собирается покупать вашу продукцию.

– Нет, нет, все не так просто! В одном из писем Трапмэна мне – точнее, всем компаньонам, – сообщалось, что его собственная компания, занимающаяся прокладкой труб, собирается протянуть "нитку" от скважины до танкерной батареи. Еще они должны были убрать породу, откачать воду и отделить попутный газ. Собственно говоря, если вы хотите знать всю правду, то – Иисус свидетель – я не знаю, что они там делали! Знаю, что они должны были проложить трубы, или "нитку", или садовый шланг – что бы это ни было и как бы ни называлось, – проложить в земле, ясно?

– Джиппи, разве я спорю с вами? Разумеется, ясно.

– И единственное место, где можно проложить трубы, оказалось на земле этого мошенника. И это ясно?

– Конечно, как день.

– И этот мошенник заявляет, что – нет, ни в коем случае, что трубы повредят его розовым кустам и чувствам. Поэтому, говорит он, и не помышляйте об этом. Цена, по которой компания согласилась покупать у нас нефть – три с половиной доллара за баррель, – нас устраивает. Наша нефть, утверждает Трапмэн, очень высокого качества, в ней низкое содержание серы, зато высокое содержание чего-то другого. Во всяком случае, это хорошая цена. Только представьте себе, Шелдон, если получать и продавать по две тысячи баррелей в день по...

– Давайте предоставим судить об этом Дж.-П. Моргану, а?

– Ну так вот, Дев говорит, что мы должны получать по меньшей мере пятьсот баррелей в день...

– Этот Риддл, он что, с самого начала не позволял Трапмэну проложить трубы по своей земле? Разве не было подписанного контракта, легально оформленного договора?

– У Трапмэна было устное соглашение с Риддлом, но тот от него отказался, когда уже основательно допек нас.

– Странно, что ничего не было подписано. А что за человек этот Риддл?

– Не знаю. Никогда с ним не встречался. Трапмэн, возможно, просто выдумал его, чтобы облапошить меня, точнее нас. Меня и всех моих компаньонов.

"Всех" означало троих, это я знал точно. Но Джиппи произнес это слово так, будто имел в виду половину населения Лос-Анджелеса.

– Да, не иметь письменного соглашения, обязывающего выполнять условия договора, это, конечно, глупость. Но не заведомое жульничество... Впрочем, я это проверю, – добавил я быстро, видя, что Джиппи раскрыл рот. – Как бы то ни было, теперь ваша скважина подключена к основному трубопроводу – очевидно, Трапмэн все-таки ухитрился договориться с Риддлом.

– За десять-то месяцев с лишним! И если речь идет только о какой-то несчастной тысяче баррелей...

– А Изи Баннерс – это тот парень, который устроил всю эту сделку? Включил инвесторов или как это там было?

– Не так просто, как вы себе это представляете. Изи – это прозвище, образовано из его инициалов: И. и З. С помощью Изи было организовано несколько синдикатов, занимающихся бурением и добычей нефти. Он оказывал такие услуги Трапмэну и другим дельцам. Но, главным образом, Трапмэну. Он выходит на заинтересованных людей, устанавливает, сколько следует вкладывать средств для получения акции на владение скважиной, разъясняет права арендаторов, не имеющих представления о правилах аренды и не желающих их иметь. Эти нарушения правил аренды могут быть очень значительными...

– Знаю, Джиппи, знаю. У меня есть друг, старый прожектер, который имеет долю в полусотне нефтяных скважин...

– Полусотне... Богатый, наверное?

– Да, богатый.

– Выходит, вы все знаете о нефтяном бизнесе?

– Не все, далеко не все. Но кое-что друг рассказал мне, поэтому я понимаю, как образуются синдикаты, подобные вашему. А так же как делится продукция, прибыль и так далее. Он создал множество таких групп, как ваша, когда ему приходила в голову мысль о новой аренде, но у него не хватало наличных денег, чтобы справиться с этим одному. По правде говоря, это очень хороший способ вести дело, если у человека есть наличные, но он хочет их поберечь. Главным образом, из-за налогов.

– Конечно, я это учитывал, когда раздумывал, куда вложить свой выигрыш. Мерзавцы! Проклятые мошенники!

Я затормозил у кромки тротуара.

– Ваш дом где-то рядом, если я правильно вас понял.

Джиппи кинул взгляд в сторону маленького, чистенького белого домика с пятном зеленого газона перед ним. Газон пересекала узкая тропинка, выложенная плоскими камнями.

– Да, мы приехали, – сказал он. – Это он, а подъемник скрыт за кустами роз.

И вдруг я почувствовал его нервозность. Он судорожно сплетал пальцы, потирая руки, и проделывал массу других подобных упражнений.

Подождав несколько секунд, я спросил его:

– В чем дело?

– Да, собственно, ни в чем. Просто не хочу, чтобы она видела меня таким. Понимаете? Когда нет и в помине моей обычной магнетической красоты... Может быть, вы пойдете и попросите ее посидеть где-нибудь, пока я побреюсь и вообще приведу себя в порядок. Без этого, боюсь, наша встреча будет испорчена.

– О, конечно, я сделаю это, успокойтесь. Я скажу, что вы решили немного почистить перышки, а иначе она сочтет, что вы при последнем издыхании.

Я вышел из "кадиллака", прошелся по плоским камням к дому, нашел звонок и позвонил. Позвонил раз, другой. Потом вернулся к машине, где сидел Джиппи.

– О Боже мой! – сказал он.

– Она все еще играет в бридж с подругами или кормит белок в парке. Или, что всего вероятней, ищет вас в морге.

Я недовольно покачал головой. В сущности, я совсем не так остер на язык, особенно с приятными мне людьми, но в этих Уилферах было нечто, что пробуждало во мне все самое низменное и подлое.

– Я знал это, – застонал он с трагическим видом, – знал. Я не должен был ее оставлять вчера вечером. Именно вчера! Может быть, сейчас она уже мертва. Или сбежала с моими сокровищами. А я-то боялся, что она убьет меня. Господи, если мне посчастливится, я никогда...

– Джиппи, вытряхивайте свой зад из машины. Я отказываюсь выслушивать ваш идиотский бред. Возможно, я позвоню вам позже – просто повторить то, что уже сказал.

– Да, я бы это оценил... Может быть, вы заглянете сюда позже? Просто на всякий случай.

– На случай чего? Нет! Не говорите мне.

– Ну, просто... посмотреть, здесь ли Оди, а потом мы бы все могли поговорить... объяснить... Возможно, появится что-то, что вы смогли бы объяснить. – Он покачал головой. – Она убьет меня. Клянусь, что она ударит меня гладильной доской. Или утюгом.

– Джиппи!

– Нет, право же, мистер Шелдон, я был бы очень вам признателен, если бы вы заглянули попозже. У меня такое чувство, что...

Я вздохнул.

– О'кей! Еще увидимся. А теперь идите в дом, ну! Вы успеете раз десять выбрить себя с головы до ног, пока явится миссис Уилфер. С букетом для вас. Букетом лилий...

– Разумеется, ей надоело терпеть меня с моими фокусами и то, что я ничего не умею делать толком, и она сбежала с моими четырнадцатью долларами в старом "уиппете". Эге! – Тут он хлопнул себя по лбу.

– Что – "эге"?

– Если она сбежала в этом "уиппете", а это, должно быть, так, потому что его нет на месте, значит, или с ней случилась авария, или она сидит сейчас в нем и плачет. Она всегда плачет, когда он внезапно останавливается. Она не знает, на какую педаль жать, чтобы увеличить скорость. Не умеет завести машину, если ей это требуется. Может быть, это, но нет, нет...

– Да, да. Прощайте. Увидимся позже с вами обоими.

– Когда?

Я посмотрел на часы, соображая, сколько времени уйдет на то, что я задумал сделать, – на мой путь и беседу, и решил, что вернусь к вечеру.

– Я приеду примерно в шесть. Годится?

– Прекрасно. Я поставлю в холодильник пиво.

– Возможно, оно спасет мне жизнь.

– Не шутите так, Шелдон, не надо...

– Вы говорите это мне?

Он улыбнулся, на мгновение снова показавшись почти красавцем. И вышел из машины.

– Мы доставили вам массу хлопот, – сказал он, расставаясь со мной.

Глава 6

Как только я вошел в офис, Арнольд Трапмэн поднялся из-за громадного письменного стола орехового дерева, и пожал мне руку.

– Мистер Скотт. Моя секретарша предупредила вас, что я не могу уделить вам более десяти минут?

– Да, сэр. Но, возможно, так много времени мне не понадобится.

– Садитесь. – Он кивнул на потертый, но удобный и мягкий стул. Я сел. – Кажется, ваш визит как-то связан с мистером Уилфером?

– Я хочу уточнить кое-что относительно его нефтяной скважины, той, в которую мистер Уилфер вложил средства в прошлом году. Насколько я понял, ее бурили вы?

– Да, ее бурили мы, – согласился Трапмэн. И замолчал, улыбаясь и поскребывая подбородок двумя пальцами левой руки.

Когда он снова сел, в офисе стало намного просторнее.

Это означало только одно: Трапмэн был очень высок, просто огромен. Полагаю, его рост составлял не меньше чем шесть футов четыре дюйма. "Хорошенькая ванна нужна для этого великана", – подумалось мне невольно. Слов нет, Трапмэн производил ошеломляющее впечатление.

Выглядел он лет на пятьдесят пять. Лицо изборождено морщинами, очень яркие синие глаза, прямой взгляд, широкие плечи. Подтянутый, лишь слегка начинающий полнеть. На нем был элегантный, сшитый на заказ костюм из какой-то мягкой серой ткани – прекрасное дополнение к его седой шевелюре. Волосы, прямые и зачесанные назад, полностью прикрывали уши. Белая рубашка без галстука придавала его облику оттенок непринужденности – как говорится, душа нараспашку. Ну если не душа – то, во всяком случае, грудь.

Он был загорелым и казался очень крепким и здоровым, а голос – сильный, глубокий – звучал, как громыхание эха, поднимавшегося со дна колодца.

– Вы задаете вопросы, а я на них отвечаю. И все как можно короче. Договорились?

– Идет. Прежде всего мистер Уилфер кажется очень удрученным проволочками в подведении труб к его скважине. Что вы можете сказать о человеке по имени Риддл?

– Это сукин сын. – Лицо Трапмэна сразу помрачнело, густые темные брови сошлись к переносице, как грозовые тучи над небесно-синими глазами. – Бен Риддл – это умник, интриган, который вообразил, что может тягаться со мной. Но очень скоро убедился, что я становлюсь довольно неприятным собеседником, если мне угрожают.

– Думаю, найдется немало людей, способных это вообразить без всяких, – сказал я, окидывая взглядом его могучую фигуру.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Да, таких очень немало, мистер Скотт. Нефтяным бизнесом нельзя заниматься, попивая чай с бисквитами. Так было и так будет. Кроме того, если речь идет о больших деньгах, а нефть это и есть большие деньги, то тут всегда найдутся вольные охотники, махинаторы, нечистоплотные юристы, мошенники всех мастей, мародеры, пираты... Нет, всего перечислить невозможно.

– Меня удивило, что вы не стали составлять контракт, а ограничились устным соглашением, когда вели дела с мистером Риддлом. Это правда?

– Юридическая неувязка? Да, это правда. Я на словах договорился с Риддлом, ведь не было оснований считать его сукиным сыном, особенно в деле со мной, я думал, он умнее. Когда он отказался подписывать бумаги и попытался препятствовать мне, эта проклятая скважина уже была пробурена, мы добрались до нефти. Ее, правда, было немного, но это, согласитесь, лучше, чем ничего. Мне пришлось приостановить работы, а потом разъяснить Риддлу что к чему.

– Так он пытался помешать вам?

– Я уже заплатил то, что причиталось ему за проход по его территории, а может, даже на пять процентов больше.

То, как он это сказал, вызвало в моем воображении картину маленьких колесиков, вращающихся в его мозгу, когда он взвешивал потенциальную выгоду и потенциальный убыток, сравнивал их, терял полпроцента здесь, выкраивал полпроцента там.

– Мы пришли к согласию, к устному соглашению, и я дал ему чек вперед. Это было ошибкой, но какого черта?..

Он осекся и, положив оба локтя на стол, подался вперед.

– Мистер Скотт, я не хочу, чтобы у вас создалось впечатление, будто я считаю вклад мистера Уилфера ничего не стоящей мелочью или такой пустячной суммой, что она даже не заслуживает внимания. Но давайте будем реалистами. У меня дюжины нефтяных и газовых скважин разной степени готовности, и примерно за семьдесят пять процентов из них я ежемесячно высылаю чеки их владельцам. Это плата за аренду, за право разработки и так далее. А ведь есть еще люди – и собственники и арендаторы, – по чьей земле я тяну трубопроводы... Иными словами, скважина мистера Уилфера – только крохотная часть огромного целого.

Он вольно откинулся на спинку своего стула.

– Не утверждаю, что я безгрешен. Я совершил чертову уйму ошибок. Но в случае с Риддлом моей вины нет. Ведь мы договорились с ним, я ему поверил, заплатил вперед. В тот день, когда мы принялись за скважину, я еще раз напомнил ему обо всем, сказал, что меня торопят, спросил, составил ли он необходимые документы, подписал ли их? Он ответил: конечно, давным-давно! А на самом деле... Я ведь заплатил этому сукину... а он и не подумал подготовить документы. Мистер Скотт, если меня толкнут раз, я и внимания не обращу, но уж во второй раз буду готов дать сдачи.

– А что, собственно, было ему надо?

– Пять тысяч долларов. Ничтожные пять тысяч. Черт, он ведь знал, что скважина будет давать нефть, хотя и не догадывался, что она такая бедная.

– Но, по-видимому, в конце концов он согласился, раз вы все-таки провели трубы. Вы заплатили ему пять кусков?

Трапмэн посмотрел с удивлением.

– Нет, конечно, – ответил он с таким видом, будто я его обидел.

– Это потребовало некоторого времени, – продолжал Трапмэн, – но Бен Риддл был связан и с другими предприятиями, земля его была заложена, он задолжал кучу денег – короче говоря, имел определенные обязательства. Когда он почувствовал, что его прижимают, он как-то пришел в офис, вот сюда, и передал мне подписанные бумаги. Я подписал один экземпляр, отдал ему, и он ушел. Мы с ним даже не поздоровались, но каждый из нас знал, кто с кого сбил спесь.

Через минуту я спокойно сказал:

– Прекрасная и благородная победа, мистер Трапмэн. Но ведь мистер Уилфер с компаньонами испытали некоторое неудобство, разве нет? Им пришлось ждать более десяти месяцев, чтобы Риддл наконец осознал, что он не прав и что вы ему это доказали. И только после этого наконец они увидели свои первые чеки.

Он молча уставился на меня, похожий на огромную скалу. Через некоторое время я сказал уже не так спокойно, как раньше:

– Вы что, внезапно оглохли?

– А вы что, хотите, чтобы я дал вам под зад коленкой, Скотт, и выкинул вас отсюда к чертовой матери?

Я улыбнулся.

– От чего бы вы ни взвились, мистер Трапмэн, вы должны понимать, что это будет не так-то просто. У меня перед вами преимущество в двадцать лет и столько энергии, что мне некуда ее девать.

Он воззрился на меня с еще большей яростью и уже начал вставать со стула, но внезапно успокоился и сказал с улыбкой:

– Возможно, вы и правы. – Затем перевел дыхание и продолжил: – Хотя я не обязан давать объяснения ни вам, ни кому бы то ни было еще, я кое-что все-таки скажу. Тридцать лет назад мне довелось бурить одну скважину. Я бил скалы, клал трубы в грязь, месяцами не разгибал спины, а в результате получил ноль: скважина оказалась пустой, а сам я – банкротом. Это был первый, но далеко не последний случай в моей жизни. Позже я пробурил сотни скважин, некоторые из них были такими, о каких Джиппи Уилфер мог только мечтать, но в большинстве это были как раз такие скважины, как та, которая принадлежит Джиппи. Первые двенадцать лет я работал в основном на деньги других людей, допуская инвесторов и позволяя им минимальное участие в деятельности. Я быстро понял, что большинство этих "бизнесменов", получающих прибыли от продажи тысячных акций "Амальгамейтед Громметс", не отличат нефти от грязи. Но эти идиоты воображали, будто разбираются в моем деле лучше меня, и не стеснялись заявлять мне об этом. Я выслушивал их достаточно. А теперь я поступаю так, как считаю нужным, и это записано во всех моих контрактах и соглашениях, которые я заключаю. Босс – я, и только я.

– Признаться, я догадывался об этом...

– Я начинаю копать, когда готов к этому, прекращаю бурение, когда считаю, что пора остановиться, и если я говорю, что окисление надо производить, используя двадцать восемь процентов кислоты вместо пятнадцати, то, верьте, дружок, это будут двадцать восемь процентов. – Он пошевелил бровями, похожими на грозовые тучи, которые все еще были сдвинуты над синими глазами.

– Вот вам один из ответов на вопрос об этих несчастных пяти тысячах. Следующий заключается в том, что пока еще никто мне не объяснил, почему я должен тратить свои деньги, когда в этом нет никакой надобности.

– Я ценю ваше объяснение. Дай Бог, чтобы все было так, как вы говорите. А теперь подскажите, пожалуйста, где мне найти мистера Риддла.

Он пожевал губами явно неодобрительно.

– Могу дать вам его домашний адрес.

– Прекрасно. Я хотел бы также поприветствовать Изи Баннерса. Это ведь он устроил вашу сделку с Джиппи?

Трапмэн посмотрел на угол своего стола, хмурясь и качая головой. Открыл выдвижной ящик, вытащил оттуда пачку бумаг.

– Да. Изи все устроил, вся бумажная работа была проделана им. Еще он следил, чтобы наличные денежки заказчиков попали куда надо, до тех пор пока не понадобится использовать их на надлежащие цели. Изи так работал и со мной, и с другими в течение нескольких лет.

Придавив бумаги огромной ладонью, Трапмэн некоторое время пристально смотрел на меня.

– Я не собирался задавать этого вопроса, но теперь не могу противостоять искушению... Действительно ли мистер Уилфер нанял вас, частного детектива, чтобы собрать доказательства, будто все это время он был прав? Считая, что на уровне шести тысяч футов в его скважине больше сырой нефти, чем снега в Сибири? И что беда только в том, что эти акулы нефтяного бизнеса проложили трубы не в той секции?

Я был вынужден улыбнуться этому малому. Он был груб, неотесан, но в нем было нечто вызывавшее едва ли не восхищение.

– Я не разбираюсь в трубах, – сказал я, – но так понял, что вы встречались с мистером Уилфером, и потому понимаю причину вашего вопроса. Отвечу однозначно: "нет". На самом деле меня наняла его жена, но для того, чтобы найти ее мужа, а не нефть. Конечно, в этом нет ничего особенного, он не первый супруг, который не пришел домой ночевать. Но Одри... она принадлежит к тому типу женщин, которые знают, что у каждой медали есть оборотная сторона. И ей вдруг пришло в голову, что ее муженек, казавшийся ей образцом добродетели и верности, ведет двойную жизнь. – Я остановился, подыскивая нужное слово, точно передающее, чего больше всего могла опасаться Одри. – Что в действительности он гнусный развратник и содержит на стороне чуть ли не целый гарем. Или, может быть, занимается чем-то еще похуже, если таковое, конечно, возможно.

Трапмэн кивнул.

– Да, я встречал ее, встречал их обоих. Это было ужасно... Вы упомянули по телефону, что Уилфер хотел меня видеть. Вчера?

– Он передумал.

– Я пытался догадаться – зачем. Вчера примерно в восемь часов вечера кто-то позвонил в дверь моего дома, но, когда я открыл, там никого не было. Возможно, это был бледный супруг миссис Уилфер.

– Да, время совпадает, но он сказал мне, что не стал звонить, только постоял у дверей и повернул обратно. Точнее, пошел в бар. Где и упился до положения риз. Это не самое важное дело в моей карьере.

Трапмэн улыбнулся, но по его лицу было видно, что он не считает это чем-то забавным.

Я продолжал:

– У меня создалось впечатление, что мистера Уилфера, выражаясь фигурально, добила последняя капля. После того как месяц за месяцем в течение года откладывалась прокладка труб к его скважине и, соответственно, задерживалось получение им этого его жалкого чека, платы за разработку недр, тут, после всей этой нервотрепки, последовало ваше предложение купить его долю – всего лишь по шестнадцати центов за доллар. Признаюсь, я сам нахожу странным, что события следовали друг за другом именно таким образом. Я имею в виду и вашу готовность купить столь невыгодную долю в этой скважине.

– Если бы вы, черт возьми, хотя бы малость смыслили в том, о чем говорите! Этот первый чек вовсе не был ежемесячной платой за разработку его собственности, это была доля Уилфера за выработку в течение десяти дней.

– Ах так? Он об этом не упомянул.

– Вероятно, он этого не знает. Там совершенно ясно все написано на самом чеке, но, я думаю, он читает только цифры. Лично я не стал бы разрабатывать его скважину полностью, потому что она дает ничтожное количество нефти, и делается это только по настоятельному желанию самого Джиппи Уилфера и его компаньонов. Этот маленький сукин сын грозил подать на меня в суд, если я не выполню его желания!

Трапмэн покачал головой, при этом его седые волосы слегка зашевелились.

– Этот ублюдок совсем спятил. Я думаю, он даже не знает, что половина стоимости работ была покрыта за счет его вклада. Он грозил судом мне. Это, конечно, чушь, он просто не в своем уме. Ну так какие еще вопросы способно породить ваше чудовищное невежество?

– Мистер Трапмэн, может быть, вам лучше попридержать язык за зубами, пока ваши зубы еще во рту, – сказал я нежно.

Но он не слушал.

– Вы сказали, шестнадцать центов за доллар, – продолжал он. – Вы ошибаетесь. И говоря "готовность" – тоже. Слово "готовность" больше отражает точку зрения другого совладельца скважины, мистера Дональда Кори, который намекнул мне, чуть ли даже не просил меня, чтобы я купил его семь тридцать вторых от его "рабочего вклада", составляющего двадцать пять тысяч долларов. Он испытал неудачи в делах, нуждался в деньгах и предпочитал получить наличные немедленно, чем почти два года ждать те же деньги, только поступающие маленькими порциями ежемесячно. – Он помолчал. – Вам понятно?

– До известной степени. Значит, вы сделали одинаковые предложения мистеру Уилферу и другому его компаньону?

– Верно. После того как мистер Кори обратился ко мне с такой просьбой. По-видимому, эта скважина уже на ладан дышит и может прекратить давать нефть через несколько лет, а может быть, даже месяцев. Обычно я не бываю настолько благороден и щедр.

– Шестнадцать центов за каждый вложенный в дело доллар – это щедрость?

– Сколько он вложил, значения не имеет, значение имеет, сколько это вложение может дать продукции. Я не знаю, какова была сумма первого полученного Уилфером чека.

– Около восьмидесяти долларов.

– Хорошо. Считайте, что это означает прибыль в двести пятьдесят долларов в месяц или три тысячи в год. Он владеет семью шестнадцатыми от "рабочего вклада" в свою скважину, и я предложил ему за это пять тысяч долларов. Он может оставить свою долю и получить такую же сумму за двадцать месяцев, за два года или за более длительный срок. Но он может принять мое предложение и получить те же самые деньги сразу. Собственно, мне наплевать, что он сделает. Я могу себе позволить подождать несколько лет, пока мои вложения дадут прибыль, пусть даже это будет означать связывание капитала. В конце концов, я мог бы получить и большую прибыль, мы все-таки получаем кое-что, хотя и немного из этой скважины. Но я не уверен, что мистер Уилфер может ждать.

Я кивнул.

– В этом есть резон. Кстати, у меня создалось впечатление, что мистер Уилфер владеет половиной скважины или по крайней мере половиной "рабочего вклада". Ведь он тридцать тысяч долларов вложил в дело. Но если у него только семь шестнадцатых...

У Трапмэна был раздраженный вид. Он хмурился. Он покачал головой и нахмурился еще больше. Потом тихо сказал этим своим раскатистым голосом:

– Если скважина оказывается пустой, то на этом все и кончается. Но если там есть нефть, то, прежде чем начать добычу, мы делаем прикидку, кому сколько достанется. Исходим из ста процентов. Владелец – или арендатор земли – имеет преимущество, и в этом случае процент от продукции получается равным пятнадцати. Если это вызывает у вас удивление, я скажу, что такой большой процент, выплачиваемый землевладельцу, обычное дело. Изи Баннерс получает одну сороковую – или два с половиной процента. Самый большой процент – семнадцать с половиной. Мы не считаем затрат на поддержание работ в скважине. А это существенно, если учесть нерентабельность скважины. Восьмая часть вложения принадлежит мне, и это справедливо, потому что я руковожу работами на скважине, бурением, доставкой рабочих бригад, слежу за перфорацией обсадных труб, окислением, нахожу пути сбыта продукции – все это я изучал в течение тридцати лет, работая в этой области. Таким образом, в результате остается семь восьмых от "рабочего вклада", верно?

– Конечно.

– Половина этого принадлежит мистеру Уилферу, потому что его тридцать тысяч с четвертью распределяются на двух его компаньонов – каждый из них вложил по пятнадцать тысяч. В целом все это и дает сто процентов. Вы удовлетворены?

– Кто и когда бывает удовлетворен? Итак, отвлекаясь от этих расходов по эксплуатации, вы обмолвились, что на самом деле Джиппи не принадлежит даже половины нефтяной скважины, то есть того, что она дает. Но ему принадлежит семь шестнадцатых "рабочего вклада", что составляет восемьдесят два с половиной процента от валового продукта, так?

– Блестяще, – заговорил Трапмэн, все еще хмурясь. – Я расскажу вам кое-что о Джиппи Уилфере, поскольку он ваш клиент. Я с ним не встречался до тех пор, пока на сцене не появилась эта несчастная скважина. Он и до того писал мне слезливые письма, но мы не встречались. Если бы мы встретились, уверяю вас, что я никогда бы не позволил этому нелепому человечку вложить хотя бы десять центов в мою разработку, а еще меньше я был бы склонен позволить ему вложить тридцать тысяч долларов.

Его манера выражаться несколько раздражала меня. Я понимал, что он на это и рассчитывал, но не мог сдержаться. Поэтому я решительно сказал:

– Он, конечно, не удался ростом, тут не поспоришь, но я против определения "нелепый". Кроме того, мне кажется, что неудача со скважиной отнюдь не только ваше личное дело. Я хочу сказать, что в нее вложены еще шестьдесят тысяч долларов, принадлежавших другим людям.

– Ваши десять минут истекли, Скотт.

Я посмотрел на часы.

– Если вы считаете, что восемь с половиной минут – это десять, то тогда правы вы.

Он слегка тряхнул головой. Этот жест означал приближение бури.

– Я не знал, что вы ведете хронометраж нашего свидания. Что ж, у вас остается минута с половиной.

С этими словами он вытащил из кармана часы и положил на стол.

– И черт знает что вы за тип, Скотт, но вы уйдете.

"Так или иначе", – подумал я.

– Могу я рассчитывать на компенсацию в десять секунд за эту болтовню?

Выражение его лица подсказывало, что нет, не могу.

– Собственно, у меня все, – сказал я, бодро улыбаясь. – Но так как у нас есть необходимость убить время, не скажете ли, знаком вам парень по имени Девин Моррейн?

– Я знаю по крайней мере сто двенадцать свихнувшихся Леонардо да Винчи вроде этого Моррейна. Мистер Уилфер упоминал чудесный прибор, который изобрел этот мистер Моррейн или, может быть, нашел на городской свалке и использует таинственным образом?

Все время, что я провел в обществе этого сукина сына, мне хотелось то вздуть его, то дружески похлопать по плечу.

– Я кое-что слышал о "дудлбагах", – сказал я.

Он кивнул, углы его губ опустились, что я счел выражением одобрения.

– Верно. Вы знаете это слово, поэтому, вероятно, должны знать, какого рода штука у этого парня.

– Да. Еще один "дудлбаг".

– И этим все сказано. Верно? – Он встряхнулся и сел прямей, положив перед собой руки. – Это странное творение – в том же ряду, где вечный двигатель и прочая несуразица. Фантастика, мистика – все смешалось.

– Моррейн проверял свой "дудлбаг" поблизости от скважины Уилфера?

– Неоднократно и весьма старательно. А главное, с большим успехом. Его прибор чуть не разорвался у него в руках, столь велики были количества углеводородов, залегавшие на глубине шести тысяч футов. Я бурил вопреки своему опыту и здравому смыслу, но, поскольку Уилфер оплачивал это предприятие, ничего другого мне не оставалось.

– Я в восторге от того, как вы все это излагаете, но мне бы хотелось большей лаконичности.

Он свирепо полыхнул на меня глазами, но улыбнулся и притушил огонь.

– Вы обещали мне пару адресов, – сказал я.

Он поискал на столе глазами, не нашел, нацарапал что-то в блокноте, вырвал листок и протянул мне. Потом взял часы, демонстративно посмотрел на них и встал, по-волчьи ощерившись.

– Благодарю, что уделили мне время, мистер Трапмэн, – сказал я, собираясь уйти. – Мы с толком его использовали, не правда ли?

Глава 7

На пестрой доске справа от двери значилось: "Путеводитель по звездам".

Доска шириной в два фута и высотой в фут была выстелена смальтой. В центре располагалось название офиса, выложенное яркими синими пластинами, окруженное странными фигурами и символами.

Потому что это было именно то место, где Сайнара Лэйн – астролог, толковательница лунных лучей, аналитик солнечных пятен, приятельница Девина Моррейна и советчица моего клиента Джиппи Уилфера – занималась своим ремеслом, расшифровывая космические указания и сдабривая их всякой мишурой, предназначенной для легковерных. Кроме этих дел и, возможно, еще массы других, Сайнара Лэйн издавала журнал с тем же названием "Путеводитель по звездам".

"Но, может быть, – подумал я, – не стоит разделываться с этой старой калошей?" На минуту я вспомнил, как Джиппи перефразировал Спенсера. Может быть, все-таки следует выслушать ее точку зрения? Все, что я знал об астрологии, это то, что она имеет какое-то отношение к движению планет в Солнечной системе. А также то, что их движение оказывает действительное или воображаемое влияние, так же как углы, лучи, эманация или тлетворное дыхание этих планет – на копошащихся внизу людей.

Потом я подумал: она хоть и старая перечница, но, возможно, и не имеет никакого отношения ко всем этим вещам, просто спит под сияющей полной луной с открытыми глазами. Впрочем, не было никаких доказательств и противоположного, то есть того, что не имело ко всему этому никакого отношения. Как знать? Она могла сотворить и нечто худшее. Однако справедливости ради я решил воздержаться от окончательного приговора и не сводить счеты со старой полоумной гадалкой до тех пор, пока мы не встретимся и не поговорим.

Как бы то ни было, Сайнара Лэйн была последней остановкой на удивительном пути ценой в тридцать долларов. Расставшись с Трапмэном, я попытался связаться с Изи Баннерсом и Беном Риддлом, но безуспешно. От Джиппи я знал, что Девина Моррейна нет в городе, но что, возможно, он объявится завтра. Изучив то, что Трапмэн нацарапал на листке из блокнота, и сверив его записи с тем, что имелось в телефонном справочнике, я понял, что обладаю двумя номерами телефонов Баннерса, офиса и домашним, и одним телефонным номером, домашним, Риддла, а также его адресом, любезно записанным для меня мистером Трапмэном. Но все, что у меня осталось от звонков по этим трем телефонным номерам, – это чувство глубокого разочарования и ощущение поражения.

Я испытывал это чувство, несмотря на то, что мог с полным основанием утверждать, что заработал свой гонорар, поскольку теперь Джиппи соединился, или почти соединился, со своей боязливой супругой, а я по крайней мере попытался вступить в контакт с каждым действующим лицом этой авантюры, за исключением мисс Лэйн.

В телефонной книге после ее имени стояли два номера, один, судя по всему, был домашним (дом ее находился в Бербанке), другой – телефонным номером офиса – "Путеводителя по звездам". Последний непременно должен был иметь отношение к получению каких-то знаков от звезд или к дорожным картам, помогающим найти дома знаменитых людей из сферы кино и телевидения.

Дверь закрылась за моей спиной с легким шорохом, как только я вошел в кондиционируемую прохладу небольшой комнаты, которая вполне могла быть офисом юриста, врача или консультанта по вопросам налогообложения.

Здесь было пусто. Поэтому я проследовал дальше. Слева за стеной слышались звуки, свидетельствующие о работе какой-то машины: удары и гудение. Справа тянулся коридор – примерно на пятьдесят футов, и я пошел по нему, отмечая про себя выходившие в него двери каких-то контор и комнат, расположенных по обе стороны. Некоторые из дверей были открыты, другие закрыты.

Я сделал всего несколько шагов, когда одна из дверей открылась, и я увидел нечто представляющее для меня особый интерес, если учесть, что буквы на двери, золоченные и обведенные синим, складывались в имя: "Сайнара Лэйн".

Выходившая из комнаты девушка, по-видимому, клиентка, – и судя по обольстительной улыбке на ее роскошном лице, клиентка вполне удовлетворенная, – была куда более типичной представительницей женского пола, чем та старая карга, которая ненадолго задержалась в двери, а затем повернулась, чтобы скрыться в офисе. Вне всякого сомнения, это была Сайнара Лэйн, потому что ее внешность почти точно соответствовала портрету, который я со свойственным мне даром ясновидения нарисовал в своем воображении: портрет старой карги-астролога Сайнары Лэйн. Хороша ли она была или не очень, но ей было лет шестьдесят. Ростом не более пяти футов, она крепко стояла на земле, к которой ее придавливали по крайней мере сто восемьдесят фунтов веса, половина которого, как я догадывался, была совершенно необязательной. Ну к чему, в самом деле, человеку вообще, а тем более женщине, несколько подбородков сразу?

Но и без фона в виде безобразной толстухи, девушка-клиентка, только что искренне благодарившая хозяйку заведения, все равно обратила бы на себя внимание.

Ростом пять с половиной футов и весом не более ста двадцати восхитительно распределенных фунтов, она была одета в голубое вязаное платье и обладала всем, чем ее собеседница не обладала – всем и везде.

Ей было вполовину меньше лет, чем той, другой. Ее лицо было ярким и сияющим, как если бы его только что основательно омыли в "Фонтане Юности". Тонкая и гибкая талия, округлые бедра, достаточно внушительная грудь. "Собственно говоря, – подумал я, когда она закрывала дверь и поворачивалась, – эту грудь только таким словом и можно определить, любой знаток, которому приходилось видеть подобные прелести, скажет вам то же самое. А мне их видеть приходилось!"

Закрыв дверь, она повернулась, шагнула – и тут же столкнулась со мной, вероятно, потому что я уже стоял перед самой дверью.

– Ох, – воскликнула она. – Простите, я не...

– Не извиняйтесь, – ответил я, широко улыбаясь. – Радуйтесь, что это наконец произошло. Наша встреча была предопределена затмением Арктура, скрытым полной Луной. Не говоря уже о солнечных пятнах. Так стоит ли противиться? Светила сильнее нас.

Ее глаза, возможно, чуть расширились, но остались по-прежнему мягкими и сияющими. Карими – или цвета загара. Или – бежевыми. А возможно, они были какого-то нового, неизвестного мне цвета, как бархатная темнота, которую я так обожаю. Полные губы были слегка раздвинуты, так что можно было видеть полоску белых ровных зубов и розовый кончик языка, прижатый к ним, пока она смотрела. Затем, не без любопытства, она переспросила:

– Луна, Арктур... Вы уверены, что понимаете, о чем говорите?

– Конечно нет. Но почему я должен отличаться от всех, кто сюда приходит? Однако давайте не будем спорить с судьбой. Разрешите мне увести вас из этого призрачного мира в мир реальный. Скажем, в итальянский ресторанчик Эмилио, это совсем недалеко отсюда. Только сначала я должен переговорить с нашей увесистой и, вероятно, страдающей головокружениями приятельницей. Она вон там. – Я ткнул пальцем в дверь позади нее. – Договорились?

– Головокружениями? Так вы один из этих?..

– Один из... кого?

– Из тех, что хотят перемолвиться парой слов с астрологом, страдающим головокружениями... – И она грациозно указала своим прелестным, изогнутым и, право же, сексуальным пальчиком на дверь, из которой только что вышла. – Вот здесь?

Я не понял. И не понимал еще какое-то время. И это, как выяснилось, должно было причинить мне некоторый дискомфорт.

Я только сказал, улыбаясь как можно шире, хотя после всего пережитого за день это было нелегко.

– На двери написано "Сайнара Лэйн", и я здесь для того, чтобы побеседовать с ней. Я считаю, что Сайнара Лэйн – та древняя дама, только что скрывшаяся за этой дверью. Вы подождете, пока я это выясню точно?

– О да, – сказала она, улыбаясь какой-то таинственной улыбкой. – Я подожду. Но зачем вы хотите повидаться с мисс Лэйн? Чтобы она составила ваш гороскоп?

– Я? Ха-ха! – Я рассмеялся. – Неужели я похож на человека, который бежит к астрологу узнать, благоприятный ли сегодня день?

Она медленно покачала головой.

– Нет, совсем не похожи.

Я заметил, как переливается на ее волосах свет, отражающийся от очков в красновато-коричневой пятнистой роговой оправе, которые она сдвинула вверх и которые теперь украшали ее, как диадема.

– Вы действительно потрясающе привлекательная девушка, – сказал я. – Знаю, что вам это говорили миллион раз, но разве повредит услышать такое снова?

– У вас болят зубы?

– У меня? Болят? О!

Я перестал улыбаться, подвигал подбородком, потер челюсти.

– Немножко. Теперь, когда вы об этом сказали, я вспомнил. Я просто улыбался. Знаете, улыбка – это такая вещь, которую вы делаете зубами и губами, – как-нибудь попробуйте.

– А я решила, что вы по ошибке приняли меня за дантиста.

Я и тогда еще ничего не понял.

– Если вы не хотите заказать гороскоп, – продолжала красавица, – тогда зачем же вам мисс Лэйн?

– Лично мне она совершенно ни к чему, – ответил я. – Но у меня есть причина считать, что она помогла втянуть моего клиента – кстати, я частный детектив – в довольно неудачное предприятие. Это было около года назад, он вложил средства в очень небогатую нефтяную скважину. Но я уверен, что вам это неинтересно.

– Не будьте столь самонадеянны, – сказала красотка. – Если мисс Лэйн "втянула" кого-то – а ведь вы утверждаете, что все так? – в сомнительное дело, то она должна быть ужасной, низкой, жестокой, отвратительной женщиной. Я просто начинаю ее ненавидеть, а она мне так нравилась до того, как вы пришли.

Она говорила как-то странно. Возможно, это и озадачивало меня.

– Ну, ужасная, низкая, жестокая – это уж слишком. Я не стал бы заходить так далеко. Черт возьми, я ведь даже еще не поговорил с этой каргой! Но что верно, то верно, она не очень-то привлекательна. Правда, я бросил на нее всего один взгляд.

Между тем прекрасное создание с весьма соблазнительными изгибами, с мягкими глазами, не отрывавшимися от моего лица, придвинулось ко мне так близко, что между нами осталось совсем небольшое пространство, всего несколько дюймов, и сказало спокойно и серьезно:

– Но вы и сами не очень приятный человек, так ведь? Я хочу сказать, что не слишком-то хорошо распространять о мисс Лэйн такие ужасные вещи. А если это все не правда? И зачем вы говорите об этом мне, совершенно незнакомому человеку?

– Каюсь, – сказал я, – вы абсолютно правы. Тут я сплоховал. Прошу прощения у вас и у той старой кикиморы, у той жирной звездочетки. Обычно я не разгуливаю, сея клевету и ложь, нанося урон репутациям, но у меня есть небольшой недостаток, который иногда вредит мне. Однако мне было бы жаль с ним расстаться... К чему я клоню? Когда вы так налетели на меня... ну, когда мы встретились... вы меня совершенно ошеломили своей безбрежной привлекательностью. А разве я похож на скалу? И чем ближе вы ко мне, тем меньше во мне благоразумия. Вы понимаете?

– Вполне.

– Отлично. Да, черт возьми, я свалял дурака. Сожалею. Но вы не должны на меня так смотреть до тех пор, пока у меня не появится причина думать иначе. Что, вероятно, не случится и через миллион лет. Я и тогда вряд ли буду считать, что мисс Сайнара Лэйн – милая старая дама с высокими моральными устоями и несокрушимой честностью, славная и обаятельная. А также замечательный астролог, как я где-то слышат. Так вы простите меня, нет? Присоединяйтесь ко мне, и мы вместе съедим пиццу или равиоли...

– Как ваше имя?

– Шелл Скотт.

– Вы частный детектив?

– Верно. Хожу с таким маленьким пистолетом и всем остальным, что в таких случаях полагается. Хотите посмотреть? Не все, а хотя бы часть?

– Готова спорить, что вы никогда не заглядывали к астрологам.

– Готов поклясться, что нет.

– Видите ли, я знакома с несколькими астрологами, в том числе и с мисс Лэйн. Не угодно ли выслушать небольшой совет?

– От вас я приму хоть дюжину советов...

– Учтите: мисс Лэйн не станет даже разговаривать с вами, пока вы не сообщите ей основные данные о себе. Кстати, вы знаете, когда и где родились?

– Я, наверное, произвожу впечатление полного идиота, раз вы спрашиваете о таких вещах...

– Некоторые не знают. Мисс Лэйн довольно эмоциональный и весьма занятой человек, поэтому не ждите, пока она что-нибудь спросит – эта старая эксцентричная дама просто может не заметить вашего присутствия, – назовите ей ваше имя и год, месяц и день вашего рождения. Проявите некоторую фантазию, рассказывая о себе, пусть это звучит драматично, романтично, даже поэтично. Если вы сумеете – а вы, конечно, сумеете, – то расположите ее к себе, потому что она устала общаться с обычными, ничем не примечательными людьми... Может оказаться полезным, если вы улыбнетесь вашей самой замечательной улыбкой...

– Ах! А вы случайно не шутите?

– И попытайтесь вести себя как воспитанный, обходительный, культурный человек, даже если для вас это – непосильное бремя.

– Ну, тут я положу ее на обе лопатки, я выдам ей такой набор любезностей...

– Вам очень поможет, если знаете время суток, когда родились.

– Я это знаю. Я все знаю.

– Нет, не все, – сказала она.

– Я не имел в виду...

Не дослушав, она, почти коснувшись меня, мягко проскользнула мимо – миг, заслуживающий целой поэмы! – и пошла по коридору. Сама ее походка была поэзией, а уж ножки с округлым сиянием икр и лодыжек, стоили сонета. Она не шла, нет – плавно покачивалась и струилась, и ее бедра при этом представляли собой нечто эпическое. Небольшой, но все же достаточный объем ее прекрасного, цветущего... Но довольно, я становлюсь слишком лиричным в своих описаниях! Как бы то ни было, она удалялась от меня, и это было грустно. Хотя, если бы она не удалялась, я не узрел бы всех ее достоинств. Ну а кроме всего прочего, я находился при исполнении обязанностей.

Поэтому я открыл дверь с позолоченными, отделанными синим буквами: "Сайнара Лэйн" – и, все еще продолжая созерцать в своем воображении этот удивительный ритм ее движущихся бедер, вошел в комнату.

Первое, на что наткнулся мой взгляд, была огромная бесформенная груда плоти, расположившаяся на мягком стуле. По некоторым признакам можно было предположить, что плоть эта – женского рода. Леди сидела около низкого белого письменного стола – около, заметьте, а не за ним. Возможно потому, что другой, вращающийся, стул был слишком хлипким даже для того, чтобы выдержать одну ее ногу, не говоря уж об остальном. Она, казалось, ничем не была занята, глядела по сторонам, ни на чем не задерживаясь.

Я подумал: "Будет нелегко заставлять себя любезничать с нею".

Поначалу старое пугало никак не отреагировало на мое появление. Но постепенно взгляд мадам становился все беспокойнее и тревожней, особенно когда я направился прямо к ней, говоря:

– Мое имя Шелл Скотт, я родился здесь, в Лос-Анджелесе, ранним утром... Тут я умолк, потому что мне показалось, будто она пытается оторвать от стула свой зад и подняться. Безуспешно. Предприняв последнюю попытку, она испустила легкий вздох и рухнула на сиденье.

И я продолжал, информируя ее о месяце, дне и годе моего рождения, но, как было велено, в поэтической форме. Примерно так: "Я родился перед восходом солнца, насколько помню, а кто может это помнить лучше меня? Па говорил, что наш последний старый петух, слепой на один глаз, убежал вслед за павлином только за день до того, поэтому в момент моего рождения не было слышно петушиного крика". Когда она внезапно покачнулась, я кинулся к ней:

– С вами все в порядке, мисс Лэйн?

– Кто-кто? – переспросила она.

Я уже был близок к разгадке, но еще недостаточно близок.

– Что вы хотите сказать этим "кто-кто"? – удивился я. – Но продолжим. И вот когда петух...

Сначала она закричала.

Потом завопила хриплым мужским басом:

– Мисс Лэйн, мисс Лэйн!

И тогда я понял, можете поверить.

Глава 8

Да, я понял.

Конечно, понимание такого рода приносит вам большую пользу, если вы знаете, что с ним делать.

Возник небольшой переполох – сначала в коридоре, а потом и здесь, в комнате. Появилась Сайнара Лэйн, невероятно роскошная для астролога, потом парочка каких-то девиц и маленький мальчик, державший руку в кармане и спрашивавший, где ванная, потом некое длинное и худое существо с головой, похожей на яйцо с узкой щеточкой усов; существо повторяло: "Я говорю, я говорю". Но никто, кроме Сайнары Лэйн, не представлял для меня никакого интереса.

Я просто стоял посреди комнаты. Я не сопел, не рычал, только раз хлопнул в ладоши и несколько раз – по бедрам. Конечно, это было ошибкой.

– Он считает себя петухом! – вопила толстая старая ведьма.

– Нет, я не стал бы петухом, даже если вы остались бы последней курочкой на земле, – начал я.

– Я говорю, я говорю, – сказал высокий господин-яйцо.

– Пожалуйста, скажите, где ванная? – приставал мальчик.

Сайнара быстро навела порядок в этом хаосе. Скоро другие служащие – редакторы, астрологи, сантехники, кто бы они там ни были, словом, сотрудники "Путеводителя по звездам" – ушли, и остались только она и дама, которую я будто бы чуть не заклевал.

Нет, я никуда не ушел. Я просто стоял. Чувствуя злость и досаду. Чувствуя себя потерпевшим поражение. В который уже раз. Я снова похлопал себя по бедрам.

Потом, чуть было не впав в панику окончательно, я ткнул негнущимся указательным пальцем в бочкообразную старую ведьму и мрачно сказал:

– Не произносите больше ваших лживых слов, слышите? Если вы еще раз скажете, что я воображаю себя петухом...

– Видите? – сказала тупая толстуха, глядя снизу вверх на Сайнару. – Вы его слышали? Он снова начинает свои штучки, мисс Лэйн. Теперь вы мне верите, ведь верите?

– Конечно, я вам верю, миссис Гернбаттс, – сказала Сайнара сочувственно. – Он все время это делает.

Потом она выпроводила старуху, говоря:

– Искренне благодарю вас, миссис Гернбаттс, за ваш щедрый дар "Путеводителю по звездам". Мы высоко ценим это. И я крайне сожалею, что так случилось.

Потом она закрыла дверь, прошла к письменному столу мимо меня, не проронив ни слова и не бросив ни единого взгляда, села, взяла альбом, раскрыла его и с нескрываемым интересом погрузилась в чтение.

– О'кей, – сказал я. – Так вы сердитесь? Вы имеете на это полное право. Но, поверьте, я тоже испытал не самые лучшие минуты в своей жизни. Однако, мисс Лэйн, несмотря на полученную мною серьезную психическую травму, я прошу у вас прощения. Искренне. Я прошу прощения, я сделал это уже дважды. О'кей?

Ни звука в ответ.

– Я смиренно прошу прощения. – Я оторвал одну ногу от пола и согнул ее. – Видите? Я преклоняю пред вами свое колено. Это знак моего смирения.

Снова ни звука.

Я подошел к ее письменному столу и заглянул в альбом, который она продолжала изучать. Мой взгляд уперся в три концентрических круга, больший из которых занимал почти всю страницу. Полдюжины черных линий пересекали эти кольца, сходясь в центре и рассекая каждое из колец на дюжину равных отрезков. Все это, на мой взгляд, напоминало уже нарезанный именинный пирог.

Множество странных маленьких значков было вписано от руки, казалось, в беспорядке, чернилами трех разных цветов. Ими были покрыты несколько сегментов бумажного пирога.

– О, какой натюрморт. Вино, закуски. Закуски, правда, подпорчены, но не беда.

Через минуту я сказал:

– Мисс Лэйн, спрашиваю в последний раз, что я вам говорил до наступления Армагеддона?

Наконец она смилостивилась и взглянула на меня:

– Что же вы говорили миссис Гернбаттс?

– Совсем не то, что она вообразила. Я предпочел бы ничего ей не говорить. – Я покачал головой. – Я предпочел бы никогда ничего не слышать о ней.

– Она сказала, что вы делали ей какие-то странные намеки.

– Забудьте об этом, ладно? Видите ли, это ваша чертова ошибка, это вы, мисс Лэйн... могу я называть вас Сайнарой? Ну хорошо... это вы надоумили меня показать себя человеком культурным, и я поддался и совершил этот дурацкий фортель, потому что как раз в тот момент я созерцал вашу удаляющуюся фигуру и ваш роскошный... ах, простите... Забудьте об этом, вычеркните это. Я просто старался быть любезным с миссис Гернбаттс... Это смешно, не так ли? Если бы здесь сидела какая-нибудь крошка, я не стал бы так себя вести...

– Право же, я очень занята, мистер Скотт. Если бы вы потрудились согласовать свой визит со мной...

– Да что вы? В своем ли вы уме? Согласовывать свидание, проходить через всю эту рутину? Кроме того, у меня всего несколько вопросов к вам, мисс Лэйн. Могу я называть вас...

Она снова перебила меня, говоря, что у нее масса дел, а времени уже больше пяти часов, и что она должна взять домой две карты и поработать над ними и что-то еще. Наконец я сам перебил ее:

– Дайте мне последний шанс. Ведь вы дали бы его и собаке. Разве нет? Так пусть я буду собакой. А вы – миссис Гернбаттс.

Я умоляюще сложил на груди руки.

– По крайней мере попытайтесь. По крайней мере попытайтесь найти в себе хоть каплю жалости ко мне, позвольте воспроизвести свое преступление. Готовы? О'кей! Считайте, что мы на пять минут вернулись в прошлое... Итак, я стою с разинутым ртом, смотрю, как вы уходите, и в сердце моем звучит песня. Поняли?

– Не верю.

Она, вероятно, позволила себе эти слова потому, что я был уже на полпути к двери. Потом я вышел в коридор, слегка постучал, открыл ее и вошел, улыбаясь, улыбаясь, еще раз улыбаясь, и двинулся к ней, к угрожающей миссис Гернбаттс.

– Привет! Так вы здесь, редкостная красавица, – сказал я. – Мое имя Шелл Скотт. Итак, вот я здесь, меня сюда послали спросить вас, где звезды. Меня послала танцовщица стриптиза, совершенно одетая, которая сейчас собирается, насколько я могу судить – а я неплохой судья в этом вопросе, – начать свой танец прямо здесь, на стартовой дорожке вот в этом холле. Да, ведь вы хотите знать, когда я родился, верно? Хорошо, я скажу вам...

Далее я изложил все рутинные данные, касавшиеся месяца, дня и все прочее, что было связано с моим рождением, и все, что я изложил миссис Гернбаттс, только еще хуже, хотя кое-что из этого, по-видимому, показалось довольно смешным Сайнаре Лэйн, потому что к концу моего рассказа она уже смеялась. Тихо, но смеялась.

Когда представление закончилось, мисс Лэйн взглянула на записи, которые она делала в процессе моего рассказа, а потом на меня, все еще улыбаясь.

– Теперь понятно, почему миссис Гернбаттс восприняла вас без излишней радости... – И Сайнара снова начала смеяться и даже слегка фыркнула, деликатно фыркнула, это было очень милое и тихое фырканье. Потом последовал глубокий вздох.

– Хорошо, мистер Скотт, мы оба просим друг у друга прощения, хотя вы больше, чем я.

– Конечно. Называйте меня...

– А это соответствует истине? – Она указала на свои записи. – Год, месяц, день и другие данные вашего рождения?

– Да. Неужели я стал бы лгать?

– Теперь, мистер Скотт, объясните, что вы имели в виду, когда говорили, что эта страдающая головокружениями астрологиня втянула вашего клиента во что-то...

– Ах, это. Это так, пустяк. Не думайте об этом. Я тогда считал вас старой курицей.

– Но это все-таки не помешало вам прийти сюда повидаться со мной?

Я пожал плечами.

– Да, верно. Конечно, я мог бы выразиться несколько иначе, но у меня возникло чувство, будто вы посоветовали моему клиенту сделать рискованное капиталовложение, убедив его, что время для этого самое подходящее. А на деле оказалось, что капиталовложение было действительно весьма рискованным и не принесло ничего хорошего.

Она нахмурилась.

– Как имя вашего клиента, мистер Скотт?

– Пожалуйста, зовите меня Шелл, ведь теперь мы друзья. Имя моего клиента – мистер Уилфер.

Она покачала головой, но потом ее лицо прояснилось, а бархатисто-карие глаза широко раскрылись.

– Джиппи! – воскликнула она. – Джиппи Уилфер.

– Верно.

– Я помню его, конечно. Правда, мы не встречались с ним год или больше. Но я помню его, он показался мне таким славным. Хотя, думаю, он знавал трудные времена...

Она нахмурилась и замолчала. Потом продолжала:

– Да, да. Многие годы Сатурн у него пересекался с Луной. Помню, как обрадовалась, когда увидела, что через несколько месяцев, максимум, через год, орбиты светил изменятся и жить ему станет легче. Наверное, для него все изменилось к лучшему, мистер Скотт?

– Не совсем. А что там пересек этот Сатурн? Если вы мне не объясните, я так и не узнаю.

Мисс Лэйн встала, подошла к стальному стеллажу, быстро пробежала пальцами по папкам, выбрала одну и вернулась за стол.

– Вот карта мистера Уилфера, – говорила она оживленно. – И вот прогноз, который я составила для него. Давайте попробуем ответить на ваш вопрос и посмотрим, что я ему предрекла.

Вся операция – прогулка к стеллажам, нахождение папки годовой давности, папка человека, которого, как она уверяла, не видела все это время – заняла не более пятнадцати секунд. Я был вынужден признать, что девушка производит впечатление деловой и знающей, – не важно, что при этом она руководствуется в своей деятельности лунными лучами и тому подобными диковинками.

– Пододвигайте сюда ваш стул, мистер Скотт, – сказала она, похлопывая по краю стола. – Мы можем посмотреть вместе.

– Умоляю, называйте меня Шелл. Скотт – это как-то чересчур легкомысленно. А мистер Скотт – чересчур солидно. Будто я уже чей-то муж.

Ее полные губы слегка дрогнули:

– Хорошо, придвиньтесь сюда, Шелл.

Я придвинулся.

Сайнара листала подшитые документы – всего их было примерно тридцать или сорок. Хорошая белая бумага, хорошая машинопись, все через два интервала.

– Вот, – сказала она, – на этой странице, кажется, все, что я написала для Джиппи относительно его финансовых перспектив. Как видите, я не советовала ему вкладывать средства именно в нефтяную скважину. Обычно я не показываю посторонним прогнозы относительно будущности моих клиентов, но в данном случае...

Ничего криминального на странице не было. Прогноз, заключение... В заключении, кстати, отмечалось, что у мистера Уилфера начинается период, продлящийся два года, в который ему будет сравнительно легко заработать деньги, и что максимально благоприятное для этого время начинается в момент составления прогноза, после чего возникнет еще один очень благоприятный с точки зрения финансов аспект. Ну а дальше начиналась тарабарщина, недоступная моему разумению: "Солнце продвинется в ваш восьмой дом при благоприятных обстоятельствах и отсюда к правителю вашего второго дома, что действительно великолепно..." и что "Юпитер перейдет ваш восход, а потом двинется в ваш второй или денежный дом". Звучало загадочно, но плохого как будто не сулило.

Единственное, что настораживало, касалось "Нептуна в седьмом доме", что означало необходимость опасаться подлога и обмана, Джиппи при этом рекомендовалось быть крайне осторожным со своими партнерами по бизнесу и тщательно присматриваться к их характеру и намерениям.

– Потрясающе. Значит, вы ничего не говорили ему о вложении денег в эту нефтяную скважину, и не вы советовали ему лезть под лошадь, чтобы она его лягнула, однако все это он умудрился сделать. А вот кто мог знать, что вы ему помимо всего этого сказали?

Она смотрела на меня и хмурилась, но все равно выглядела весьма соблазнительно, потом вздохнула и вытащила из папки тот самый лист с тремя кругами и множеством маленьких значков. Она положила его на угол стола, где мы оба могли его видеть.

– Это карта Джиппи Уилфера, или его гороскоп. Вы понимаете, что такое гороскоп, Шелл?

– Ну, это что-то касающееся звезд и планет. Нет, пожалуй, я не понимаю, что такое гороскоп.

Она открыла ящик и вынула лист, на котором был только один большой круг, разделенный на двенадцать равных сегментов.

– Вот, – проговорила она, – это чистое колесо гороскопа, разделенное на двенадцать сегментов, которые мы называем домами. Каждый из них представляет собой независимое пространство, а практически – несколько пространств или элементов – характеристики личности, денежные дела, партнерство, брак и так далее. В гороскопе каждого содержатся эти двенадцать домов, хотя в их пиках могут быть разные знаки влияний. Но давайте пока отбросим их, чтобы они вас не путали.

– Это как раз то, что я собирался сказать.

– Но вам теперь ясно все, что касается двенадцати домов гороскопа?

– Ясно, что они здесь есть. – Я постучал пальцем по всем сегментам. – Это дом, это тоже дом, и это дом. Двенадцать домов гороскопа, двенадцать комнат в доме, двенадцать маленьких кусочков бумажного пирога.

Сайнара бросила на меня странный холодный взгляд.

– Двенадцать комнат в вашем доме это хорошо, это очень близко к совершенному описанию того, что являют собой дома гороскопа. Но – бумажный пирог?

Она медленно повела головой из стороны в сторону.

– Шелл, я просто ничего не знаю о вас.

– Так составьте мой гороскоп, пока я здесь, и скажите мне все, что я из себя представляю.

Она улыбнулась.

– Не рассчитывайте, что я откажусь. Но, возможно, вы очень огорчитесь потом.

– О, давайте, Сайнара, играть так играть. Но неужто вы всерьез надеетесь, что я поверю, будто вы можете разгадать, что собой представляет такой парень, как я, если поглядите на эти дома или как их там? Ну вот, я снова начинаю петушиться.

– Ученый астролог, а я именно такой астролог, Шелл, может узнать о человеке гораздо больше, изучая его гороскоп, нежели самого этого человека. Можно узнать вещи, которые он скрывает от друзей, от врагов, от всего мира, может быть, даже от себя самого. Но компетентный астролог прочтет все его тайные помыслы. Это нелегко, очень нелегко, но все-таки возможно. Что и делается. Постоянно.

– Ну хорошо. Я придержу язык, чтобы мои комментарии не вызвали вашего раздражения, Сайнара. Я так понимаю, что вы не возражаете против того, чтобы я называл вас Сайнарой, верно? Раз я разрешил вам называть меня по имени.

– Хорошо. Вы не обязаны поверить в астрологию вот так сразу, Шелл. Но я должна кое-что объяснить, чтобы вы поняли некоторые вещи относительно мистера Уилфера. Меня глубоко возмущает ваше предположение, что я могла быть виновата в обмане клиента, дезориентации его или прямой лжи.

Она говорила совершенно серьезно, даже мрачно. Но я не пожелал принять ее тона:

– Боже, но ведь я это подозревал, когда вы были миссис Гернбаттс, последнее все объясняет, разве не так?

– Не все.

– Да, только астрология может сказать, как высоко небо и как низко земля. Знаете, я должен был бы нанять вас помогать мне ловить воров и мошенников. Сколько с вашей чудесной помощью я смог бы разрешить неразрешенных загадок и раскрыть самых путаных преступлений! И таким образом заработал бы состояние.

– Я была бы рада помочь вам, Шелл. А что касается деловой стороны, то моя обычная цена пятьдесят долларов в час.

– Слушайте, дорогая, я просто подтрунивал над вами. Но пятьдесят долларов в час? Бог мой, да вы зарабатываете больше меня.

– Да? И что в этом плохого?

– Нет, хорошо, но, Боже, вы ведь женщина!

– Вы не поставите мне это в вину, а, Шелл?

– Хм, да, я думаю, на днях я вам это прощу.

– Мне продолжать?

– Конечно, но объясняйте попроще. И сделайте это неотразимо притягательным.

– Да уж постараюсь, – ответила она. И указала на карту Джиппи, которая лежала между нами, коралловым ноготком.

– Это карта Джиппи, то есть его гороскоп. Рассмотрим, в дополнение к Солнцу и Луне, планеты нашей Солнечной системы, включая и ту, на которой мы живем. Начнем с самых маленьких и близких к Солнцу – это Меркурий, Венера, Земля, потом идут Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун и Плутон.

– Теперь припоминаю. Вроде бы я учил что-то похожее в средней школе...

– Гороскоп – это карта небес, положений Солнца, Луны и других планет по отношению к Земле в момент, когда кто-нибудь рождается. Существенно двухмерное представление о трехмерной на самом-то деле картине расположения планет в пространстве, которая к тому же постоянно меняется. Вот почему вы уникальны.

– Очень мило с вашей стороны наконец-то заметить это.

– Я хотела сказать, все уникальны. Вот эти маленькие знаки, которые вы иронически назвали микробами, есть символы планет, астрологическая скоропись...

Сайнара указала своим длинным кораллово-розовым ноготком на некоторые маленькие фигурки и объяснила, что одна из них Сатурн, другая, с вилами или трезубцем, Нептун, а всего таких символов здесь десять, и есть еще двенадцать значков, обозначающих "двенадцать знаков зодиака".

И она продолжила свои объяснения – до тех пор, пока я не сказал:

– Думаю, мне этого не осилить. Это все чертовски сложно...

– Да нет же, Шелл. Может быть, сначала это кажется немного путаным, но что сложного в наличии десяти планет и двенадцати знаков зодиака? Вы же со школы знаете, что такое планеты и что такое знаки зодиака.

– Знаю?

– Ага. Вы говорите, он – Овен, она – Телец, его жена – Близнецы... Говорите?

– Да. А вы кто?

– Я – Дева...

– Черт возьми!

– Если он – Рак, то вы в основном руководствуетесь тем фактом, что его Солнце перешло, переместилось... ну, скажем, в зодиакальный знак Рака, когда он родился. Только Солнце, остальные тела мы не принимаем во внимание. Если она – царственный Лев, это означает, что Солнце в момент ее рождения находилось в знаке Льва. Остальные знаки зодиака, если их называть по порядку – Дева, Весы, Скорпион. Бьюсь об заклад, что в вас, Шелл, есть много от Скорпиона...

– Что это значит?

– Давайте повременим с этим... Затем идут Стрелец, Козерог, Водолей и Рыбы. На этом круг замыкается, мы снова приходим к Овну. Эти символы избавляют нас от ненужной писанины, а кроме того, экономят много места, и если уж вы их выучили, то вам достаточно взглянуть на карту, чтобы на ней ожили все знаки. – Она быстро прочертила пару волнистых линий, одну над другой. – Вот Водолей. Он находится под властью дикой и непредсказуемой планеты Уран. – Она изобразила нечто напоминающее заглавную букву "Н", у которой с перегородки свисала половина гантели. – И так далее...

– И так далее, – сказал я. – И так далее, далее, далее...

Она сдвинула свои темные брови, изогнутые как арка, так что они грозно сошлись над переносицей, но тут же раздвинула, отчего лицо ее мигом просветлело. Она подалась вперед, почти коснувшись письменного стола своей божественной грудью, и, порывшись в стопке брошюр, вытащила одну из них.

– Он просил об этом, – бормотала она. Прежде чем она раскрыла его, я успел прочесть название: "Астрономические элементы Рафаэля" – и что-то о местоположении планет и какое-то четырехзначное число, соответствующее году, когда я родился.

"Нет, в самом деле, – подумал я, – человеческое существо должно испытывать трепет в присутствии астрологов – хотя бы потому, что они говорят на неведомом большинству языке".

Сайнара нашла нужную страницу и углубилась в ее изучение. Я разглядел колонки цифр и знаков, испытав при этом чувство удовлетворения, что некоторые из "микробов" мне теперь знакомы, я даже мог бы сказать, как они называются, если бы захотел пофорсить. С некоторым смущением я заметил, что в верху страницы находились те же цифры, что и на обложке – это и в самом деле были год и месяц моего рождения. И указательный пальчик Сайнары с коралловым ноготком побежал вниз по левой колонке цифр и уткнулся в мой день рождения. Против всякой логики я ощущал, будто меня окружает множество народу, а на мне – "новое платье короля", и ничего больше. Странное, очень странное ощущение!

– Давайте взглянем, что там за час у него, – бормотала и бормотала она, – восход, Солнце в момент восхода, Луна соединяется с Юпитером в двенадцатом... Нептун, вероятно, в десятом и... О Боже, о Боже... – снова бормотание.

Она взяла еще один лист и начала производить какие-то подсчеты.

Я был зачарован ее действиями. Может быть, потому, что это бормотание имело отношение ко мне. Конечно, именно поэтому, вне всякого сомнения.

Сайнара прервала внимательное изучение цифровой абракадабры и поглядела на меня, улыбаясь своей сладостной и теплой улыбкой.

– Шелл, – сказала она с некоторым энтузиазмом, – сегодня вечером я займусь вашим гороскопом.

– Сегодня вечером?

– Да, выверю ваш гороскоп с точностью до минуты по дуге, проверю текущие движения и перемещения и так далее. Но уже сейчас могу сказать, что у вас очень славный Меркурий. И великолепные третий и девятый дома.

– Да плюс мое холостяцкое логово.

– Вы, по-видимому, не понимаете меня. Пока еще не понимаете. Но скоро поймете. Надеюсь, вы не так тупы, как кажетесь.

– Да знаю, такой ко всему безразличный тип.

– Вы абсолютный невежда в нашей области, ребенок знает больше вашего, но у вас хорошая голова, Шелл, хотя это и не бросается в глаза. Вы прекрасно знаете, что делаете и для чего делаете. В основном.

– В основном?

– Ну, большей частью... Посидите смирно, я хочу пройтись по другим вашим планетам, и... О! О! Боже!

Ее голос стал мягче, но в горле как будто запели маленькие вихри, и она положила руку на левую грудь, над самым своим сердцем. Впрочем, судя по тому, как ритмично поднимается и опускается ее рука, там мог быть обычный маятник...

– О Боже, Боже, – бормотала она тихо. – О Боже.

Глава 9

– О Боже, – пробормотала Сайнара снова.

Я подался вперед, поближе к ней, так что моя рука коснулась ее плеча, и стал исследовать страницу, которую она читала.

– Выглядит даже хуже, чем я ожидал, – сказал я серьезно. – Тут только половина быка! О, я погиб.

– Вы не погибли и не погибнете, вы из тех, кто сам губит других, – прошептала она.

– Звучит не очень-то приятно.

– А вы и есть не очень приятный человек. Вы сладострастны, похотливы, распутны. Если бы вы были быком, вы бы все время фыркали и били копытом.

– У меня тут больше быков или тельцов, чем требуется, и я не знаю, что с ними делать.

– О, вы тайный демон секса...

– Я и не знал, что это тайна, Сайнара, все, что вы перечислили – сладострастный, похотливый, распутный, – я оскорблен, что вы считаете это все пороками. Я был склонен принять это за комплимент. Даже целый букет комплиментов. Но сам я считаю себя довольно милым демоном секса. Ой, не протыкайте меня карандашом. Вы целили мне прямо в глаз. Послушайте, я просто шучу, главным образом потому, что вы возвели на меня столько напраслины. Вы не знаете, что я за парень, ведь я даже не попытался к вам подъехать с низменными намерениями.

– Но вы собираетесь это сделать. И сделаете, как только у вас появится удобный случай. Верно?

– Ну, если вы на этом настаиваете...

– Будьте вы неладны!

Она замолчала и очаровательно нахмурилась, выпятив губки – тоже очаровательно, потом резко мотнула головой, как если бы молча спорила сама с собой. Потом ткнула этим своим коралловым ноготком в закорючки, которые только что поставила на моем гороскопе, и сказала:

– Поглядите на сочетание Марса, Венеры и Урана в пятой тройке, в двенадцатом доме Луны и Юпитера – это признак пола!

– О'кей, я смотрю, но чувствую себя так, будто не смотрю, а подсматриваю.

Я замолчал, потому что Сайнара снова принялась что-то бормотать, изучая десять символов, десять моих планет, ведущих хоровод на листе бумаги. Наконец она медленно перевела взгляд на меня и посмотрела с таким напряженным вниманием, что я почувствовал себя не в своей тарелке.

– Последний раз я встречал такой взгляд, – сказал я, – у одного бактериолога, который заразился какой-то инфекцией.

– Лучше я займусь этим позже. – Она сдвинула мою карту на край стола. – В противном случае мы никогда не дойдем до гороскопа Джиппи. Ведь вы пришли сюда ради этого?

– Давным-давно, много лет назад... Не нервничайте так, Сайнара.

– Это потому, что ваши Марс, Венера и Уран как раз на моем...

– На вашем чем?

Но она не стала уточнять.

– А теперь давайте заглянем в каргу Джиппи, – сказала она быстро, как если бы не слышала моего вопроса. Но на ее щеках зардел нежный румянец – ну точь-в-точь стыдливая школьница!

Некоторое время она ухитрялась не смотреть на меня или по крайней мере не смотреть мне прямо в глаза.

– Итак, Джиппи... Внутренний круг – это положение планет в момент его рождения. Средний и внешний – это их перемещение в продолжение года, начиная с последнего дня сентября, когда он консультировался со мной.

Она замолчала, как если бы ожидала моих вопросов, но все еще не глядя на меня. Поэтому я благожелательно улыбнулся карте, всем ее кругам и разноцветным знакам.

– Красиво, – сказал я. – Особенно там, где они перемещаются и двигаются.

– Переходят, перемещаются – это относится к действительному, а не к символическому движению планет на небе. Сейчас поздний октябрь, поэтому Солнце совершает перемещение в пространстве от крайнего предела Весов к Скорпиону. Вот направлением этого дня мы и руководствуемся, составляя гороскоп на весь год, как это упомянуто в Библии. И в книге Иезекиля, и в Числах.

– В Библии? Вы хотите сказать, что астрология упоминается в Священной книге?

– Вы считаете это чем-то кощунственным? Конечно, вы так считаете, – заключила она, опуская глаза на мой гороскоп. – А ведь об астрологии там не раз говорится, – продолжала она. – Трое мудрецов, Магов-Волхвов-Волшебников, например, уж точно были астрологами. Они увидели яркую звезду на востоке – вероятно, соединение Юпитера и Сатурна в созвездии Рыб. Основа гороскопа – это положение планет в день рождения человека, и оно оказывает безусловное воздействие на него в течение первого года его жизни, их положение во второй день влияет на второй год, в пятидесятый день – на пятидесятый год и так далее.

– Астрологи производят такие расчеты, основываясь на Библии?

– Нет, это более древнее знание, Библия только констатирует факт... Но снова о Джиппи. Из-за того, что Сатурн образовал прямой угол с его Луной, ему суждены были длительные страдания. Вот, если вы помните, символ Сатурна. – Она провела прямую линию слева направо, и с конца ее повисло нечто похожее на серп.

– Вот он, – сказал я, постучав по этому значку три раза и по разу ткнув в каждое из трех колес. – Мне нравится...

– Или родственный, движущийся и блуждающий Сатурн. Теперь найдите для меня его перемещающуюся Луну. И перемещающийся Сатурн.

– Легко. – Символ Луны был похож на молодой месяц, а светло-синий цвет означал передвижения, поэтому я постучал по нему и по красному Сатурну и сказал:

– Я никогда не предполагал, что астрология такая легкая наука.

– На сколько градусов они отдалены друг от друга?

Не сразу, но все-таки я сообразил. А когда сообразил, сказал:

– Девяносто с чем-то, но меньше ста.

– Неплохо. Когда две планеты отстоят друг от друга примерно на девяносто градусов, то есть располагаются практически под прямым углом друг к другу, мы говорим, что они – в перпендикулярном аспекте.

Если отдаление равно ста восьмидесяти градусам, то есть планеты оказываются друг против друга, то они – в аспекте оппозиции. Обычно эти аспекты означают какие-то помехи, разочарование – словом, поражения своего рода. Отдаление в шестьдесят градусов, или иначе – в аспект шестидесяти, и отдаление в сто двадцать градусов означают обычно удачные и счастливые сочетания. Но как вы сами указали, странствующий Сатурн там все еще присутствовал, и тогда, более года назад, он находился в перпендикулярном аспекте по отношению к Луне. Теперь, поскольку Сатурну требуется примерно двадцать девять с половиной лет, чтобы пройти через все двенадцать знаков зодиака, и почти столько же времени требуется перемещающейся Луне, чтобы пройти через триста шестьдесят градусов зодиака, они могут сохранять этот аспект в течение многих лет. Улавливаете? Если этот аспект означает передвижение на шестьдесят градусов, это хорошо, но в случае Джиппи, в его гороскопе, тяжелое пересечение под прямым углом – не знаю, поверите вы или нет, – должно было сохраняться в течение почти десяти лет.

– Это плохо?

– Не обязательно. Но может быть просто ужасно, и, по-видимому, так оно и было для Джиппи.

– Так что же происходит с этим маленьким человечком? Сатурн хочет надувать его еще десять лет?

Она наконец взглянула на меня и улыбнулась.

– Это лучшая часть, Шелл. Этот аспект начал разделяться, слабеть, когда Джиппи пришел ко мне за советом, и теперь он, собственно говоря, уже вышел из этой действующей орбиты. Ну-с, а каковы текущие перемещения? Давайте поглядим. Это займет у нас только минуту.

Девушка действительно была очень энергична. Она бодро листала справочник, дошла до октября, поводила пальцем по линии, на которой располагались даты. Пластиковая линейка переместилась на двадцать четвертое число. Щелк-щелк, щелк – пометка на листке...

Через минуту Сайнара закончила и опять занялась картой.

Она смотрела на нее вполне трезво.

– О Боже, – сказала она тихо. – О Боже.

– Он что, тоже сексуальный демон, да?

Она покачала головой, глаза ее блестели и казались очень яркими.

– Он подвергается опасности. Его могут ранить. Серьезно ранить.

И внезапно моя веселость пропала, я ощутил странное и все растущее беспокойство. Не то чтобы я поверил, будто Сайнара, глядя на свои рисунки, действительно может знать, что ждет человека, нет, просто в голову мою непрошенно пришла странная мысль...

И вдруг я утратил свою жизнерадостность, я оглянулся в прошлое и в нем, в этом прошлом, представил себя ассистентом одной вымогательницы по имени Зорина, что больше подошло бы заклинательнице змей. Но эта крошка не была заклинательницей, она была предсказательницей судьбы, и от нее пахло чесноком. Она умела гадать по картам. Вне всякого сомнения, есть люди, умеющие гадать по картам, или по чайным листам, или по скошенным газонам, и видеть в них вещи, которые от меня скрыты. Что мне до них? Но Зорина не случайно оказалась в сфере моего профессионального внимания. Как-то она сообщила одной богатой клиентке, что той в скором времени грозит потеря чего-то очень ценного. Однако карты тут были ни при чем, просто сожитель Зорины, профессиональный взломщик, собирался навестить упомянутую клиентку в ближайшие дни, и Зорина об этом знала. Он унес из дома клиентки алмазные и рубиновые броши, подвески, браслеты и кольца на сто двадцать тысяч долларов плюс еще один маленький цирконий, не представлявший особой ценности.

Такое ясновидение столь впечатлило богатую даму, что она вновь и вновь обращалась к Зорине. А когда ее ограбили вторично, она стала моей клиенткой. Но – увы! – не раньше. Некоторые люди соображают медленно.

Впрочем, сейчас это было не важно. Кроме того, что под речи Сайнары я вспомнил Зорину, о которой не думал по крайней мере год.

Я не знал, почему она вдруг всплыла в моей памяти. Может быть, только потому, что ее имя своим звучанием отдаленно походило на имя Сайнары.

Но я выкинул из головы это неприятное сравнение и спросил:

– Что, вы думаете, могло с ним случиться? И когда?

Сайнара заглянула в справочник и, взяв гороскоп Джиппи, начертила в нем знак Луны и пару стрел, а потом поставила несколько цифр.

– Итак, Сатурн стоит под прямым углом к Луне, перемещающейся сейчас со своей орбиты, – сказала она. – Это облегчает дело. Но мне не нравится переход Урана в Весы и шахматное расположение его обычного и главного сочетания – Марса и Урана в восхождении.

Она замолчала, постукивая карандашом по столу и глядя в гороскоп, затем, точно соглашаясь с кем-то, кивнула раз-другой.

– Интересно, какое отношение к этому имеют другие планеты? Переход Марса совершенно перпендикулярен сейчас родственному Джиппи Меркурию, он был перпендикулярен его Меркурию и Солнцу и его восхождению из Стрельца, когда с Джиппи в прошлом году произошел несчастный случай и его поместили в больницу. – Она посмотрела на меня.

– Это было до того, как он консультировался со мной. Вы знаете об этом случае, Шелл?

– Да. Так там замешано несколько планет? Значит ли это, что его опять может лягнуть лошадь? Но другая или тот же Годольфус?

– Конечно нет. Марс находится в другом знаке и доме, это первое. Но ему все-таки нужно поостеречься, особенно в течение следующей недели. Есть и еще ряд факторов, в частности, у меня вызывает опасение двенадцатый дом. Позже я повнимательнее просмотрю эту карту, но если учесть влияние Марса и так как Марс управляет Тельцом, то не исключена травма головы или... Нет, меня больше беспокоит это несчастье в Деве, значит, что-то в области живота...

– Какое несчастье в Деве?

– Я сейчас смотрела на родственный Джиппи Меркурий в Деве. Это прекрасное место для Меркурия, потому что именно он управляет Девой, и в этом знаке он возвышается. Но его Меркурий терпит бедствие и перпендикулярен Марсу, а Дева ведает областью живота.

Она посмотрела на меня.

– Каждый из знаков влияет на разные части тела. Грубо говоря, Овен отвечает за голову, Телец за горло, и так все знаки по всему колесу, Дева за область живота. А это как раз там, где находится Меркурий в гороскопе Джиппи. Сейчас он перпендикулярен Марсу с точностью почти до минуты.

Сайнара покачала головой, снова взглянула на меня и спросила:

– Вы ведь увидите Джиппи? – И, когда я кивнул, она продолжила: – Попросите его позвонить мне. Обычно я не давлю на своих бывших клиентов и не подстегиваю их, чтобы они обращались ко мне, но на этот раз сделаю исключение.

– О'кей, – сказал я, возможно, несколько небрежно. – Передам ему.

– Пожалуйста, Шелл. Я действительно беспокоюсь из-за этого бедствия в Деве.

Она вернулась к своим картам, хмурилась, выпячивая прелестные губки. Я заметил, что она опять изучает ту маленькую карту, на которой составляла гороскоп для меня. Скоро она сказала:

– Это интересно. Знаете, Шелл, а ведь вам грозят такие же неприятности.

– Действительно интересно. И откуда они нагрянут?

Она смотрела на меня без улыбки.

– Я не имею в виду, что вам суждено быть убитым или что-нибудь в этом роде. Вероятно, нет, но будьте осторожны. Обещаете, Шелл? Вам предстоит период – недолгий, несколько дней, – несколько дней, когда вы можете подвергаться опасностям. Вам будет мешать раздражительность, нервозность. Вы будете импульсивнее, чем обычно. Вы можете забросить дела и пропустить что-то важное. Можете по рассеянности сделаете глупость.

– Я – сделать глупость?

– Вы уже забыли миссис Гернбаттс? Серьезно, Шелл, берегитесь. Даже если считаете меня сумасшедшей.

– Конечно. Но вы, дорогая, не сумасшедшая. Вы ненадежная. И, возможно, эротически неразвиты. Посмотрите на свой карандаш, видите его? Вы постукиваете им по столу и говорите, что звезды сообщают, будто я в опасности. И опасность эта заключается в том, что мне ткнут чем-то острым в глаз. А затем вы тычете мне в глаз карандашом. Вам бы следовало познакомиться с Зориной!

Сайнара и бровью не повела. Только сказала:

– Я знаю, что вы никакого внимания не обратите на мое предостережение. Но хоть своему клиенту передайте, что сейчас у него опасный период. Он должен послушать вас.

– Передам. Сегодня вечером как раз собираюсь повидаться с ним и его женой. – Я поглядел на часы. – Примерно через двадцать минут.

– Тогда вам пора отправляться. А я еще поработаю.

– Позвольте на прощание пару вопросов. Это не отнимет у вас много времени. О'кей?

– Хорошо.

– Кажется, Джиппи пустился в это предприятие со скважиной потому, что считал: расположение звезд благоприятствует тому. Но он принял во внимание и совет человека по имени Моррейн. Прав ли я, считая, что вы и мистер Моррейн давние друзья?

Она искоса взглянула на меня, как бы удивляясь, почему я задаю такой странный вопрос, но потом ответила без колебания:

– Да, Дев Моррейн и я очень давние друзья. Он был одним из моих первых клиентов, стал им вскоре после того, как я основала "Путеводитель по звездам", семь лет назад. И с тех пор мы близкие друзья. А что вы хотите о нем узнать?

– Ну, что он за человек. И, как я понимаю, его совет Джиппи основывался на таинственных свойствах какого-то "дудлбага", который он изобрел...

Сайнара слушала и улыбалась, слегка покачивая головой.

– Я сказал что-нибудь смешное? – спросил я ее.

– Да нет. Но слово "дудлбаг" объяснило мне, что вы думаете о Деве Моррейне. По правде говоря, у вас с ним много общего. Наверное, вы думаете, что это чудак или псих, а может, и преступник, хитрый и коварный... Так или нет?

– Ведь мы даже не встречались, откуда мне знать, какой он? Но я могу утверждать: каждый "дудлбаг", о котором мне приходилось слышать...

– Это не "дудлбаг". И Дев просто рвал и метал, если его холаселектор называли...

– Не хотите же вы сказать, что эта штука действительно действует?

– Конечно, действует, – отвечала она спокойно.

– Тогда почему ни одна нефтяная компания не купила ее у него за миллиард долларов?

Она пожала плечами.

– Спросите его сами.

– Я и собираюсь это сделать, когда найду его. Но, говорят, его нет в городе. Вы случайно не знаете, где он?

– Понятия не имею.

– А что вы имели в виду, когда сказали, что у нас с ним много общего? Неужто у него тоже две руки, две ноги и голова на плечах?

– Во-первых, у него такое же сочетание Марса и Венеры, как у вас. Но в другом знаке. Собственно говоря, он даже хуже вас... О, право же, оставьте меня в покое и дайте мне работать.

– Расскажите мне побольше об этом деле с Марсом и Венерой и обо всем прочем. В конце концов я проникнусь очарованием вашей науки.

– Нет. – Она посмотрела на меня, потом на свои карты и прикусила нижнюю губу. Казалось, мысли ее были где-то далеко. Потом она сказала: – Шелл, я ведь говорила вам, что у меня не было никаких контактов с мистером Уилфером с тех самых пор, как он приходил ко мне посоветоваться. Это больше года назад. Я знала, что он хочет вложить деньги в какое-то дело, но понятия не имела, во что именно. Все это время я ничего и не слышала о нем.

Она помолчала.

– Может быть, вы расскажете в подробностях, что случилось? Потому что те мелочи, которые кажутся вам несущественными, для астролога могут быть крайне важны.

У меня не было причины таиться от мисс Лэйн, поэтому я передал ей все, что услышал от Одри, Джиппи и Арнольда Трапмэна. Я даже упомянул, что вчера Джиппи убежал из дому с пистолетом, съедаемый единственной мыслью: застрелить этого "мошенника Трапмэна", а также о его ночном загуле в баре.

– Это прекрасный пример обычного для Уилфера поведения после испытанного им шока, так мне кажется, – закончил я.

– В этом случае, к счастью.

Сайнара слушала, не отрывая глаз от гороскопа Джиппи и время от времени делая на нем какие-то пометки. Когда я закончил, она только кивнула, а потом спокойно сказала:

– Вряд ли вы знаете данные о рождении мистера Трапмэна.

– Вот об этом я как-то не догадался спросить его.

– Возможно, что они есть в каком-нибудь биографическом справочнике – здесь, в нашей библиотеке. Но... – Она снова посмотрела на меня, слегка улыбаясь. – Ах, если бы знать, в какое время суток он родился!

– Для чего?

– Я могла бы тогда сказать, есть ли у мистера Трапмэна склонность ввязываться в сомнительные дела, мошеннические сделки, вообще во что-либо противозаконное, а также была ли у него возможность для этого в последний год. И есть ли она сейчас.

Я покачал головой и растерянно захлопал глазами.

– Вы утверждаете, что все это есть в гороскопе?

– Да. В первую очередь это видно из его карты рождения, она показывает его изначальные качества: слабости, сильные стороны натуры, склонности. Что касается меня, то основу характера человека я всегда вижу яснее, чем что-либо. Это, право же, очень просто.

– Хорошо, – сказал я с некоторым сомнением. – Правда, мне нелегко представить ситуацию, в которой я мог бы между делом спросить: а в котором часу вы родились, мистер Трапмэн? Но если я сумею это узнать, сообщу вам.

– Я очень ценю это, Шелл. А теперь пора заняться делом. Боже, мне придется сидеть над этими гороскопами дома до полуночи!

Она привстала и взяла большую книгу "Таблицы домов", – такое название было напечатано на ее пыльной картонной обложке, – открыла этот свод чудес, нашла нужную страницу, пробежала ее глазами, произвела какие-то расчеты в своем блокноте, глянула в справочник и опять что-то записала.

Я улыбнулся.

– Знаю, я спутал все ваши планы, но разве это того не стоило, Сайнара? Разве мы не развлеклись немного?

Она взяла три фломастера разных цветов, вытащила из стола заготовку для гороскопа с тремя напечатанными на нем кругами и начала чертить во внутреннем круге какие-то значки. Время от времени Сайнара заглядывала в таблицу логарифмов и делала поправки и добавления, прежде чем начертать очередной знак.

– Не так ли? – спросил я. Потом добавил: – Даже если это не так уж весело, я бы не сказал, что чересчур мучительно, а? – Ответа вновь не последовало. Я встал, собираясь уйти.

А Сайнара уже перешла из внутреннего круга в средний, и теперь так же самозабвенно заполняла его значками. Поэтому я улыбнулся ей, хотя она и не могла меня видеть, и дружески махнул ей на прощание. С этой улыбкой я ступил за порог ее офиса, быстро прошел по коридору, трезвея на ходу, а когда оказался на улице, уже отчаянно хмурился.

Я испытывал некоторое смятение. Потому что даже до того, как я сделал ей прощальный знак рукой, я заметил, что справочник, которым она пользовалась, был открыт на странице с месяцем и днем моего рождения. Так, значит, она трудилась над моим гороскопом! И сначала я почувствовал себя безмерно польщенным, мне было приятно, что прекрасная Сайнара так мной заинтересовалась... но очень скоро мое настроение изменилось, и я уже чувствовал только некоторое удовлетворение, да и то слабое. Ведь занимаясь моим гороскопом, меня она не замечала!

"Когда же она перестала со мной разговаривать?" – размышлял я.

"И почему?"

"Что она увидела в этих идиотских каракулях, которые она так деловито царапала? Конечно, в этом не могло быть ничего особенно плохого, но..."

"Да, конечно, она не могла увидеть ничего особенного, но думала, что что-то там разглядела. Так что это было такое? А вдруг каким-то образом она действительно способна проникнуть в самые непостижимые и скрытые от глаз глубины моей личности, в которые лучше бы и не проникать, в самые секретные и тайные закоулки?"

Такие любопытные вопросы роились в моей голове, пока я ехал на своем "кадиллаке" по Беверли, потом по Мэрион-стрит, пока не подкатил, наконец, к дому Уилферов. Когда я был в трех кварталах от него, часы показывали шесть без трех минут. Я прибыл вовремя, даже чуть раньше. И пока машина медленно катила, минуя последние два квартала, я представлял, как после короткой болтовни с Одри и Джиппи и спасительного глотка холодного пива я через каких-нибудь десять минут уже буду дома, рядом с телефоном. И буду звонить...

Кому? Очень странно, но я думал о Сайнаре, и только о ней.

Потом, правда, я перестал думать о Сайнаре и о других красавицах, о телефоне и пиве и обо всем на свете, потому что услышал звук, от которого похолодел.

Мышцы мои напряглись, по телу прошла дрожь, когда этот звук резанул мой слух. Потому что я узнал не только, что это было, но и кто кричал.

Может быть, потому, что в этот момент уже подъезжал к дому Уилферов. А может, дело было в чем-то другом, в том, например, что я внутренне был настороже и предчувствие беды уже крепко засело в глубине моего мозга.

Как бы там ни было, я знал, кто кричит.

Глава 10

Этот высокий пронзительный крик мог принадлежать только женщине, и женщиной этой, без всякого сомнения, была Одри. Это должна была быть Одри.

Я почти бессознательно нажал на тормоз, когда этот отчаянный крик царапнул мой слух, но в следующее мгновение я уже давил на газ и крутил баранку направо, выруливая к обочине. Затем я снова ударил по тормозам и чуть не ткнулся в зад старого синего седана, припаркованного перед маленьким белым домом с дорожкой из плоских белых камней, ведущей к парадному входу.

Там и стояла Одри. Стояла, глядя вниз, на газон, обхватив руками голову. И кричала.

Солнце не коснулось горизонта, было светло, и я тоже мог видеть Джиппи, еще лежащего на траве. Тело было согнуто и повернуто на бок. "Кадиллак" остановился, но все еще слегка покачивался, когда я выскочил из него и побежал по газону, окликая Одри.

Она услышала, повернулась ко мне и перестала кричать. Но рот был широко открыт, а глаза – как два пустых темных провала.

Я подбежал и опустился на колени рядом с телом. Да, это был Джиппи. Она сказала высоким и невыразительным голосом, почти без интонаций:

– Он мертв. Кто-то застрелил его, буквально минуту назад, подумать только – одну минуту назад. Выстрелил в него и убил. И он мертв.

– Нет, он не мертв, – сказал я. – Он без сознания, но он не мертв. – Это я произнес вслух, а про себя добавил: "Пока еще не мертв".

Я говорил тихо и не смотрел на нее, я смотрел на Джиппи, находившегося в футе от меня. Но Одри все-таки услышала и больше не кричала. Я пощупал пульс у Джиппи – он был слабый, нитевидный.

Внимательно, насколько хватило сноровки, я осмотрел раненого. С того момента, как мы расстались, Джиппи успел переодеться – теперь на нем были коричневые мешковатые штаны и бежевая спортивная рубашка навыпуск. К тому же он был чисто выбрит.

Слева расплывалось большое пятно, там, где сквозь ткань сочилась кровь, – наверное, она била фонтаном, – сразу после того, как в него попала пуля. Я рванул рубашку за полы и, осыпая пуговицы, обнажил его тело, надеясь, что Одри за моей спиной ничего не видно.

Он был ранен слева, чуть ниже ребер. Весь живот и левый бок были в крови, кровь пропитала верхнюю часть его штанов. Но сейчас кровь уже не хлестала, а слабой струйкой выбегала из маленькой черной дырочки чуть ниже ребер.

Я прикрыл рану промокшей рубашкой и встал.

– Одри, принесите из дома одеяло. Накройте его одеялом, чтобы ему было тепло.

– Хорошо, – сказала она и повторила: – Чтобы ему было тепло. – Но не двинулась с места.

Я побежал к машине и по своему телефону вызвал "скорую помощь" и полицию. Я назвал свое имя подошедшему к телефону офицеру, сообщил адрес Уилферов и добавил, что человек тяжело ранен из огнестрельного оружия в живот и даже, вероятно, умирает.

Потом я взял старое шерстяное одеяло из багажника "кадиллака" и пошел, теперь уже не спеша и как можно спокойнее, через газон к дому. Я тщательно укутал Джиппи одеялом, подоткнув концы, затем выпрямился и встал рядом с Одри.

Она молчала, оцепенев, все еще обхватив голову. Я взял ее за руки и повернул к себе. Она не сопротивлялась, но взгляд ее по-прежнему был прикован к Джиппи, распростертому у наших ног.

– Посмотрите на меня. Одри, посмотрите на меня.

Наконец ее запавшие глаза остановились на моем лице, но я не был уверен, что она узнала меня.

– Одри, – сказал я спокойно. – С Джиппи все будет в порядке. Он выживет. Он без сознания и в шоке, но жив и дышит, и "скорая помощь" уже в пути. Поверьте мне, Одри, с ним все будет в порядке.

Она набрала полную грудь воздуха и затем выдохнула его так, что раздался долгий трепещущий звук.

– Хорошо. – Поскольку ответ ее совпал с выдохом, то это прозвучало как: "Хо-о-о".

– Что случилось? Вы видели, кто в него стрелял? Этот кто-то пришел или приехал, а?

– Не знаю. – Она резко мотнула головой из стороны в сторону. – Я опаздывала домой. Машина заглохла, и я не могла заставить ее двинуться с места.

Она начала плакать, но тихо, без всхлипываний, слезы струились у нее по лицу, образуя сверкающую дорожку и стекая на подбородок, а она продолжала вяло и невыразительно:

– Я побежала в дом, когда наконец приехала, оставила машину снаружи. А Джиппи увидел, что я приехала, выбежал и обнял меня. Мы вошли в дом, а через полчаса или около того, не знаю, сколько прошло времени, он пошел ставить машину в гараж, гараж за домом, и вот тогда это случилось, только что, минуту назад. Я услышала выстрел, но не сразу сообразила, что произошло. А когда выбежала, то увидела, что он лежит на газоне, боком. И поняла, что он умер, умер мой дорогой, дорогой...

Я потряс ее.

– Он не умер. Перестаньте это повторять! С ним все будет в порядке. Я это гарантирую. О'кей? Поверьте мне, я в этих вещах разбираюсь. Кто может в них разбираться лучше меня? Клянусь вам.

Вообще-то я готов был поклясться в другом, поклясться и проклясть, меня прямо-таки душили проклятия, и про себя я сыпал ими без передышки, но для Одри вслух продолжал:

– Поэтому я запрещаю вам волноваться, все будет о'кей! Да послушайте вы меня, Христа ради!

Она кивнула, и немного жизни засветилось в ее глазах.

– Да, – сказала она. – Да.

– Послушайте, вы что-нибудь заметили, когда выбежали? Хотя бы машину возле дома?

– Ничего. Я ничего не видела, кроме Джиппи, мистер Скотт.

По крайней мере она знала, кто я. И я уже слышал сирену – это приближалась машина "Скорой помощи".

И вот санитары обследовали Джиппи, погрузили на носилки и осторожно внесли в "скорую". Раненому тотчас же начали вводить плазму. Одри поехала с ним в мемориальный госпиталь Морриса в западный Лос-Анджелес.

Что до меня, то я сначала оказался в компании полицейских детективов, задававших вопросы соседям, а потом провел свое маленькое независимое расследование. Но ни то ни другое не дало особых результатов. Три человека вспомнили, что видели машину, припаркованную поблизости от дома Уилферов, чуть впереди их старого "уиппета". Машина уехала сразу же после того, как раздался выстрел, в этом они были единодушны. Но никто, конечно, не разглядел машины как следует. Единственное, на чем все сошлись, что это был седан темного цвета. А один даже утверждал, что седан был новый. Но никто не мог ничего сказать о том, кто был в машине. Почти все, кто жил по соседству, слышали выстрел, но посчитали, что это хлопушка. Кое-кто даже смог назвать точное время, когда услышал этот самый "хлопок". Таким образом мы узнали, что в Джиппи выстрелили в 5.55 вечера. На мгновение я задумался, что бы произошло, если бы я приехал в 5.54. Но только на мгновение.

Когда я прибыл в госпиталь, Джиппи находился в операционной.

Мы с Одри сидели в зале ожидания двадцать минут. И, как ни странно, никто из нас не произнес ни слова. Может быть, порою молчание говорит больше, чем любые слова, или по крайней мере не меньше. Дважды Одри взглядывала на меня и улыбалась. Это была, конечно, не самая широкая, но все равно очень милая улыбка.

Она перестала плакать и как будто немного приободрилась.

Когда наконец к нам вышел хирург, худощавый мужчина в мятом зеленом халате и матерчатой шапочке, стало ясно – по выражению его лица, умиротворенного и обнадеживающего, вы понимаете, что я имею в виду, если вам когда-нибудь приходилось так ждать, – что новости у него хорошие. Я готов был поклясться, что Джиппи по крайней мере не умер на операционном столе.

И тут Одри заговорила. Она повернулась ко мне и, указывая на доктора, умоляюще произнесла:

– Пожалуйста...

Я понял, чего она боялась. Того, как я понимаю, она всегда боялась. Поэтому я сказал:

– Успокойтесь, с Джиппи все в порядке. Сейчас вы сами убедитесь.

Я встал и сделал несколько шагов навстречу доктору.

– Я так понимаю, что мистер Уилфер перенес операцию?

Он кивнул.

– Да, но все уже хорошо. Кое-какие осложнения есть, но, думаю, что все обойдется... Кто вы ему?

Я ответил коротко:

– Друг семьи.

Потом, подбодрив Одри взглядом, продолжил:

– Это его жена. Она здорово перенервничала, и вы могли бы проявить истинное милосердие, предоставив ей доказательства, что ее Джиппи жив не только душой, но и телом.

Доктор как-то странно посмотрел на меня.

– Конечно.

Он направился вслед за мной, а я добавил:

– Будет хорошо, если вы повторите это по крайней мере два раза, чтобы убедиться, что до нее дошло. А потом я сам хочу перемолвиться с вами парой слов, если не возражаете.

Он снова бросил на меня странный взгляд, но кивнул и подошел к Одри. Через полминуты тон его голоса изменился, и вместо бодрого увещевания послышалось раздражение:

– Конечно, я говорю серьезно. – И немного позже: – Я это сделал. Я хирург. Я оперировал мистера Уилфера. Уверяю вас, что он чувствует себя очень неплохо.

Минутой позже он вернулся, дергая себя за мочку уха.

– Двух раз оказалось недостаточно, – доложил он.

– Главное, что мистер Уилфер жив, – ответил я. – Но насколько серьезно ранение? Повреждены какие-нибудь важные органы?

– Удивительно, но нет. Наверное, он очень везучий человек. Пуля вошла в левый нижний квадрант полости живота, прошла сквозь толстую кишку, не задев почку, и застряла в жировой ткани рядом с четвертым поясничным позвонком.

– Так пуля все еще у него в теле? Вероятно, она не слишком большого калибра, по крайней мере не похожа на пулю сорок пятого?

– Д-да... – он замялся.

Я показал ему свою карточку, говоря:

– Я частный детектив, Уилферы – мои клиенты. Почти любой полицейский в округе должен меня знать или по крайней мере знать, кто я. Можете позвонить Филу Сэмсону, капитану отдела по расследованию убийств, и проверьте.

Он поколебался еще, а затем добавил:

– Пуля тридцать второго калибра. Входное отверстие было чистым, кость не задета, и пуля не расщепилась. Она в целости и сохранности передана полицейским офицерам.

– Благодарю вас, доктор. Я не думаю, что Джиппи, мистер Уилфер, приходил в сознание, чтобы что-то сказать или...

– Нет. – Он покачал головой, сжимая свои и без того тонкие губы. – Но скоро придет. Может быть, через час. Если миссис Уилфер подождет, то может с ним увидеться.

– Она подождет, – сказал я. – Еще раз спасибо, в том числе и за то, что вы так хорошо починили Джиппи.

Он удивленно вскинул брови.

– Это ведь не первая ваша операция сегодня, да?

– О, понимаю вас. Нет.

На минуту его глаза стали пустыми, и показалось, что кожа на лице обвисла и морщины стали заметнее.

– Нет.

Однако он ничего не добавил. Просто повернулся и ушел.

Я вернулся к Одри и сел с ней рядом.

– Ну, все в порядке? – спросил я.

Она не сказала: "Ну да, если только он не умрет". Она сказала:

– О Боже, да, да. Я все время молилась, молилась и молилась, и Бог внял моим молитвам.

– Ну...

– А сейчас я благодарила его и буду вечно его благодарить. И вас тоже, мистер Скотт.

– Я бы не хотел, чтобы вы это делали, право, я ведь ничего такого не совершил.

– Совершили.

– Ах да, конечно, ведь это я самоотверженно вызвал "скорую помощь".

– Мистер Скотт...

Это прозвучало как начало фразы, поэтому я ждал. Ждал. Ждал. Ждал...

Наконец она собралась с силами:

– Джиппи сказал мне, как милы вы были. Вы и со мной были так милы сегодня утром.

– Мил? – проревел я так громко, что проходившая мимо сестра чуть не уронила ночной горшок. – Я никогда не был мил ни к кому за всю мою чертову жизнь.

– И я хочу, чтобы вы продолжали помогать нам, если можете. Главным образом Джиппи. Кто в него стрелял, и все остальное.

– Разумеется.

– Сейчас у меня нет денег, только пара долларов, о которых Джиппи не знает. Но если все пойдет как надо... если вы возьмете все в свои руки...

– Разумеется.

– Вы действительно попытаетесь выяснить, кто это был? А я обещаю вам заплатить позже...

– Леди, – сказал я, – прекратите это, слышите? Меня наняли, я занимаюсь этим делом и буду им заниматься, как бы там все ни обернулось, слышите вы меня, буду заниматься им до самого конца, даже если меня поймает какой-нибудь Фу Маньчу, гроза китайских морей, и обнаженные девушки будут выдирать мне ногти, а я буду связан по рукам и ногам. И на цене мы сошлись, и вы заплатили все, что я у вас запросил за расследование этого дела. Вот если будет еще работа в будущем, тогда – о'кей! Вам обойдется в миллион. Но за эту уже заплачено. Мне еще предстоит отработать деньги, которые вы мне вручили.

– Вы это сделаете? Без доплаты?

– Да. Ведь я сказал, что это не будет вам стоить ни цента, так? И что я все доведу до конца? Я теперь увяз в этом деле. Может быть, я глуп и меня ждет нищая старость, но я не буду вам говорить "да" сегодня и "нет" завтра.

Я немного запутался во всех этих объяснениях и потер рукой лоб.

– Так о чем это я?

– Не знаю, – простодушно ответила она.

– Ладно, мы квиты. Я вообще не должен с вами разговаривать. Я сержусь. Я хочу сказать, что я не из тех, кто бросает дело на полдороге. Я буду заниматься им, даже если на это уйдет четырнадцать с половиной лет. Вся моя оставшаяся молодость и большая часть зрелого возраста. Это потому, что я такой глупый и милый.

– Это замечательно, просто замечательно, мистер Скотт! Вы действительно выясните, кто стрелял в моего мужа, да?

– Я найду и убью его.

– Я буду молиться за вас...

– Если вы это сделаете, я дам вам по уху.

– Благодарить Бога, что он послал вас в помощь Джиппи и мне.

Потом эта невероятная идиотка наклонилась ко мне, обвила мою шею костлявыми руками и поцеловала меня в щеку. Я хочу сказать, что Одри действительно прижала свои отнюдь не соблазнительные губы к моей щеке и послышалось чмоканье.

После того как она отпустила меня, я не мог ничего придумать, что бы ей сказать, а ее ресницы трепетали, как если бы она испытывала девичье смущение.

Наконец я сказал:

– Вы... вы не должны...

Я не стал додумывать окончания фразы, поскольку решил, что не стоит дожидаться момента, когда разгневанный ревнивец Джиппи будет гонять напуганных сестер по коридорам, и направился к выходу.

– Когда я увижу Джиппи, мистер Скотт, – окликнула меня Одри, – и буду с ним говорить... вы хотели бы что-нибудь передать ему?

– Ну что ж...

Я задумался, глядя на Одри через плечо – она теперь сияла, весело улыбалась и выглядела почти хорошенькой, эта невзрачная Одри. Я ответил:

– Скажите ему, чтобы не брал из холодильника мою банку пива. И чтобы не позволял переливать себе старой и утомленной крови. Да, и передайте, что хирург, который его латал... Джиппи не поверит, но вы все-таки передайте...

– Что именно, мистер Скотт?

– Он сказал, что Джиппи везунчик, – бросил я и заторопился к выходу. Я оказался вне поля ее зрения прежде, чем она смогла придумать, что бы еще у меня спросить.

Глава 11

Внезапные муки голода напомнили мне, что я только завтракал, и то лишь вчера.

Поэтому я отправился в одно из моих излюбленных мест на Ля Сиенега, где выпил пива в баре, чтобы утопить в нем мой голод, а потом заказал баранину на ребрах толщиной в дюйм и сел за столик в углу.

Наслаждаясь черным кофе и вдыхая табачный дым, в ожидании счета, я немного поразмышлял о сегодняшнем дне, который медленно, но верно шел к завершению. Я обозрел недавние события и заново глянул на людей, с которыми говорил, и подумал о Джиппи и его скважине, о мужчинах и женщинах, которых видел, и о тех, которых еще не видел. Потом подписал чек, получил три десятицентовика и воспользовался платным телефоном ресторана, находившимся недалеко от входной двери.

Я набрал номера телефонов, которые были записаны в моей записной книжке, номера Девина Моррейна, Изи Баннерса и Бена Риддла, но мои десятицентовики остались при мне. Куда же все подевались?

Потом я вспомнил имя Дональда Кори, заглянул в книжку и набрал номер его телефона. Тут наконец мне ответили.

Я сказал, кто я такой, изложил часть того, о чем собирался поговорить при встрече, и спросил, не могу ли я посетить его и отнять минут десять. Дональд Кори любезно ответил согласием. Но хорошо, если бы я выехал сейчас же, потому что уже половина девятого, а он привык ложиться рано.

Таким образом, мне ничего не оставалось, как выезжать немедленно, и минут через десять я уже входил в его большой и почти новый дом в Бель-Эйре, где даже бедные люди имеют деньги. Аудиенция длилась еще пятнадцать минут, стало быть, возвращался я от него около девяти. От Кори я хотел единственного: подтверждения или опровержения того, что Арнольд Трапмэн поведал мне днем, а именно, что идея выкупа доли "рабочего вклада" исходила не от него, а от мистера Кори.

Вот как протекала наша беседа – в кабинете, облицованном панелями из светлой сосны, где мы, сидя напротив друг друга в просторных креслах, потягивали коньяк "Реми Мартен". Кори оказался крепко сколоченным мужчиной шести футов ростом и лет сорока с небольшим. У него было полное розовое лицо и чрезвычайно обаятельная улыбка.

– Да, факты в основном изложены верно, мистер Скотт, – подтвердил он, когда я объяснил некоторые детали своего дела и повторил то, что сказал Трапмэн. – Кроме одной мелочи: я ни словом не обмолвился о том, почему хочу продать свою долю. Но думаю, что, зная мои обстоятельства, он ошибочно заключил, будто у меня финансовые затруднения. Он не упоминал про мои неудачи в бизнесе?

– Да, что-то такое было. Во всяком случае, у меня создалось именно такое впечатление.

– Возможно. Я вложил пятнадцать тысяч в это предприятие отчасти потому, что ввиду структуры налогов, которые я плачу, действительная цена была для меня только чуть больше сорока пяти тысяч долларов. Вы, несомненно, знаете, что сто процентов всех расходов на бурение изымаются из текущих доходов инвестора, и пока что для меня это предприятие представляло незначительный риск, а потенциально обещало хорошую прибыль.

– Если такие деньги имели для вас столь малое значение, то как случилось, что совсем недавно вы стали торговаться с Трапмэном из-за несчастных двух тысяч пятисот долларов?

Он улыбнулся, и улыбка его была очень приятной.

– Я никогда не думал о двух тысячах шестистах долларов как о пустяке – это заблуждение, даже о двадцати пяти долларах так не думаю. Но получение месячной платы за разработку скважины в размере ста двадцати пяти долларов, причем двадцать восемь из них будут изыматься в федеральный бюджет, – с моей точки зрения, дело, не стоящее внимания.

– Готов с вами согласиться.

– Более того, я вложил деньги в скважину в прошлом году. А теперь наступил уже другой год с новым налогообложением капиталов, сулящим новые возможности и новые проблемы. И я рассчитал, что большая часть моего капиталовложения, обесценится довольно скоро, через несколько лет. Две тысячи пятьсот долларов, которые мне сейчас выплачивает Арнольд, – это долгосрочная прибыль с капитала, и это лучше, чем обычный, настоящий и будущий, доход от скважины. Итак, – он снова улыбнулся, – эти "несчастные" две тысячи шестьсот долларов попадают в мои руки сразу же, прямо сейчас, и я могу их использовать, как хочу, а не получать ежемесячно крохотными порциями.

Я кивнул.

– Мне бы доставило огромное удовольствие продолжать эту дискуссию, мистер Скотт, – сказал он, поглядев на массивные оригинального вида часы на запястье левой руки, – но, боюсь, уже поздновато.

С этими словами он нажал на маленькую кнопку на корпусе часов, и я увидел, как замигали красноватые цифры, образующие циферблат.

– Уже без десяти девять, – проговорил он.

"Часы денди, – подумал я. – Как маленький компьютер. Жидкие кристаллы и тому подобное. Должно быть, обошлись Кори в изрядную сумму. Вероятно, отдал за них весь свой вклад в разработку скважины".

– О'кей, – сказал я. – Я уже почти ушел. Но хотелось бы задать последний вопрос. Знаете ли вы что-нибудь о человеке по имени Девин Моррейн и о его холаселекторе?

– Этот любвеобильный малый с "дудлбагом"? – сказал он, улыбаясь одной из своих самых обаятельных улыбок.

На этот раз Кори поменялся ролями со мной. Обычно я был тем парнем, который употреблял неуважительное слово "дудлбаг", а все меня поправляли.

– Да, тот самый, – ответил я. – Судя по тому, как вы отзываетесь о его изобретении, у меня впечатление, что вы не очень высоко его цените.

– Я думаю, что оно вообще не представляет ценности. Это чепуха.

– Верно. Видели вы, как Моррейн с ним управляется?

– Да, несколько раз. Бродил по участку со своим "черным ящиком", вертел им, направлял в разные стороны... Но надо отдать ему должное – большого упорства человек. Правда, меня там в такие моменты поблизости не было. Он довольно скрытен, когда речь заходит о его приборе, и не рассказывает, как он работает. Якобы работает. Иногда его сопровождал, а может, и помогал ему, ваш клиент мистер Уилфер.

– Да, Джиппи, по-видимому, очень верит в этого человека и его искатель углеводородов. Так, значит, вы полагаете, что этот прибор никуда не годится? Или, может, годится, но – для обмана, для какого-то мошенничества?

– Мое мнение – поверьте, достаточно взвешенное мнение образованного человека – заключается в том, что инструмент мистера Моррейна не представляет никакой ценности. Правда, у меня нет оснований считать его чуть ли не преступником, я не усматриваю в его действиях намерения обмануть. Даже если он кого и обманывает, то в первую очередь себя самого. Конечно, я могу ошибаться, но... Впрочем, это только мое личное мнение. Но оно сформировалось не сразу и не так уже легко.

– Он был поблизости, когда... – Я замолчал, обдумывая, как придать вопросу другую форму. – Кто присутствовал, когда были начаты работы по бурению скважины? Только-только начаты, понимаете?

Кори кивнул.

– Я хочу выяснить, кто присутствовал, когда вы работали над скважиной: Моррейн, вы или кто-то другой? Я имею в виду момент, когда нефть действительно забила из скважины или что там происходит.

– Ее выкачивают на поверхность, мистер Скотт. Давление газа на глубине часто бывает недостаточным, чтобы погнать нефть по трубам наружу, поэтому ее приходится выкачивать. Но на ваш вопрос отвечаю: нет, меня не было, когда скважина начала функционировать. По-моему, там находились только мистер Трапмэн и мистер Баннерс.

И, конечно, те, кто работал на бурении скважины, постоянно, вся бригада рабочих. Бурение проходило без проволочек, и мы по графику добрались до намеченной отметки. Но нефти оказалось совсем не так много, как мы ожидали. Разумеется, это нас разочаровало. Во всяком случае, я вполне уверен, что мистера Моррейна при этом не было.

Я узнал от Кори все, что собирался узнать, но одна мелочь смущала меня, и потому я спросил:

– Вы назвали Моррейна "любвеобильным". Почему?

– Возможно, слово не совсем удачное. Это мое личное впечатление, и только. Он красивый мужчина, высокий, примерно вашего роста, мистер Скотт, хотя и значительно стройнее. Такой, знаете ли, неотразимый малый... В нем есть нечто демоническое. И при всем этом он холостяк, хотя ему под сорок. Да, но пару раз он появлялся в сопровождении какой-нибудь сногсшибательной молодой дамы с чрезвычайно соблазнительными линиями фигуры.

– Хм. Интересно, сколько же их у него?

– Ну, не бесчисленное множество, но достаточно, можете быть совершенно уверены, мистер Скотт. Более того, мистер Моррейн, когда возникала пауза между периодами его интенсивных исследований в полевых условиях, был не прочь уделить особое внимание молодым дамам – конечно, по очереди.

– Как это понять? Не занимались же они любовью прямо среди бела дня где-нибудь на вершине буровой вышки?

– О нет, нет. – Кори улыбнулся. – По крайней мере я ничего подобного не заметил. Мистер Моррейн путешествует в "доме на колесах", эдаком миниатюрном подобии номера мотеля. Там он возит свой бесценный прибор и другое оборудование. И, вне всякого сомнения, время от времени и девушек.

– Чрезвычайно привлекательных и сногсшибательно сексуальных.

– Да, вроде того. Но и на этот счет я могу ошибаться.

– Как же ему удается выкраивать время для научных изысканий?.. Но вернемся на минуту к Арнольду Трапмэну и его покупке вашей доли в скважине. Могу я считать доказанным, что вы не бросались к его ногам и не умоляли приобрести вашу долю, поскольку в противном случае вам нечем было бы продолжать выплаты за часы?

Он улыбнулся, но промолчал. Естественно, такой нелепый вопрос и не требовал ответа.

Я снова увидел, как он нажал кнопку на корпусе своих часов, поэтому встал и сказал:

– Искренне вас благодарю, мистер Кори. Я признателен за то, что вы терпели мое присутствие в течение этого ужасного часа.

– Это было удовольствие, мистер Скотт.

Я ушел, хотя готов был наслаждаться беседой с ним и дальше. Мне хотелось узнать, где это он раздобыл такие часики.

Я катил по бульвару Сансет, радуясь прохладному ночному ветерку, овевавшему мое лицо, когда некий фрагмент одного из сегодняшних разговоров вдруг выплыл у меня из памяти и так прочно овладел сознанием, что я подрулил к обочине и остановил машину. Там я заглушил мотор и закурил сигарету.

"Это странно, – думал я, – это дико, это просто совпадение, просто колдовство, попадание в цель одно на миллион".

Я вспомнил, что Сайнара Лэйн говорила о перемещениях в гороскопе Джиппи й тому подобной чепухе. Она говорила, что сейчас у него опасный период. Более того, она сказала, что он может быть ранен в голову или в область живота, если, конечно, я правильно понял ее. Но я отчетливо помнил, что она упомянула "бедствие в знаке Девы".

Я и тогда не очень-то верил, что в гороскопе можно разглядеть такие частности, не верил в это и теперь. Весь мой богатый опыт по части стрельбы и ранений свидетельствовал, что люди, которые знали заранее о том, что и как произойдет, собирались или сами принять участие в преступлении, или были близки с теми, кто его готовил.

А это означало соучастие, если не прямое, то косвенное.

Такая характеристика, конечно, не могла иметь отношение к прекрасной Сайнаре, у которой была масса разнообразных достоинств, не говоря уж про ее фигуру и внешность... И именно в этот момент в моей памяти высветлилась еще одна обеспокоившая меня фраза: описание Дэном Кори "необычайно привлекательной дамы со сногсшибательными изгибами фигуры", сопровождавшей Девина Моррейна к месту бурения скважины.

Это описание, безусловно, как нельзя лучше подходило к Сайнаре Лэйн.

Я кончил курить, все еще размышляя о любвеобильном Девине Моррейне, о Сайнаре, о Джиппи, лежащем на больничной койке с пулевым отверстием в животе, потом вытащил свою записную книжку и нашел в ней страницу под литерой "Л".

Еще раньше, когда я записывал адрес "Путеводителя по звездам", я записал и домашний адрес Сайнары Лэйн. Оказалось, она живет не очень далеко от того места, где я сейчас находился. Не слишком далеко и не слишком поздно. Но, даже живи она очень далеко и будь много позднее, я все равно поехал бы туда.

Глава 12

Это был маленький домик в спокойном жилом районе на окаймленной деревьями улице, не очень отличавшийся от других домов, за исключением того, что казался более живописным, чем остальные. Он был обсажен приземистыми разлапистыми кустами можжевельника и какими-то растениями с широкими листьями, у которых был тропический вид; фасад его обвивали плющ и ипомея.

Я позвонил, потом постучал, потом снова позвонил. Не знаю почему, но у меня было приподнятое настроение.

Послышались легкие шаги – шлепки босых ступней по ковру, потом дверь приотворилась, и в щелку выглянула Сайнара. Она смотрела и мигала, что не имело ничего общего с флиртом. Скорее так может мигать человек, попавший в пробку на Фриуэй или на открытие Сан-Андреас-Фолт.

Тем не менее выглядела она потрясающе. По крайней мере та ее часть, которая не была скрыта дверью. Но и этой малости было достаточно, чтобы сообразить, что она не куталась от зимних ветров и снегов. А еще я мог видеть половину красивого лица, копну распущенных рыжеватых волос, часть прекрасной шеи и одно прекрасное плечо, прикрытое чем-то похожим на хлопчатобумажную ткань, сквозь которую просвечивала розовая кожа.

Потом она мягко сказала:

– Что-нибудь случилось? – И широко распахнула дверь.

На миг, всего на один миг, Сайнара оказалась в рамке дверного проема, высвеченная, обрисованная светом, падавшим сзади. Мне стало ясно, что красота, обозначенная таким образом, ни в коей мере не была излишне скрыта от глаз. На девушке было нечто прозрачное, украшенное фестонами и оборками, пеньюар или что-то в этом роде, а контуры и округлости ее тела, открытые таким образом для созерцания, как нельзя лучше отвечали описанию Дэна Кори. Его описание даже можно было счесть аскетичным.

– О, – пробормотал я, – если правда, будто инфекция передается через поцелуй, то я не прочь подцепить пневмонию.

Клик-клин, кланк – дверь захлопнулась прямо перед моим носом, клик – замок щелкнул.

После этого Сайнара обратилась ко мне с речью, но говорила она так, будто меня здесь и не было, а был кто-то другой, и мне показалось, что в ее голосе звучала крайняя степень раздражения.

– Я знала, что вы явитесь сюда и будете сопеть тут под дверью до конца ночи...

– Сопеть?

– Но я не впущу вас, Шелл. Я сказала вам, что у меня есть работа. А я знаю, что произойдет, если я разрешу вам войти. Поэтому я вас не впущу. Итак, уходите.

– Что вы имеете в виду, говоря о сопении? И что может произойти, если я войду?

Послышались мягкие шлепающие звуки, и не надо было быть детективом, чтобы понять: она удаляется от меня. Эти звуки становились все глуше и глуше, пока не прекратились вовсе. Взамен им раздалось стрекотание пишущей машинки. Но скоро и она смолкла.

Я тихонько постучал.

– Мне действительно надо вам кое-что сказать, Сайнара. – Постучал снова. – Одно слово. Это важно.

Дверь приоткрылась, образовав щелку, и Сайнара проговорила:

– Подождите, не входите несколько секунд, я оденусь.

И снова шлепки босых ног.

Я подождал несколько секунд, потом вошел, закрыв за собой дверь, и огляделся. Судя по всему, я находился в гостиной. Она была невелика по размерам, но очень уютна: широкий серебристо-голубой диван, пара темно-синих мягких стульев, длинный низкий стол, заваленный журналами, книгами, газетами. На стенах несколько картин, в одном из углов – книжный шкаф футов шесть высотой, там было несколько томов в кожаных переплетах, явно старых, и десятка два новых книг – в глянцевых суперах, с яркими обложками. На свободных полках стояли маленькие восточные идолы и другие безделушки, песочные часы, изящная сине-розово-белая ваза из перегородчатой эмали. Рядом со шкафом находился небольшой письменный стол, на нем пишущая машинка с заложенной в каретку бумагой, у стола стул с прямой спинкой. Но Сайнары на нем не было.

Она появилась из двери слева от меня. В длинном белом вечернем платье с дюжиной пуговиц по всей длине от подола и до ворота. И все были застегнуты.

– Вы, наверное, думаете, – промолвил я, – что я пришел расстегивать вам пуговицы, и решили затруднить мне мою задачу.

– Ночной рубашки мало, когда имеешь дело с таким, как вы.

– Увы, мэм, я здесь не для того, чтобы соблазнить вас, запутать и путем дедуктивных умозаключений прийти к... Джиппи Уилфера ранили. В область живота.

– О Боже, – сказала она.

Пятью минутами позже мы оба сидели на диване, и я рассказывал ей, что произошло после того, как я покинул Сайнару в офисе ее "Путеводителя по звездам".

Она успокоилась или достаточно расслабилась, чтобы расстегнуть одну верхнюю пуговицу, обнажив при этом свою шею.

Она вздохнула:

– Слава Богу, все будет хорошо. Я опасалась за Джиппи, но мне и в голову не приходило, что в него могут выстрелить.

– Если мне не изменяет память, вы предполагали, что с ним может случиться что-то подобное. Вы даже уточнили, что ему следует опасаться удара в область живота или в голову. Что касается меня, то я готов это счесть простым совпадением. Но...

Я позволил себе не закончить фразы. Я не мог закончить ее с такой убийственной точностью, как представлял это теоретически.

– Да, это несчастье в знаке Девы, – начала она, но вдруг взглянула на меня, неуверенно улыбнулась, посмотрела куда-то в сторону и замолкла на несколько секунд.

Потом снова подняла глаза на меня:

– Браво, детектив Скотт! Теперь-то я поняла кое-какие ваши намеки, на которые не обратила внимания раньше. А что до "совпадения"... Давайте подумаем. Я сказала вам, что Джиппи может получить травму, подчеркнула, что сейчас в его жизни критический период, и это опасное для него время продлится еще несколько дней. Поскольку, по-вашему, я не могла этого узнать из астрологического анализа его гороскопа, то, по всей вероятности, я имела намерение нанять профессионального убийцу или подстрелить его сама!

В ее устах это прозвучало нелепо. Но прежде чем я успел ей это сказать, Сайнара продолжала:

– Конечно, ведь я тренированный и хладнокровный убийца, я бью без промаха, конечно, я собиралась поразить его двенадцатиперстную кишку, для чего и разыграла этот маленький спектакль с гороскопом. Но если бы я действительно собиралась его убить, то сказала бы, что его ожидает беда в знаке Льва, а не в знаке Девы, и это дало бы мне право выстрелить ему в сердце. А если бы я хотела ранить его в ногу, я сказала бы, что эта неприятность связана со знаком Рыб.

– Вы вся дрожите, дорогая. Из-за пустяка...

– Пустяка! Когда вы...

– Сайнара, ваша шея неприлично, просто даже провокационно обнажена. Послушайте, мы с вами плохо начали сегодня в вашей конторе, мы оба должны это признать. В конце концов мы помирились, но теперь снова ссоримся. Половина же радости от ссор заключается в...

Я не был вполне уверен, зачем она меня перебила, но что ее голос был громким, за это готов поручиться. После этого мы еще поболтали немного, и через минуту-другую она наконец начала остывать. Казалась немного недовольной, но была спокойна. Поэтому я сказал:

– Чего бы мне хотелось, так это чтобы вы...

– Я не буду этого делать, – опять перебила она.

– Показали мне гороскоп Джиппи, где обозначено, что он будет подстрелен.

Может быть, я не обратил на это внимания. Хотя мог заметить, как она заскрежетала зубами. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание секунд на десять и, выпустив воздух через ноздри, произнесла:

– Там нигде не написано, что Джиппи подстрелят. И я не могла сказать такого.

– Ну же, Сайнара...

– Но там просматривается явная возможность, даже вероятность травмы, в этом нет сомнения. И я покажу вам планеты и аспекты, удостоверяющие это. Но для этого я должна вернуться к работе, а вы уйти.

– Конечно, – ответил я.

Она поднялась, подошла к письменному столу, выдвинула ящик, взяла какие-то бумаги и оставила меня в комнате одного. Через минуту из соседней комнаты донесся слабый гул, потом он стих, и Сайнара вернулась.

Она передала мне один из листков, которые держала в руках.

– Я сняла копию гороскопа Джиппи с настоящими перемещениями и передвижениями в нем. Это для вас. Так как вы мне не верите, спросите другого астролога, более компетентного, чем я, пусть он вам его растолкует. Пусть он особенное внимание уделит бедствию, которое терпит родственный Джиппи Марс в первом доме, а также перемещению Урана и комбинации, в которой оказываются Марс и Уран, в то время как Меркурий в знаке Девы перпендикулярен перемещающемуся Марсу.

– Конечно, – сказал я и посмотрел на уже знакомые кольца с разбросанными вокруг них значками, точно такими же, как те, что я видел в "Путеводителе по звездам", потому что даже на копии эти значки были трех цветов. И как это ни странно, теперь они уже не казались мне глупыми, вероятно, потому, что, благодаря разъяснениям Сайнары, я мог теперь узнать хотя бы некоторые из этих значков.

Мы провели несколько минут, обсуждая этот вопрос, что дало мне шанс покрасоваться перед ней своими вновь обретенными знаниями, после чего Сайнара подняла красиво изогнутую бровь над одним из своих темных бархатных глаз и спросила:

– Вы действительно кое-чему научились, да?

– Да, у меня сложилось особое мнение об астероидах.

– Да знаю я, что вы идиот! Но это перемещение Марса, – она постучала по этому несчастному значку Марса своим длинным коралловым ноготком, – и то, что это родственный Джиппи Меркурий. И... Да, я думаю, в этом случае для вас еще не все потеряно. Не забывайте об этом. Что же касается Джиппи, то кроме этих сложных перемещений, которые не продлятся особенно долго, он теперь вступает в счастливую фазу своей жизни, особенно благоприятную для него после всех этих тяжелых лет. Его Солнце, тридцать лет пребывавшее в знаке Весов, теперь передвинулось в знак Скорпиона, что благоприятно для Юпитера в пятом доме. И обе эти позиции становятся еще лучше для него в связи с тем, что Юпитер переходит в знак Рыб. Я считаю такое расположение чрезвычайно благоприятным, но это не снимает опасности, о которой мы уже говорили. Но все-таки самое худшее в жизни Джиппи уже позади.

– Счастлив это слышать. А как обстоят мои дела? Я имею в виду ближайшее будущее, ближайшие несколько минут.

– Я хотела кое-что показать вам, Шелл, – продолжала она. – Вы знаете, мне удалось найти дату рождения Арнольда Трапмэна в одном из биографических справочников сегодня вечером. И вот солнечная карта мистера Трапмэна... Но вы должны постараться выяснить час его рождения, чтобы кое-что уточнить в его гороскопе. Но даже и одна только дата имеет значение.

– В каком смысле?

– Ну, основываясь лишь на его солнечной карте, я могу сказать, что он скорее всего мошенник...

– Продолжайте.

– Я хочу сказать, что если он не преодолел явной склонности своей натуры, которая видна в его гороскопе, а уступил ей, стал искать легких путей, то есть путей, связанных с обманом, извилистых, обходных, то, значит, он стал жуликом. Данных пока недостаточно, чтобы утверждать это наверняка, но тут я воспользовалась своей женской интуицией.

– Хорошо, это все объясняет.

– Он умен, хитер – посмотрите на этот Меркурий, но ментальность у него криминальная, такой я еще ни у кого не встречала. Я не буду даже пытаться объяснить, из чего я делаю такие выводы, но вы уж примите их на веру, если вы собираетесь иметь с ним дело.

– Посмотрим...

– Загвоздка в том, что я не знаю часа его рождения, а эти передвижения могут рассматриваться как имеющие силу в пределах от пяти месяцев до года в любую сторону, – и это еще одна причина, почему вам стоит попытаться узнать, в какое время суток он родился. Есть основания подозревать, что сейчас он недалек от преступления и что примерно семнадцать лет назад был замешан в чем-то подобном.

Может быть, это было восемнадцать лет назад, а может, и шестнадцать. Это сгодится вам в вашей деятельности?

По правде говоря, я не знал, что на это ответить.

– Ну, – пробормотал я, – это, безусловно, интересно...

Мы еще немного поболтали, главным образом о том, что она обнаружила в гороскопах Трапмэна и Джиппи. Затем я поднялся и оглядел комнату. Она мне понравилась, и я сказал ей об этом. Потом подошел к ее письменному столу.

На листе белой бумаги, заложенном в пишущую машинку, было что-то напечатано, что-то вроде "прогноза", потому что в верхних строчках можно было прочесть: "...чрезвычайно благоприятные слияния в течение шести месяцев, начиная с настоящего момента, когда соединение вашего изменившего положение Солнца и Меркурия и благоприятное положение родственного Урана..."

Но более интересными и понятными для меня были последние две или три строчки, потому что, как только мой взгляд упал на них, я вспомнил быстрое стрекотание машинки Сайнары после того, как она захлопнула дверь у меня перед носом. Вот что я прочел: "Это даже важнее, чем сочетание... Шелл Скотт, Шелл Скотт ублюдок, ублюдок, ублюдок, и черт бы побрал его с его проклятыми Марсом и Венерой на моем..."

Внезапно Сайнара вскочила с дивана, ринулась ко мне, выхватила лист из машинки, и разорвала его, при этом она лепетала с невинным видом:

– Интересно, чей прогноз это мог бы быть? Вы...

– Да, так я заскочил только на минутку... Ого, что это?

На столе лицом вверх лежало нечто совсем не похожее на гороскоп. Я это сразу понял. Там было только два круга или кольца – и розовато-красные значки входили во внешний круг, а светло-синие были в центральном кольце. Но сегодня днем в "Путеводителе по звездам", с интересом изучая маленькие фигурки, обозначающие Солнце, Марс, Меркурий, Юпитер и тому подобное в моем гороскопе, я заметил, что все эти значки были здесь начертаны светло-синим, а на другом колесе они были темно-синими и находились точно на тех же местах, что и мои собственные планеты. Поэтому я как можно небрежнее указал на розовато-красные фигурки:

– Что это?

– Не что, а кто. Это девушка.

– Из чего это следует?

– Это я. – Она попыталась отобрать у меня этот лист, но на сей раз я ее опередил.

– Погодите минуту, – сказал я, чувствуя себя обиженным. – Я думал, вас радует, что я овладеваю астрологией так быстро.

Я мог различить символы Марса и Венеры сразу же, потому что и в моей карте они были рядом на том же градусе, близко от моего "Н", нижняя половинка которого свисала вниз как гантель. Поэтому у меня вызвал интерес тот факт, что, как я заметил, розовато-красная Луна и Венера – последняя была изображена в виде маленького кружка с маленьким же крестиком, спускающимся с него, – обе они расположены как раз над моим собственным Марсом и Венерой и странной буквой "Н".

– Просто чтобы показать вам, как далеко я продвинулся вслед за моими планетами, – сказал я Сайнаре, постучав пальцем по внутреннему кругу, а затем по внешнему, – спрошу: если это я, а это вы, тогда мой Марс и ваша Венера – сообщники?

– Они в союзе. Собственно говоря, Шелл, ваше сочетание или союз Марса, Венеры и Урана находится на том же градусе, что мой союз Луны и Венеры в знаке Рыб. Ваша Луна в Скорпионе противостоит моему Марсу в Тельце. Практически ваше сочетание Луны и Юпитера под прямым углом к моему Солнцу в Водолее. – Она указала на позиции. – Здесь, здесь и здесь. Ну что, теперь вы знаете больше, чем прежде?

– Конечно, я знаю, что это значит.

Ее глаза расширились. Она слегка повернула голову и искоса взглянула на меня.

– Знаете?

– Конечно. Это значит, что мы собираемся совершить путешествие. Да. Уехать в отпуск. Вместе. В союзе. Как насчет этого?

– Фигово.

– На мой слух это звучит очень забавно. Что значит "фигово"?

– Значит, что ваше знание астрологии фиговое или никакое.

– Ах, но идея-то неплохая, а? Я знал, что вы меня поймете, Сайнара. И поскольку мы собираемся отбыть вместе, то у меня появилась прекрасная мысль. А может быть, две-три. Каково ваше мнение?

Я наклонился поближе к ней и зашептал ей на ухо.

После чего она отступила на добрый ярд и посмотрела на меня с яростью и даже топнула ножкой, выбив из ковра глухое "бум".

– Шелл Скотт, – сказала она резко, – вы преступник. Я не провела бы с вами ни безумную волшебную ночь в Акапулько, ни день в Бербанке, даже если бы вы были единственным мужчиной на Земле, Меркурии, Марсе, Венере...

– Не надо преувеличивать.

– А также на Юпитере, Сатурне, Уране, Нептуне и Плутоне...

– Вы хотите ранить мои чувства.

– Не говоря уже о Солнце и Луне.

– Я уже понял это, можно было и не упоминать всех этих мест.

– Иными словами – нет.

– Почему вы так неразумны в отношении отпуска?

– Шелл, вы...

– Преступник, да. И мне нужен сообщник в моей преступной деятельности. Сам я не очень-то справляюсь. Перестаньте, вы ведь не ударите мужчину. Неужели ударите? О'кей! Я знаю, когда у меня скверные перспективы. Вы выиграли. Прощайте. Или скорее доброй ночи. Быстрее целуйте меня на прощание и...

– Выметайтесь, выметайтесь. У меня еще есть работа.

– Конечно. Я понимаю. Ваша работа важнее моего благополучия. Поэтому поцелуйте меня на прощание, и, может быть, вы никогда больше меня не увидите.

– О Боже! – Она молитвенно воздела свои прелестные ручки. – Хорошо.

– Не шутите? Ну...

– Я вас поцелую... только чтобы избавиться от вас. Закройте рот.

– Так что же это за поцелуй?

– Закройте свой болтливый рот и слушайте.

– Слушаю.

– Если я поцелую вас один раз, я имею в виду настоящий поцелуй, а не то, что просто вас едва клюну, вы уйдете и дадите мне работать?

– Конечно.

– Вы серьезно это говорите, Шелл?

– Конечно.

– А вот так морщиться, как это делаете вы, обязательно?

– Ну просто я валяю дурака. Вся эта работа, которой вы постоянно заняты... разве это не утомительно? Я думал, вам будет приятно немного подурачиться. Все веселей!

– Хорошо. Теперь перестаньте морщиться.

Собственно, у меня на это времени уже не оставалось. Ее губы стремительно приблизились к моим губам, налетели на них, как дикая птица, и тогда...

Все закончилось слишком быстро, хотя, если бы такой поцелуй длился как минимум двадцать пять минут, их все равно было бы недостаточно. Этот поцелуй, эти вибрации, эти восхитительные движения губ и отклики, которые они вызывали – увы! – все это закончилось слишком скоро. Закончилось внезапно.

И так же внезапно Сайнара сказала:

– Отлично. Вас поцеловали.

– Ну... – Я снова потянулся к ней.

– Прекратите, довольно.

– Прекратить? Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать: уходите, отправляйтесь, убирайтесь.

– Вы хотите, чтобы я отправлялся? После всего того, что только что было между нами?

– Черт бы вас побрал, Шелл. Проваливайте!

Я улыбнулся.

– Хорошо. Но прежде чем я уйду, я хочу, чтобы вы знали: вы действительно великолепны. Действительно и вне всякого сомнения. В душе я сентиментальный дурак, вы об этом догадываетесь, и ничто так не трогает сердце дурака, как роман. Как то, что только что было. Сладостный, нежный, слезливый роман. Как романтическая песня. Прекрасный роман. Конечно, я хотел чего-то удивительного, и вы это дали мне. Но теперь все испорчено. Вы, вы все испортили...

Она меня ударила. Я хочу сказать, она действительно дала мне пощечину. Или подзатыльник. Занесла над плечом руку, сложила свои стройные пальчики в прелестный маленький кулак, размахнулась и ударила меня по голове.

– Ну раз так, – сказал я, покачнувшись, – я ухожу.

Я повернулся, прошел через комнату. Плечи мои были опущены. Открыл дверь и вышел в темноту.

Но из темноты я посмотрел назад, на Сайнару: она потирала свою все еще сжатую в кулак руку. Терла ее и улыбалась.

Глава 13

Утром каша моего изготовления получилась такой же, как всегда, что означало, что я мог есть ее без особых опасений. Я отставил тарелку в сторону. Потом покормил рыбок.

Тропические рыбки – они у меня в двух аквариумах у стены слева от двери. Вы, как только входите в мою гостиную, сразу видите "коммунальный" аквариум на двадцать галлонов. В нем черные молли, красные меченосцы, пара маленьких энергичных зубаток, смахивающих на акул Panohax chaperi, пара Rasbora heteromorpha, изящных, похожих на белые облачка, пара нежных черных тетр, один великолепный экземпляр синего, как василек, Betts splendens и ослепительно синяя, резвая, игривая, с полосками, напоминающими пылающие неоновые трубки и с соответствующим названием – неоновая тетра. В соседнем аквариуме на десять галлонов только гуппи, но некоторые из них, украшенные изящными спинными плавниками нежных тонов и роскошными веерообразными хвостами, выглядят более красочно, чем любая рыба в большом аквариуме.

Я обмотал половинку сырой креветки ниткой и опустил в "коммунальный" аквариум. Понаблюдал, как яростно рвут ее рыбки. Посыпал в оба аквариума сухих дафний, добавил несколько тонких красных червей "тубифекс" для гуппи. Короче, бил баклуши до восьми, потом принялся звонить по телефону.

После трех безуспешных попыток дозвониться до Изи Баннерса, Бена Риддла и Девина Моррейна я позвонил в мемориальный госпиталь Морриса и справился о состоянии здоровья мистера Уилфера. Мне ответили, что у него все хорошо, осложнений нет, и что я могу посетить его уже сегодня.

Следующий звонок был адресован человеку по имени Ред Веттерман, моему коллеге. Мы познакомились, когда он работал в такой же, как у меня, конторе, где весь штат состоял из одного человека – его самого. Теперь он был главой большой и процветающей фирмы – "Детективного Агентства Веттермана". В истекшие два года я десятки раз обращался к нему за помощью, и Ред без лишних слов отправлял в мое распоряжение до полудюжины своих сотрудников. А если требовалось, то и дюжину. Они бегали по адресам, перелистывали несметное количество папок и газетных подшивок, по крупицам собирая интересующие меня сведения. В результате я экономил время, а время – деньги. О чем мне довольно бестактно напомнил Ред, когда сказал, каким будет счет за эту работу.

– Должно быть, есть правда в том, что мошенник должен ловить мошенников. А если мне понадобится информация на следующей неделе, это будет дешевле? – спросил я.

– Для тебя, конечно же, нет. Ты же знаешь, что я с тебя всегда беру больше, чем с других.

– Ты настоящий друг. Хорошо. Пока что, Ред, мне нужно получить информацию об Арнольде Трапмэне, Бене Риддле, Изи Баннерсе. Его имя образовано от Иннис 3... что-то еще.

– Уловил.

– К последним двоим я собираюсь заглянуть сам, если мне удастся связаться с ними. Вчера мне не посчастливилось это сделать. Но мне нужны данные обо всех троих, особенно если там есть что-нибудь подозрительное. Исходя из тех крох, которые мне удалось обнаружить, я хотел бы, чтобы ты обратил особое внимание на Трапмэна. Чем бы он ни занимался, все представляет интерес – нефть, газ, стихи, проституция...

– Трапмэн? А я думал, что он главным образом занимается нефтью. Он что, связан с рэкетом?

– Насколько я знаю, нет. Я просто хочу, чтобы ты ничего не упустил из виду.

– Хорошо, брошу на это троих своих парней. Возможно, что к середине дня мне удастся что-нибудь выяснить. Где ты будешь?

– Не знаю, Ред. За ту плату, что ты с меня дерешь, можно бы заставить свою хорошенькую секретаршу отпечатать все эти материалы и доставить их мне. Разве не так?

– Отпечатать? Принести? Нет. Хочешь спросить меня, почему я пошлю их с парнем?

– Нет, не хочу... Меня интересует еще один человек по имени Девин. Нет, не стоит его проверять. Забудь о нем. Я беру его подружек на себя. Но есть еще такая вещь...

Я замялся, лихорадочно соображая, в какую игру я ввязываюсь. Потом продолжал:

– Когда будешь раскапывать подноготную Трапмэна, постарайся выяснить все, что дурно пахнет – нечестные сделки, операции, граничащие с преступлением, любой намек на мошенничество. В том числе, если это было давно, скажем, семнадцать лет назад.

– Он и семнадцать лет назад занимался махинациями?

– Знал бы – к тебе не обращался... Семнадцать лет назад – плюс-минус год. Это просто... подозрение. Зови это рискованным делом, если хочешь.

– Черт, ведь это на твои деньги.

– Да, конечно, Ред. Буду держать с тобой связь.

Я повесил трубку. Потом позвонил в офис Арнольда Трапмэна, застал его секретаршу, которая, к некоторому моему удивлению, дала мне домашний телефон босса. Итак, о чудо, хоть кто-то наконец оказался дома.

Беседа продолжалась недолго. Я сказал Трапмэну, что мне не повезло, я не смог созвониться ни с Баннерсом, ни с Риддлом, и был бы ему признателен, если бы он помог с ними связаться.

Голос у него был тот же самый, что и вчера: раскатистый и громоподобный, отдававшийся гулом в ухе.

– А я был бы вам признателен, если бы вы от меня отстали.

– Нет ничего на свете, мистер Трапмэн, – сказал я, – чего бы я и сам желал больше. Но у меня есть намерение встретиться и побеседовать с этими ребятами.

– Я не разговаривал с этим сукиным сыном Риддлом, – перебил Трапмэн, – с тех пор, как он убрался из моего офиса. Но я попробую разыскать мерзавца и дам вам знать. Его нет дома?

– Если он и дома, то к телефону не подходит.

Трапмэн фыркнул.

– У Баннерса офис на Хилл-стрит в Лос-Анджелесе.

– Знаю. Но в последнее время он там не появлялся.

– Он проверяет для меня кое-какие бумаги по аренде недалеко от Лонг-Бич и должен вернуться в город сегодня. Я жду его звонка с минуты на минуту. Когда позвонит, передам, что вы хотите его видеть, пусть ждет вас в своей конторе. Этого достаточно, Скотт? Достаточно, чтобы не приставать ко мне?

– До известной степени, – ответил я. – Только вот кому она может быть известна, эта степень?

– Знаете, Скотт, – сказал он своим глубоким раскатистым голосом. – У меня от вас рези в животе, серьезно.

– Держу пари, что вы всем это говорите, – ответил я бодро. – Если вам удастся организовать для меня встречу с Баннерсом или Риддлом, вы можете позвонить мне сюда или в машину. Согласны?

Он что-то проворчал.

– Я скажу вам, Скотт, что вы зря из кожи вон лезете ради этого параноика Уилфера.

– Я сделал бы то же самое ради любого параноика, – сказал я. – Если я вам понадоблюсь, мой номер есть в телефонном справочнике. Кстати, судя по тому, как вы отзываетесь о моем друге Джиппи, вы, по-видимому, не слышали одной новости.

– А что?

– В него вчера стреляли. Это должно было попасть в газеты.

– Стреляли? В этого малыша? Кто?

– Не знаю. Пока еще не знаю.

– Стреляли! А? Черт меня побери. Его убили?

Вопрос прозвучал так, что у меня не возникло впечатления, будто Трапмэна пожирает любопытство. Поэтому я просто сказал:

– Нет. – И продолжал: – Но я знаю, что ему будет приятно ваше внимание так же, как и мне. Благодарю за помощь.

– Вы действительно меня достали! – заорал он. – Если вы будете продолжать в том же духе, Скотт, вам придется всю жизнь оплачивать счета из больниц и травматологических пунктов! Вы не первый наглец, который...

– Не беспокойтесь об этом, – перебил я, прежде чем дать отбой. – У меня уже столько неоплаченных счетов, что десяток-другой новых ничего не изменит.

Джиппи Уилфер выглядел неплохо, – конечно, если сделать скидку на тот факт, что всего двенадцать часов назад он был почти трупом. И уж, во всяком случае, он выглядел лучше, чем Одри, сидевшая у его изголовья.

Она вскочила, как только я вошел в палату, и теперь стояла и что-то теребила обеими руками, плотно прижатыми к животу. Я улыбнулся и приветственно помахал ей рукой. Она резко вскинула руки – точь-в-точь как если бы прикрывала голову от удара.

Я остановился у кровати, глядя на Джиппи сверху вниз.

– Привет, – сказал я. – Вроде бы вчера в вас долили пару пинт крови. Должно быть, так распорядился доктор. Поэтому вы выглядите лучше, чем до того как вас подстрелили.

– Меня это беспокоит, – ответил он серьезно. – Я хочу сказать, кровь меня беспокоит. Утром я спросил, откуда она, и представьте себе, они сами не знают откуда. Не знают от кого. Почему они берут ее у всякого, кто подвернулся под руку...

– Джиппи, вас не должно это беспокоить.

– И вливают ее в меня. В меня, находящегося в бессознательном состоянии, так что я не могу слова поперек сказать! А что, если она от больного человека?

– Ну полно... – сказал я и натянуто улыбнулся. – Привет, Одри.

– Добрый день, мистер Скотт. Джиппи и я... мы оба хотим вас поблагодарить, мы не могли бы себе позволить отдельную палату, это так мило с вашей стороны...

– Забудьте об этом, прошу! И, пожалуйста, не начинайте сначала. Вон видите, там в дверях малый в полицейской форме. Это не значит, что Джиппи все еще угрожает опасность, но до тех пор, пока мы не установим, кто в него стрелял и почему, есть резон принять меры предосторожности. Верно? Моя заслуга лишь в том, что я намекнул на это кое-кому, включая своего друга капитана Центрального отдела по расследованию убийств, и теперь мы все можем вздохнуть немного свободнее, что довольно трудное дело, учитывая смог.

– Так, значит, за эту комнату платит полиция?

– Не совсем так. Но они платят за полицейского. О'кей? Ну, Джиппи, больше я не могу здесь оставаться. Мне разрешили побыть только пять минут, иначе на меня напустят медсестру. Поэтому если у вас есть что сказать об этом происшествии, говорите. Вы кого-нибудь видели?

Он покачал головой, насколько это позволяла подушка.

– Я уже говорил полиции, что пошел ставить машину в гараж, и вдруг – бах! Вот все, что я помню. Очнулся в реанимации. Но вы знаете, хоть они и называют это "реанимацией", многие здесь умирают.

Я задал ему еще несколько вопросов: не слышал ли он чего-нибудь, не заметил ли чего необычного или подозрительного, может, помнит, откуда шел звук выстрела. Поговорил с ним о тех людях, с которыми до сих пор никак не мог связаться. Он ничего не добавил к тому, что я уже знал. Только растроганно признался:

– О, как я рад, что вы спросили о Деве Моррейне. Он звонил мне недавно, примерно час назад. Я рассказал ему о вас и о вашем расследовании.

Я улыбнулся несколько натянуто.

– Так вы ему об этом сказали, да? Очень мило. Итак, Девин Моррейн звонил? Ну ладно, по крайней мере он жив...

– А почему бы ему не быть живым?

– Не берите в голову. Просто мне никак не удавалось с ним связаться, с ним и с другими ребятами. А он в городе?

– Нет, он звонил по дороге из Далласа. Ехал и услышал в новостях по радио обо мне. Остановился и стал звонить мне.

– Не помните, вас оператор соединил или он набирал номер сам?

– Я просто взял трубку и сказал "Алло", а Дев назвал себя. Вот и все. А в чем дело?

– Да просто полюбопытствовал, – ответил я. – Так он едет сюда?

– Да, он был в Техасе несколько дней, искал нефть – для тех, кто занимается нефтяным бизнесом. Но сейчас уже возвращается, к полудню будет дома. Я передал, что вы хотите его видеть. Вы ведь хотите?

– Да, хочу.

– Сначала он заглянет ко мне в больницу, а потом отправится к себе. Его дом на Гранит-Ледж-роуд. Знаете, где это?

Я кивнул.

– Раз вы увидите его раньше меня, скажите, что я заскочу к нему около половины первого. Идет?

– Идет. Дев вам понравится. Вы понравитесь друг другу, ребята.

– Думаю, понравимся.

Я уже собирался уйти, когда он потянулся к чему-то на столе рядом с кроватью, и я заметил маленький белый квадрат материи на его затылке.

Когда я его спросил, что это, он ответил:

– А, ерунда! Поранился немного, когда упал. Там, на газоне, полно камней.

– Занятно, – сказал я. – Где-то я это уже слышал. Про голову. А также область живота.

– Что?

– Ничего, ничего. Поправляйтесь.

Глава 14

В одиннадцать двадцать я вверил свой "кадиллак" попечению служащего стоянки на Хилл-стрит, рядом с офисом Инниса 3. Баннерса.

За десять минут до этого Арнольд Трапмэн звонил по моему телефону в машине и сообщил, что Изи ждет меня. Я был в это время на Фриуэй, в деловой части Лос-Анджелеса. Наша беседа носила односторонний характер, говорил только он.

– Я связался с Изи, он примет вас в своем офисе в любую минуту, но не позже полудня. Я предупредил его: если беседа состоится за ленчем, ему грозит отравление трупным ядом.

– А что, он собирается меня есть? – начал я, но Арнольд уже повесил трубку.

Хилл-стрит не самое привлекательное для глаз местечко в Лос-Анджелесе. Как, впрочем, и все остальные места в деловой части города. Что до резиденции Баннерса... Унылая шестиэтажка. Выглядит на добрых сорок лет. Есть лифты, но они не работают.

Я поднялся на самую верхотуру и прошел по коридору. Вот и офис номер 616. Дверь была открыта, но я сумел прочесть надпись на ее матовом стекле: "Баннерс продакшн энд просессиз". Непонятно, правда, что это значило.

Он сидел за письменным столом в небольшом, надо полагать, двухкомнатном помещении. Из соседней комнаты доносился звук пишущей машинки. Но это было не бодрое и веселое стрекотание: тип-тип-тип, а запинающееся – т-и-п-т-и-п-т-и-п. Похоже на то, как печатаю я.

Изи Баннерс явно был невысок. Но природа, сэкономив на росте, позволила ему в качестве компенсации пойти вширь. Лишние фунты его веса выпирали на животе валиком, что стало очевидным, когда он поднялся из-за стола.

Однако Изи не казался рыхлым, у него не было того обмякшего вида, какой часто можно наблюдать у тучных людей. Лицо – широкое и полное, но не расплывчатое, и, когда он улыбался, складки, собиравшиеся в углах рта, были достаточно энергично прочерчены.

Он улыбнулся донельзя приветливо. Крепко пожат мне руку.

– Счастлив познакомиться, мистер Скотт, – уверил он меня теплым, радушным тоном. – Арнольд сказал, что вы пытаетесь связаться со мной со вчерашнего дня.

– Он абсолютно прав, мистер Баннерс.

– Садитесь. Чем могу быть полезен?

Я сказал – чем, но мне не удалось выудить из него хоть что-то, чего бы я уже не знал от Трапмэна. Баннерс ведал "сделками", находил потенциальных клиентов, желающих вложить средства в бурение скважин, и вступал с ними в контакт, то есть разъяснял финансовые права и обязанности сторон, на их глазах подсчитывал возможную прибыль, предупреждал о риске. Я подозревал, что при этом он старался представить дело так, что прибыль выглядела огромной, а риск – мизерным. Еще он следил за тем, чтобы контракты были оформлены должным образом, вел бухгалтерию, информировал клиентуру, как движется разработка скважин.

– Многие из наших клиентов никогда прежде не имели дела с бурением, – сказал он. – Поэтому они думают, что нефть забьет фонтаном, едва мы углубимся на сто футов, и очень нервничают, когда такого не происходит. Я делаю все возможное, чтобы изменить их точку зрения. Объясняю показания приборов. Забочусь о том, чтобы у всех были чертежи того или иного разреза. Слежу, чтобы информация поступала своевременно и регулярно. Докладываю об анализах грунта, сделанных в процессе бурения. И всем этим я занимаюсь один.

Он замолчал.

– Эта работа заставляет побегать и попотеть, но, когда приходит время сообщить клиентам, что мы добрались до цели, все это уже не имеет значения. Особенно когда выясняется, что скважина дает по меньшей мере триста баррелей в день. Именно это и произошло две недели назад в округе Керн.

Он продолжал говорить, стараясь представить свою полезность, отвечал на все мои вопросы непринужденно и без напряжения, даже с известной долей шарма. Приятное разнообразие после резкого и взрывчатого Трапмэна! Мистер Баннерс был ломовой лошадью, парнем, который вкалывал, устраивал сделки, встречался с людьми и совсем не походил на "веселого" Арнольда.

Он был мягок как шелк, умел втереться в доверие, никаких острых углов! Он весь был, как его имя, – легкий в общении, приглушенный, почти нежный. Тем не менее было в Изи Баннерсе нечто, что мне не понравилось.

Более того, мне не понравился он сам. Я сокрушенно вздохнул: уж не превращаюсь ли я в этакого подозрительного, раздражительного, невоздержанного на язык, капризного тридцатилетнего мизантропа? Джиппи вызвал мое удивление, Одри чуть не довела меня до безумия. Трапмэн чаще, чем кто бы то ни было, вызывал у меня желание двинуть ему в челюсть, и даже прекрасная, восхитительная, волнующая Сайнара Лэйн при соприкосновении со мной, казалось, тоже способствовала накоплению статического электричества, грозившего взрывом.

У меня было ощущение, будто я нахожусь в эпицентре незримой, но уже полностью созревшей в моем сердце бури, и из ушей у меня вылетают бледные молнии, и вокруг грохочет безмолвный гром, а может быть, не только вокруг, но и внутри, в моей голове. Может быть, это было так, а возможно, и иначе. Но если права была Сайнара, то это временное явление, преходящая, трепетная аура, которая скоро исчезнет... И я снова впал в идиотизм, считая, что та чепуха, которую мне наговорила Сайнара, может иметь какое-то отношение к реальной жизни.

И по ту сторону, как не раз говорилось обитателями сумасшедших домов, лежит безумие.

А потом Баннерс слегка повернул голову, глядя куда-то вниз, и чем-то его поза задела мою память. Воспоминание было настолько смутным, что я не мог ни сосредоточиться на нем, ни вытянуть его за ниточку из прошлого. Но уже знал: в Изи Баннерсе что-то есть, и это что-то мне следует взять на заметку.

Это произошло, когда он изменил позу и предстал предо мной в профиль. Таким он показался мне худее: Все дело было в этом. Баннерс был примерно одного возраста с Трапмэном, то есть лет пятидесяти, я же представил человека гораздо моложе и, само собой, много стройней. Скажем, лет на десять или двадцать моложе...

Я почти вспомнил, что это было, когда услышал, как Баннерс говорит:

– Арнольд передал мне, что случилось с мистером Уилфером. Это ужасно... – Баннерс сокрушенно покачал головой. – Мне нравится мистер Уилфер, – продолжал он. – Откровенно говоря, я согласен с Арнольдом, он действительно какой-то чумной, но в то же время я всегда находил его приятным, теплым и добросердечным, хотя мало приспособленным к жизни.

– Называя его чумным, вы хотите обратить мое внимание на его упорство в отношении вложения своих денег в нефтяную скважину? И на то, что он настаивал на бурении в определенном месте или даже на определенную глубину, указанную Моррейном?

Баннерс улыбнулся.

– Это только часть дела. Но вам известно, мистер Скотт, никто никому не запрещает бродить по Калифорнии с ивовым прутиком в руках, и мы согласны бурить для него в любом месте, которое он укажет. Естественно, если это будет оплачено. Почему бы и нет?

Но сначала мы приложим все усилия, чтобы разубедить его, попытаемся предложить более подходящее место. Однако есть люди, которые напрямую общаются с высшими сферами, и вот их не так-то легко переубедить.

Я улыбнулся, припомнив не только Зорину, но и многих других "избранных". Один из них утверждал, что ухитряется получать инфорацию прямо из "восемнадцатой плоскости". На мой конкретный вопрос где же находится эта плоскость, последовали только пространные и в высшей степени мудреные рассуждения, из которых следовало, что "восемнадцатая плоскость" где-то очень и очень высоко.

Раздумывая об этом, я сказал:

– Выходит, "черный ящик" Девина Моррейна сродни ивовому пруту?

– В случае с мистером Уилфером – да. Чего я не могу понять в мистере Уилфере, так это легковерия. Я ведь предупреждал его, приводил случаи, когда мистер Моррейн давал советы, не приносящие ничего, кроме убытков. Но мистер Уилфер не реагировал на мои увещевания.

– Вы хотите сказать, что рассказывали Джиппи о людях, которые по совету Моррейна вкладывали средства в нефтяные скважины, а их бурил Трапмэн?

Он кивнул.

– Я уверен, что многие сделали подобные капиталовложения, получив аналогичный совет от мистера Моррейна. К тому времени я знал двоих, кто угрохал уйму денег на скважины, а они оказались бесплодными! Их бурила компания "Трапмэн Ойл энд Гэз". Мне это известно, потому что я сам устраивал эти сделки. Один такой случай произошел много лет назад, и тот человек уже давно умер. Но мистер Уилфер мог проверить точность моих данных, поговорив с двумя другими совладельцами скважины.

– Там были еще два? Кроме Джиппи?

– Да. Три года назад мистер Кори по совету мистера Моррейна взял на себя полное финансирование всех работ по бурению скважины, которая, когда мы довели ее до глубины шести тысяч восьмисот футов, оказалась не слишком продуктивной: давала всего тысячу двести баррелей в день...

Я не сразу прореагировал, а потом спросил:

– Кори?

– Соленой воды. Что?

– Дэн Кори? Этот крупный финансист с такими большими вложениями и модными часами и...

– Да, Дэн Кори. А в чем дело?

– У меня создалось впечатление, что он просто до тошноты богат и совершенно непотопляем...

– Так и есть. Он богат. Возможно, стоит десять или двенадцать миллионов. Но что касается непотопляемости, это заблуждение. Вы с ним встречались?

– Вчера вечером. Мы говорили и о Моррейне. Но Кори даже не намекнул, что сам имел с ним дело.

– И не должен был. Он совершил ошибку, и довольно крупную. Потерял семьдесят тысяч на одной своей скважине. А мистер Кори старается не думать о своих ошибках. Возможно, это и правильно.

Сомневаюсь, чтобы он дважды споткнулся на одном и том же месте, он не из таких. Но, если вам повезет, вы можете сами спросить мистера Моррейна. Если вас это интересует.

– Интересует. Но подождите минутку. Как же, в таком случае, уже погорев однажды, Кори отважился вложить пятнадцать тысяч долларов в такую худосочную скважину, как эта? Ведь Моррейн, очевидно, приложил руку к тому, чтобы он лишился своих семидесяти кусков несколько лет назад. А именно Моррейн посоветовал Джиппи разрабатывать эту дыру, убедив его, что тут "верняк"! И Кори знал это!

Прошло немало времени, прежде чем Баннерс ответил. Наконец он покачал головой.

– У него, несомненно, были свои причины. Я уверен, что и Моррейн думал так же или был согласен с мнением советчиков Кори. Но это не имело никакого отношения к решению Дэна.

– У Кори были свои причины? Какие же?

– Он консультировался с геологами, сам осматривал место в сопровождении геолога и инженера, специалистов по нефти. А может, чем черт не шутит, он в тот момент просто был "под мухой"! Неужели это так важно?

– Возможно, что и нет. Просто я...

Я спустил это на тормозах, пытаясь про себя свести несколько разных догадок в одну идею.

Баннерс продолжал:

– Кори, как и всякий, кто проработал в этой области более полутора дней, знал, что может сам, наплевав на геологов, геофизиков и всякие штучки-дрючки вроде "дудлбага", пробурить скважину, поставить трубы и, добравшись до определенной глубины, посмотреть, что там есть. В большинстве случаев приходится бурить глубоко, потом бросать дело, закрывать скважину, пломбировать ее цементом. Если повезет, а тут это самое подходящее слово, то окажется, что нефть есть. Иногда мало, иногда много. Но гарантий нет. Однако...

Он помолчал.

– Попытайтесь втолковать это Джиппи Уилферу.

И тогда позади меня раздался громоподобный глас, способный обрушить штукатурку со стен. Он загремел как многократно усиленное эхо:

– Зачем пытаться? Имеющий уши да слышит. Но не этот идиот!

Если бы я не узнал, кому принадлежит голос, я должен был бы вернуть свою лицензию детектива еще до вечера. Но мне не надо было оборачиваться и смотреть, кто это был.

– Вижу, что сегодня вы в лучшем настроении. Это большое облегчение.

– Скотт, вы меня выводите из себя...

– Помилуйте, Трапмэн, я не имею таких ужасных намерений, но если вы настаиваете, позвольте, я выведу вас из себя где-нибудь в другом месте? Так, для разнообразия?

Высокий, плотный, обнаживший зубы в улыбке, которую я не назвал бы обаятельной, Арнольд Трапмэн пролетел мимо меня, рассекая воздух, как раскаленный снаряд, сел на край письменного стола и бросил кипу бумаг перед Баннерсом. Лицо Баннерса не изменило выражения. Он оставался спокойным, приятным, умеренно заинтересованным.

– Вы, проклятый приставучий сукин сын, – сказал Трапмэн, глядя на меня.

Его рот все еще был открыт, он явно собирался продолжить свою речь по поводу меня, но этого не произошло, потому что я почувствовал, как знакомый мне румянец гнева поднимается к лицу, и, сделав один длинный шаг в направлении письменного стола, протянул к нему левую руку и проговорил:

– Черт вас возьми, мистер, если вы не закроете свою большую пасть, я найду чем заткнуть ее...

Потом я остановился на полдороге, моя левая рука опустилась и легла на бок. После того как я перевел дыхание, я почти явственно услышал голос Сайнары Лэйн, говорящей, что мы с ним всегда будем наступать на глотку друг другу, потому что его астероиды противостоят моему сочетанию или чему-то еще столь же удивительному. Я тряхнул головой и произнес:

– Приятель, вы, вероятно, родились в полночь в полнолуние. Иначе как могло получиться, что вы такой?..

– Родился когда?

Он мигнул с ничего не выражающим видом, стараясь понять, что я имел в виду, но у него не получалось. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление.

Я облек свое замечание в такую странную форму только потому, что думал против своей воли о Сайнаре Лэйн. О Сайнаре, которая кроме других многих странных вещей хотела еще того, чтобы я узнал время рождения Трапмэна, и плевать, если это вызовет шум, сказал я себе.

Но именно потому, что Сайнара все еще была у меня в мыслях, мне в голову пришло, и я испытал от этого чуть ли не садистское удовольствие, что сейчас мне представилась замечательная возможность, именно сейчас и здесь, крепко прищучить Трапмэна. Так, чтобы он узнал-таки наконец где раки зимуют! Может быть, даже выпустить из него толику его кислой крови?

Поэтому я сделал еще один шаг к нему, и, стоя примерно на расстоянии фута, улыбнулся и спросил:

– Да, кстати, друг, когда вы родились? В какое время дня?

– Примерно в половине седьмого вечера, – начал он автоматически. Но тут же осекся, пристально глядя на меня яркими синими глазами. – А в чем, черт возьми, дело?

– Видите ли, в последнее время я глубоко погряз в оккультных науках, – сказал я, все еще улыбаясь. – Черпаю мудрость, пребывая у ног четырехсотлетнего йога в Бербанке, ноги у него, кстати, замечательные. Для его возраста. Итак, теперь, поскольку я знаю, что вы родились в половине седьмого вечера во время эпидемии бубонной чумы, я всего лишь стараюсь настроиться на... как бы это сказать?.. на сигналы из астральной плоскости, и теперь я вижу и знаю все об Арнольде Трапмэне. Ну как, верите этому?

Выражение его мясистого лица, изрезанного глубокими морщинами, постепенно стало менее озадаченным и более заинтересованным. Без сомнения, Трапмэн верил в оккультизм и мою сверхмудрость не больше, чем в то, что йоги носят в носу золотые кольца. В то же время он остро чувствовал, что у меня есть какая-то цель, и очень хотел выяснить, в чем она заключается.

– Конечно, – проговорил он медленно, – в этом заключен огромный смысл.

– Великолепно. Обладая такими знаниями о вас, я, посоветовавшись со своей мудростью, могу сказать многое. Что вы, например, в последние несколько дней очень нервничаете, много кричите и напряжены. Возможно, что у вас плохо работает кишечник. Итак, вы – мошенник.

Я не собирался этого говорить. Это само собой вырвалось. А также и про кишечник... О'кей, налицо обычное оскорбление. Но слово "мошенник" было уже чересчур. Трапмэн, однако, как будто не имел ничего против любых моих комментариев, во всяком случае, он пока не показал, что имеет что-либо против. Более того, ответил мне улыбкой и философской сентенцией:

– Как и каждый из нас... разве не так? Но в чем же мое мошенничество, позвольте узнать?

– Вы мастер на все руки в разных областях. По крайней мере, так утверждают звезды. Чтобы выяснить, в какой области вы мошенничаете по преимуществу, я должен надеть другие очки. Впрочем, кое-что могу сказать и так. Сейчас вы связаны с чем-то, что имеет весьма сомнительный и опасный характер и что пересекается с каким-то вашим поступком, совершенным много лет назад. Этим-то пересечением и обусловлена ваша нервозность... Да, Арнольд Трапмэн, тот ваш давний поступок был столь же сомнителен и опасен, как...

И вдруг я почувствовал, что не могу этого произнести. Почувствовал, что начинаю сходить с ума, если, конечно, уже не сошел. Меня охватило дьявольское удовлетворение от мысли, что я могу сильно огорчить Трапмэна, сообщив ему информацию, которую, как он считал, мне неоткуда было взять.

Прекрасно! Это ведь действительно выведет его из равновесия и страшно расстроит.

Мог ли он догадываться, как я раскопал все это, от кого и где получил эти никому не известные сведения?

Я-то знал – от кого. От одного безумного астролога!

Безусловно, Сайнара Лэйн была очаровательной девушкой. Этого нельзя было отрицать. Но справедливым было и то, что она была безумна, это ее бормотания я только что так весело выболтал. К своему стыду.

Но садистское удовольствие пересилило мои стыд.

Трапмэн и Баннерс с детской непосредственностью смотрели мне в рот, с нетерпением ожидая продолжения. Поэтому я был вынужден завершить начатое, правда, не слишком уверенно:

– Как и то, что вы содеяли семнадцать лет назад.

И тут что-то произошло.

Я не знаю, что это было. Трапмэн не стал дышать чаще и не побледнел. Он не зарычал на меня и не разразился проклятиями. Но что-то в нем неуловимо изменилось, может быть, выражение ярких глаз, может быть, что-то другое, но изменилось явно.

Послышался легкий выдох, потом легкий вдох, но это было дыхание не Трапмэна, а Баннерса. Я посмотрел на него, он выглядел столь же приветливым, но теперь эта приветливость обрела неподвижность гипсовой маски.

Ни один из них не произнес ни слова.

Прошло пять секунд, которые показались мне вечностью. Было очень тихо, очень, очень тихо, и мне оставалось только повернуться и выйти.

Я миновал шесть пролетов лестницы, соображая: "А что же это, черт возьми, было? Что же там такое случилось?"

Глава 15

Гранит-Ледж была одной из тех узких извилистых улиц, которые ведут к холмам Голливуда. Дом Моррейна стоял среди привольно раскинувшихся деревьев, несколько отступая от изгиба дороги. Его владелец имел возможность наслаждаться не только прекрасным пейзажем, но и благом уединения.

Я попал туда в четверть первого и думал, что мне придется ждать, пока прибудет Моррейн. Но аккуратный "CMG" был уже припаркован в конце подъездной аллеи, так что мне оставалось только поставить свой "кадиллак" позади фургона.

Дверь с тыльной стороны "CMG" была открыта, и из нее торчали две ноги с очаровательными изгибами. Полюбовавшись ими, я пришел к выводу, что Девину Моррейну они принадлежать не могут, пусть он и чертовски хорош собой.

Я вышел из машины и приблизился к ногам.

– Привет, – сказал кто-то. – Когда Джиппи вас описывал, я думал, что он меня разыгрывает, но если вы Шелл Скотт, то он ничуть не преувеличил.

Мне хватило и неполной секунды, чтобы понять, что со мной разговаривает не обладатель прелестных ножек.

– Это именно я, мэм... или мисс. Кто из вас это сказал?

Из темноты моторизованного "дома на колесах" показался долговязый худощавый парень. Улыбаясь, он встал прямо передо мной и протянул руку.

– Девин Моррейн, – представился он.

– Я так и предполагал, – ответил я ему рукопожатием.

Он был удивительно привлекателен – длинные волнистые черные волосы, темно-синие глаза под длинными ресницами, на сильно загоревшем лице при улыбке ослепительно сверкали белые зубы, правда, слегка кривоватые, как и сама улыбка.

На нем был белый пуловер, плотно облегающий широкие плечи и мускулистую грудь, белые брюки, легкие кожаные сандалии. Брюки поддерживал не ремень, а кусок веревки. Так мне показалось. Да, это был кусок веревки.

– Я только что видел Джиппи в больнице и узнал от него, что вы помогаете ему и Одри. А их друг – мой друг. Чем я могу быть вам полезен?

Я тут же понял, что на такого парня трудно рассердиться. Но все же решил попытаться.

– Вы можете уделить мне пятнадцать минут вашего времени, мистер Моррейн? – спросил я. – Всего несколько вопросов.

– Конечно, – с готовностью ответил он. – Пожалуйста, зовите меня Дев. Так меня все зовут. Вы ведь Шелл, верно?

– Верно.

Теперь я уже лучше мог разглядеть и спутницу Дева в глубине фургона. Наряд ее составляли плотно облегающие розовые шорты и розовый свитер. Ногти на босых ногах были покрыты синим лаком, что мне показалось странным.

– А, так вы заметили Петрушку, да?

Моррейн указал на нее согнутым пальцем, а потом на свою левую ногу:

– К ноге, Петрушка!

И улыбнулся мне.

– Их надо тренировать, пока они молодые, а иначе отобьются от рук.

Девушка, шутливо рыча на своего "дрессировщика", послушно скользнула вперед и ухватилась обеими руками за его левую руку, повиснув на ней, как некий соблазнительный розовый плод. Петрушке было от силы восемнадцать, но ее формы подошли бы и двадцатипятилетней, глядеть на нее было любо-дорого.

– О, – сказал я дружелюбно. – Да у вас еще уйма времени для дрессировки. Верно, Петрушка?

Она зарычала и на меня, потом проговорила:

– Ох, моим ногам жарко, – подняла одну босую ступню и потерла ее об икру, потом проделала то же самое с другой ступней. – Заходите в гости, мы польем их мартини, – сказала она бодро.

– Мы вымочим твои прелестные ножки в ведре, – пошутил Дев. – Но давай не будем устраивать бедлам и не будем наполнять джином ванну, Джозефина, хорошенького понемножку. Хотя хорошенького много не бывает.

– Золотые слова! – закричала она. – Поменьше вермута, побольше джина!

Моррейн выудил из кармана кольцо с ключами и, передав их своей прелестной крошке, легонько шлепнул ее по округлому, вполне спелому заду. Она повернулась и заспешила к дому.

– Мартини вам подходит, Шелл? – спросил он, снова поворачиваясь ко мне.

– Слишком раннее время, чтобы нагружаться. Хотя я мог бы принять ванну.

Он засмеялся, вытащил из кармана еще один ключ, запер дверцы трейлера.

– Пошли. Она хорошенькая штучка, правда? И не такая тупица, как кажется.

– Выглядит чертовски интеллектуальной, так мне показалось. Я слышал, как вы назвали Петрушку Жозефиной. Я не ослышался?

Мы прошли к дому по неровной кочковатой корейской траве и оказались в тени ветвей джакаранд.

– Ее имя Мэри Лу. Просто Лу, – сказал Моррейн. – Но, мне кажется, это звучит как-то удручающе уголовно. Вот почему я экспериментирую с именами. Она прекрасно отзывается на "Мадлен", но, мне кажется, обращение "Петрушка" будит в ней все самое лучшее.

– Ну, в таком случае, пусть и остается Петрушкой, – заметил я.

Мы вошли в дом – дверь была оставлена открытой, по-видимому, приятельницей Моррейна.

Петрушка подошла к нам, вертя в руке ключ. Лицо ее выражало недоумение.

– Мне не пришлось им воспользоваться, – пробормотала она. – Дверь уже была открыта.

Он озабоченно посмотрел на меня:

– Подождите здесь. – Потом прошел в глубь комнат.

Я ждал в компании Петрушки, пока он не вернулся. Он произнес:

– Кажется, кто-то побывал здесь. Хотя особого беспорядка не наделал. Кое-что сдвинуто с места, но, похоже, ничего не пропало.

– Может, лучше сообщить в полицию?

Он даже не дал мне закончить.

– Ни в коем случае, – сказал он. – Забудьте об этом.

Я поспорил с ним, но не особенно рьяно, ведь дом был его. На этом и порешили. А через минуту мы уже сидели в комнате с низким потолком, меблированной и отделанной в стиле, какого я никогда не встречал прежде и о существовании которого даже не подозревал. Там ничто ни с чем не сочеталось. Плетеный стул и легчайший бамбуковый диванчик совершенно не соответствовали и столу из темного, тяжелого даже на вид дерева. Картины и маски, идолы, фигурки, пара гобеленов – все было вразнобой. Деревянное копье, изящное, как стрела, рядом со щитом, который, вполне возможно, мог быть изготовлен из слоновьей шкуры... древнее кремневое ружье и современнейшая винтовка с оптическим прицелом... медный кальян со змеевидным чубуком... Сумятица форм, калейдоскоп красок, но все в каком-то гармоническом беспорядке – вот вывод, к которому я пришел, когда немного освоился.

– Уродство, да? – спросил Моррейн жизнерадостно. – Этот хлам я собирал по всему свету. Но кое-что из него просто не имеет цены! Например, эта кукла в человеческий рост с острова Бали. Или вон тот бюст из нефрита. Бог знает сколько они стоят, даже если оценивать на вес, но какова работа! Я знал этого художника, мы познакомились, когда я был на Бали, это его жена, по крайней мере такой была прекрасная Мелюма пять лет назад.

Он помолчал, глядя через комнату на скульптуру.

– Возможно, Мелюма растолстела, покрылась морщинами и постарела, но эта моя каменная красавица навсегда останется молодой и прекрасной, даже когда все мы умрем и превратимся в прах.

Он откинулся на спинку стула и скрестил свои длинные ноги.

– Но ведь вы пришли сюда не для того, чтобы любоваться моими трофеями и безделушками. Кроме того, я слышу, что в ванной комнате течет вода.

– А может, огромное количество джина, – сказал я, прислушиваясь. – Ну так вот, я здесь потому... Кстати, Джиппи упомянул, что я частный детектив?

Моррейн кивнул.

У меня между тем появилось предчувствие, что я недолго буду пользоваться безраздельным вниманием Моррейна, так что следовало поторопиться. И начинать, наверное, надо с того, чтобы взять да и пересказать ему всю не слишком лестную для него информацию, которую собрал о нем, пока добирался сюда. Потом задать несколько вопросов и послушать, что он на них ответит.

Это самое я и сделал, начав с того, что меня наняла Одри, и завершив беседой, которую только что имел с Баннерсом. Нет нужды уточнять, что я не стал повторять свои замечания, относящиеся ко времени рождения, йогам и прочей экзотике.

Когда я закончил, Моррейн помолчал несколько секунд, и объявил:

– Я и гроша не дам за то, что говорит Трапмэн. Там есть нефть. И не пятнадцать – двадцать баррелей в день. А пятьсот, если не больше...

– А этот ваш прибор, Дев... Если я правильно понимаю, он показывает не только есть или нет тут нефть, но и ее количество?

– Да, в определенных пределах.

Он пробежал рукой по своим черным волосам.

– Я совершенно точно могу определить наличие углеводородов – в объеме, достаточном, чтобы оправдать бурение. И могу определить, сколько будет давать в день та или иная скважина. Погрешность при этом – плюс-минус двадцать процентов. А теперь очевидно, что выработка из скважины уменьшается постепенно в соответствии с математической формулой и стоимостью продукции. Но на нее могут влиять и другие факторы. Они могут широко варьироваться. Это же так ясно! Вы понимаете меня, Шелл?

– Кажется, понимаю, – ответил я не очень уверенно. – Но не понимаю, к чему вы клоните.

– О'кей. Предположим, я осматриваю участок и прихожу к заключению, что нефть есть, и скважина, если ее пробурить на оптимальную глубину, должна давать сто двадцать баррелей в день. При этом добыча будет уменьшаться, скажем, на пять процентов в год в течение первых десяти лет ее работы. Это будет означать, что за десять лет... объем добытой нефти будет равен... трем-пяти-единице-трем-восьми-пяти-точка-плюс... то есть тремстам пятидесяти одной тысяче тремстам восьмидесяти пяти баррелям, а может, и четыремстам тысячам двумстам шестидесяти трем, но скорее где-то посередине между этими пределами.

Какое-то время я молчал, воздерживаясь от замечаний. Потом сказал:

– В это немножко трудно поверить, Дев, даже больше чем немножко. Не только в эти последние цифры. А в то, что я слышал, будто вы можете установить с абсолютной точностью, как вы это называете, присутствие углеводородов.

– Я это делаю, – проговорил он спокойно. – По крайней мере двадцать моих скважин функционируют успешно. И это только за последний год. Пять из них бурила компания "Трапмэн Ойл энд Гэз", уже после эпопеи с Джиппи. Но пока мало кто верит в мой прибор, только я сам и еще несколько человек. Пусть так. Но, вот увидите, Шелл, скоро все изменится.

Я улыбнулся:

– Возможно, так и будет. Но звучит фантастично. Двадцать скважин только за последний год? Да? И никаких проколов?

– Ну, пару раз прокололся. И до сих пор не знаю, в чем там дело. Иногда такое случается. Я над этим работаю.

– Отлично. Я тоже сейчас работаю над одним делом. Но хвастаться нечем. А вот ваши достижения потрясают воображение. И как вам удается держать в голове все эти даты, факты и цифры: икс баррелей в такое-то время по игрек долларов и так далее...

– Вы имеете в виду цифры, которые я вам назвал? Ну, сами данные я просто с потолка взял – для наглядности. Но я ведь не вызубрил их и все расчеты вчера или в прошлом месяце, чтобы при случае покрасоваться перед вами. – Он улыбнулся. – Я думаю, вы имели в виду как раз это?

– Верно.

– Иногда я забываю, что мое математическое мышление большинству людей кажется чем-то странным, даже противоестественным. А для меня оно обычное дело.

Он переменил позу, скрестив ноги по-новому, и продолжал:

– Когда я был ребенком, все думали, что из меня выйдет гений по ! части цифр, эдакий математический супермаг. Я оперировал шестизначными числами: в уме умножал, делил, вычитал, складывал, а также извлекал квадратные корни – и все это с невероятной скоростью и точностью. Простите за нескромность, но так было. Кстати, я все еще способен это проделывать.

– Вы хотите сказать, что в том примере вы все считали в уме прямо на моих глазах? Что, начиная со ста двадцати баррелей в день, эта продукция может снижаться на пять процентов в год в течение неизвестно какого числа лет, и если все это сложить, то получается... Именно это вы хотели сказать?

– Это была математическая модель процесса. В жизни так, конечно же, не бывает. Не бывает, что в каждый из трехсот шестидесяти пяти дней вы добываете стабильно одинаковое количество нефти, и вдруг на триста шестьдесят шестой день – ровно на пять процентов меньше. Но я должен был изобразить это именно таким образом, а иначе вы бы не поняли. И так я рассчитал.

– Черт знает что вы говорите!

– Ничего подобного. В первый год сто двадцать баррелей в день, во второй – сто четырнадцать, в третий – один-ноль-восемь-точка-три, на десятый – семь-пять-точка-шесть-три. То есть добыча снижается к этому времени до семидесяти пяти баррелей в день.

– Дев, я девять раз из десяти ошибаюсь, когда начинаю складывать или вычитать. Поэтому не пытайтесь доказать мне...

– Да, вы, возможно, ошибаетесь, Шелл. Но я это делаю автоматически и всегда правильно. Я вовсе не вижу цифры на той доске, которая помещается у меня в мозгу. Я просто ставлю себе задачу и тут же получаю ответ. Я не учился этому. Я просто умею это. И всегда умел, сколько себя помню. Что сейчас помогает мне в интерпретации показаний моего холаселектора. Но об этом нет смысла говорить.

– Дев, вы кажетесь мне славным малым, но, черт возьми, если вы собираетесь морочить мне голову своими...

– Давайте возьмем другой пример. Давайте будем исходить из того, что в первый год скважина дает пятьсот пятьдесят баррелей в день, но постепенно добыча снижается на четыре процента во второй год эксплуатации скважины и на пятьдесят в одиннадцатый и последующие два года...

И Моррейн снова, как ни в чем не бывало, стал сыпать математическими выкладками, еще более сложными, чем те, что он выплеснул на меня в первый раз, оперируя цифрами, которые он называл дневной выработкой то в конце тринадцатого года эксплуатации, то в начале пятнадцатого – при условии, что тем временем на скважине проводится то, что называется "посреднической" работой. При этом он бойко переводил разговор с баррелей на тонны, с тонн на доллары, приводя цены за баррель сырой нефти разного качества, головоломной цифрой, которая, по его мнению, означала величину общей добычи и общего дохода, получаемых за пятнадцать лет.

– Дев, – сказан я тупо. – Как мне в этом разобраться? Я предоставляю это вам. Раз вы способны все это произнести и не сломать себе зубы. Но все-таки это не...

Без малейшего колебания он промолвил:

– Сто двадцать девять тысяч семьсот девяносто два.

Он говорил быстро, но как-то механически – словно заработала невидимая машина.

– Подвергните меня еще одному испытанию, если необходимо, – сказал он. – Но не предлагайте более чем шестизначные числа.

– Давайте подвергнем.

Я выудил ручку и записную книжку и приготовился записывать.

– Сколько будет четыре тысячи восемьсот девяносто девять на восемьдесят две тысячи семьсот восемьдесят шесть? Быстро, быстро!

Он посмотрел куда-то выше моей головы. И смотрел секунду, не больше. Потому что едва отзвучало это второе мое "быстро", как я уже получил ответ. Я записал его вместе с цифрами, которые назвал ему, и начал их яростно перемножать, но после того, как запутался, решил, что сделаю это позже, на досуге.

– Ну что же, это достаточно близко. Очень интересно. Но давайте вернемся к нашей первоначальной теме. На чем мы остановились? Ах да, ваш прибор! Тут мне вот что непонятно: если вы изобрели что-то столь замечательное, как то, что вы мне описали, почему тогда крупные нефтяные компании не стучат вам в дверь и одновременно не бьют друг друга дубинками по головам прямо у вас на глазах?

– Вы хотите сказать: если я так умен, то почему не богат? Ну если вы соорудите мышеловку, то желающих избавиться от мышей надо еще убедить, что ваша мышеловка – самая лучшая. Только тогда они заплатят столько, сколько она стоит. Или, если выразить это иначе, сколько я стою. В последнее время я как раз занимался этой проблемой, и у меня есть основания надеяться, что я разбогатею через несколько месяцев. Я буду богаче, чем Гальбенкян, и это будет только начало.

– Кто такой Гальбенкян?

– Он уже умер. Его звали Мистер Пять Процентов, потому что он получал пять процентов за разработку недр от огромного количества скважин, и эти пять процентов от многих скважин складывались во много-много миллионов долларов и фунтов и песо для Гальбенкяна. Он пришел мне на ум, потому что пять процентов – это моя такса за нахождение месторождений и указание мест, пригодных для бурения.

– Но вы ведь ничего не получаете, если скважина оказывается пустой?

– Пустых скважин не будет.

– Я сомневаюсь, что Дэн Кори и еще некоторые люди, о которых я недавно слышал, согласились бы с этим утверждением.

Кажется, это замечание его не задело. Или, вернее, задело, но не рассердило.

– Да, с Кэри, – сказал он, – вышло неважно. К сожалению. Но я тогда все еще разрабатывал свой холаселектор, совершенствовал его и объяснялся с людьми, которые теряли деньги из-за того, что бурили там, где, как я в то время считал, они должны были бурить. Понимаете? Они участвовали в эксперименте.

Он подался вперед, пронзив меня своими темно-синими глазами.

– Я с них не брал денег, только небольшой процент от их "рабочего вклада".

– А как насчет Джиппи? У вас с ним была заключена какая-то сделка?

– Верно, – кивнул он. – Но сначала о Дэне Кори. Единственная проблема, которая у меня с ним возникла, это то, что я в то время считал свой инструмент совершенным, но потом выяснил, что требуется доработка. Это было до того, как я убедился, что существует разница между пресной и соленой водой.

Он слегка улыбнулся.

– Иногда большая. В случае с Кори это разница между скважиной, дающей нефть, и пустой. Мы бурили в округе Керн, недалеко от Бекерсфилда и набрели на небольшое количество нефти и обилие соленой воды – ее можно найти где угодно, а вовсе не только на побережье, – но там ее оказалось столько, что у нас пропала всякая надежда завершить бурение скважины. Поэтому мы оставили ее. Видите ли...

Он молчал секунду-другую, потом продолжил свою речь.

– Видите ли, мой инструмент принял за нефть соленую воду, потому что ее удельный вес выше, чем у пресной. Удельный вес пресной воды – стандарт – равен единице. Соленой – один и четыре десятых. А удельный вес нефти – ноль целых шесть или семь десятых... Не пугайтесь, я не собираюсь вдаваться в технические подробности... Подытоживая, могу сказать, что мой прибор дал неправильные показания. И я целый год работал над устранением этого несовершенства. Что мне и удалось, конечно. Теперь для меня это не проблема. Но тогда... Да, я получил хороший урок.

– И хороший урок для Кори. Эта наука стоила ему около семидесяти тысяч долларов?

На красивом лице Моррейна впервые появилась тень раздражения, его черные брови сошлись на переносице.

– Да, это было тяжело для нас обоих. Для меня даже мучительнее, не знаю, отдаете ли вы себе в этом отчет.

– О'кей, – сказал я. – У вас была одна проблема, и вы с ней справились. Но откуда вы знаете, что нет других? Может, вы их просто еще не обнаружили?

– Нет. – Моррейн покачал головой. – Нет. Я проверил все. Это заняло немало времени, я признаю это, но зато теперь холаселектор совершенен. Я удовлетворен. Скоро это удовлетворение разделят со мной и другие.

Он встал и начал ходить взад и вперед, сцепив руки за спиной.

– Слушайте, Шелл, то, что я сделал, вовсе не чудо и не означает возникновение нового направления в науке. Я просто использовал то, что известно о лазере, голографии, симпатических вибрациях, резонансе, включая некоторые исследования Николы Теслы в этой области, пока еще недостаточно широко известные, плюс мои собственные блестящие концепции, а в результате то, что я называю магносонантным холаселектором.

– А вы не могли назвать его "Веселым денди, искателем нефти" или как-нибудь менее зубодробительно? Если у него будет имя полегче, вы сможете продать миллионы таких приборов...

– Моя настоящая цель – продать только один вместе с моими персональными услугами, поэтому имеет не слишком большое значение, как я его называю.

Я раскрыл рот, чтобы что-нибудь сказать по этому поводу, но он так и остался открытым. Комментариев не последовало. Из-за дома вышла, не спеша, как бы прогуливаясь, Мэри-Лу-Жозефина-Петрушка-Фу-ты-Ну-ты, столь же нагая, как и в день ее рождения, со стаканом мартини в руке. Стакан был настолько полон, что ей приходилось двигаться крайне медленно и очень осторожно. Другая рука, сложенная "чашечкой", находилась под стаканом, чтобы не дать пропасть ни единой капле, если напиток расплещется. Должен заявить с полной ответственностью: это было зрелище, заслуживающее внимания.

Она прошла мимо меня к Моррейну, который все еще стоял, но сейчас его руки уже не были заложены за спину.

Он дружелюбно посмотрел на нее, будто его это явление позабавило, и сказал, улыбаясь:

– Ах ты, вольная душа, моя маленькая Мелинда!

– Я сделала тебе мартини. До того как залезть в ванну.

– Вижу, – ответил он. – Да, я бы с удовольствием выпил мартини, но...

Он взглянул на часы на левом запястье.

– У меня, дорогая, важное свидание, и мне надо сохранить ясную голову.

Я подумал, что Моррейн намекает на продолжение разговора со мной, но он сказал:

– Поэтому я только сниму пробу. Но позволь тебе посоветовать: предложи этот прохладный деликатес, сооруженный твоими маленькими горячими ручками, моему полному энтузиазма другу Шеллу Скотту. Видишь, он подползает к тебе сзади.

Я и не думал "подползать". Возможно, я только слегка подался вперед, но ни один беспристрастный наблюдатель не сказал бы, что я делаю нечто подозрительное.

Мелинда, или как там, черт побери, ее звали, повернулась и двинулась ко мне своей очаровательной походкой.

– Не будет ли вам угодно?..

– Хм-м, – выдохнул я.

– Право же, он хорош. Я вообще не налила туда вермута.

– Рад это слышать. Но...

– Вы только пригубите, чтоб не лилось через край.

– В этом есть смысл. В этом масса смысла. По крайней мере, я слышал много вещей, в которых смысла гораздо меньше. Итак...

– Я его подержу для вас, пока вы сделаете глоток. Нормальненько?

– Нормальненько, – согласился я.

Она придвинулась еще ближе, поднеся полный до краев стакан к моим губам, а я наклонился вперед, чтобы отпить немного, и тут заметил, что за этой безумного томатного цвета спиной Дев Моррейн лопается от беззвучного смеха.

– О, вы отхлебнули слишком много, – сказала девушка. – О, он у вас льется через нос.

– Почему бы и вам не вымочить голову и все ваши остальные прелести в ванне? – спросил я ее. Спросил после того, как выудил из своих ноздрей то, что на вкус очень напоминало маслину и ямайский перец.

– Вы не привыкли много пить, да? – поинтересовалась она ласково.

Я промокнул глаза носовым платком.

– Нет, так не привык.

– Хотите допить остальное? – спросила она, протягивая мне стакан с мартини и всем, что в нем осталось.

– Конечно. На этот раз я вылью его в ухо.

Я взял стакан, и она, весело поболтав в воздухе пальчиками, удалилась тем же путем, что и пришла.

Когда Моррейн отсмеялся, я произнес:

– Ну, конечно, это было забавно, но давайте вернемся к вашему "дудлбагу".

Я осекся не потому, что он что-то сказал, – нет, он не сказал ничего, но лицо его побагровело от гнева, губы сжались в неразличимо узкую полоску. Он попытался выговорить что-то, но не смог. Повернулся, снова сцепил руки за спиной, сделал круг, направился к своему стулу, сел и хлопнул руками по коленям.

– "Дудлбаг", – проговорил он наконец.

До этого момента я старался воздерживаться от этого термина, потому что Джиппи и Сайнара убедили меня, что это вызовет в Деве Моррейне не самый лучший отклик. Они были правы. И я думаю, что я и сам не употребил бы этого запретного слова, не отвлеки меня определенные обстоятельства.

После нескольких минут безмолвия я произнес:

– Простите, Дев, право, не знаю, работает ли ваш прибор или нет, но я не собирался отзываться о нем...

– Прибор – это, конечно, другое дело, – проворчал он кисло. – Прибор – это, конечно, лучше, чем... – Он нахмурился. – Наверное, за все эти годы я стал очень чувствительным к этому проклятому слову. Каждый раз, как его слышу, у меня начинается слюнотечение, как у собаки Павлова. Не от голода – от бешенства. Я представляю, как те, кого по причине тупости исключили когда-то из детского садика, смотрят на меня, тихонько ржут и вертят пальцем у виска. Это чертово слово...

Он не закончил фразы, кивнул пару раз, будто продолжал безмолвный диалог с самим собой, поглядел на часы, снова кивнул и посмотрел на меня.

– Шелл, мой подозрительный друг – или, может быть, враг? – не хотите ли поглядеть, как работает этот... – Он закрыл глаза, вздрогнул и с омерзением продолжил: – ..."дудлбаг"?

– Это было бы интересно. Но я, вероятно, не пойму, работает он или нет, если мне не покажут его по телевизору.

– Между рекламами, – сказал он. – Я понимаю. Ведь мы умеем распознавать, что настоящее, а что нет, верно? Но мне бы хотелось показать, что может мой холаселектор в полевых условиях. Можете поверить моему слову, я знаю, что означает, когда он делает то, что должен делать. Думаю, и вы уловите, в чем тут смысл.

– Надеюсь.

– Это помогло бы понять, с чем вы имеете дело. Разумеется, если вы действительно заинтересованы в том, чтобы дойти до сути в истории со скважиной Уилферов. Ради Джиппи и Одри, я хочу сказать. Ну как?

– Согласен. Но я так или иначе доберусь до сути, где бы она ни была, если она, конечно, есть, и, мне кажется, я смогу ее распознать под любым соусом.

– Тогда пошли.

– Куда?

– Да недалеко, на ближайший пустырь, там я продемонстрирую свою гениальность. Будет о чем рассказывать на старости лет. Еще бы, быть знакомым лично с легендарным Девом Моррейном до того, как он заработал свой первый миллиард!

– Замечательно! Не забывайте, что и вы тоже сможете рассказывать тем же самым людям, что знали меня до того, как заработали свой первый миллиард.

– Возможно, я еще вас полюблю, Шелл. Пошли.

Мы отправились.

Глава 16

Сначала мы шли обычным шагом, потом все быстрей, потому что Моррейн был не только задумчив, но и чувственно возбужден. Он провел минуту в ванной, под предлогом того, что ему надо предупредить свою многоименную и, вероятно, обладающую многими талантами подругу, что мы ненадолго уходим и чтобы она не оставляла в ванне больше одного кольца.

Когда он вернулся, его руки были мокрыми. И не мудрено – мало кому удается выйти сухим из воды! Вытираясь полотенцем, он недовольно заметил:

– Женская работа никогда не кончается.

А затем мы вышли из дома и уселись в кабину автофургона.

– Похоже, в дороге вы не очень склонны к разговорам? – спросил Моррейн после того, как мы вихрем промчались примерно двадцать две мили. Он в этот момент уже припарковывал машину. Где? Я не мог бы ничего сказать об этом месте, кроме одного: тут было красиво.

– Я так и не понял, что мы делаем, вы, маньяк. Думал, вы собираетесь угнаться за световыми волнами.

– Привык ездить на гоночных машинах, – сказал он, будто это все объясняло.

Мы вышли из машины. Моррейн открыл заднюю дверцу и скрылся внутри. Послышались щелчки, будто он отпер пару замков, потом он вышел, осторожно держа перед собой "черный ящик", он был похож на усеченную пирамиду с основанием два на два и высотой примерно в два фута. На верхнем срезе этого "ящика" было три круглых датчика со шкалами, а под ними три непрозрачных кружка из тусклого беловатого пластика; по углам выступали телескопические антенны, такие же, как в портативных телевизорах, но много тоньше. Они были почти как тонкая серебряная проволока.

– Так это он? – спросил я.

– Да. Единственный в мире магносонантный холаселектор. Что, не похож?

– Нет.

– Подождите, сейчас я подключу его к магнитотропному стабилизатору...

Моррейн опять скрылся в трейлере и вынес оттуда легкий стенд, смахивающий на обычный столик высотой в три фута. С той разницей, что столешницу окаймлял металлический двухдюймовый бортик; таким образом, получалось своего рода гнездо, в которое вставлялся "черный ящик". Только вместо четырех ножек, как бывает у обычного стола, этот имел всего три.

Если не считать "ножкой" металлического штыря, отполированного до блеска и заостренного, дюймов на шесть превосходившего по длине все три настоящие ножки; верхний его конец, дюйма два, торчал из самого центра столешницы.

Моррейн с силой налег на стабилизатор, погружая острие в землю, потом поднял "черный ящик" и бережно вставил в гнездо.

– Вот так. Теперь это выглядит более впечатляюще? – спросил он.

– Пока не слишком.

– Наблюдайте за мной.

В течение следующего получаса я следовал за ним, повторяя все его зигзаги. Должен признаться, что Моррейн ничего не старался от меня утаить. Разумеется, он не открыл своего волшебного "ящика" и не пригласил меня покопаться в нем, но зато объяснил, что произойдет с разными стрелками, датчиками и кружками, когда холаселектор начнет действовать, и что это будет значить.

Насколько я мог судить, он не прилагал усилий к тому, чтобы стрелки двигались, а по кружкам непрозрачного пластика пробегали какие-то маленькие значки вроде точек. Это было очень похоже на видимую на дисплее регистрацию сердечной деятельности, которую наблюдает врач при обследовании. Если это, конечно, не было каким-то родом телепатии – во что я, впрочем, не склонен был верить. Как и в то, что его таинственное приспособление действительно могло как-то реагировать на минералы или углеводороды, скрытые в толще земли. Но Моррейн не нажимал ни на какие кнопки и не колдовал тайком над клапанами или проводами, когда я, как ему могло показаться, не смотрел на него. Он только передвигал сам прибор, каждый раз настраивал один из больших циферблатов или ту или иную тонкую серебряную антенну.

Пару раз он даже позволил проделать эти операции мне, и хотя я никоим образом не мог с точностью объяснить, что происходит и что это означает, что-то, несомненно, происходило. Наблюдать за медленным перемещением стрелок, видеть, как они замирают на определенной отметке, в то время как один из этих пластиковых кружков или сразу несколько жутковато светятся и там начинается хаотическое движение, – все это создавало соответствующее ощущение чего-то нереального и будоражащего нервы.

К концу нашего получасового эксперимента в полевых условиях наступил момент, когда в первый раз я самостоятельно установил прибор. Затем повернул большой циферблат на левой стороне и поворачивал его до тех пор, пока стрелка под стеклянным кружком не начала сама собой двигаться. А я ждал и наблюдал, как все три пластиковых кружка начали светиться, сначала слабо, потом ярче. Третий светился ярче всех и сверкал почти так же, как сердцевина источающей блеск накаленной добела жемчужины. И во всех трех бегали темные точки. Вот тут-то я закричал, по-настоящему громко закричал, так, что слышно было на полмили: "Бог мой! Это нефть! Там внизу нефть!"

И сразу же почувствовал себя полным дураком.

Но я не мог забыть неожиданного потрясения и того, что мое сердце застучало молотом, когда я увидел, как стрелки и световые индикаторы сообщают мне нечто важное, а именно, что там, внизу, подо мной, богатые залежи нефти. И я стоял как раз над ними! Они были у меня под ногами, и в какой-то безумный миг я подумал, что это месторождение мое.

Конечно, напомнил я себе, эту пляску точек, движение и свет можно объяснить тем, что прибор прореагировал на наличие некоторого количества углеводородов, потому что Девин Моррейн убедил меня, что это возможно. Но он так же легко мог убедить меня и в том, что те же самые показания означают, что там, внизу, находятся богатейшие заросли люцерны или отложения минералов, оставшиеся от устричных полей древней Атлантиды. И в этом случае я мог прореагировать так же радостно и шумно и закричать: "Бог мой! Там внизу, в зарослях люцерны, устрицы!"

Но я не забыл этого ощущения, возбуждения, трепета, которые означали открытие, обнаружение нефти. И, естественно, подумал о том, как должны были воспринимать такое заказчики и потенциальные клиенты – и наивные, полные энтузиазма и надежд, и заматеревшие, игроки по своей природе, и "обреченные", те, кого преступники зовут между собой "мечеными", одурманенные, загипнотизированные жертвы. В такой момент, как этот, не представляло бы никакого труда заставить "меченого" выложить все, что он имеет, плюс пятьдесят процентов.

Моррейн с полуулыбкой взирал на меня.

– Прошу прощения, – сказал я. – Я не собирался ржать как лошадь.

– Не извиняйтесь, Шелл, это и со мной случается. Да, все еще случается. Но там, внутри. Я научился не обнаруживать своих чувств. В такой форме по крайней мере. Кажется, вас проняло, а?

– Да, у меня возникло ощущение, что мне сделали пересадку сердца. Я этого не ожидал. Конечно, это ни черта не значит.

Я осекся и начал снова:

– Разрешите облечь это в форму вопроса, Дев. Ваш прибор показывает... давайте пока оставим в стороне мою реакцию... что где-то здесь может залегать нефть?

– Не может быть. А точно. И не много, а полным-полно.

Он обвел окрестности своей длинной рукой.

– Видите ли, мы с вами находимся в середине нефтяного поля, – да, черт побери, это так! Большая часть скважин заброшена, но полдюжины все еще действуют.

Сам Дев еще раньше устанавливал свой прибор в трех разных местах на площади в квадратную милю, которую мы с ним исходили вдоль и поперек, пока наконец он не предложил мне сыграть на этом инструменте сольную партию. Сначала он повел меня на место, расположенное недалеко от одной из действующих скважин, где размеренно ходил вверх и вниз блок с насосом, нагнетавший сырую нефть в трубы, тянувшиеся куда-то на север.

Здесь его прибор на что-то прореагировал, потому что световые индикаторы начали проделывать свои фокусы и стрелка поползла по шкале из 180 делений и уткнулась в цифру "20". Дев сказал, что это нефть и что скважина, работавшая невдалеке от нас, трудится не зря. Кое-что, как показал прибор, оставалось еще и в заброшенных скважинах, отработавших по четверти века. Он мудрил со своими датчиками и антеннами, стараясь определить, какое количество сырой нефти еще можно здесь наскрести, – по его словам оказывалось чуть меньше пяти тысяч баррелей.

После этого мы обследовали еще две заброшенных скважины. Никакой реакции сверхвозбудимого магносонантного холаселектора не последовало. Это были нудные пятнадцать минут, несмотря на то, что Дев разрешил мне поиграть со своей машиной возле одной из выработанных и запломбированных цементом скважин. Это вовсе не интересно – играть с чем-то, что ни на что не реагирует, а на этих покинутых скважинах так оно и было. Я стал рассеян, заскучал и поймал себя на мысли о том, чем там занимается маленькая (а на самом-то деле и не такая уж маленькая) Петрушка. Сидит ли она в ванне и мылится? Пускает пузыри? Играет с целлулоидной уточкой? И тут я набрел на нефть.

Все мгновенно изменилось. Мне теперь стало наплевать на Петрушку – даже если она запихивала бы зеленые оливки себе в нос или еще куда-нибудь. Конечно, только на один этот долгий и вызывающий глухое сердцебиение момент.

К тому времени Дев уже прочел мне курс лекций по части обращения с его прибором, по крайней мере я уже мог его установить и посмотреть, что из этого получится. И вот он подвел меня к месту, где из земли торчала маленькая стальная труба-маркер с табличкой, на которой значилось название скважины и отмечался тот факт, что она была закрыта. Кругом было множество таких трубок высотой два-три дюйма, отмечавших другие, давно покинутые скважины.

Теперь я перевел взгляд с Дева на эту трубку, высящуюся в дюжине футов от нас, и сказал:

– Что за черт? Почему бросили скважину, когда под ней целый океан нефти? Или по крайней мере маленький пруд. Если ваш "дудл...", ваш прибор как раз это хочет нам сообщить.

– Да, он нам говорит именно это, Шелл, даже учитывая то обстоятельство, что вы с ним мудрите. Я здесь уже бывал прежде, как вы могли догадаться, если вы действительно детектив. Вот почему я вас сюда привел.

– Я думал, что нас привело сюда нечто большее, чем каприз судьбы. Вы уже проверили это место раньше, и, кажется, очень тщательно?

– Лучше вам в это поверить. Смотрите!

Минут пять он крутил датчики и обе антенны, помечая что-то в своем блокноте и тихо приборматывая. Большая часть того, что я смог разобрать, была понятна и, казалось, имела смысл, но кое-что было мне совершенно недоступно.

Когда Дев со всем этим покончил, он подвел итоги, иногда указывая на цифру, которую записал в блокноте.

– Итак, вот оно. Это старое оборудование, металл, оставили в скважине, когда она истощилась. Теперь обсадные трубы оканчиваются на глубине шести тысяч двухсот футов, а это одна из самых глубоких скважин на участке. Я проверял.

– Дев, будьте снисходительны. Я видел, как вы это делаете, наблюдал, как правая стрелка внезапно начинала дергаться, опускаться вниз, доходя до нуля в точке, о которой вы сказали, что она находится на месте, где скважина глубиной шесть тысяч двести футов. Предположим, я верю этому. Но неужели ваш прибор различает, находится ли там, на этой глубине, труба или просто грязь? Или еще что-то?

– Само собой. Там, внизу, трубы утоплены, кстати, не в грязи, но примерно на восемьдесят футов уходят в скальную породу. Должно быть, бурить здесь было одно удовольствие!.. От холаселектора исходят определенные импульсы и возвращаются к нему. И нет ничего диковинного в том, что он отличает твердую стальную трубу от мягкого грунта или даже гранита. А время между моментами эмиссии и возвращения импульса легко можно перевести в футы.

– Особенно если умеешь это делать в уме.

– Верно. Или, еще вернее и лучше, если делать это с помощью компьютера. Это очень простое уравнение: время в микросекундах делится на два и умножается на скорость импульса в футах на микросекунду, а это равно расстоянию в футах до зондируемой точки.

– Да, но что у нее там внутри? Сверхмощные маленькие батарейки?

– Собственно, там нет того, что вы называете батареями. И нет никаких вращающихся или двигающихся частей.

– Но ведь эта ваша чертова штука никуда не подключена. Из какого же источника она берет энергию, Дев?

– Конечно, подключена. – Он указал на полированный штырь, спускавшийся из центра платформы и заглубленный в почве.

Я знал, что в днище холаселектора имеется маленькое круглое отверстие, в которое плотно входил верхний конец штыря. Стало быть...

– Он подключен к земле, – сказал Дев.

– Неужели? Когда в следующий раз у меня в квартире погаснет электричество, я вставлю вилку от лампы в газон.

– Единственное, чего вы хотите, Шелл, это острить. Тесла верил, что это возможно – черпать энергию из земли в любой точке ее поверхности, и для этого не требуются никакие приспособления или динамо, кроме динамо старой матушки-Земли. Черт, да ведь земля по своей сути магнит. Большой, конечно, но нам станет понятнее, если мы мысленно уменьшим ее размеры до фута или нескольких дюймов. И вот вам пожалуйста – круглый магнит... два полюса – северный и южный, магнитные потоки вокруг всего ее тела, от одного до другого полюса. Она вращается в пространстве, которое напичкано другими магнитными потоками и огромным количеством энергии. Но давайте закругляться. – Он посмотрел на часы. – Мне надо быть дома.

– Может, прямо сейчас и отправимся, чтобы особенно не спешить?

– Немного времени еще есть. Я собираюсь кое-что рассказать вам, Шелл, и слушайте внимательно, мой подозрительный друг, потому что следующая минута может изменить вашу жизнь в корне и сделать вас фантастически богатым. Эта скважина, ныне покинутая, имеет глубину шесть тысяч двести футов. Самая глубокая скважина на этом участке уходит в землю на шесть тысяч футов. Теперь вы можете видеть, – он дотронулся до листка, где делал какие-то пометки, – какое показание мы получили, точнее, какое показание вы получили, Шелл. Что оно означает? Что внизу на глубине в три четверти мили, наибольшей, на которую велись в этом месте разработки, залегает значительное количество углеводородов.

– Вы говорите, что те, кто начинал вести разработки в этом месте, не стали бурить на достаточную глубину, верно?

– Не совсем. Они взяли свое – добрались до весьма прибыльной зоны и выкачивали столько, сколько хотели. Но за двадцать пять лет тот горизонт полностью истощился. Но они не знали, ни один живой человек, кроме меня, не знал и не знает, а теперь вот знаете еще и вы, Шелл Скотт, это то, что на три четверти мили вглубь от этого места есть еще один горизонт, еще один резервуар, полный нефти и газа. Причем газа столько, что его давления хватит, чтобы заставить нефть подыматься на поверхность без всякого насоса – она польется рекой, забьет фонтанами, стоит прикоснуться к этому месту. Я пока не проверил всего участка, но готов побиться об заклад, что под нами залегает не менее ста миллионов баррелей, и они только дожидаются, чтобы кто-нибудь пришел и взял их.

Он помолчал.

– Конечно, кто-нибудь, кто понимает, что здесь есть нефть.

Я только хлопал глазами. Некоторое время я только хлопал глазами.

Сто миллионов баррелей? Сто миллионов баррелей? И всего на глубине трех четвертей мили?

– Не точно трех четвертей мили, что составляло бы три тысячи девятьсот шестьдесят футов. Но примерно на сто шестьдесят футов меньше. Придется бурить что-то за пределами шести тысяч семисот футов глубины.

Я присвистнул.

– Помню, что первая скважина, которую вы проверили, та, где до сих пор работает насос, заставила стрелку сдвинуться только на двадцать делений. Здесь та же самая стрелка начала выделывать черт-те что и успокоилась, только когда перевалила за отметку "100". Конечно, я не думаю, что это означает нечто удивительное.

– Чтобы быть точным, скажу, что стрелка дошла до отметки в "сто двадцать шесть". И это на шкале, где максимум – "сто восемьдесят". А это означает много. Чем больше показания, тем богаче залежи, тем массивнее нефтеносный слой в этой точке. Это не говорит, правда, о размерах поля, о его границах, я должен еще проверить весь этот участок, снять сотни показаний, выявить, так сказать, его края и в их пределах определить разные глубины, толщу, концентрацию залежей углеводородов. И на основе этих данных рассчитать вероятные размеры залежей.

Он провел рукой по волосам и кое-где взъерошил их.

– Это, собственно, как рентген, только здесь вместо рентгеновских лучей вы используете сочетание ультразвуковой, резонансной и лазерной технологий. И получаете голограмму, двухмерную карту, которую можете воспроизвести. А двухмерную карту вы можете спроектировать в трехмерное пространство – вот вам и данные для анализа.

Я покачал головой, посмотрел на его замечательный прибор, который начинал мне казаться все менее и менее похожим на "дудлбаг".

– Этот маленький приборчик, должно быть, стоит несколько миллиардов, – сказал я.

– Пока что я получил за него шестьсот тысяч.

– Шестьсот тысяч долларов?

– А чего же еще? Не земляных же орехов. Если бы не последние достижения физики твердого тела, науки о молекулярном строении вещества, в микроминиатюризации, то, несомненно, все эти неоспоримые достижения должны приписываться исключительно гению Девина Моррейна, о котором мы услышим гораздо больше, когда этот маленький приборчик будет стоить в десять раз дороже и будет больше, чем мой дом.

Он снова посмотрел на часы, добавив:

– К которому мы сейчас устремимся как можно скорее.

– Может быть, не слишком быстро, а?

Дев понес свой прибор к автофургону. И здесь, прежде чем он уложил свое чудо на место и запер на замок, я бросил на прибор последний взгляд. И, признаюсь честно, довольно невзрачный "ящик" со шкалами и пластиковыми кружками, предстал передо мной как настоящий магносонантный холаселектор.

Когда Дев выбрался наружу, я сказал, оглядываясь на заброшенную скважину, где мы только что были:

– Сто миллионов баррелей, а? Настоящей нефти, которую можно продать не за земляные орехи, а за доллары. Повторите мне, что вы не валяли дурака и не шутили.

– Я прям как стрела, честен и известен выдающимися добродетелями.

– О'кей, вам не надо лгать, чтобы убедить меня. А сколько мы теперь требуем за баррель нефти? Доллар? Два?

– Скажем, три с половиной, если нефть среднего качества. Но больше, если в ней низкое содержание серы – меньше примесей, поэтому она дороже. Но вы должны учитывать, что цены на нефть любого качества будут расти и расти.

– К чему я клоню, Дев... Вы ведь не пытаетесь разыграть меня? И уж простите, что у меня остались некоторые сомнения насчет вашей абсолютной правоты, искренности, мотивов и даже здравого смысла. И вот почему. Вы толкуете о трехстах пятидесяти миллионах долларов и сидите на этом коровьем пастбище, ожидая, когда первый попавшийся малый, который это унюхает, начнет здесь бурить и выкачивать вашу нефть.

– Блестяще. Сто миллионов баррелей по три доллара пятьдесят центов за баррель равно тремстам пятидесяти миллионам долларов. Неужели вы это сосчитали в уме, а?

– Считать деньги – мой дар. О'кей, если нефть находится здесь и это не пустая болтовня, тогда почему вы сами...

– Почему? Похоже, что вы, – он щелкнул большим и указательным пальцами, – довольно славный малый...

И это было все.

Поэтому, когда он начал забираться за руль своего "CMG", я сказал:

– Так оно и есть. И я готов биться об заклад, что вы не преувеличиваете. Я еще подумал с минуту и добавил:

– Но у меня могут зародиться кое-какие мрачные подозрения, если я в вас ошибусь.

Когда я уселся на пассажирское место и защелкнул ремень безопасности, а мои ноги прочно уперлись в пол, Дев искоса посмотрел на меня.

– Минуту назад вы упомянули о мотивировке. Это, а также то, что вы заговорили о миллионах, навело меня на забавные размышления. Только вы и я знаем об этом поле, и если вы недостаточно порядочный, честный и благородный парень, то у вас есть то, что я называю отличным мотивом убить меня. Хотя это не обязательно.

– Рад, что вы об этом подумали, – сказал я. – Серьезно, я не могу придумать более смешной причины для убийства, чем триста пятьдесят миллионов долларов.

– А я могу. Четыреста миллионов. Или несколько миллиардов.

– Ха-ха. Но я тоже размышлял, Дев, пока вы занимались тем же самым. Я не мог не задуматься вот о чем. Что, если бы я, кипя коварством и алчностью, тюкнул бы вас по голове, потом превратил все свое земное имущество в наличность, закупил оборудование и просверлил бы здесь дырку глубиной более шести тысяч семисот футов. И там, на дне, набрел бы на большое поле люцерны?

– Чего?

– Не важно. Вся эта нефть действует мне на нервы. Поехали.

Нет нужды говорить, что менее чем через полсекунды после того, как я это предложил, мы тронулись.

Глава 17

Путешествие назад оказалось легче. Я ни разу не зажмурил глаза, и мы даже смогли долго поддерживать разговор.

Основная часть этого разговора была о нефти, холаселекторе Моррейна и обо всякой всячине, касавшейся моей работы. Но, приближаясь к дому, Дев отпустил пару замечаний об "аспектах" и другой астрологической специфике, и я сказал:

– Это верно, что вы с Сайнарой Лэйн добрые друзья?

– Конечно. Она душка, замечательная девушка и замечательный астролог, лучший из всех, кого я знаю.

– Похоже, что вы знаете многих.

– Нескольких.

– И вы падки на это, да?

Он не отрывал взгляда от дороги, но я увидел, что он улыбается.

– Почему бы и нет? Факт заключается в том, что несколько лет назад я считал это все чушью, что и решил доказать Сайнаре. Это отняло у меня год, но я узнал об астрологии достаточно, чтобы понять, что не могу этого доказать.

– Не можете доказать, что это фальшивка, да? Это странно.

– Не так уж странно. Многие из действительно компетентных и хорошо известных профессиональных астрологов начинали с того же. Изучали астрологию, чтобы ее разоблачить – мол, это лженаука или искусство, основанное на жульничестве. И всегда оказывалось, что сеанс разоблачения не состоится.

– Это странно...

– Вы на это не купитесь, да?

– Я и гроша за это не дам.

– Но вы ведь сами не изучали астрологию?

– Черт возьми, нет, конечно!

– Это знаменательно.

– То есть?

– Большинство так называемых ученых высокомерно поносят астрологию, называют ее шарлатанством и даже хуже. Особенно этим грешат астрономы, они не слышали даже, что их собственная наука выросла из астрологии, и знают о ней не больше, чем вы. А может быть, и меньше. По крайней мере вы недавно получили о ней некоторое представление.

– Думаю, получил. От... – Я умолк и посмотрел на Моррейна. – Да, но как вы об этом узнали? Мы с вами впервые встретились час назад, а раньше обо мне вы наверняка никогда не слышали.

– Каюсь, никогда не слышат о вас, только за полчаса до нашей встречи узнал о вашем существовании. Трудно в это поверить, но, хотя я никогда прежде не слышал о Шелле Скотте, моя жизнь не казалась мне пустой.

– Значит, только за полчаса до нашей встречи?

– Именно так. После того как поговорил со своим другом Джиппи Уилфером, который чувствовал себя настолько хорошо, что намекнул, будто и вы не так уж плохи. А Одри Уилфер, краснея, призналась мне, что поцеловала вас куда-то рядом с ухом. Которым вы, несомненно, намеревались соблазнить ее. Я пространно побеседовал еще и с прекрасной Сайнарой.

– В больнице? Сайнара была там?

– Нет, она позвонила, чтобы поговорить с Джиппи. Специально, чтобы успокоить его и уверить, что она изучила его гороскоп и убедилась, что худшие из его проблем уже решены и что он может брести вперед рука об руку с Одри по дороге в Юм-Юм, усыпанной лимонными леденцами.

– Она так и сказала?

– Едва ли. Это моя интерпретация, предназначенная для неверующих и непосвященных. Но если желаете, могу это изложить в научной форме, сказать о Скорпионе и Солнце в восьмом доме и в числе троицы с его пятым домом, и с Юпитером в знаке Рака, и что, пока Юпитер переходит в знак Рыб, тогда и происходит восхождение Джиппи, в котором он объединяется с движущимся Солнцем и Юпитером, стоящим на его пути к ориентированному на прибыль второму дому, в то время как Сатурн наконец...

– В Юм-Юм, это хорошо. Сайнара говорила что-нибудь обо мне?

Он посмотрел в мою сторону с кривой ухмылкой на своем загорелом лице.

– Она сказала, что вы, вероятно, спросите об этом.

– Черт возьми, она не может знать, что я собирался спросить у человека, которого еще даже не видел...

– Конечно нет. Кто сказал, что может? Я так понял, что гут сработала интуиция. У нее было кое-что сказать и о вас, и это ужасные веши, поверьте, но она осторожно намекнула, что вы, возможно, не совсем еще пропащий...

– Она позвонила в больницу как раз в те минуты, когда состоялся ваш краткий визит туда? Интересное... совпадение.

– Вовсе нет. Это было спланировано. Просто еще один ход в хитроумной игре, в которую она и я решили сыграть, чтобы ввести вас в заблуждение, украсть восемьдесят два доллара у Джиппи и свергнуть правительство.

– Сайнара должна была приехать и все разболтать.

– Она упомянула, что вы весьма подозрительный тип, но, откровенно говоря, производите впечатление сильной личности. Это, вне всякого сомнения, объясняется вашей постоянной близостью к разным низким особям, которые пытаются низвести вас до своего уровня, и с этой точки и начинается ваше падение. Тем не менее, Шелл, я думаю, что это хорошее дело...

– Она болтушка, сплетница, она...

– Или по крайней мере не безнадежное, так как вам не удалось заподозрить нас, невинных, а вас ведь могли ввести в заблуждение виновные.

Последние несколько минут, когда мы уже оказались на Гранит-Ледж-роуд, я заметил, что Дев сбавил скорость. Он повернул направо, поехал по крутой дорожке, поднимавшейся к его дому.

– Интересно, что делает эта, как-там-ее-звать? – спросил он небрежно.

– Вы имеете в виду прекрасную Лидию? Думаю, красит свой нос в синий цвет.

– Это представляется мне вполне логичным, – сказал он, останавливаясь и выключая мотор.

Прежде чем открыть дверцу машины, я произнес:

– Мы заговорили о Джиппи, и я вдруг вспомнил, что он сказал мне вчера. О вас. Вы не находили затонувшего корабля или чего-нибудь в этом роде? В Персидском заливе.

– Да, только это было давно, около трех месяцев назад. Этот корабль, а точнее, и не корабль вовсе, а просто большая лодка, по-видимому, пошел ко дну в водах Абу-Даби пару столетий назад. Группа мужчин, назовем их энтузиастами, которые все еще приходят в экстаз при мысли о сокровищах, решила, что эта посудина должна была перевозить их из Бандар-и-Ленги через запив на побережье Ирана. – Он улыбнулся своей яркой кривоватой улыбкой. – Тогда Иран назывался Персией, что для моих ушей звучит более привлекательно... Так вот, они раскопали в каких-то архивах сведения о судне и пришли в раж, были полны нетерпения найти этот потерпевший крушение корабль. Поэтому связались со мной. Я полетел туда посмотреть, могу ли я найти это место.

– Как они узнали о вас? И эта ваша штука, этот ваш холаселектор... он действует и тогда, когда надо найти что-нибудь, кроме нефти? Впрочем, по-видимому, действует.

Он кивнул, одна его рука все еще лежала на руле.

– Не знаю, как они разузнали обо мне, право, не знаю. Но достаточно того, что они решили меня нанять. Они согласились оплатить, мои расходы плюс часть сокровищ, которые мы должны были найти. А это много легче – искать затонувший корабль моим холаселектором, чем определять залегание нефтеносных пластов. В конце концов, если он там есть, то он торчит, как больной большой палец. Кроме того, там ведь больше нет ничего сделанного человеческими руками, только скалы и морское дно. Ну, мы и нашли его на второй день. Это был вопрос правильного выбора территории для поисков.

– Значит, вы действительно его нашли?

– Почему вы так недоверчивы? Черт возьми, да, мы его нашли, я его нашел. Там кое-что было на борту, кое-какие ценности, но немного. Через год я смогу получить пять – десять тысяч за эту работу, но дело не в них. Это было интересно, вот что самое главное.

– Вы там околачивались достаточно долго, чтобы эти парни могли спуститься вниз и посмотреть на затонувший корабль, да?

– Да, я видел первую пару ныряльщиков, но операция по подъему займет немало времени. Я там остался еще на неделю, и это оказались такие славные и памятные семь дней. Приятель, это была лучшая часть путешествия – провести неделю с...

Внезапно он осекся, и воцарилось тяжкое молчание. Потом он снова заговорил.

– Я провел эту неделю в Аздраке, точнее, поблизости от Аздрака. Огромная страна, совсем не похожая на Штаты, совсем другая.

– Мне кажется, Джиппи также упоминал какой-то дворец.

– Пойдем в дом, Шелл. О'кей?

Он вышел из машины. Я открыл дверцу со своей стороны, подождал немного, пока он вытащит свой прибор. Осторожно ступая, прижимая свой "черный ящик" к груди, Дев направился к дому. Я пристроился рядом.

– Дев, меня интересует скважина Уилфера...

Это было последнее слово, которое я произнес, а произнести следующего я уже не успел, потому что раздались выстрелы.

Именно тогда, между этим словом и тем, что должно было последовать. Я определил, что это были выстрелы из винтовки и с не очень дальнего расстояния, менее чем со ста ярдов. Они были громкими, одинаковой силы и звучали отвратительно, будто переламывались сухие кости.

Эта история могла оказаться совсем иной, если бы очередность выстрелов была лучше рассчитана, а целились бы точнее. Но этого, к счастью, не случилось. Сначала прозвучал один выстрел, потом наступила пауза в две или три секунды, затем следующий выстрел, опять такая же пауза, потом сразу три подряд, они последовали друг за другом слишком быстро, как если бы стрелявший вдруг понял, что промазал и старался наверстать упущенное. Мерзавец, должно быть, увидел, что мы продолжаем идти. Потому что мы торопились, чертовски торопились, во всяком случае я.

Через одну долю секунды после первого выстрела я подпрыгнул и оказался высоко в воздухе, а потом сделал еще один прыжок и уже сверху слышал остальные выстрелы и то, как пули ударялись об асфальт где-то поблизости от моих ног и рикошетом отлетали со звоном – дзин.

Но Дев, этот идиот, был все еще на приличном расстоянии от того места, где после двух прыжков оказался я. Он согнулся, обнимая свой тяжелый "черный ящик", и двигался быстро, но ноги ставил бережно и осторожно. Его движения замедлял этот чертов прибор.

Я же считал, что это как раз тот момент, когда скорость – самое главное. Поэтому и шлепнулся на асфальт, повернулся, сделал еще один прыжок, но на этот раз в направлении слабоумного Девина Моррейна.

Его взгляд не отрывался от чего-то впереди, по-видимому, там было что-то важное, и он торопливо приближался к нему, как большой хромой краб, глаза его напряженно всматривались во что-то, а во что, я не имел ни малейшего представления.

Я находился на расстоянии добрых десяти футов от Моррейна, когда, бросив торопливый взгляд в то место, которое приковало к себе внимание Моррейна, я убедился, что там не было ничего, кроме скалы. Большой скалы, а точнее, огромного-преогромного валуна, но другого там ничего не было.

Я сказал себе: единственное, чего хочет этот странный малый, – добраться до валуна и спрятать за ним свой "черный ящик", чтобы обезопасить от всех летающих вокруг пуль. Но это было совершенно бессмысленно.

Я уже упоминал, что был в десяти футах от него, когда все это пришло мне в голову, вот я и прыгнул, чтобы заставить этого кретина опуститься вниз и тем самым спасти от пуль. Я заорал:

– Брось эту чертову штуку, ты, псих, и ложись!

Таким образом я в какой-то степени привлек его внимание. Совсем капельку внимания. Я почти добился цели, толкнув его плечом и заставляя опуститься, когда заметил, что голова Моррейна повернута ко мне и, хотя его ноги все еще продолжали свои шаркающие движения, правая рука оказалась вытянутой в мою сторону. Я это осознал, потому что он ударил меня раскрытой ладонью прямо по лбу, в самую середину.

"Это чертовски странно", – подумал я.

Случившееся со мной чрезвычайно походило на весьма распространенную ситуацию в регби, когда овладевший мячом толкает приблизившегося противника вытянутой рукой в лоб и несется к воротам.

Не исключено, что, кроме гоночных автомобилей, Моррейн попробовал себя еще и в других видах спорта и что он провел веселенький сезон в Лос-Анджелесе. Держа в объятиях свой "ящик", он продолжал двигаться к скале, но то, что случилось со мной, обычно не случалось с профессиональными игроками. А произошло это отчасти оттого, что толчок в голову оказался для меня полной неожиданностью. Уж чего-чего, а этого в такой ситуации я от Моррейна никак не ожидал. Чуть позже я снова оказался рядом с ним, и я хотел использовать эту возможность, чтобы сбить его с ног и, если повезет, спасти его жизнь. И вот пожалуйста – удар – и я оказался опять на расстоянии двадцати или тридцати футов от него! Сначала покатился, потом приземлился и, наконец, замер – мой подбородок уперся в асфальт дорожки.

– Эй!

Я так понял, что окрик принадлежал Деву Моррейну, к которому в тот момент я не испытывал большой теплоты. Я помнил только, что кто-то в нас стрелял, но теперь, казалось, опасность потеряла значительную часть своей актуальности. Кроме того, у меня было такое ощущение, что это случилось давным-давно. Поэтому я осторожно поднял голову, покрутил ею, осматриваясь и отыскивая Моррейна.

Да, это кричал он. Он все-таки сумел добраться до скалы. "Черный ящик" стоял на асфальте у ее основания.

– Эй!

– Ах, заткнись ты!

– Шелл, с тобой все в порядке?

– Теперь ты меня спрашиваешь. Где ты был, когда я в тебе нуждался?

– Что, черт возьми, случилось? Тебя задело? Я имею в виду пулей?

– Нет, это была не пуля.

И тогда я понял, что если этот стрелок все еще находится где-то поблизости и по-прежнему мечтает меня пристрелить, то на этот раз сделать это ему было бы легче, потому что я больше не был движущейся мишенью. Значит, его уже поблизости не было. Почти наверняка. Я поднялся и заковылял к Моррейну. Ничего из ряда вон выходящего не случилось, если не считать того, что я, возможно, отшиб себе копчик.

Дев серьезно смотрел на меня.

– Все в порядке?

– Думаю, зашиб копчик.

– Боже, кто-то стрелял в нас!

– Но в остальном я чувствую себя прекрасно. Кроме... подбородка, который я тоже сильно ушиб, а также кожи на руках...

– Но кто-то же стрелял в вас или в меня? Кому, черт возьми, понадобилось в нас стрелять?

– А также и ног, и грудной клетки, и... Боюсь проверять все остальное. Кому понадобилось в нас стрелять? Черт бы меня побрал, если я знаю. Но это хороший вопрос.

Да, это был хороший вопрос. Задать-то его было легко. Труднее было получить хороший ответ.

Когда мы двинулись к дому, я спросил Дева, что он, черт возьми, думает о своем поведении, когда он шел на цыпочках, будто гулял среди тюльпанов, а вокруг свистели пули. Он сказал, что вообще-то его холаселектор очень неприхотлив, но в нем есть тонкая ртутная пленка, своего рода сердце основного его компонента, называемого "мультифазовым виброном", и что малейший толчок способен ее погубить.

Такое объяснение не вполне меня удовлетворило. Может быть, потому, что я не имел ни малейшего представления о том, что такое "мультифазовый виброн". И я не мог не подумать, а имеет ли об этом представление кто-нибудь еще.

В доме я тотчас же подошел к телефону, но Дев отобрал у меня трубку.

– Я так понимаю, что вы собираетесь позвонить в полицию, – начал он. – Забудьте об этом.

– Но, Дев, есть все основания полагать, что парень собирался убить именно вас. Если бы меня – такое бы произошло поблизости от моего дома. Но ведь это-то ваш дом.

– Забудьте об этом, Шелл.

То же самое, что и раньше. То же самое! Все вернулось на круги своя. За небольшим исключением: если я хочу сообщить в полицию, что кто-то стрелял в меня, то все нормально, сказал Дев. Все о'кей. Но он решительно не хотел, чтобы я впутывал в это дело его. Я не стал спорить.

Мы сидели и говорили о том, что же случилось. Совсем недолго, минут пять – не больше. И две из них были потеряны, потому что вскоре в комнату ввалилась Петрушка, естественно, с голым задом, впрочем, все остальное было тоже голым, и начала веселый импровизированный танец. Но Дев послал ее. Не куда-нибудь подальше, а только из гостиной.

Мы не пришли ни к какому заключению, не решили даже, кому были адресованы выстрелы: мне или Моррейну. Или, возможно, нам обоим. После краткого совещания мы отложили этот вопрос, так сказать, оставили его томиться на маленьком огне.

Дев все больше становился похож на человека, готового впасть в прострацию, а у меня появилось желание попасть домой. Поэтому через пять минут я пожал Деву руку, прокричал Петрушке слова прощания и с большими предосторожностями, поглядывая вокруг, довольно резво впрыгнул в свой "кадиллак" и двинулся к отелю "Спартанец".

К половине третьего я был дома, в своих трехкомнатных апартаментах с ванной. Освежился под душем, переоделся, водрузил моментально зажаренный тонкий нью-йоркский бифштекс на кусок тоста и принялся жевать, усевшись на скамеечку перед двумя аквариумами.

Я все еще сидел и смотрел на рыбок, когда мой телефон зазвонил, и Эдди, дневной портье, сидящий внизу за конторкой, сказал мне своим тихим голосом:

– Шелл, тут внизу какой-то мрачный субъект...

Глава 18

Лежа на спине в центре улицы Норт-Россмор, я слышал завывание мотора и пронзительный визг шин, когда машина резко поддала газа и помчалась прочь. Унося, вне всякого сомнения, сукина сына, подстрелившего меня.

Он стрелял дважды. Но я не знал, насколько серьезно ранен... Осторожно ощупывая свое тело, с опаской двигаясь, я проверил себя всего и наконец выпрямился. Сидя посреди улицы на своей и без того совсем недавно отшибленной заднице, я решил, что это недавнее физическое оскорбление имело целью остановить меня. Конечно, помешать мне могут. Но остановить – дудки!

Одна из этих пуль, первая, вскользь задела левую лодыжку, вторая, выпущенная, вероятно, когда я уже падал, просвистела между моей грудной клеткой и левой рукой. Рука кровоточила, кровь шла и из лодыжки – там была сорвана кожа, – но кости, слава Богу, были целы. Голова у меня разрывалась от боли, но дырок в ней не было, и я чувствовал, что мне повезло уже потому, что я жив.

Я поднялся, стараясь поменьше опираться на левую ногу. Было такое ощущение, будто я ступаю по раскаленным углям, но идти я мог, а гримасы, сопровождающие каждый мой шаг, значения не имели.

Поднявшись на ноги, я взглянул на отель – и там, у открытых дверей увидал Шейха Файзули. Весь в черном, он стоял, расставив ноги, с руками, скрещенными на груди, и даже отсюда я мог любоваться игрой яркого света на его орлином носу. Уж не отражался ли этот свет от лезвия острой кривой сабли?

В этот момент он стал спускаться по ступеням пружинистой походкой, как человек, командующий парадом, и остановился на тротуаре, ожидая меня. Я довольно бодро дохромал до него.

Пронзая меня взглядом черных, горячих, как ночные ветры пустыни, глаз, Файзули спокойно сказал:

– В последние минуты меня посетило опасение, что вы будете не в состоянии найти мой гарем.

– Я скажу вам, Шейх, сэр, что вы можете сделать с этим вашим незаконно приобретенным гаремом. Там ведь шесть жен, да? По одной на каждый случай...

– Шелл, шутки в сторону. Право же, я действительно испугался за вас. Но нам не стоит об этом говорить, верно?

Что-то в его тоне убедило меня, что он действительно так думает, или я просто хотел поверить в его искренность. Как бы то ни было, я произнес:

– Да, конечно, это верно. Приятель, я хочу поскорее выбраться с этой чертовой улицы, она кишмя кишит убийцами.

– Даже в Аздраке не так гибельно, пугающе и опасно, как в этом городе безумия, – промолвил он.

– Аздрак, – сказал я, – Аздрак...

"Интересно, что у меня с этим связано? Ах да! Дев ведь сказал, что провел там свою лучшую неделю – в Аздраке".

Я переместил вес на правую ногу и сделал попытку пошевелить своей пылающей лодыжкой.

– Если вы заглянете в мой номер, Шейх Файзули, мне кажется, у нас найдется, что обсудить.

Но сначала я был профессионально забинтован и заштопан Полом Энсоном, моим другом и соседом, постояльцем 208-го номера, через две двери от холла. Затем я вернулся на огромный шоколадного цвета диван в моей гостиной, переодевшись за этот утомительный день в третий раз, и продолжил свою беседу с Шейхом.

– Вам не кажется, Шейх, что это как-то связано: "охота" за вашим исчезнувшим гаремом и мгновенно за этим последовавшая попытка подстрелить меня? Причем дважды? Возможно, вы теперь поймете, почему я не горю желанием искать гаремы.

– Это верно, это я все предвидел. Я же сказал, что покопаюсь в вашей проблеме. И поскольку я это сказал, то попытаюсь сделать. Но только если вы расскажете мне об этой истории побольше.

– "Неладно что-то в датском королевстве", Шейх, я это знаю, и вам лучше поверить, а эту фразу, готов побиться об заклад на мешок мексиканских бобов, вы подцепили от Девина Моррейна.

На это мое замечание Шейх ответствовал:

– Да, эта фраза усладила мой слух, когда я впервые услышал ее из уст Девина Моррейна. Но что там за нелады в датском королевстве?

– Это из другой оперы, и для нас они не столь важны. Но что мне важно знать, это почему вы здесь. А также почему вы столь категорично заявили, что мои проблемы тесно переплетаются с вашими? Я хотел бы услышать все объяснения по этим вопросам, притом исчерпывающие, какие вы сможете мне представить. Поэтому, если вы хотите, чтобы мы поладили, вы не должны ничего скрывать от меня. И тогда, если мне повезет, я найду ваших девушек. Идет?

Шейх Файзули некоторое время обдумывал мое предложение. И по мере того как он его обдумывал, его бронзовое, продубленное ветрами и солнцем лицо мрачнело, а выражение жесткости все больше и больше определяло его черты. Что вовсе не означало, что он был жестоким или порочным человеком, вовсе нет. Но он, конечно, не принадлежал к разряду тех, кого мне хотелось бы прогневить или серьезно огорчить.

– Можно мне воспользоваться вашим телефоном, мистер Скотт?

– Конечно.

Он уже сидел у столика с телефоном. Сверившись с записями в маленькой красной книжечке, вынутой из кармана его черного костюма, Шейх быстро набрал номер.

– Так, вы на месте? Прекрасно. Это Шейх Файзули.

Ему что-то ответили, он улыбнулся и при этом снова показался мне чрезвычайно красивым. Его зубы и глаза сверкнули, он сказал:

– Это так. Я здесь или, лучше сказать, там. Я как раз с ним. И он настаивает, причем очень воинственно, чтобы я рассказал ему обо всех тех вещах, которые мы отчасти обсудили, и даже больше. Да... да... нет... да.

Что там, черт возьми, происходило? Я недоумевал. С кем он разговаривал? Но, уже задавая себе этот вопрос, я имел некоторые подозрения. Или предчувствия, если угодно.

– Что? – говорил он. – А, это... да, его настойчивость объясняется тем, что в него стреляли. Да, в него... Нет, немного иначе... Вот только что, несколько минут назад... Действительно, это довольно убедительная причина, можете поверить. Нет, он передвигается... и ведет со мной разговоры. Ставит условия. Он мужчина. Пули его сбили с ног, но также сбили с него и налет неуязвимости. – Шейх Файзули посмотрел на меня, подмигнул и улыбнулся этой своей белозубой, обезоруживающей улыбкой, потом продолжил: – Да, он ужасно орал, этот... Просто невероятно... Да, да... с большой серьезностью.

Разговор продолжался. Теперь Шейх долго слушал, потом сказал:

– Великолепно. Благодарю. Я вас вознагражу. Нет, нет. Я настаиваю. Я дам вам знать... – И повесил трубку.

– В чем дело? – спросил я его.

– Все в порядке. Мисс Сайнара Лэйн уверила меня...

– Вот как! Я это подозревал, но все-таки!

– Что я могу рассказать вам свою тайну, поделиться своими секретами, очень важными и опасными, и что вы никому их не расскажете. Она сказала: я не должен опасаться, что вы их откроете кому-нибудь...

– Вы хотите сказать, черт возьми, что она сообщила вам, будто я умею хранить секреты? Ради всех святых, почему вы не спросили об этом меня самого?

Шейх Файзули казался озадаченным. Он посмотрел на меня горящими черными глазами и проговорил серьезно:

– Почему я должен был спрашивать вас? Мудрость повелевает, чтобы я спрашивал того, кто знает и открывает знание, не имея в том личной заинтересованности и не получая выгоды. Как я мог быть уверен, что вы говорите правду, а не запугиваете мне мозги?

– Запудриваете.

– Запудриваете? Что это такое?

– Не важно. Продолжайте. Расскажите мне обо мне.

– Если вы поклянетесь, что сказанное мной не узнают другие, что никто не выведает у вас моих секретов, даже если вас привяжут к хвостам коней и они будут тянуть вас в разные стороны. Это не точно слова мисс Лэйн, возможно, я кое-что перепутал.

– Я надеюсь, что перепутали.

– Но смысл таков. Итак, вы клянетесь, что никому не откроете тайну, если на то не будет моей воли и разрешения?

– Конечно.

– Что?

– Конечно.

– И это все? Просто "конечно"?

– А чего еще вы хотите?

– Ну, может быть, вы встанете и возложите руку на Священную книгу? Или еще как-нибудь?.. Но едва ли этого будет достаточно.

– Послушайте, я обещаю... Клянусь, вот смотрите, я осеняю свое сердце крестным знамением... Честно. Осеняю свое сердце крестным знамением. Ваши тайны останутся тайнами... ни одна живая душа не узнает о них. И... Шейх, я хочу, чтобы вы начали рассказывать. Я умираю от любопытства. Любопытство меня пожирает. Уже пожрало.

– Ладно, пусть будет по-вашему. Приготовьтесь и слушайте внимательно. – Голос его, металлический и в то же время текучий, зазвенел на всю комнату.

Я почувствовал приближение чего-то необычного. Это ощущение, вероятно, коренилось в той чрезвычайной серьезности, с которой Файзули смотрел на меня. Видимо, он придавал своему рассказу очень большое значение.

– Ради тех сведений, которые я сейчас собираюсь вам сообщить, мистер Скотт, – сказал он, – люди, некоторых из них я знаю, и знаю хорошо, готовы убить человека или тысячу человек или даже погубить страну.

Он помолчат, то ли обдумывая следующую фразу, то ли дожидаясь моей реакции.

– Но давайте представим это так, как пожелал бы детектив. – Он сказал это не столь серьезно, пожалуй, даже с некоторой долей прежней легкости.

– Будем придерживаться хронологии. Во-первых, известно, что в моей стране, как и в соседних с нею странах, расположенных в районе Персидского залива, есть нефть. Много нефти. По оценкам, сделанным вашими специалистами, выходит, что владельцы этих нефтяных сокровищ могут получить за них триллион. Но это не вся прибыль. Это прибыль только тех, кто владеет землями в районе Персидского залива. То, что они получают в качестве личного дохода.

– Я что-то упустил? – спросил я. – Прибыль от чего? И что такое триллион?

– Прибыль или выплата в долларах, – сказал он. – А триллион, – добавил он мягко, – это куча долларов.

– Ах, так вот о каком триллионе идет речь. Это действительно много. Черт, еще как много!

– И я бы так сказал. Я говорю также, что в этом районе очень большие вложения в разработку нефтяных месторождений, имеющих мировое значение. Разведка, добыча и продажа нефти – все ведется по-крупному. Это нетрудно понять?

– Нетрудно.

– Моя собственная страна, столица и сердце которой есть Аздрак, невелика по размеру, и мы, как бы это выразиться, несколько отстали от наших братьев в нефтяном бизнесе, в разработке наших запасов нефти. Во всем Кардизазане...

– Это то место, откуда вы происходите, Шейх? Я не уверен, что понял это раньше.

– По крайней мере, до недавнего времени там было только сто двадцать нефтяных скважин, производивших немного более семидесяти тысяч баррелей нефти в день.

– Более семидесяти тысяч, – кивнул я.

– Теперь же случилось следующее, – сказал Шейх Файзули и, посмотрев на стену, продолжал своим музыкально-текучим голосом, будто рассказывая сказку о том, что происходило когда-то давным-давно: – В Кардизазан приехал человек, этот Девин Моррейн, о чьем гении и замечательных качествах не подозревал никто, включая и правителя этой страны, а правитель ее я. И этот Моррейн вел поиски корабля, потерянного много веков назад, и для этого дела он использовал инструмент, очень странный инструмент, потому что многие о нем говорят шепотом. Тем не менее корабль был найден, и очень быстро. Обо всем этом правитель Кардизазана, а его правитель я, был информирован и знал все это, включая и то, что тот, кто нашел корабль, говорил сам, что этот его странный прибор был предназначен не для поиска корабля, но для поисков нефти, где бы она ни была и как бы глубоко ни залегала.

Итак, будучи мудрым, а все правители должны быть мудрыми, правитель пригласил Моррейна в качестве почетного и желанного гостя пожить во дворце.

– Ага, – сказал я, главным образом самому себе, – вот откуда памятная неделя, отлично.

– Поскольку правитель обладал властью, сорока семью женами и бесчисленным множеством наложниц, был единственным и бесспорным владельцем огромного количества денег и драгоценностей. И это помогло ему узнать возможности чудо-прибора, отыскивающего нефть. Благодаря тому, что он повел себя с Моррейном так умно...

Внезапно Шейх Файзули замолчал, заморгал и покачал головой.

– Продолжайте, продолжайте. И что вы ему предложили? Сезам, откройся? Горы денег и драгоценностей?

– Ничего.

– Вы шутите!

– Ничего, что он мог бы положить в кошелек. Этот Моррейн был так уверен в своем инструменте, что не пожелал брать плату вперед. Он удовольствовался моим обещанием, а вы ведь знаете, как упрямы все эти закусившие удила лошади и как их невозможно сдвинуть с места, так и мое обещание неколебимо. Итак, я обещал, что, если после бурения в указанных им местах мы получим нефть, пять процентов от прибыли – его. Так он пожелал.

– Похоже на него. Приятель, это завораживает. И вы бурили во многих местах? Много скважин?

– Разрешите мне продолжить, чтобы заворожить вас еще больше описанием того, что произошло, но я хочу поведать обо всем в должном порядке.

– Ну ладно. О'кей.

– В течение четырех дней из тех семи, что он был моим гостем, этот Моррейн уходил с моими людьми, самыми сведущими в добыче нефти, и дважды его сопровождал сам правитель, то есть я, и в эти дни он показал нам подходящие для бурения места, – мои люди отметили эти места, поставив там опознавательные знаки. Для проверки его прибора мои люди предложили ему обследовать другие места, где они уже приготовились бурить отверстия для нефтяных скважин. Они настаивали, чтобы он им сказал, сколько там нефти и как глубоко она залегает.

– Он это сделал?

– Сделал. Что касается двух избранных нами мест, то его ответ был такой: там нет нефти вообще.

– Там в то время еще не было скважин, верно? Ваши знатоки нефти только собирались бурить?

– Совершенно верно. Два других места, сказал Моррейн, содержат такое количество нефти, что одно из них будет давать двести баррелей в день, если скважину пробурить до глубины в одну милю точка-ноль-четыре-восемь чего-то...

– Это похоже на него.

– Насчет другого места он уверил, что оно будет давать четыреста баррелей в день. Но больше всего Моррейн интересовался теми шестью местами, которые выбрал сам, и по этому поводу ужасно радовался и утверждал, что там – невозможное количество нефти! Он говорил, что всю жизнь искал такие места.

– Словом, если я правильно понял, Дев Моррейн предсказал вам, чего ждать от тех четырех мест, которые выбрали ваши люди, а также от шести, которые выбрал он сам. Это так?

Шейх кивнул.

– Ну и что же? Вы пробурили скважины, так ведь? И собираетесь мне об этом рассказать?

– Я и рассказываю. С тех пор миновало три месяца. Мы не проявляли нетерпения и не бурили скважины в местах, которые указал Моррейн, потому что имели некоторый опыт с подобными приборами, которые на деле оказывались не только бесполезными, но и очень дорогими. Некоторые из людей, кто рекламировал такие приборы, вряд ли смогут теперь найти свои головы, даже если бы знали, где их искать.

Он не стал развивать свою мысль, а я не хотел, чтобы он об этом распространялся.

– Итак, сначала мы стали бурить скважины в тех местах, которые выбрали мои люди. И представьте, те две скважины, о которых Моррейн сказал, что там ничего нет, на самом деле оказались пустыми.

– Так-таки ничего?

– Уж поверьте мне.

– А как насчет двух других, которые должны были давать двести и четыреста баррелей в день?

– Все, как он говорил.

– Но... Боже Всемогущий... ведь это ого-го!

– Вы можете снова сказать "ого-го".

– А как насчет остальных шести мест, которые указал он?

– Все дают то, что он обещал. Все, как он говорил. Принимая во внимание разумное допущение относительно возможной ошибки, все шесть оказались весьма богатыми нефтью. Одна из скважин, которая, как сказал Моррейн, должна быть пробурена на глубину двенадцати тысяч футов, дает десять тысяч баррелей в день. Это равно одной седьмой всей добычи нефти из ста двадцати скважин, которые ранее существовали в Кардизазане. Это казалось невозможным. Вы согласны со мной?

– Конечно. Конечно. Конечно, это невозможно. Но...

– Но это невозможное оказалось возможным. Десять тысяч четыреста баррелей в день.

Наступило молчание. И пока оно длилось, я был озабочен каким-то странным покалыванием во всем теле, как если бы у меня внутри образовалась гусиная кожа.

Потом я повернулся к Шейху Файзули и медленно заговорил, глядя на него в упор:

– Знаете, что вы утверждаете? Что Дев Моррейн изобрел "дудлбаг", который действует. Бог мой!

– Именно так, – сказал он.

Глава 19

Было около четырех часов, когда я встал и начал осторожно ходить взад и вперед по своей гостиной, пытаясь облегчить боль и уменьшить онемение в левой ноге.

Шейх привел мне "невероятные факты", теперь я знал уже всю историю, и мне было нетрудно понять его чувство нетерпения и почти лихорадочное желание заключить "обязывающее соглашение" с Девином Моррейном.

– Однако, – продолжал он, – есть еще вопрос гарема. И по отношению к ним, к моим цветущим женам, у меня было еще большее обязательство. Отвлекаясь от султанской потребности, следовало помнить о том, что эта часть моего гарема заблудилась или была похищена. И отголоски этого могли привести к бедам немыслимым здесь и в моей родной стране.

Он сложил пальцы в кулак. Это был темный, жесткий и крепкий кулак.

– Секретность должна быть абсолютной, – еще раз напомнил он. – Если вы собираетесь действовать, вы должны действовать с молниеносной быстротой, не говоря уже о предельной осторожности.

– Хорошо, согласился я. – Вы меня убедили, что это совершенно невозможно – сделать то, что вы хотите. Но я попытаюсь. И очень скоро... Есть еще одна вещь: я считаю, что Девин Моррейн предвидел ваше прибытие сюда – я знаю, что он ожидал звонка от какой-то очень важной личности, и думаю, что он имел в виду вас.

– Моррейн знает, что я здесь или вот-вот буду здесь. Неделю назад я звонил ему из Аздрака и назвал день, когда прилечу в Лос-Анджелес. Я собирался установить с ним связь и обсудить весьма серьезные вопросы, как только устрою моих шесть несравненных...

– Я так понимаю, что вы еще не связались с Моррейном – по той причине, что он только что вернулся из путешествия.

Собственно говоря, я собирался упомянуть, что встречался с Моррейном, и рассказать о том, что в нас стреляли, не сомневаясь, что Шейха очень заинтересует этот рассказ. Но он перебил меня, и его бронзовое лицо неизвестно отчего потемнело и нахмурилось.

– Да, он вернулся из Техаса! – почти выкрикнул он. Потом успокоился и заговорил, понизив голос, вполне нормальным тоном.

– Неделю назад, когда мы беседовали по телефону, мистер Моррейн упомянул о своем скором отъезде. Но он уверил меня, что предпримет отчаянные усилия, чтобы вернуться сегодня. Потому что ему было бы крайне неприятно, не говоря уже о том, что это было бы и неразумно, заставлять ждать шейха Кардизазана как простого смертного.

Я снова сел на диван рядом с Шейхом и сказал:

– Давайте-ка уточним следующее. Вы сказали ему, что обнаружили нефть во всех указанных им местах и потому готовы сделать его миллиардером за услуги, оказанные им с помощью его "дудлбага", который, как выяснилось, работает?

– Нет... не совсем.

– Нет? Тогда что же?

– Он не знает, что скважины закончены и результат в высшей степени удовлетворительный. Никто об этом не знает, а если знает, то...

– Ну?

– Вы, конечно, понимаете. Мы действительно предприняли все возможные усилия, чтобы держать эти сведения в секрете. Почему? Этого я никому не обязан объяснять, включая вас. Мистер Скотт, невозможно бурить скважины и держать под контролем всех, кто с этим связан. Мы старались соблюсти тайну в достаточной степени, но когда столько людей участвуют в делах, то не может быть полной уверенности, что хоть капля не просочилась наружу. Поэтому, учитывая, что это вопрос первостатейной важности для страны Кардизазана, правитель которой я, у меня есть некоторые опасения. Опасения, что другие могли узнать результаты нашего бурения и то, как мы их добились.

– Позвольте мне вставить слово, Шейх. Короче говоря, Моррейн не знает, что случилось с этими скважинами, место для которых он выбрал, и что у вас произошло в Кардизазане с тех пор, как он покинул ваш дворец и вернулся домой. Но знает, что сейчас вы здесь и хотите его повидать.

– Совершенно верно. Одно из моих опасений заключается в том, что и другие могут узреть свет, видимый мне. Узнают, что прибор Моррейна представляет огромную ценность, и захватят этого Моррейна в плен до того, как я смогу продемонстрировать ему мудрость, оставив его на свободе и предложив ему служить только мне.

– Точнее говоря, вы хотите заключить с ним контракт до того, как кто-нибудь, какой-нибудь Джон Генри, заполучит его подпись на соответствующей официальной бумаге.

– Кто еще? Какой Джон Генри?

– Давайте оставим Джона Генри. Вы опасаетесь, что кто-то другой перехватит у вас инициативу и заключит с ним соглашение, опередив вас. Так?

– Да, мистер Скотт. И я стал действовать. В частности после нашей беседы, состоявшейся по телефону неделю назад, я навел некоторые справки. И получил подтверждение того, что Моррейн действительно был в Техасе, как он сам мне сообщил. Составлял там карты территорий, где, по его мнению, следует бурить скважины. Он делал это для богатых техасских бизнесменов, связанных с нефтью. А таких, как я выяснил, немало. Но это был только предлог. Только прикрытие. Ложный след.

– Это значит, что Дев вовсе не занимался поисками мест для бурения?

– Да, и вы лучше этому не верьте. Это был только предлог для поездки в Техас. На самом деле он обсуждал с техасскими нефтяными магнатами плату за свои услуги и все остальное. А они, знаете ли, очень богаты.

– Ах...

– Да. Это даже хуже, чем "ах". И хуже, чем когда он наслаждался роскошью в моем дворце и всем прочим. Здесь он может ускользнуть от меня. И я должен продолжать действовать с незаурядной волей и целеустремленностью и не ошибаться. Я должен соблазнить этого Моррейна, трясти у него перед носом такой роскошью и богатством, чтобы он покорился мне полностью и велел этим богатым техасцам провалиться.

Он помолчал и добавил с видимым удовольствием:

– Это пожелание насчет "провалиться" я узнал от Моррейна.

– Ага. Теперь, Шейх, картина для меня проясняется. И ручаюсь, что если и есть человек, который может его заарканить, так это – вы.

– Я не совсем понимаю вашу манеру выражаться.

– О'кей! Ну, я так понимаю, что для Моррейна наступил очень интересный момент, потому что он знает, что вы здесь или где-то поблизости. А этот звонок, о котором он упоминал при мне, может быть из Техаса. Но я знаю еще одного парня, который...

– Еще одного? Кроме техасцев? – Шейх обнаруживал весьма заметное беспокойство и волнение. – Именно этого я и опасался. Что может быть естественнее того, что есть люди, которые захотят обойти меня в погоне за Моррейном? Но как это может произойти, если они не знают всего, что знаю я, и даже части этого?

– Успокойтесь, Шейх. Я не в курсе дел техасских нефтяных магнатов. А что касается другого упомянутого мной лица, то у него нет никаких шансов на успех. У него даже не предвидится его первого миллиарда. Но ведь, кроме техасцев, в этом могут быть заинтересованы люди из Оклахомы, Луизианы, Калифорнии...

– Постойте! Мне достаточно забот с одним Техасом – без Оклахомы и Луизианы. Не говоря уж...

– Прошу прощения. Это было только предположение. Но меня гораздо больше десяти тысяч золотых в день волнует другое – что кто-то пытается меня убить. И Моррейна.

– Моррейна? Кто-то пытается убить Моррейна?

Я посмотрел на Шейха Файзули снизу вверх, потому что его будто пружиной подбросило. Если он и казался обеспокоенным минуту назад, то это было ничто в сравнении с тем, что он испытывал сейчас. Сейчас он был воплощенное страдание.

– Не волнуйтесь так, – сказал я. – Я не вполне уверен...

Я осекся.

Вне всякого сомнения, кто бы он ни был, тот сукин сын, который стрелял в нас с Девом, он был тем же самым сукиным сыном, который дважды выстрелил в меня теперь и умчался на своей скоростной машине, проскрежетав по асфальту, а я эту машину даже и разглядеть не успел.

Но этот сукин сын, увидев, что я упал, вероятно, подумал, что стер меня с лица земли. По крайней мере не похоже, что он знает: я остался жив и даже не в больнице. Итак...

Я поднялся на ноги, постоял рядом с Шейхом, потом пошел к двери.

– В чем дело? – спросил Файзули. – Вы уходите?

– Немногим более часа назад кто-то четырежды выстрелил в меня или Дева Моррейна, а может быть, он метил в нас обоих. Но по крайней мере одна или две из этих пуль предназначались для меня, потому что кто-то не пожалел времени, чтобы снова попытаться убить меня. Вы это видели, Шейх. Возможно, он думает, что прикончил меня, и это оставляет ему прекрасный шанс разделаться с Девом Моррейном прямо сейчас...

Я вышел за дверь, бросив через плечо:

– Если, конечно, он уже этого не сделал.

Само собой понятно, что после этого я отправился к Деву.

Не знаю, почему я пошел в спальню. Да нет же, знаю. Я искал Дева живым или мертвым, а все остальные комнаты в его доме были пустыми. Поэтому я счел логичным пойти в спальню – что еще мне оставалось?

Войдя, я не сказал: "Хэлло" или чего-либо еще, думая, что Дев должен был услышать мои шаги в доме, хлопанье дверей и так далее. Кроме того, мне и не надо было ничего говорить, чтобы привлечь его внимание, потому что он уже медленно поворачивал ко мне голову. Наконец его взгляд упал на меня.

– Не верю, – проговорил он странным, высоким, почти писклявым голосом, не похожим на его обычный. – Я думал: неужели когда-нибудь такое со мной случится? Но никогда не верил, что это произойдет. Я...

Тут из сумрака возникла Петрушка.

– Привет, – сказала она весело.

– Привет, милая Петрушка.

Потом наступил момент тягостного молчания – о таких моментах вам, я думаю, приходилось слышать. На практике это еще тягостнее, чем когда вы об этом только слышите.

Я хотел, очень хотел сказать Деву что-нибудь приличествующее случаю, потому что он смотрел на меня так странно, и я боялся, что он повредит себе шею. Но вместо того чтобы обратиться к нему, я повернулся к Петрушке:

– Ну, что происходит? Что нового? Как дела?

– Прекрасно, – ответила она. – Просто великолепно. – Потом, после короткой паузы: – А чего вы хотите?

– О...

Вот все, что я произнес. Вероятно, при сложившихся обстоятельствах этого было достаточно. Иногда и на самый простой вопрос не найдешь ответа. Потом тягостное молчание наступило снова.

– Да так, – сказал я, – забежал по пути.

Тогда заговорил Дев Моррейн, и его голос теперь был на октаву с половиной ниже.

– Да.

– Дев, поскольку я уже здесь, думаю, я должен вам объяснить, почему я здесь, верно? То есть почему я здесь, в этом доме. Вам хотелось бы это узнать? Или нет?

– Я могу и подождать.

– Ну, как хотите...

Я решил не торопить события.

– Буду в гостиной, – промолвил я и вышел. Почему они называют это гостиной или жилой комнатой – для меня тайна. Но там я и ждал, и не так уж долго, пока Дев Моррейн не присоединился ко мне. Петрушки с ним не было, и я не спросил, что он с ней сделал.

– О'кей, – сказал он. – Пари держу, что разговор будет интересным.

Я тоже так думал. Объяснил, что случилось со мной. Соблюдая инструкции Шейха Файзули, я не сказал о нем ни слова, показал только повязки на руке и ноге. Дев откинулся на стуле и свистнул. И я понял, что он простил меня за вторжение.

Моей следующей задачей было убедить Дева немедленно выметаться из этого дома, а я уже знал, что он твердый орешек и утруждать себя не любит. Более того, если уж он решил не прибегать к помощи закона, я должен был убедить его, что он прав, не делясь с ним информацией, полученной от Файзули.

Во время нашей беседы в "Спартанце" Файзули достаточно ясно дал мне понять, что я никому, в том числе и Моррейну, не должен сообщать о его прибытии в Лос-Анджелес. Он опасался, что Моррейн, мягко говоря, удивится, почему его царственный друг первым делом кинулся к частному детективу, а не попытался сразу же связаться с ним. Кроме того, Моррейн мог проявить подозрительность в отношении истинных мотивов появления Шейха в Америке, и предположить и даже наверняка догадаться, что те самые места, которые он указал в Кардизазане как перспективные для нефтедобычи, оправдали прогнозы, и поэтому все козыри теперь у него, Моррейна.

Так говорил Шейх, употребляя время от времени жаргон игроков в покер, разумеется, для того чтобы я его лучше понял. С той же целью он объяснил мне, что в определенном и вполне реальном смысле речь идет о "покере в международном масштабе" со ставками... и тут он опять употребил это слово "триллион"... со ставками в "триллион или два". Он закончил свое мягко выраженное, но не оставляющее у меня сомнений предупреждение, сказав, что в вопросе "такой необычайной щепетильности" каждое действие или слово, касающееся данной ситуации, будет чревато возможными последствиями.

Последствия эти, по мнению Шейха, могут быть как плохими, так и благоприятными, но, так или иначе, он считал, что мне незачем оказаться "причастным к делу". Это было еще одно ходячее выражение, которое он где-то позаимствовал. Короче говоря, во всех вопросах, касающихся Шейха Файзули, или его гарема, или его нефтяных скважин, или его присутствия и дел в Лос-Анджелесе, я должен был держать рот на замке.

Поэтому я решил, что, если Моррейн отринет мои рекомендации, продиктованные заботой о его благе, то, возможно, он окажется более уступчивым, если я попрошу его покинуть свой дом в качестве личного одолжения мне. Возможно, подумал я, это хороший способ воздействия на таких, как Моррейн, и, может быть, даже единственный способ. И вот, учтя все обстоятельства, я наклонился к нему и серьезно начал:

– Дев...

И вдруг услышал:

– Может быть, это хорошо, что я покидаю этот дом.

Я сделал вид, что ничего другого и не ждал, сказав:

– Конечно, это ваше право... Но все-таки в чем причина?

– Я уже упаковал все необходимое, что собираюсь взять с собой. Петрушку я отошлю обратно на ферму. Это, конечно, шутка, но перед отъездом я должен с ней попрощаться.

– Значит, вы всерьез собираетесь уехать отсюда? А надолго?

– Может быть, на день или два... Но уверен, что не хочу здесь оставаться.

– Что ж, иногда полезно сменить обстановку. Но почему так внезапно? Ведь вы собирались здесь остаться, вы ожидали важного звонка. Кстати, вам уже позвонили?

"Если позвонили, – подумал я, – то едва ли это был звонок от Файзули".

– Нет, – сказал он. – Да я и не хочу, чтобы звонили. Во всяком случае, по этому телефону. Он прослушивается.

Я замигал.

– Будь я проклят. Но... Да, это вероятно. А как вы узнали, Дев? И когда? Когда я был здесь раньше, вы ни словом не обмолвились о своих подозрениях на этот счет.

– Тогда я об этом не знал.

Он поскреб щеку, которая уже начала зарастать темной щетиной.

– Сначала кто-то вломился в дом, пока меня не было. Потом началась эта стрельба... Такое наводит на размышления. Поэтому я обшарил весь дом и нашел это чертово оборудование. Нашел эти маленькие кристаллики в телефонном аппарате.

Он указал на него, тот самый, по которому накануне я хотел звонить в полицию.

– Вот. Телефон у меня в доме один.

– А "жучок" еще там? Если там, то нас и сейчас могут подслушивать.

– Знаю. Но там больше ничего нет, не беспокойтесь. Кроме того, я немного поиграл с этой штучкой после того, как нашел ее, и не обнаружил в ней никакой активности, пока не был задействован телефон. Так, по крайней мере, определили мои приборы, а они точны и чувствительны. Но что это за штучка, я так и не разобрался. Думаю, она подсоединяется к магнитофону и включает и выключает его, но не знаю, где он расположен, этот магнитофон, на Голливудских Холмах, или где-нибудь еще, хотя Холмы – вполне подходящее место.

Дев поднялся на ноги.

– Это может удивить даже вас.

Он подошел к нефритовому бюсту полинезийской Мелюмы, наклонил его, скользнул рукой под основание и вынул что-то похожее на квадратный кусочек фольги.

– "Потайной карман", – улыбнулся он.

Я протянул было руку, но он отвел ее, качая головой, потом осторожно снял фольгу – и что-то крохотное скользнуло ему в ладонь.

– Не чихните, – сказал он, – а то мы никогда этого не найдем.

Дев не слишком преувеличил. Я знаком с микроминиатюрными микрофонами, передатчиками, усилителями и тому подобным, но никогда не сталкивался ни с чем похожим. Это было как пара сероватых кристалликов соли, один побольше, другой поменьше, соединенных тонким "мостиком" из блестящего белого материала.

– Ого, это СВ, а это маленький NBC.

– До 1984 года это можно было спокойно достать, – сказал Дев. – Но вскоре шпионы начали собирать аудио-, ТВ-блоки на пылинках и разметали их по всему миру и через океан. – Он показал пальцем: – Это касается подслушивания и передачи сигналов или голоса, а вот та красавица, что поменьше, это высокоэффективный усилитель.

– Не валяйте дурака, это сахарный песок из сахарницы миссис Уилфер.

Мне приходилось делать хорошую мину при плохой игре, и я был вынужден подкидывать ему вопрос за вопросом:

– Как же вы узнали, что это чудо шпионской техники функционирует только при задействованном телефоне, если вам никто не звонил?

– Я звонил. Но не потому, что хотел проверить, как работает это устройство.

Он завернул эти кристаллики в фольгу и направился к бюсту Мелюмы.

– Эта штука начинает действовать, как только вы снимаете трубку, а когда кладете, перестает.

Он спрятал фольгу в тайник, вернулся ко мне, сел и сказал:

– Как только я выявил подслушивающее устройство, я позвонил главному диспетчеру и попросил все звонки по этому номеру переводить на телефон моего "CMG". – Он замолчал. Хмурясь, посмотрел на потолок.

– Стоит, может быть, проверить и тот телефон тоже.

– Прекрасная мысль. А когда я хотел позвонить копам, вы уже знали, что телефон прослушивается?

– Конечно нет. Я сказал, Шелл, что нашел эту штуку через несколько минут после вашего ухода.

– Да. Ну давайте совместим эти две вещи. Чтобы поставить "жучок", некто должен был, как минимум, попасть в дом. Значит, на прошлой неделе, когда вас не было, кто-то тут побывал...

– Не думаю. У меня есть подозрение, что эта штучка была поставлена раньше. Пару недель назад, может быть, девять-десять дней назад. Я заметил, что телефон как-то больше обычного блестит. Его начисто вытерли. Я вообразил, что это сделала девушка, которая приходит сюда убирать. Они ведь, как вы знаете, двигают мебель, поправляют картины, чтобы те висели ровно, и так далее. И я решил, что она вымыла аппарат или по крайней мере как следует вытерла с него пыль. Но теперь... я уже не так в этом уверен. Теперь телефон грязный.

Он пожал плечами.

– Возможно, я ошибаюсь. Надеюсь, чертовски надеюсь, что ошибаюсь.

– Вы попросили, чтобы все звонки переводились в ваш "дом на колесах"? Это означает, что вы временно там поселитесь?

Он кивнул.

– Место не хуже любого другого. Вполне уютно.

– Может быть, вы дадите мне номер вашего телефона на случай, если мне понадобится с вами связаться? А если вы решите пуститься в странствия, я могу вас сопровождать милю-другую в качестве профессионального телохранителя.

– Согласен, – ухмыльнулся он. – Если кого-то из нас подстрелят, то, надеюсь, это будет тот, кого уже наполовину уничтожили.

Когда я вошел с черного хода в свой отель и направился к лестнице, Эдди окликнул меня из-за конторки:

– Эй, Шелл, какой-то парень десять минут назад оставил для тебя пакет.

– Сказал откуда?

– Из какого-то детективного агентства.

– Должно быть, от Веттермана.

– Да-да, от Веттермана, он так и сказал.

Я взял у него пакет – это был большой конверт из плотной коричневой бумаги полдюйма толщиной – и отправился к себе в номер.

Я гадал, ждет ли меня еще Шейх Файзули, или, утомившись ожиданием, вернулся в отель "Касакасбах", или, еще больше утомившись и отчаявшись, сам пустился на поиски своего гарема.

Но оказалось, что он не только ждал меня в моей гостиной, но, по его собственным словам, страшно беспокоился, и с каждой минутой все больше.

После того как я рассказал ему об успехе своей миссии, о том, что Моррейн в порядке и что я могу установить с ним контакт в любую минуту, когда пожелаю, – правда, я не сказал ему, где Моррейн находился сейчас, да он и не спрашивал, – Файзули сжал свои сильные руки и воскликнул со страстью:

– Хвала Аллаху, все хорошо, все отлично!

Я искренне поверил, что он не шутил, говоря о своем беспокойстве и мучительных переживаниях, которые этот день принес ему.

Файзули продолжал, все так же пламенно, но уже более членораздельно:

– Это Божье благословение, что он жив, что он благополучен, цел и невредим. Ах, если бы все мои печали можно было бы прогнать столь быстро. Техасцы, другие беды, эта отвратительная стрельба... И жены, эти мои жены, эти сочные и сладострастные плоды, мои прекрасные жены, мой гарем – о, они могут зачахнуть и умереть от старости, прежде чем...

– Поговорим и об этом, Шейх. Это следующий вопрос моей повестки дня, как раз следующий. Вы должны признать, что у меня ведь тоже есть проблемы. Но как только я просмотрю отчеты, которые мне прислали, я сразу же примусь за дело. Думаю, не составит особого труда разыскать шестерых крошек в "шхазиках" и "гуп-гупах".

– "Гхазиках" и "шуп-шупах".

– Ну, в таком случае, дело еще легче, чем я думал. А что касается Дева, и его "дудлбага", и соглашения, и так далее – к чертям! Не заработайте себе на этом язву. В конце концов, если смотреть в корень, становится ясно, что все сводится к деньгам.

– Что вы хотите сказать этим "только просмотрю"? – спросил Шейх, томясь в нетерпении.

В течение пяти минут или около того я изучал отпечатанный на машинке отчет и приложенные к нему копии документов, с таким рвением подобранные и так оперативно мне присланные Редом Веттерманом. Первым делом бегло прошелся по всем страницам, отмечая про себя попавшиеся на глаза любопытные факты, затем вернулся к началу отчета. На четырех его страницах содержались сведения, которые Агентству Веттермана удалось откопать насчет прошлого Трапмэна, Баннерса и Риддла, причем, как я и полагал, большая часть информации касалась Арнольда Трапмэна. И гут Шейх Файзули поднялся с места.

– Я ухожу, – сказал он. – Ухожу.

Оторвавшись от бумаг, я тоже встал.

– И я ухожу минут через пять, Шейх. Не волнуйтесь. По крайней мере не теряйте надежды... Ну, иногда, если мне повезет, я прямо способен чудеса творить. И если мне повезет в этот раз...

Я замолчал, потом повторил свои слова, чтобы ободрить его. Я так недавно принялся за работу для Шейха, и единственное, что мне удалось пока сделать, – это добиться от него максимального доверия.

Но Файзули, вероятно, уже несколько разочаровался во мне. Поэтому я ему улыбнулся, и моя улыбка была полна тайного значения.

– Куда, – спрашивал я его, – куда мне доставить ваш гарем?

– В "Касакасбах", конечно, – сказал он, несколько скованно. – Если вам по плечу его найти...

– А теперь, Шейх...

Но его уже не было в комнате.

Я вернулся к присланным бумагам.

"Черт с ним, – думал я. – Что он о себе воображает?"

Мне пришлось потратить на эти бумаги не пять, а целых десять минут, пока я их прочитал, но они того стоили. Прежде всего я принялся извлекать данные об Арнольде Трапмэне. Там было много информации о его компании "Трапмэн Ойл энд Гэз". А также подробный перечень всех его вложений, главным образом в недвижимость.

Трапмэн владел парой небольших многоквартирных домов, у него был интерес в торговом центре "Коста Меза" и в четырех других зданиях.

Лишь одно из этих четырех, в Глендейле, оправдывало понесенные на него расходы, но три других относились к категории убыточного имущества, стоили массу денег, не принося никакого дохода: какое-то из них располагалось в самой мертвой (в смысле торговли) зоне Голливуда, и пустовало, а два других, определенные в документе как "гараж" и "супермаркет", также находились не в самых лучших местах Лос-Анджелеса. Остальная недвижимость, значившаяся под именем Трапмэна, не принадлежала ему и состояла из земельных участков, которые он арендовал у независимых или корпоративных владельцев, предоставивших ему право вести изыскания на предмет нахождения нефти или газа. Он арендовал эту землю только на время, обычно на год.

Таким образом, в его распоряжении находилось несколько тысяч акров земли, где он мог искать нефть, но, как я заметил, у большинства договоров срок истекал. Во многих случаях через пару месяцев или даже меньше.

Но доходы от его нефтяной и газовой компании, включая значительные поступления от функционирующих скважин, были хорошими – на его счастье, потому что в противном случае потери и расходы, связанные с остальными капиталовложениями, не позволили бы Трапмэну удержаться на плаву. Кроме того, ему принадлежала пара тысяч акций самых разнообразных предприятий, большая часть которых и прежде не слишком высоко котировались, а теперь и вовсе упали в цене.

Информация об Изи Баннерсе была менее обширна, зато более впечатляюща.

Я вспомнил, что говорила Сайнара Лэйн о Трапмэне:

"Я сказала бы, что он мошенник".

Сейчас я без гороскопа, основываясь только на информации, которую для меня раскопал Ред Веттерман, мог с уверенностью сказать: да, Изи Баннерс – мошенник. Он отсидел два года в тюрьме Сан-Квентин, и теперь, читая краткий отчет о его похождениях, я вспомнил, где его видел раньше.

Сегодня, когда я был у него в офисе, я уже чуть было не узнал его. Десять лет назад, когда он был стройней и моложе, его лицо смотрело на вас со всех газет, где шли материалы об украденных или подделанных акциях, облигациях из брокерских контор и сертификатах на собственность, которые использовались для получения ссуд в миллионы долларов.

В те времена его звали И. Зейн Баннерс, а вовсе не "Изи".

И он был связан с Арнольдом Трапмэном. Что, конечно, совсем не обязательно означало преступную деятельность.

Даже Реду эта связь с Трапмэном показалась невинной. И он собственноручно нацарапал записку, чтобы я знал: это единственный компромат, какой он смог выявить в отношении интересующих меня лиц в упомянутый период времени. А ведь о тех годах в архивах еще полно материалов.

Среди других присланных мне документов я обнаружил упоминание о судебном иске, предъявленном Арнольду Трапмэну как одному из ответчиков. Но до суда не дошло – все было улажено в самом начале. Иск был предъявлен неким Дайксом, одним из совладельцев скважины, пробуренной компанией Трапмэна. Скважина не оправдала надежд, и поскольку Дайкс был единственным, кто финансировал все работы, он и обратился в суд. Суть его иска заключалась в том, что, хотя бурение завершено почти год назад, до настоящего дня из скважины не было добыто ни одного барреля нефти, отсутствует контракт на продажу продукции и, следовательно, он не получает выплат и никакой прибыли, несмотря на то, что вложил в дело сорок тысяч долларов.

Сам иск не имел достаточно законных оснований, так что, по всей вероятности, у Дайкса у самого было рыльце в пушку. Был ли между ними какой-либо сговор, неизвестно, но Веттерман сообщал, что ему удалось установить: мистер Дайке выкупил долю Трапмэна и Баннера в скважине и уплатил при этом, как я догадываюсь, не более шестнадцати центов за доллар. Что, естественно, представлялось крайне любопытным в свете печального опыта Джиппи Уилфера и Дэна Кори. Эти два случая удивительно походили друг на друга, во всяком случае, в той части, которая относилась к Дайксу. Такое безусловно следовало взять на заметку...

Наконец Бенджамин Риддл: бесцветная жизнь, ничего примечательного. Под судом и следствием не был, инженер, сейчас на пенсии, пятьдесят девять лет, разведен, двое взрослых женатых сыновей, живущих в другом штате. По мнению Реда, он стоил двести или триста тысяч, не слишком богат, но состоятелен. Ни в одной из строк, посвященных Бенджамину Риддлу, я не нашел ничего полезного для себя...

Я бросил взгляд через комнату на своих резвых рыбок, потом выписал адреса "убыточных" домов Трапмэна, один из которых находился в Голливуде, а два других в Лос-Анджелесе, потом – даты, когда И. Зейн Баннерс поступил в тюрьму Сан-Квентин и когда оттуда вышел, ниже написал: "Дайке, скважина", захлопнул свою записную книжку и остался сидеть на месте. Я просто сидел. Просто сидел на своем диване шоколадного цвета и размышлял. И даже не смотрел на рыбок. Но вот я выпрямился, потянулся с улыбкой и сказал сам себе: та интересная ситуация, в которой я оказался, или чудовищно сложна, или смехотворно проста, и я уже почти не колебался, выбирая последнее...

Потом я взялся за телефон.

Я набрал номер телефона Агентства Веттермана и посмотрел на часы. Было двадцать минут шестого. Это меня удивило. За последние два или три часа случилось так много всякого, что я почти не сомневался: лимит событий, отпущенных на сегодня, уже исчерпан, и в оставшиеся до ночи часы вряд ли случится что-либо интересное. Но не прошло и трех минут, как стало ясно, что я заблуждался.

Именно столько времени потребовалось секретарше Реда, чтобы разыскать босса. Когда он взял трубку, я поблагодарил его за быструю и блестяще выполненную работу, а затем продолжал:

– Возможно, для тебя, Ред, информация об этом, как его... (я поглядел в свои записи) Дайксе не представляет интереса, тем более что все это было семнадцать лет назад, но для меня она, я думаю, важна. Я хотел бы побольше узнать о его скважине, особенно когда она начала функционировать. Сколько добывалось в день, сколько шло на продажу. Сделаешь?

– Конечно. Судя по твоему голосу, на этот раз ты не поскупишься. Так что готов хоть год работать, пока не добуду всего, что требуется.

– Постарайся управиться с этим до весны. Кстати, нет ли чего новенького о Трапмэне и Баннерсе?

– О них ничего, но вот о Риддле...

– О Риддле? А что с ним?

– Он мертв. Ты должен бросить свою привычку смотреть телевизор, лучше слушай радио. Это передавали в программе новостей в четыре часа. Его нашли в...

– В скважине? Не говори мне, что он захлебнулся нефтью, такого не может быть.

– Если ты не замолчишь, я сдеру с тебя дополнительную плату. Нет, он упал в колодец, рядом с собственным домом. Но он не упал бы, если бы ему в грудь или в сердце не попала пуля.

Я отстранил трубку и внимательно посмотрел на нее. Почему я это сделал, мне и самому неведомо. Потом снова приложил ее к уху и сказал:

– У полиции есть какая-нибудь версия на этот счет?

– Если и есть, то по радио они об этом не сообщили. Но предполагал, что ты об этом спросишь, поэтому позвонил кое-кому и поинтересовался. Нет, никаких подробностей им пока неизвестно. Может быть, пуля подскажет...

– Какая пуля?

– Которую они извлекли из Риддла. Тридцать второй калибр. Но она слишком сплющена, поэтому ничего нельзя сказать. Да там кругом их много...

Много пуль 32-го калибра. Прекрасно. Даже Джиппи заполучил одну. После того как своей ранил дерево. Что тоже было достаточно скверно. Кто знает, может, и деревьям бывает больно? И хотя Бен Риддл ничего для меня не значил, в моей памяти выплыло: "...инженер, сейчас на пенсии, пятьдесят девять лет, разведен, двое взрослых женатых сыновей..."

Это были все новости, которые Ред мог мне сообщить на данный момент, поэтому я еще раз его поблагодарил и повесил трубку. Затем, поскольку на мне были теперь яркие штаны цвета электрик, я надел жизнерадостного цвета синюю куртку, не столько для тепла, сколько для того, чтобы скрыть спрятанный под ней кольт и все, что к нему полагается, и, как сказал бы Шейх Файзули, отправился восстанавливать справедливость. Устранять причиненную ему обиду и докуку, искать восхитительных молодых дикарок. Или, выражаясь его языком, непревзойденный букет этих сладостных мышек. Полдюжины горячих, страстных пышных булочек, колеблемых ветрами пустынь...

А проще – как можно скорее выполнить обещание, данное Шейху Файзули.

Ибо сейчас я счел своей первоочередной задачей то, в чем до сих пор никак не продвинулся вперед.

Да, я отправился искать гарем Шейха Файзули. Мчась в "кадиллаке" по Голливуд-Фриуэй, в начале своего путешествия, вспомнил, как сказал Шейху: "Иногда, если мне повезет, я прямо способен чудеса творить".

Конечно, это было шутка. Но на сей раз...

На сей раз совершение чудес отняло у меня всего лишь полчаса.

Глава 20

Около шести тридцати вечера, теплого октябрьского вечера, я стоял в переулке, заваленном всякой мерзостью, позади второго из зданий, принадлежащих Арнольду Трапмэну. Это был супермаркет на Истер-стрит, некогда процветавшей, а теперь заброшенной.

По дороге сюда я сделал небольшой крюк и заехал в морг – взглянуть на покойного Бена Риддла, а представится случай – и на его одежду. Потом обшарил один старый гараж в полумиле отсюда, оказавшийся совершенно пустым. Если не считать трех крыс, жутко напугавших меня, когда они с визгом выметнулись из-под ног...

И вот я стоял в замусоренном переулке позади принадлежащего Трапмэну здания, на фасаде которого еще сохранилась вывеска: "Веллингтон". Было так тихо, что, когда по Истер-стрит проехала какая-то машина, я различил, как шелестят по асфальту ее шины.

Веллингтон... Двадцать лет назад это было хорошо известное имя. Братьям Веллингтон принадлежала сеть супермаркетов и в самом Лос-Анджелесе, и в его окрестностях. Но теперь все было в прошлом: братья умерли, умерло их дело, и помещения либо пустовали, либо использовались для других надобностей.

Окружающее ли запустение тому виной, или вид бледного, даже белого тела мертвого Риддла, до сих пор стоящее у меня в глазах, но я был переполнен мыслями о смерти. Однако пора было начинать действовать и думать не о мертвых, а о живых, пора было вплотную браться за поиски гарема. Пора было совершать чудеса. Ибо время их наступило, по крайней мере для меня, – твердил я снова и снова, чтобы поддержать в себе уверенность в успехе. Потому что не бывает чудотворцев, не верящих в успех.

Совершение чудес я начал с осмотра неказистой развалюхи, притулившейся к тыльной стене бывшего супермаркета. Широкая деревянная дверь, засов, ржавый висячий замок... Я взялся за него, повертел, насколько позволяла проушина, и резко потянул на себя. Посыпались куски полуистлевшего дерева, и замок с отвалившейся скобой оказался у меня в руках.

Я скользнул в развалюху. Внутри, сверкая лаком и всеми своими хромированными частями, стоял, являя разительный контраст с царящими снаружи убожеством и разрухой, новенький "линкольн-континенталь". Седан. Или, если угодно, лимузин – из тех, что предназначены для перевозки очень важных шишек. Скажем, из аэропорта Лос-Анджелеса в отель "Касакасбах".

Потом я по кругу обошел супермаркет. Странно – ни выломанных дверей, ни выбитых окон. Я вернулся к развалюхе, вскарабкался на крышу и выдавил стекло в ближайшем окне, до какого смог дотянуться.

Выдавить стекло – дело нехитрое. Тем более что у меня с собой был ролик тонкой клейкой ленты. Но шуму я все-таки наделал предостаточно. Потому что на сей раз мне досталось не заурядное оконное стекло, а толстое, армированное, каждый осколок приходилось буквально голыми руками отдирать от проволоки и складывать у ног.

Когда я влез в супермаркет, там было так же тихо и на первый взгляд пусто, как в том гараже с тремя крысами. И очень темно – даже после Истер-стрит, которая самый ослепительный полдень превращала в предвечерние сумерки.

Спустя минуту глаза мои освоились, и я начат различать уходящие в перспективу торгового зала многоярусные полки, витрины, прилавки – все находилось на своих местах и все было пустым и безжизненным. Полки, которые ломились от пестрых коробок и банок, жестянок с пивом, тюбиков зубной пасты, брусков мыла, пакетов с хлебом, дезодорантов, всевозможнейших консервов и полуфабрикатов – таких ярких, таких нарядных, что хотелось немедленно купить и тут же попробовать...

На этом мои ностальгические воспоминания прервались, потому что в глубине супермаркета, ближе к задней его стене, я заметил пробивавшийся откуда-то неяркий свет. Это все было очень подозрительно: новехонький лимузин в развалюхе, свет в заброшенном здании... Я почувствовал, как напряглись мои мышцы.

Держа палец на спусковом крючке кольта "спешиэл", я двинулся вдоль полок туда, где мерцал свет. С каждым шагом он становился все ярче и ярче, и скоро я смог определить его источник.

Он шел из-за легких двустворчатых дверей в панели, такими панелями обычно выгораживают часть торгового зала, чтобы разместить за ними небольшой склад или офис. Я присел рядом на корточки, ощутив укол боли в раненой лодыжке, и замер, вслушиваясь. Через некоторое время до меня донеслось резкое щелканье и последовавший за ним скрежет. Затаив дыхание, стиснув рукоять кольта, я выждал с полминуты и толкнул дверь.

Так я очутился в комнате. В пустой комнате. И встал во весь рост.

Теперь свет был слева от меня и лился рекой. Река эта с одной стороны была зажата голой стеной, а с другой – каким-то странным деревянным сооружением, занимавшим всю середину комнаты, оно сплошь состояло из квадратных ячеек разной величины. Точно гигантские, неправильной формы соты. По-видимому, здесь хранились образцы всех имеющихся в наличии товаров. В свое время, конечно.

Я повернулся лицом к свету и оказался как бы перед входом в некий туннель: слева – стена, справа – "соты". И в конце этого туннеля, в полном соответствии с утверждениями мистиков, философов и оптимистов, действительно был свет!

Свет лился из помещения, которое, вероятно, служило когда-то офисом, с одной состоящей сплошь из стекла стеной. И Боже, что за чудесный аквариум это был! Только вместо рыбок в нем плавно двигались девушки неописуемой красоты... Зрелище потрясло меня – не оттого, что было неожиданным, нет, я ожидал чего-то подобного, но уж так резок, так контрастен был переход от пыли, серости и запустения к этому радужному многоцветию... Это был настоящий пир для глаз – и отчасти для всех других органов чувств. Потому что и уши тоже получали свою порцию впечатлений, причем достаточно сильных. Например, невинный щебет, когда я был замечен красавицами, достиг такого накала, что больше напоминал визг. Визг, рассеченный пунктиром размеренных мужских шагов.

Да, перед аквариумом, в нескольких футах от стеклянной перегородки стоял стул, под ним – пепельница с горой окурков, рядом валялись раскрытая книжка и скомканная газета.

Сейчас стул был пуст, но не было сомнений, что совсем недавно на нем сидел страж, и теперь этот страж – судя по нарастающему шуму шагов – возвращался на свое место.

Не успел я об этом подумать, как он появился, прошел мимо дальнего конца "сот" и направился к своему посту. Однако ни к чтению, ни к курению он уже не вернулся. Взгляд его был устремлен совсем в другую сторону. Куда же? Я постарался проследить за направлением его взгляда.

Не отрываясь и со все возрастающей тревогой он смотрел – насколько я мог судить по положению его головы – прямо на стеклянную стену офиса. Сногсшибательные девицы иностранного вида не скрывали своей радости по поводу моего появления – они поняли, что их пришли спасать! И это, естественно, вызвало некоторое беспокойство у их стража, который, конечно, никак не мог предположить вражеского вторжения на опекаемую им территорию, полную к тому же такого шума. Хотя, надо полагать, это был опытный охранник.

В каком-то смысле я был польщен. Это значило, что они рады меня видеть. И на мгновение я позволил себе, до того как страж метнулся подобно молнии к своему стулу, единственный раз в жизни насладиться зрелищем реального, живого и сладострастного гарема. Джинн из бутылки вырвался-таки на волю!

Мне хотелось бы продлить это мгновение чуть дольше, но в жизни не всегда удается делать то, что мы хотим. Похоже было на то, что мне не придется особенно долго наслаждаться этим зрелищем, несмотря на мое оптимистическое предположение, что в ближайшем будущем ничего непоправимого с этим гаремом не случится.

Возможно, будет нелишним упомянуть, что страж был не каким-нибудь жалким недомерком, не одним из тех худосочных заморышей, которых вы прежде могли видеть в рекламных изданиях "Барбелл". "Масл" и "Прекрасная Ханка". Нет, с ним шутки явно были плохи!

Это был весьма крупный экземпляр двуногого. Лысый, плотный. Я бы сказал, что в нем было двести сорок или двести пятьдесят фунтов. Таких лучше держать в клетке и до отвала кормить дешевым мясом.

Он был столь огромен, что, если бы вам предстояло с ним сразиться, было бы лучше его сначала застрелить, чтобы шансы сравнялись. Но я не мог попытаться его застрелить, хотя и серьезно подумывал об этом, потому что, если бы я промахнулся, я непременно попал бы в какую-нибудь из щебечущих красоток за его спиной.

Поэтому я сунул свой кольт в кобуру и побежал навстречу этому мощному бойцу.

У него, похоже, не было оружия. По крайней мере, ни в руках, ни за поясом, а если и было где-нибудь, я знал, что подбегу к нему прежде, чем он его вытащит. Даже при том, что я отчаянно хромал.

Было очевидно, что я заблуждался, когда решил – после утренней охоты на Шелла Скотта, – что кости моей лодыжки не пострадали. Теперь мне казалось, будто они все переломаны. Если бы они были целы, то, без сомнения, я не испытывал бы таких мучений!

Но я считаю: коль решение принято, вы должны стремиться его выполнить. Даже если оно ошибочное. Поэтому я продолжал свое движение к стражу.

Собственно, я не особенно беспокоился. Меня не слишком взволновало то, что парень был крупнее меня, тяжелее, и, вероятно, обе его лодыжки были здоровыми. Почти у каждого есть какой-нибудь особый талант, но я без ложной скромности могу сказать, что если что умею – так это драться.

Я дрался в школе, в колледже, на флоте. Дрался на улицах, в переулках и на площадях. Однажды мне случилось драться даже в девичьем дортуаре. Я стал лучшим специалистом в США по самозащите без оружия. А также и по нападению. Служа в морских силах, я продолжал совершенствоваться в этой области, обогатив свой арсенал приемами из восточных, западных и, кажется, даже северных боевых искусств.

Итак, я не был взволнован. Я знал: стоит нам сойтись вплотную, и исход поединка можно считать предрешенным. И тогда я смогу без помех продолжить дело, ради которого и явился.

Меня беспокоило только одно: как он это перенесет?

Но гигант оказался непредсказуемым. Он сумел-таки удивить и меня и девушек, хотя поначалу его поведение никаких сюрпризов не предвещало. После того как он заметил меня и встал в боевую стойку, как бы подгребая при этом огромными, толщиною в ствол, руками, я только снисходительно улыбнулся. Не важно, какой рукой он собирался меня молотить или какой ногой – я изучал кун-фу много лет, поэтому не стал ждать его атаки, а ринулся ему навстречу. Левая рука, правая рука, левая нога, правая нога, даже колено или локоть – мне было все равно. Я был готов ко всему. Единственный мой просчет заключался в том, что этот сукин сын не стал ждать, когда я окажусь рядом с ним, а тоже прыгнул мне навстречу, и мы сошлись лицом к лицу гораздо скорее, чем я ожидал.

Но самое гнусное – вместо того чтобы молотить меня руками или даже ногами, на что я мог бы достойно ответить, он нацелился мне в живот своей огромной лысой головой. С такого расстояния он не мог промахнуться и не промахнулся!

Я почувствовал, как ноги мои оторвались от пола, и я, взмыв в воздух, лечу куда-то назад самым удивительным образом. Это был кошмар. Даже в самых своих смелых фантазиях я не ожидал, что кто-то будет бить меня головой в живот. И, вероятно, потому в моих легких оказалось меньше воздуха, чем в любой момент за шесть месяцев до рождения. Я никогда не отключался полностью, и в этом случае, к счастью, сохранил сознание. Во всяком случае, знал, что лечу. Знал, что приземлился. Знал, что лежу на полу старого супермаркета и чувствую себя, как прошлогодний салат-латук.

Гигант извлек из своей победы все возможные преимущества, но первым делом лягнул меня, лежачего, в бок. Один раз я позволил ему это сделать, ведь он не знал, что мне это не особенно повредит, но я зато выигрывал пару секунд – необходимых, чтобы лучше подготовиться для ответного удара. И когда он, верный своей тактике, попытался лягнуть меня снова, на этот раз – в голову, это стало для него почти роковой ошибкой.

В тот миг, когда его нога уже приближалась к моему уху, я извернулся и произвел классический захват его стопы. И пусть во мне не осталось ни одной целой косточки, но я держал его стопу, более того, я выкручивал и гнул ее, как, вероятно, не поступал и Генри Форд с первой моделью своего автомобиля.

На этот раз лежачим был страж.

Оказавшись на полу, он вообразил, что я буду бить его ногами. Я не разочаровал его. Я метил ему в голову, чтобы сквитаться, но лишь слегка зацепил подбородок, потому что гигант откатился с поразительным проворством. Но с еще большим проворством он вскочил на ноги и нанес мне удар в челюсть. Это несколько вывело меня из себя. Я же предпочитаю сохранять невозмутимость любым способом, даже если для этого требуются короткие стишки или восклицания, но с этим парнем требовалось что-то другое.

Однако мне удалось увернуться от большинства его мощных ударов. Пару раз я очень хорошо угодил ему в живот, и наступил момент, когда он зашатался, вытянув руки по швам, и тогда я понял, что одолел его.

Мы еще потоптались кругами друг против друга, пока не оказались почти там же, откуда начали. То есть прямо за спиной была стеклянная стена офиса, а за стеклом – шесть прекрасных гурий.

Сейчас они не визжали и не щебетали, вообще не производили никакого шума, – грудились у стеклянной стенки и не отрывали от нас глаз. И тогда я понял, что о таком может мечтать любой мужчина.

Освободить от монстра Прекрасную Даму – Джиневру, Петрушку или как там ее тогда звали? Кто же о таком не мечтает?! И любой мужчина, как я представляю себе, должен хотеть, чтобы Дама была не где-то далеко, в замке, а рядом, и наблюдала за ним очарованными очами, то разрываемая надеждой, что он победит и спасет ее, то трепещущая от страха, что он погибнет, а она достанется монстру... Но, конечно, он спасет ее, а как же иначе? И овладеет ею – идя навстречу ее пламенному желанию. Во всяком случае, об этом говорится во всех книгах, какие я читал.

Разве я просто дрался с огромным уродливым лысым громилой? Если бы нас было только двое: он и я, в чем же тогда была бы прелесть поединка? Но если даже одна красотка, следящая за твоей схваткой с врагом и желающая тебе победы, так вдохновляет, то что же сказать, если красоток – шесть! Ведь вот как может повезти иной раз простому смертному! А еще говорят о вдохновении! Да я был готов убить этого сукина сына перед восхищенными взорами целой дюжины прекраснейших глаз! Тем более что он снова ударил меня головой, когда моя собственная была повернута в сторону красавиц.

Я рассвирепел. И сказал себе, что больше такого не повторится. В результате наша драка продолжалась еще только две или три минуты.

Я одержал полную победу. Страж лежал на полу, и было очевидно, что он не имеет ни малейшего понятия о том, где пребывает его душа. Я серьезно сомневался, что он придет в себя раньше чем через час. И догадался, что наступило время принимать награду. Или награды. Так говорится в этих тупых рыцарских романах, хотя эти ребята в латах, надо полагать, никогда не чувствовали себя так паршиво, как я.

Еще через минуту-другую, более или менее наловчившись дышать с несколькими трещинами в ребрах, я вытер лицо носовым платком, мельком взглянул на него, отбросил в сторону и шагнул к аквариуму, за прозрачной стеной которого томились в заключении восхитительные пленницы.

Я улыбнулся им всем лучшей своей улыбкой и потянул за дверную ручку. Дверь, конечно, оказалась запертой. Я подошел к бесчувственному громиле, нашел ключ у него в кармане, потом отпер дверь и широко распахнул ее. Девицы, сбившись стайкой, безмолвно уставились на меня. Я тоже молчал. Некоторое время. Тоже просто смотрел. Я – как бы это выразиться? – впитывал их. Я запоминал, поглощал, старался запечатлеть каждую.

Не было сомнений, что они красивы. Почти иррационально красивы, если это слово имеет какой-то смысл. Настолько красивы, что я испытал некое подобие шока. Потому что каждая из них была роскошна, безукоризненно сложена, женственна, упоительно нежна и желанна. В каждой таились мягкость и теплота. Думаю, что только таким и должен быть гарем. Но часто ли вещи бывают такими, как должны быть? Кроме того, Шейх Файзули так забил мне голову их пламенной женственностью и прочим, что я подготовил себя к лицезрению не обычных земных женщин, пусть и потрясающе красивых, а неких ангелоподобных существ с обнаженными животами, извивающихся от неутоленной страсти. Но постепенно я стал приходить к выводу, что похотливый Шейх не обязательно знал разницу между нормальной крошкой и действительно красивой крошкой. Я даже дерзко предположил, что повелитель вполне мог оказаться человеком, у которого один глаз видит плохо, но другой не видит вообще, и что особу, у которой зад не толще топорища, он способен счесть за красавицу.

Ну и дурака же я свалял на поверку!

Да, вещи не всегда бывают такими, какими должны быть, временами они оказываются гораздо лучше, чем мы ожидали. По крайней мере, в случае с "дорожным" гаремом из шести жен Шейха Файзули, было именно так.

Они действительно были роскошны. Что за незабываемые лица, что за великолепные формы! Я любовался ими – высокогрудыми, полногрудыми, с невероятно тонким станом, сладострастно пышными бедрами, выглядящими еще более соблазнительными в этих прозрачных "гхазиках" и "шуп-шупах"... Теперь я уже знал, что это такое, и они тоже оказались лучше, чем я представлял.

Эти шесть возлюбленных были... Да вы просто не поверите! Я сам едва мог поверить, что такое бывает.

– Ну, девушки, – наконец улыбнулся я и двинулся к ним, чтобы убедиться в реальности их существования. – Я думаю, вы счастливы, да?

Тут очень некстати громила, который должен был очнуться, по моим расчетам, не раньше чем через час, вдруг начал приходить в себя.

– Простите, – сказал я девушкам. – Скоро вернусь. Немного терпения.

И я потащил стража, который начинал отбрыкиваться и что-то бормотал, подальше отсюда, чтобы мой гарем не видел, как я вырублю его снова. Они уже видели главное. Я не хотел избаловать их за один вечер.

Гигант пришел в себя довольно быстро. Все же мне хватило времени найти какую-то проволоку и за отсутствием веревки связать его этой штукой. Вскоре он оказался способным говорить и, главное, пожелал говорить.

– Дерьмо, – было первое, что я услышал. Это после того, как я осведомился, какими судьбами он попал в сторожа.

– Я понял, что все это дерьмо, как только меня сюда определили, – уточнил он. – Одна баба – одна неприятность. А шесть? И Бог мой, – его глубокий и скрипучий голос стал еще глубже и практически превратился в сплошной скрип, – такие бабы!

– Да. Как вас зовут?

– Моллюск. Зовите меня Моллюском, если хотите.

– Моллюском?!

Наемный телохранитель, гангстер, так мне показалось с первого взгляда, – и с таким имечком! И я не надеялся, что он расколется сразу и так просто. Здесь было что-то... ну, скажем – непонятное!

Но скоро я все понял.

– Обожаю моллюсков, – сказал он. – Жареных или свежих, мне все равно. Пью их сок. Ем. А все мало. Разводил бы их как кошек или собак, если бы знал как. Собирай и ешь себе...

– Так вы любитель моллюсков, да? Послушайте, Моллюск, а как насчет того, чтобы рассказать все в более доступной форме? Притворитесь, что диктуете краткую исповедь в полиции. Что, кстати сказать, будет правдой.

– Знаю, знаю. Я имею право на адвоката. Если не могу нанять сам, мне его предоставляют. Вы мне его предоставите.

– Нет, не предоставлю.

– Так что же вы хотите знать?

– Все, что знаете вы.

Знал он не слишком много, но для начала вполне достаточно. Ему заплатил пару сотен старый знакомый, которому Моллюск иной раз помогал и прежде. Всех дел-то: денек-другой присмотреть за "шестью бабами".

– А кто этот малый? – спросил я его.

– Изи, – сказал он. – Изи Баннерс.

– Ага. Кто-нибудь ему помогал или он сам справился?

– Сам. Он сделал все по-умному. Арендовал "конти"-седан, который как две капли воды похож на лимузин. Заплатил за месяц, хотя езды было на день, и поехал туда, где были эти куколки, прикинулся шофером и привез их сюда. Вот уж, наверное, они удивились, когда вылезли из машины.

– Вы знаете, где он их подобрал?

– Нет. Откуда мне знать?

– В аэропорте Лос-Анджелеса. В международном аэропорте. Они прилетели на частном самолете из-за границы. Не знали?

– То-то, я гляжу, как-то они не по-нашему выглядят... Из аэропорта? Ха!

– А как Изи узнал об их прибытии в аэропорт?

– Понятия не имею. Я не знаю об этом ничего.

– Кто еще в этом деле участвует? Я хочу сказать, кроме вас.

– Хоть убейте, не знаю. При мне он никого не упоминал.

– Вы что-нибудь знаете об Арнольде Трапмэне?

– О ком?

Я снова назвал ему имя.

– Нет, впервые слышу.

– Что за дельце, которое обделывает Баннерс?

Об этом он тоже ничего не знал. Просто польстился на две сотни долларов, и все.

– Плюс шалости с шестью девицами разом? А?

– Дерьмо, – сказал он. – Никоим образом. Изи велел, чтобы я вел себя с этим товаром, будто я евнух...

– Евнух?

– Ага. Я и не знал, что это такое. Но Изи объяснил. А я ему: лучше, говорю, сроду такого не знать...

Больше мне нечего было узнавать от Моллюска, и, когда я был уже готов покинуть его, он сказал почти плаксиво:

– Ну не странно ли, как бывает? Сижу здесь, смотрю на баб, почитываю книжицу, все тихо, спокойно. И вдруг вы налетаете, как паровоз. А ведь я вовсе не собирался лезть в драку из-за баб.

– Что? Не собирались?

– Если бы вы мне дали шанс, я бы сделал так, как вам надо, и был бы смирным, как моллюск. Какой мне интерес рыпаться? Чтобы вы сделали из меня отбивную котлету.

– Моллюск, знаете что?

– Что?

– Я бы предпочел, чтобы вы мне этого не говорили.

В последние минуты нашего разговора он стонал, поэтому я спросил его:

– Могу я что-нибудь сделать для вас?

– А что, разве вы недостаточно сделали?

– Не в том смысле. Я имею в виду, что вы стонете и так далее... Вы в порядке?

Громила посмотрел на меня так, будто куснул моллюска больным зубом и будто в этом моллюске было слишком много горячего соуса, а сам он еще оставался в раковине.

– Конечно. Со мной все в порядке, – сказал он саркастически. – Я превосходно себя чувствую. А застонал потому, что вдруг почувствовал себя еще лучше.

Я похлопал его по плечу и вернулся к гарему. Появление избавителя было встречено гробовым молчанием.

Я остановился перед ними и потер руки, что вовсе не имело никакого тайного смысла. Я, конечно, знал, особенно теперь, когда мой мозг перестал работать так лихорадочно, как во время измотавшей меня схватки с Моллюском, что не имею права не только требовать, но и ждать каких-либо милостей от этих заколдованных прелестниц. Вне зависимости от того, насколько благодарны они мне были.

Мне было нетрудно вспомнить кое-что из того, что говорил Шейх, включая и красочное описание такой весомой личности, как Харим Бабуллах.

Я прикинул, на сколько весомей Моллюска может оказаться этот Харим. Вероятно, вдвое.

И все же не было причины, по которой нам нельзя было познакомиться немного поближе. Вступить в более дружеские отношения.

– Ну, девушки, – обратился я к ним снова и все еще улыбаясь. – Надеюсь, вы чувствуете себя счастливыми? Бодрыми? Вы рады, рады, что я пришел сюда и спас вас от судьбы, худшей, чем... ну, в общему что я вас спас? Кто знает, от чего? Готов об заклад побиться, что вы... Эй, да скажите хоть словечко!

Никакого ответа.

Я решил попытать счастья по-иному, раз болтовня не принесла мне никакой пользы. Конечно, я не смог вспомнить всех незнакомых слов и фраз, которые употреблял Шейх Файзули, разговаривая со мной, но я, безусловно, помнил, как зовут шесть его великолепных жен.

Я ткнул пальцем в потрясающую брюнетку, вспомнив, как Файзули распространялся насчет "изобильных грудей", и сказал:

– Вы, Зизик, да?

Молчание.

– Виздраиля? Монеша?

Опять пусто.

Крошка, стоявшая рядом с брюнеткой, смотрела на меня так, точно хотела загипнотизировать. И в этом что-то было.

Поэтому я обратился к ней:

– Вы, вероятно, та самая – с глазами газели и с губами, как розовые лепестки... Разаженлах?

И опять ни да, ни нет...

Я отступился. Потому что, в конце концов, я детектив и привык соображать и действовать, как повелевает дедукция. И я понял, что существуют только три возможных объяснения безвыходности этой ситуации.

Все эти цветущие жены были глухи и немы. Второе. Ни одна из них ни бельмеса не смыслила по-английски. Третье...

Мне было ненавистно думать об этом, но, возможно, я спас не тот гарем.

Глава 21

Уик-энд в отеле "Касакасбах" стоит не дороже, чем если бы вы решили на месяц слетать в Марокко и отдохнуть там в маленьком домике – "каса". Кроме того, он мне всегда казался несколько снобистским и душным.

Несмотря на это и свое не слишком благозвучное имя, "Касакасбах" – один из красивейших и лучших отелей не только в Лос-Анджелесе, но и в США. Он может похвастаться многочисленным штатом опытных и профессиональных сотрудников, способных преодолеть апломб и справиться почти с любой возможной ситуацией. Почти с любой.

После того как я переместил гарем из бывшего супермаркета в свой "кадиллак", чувствуя себя при этом точно пастух, загоняющий отару овец в "фольксваген", моей следующей заботой стал звонок в полицию. Было вполне естественным сообщить им о тех волнующих событиях, участником которых мне довелось стать. Но вдруг до меня дошло, что я сам себя посадил на рога острейшей дилеммы.

Первым "рогом" было мое обещание Шейху Файзули блюсти секретность в его деле. После того, что эта воздушная Сайнара наговорила ему, он должен совсем потерять веру в человечество, начни я болтать о его шести исчезнувших женах.

Но я не мог и Моллюску позволить пойти в полицию, что он, кажется, очень хотел сделать, когда мы с ним беседовали в последний раз. Это не только повредило бы гарему, но, весьма вероятно, и мне. Моллюск изобразил бы дело так, что я набросился на него без всякой причины, а я не смог бы доказать обратное – из-за все той же сугубой секретности. Таков был второй "рог".

Короче говоря, я не стал звонить в полицию и засунул скрюченного Моллюска, все еще перевязанного проводом, но в полном сознании, в багажник своего "кадиллака" – до той поры, пока не смогу предоставить ему более просторное убежище. Надо сказать, он уже порядком устал от меня.

Подъехав к отелю "Касакасбах", я остановился как раз там, где начинался ярко-красный ковер – по нему ступали гости, входящие или покидающие отель. В просторном холле росли живые банановые пальмы. Среди всей этой роскоши меня томило смутное беспокойство, но в то же время было и ощущение какого-то пьяного умиротворения, как я думал, заслуженного. Я чувствовал себя расслабившимся больше, чем когда бы то ни было за последнее время. Мне оставалось сделать совсем немного, но я был уже готов умерить темп. Мне требовалась короткая передышка в бою.

Я выключил зажигание. Оглядел свой цветник, в котором буквально утопал. И сказал, улыбаясь:

– Ну, девушки, вот мы и дома! Сейчас вы предстанете перед своим супругом и повелителем.

Они молчали. Ну что ж, не привыкать.

Я вышел, обогнул рысцой машину и распахнул для них дверцу как нельзя более непринужденно.

Я бывал в отеле "Касакасбах" и раньше, но уже забыл вышколенных швейцаров и портье с их сверхэффективностью, напоминающей рекламные ролики, посвященные автозаправочным станциям. Знаете, когда кто-то подъезжает с намерением посмотреть, отчего спускает шина, а вся армия сумасшедших в униформе бросается ему навстречу и делает все, кроме разве что высокооктановой клизмы. Поэтому, наблюдая всю эту отельную суету, я немного смутился.

Там был ливрейный или ливреистый – я никогда не мог запомнить, как правильно это произносится – швейцар и высокий немолодой малый, функции которого остались для меня непонятными. Похоже, когда-то он был генералом перуанской армии и сохранил при себе всю былую внушительность. Там же находился главнокомандующий ночных сторожей с двумя адъютантами: молодым человеком, который мог убрать с дороги вашу машину, и парнишкой, который, я думаю, годился для того, чтобы отполировать клиенту клюшки для гольфа. Если они у клиента есть.

Внезапно они все разом возникли передо мной и посмотрели так, будто я был последним из тех, кто дает крупные чаевые.

– Ну, – сказал я приветливо. – Здесь вас вполне достаточно. Но чего вы, собственно, хотите?

Генерал выступил вперед, улыбаясь улыбкой столь фальшивой, что я подумал: уж заодно ли и губы ему изготовили вместе с фальшивыми зубами? – и проговорил:

– Добро пожаловать в известный на весь мир "Каса..."... Что это, сэр?

Что я мог ответить? Моллюск в последнее время был несколько раздражен, да и вообще-то не отличался уравновешенным характером, если уж говорить честно. Вот он и начал брыкаться внутри багажника. Судя по звуку, колотил ногами по крышке. А может быть, головой. Во всяком случае, выходило достаточно громко.

– Бог мой, что это?

Раздался еще один глухой удар.

– Ничего, – сказал я.

– Но я слышу, и все мы слышим!

– Ничего, это один мой знакомый парень. Не о чем беспокоиться.

– Прошу прощения, сэр.

У меня не было даже самой туманной идеи, как я буду это объяснять, но, как оказалось, объяснения не потребовалось.

Швейцар, главнокомандующий сторожей, капитан гвардии носильщиков и вся их свита живо обступали мой "кадиллак", готовясь совершить то, что требует ритуал. И вдруг, будто повинуясь невидимому дирижеру, они замедлили движение, остановились и окаменели. Точно их всех в одно мгновение разбил паралич!

Шерешим, или по крайней мере видение, которое могло быть Шерешим, ступила на ковер с грацией и красотой истинной богини. За ней последовала материализованная гибкость в лице Якимы. Потом еще, еще и еще... И, наконец, последняя и невыразимо прекрасная – Разаженлах.

Мы, все семеро, прошествовали по красному ковру и вошли в холл с банановыми кущами. Мне даже не пришлось никому давать на чай.

Лифт, предназначенный специально для пентхауса – надстройки на самом верху отеля и этажа под ней, – шел вниз, когда я оглянулся и увидел Сайнару Лэйн, которая почти бежала по коридору ко мне.

Мы не встречались, как мне показалось, очень давно, но она все еще выглядела классно и вполне подходила для любого гарема, особенно когда двигалась, как теперь.

– Шелл! – окликнула она меня издали.

Я подождал, пока она подойдет, и сказал:

– Видите, я занят. – Но я сказал это шутливо, с широкой улыбкой, так мне казалось. – Ну, что вы хотите сказать?

Ее лицо приняло непроницаемое выражение.

– Что случилось с вами... с вашими... – спросила она, оглядывая меня столь детально, словно собиралась разобрать на запчасти.

– О да, я забыл. Удивлен, как меня сюда вообще впустили. – Я обхватил голову руками и ощутил, что она не совсем симметрична. – Такова моя работа, да. Вид, конечно, неважный, но... Объяснять дальше?

– Нет... Я вас остановила, потому что Джиппи ищет вас, Шелл. Он хочет вам что-то рассказать. Так мне кажется. А никто не знает, где вы.

– Я тоже не знал. То есть я не знал, куда попаду и где окажусь – до тех пор, пока не попал туда. А сам Джиппи не говорил, зачем я ему нужен?

– Нет, он звонил мне и спрашивал, не знаю ли я, где вы. Думаю, вам следует повидать его или по крайней мере позвонить в больницу.

Глаза ее становились все более удивленными. Она притворялась, что смотрит на меня, но взгляд ее перепархивал с цветка на цветок, так сказать. Она умирала от любопытства, я это знал, но тут лифт наконец добрался до холла, его дверцы раздвинулись, и вся наша толпа вошла в него, я и мой гарем. Я еще разглядел, как уходит Сайнара Лэйн, и мы стали подниматься.

Я был счастлив, что все пока идет так гладко. Я только на минуту задержался у конторки и сказал:

– Добрый вечер, мое имя Шелл Скотт, – как тут же заметил, что и здесь была такая же суматоха, как снаружи. Клерк нажал на кнопку – четыре раза, потом на другую – пять раз, и я подумал, что если бы здесь было фортепьяно, то он бы заиграл на нем. Менеджер отеля, владелец отеля и, я полагаю, председатель совета директоров всего конгломерата отелей, сменяя друг друга, стали расспрашивать меня, что мне угодно.

– Хочу подняться, – ответил я, показывая рукой в потолок. И больше ничего не потребовалось. Меня подвели к лифту, уверили, что любые мои желания в отеле "Касакасбах" будут рассматриваться как приказ, и пожелали всего, кроме веселого Рождества и счастливого Нового года.

Я немного опасался, не возникнут ли препятствия, когда я препровожу девиц на предпоследний этаж, который, вероятно, окружен Национальной гвардией или силами Харима Бабуллаха. По-видимому, мое беспокойство было лишено оснований. Видать, Шейх Файзули не бросал слов на ветер, когда говорил мне про "карт-бланш". На это я и уповал. Да, иметь на своей стороне такого союзника, как Шейх, совсем неплохо.

В "Касакасбахе" было двадцать два этажа, и скоро двери лифта бесшумно распахнулись на двадцать первом.

Я сделал знак рукой, показывая, что все в порядке и они могут следовать за мной. Наверное, я хорошо их натренировал, потому что они вышли из лифта еще до того, как я успел отдать свою команду. Но по крайней мере они вышли, а это было как раз то, чего я хотел, даже если эти тупые девицы и не обращали на меня внимания.

Итак, я вышел из лифта, и его двери закрылись. И я понял: мы это сделали! Я начал понимать даже больше: что я действительно вышел в поисках гарема, и нашел его, и отвоевал – отвоевал голыми руками! И совсем один доставил всех этих красавиц сюда, так сказать, оптом.

Гордость переполняла меня. Я чувствовал себя молодцом и готов был признать, что я – детектив, единственный в своем роде.

Но ставить точку, пока я не сдал товар с рук на руки и не получил от заказчика удостоверяющую сие расписку, было рановато. Хотя девицы уже обрели дар речи и выводили своими язычками бесчисленные рулады. Они оглядывались вокруг и казались весьма оживленными. Вся стайка весело перепархивала через холл, вскрикивая и щебеча – диковинные птицы в клетке, украшенной коврами.

Я махнул им рукой прежде, чем они исчезли.

– Да, правильно, идти надо туда.

Потом крикнул:

– Харим? О, Харим? Хэлло! Мистер Бабуллах? Кто-нибудь!

Никто не ответил.

"Конечно, – подумал я, – Шейх Файзули в отеле, только этажом выше, Харим наверняка с ним, потому что здесь до сих пор ему было нечего делать". Предположив это, я пошел вперед по красному ковру, толстому, упругому, похожему на пенистую резину. Птички разлетелись в разные стороны, и двери открывались и закрывались под аккомпанемент еще более громкий, чем я мог ожидать. Наконец одна из них – мне хотелось думать, что это была Якима – остановилась пред открытой дверью и прокричала:

– Куулуминемамараракиззамаизизизиам! – или что-то очень похожее.

На этот зов остальные пять красоток мигом слетелись к Якиме, и все тут же исчезли в обнаруженной ею комнате, чем бы она там ни являлась. Надеясь, что это все же не ванная, я проскользнул в дверь и последовал за девушками, стараясь разгадать, что они такое задумали.

Комната была огромна, скорее зал, и занимала, как я понял, четверть всего этажа, и то ли сам Шейх, то ли администрация отеля потратили целое состояние, чтобы превратить ее в иллюстрацию к "Тысяче и одной ночи".

Ковры были белыми, пушистыми, но по крайней мере сотня ярких цветных подушек и пуфов и подушечек, разбросанных там и сям, оживляли эту белизну. Там были бархатные диваны, на низких столиках – массивные вазы с цветами и огромные корзины фруктов. Гобелены, вязаные и тканые полотнища покрывали стены, прозрачные драпировки из какой-то чуть ли не самоцветной ткани сияли в нежном свете. Они разделяли огромную комнату на укромные закутки, подобные шкатулкам для драгоценностей.

Воздух был напоен нежнейшими ароматами. Откуда-то лилась приглушенная музыка, казавшаяся дуновениями сладостного ветра. Я узнал тонкий манящий голос камышовой дудочки, слабое "там-там", как если бы кто-то касался кончиками пальцев туго натянутой кожи, ритмичное, как бы робеющее "лин-лин-лин" струнных и некий звук, напоминающий смех бубенчиков, какие обычно танцовщицы носят на щиколотках. Но вся эта музыка не покрывала двух других мелодичных звуков, которым я не мог подобрать ни названия, ни сравнения. Один из них мог быть слабым гудением голосов, другой – журчанием воды, плещущей на круглые камни, но я предпочел бы считать это теплым медом, булькающим в старых, инкрустированных драгоценными камнями водяных трубах...

Именно в этот момент, когда мое воображение разыгралось до того, что я стал представлять водяные трубы, инкрустированные драгоценными камнями, я вдруг осознал, что позволил своей фантазии унести меня за тысячи миль отсюда. А что же произошло с девушками, пока я отлучился так далеко?!

Конечно, их не было поблизости! И на минуту я почувствовал, что у меня внутри образовалась тошнотворная пустота. Пламенное воображение мгновенно нарисовало мне мрачную картину: что, если враги Шейха и мои собственные, столь же черные душой, как и одеждой, нагнетают в комнату через систему кондиционеров опий? Или что-нибудь похуже? Вдруг они снова украли вызволенный мной гарем, пока я тут млел, очарованный и отравленный гипнотическим действием газов и великолепным "там-тамом" и журчанием медовых пузырьков?!

Но я сразу понял, где свили гнездышко мои птички, понял, прежде чем увидел их! Ибо я услышал радостный писк, охи и ахи, выражавшие ничем не сдерживаемое веселье. Поэтому их оказалось совсем нетрудно найти. Слава Богу, моих цыпочек не похитили снова!

Но сначала я никак не мог понять, чем они, черт возьми, занимаются?

А они, все шесть красавиц, прыгали, как дети, на огромном водяном матрасе, который был больше любой постели в двойном номере. Сначала мне показалось, что по размерам он равен всем полям люцерны, которые я когда-либо встречал. Но это должен был быть именно водяной матрас, потому что ни один другой матрас не вступает в эти игры с такой охотой и податливостью, что бы вы с ним ни делали. Это хорошо знают все, кто когда-либо прикасался к нему хоть одним пальцем.

Я двинулся вперед, полюбовался зрелищем, которое оценили бы и небожители, затем воскликнул:

– Красиво, черт возьми. Красиво!

Мне не было нужды придумывать какие-нибудь волшебные и поэтические слова, потому что девицы буквально в упор меня не видели.

– Черт возьми! – сказал я и поощрительно добавил: – Давайте, давайте!

И тут в первый раз они обратили на меня внимание. Точнее, не на меня, а на знак, который я сделал им руками. И, конечно же, ничего не поняли.

Они застыли. Ушло, прекратилось одушевлявшее их движение.

– Ну вы, куколки! – проговорил я резко. – Давайте продолжайте. Действуйте!

И снова махнул им рукой.

Но это не помогло. Они больше не резвились – просто лежали на своем водяном ложе и молчали.

И все-таки раскинувшиеся передо мной прелестницы – это не самое худшее, что можно себе представить. А главное, внимание всех шестерых наконец-то было приковано ко мне. Поэтому я решил обратиться к ним с короткой речью, которая пришла мне а голову. Кто знает, встретимся ли мы еще раз – на банкете или каком-либо другом сборище?

– Сударыни, – начал я, – забыл вам сообщить одну вещь, а это очень важно. Знайте, что я, ваш благодетель, ваш спаситель, ваш избавитель и так далее. Я – Шелл Скотт. Шелл Скотт, – повторил я. – Может быть, это имя ничего не значит для вас, но запомните его на всякий случай, ладно?

Молчание.

– Ах вы тупые девки... Ну пусть вы и не способны понять мою речь, меня утешает, что она войдет в ваше подсознание. Впрочем, забудьте об этом... Вот что я хочу сказать: я благодарен этому похотливому Шейху за то, что он свел нас всех вместе. Я даже благодарен Одри, и Джиппи, и Сайнаре Лэйн, и миссис Гернбаттс. И, конечно, я благодарен Девину Моррейну, потому что если бы не он и его "дудлбаг"... если бы он не отправился искать затонувший корабль...

Что-то произошло. Молчальницы ожили.

– В чем дело? – удивился я. – Что я такого сказал?

Одна из красавиц энергично спрыгнула с матраса, и, как это бывает с водяными матрасами, он студенисто заколыхался. Пять остальных девушек, казалось, приветственно махнули мне. А эта одинокая красавица смотрела на меня с нескрываемым интересом. И, может быть, со страстью. Неужели? Наконец-то!

Но мои надежды уже столько раз обращались во прах.

– Что это было? – спросил я ее, стараясь держать под контролем свое возбуждение. – Не затонувший же корабль вас так взволновал! В нем нет никакого очарования. Готов поклясться, что вас заинтересовал "дудлбаг", верно? "Дудлбаг!"

– Маххрраййн, – запела она, как раньше не пела ни одна из них. Это была песня красавицы, истомная, хрипловатая и вязкая, как сироп, но ни в коем случае не клейкая и не сентиментальная. Прекрасная мелодия!

– "Отлично! – сказал я себе. – Я подозревал: существует нечто, чем можно пронять этих гордячек. Надо попытаться еще раз, и я это сделаю". Мааахрраах... Как это? Детка, ты и не знаешь, как это меня волнует – не думай, что я не читал "Тысячу и одну ночь". Я читал сказки Шехерезады под одеялом, когда был еще ребенком, тайком от взрослых, а с тех пор много раз перечитывал и никогда не забуду. Откройся... как тебя там... ах да, Сезам! Да, все, что вам требуется, это "Сезам, откройся...". Но что? Что это было?

– Даааййвэйн...

О, право же, как красиво это звучало.

И вдруг внезапно я понял, что произошло. Я нечаянно подобрал ключ, волшебное слово, открывающее пещеру с таинственными сокровищами. Этим словом-ключом было...

– Девин Моррейн? – завопил я. – Да?

Я улыбнулся ей, а она... она зарделась, и если вы думаете, что красавица из гарема не способна на такое, – красавица, одетая только в "гхазик" и "шуп-шуп", – то вы можете пойти и встать в своем классе в угол.

Но я еще не осознал полностью всего значения своего открытия и стал с глупым видом размахивать руками, теперь это у меня превратилось в привычку, и выкрикивать: "Девин Моррейн, откройся, Девин Моррейн..."

– Даайхвэнн Маххррэайнн! – повторила она мелодично, претворяя в песню земное имя.

И из-за ее спины с водяного матраса сначала одна, потом другая, а следом и все остальные подхватили, как гимн, подхватили и понесли: "Даайхвэнн Маххррэйнн!" Пение сопровождалось прыжками и всевозможными телодвижениями, пока, наконец, все они, волнообразно изгибаясь, не двинулись с места. Та, что была ко мне ближе всех, прикоснулась прохладными ладонями к моим щекам, а затем схватила мои руки в свои и начала отступать, увлекая меня за собой. По крайней мере она старалась увлечь меня за собой.

Нет, я не имел ничего против, чтобы оказаться окруженным шестью самыми роскошными на планете юными женщинами, но мне еще хотелось и получить хотя бы отдаленное представление о том, что же все-таки происходит.

Кроме того, в моем сознании все еще крепко сидели неосторожные намеки Шейха Файзули и устрашающий образ великана по имени Харим Бабуллах, забавляющегося отрубленными им головами...

Но, самое главное, до меня стало доходить истинное значение моего открытия.

– Эй, – сказал я, – погодите! Давайте-ка разберемся кое в чем. Иначе кто-то из нас останется пребывать в заблуждении.

Но к моменту, когда я все постиг и все понял, красавицы уже затянули меня на водяной матрас.

Я совершенно не представляю, как такое произошло и с чего это я вдруг принялся резвиться и прыгать вместе с ними. Нет, сказать, что я чересчур активно стремился вырваться от них или даже отказаться от прыжков, было бы неправдой, уж слишком много новых ощущений хотелось испытать и удержать в памяти. А звуки, напоминающие пение арфы! Все это – серьезнейшее испытание для любого, а я не настолько стоик, чтобы противостоять целой команде расшалившихся искусительниц.

Естественно, у меня не было осознанного намерения обманывать этих красоток, и я предпринимал попытки объяснить им, как они заблуждаются. Но ни мои слова, ни знаки не имели для них решительно никакого значения. Скорей всего они расценивали их как свидетельство того, что я получаю искреннее удовольствие от нашей игры.

Но, если быть откровенным, вынужден признаться, что в конце концов я смирился. Я пришел к выводу: в той безнадежной ситуации, в которой я оказался, единственный разумный выход – это извлечь из нее максимум приятного.

Но едва я покорился неизбежности, как услышал знакомый, отдающий металлом и в то же время мелодичный голос. И нет нужды добавлять, что обладатель этого чудного голоса сердито произнес короткую фразу, смысл которой был мне ясен помимо слов.

Шейх, абсолютный и самодержавный правитель Кардизазана, воочию убедился, что я спас его гарем!

Толпа одалисок внезапно отхлынула от меня, и перед моими глазами предстал он, абсолютный и самодержавный. Без всякой благожелательности он смотрел на то, как я маюсь в одиночестве посередине огромного водяного матраса, на котором только что забавлялся с шестью его женами.

В моей жизни бывали случаи, когда я испытывал некоторые затруднения в выборе единственно верного слова, пытаясь с достоинством, без моральных потерь, выбраться из какой-либо вязкой ситуации. И далеко не всегда это удавалось.

Может, я что-нибудь и придумал бы, будь у меня минута-другая на размышление. Или будь Шейх Файзули один...

Но он был не один. За его спиной стоял некто, кого я сначала принял за Кинг-Конга, с которого содрали шкуру. Потом я разобрал, что это все же человеческое существо, только неправдоподобно высокого роста. А если говорить о его мускулах, то лучше было бы сказать, что это не мускулы, а сплошное пособие по анатомии.

"Эге, – сказал я себе, – этого малого не возьмет и топор!"

Мне не надо было говорить, кто это. Не я ли сам призывал его сегодня?..

Тут перед моими очарованными глазами развернулась очень поспешная и очень странная церемония.

Вероятно, ни один человек в мире не был свидетелем подобного, но я бы с радостью согласился уступить свое место в партере кому угодно.

Шейх Файзули стоял на прежнем месте, а его шесть розовогрудых и спелых жен – шеренгой перед ним.

Еще раньше Шейх Файзули рассказывал мне, что в его стране все, что требуется от мужчины, чтобы развестись с женой, – троекратно повторить: "Я развожусь с тобой".

Это было как раз то, что произнес Шейх Файзули.

Восемнадцать раз.

Глава 22

Ничего особенного не произошло.

Шейх Файзули повернулся и пронзил меня взглядом черных, свирепо сверкнувших глаз. Бывшие жены продолжали стоять как стояли. Харим Бабуллах с устрашающим видом поигрывал мускулами.

Ну и что же?

Это было не важно. Потому что к этому времени я уже знал, кто меня подставил, как и почему. Улик было достаточно, более чем достаточно.

Я соскользнул с водяного матраса и направился к Шейху. И к Бабуллаху тоже, потому что он находился недалеко от Шейха. Разумеется, совсем недалеко. У меня было странное ощущение, когда я смотрел на этого малого.

Но это был мой час, и я собирался его использовать должным образом. Выжать из него все возможное. Выдоить, как корову.

Поэтому я выпрямился, чтобы быть как можно выше, и с улыбкой от уха до уха сказал:

– Вы все испортили, Шейх.

Я видел, как в его темных глазах заплясали, заметались огоньки, – на что ушла целая минута, – и он понял. Или по крайней мере начал понимать.

А вот Харим Бабуллах, к сожалению, не понял. Более того, моя дружеская улыбка показалась ему, вероятно, оскалом тигра, и он счел, что я нахожусь в угрожающей близости к абсолютному повелителю Кардизазана. Особенно учитывая то, что этому предшествовала моя пляска на водяном матрасе.

Харим уже начал вздымать свою руку. Левую, поскольку Шейх находился справа от него. Да и я был ближе к левой его руке, чем к правой, что значительно упрощало его задачу. Я увидел кулак, величиной с самый большой, увенчанный призом турнепс, какой иногда можно встретить на сельской ярмарке. Это было нечто бледно-лиловое – самый омерзительный цвет! – и бесконечно уродливое. И Бабуллах смотрел на меня своими глазами величиной с кофейные блюдца и какого-то землистого, я бы сказал – могильного оттенка. Смотрел бесстрастно, спокойно, будто примеривался к работе, которую нужно выполнить.

Он возносил руку, увенчанную кулаком-турнепсом, все выше и выше, явно намереваясь обрушить ее с этих высот, подобно грому и молнии, на мою голову. Но двигался он отнюдь не как громовержец. Скорее как черепаха весом в тонну. Как-то не спеша, лениво. Как если бы у него была уйма времени.

– Эй, Харим, – сказал я, осторожно прощупывая почву. – Я хочу сказать, мистер Бабуллах. Ничего, если я буду называть вас Харимом?

Он действительно двигался медленно, и это зачаровало меня, так что я словно бы со стороны наблюдал за происходящим со мной. К сожалению, это было не так.

Но я продолжал с ним говорить. Да, это была блестящая речь, похожая на ту, которую я держал, обращаясь к крошкам. Может, он загипнотизировал меня, как змеи гипнотизируют свои жертвы перед тем, как проглотить их? Краем своего сознания я воспринимал реакцию Шейха Файзули на мои слова, он хмурился, по-видимому, размышляя над моим упреком ему.

Тут меня осенило, что Харим Бабуллах, вероятно, не знает английского. Во всяком случае, не говорит на нем. В лице Шейха Файзули, мысли которого витали где-то далеко, я мог бы иметь первоклассного переводчика. А хороший переводчик это как раз то, что мне требовалось. Очень, очень требовалось! Но я не сразу это раскусил.

В свое оправдание могу сказать лишь одно: все мое внимание было приковано к чудовищному гибриду кулака и турнепса.

– Послушай, малый... я хочу сказать, Харим... Я только что управился с парнем в половину твоего роста. Подумай хорошенько, пока не поздно. Как говорится, семь раз отмерь...

Но было уже поздно. Потому что Харим не дал себе труда отмерить даже раз. Я видел, как опускается его кулак. Это я точно еще видел... Поэтому и вскинул руку, чтобы смягчить силу удара. Но ему потребовалось только две сотых секунды, чтобы сломить мое сопротивление и победоносно завершить начатое.

– Так что я испортил? – обратился ко мне Шейх Файзули, остановив Харима какой-то резкой фразой. – Что и как я испортил?

– Шейх, дайте мне минуту, чтобы прийти в себя! – Я пытался выпрямиться и стать таким же высоким, как прежде, но мне это не сразу удалось. – Иногда вас трудно понять, даже если я в полном сознании.

– Харим раскаивается.

– Отлично!

– Я сурово с ним поговорил. Он больше вас не ударит, не сомневайтесь.

– Я безумно, безумно рад это слышать! Ударь он меня еще – и я бы уже был где-нибудь за городом. Ну а что касается вашего вопроса... Вы все испортили, – я вздохнул, – когда обратились к своим женам по-английски и по-английски же сказали, что разводитесь с ними.

– Ах...

– "Ах", конечно, хороший ответ. Поверьте, эти крошки ни слова не разбирают по-английски. Кстати, может быть, вы выберете удобное для вас время и поблагодарите меня за их спасение.

– Да, конечно, я полон благодарности.

– Да, полны. Как цветочная корзина, из которой розы прямо-таки охапками валятся.

– Я ошибся. И теперь начинаю понимать свою ошибку. Это то же, что "глупость", да?

– В данном случае – совершенно то же самое, – сказал я, убаюкивая боль в своей голове.

Он начал прищелкивать пальцами, большим и средним, что было очень по-американски, понимать это следовало примерно так: "Проклятье!" Или "Ага!". Потом помолчал, свирепо вскинул на меня пронзительные черные глаза и то ли спросил, то ли констатировал:

– Так вы разгадали мой секрет?

– От начала и до конца.

Он снова щелкнул пальцами, но это был уже не американский жест. Может быть, ближневосточный. Во всяком случае, смысл его тот же: "Проклятье!"

– Я где-то ошибся в расчетах?

Я выдержал паузу и ответил:

– Да, вы ошиблись в расчетах, и, оглядываясь назад, вижу, что ошибаться вы начали с первого своего шага, Шейх. Когда в одной из наших бесед вы рассказывали о вашем дворце и упомянули о гареме, то ненароком, так я думаю, обмолвились, что у вас сорок семь жен. И в другой раз, когда я спросил, сколько у вас жен, вы, не задумываясь, ответили: сорок семь. Это, несомненно, и есть число жен, которые у вас остались дома. Я хочу сказать, после того, как вы вычли старых Хахерайн и Машлик... Я правильно назвал их?

– Абсолютно.

– Однако в тот раз, зная, что у вас действительно сорок семь жен, всего сорок семь, вы, как бы спохватившись, что упустили из виду шестерых походных, назвали другую цифру, а именно: пятьдесят три. То есть одних и тех же кобылок вы посчитали дважды. Зачем вам нужно было увеличивать табун, ума не приложу. В этом не было никакой необходимости. Но раз уж вы начали, вы решили продолжать в том же духе. Но вам самому трудно жонглировать этими цифрами. Вы не умеете так быстро считать в уме, как... Но лучше мне не произносить это имя вслух.

– Ах...

– Ага. На этот раз ваше "ах" звучит еще многозначительнее. Вы начинаете понимать, к чему я клоню, может быть, догадываетесь о моем последнем доводе... А последним штрихом было то, что вы по-английски сообщили вашей шестерке о предполагаемом разводе, чего они понять не могли, а я понял.

Шейх Файзули кивнул. Но его, вероятно, более занимало мое предпоследнее замечание. Потому что он спросил:

– Вы упоминали при них Девина Моррейна?

Как только он произнес это имя, последовало щебетание и чириканье, рулады и сладостные переливы возбужденных женских голосов, похожих на пение флейты, но Файзули сверкнул глазами и бросил что-то похожее на "Замолчите!". Безусловно, это звучало, как "Замолчите!". И они на самом деле замолчали.

Потом Шейх посмотрел на меня с каким-то дьявольским весельем в глазах.

– А раз так, они решили, что вы – это он, и постарались изо всех сил вас очаровать.

– Это завершает картину, – сказал я.

– Хорошо, что там в холле меня информировали: вы и шесть красавиц только что прибыли и спрашивали меня.

– По правде говоря, я не спрашивал вас, Шейх.

– Ну это не важно.

– Да. И думаю, хорошо, что вы сюда поспешили. Кто может сказать, что еще случилось бы? – Я замолчал и добавил мрачно: – Думаю, мне никогда не узнать, верно?

Возможно, Шейх Файзули снова улыбнулся своей сатанинской улыбкой, но я не уверен. Поскольку в этот момент чуть-чуть повернул голову, чтобы исподтишка взглянуть на шестерых красавиц. Невинные жертвы обмана, они неподвижно сидели на краю водяного матраса, и только их удивительно живые веера мерно колыхались – некое подобие прибоя, плещущего у берегов огромной постели.

Это был самый жестокий удар из всех. Они видели меня на коне, победителем, а теперь...

Голос Шейха Файзули вывел меня из раздумий. Он говорил:

– Вот таким образом. Никто не знает... Потому что Аллах в своей милостивой мудрости...

– А может ли такое быть – милостивая мудрость? – перебил я его рассеянно. – Нет, я не покушаюсь на основы...

– Мы обсудим этот вопрос, когда на нас не будут давить другие проблемы, более неотложные. По крайней мере, вы, мистер Скотт, предприняли обещанную попытку, и попытка эта, по вашему собственному признанию, увенчалась успехом.

– Да, увенчалась.

– Я бы даже сказал, что вы пробежали лишнюю милю...

– Ну, милю – это чересчур, Шейх. Скорее несколько тысяч футов. Но до того, как я усну, я должен сделать еще кое-что. И вот тут мне предстоят мили и мили...

– Это не то, о чем мы с вами говорили. Помните? Что мое затруднение связано с вашими собственными делами.

– Да, Шейх, вы были правы, это сработало. Получается так, что, не приди вы ко мне, я не смог бы распутать все остальное.

– Это означает, что поиски моего гарема продвинули вас по пути к осуществлению ваших желаний?

– Да, к осуществлению некоторых из них. Правда, есть несколько вещей, которых я пока не понимаю. Но, думаю, тут я могу разрубить узел, даже и не пробуя развязать его. Именно так, пожалуй, мне и следует поступить... Могу ли я воспользоваться вашим телефоном, Шейх? Если, конечно, среди этого средневекового изобилия таковой имеется.

Я покачал головой, потом застонал, потом осторожно перестал ею качать. Я решил, что, если пробуду еще некоторое время в обществе Шейха Файзули, то смогу распутать все несообразности.

– Бабу, – позвал он, что, как я понял, было его обычным, так сказать, домашним обращением к Бабуллаху, хотя я и счел его неподобающим.

Великан явился на зов, выслушал распоряжения и принялся кругами бродить по комнате, добросовестно стараясь отыскать нечто.

– Шейх, – сказал я, – если вы послали Бабуллаха за телефоном, то он, вероятно, или вырвет шнур из розетки, или принесет аппарат сюда вместе с частью стены.

– Не беда, – ответил Шейх.

– Ну-ну.

Когда Бабуллах вернулся, я было подумал, что он и впрямь поступил, как я опасался, то есть взял да и оборвал все на его взгляд лишнее. Потому что белый аппарат (модель "Принцесса"), который он протягивал мне на своей ручище, казался начисто лишенным каких бы то ни было проводов. Только через минуту я заметил длинный белый шнур, змеившийся вслед за ним и почти не различимый на пушистом белом ковре.

Я взял телефон, но Бабуллах продолжал стоять, по-прежнему держа руку вытянутой.

– Шейх, – сказал я, – пожалуйста, пусть оставит свою руку при себе. Я уверен, что третья мне ни к чему.

– Он хочет, чтобы ваши руки соприкоснулись в знак дружбы.

Я было начал говорить, что не желаю этой глупости, но тут почувствовал взгляд Харима Бабуллаха и увидел выражение его лица. Он смотрел на меня сверху вниз.

Его огромное коричневое лицо было так же бесстрастно, упрямо и неулыбчиво. Но глаза выглядели совсем иначе, чем в первый раз. Они были мягкими, очень большими и очень мягкими, как коричневая влага, как растопленная тьма. Мне даже почудилось, что в них таится почти женская нежность и что-то еще, очень похожее на боль и печаль одновременно.

Конечно, все это ничего не стоит, такое, если постараться, можно разглядеть даже в мочке уха. Я слышал, что глаза вообще не имеют выражения.

Но я протянул ему руку и проговорил:

– О'кей! Отлично, пожимай! Все, что угодно, приятель!

Это не было улыбкой в полном смысле слова. Он не показал своих зубов, но его губы слегка дрогнули, уголки их слегка приподнялись, и он кивнул своей огромной головой, когда сжимал и тряс мою руку.

Мне еще не приходилось встречать человека – даже если считать за людей этих хлипких юнцов, похожих на уснувших и не проснувшихся и совершенно не способных на рукопожатие, – который бы пожимал руку так нежно. Точно он считает ее фарфоровой чашечкой и опасается разбить. Странно, но ладонь его была мягкой, много мягче моей.

Я кивнул ему.

– Прекрасно. Думаю, теперь мы друзья. Я надеюсь, Бабу.

Он отпустил мою руку, посмотрел на Шейха, все еще кивая.

– Хорошо, – сказал тот. И Бабу нас покинул.

Шейх Файзули улыбнулся мне. Все мне улыбались. Я бросил взгляд назад, на водяной матрас. Нет, не все.

– Теперь он чувствует себя лучше. Для него было горем, что он по ошибке нанес вам ущерб. А теперь ему приятно, мистер Скотт, а это означает, что и мне приятно.

Легкими касаниями я ощупал свою голову. Не скажу, что чувство приятности охватило и меня. Но все же я сказал:

– Ну и славно.

Потом, приложив телефонную трубку к уху, я набрал номер мемориального госпиталя Морриса и попросил соединить меня с палатой мистера Уилфера.

Когда Джиппи ответил, я спросил, верно ли, будто он пытался меня найти.

– Да, – ответил он быстро, – уже несколько часов названиваю. Никто ничего... Я уж начал бояться, что вас убили или что-нибудь еще...

– Джиппи.

– А что? Ведь мистера Риддла убили?

– Да, я видел его тело в морге.

– Ужасно, да? – Помолчал. – В вечерней газете напечатано сообщение вместе с его фотографией. Я вам говорил, что никогда с ним не встречался, никогда не видел Риддла, вы помните?

– Помню.

– Ну так вот, как только я поглядел на фотографию, я вспомнил, что один раз видел его.

– Когда это было, Джиппи?

– Позавчера вечером, когда я искал Трапмэна. Помните, я вам говорил, что там с ним, у него дома, был какой-то парень. Я тогда не знал – кто. Так вот, это был мистер Риддл.

Я улыбнулся.

– Это многое объясняет, Джиппи. Буду у вас через десять минут. Уже еду! И я отправился к Джиппи.

Глава 23

Джиппи так нервничал, что начал заикаться.

– Успокойтесь, Джиппи, что может произойти? А вот возьмите да позвоните Трапмэну, попугайте его, пусть получит свое, хотя бы часть. Сыграйте, так сказать, поэтическую роль возмездия. Один-два куплета, и хватит.

– Я так нервничаю! Он, черт возьми, сразу поймет, что его на пушку берут!

– Не поймет. И какая разница в конце концов? Так или иначе, а я До него доберусь. Справедливость на вашей стороне, а время выбрано – лучше некуда. Он уже и так выбит из седла.

Джиппи почесал под подбородком, с силой потер свой большой нос. Действительно, Джиппи мог прищучить Трапмэна, и сделать это весьма для него болезненно. Но беда в том, что Джиппи не привык давать сдачу, даже в ответ на пощечину, и предпочитал улаживать миром любые обиды. Для него было бы трудно изменить своим привычкам.

– Не могу. Это просто выше моих сил.

Была уже четверть девятого вечера, и я разговаривал с Джиппи добрых пять минут. Как только я вошел, он показал мне газету с фотографией Бена Риддла, того самого, которого я видел в морге с маленьким отверстием, проделанным в его груди, а также в спортивной гавайской рубашке, как раз напротив сердца. Около тела не было найдено пиджака, но при нем оказался бумажник, а в нем документы.

Джиппи и я были одни в палате. Одри наконец ушла на несколько часов домой поспать в собственной постели, а он сидел, опираясь на несколько подушек, и выглядел совсем неплохо для человека, который только вчера вечером без чувств валялся на газоне с дыркой в животе. У него был хороший цвет лица, а голос звучный, даже когда он заикался.

Я сказал:

– Возможно, сегодня вы уже не сможете до него дозвониться, но все-таки попробуйте. Шансы есть, и неплохие – пятьдесят на пятьдесят. Попытайтесь, а? Вдруг повезет. Это дало бы мне большое преимущество. Дело в том, Джиппи, что мне он не поверит, но, если ему позвоните вы и скажете, что готовы продать свою долю в скважине или что-нибудь еще – эта часть вашего разговора не так важна, – он поверит. От вас он это примет. В конце концов, это ведь я собираюсь увидеться с сукиным сыном.

– Ддда, черт возьми. Я зззнаю, черт побери.

То, что я сказал Джиппи о себе, было почти правдой. Если бы все шло хорошо, Трапмэн и я оказались бы лицом к лицу прежде, чем истекли бы следующие полчаса. И возможно, между нами был бы пистолет. Его пистолет. И что бы тогда ни случилось, я ощущал нетерпеливое желание поставить точку немедленно. Потому и пытался убедить Джиппи.

– Может, перестанете забавляться со своим носом? – спросил я. – И сделаете что-нибудь полезное?

Он отпустил свой впечатляющий нос, покачал головой и уставился на меня с таким видом, будто бы с удовольствием врезал бы мне по моему собственному. Вот только бы выбраться из постели. "Сегодня в Джиппи немного больше боевого задора, – подумал я. – Ненамного, но все же".

Поэтому я сказал, возможно, язвительно:

– Джиппи, ваша дама – эксперт по звездному сиянию и тому подобным вещам, в которую вы, как сами заявили, свято верите, Сайнара Лэйн – говорит, что в течение нескольких лет Сатурн всячески вредил вашей Луне или чему-то еще, но теперь, кажется, эта полоса прошла. У вас появляется шанс оказаться на коне. И начать свое восхождение к успеху. Если вы, конечно, имеете намерение использовать этот шанс – так, для разнообразия.

– Да, она говорила мне, – сказал он и начал было цитировать абракадабру о каких-то тройках и параллелограммах, но я перебил.

– Если все это правда насчет счастливой полосы, и звезды готовы пойти вам навстречу, то, наверное, полагая, что и вы не будете просто сидеть и ждать, когда удача сама прыгнет к вам в руки.

– Ну, это не совсем то...

– Джиппи, если вы когда-нибудь начнете восхождение на вершину, то сейчас как раз то время, когда следует брать быка за рога, а не плестись за ним. Довольно ему забрасывать вас навозом!

– О, черт возьми, это слишком...

– Слушайте, может быть, у нас еще нет достаточных доказательств, но ведь вы-то убеждены, вам доказывать не надо, что Трапмэн все время надувает вас, как только вы повернетесь к нему спиной. И единственное, что вы делаете в ответ – начинаете кричать об этом. Но покричите день – и успокоитесь.

– Молчите, вы, я слышать не хочу об этом ублюдке!..

– Молодец, малыш! Все, что вы должны сделать, это помочь Трапмэну подставиться. И не надо ничего выдумывать, надо только воспользоваться случаем, и петля сама затянется на его шее. Но если у вас не хватает храбрости поднять телефонную трубку и позвонить ему, как один светский человек другому, то и черт с ним.

Джиппи снова принялся пожирать меня глазами, но молча, он просто буравил меня взглядом, и взгляд этот был не слишком доброжелательным. В нем была даже здоровая злость.

По-видимому, я на все сто процентов овладел его вниманием и потому уверенно продолжал:

– Готов поставить пятьдесят долларов против четырех клочков, оставшихся от вашего великолепного чека, что именно Трапмэн проделал дырку в вашем брюхе! Или поручил это кому-то другому.

Напряженный и пламенный взгляд не изменился, но теперь он был направлен куда-то мимо меня, а я закончил:

– И не убеждайте меня, что это не вы лежите здесь и сосете суп через соломинку! И что при этом вы думаете совсем не то же, что я!

Пять секунд спустя я встал:

– Ладно, черт с ним. Скоро увидимся, Джиппи. Я сам это сделаю.

– Сядьте. Я позвоню этому сукину сыну. При вас.

Конечно, его речь не была похожа на речь профессионального шантажиста. Слова были такие, какими должны были быть, но без должного выражения. По правде говоря, тон его был чересчур мягким, даже извиняющимся, но он это сделал. И притом не заикался!

"Моторизованный дом" Девина Моррейна – его "CMG" – был припаркован на улице рядом со зданием госпиталя, как мы уговаривались, но сам Дев тоже был тут, на пассажирском сиденье, а об этом мы не договаривались.

– Что вы, черт возьми, здесь делаете? – спросил я его, скользнув на водительское место.

– Катаюсь, детектив, – ответил он бодро.

– Черта с два, катаетесь.

– Ну, пошло-поехало!.. Ведь это мой "ящик". Не говоря уже о том, что это единственный на свете магносонантный холаселектор.

– Но начинка-то убрана. Надеюсь, что убрана?

– Уж в это можете поверить. Такому, как вы, я позволил бы разъезжать только с коробкой от моего ненаглядного прибора!

– Тогда едем. А то я уже опаздываю на деловое свидание с одним парнем, которому не терпится меня ухлопать.

Но мне еще пришлось убеждать Дева, чтобы он оставался в глубине трейлера и не предпринимал никаких действий, если, конечно, меня не убьют. Дев согласился подождать, и я направил трейлер в Голливудские Холмы.

Проехали несколько кварталов. Он спросил меня:

– Как там Джиппи?

– Великолепно. Он казался вполне довольным собой, когда вешал трубку. Сначала, правда, пришлось затратить некоторые усилия, чтобы его раскачать, но потом он вел себя как заправский интриган. "Мистер Трапмэн, рад, что застал вас дома, это Джип, мистер Уилфер, главный держатель акций нашей скважины. Как вы себя чувствуете, сэр?.." И все в том же духе. Нет, право, это было очень хорошо. Ему не пришлось утруждать себя рассказами о вашем самочувствии, потому что Трапмэн не стал тратить время на расспросы о симпатичном мистере Моррейне, хотя я готов побиться об заклад с кем угодно, что он это сделал бы при первой же возможности.

– Значит Джиппи сказал, что я как раз собрался его навестить? Зачем? Трапмэн не поверит, что я потащу с собой мой магносонантный...

– Нет, вы можете гордиться Джиппи: упомянул подвал в вашем доме и сказал, что вам нужно что-то захватить оттуда, а потом деликатно спустил это на тормозах. Не беспокойтесь, Трапмэн купился. Джиппи даже меня почти убедил.

– Ну и прекрасно, – проговорил Дев. – Если это так, значит, у Трапмэна было время, чтобы добраться туда раньше нас и взвести курок своего маленького пистолетика.

– Я уверен, что он уже там.

Нам осталось проехать еще три или четыре мили. Поэтому я свернул на обочину и заглушил мотор.

– Давайте-ка лучше устроим сценку с переодеванием. Вы захватили, что на вас было сегодня днем?

– Там, сзади.

Пока я натягивал на себя белый пуловер Дева с короткими рукавами и его брюки, невероятно для меня узкие, Дев спросил:

– Что вы там кряхтите?

– У меня куча причин для этого, но вы ведь все равно не посочувствуете, поэтому...

– А все-таки?

– Эти ваши дурацкие штаны врезаются в мой зад. И не говорите, пожалуйста, что они ваши любимые и что вы в них всегда прогуливаетесь. Я уже пожертвовал ради дела тремя костюмами, и все за какой-то день.

– Один из которых все еще на вас?

– Да, но его уже можно считать погубленным.

Я снова сел за руль и включил мотор. В это время Дев сказал:

– Опять этот треск! Бедные мои брюки!

Я утешил:

– Ничего, это всего только швы! Меня беспокоит другое: если он будет стрелять мне в... спину, то никто никогда не узнает, какие мучения я принял напоследок!

– Не будьте таким пессимистом! Ведь он может и промахнуться.

– Ну, это зависит от обстоятельств. Если он окажется достаточно близко и начнет целиться, он может сказать себе: "Не похоже, чтоб это был этот чертов Дев Моррейн". А если он окажется достаточно далеко, может, и не заметит разницы. О Боже!

– Что, вспомнили что-то?

– Нет... впрочем, да. Но совсем о другом.

Я вкратце поведал о своем приключении в заброшенном супермаркете, вернее, часть его, присовокупив:

– Итак, Дев, если меня случайно ухлопают вместо вас, возьмите, пожалуйста, с моего трупа ключи и выпустите на все четыре стороны многотерпеливого и многострадального Моллюска из багажника "кадиллака". Если, конечно, многотерпеливый и многострадальный Моллюск давным-давно не задохнулся.

Он свистнул.

– А может, он предпочел бы отправиться в тюрьму?

– Я знаю, что он предпочел бы.

– Кстати, Шелл. Мне звонил Файзули. Думаю, сразу после того, как вы с ним расстались.

– Да, я сказал ему, куда и как вам нынче звонить. Почему-то был уверен, что вы не стали бы возражать.

– Вы прощены. У меня создалось мнение, будто Шейх Файзули принимает вас за энергичного и удачливого сыщика.

– Как он впечатлителен! Я – энергичный и удачливый...

– Спокойнее. О да, я и сам должен вас поблагодарить. За то, что вы так отважно спасали и спасли-таки мой гарем. Я хочу сказать – мой временный гарем.

– Вот не предполагал, что он собирается отдать его вам! Я хочу сказать, не навсегда, а только на время. Но, конечно, это лучше, чем ничего, в наши трудные дни.

– Не переживайте, постараюсь вам отплатить в ближайшее время.

– Пользуйтесь им, Дев. Кто знает? Может быть, я придумаю и для себя что-нибудь подходящее.

– Шелл, если быть честным, то следует признать: гарем по праву должен принадлежать вам, поскольку это вы разыскали и вернули девушек. Но каким образом вы наткнулись на них? Это же удача!

– Удача? Вы глупец, если всерьез так думаете. Удача не имеет с этим ничего общего.

– Вам никогда меня не переубедить, приятель. Наверняка вы завернули туда купить пачку кукурузных хлопьев.

– Дев, я пошел в этот заброшенный супермаркет, потому что здание принадлежит похитителю или по крайней мере тому, кто все это организовал. Где еще он мог так быстро найти место, чтобы спрятать шестерых красавиц в этих прозрачных хлопьях, которые они носят?

– Ну, конечно, когда это свершившийся факт, то он становится великим подвигом. Но откуда вам знать, что именно Трапмэн похитил девушек...

– А кто же еще? О, конечно, я думал о вас и вашем "дудл...". М-м... ах... холаселекторе и больших нефтяных компаниях, дворцовых заговорах и тому подобной чуши. Но я отверг все более или менее экзотические варианты, и сделал это главным образом из-за "бедствия в знаке Девы".

– Что-что?

– Точно. Вы угадали это с первой попытки.

– Вот уж не предполагал, что вы попадетесь на крючок астрологии.

– А я разве попался? Разве я говорю о какой-то астрологической предопределенности или неизбежности? Это чушь – верить, что планетам есть дело до какого-то Джиппи и куда его ранят: в зад, в голову... Но именно этот термин употребила Сайнара – как раз перед тем, как пуля угодила-таки в область "девственных" органов пищеварения.

– Они все "девственные", а не только его органы, потому что ими ведает знак Девы.

– И что, мы должны действительно принимать это на веру? Моя точка зрения такова: Джиппи – это наш Джиппи Уилфер, и мне наплевать, Большая или Малая Медведица распоряжается его желчным путем. Кто бы ни стрелял сегодня в вас и меня, – я ткнул пальцем вперед, потому чго мы приближались к Гранит-Ледж-роуд, – он почти наверняка должен быть тем самым подонком или одним из тех самых подонков, который или которые стреляли в меня возле моего отеля. Или вы не согласны с такой точкой зрения?

– Я не возражаю, но...

– Подождите, воздержитесь от комментариев, пожалуйста. Если кто-то пытается подстрелить нас обоих, а меня даже дважды, и все в один день, возможно, такое и можно назвать совпадением. Но по крайней мере согласитесь в одном: за все это ответственно одно лицо, у которого есть один мотив. То есть, другими словами, все это одно "дело". Верно?

– Пока что да, конечно, согласен с вами.

– Учтем еще несомненное неблагополучие в знаке Девы, ибо моя игривая интерпретация не отменяет прискорбного, но неоспоримого факта, что кто-то стрелял в Джиппи Уилфера как раз в пору этого самого небесного неблагополучия. В Джиппи, вашего друга, для которого вы выбрали скважину. И моего клиента, в чьих интересах, а также в интересах его супруги, я расследую дело об этой худосочной скважине. Кроме всего прочего!

– Вы предполагаете, что скважина – это главное?

– Нет, это только одна сторона. Но из-за нее Джиппи чуть было не убили. Если мы согласимся, что в этом деле все взаимосвязано, разве мы имеем право считать, что покушение на нас и на Джиппи – это случайность или совпадение? И что тот таинственный незнакомец, который стрелял в Джиппи, не имеет никакого отношения к двум другим покушениям? То есть к покушениям на каждого из нас троих? Почему мы должны считать, что это – высокий незнакомец из Филадельфии, скрывающийся в тени?

– Это какой-то абсурд – то, что вы сейчас сказали.

– Я специально облекаю это в форму абсурда. И говорю, что это не смешно. Я говорю, что нет трех дел и трех мотивов. И трех прячущихся в тени незнакомцев из Цинциннати.

– Филадельфии.

– Это совершенно другое дело. Что касается Джиппи, то не сомневаюсь: хам и сукин сын Арнольд Трапмэн лично всадил пулю ему в брюхо. Или нашел кого-то для этого дела. Он в течение многих лет занимался всякими аферами в компании с Изи Баннерсом. А у Баннерса приличные связи с гангстерами, и время от времени он прибегает к их услугам, если ему оказывается нужна помощь такого рода.

– Шелл, вы увлекаетесь. Не думаете же вы, что Трапмэн сидел в засаде, тая свое преступное намерение, из-за этой несчастной скважины...

– Нет, не увлекаюсь. Я сказал вам, что скважина – это одна сторона дела... Другая – Джиппи был единственным свидетелем, кто видел Трапмэна вместе с Беном Риддлом за час, а возможно, и за несколько минут до убийства Бена.

– Как вы можете это утверждать... – Дев не закончил фразы.

Я закончил за него.

– Джиппи не знал, что это Бен Риддл, он просто увидел кого-то в компании Трапмэна в среду вечером в восемь часов, если быть точным. Но этого достаточно. Если Трапмэн знает, что Джиппи видел его вместе с Риддлом у него в доме, становится понятным его стремление убрать нечаянного свидетеля. А Трапмэн знает. Могу присягнуть. – Я помолчал. – Дело в том, что я был тем идиотом, который сказал ему.

– Вы сказали ему? Но, если Джиппи не знал, кто это стрелял в него, тогда вы-то откуда...

– И я не знал до сегодняшнего вечера. Разве что догадывался. Но я сказал Трапмэну, что Джиппи был там в среду вечером. Проявив "блестящий" ум, назвал даже час, когда он там был. И еще умудрился спросить секретаршу Трапмэна, не стрелял ли кто-нибудь в ее босса. Достаточно, Дев. Более чем достаточно.

Я сделал последний поворот к его дому.

– Так что, как видите, я просто обязан позаботиться о благополучии моего клиента, находящегося в госпитале.

– Допустим. Но вы не можете утверждать все это наверняка, Шелл?

Голос его не был уже таким уверенным.

– И никто пока не может. Тем не менее держу пари на ваш писклявый гарем, что окажусь в конце концов прав.

– Ну конечно, – сказал он, пытаясь перевести беседу в более легкое русло, но без особого блеска. – Раз дело в этом заскорузлом Арнольде и это он там мутит воду...

– То вы выходите из игры?

– Нет. Но что мы тогда будем делать?

– Сегодня я не мог действовать быстрее – мои синяки и шишки превратили меня в плодовое дерево. Боялся растерять плоды. Но я и не собирался участвовать в соревновании по бегу.

– Если возникнет необходимость, не ждите, что я буду семенить рядом. Студентом я был чемпионом Соединенных Штатов по бегу.

– По бегу за школьницами?

– Не только. Бегал и на сто метров, и на пятьдесят. Короче, я мог бегать. И все еще могу.

* * *

Круто поднимавшаяся вверх подъездная аллея у дома Моррейна лежала в полуквартале справа от нас. Ночное освещение было таким, как обещал Дев: фонари горели только вдоль дороги. Поэтому рядом с домом и на подходе к нему было не то чтобы совсем темно, но держался какой-то неверный, обманчивый полумрак, в котором легко обознаться, принять одного за другого – и не сразу разобраться в этом.

Как раз то, на что я рассчитывал.

– Назад, приятель, – сказал я.

Дев послушно скрылся в глубине фургона. Я вывернул руль, резко свернув направо, и остановился на открытом месте недалеко от гаража. Мне позарез нужно было пространство вокруг, и немедленно. Я заглушил мотор, выключил фары, затем тоже забрался в фургон. Дев уже протягивал мне свой холаселектор. И вот я держу в руках его чудо-прибор. Должен сказать, его вес – добрых семьдесят фунтов с лишком. Только "рабочая" часть, помещавшаяся внутри корпуса, тянула не менее чем на шестьдесят фунтов. Поэтому без нее холаселектор показался мне легким как перышко.

Я принял у него пустой "черный ящик", держа его гак, чтобы всем, кто пожелает, видны были эти впечатляющие циферблаты, чудесные индикаторы и сверкающие антенны на крышке прибора. Дев прошептал:

– Я только что спохватился, что не взял пистолета. А вдруг я...

– Вы ничего не будете делать, – свирепо зашипел на него я. Если, конечно, шипение может быть свирепым. – Оставайтесь здесь и не шумите.

– Как вы смеете, вы, идиот...

– Вы заткнетесь?

– Хорошо, только принимая во внимание вашу нервозность.

– Насчет нервозности вы правы лишь отчасти, – прошептал я небрежным тоном. – Ну, прощайте, старый друг... И не забудьте об этих ключах.

И вот с внушающим уважение "дудлбагом", который я с трудом удерживал в левой руке, – она особенно сильно болела, а правой я открывал заднюю дверцу, – я ступил на черный асфальт. И сразу же почувствовал, как холодок пробегает волнами по моей коже, несмотря на тепло ночного воздуха.

В тусклом свете я обошел фургон и сделал первый шаг в направлении дома. Мысли мои сменялись, как цветные узоры в калейдоскопе. Здесь была убежденность в том, что я прав, но было и сомнение, был неясный страх, заставляющий трепетать нервы. Сердце стучало вовсю, меня охватило мучительное и сладостное возбуждение.

Как всегда в таких случаях, и слух и зрение обострились до предела. Мне казалось даже, что я вижу все в ярком свете, несмотря на почти полную темноту. Сознание цепко фиксировало все, каждую мелочь. Когда я сделал следующий шаг к дому, я осознал, что впереди – уже знакомая мне клочковатая корейская трава, на которую я скоро ступлю, а за ней – пологий склон холма...

Я очень ясно слышал стрекотание сверчков, гудение еще каких-то насекомых у самой моей головы. Что-то яркое, но мимолетное бухнуло невдалеке. Слева, там, где асфальт подступал к холму, на полпути между холмом и деревом – возможно, грейпфрутом – я ощущал сладкий запах цветов, аромат ненужный и волнующий.

Томление – нечто трудно поддающееся описанию. Это какая-то лихорадка или, наоборот, замедление времени, множество очевидных и в то же время подсознательных моментов. Пока что я еще не достиг высшей точки этого томления. Как знать? Возможно, ничего особенного и не случится. И все-таки... Без всякой особой причины, кроме наполовину сформировавшегося предчувствия, я ожидал, что он появится слева от меня из-за дальней стены гаража. Вот сейчас, сейчас я окажусь на этой корейской траве, при входе в дом... Когда я уже занес вперед левую ногу, ощущая знакомое давление повязки на лодыжке, две неприятные мысли мелькнули у меня в голове. Первая, что я несу свой бесценный магносонантный холаселектор весом семьдесят фунтов с такой легкостью, будто это всего лишь пустая картонка из-под шляпы. Так-то оно так, но всем об этом знать не обязательно. Другая мысль была досужей и глупой – о том, что, если кто-то находится за моей спиной, он может видеть, что мои штаны, точнее, штаны Дева, разошлись по шву. И как бы они не разошлись еще больше!

Эта совершенно бесполезная мысль пришла мне в голову, как раз когда я остановился и сделал вид, что сражаюсь со своей ношей, стремясь покрепче ее ухватить. И вдруг позади раздался голос, гулкий и раскатистый:

– Не двигайтесь, никаких резких движений! Иначе стреляю. Повернитесь!

Так просто это и произошло. Правда, совсем не так и не оттуда, как я ожидал. Но мое нервное напряжение спало, а в крови заполыхал огонь. Я повернулся, чтобы посмотреть ему в лицо.

Глава 24

– А теперь очень осторожно положите то, что у вас в руках, Моррейн.

Он находился на расстоянии примерно двадцати футов от меня и медленно приближался, слегка наклонившись вперед и выставив правую руку перед собой. Я уловил неяркие блики, скользнувшие по чему-то блестящему, когда он двинул рукой.

Он еще не узнал меня, но момент узнавания приближался, поэтому я сказал шутливым тоном:

– Ах, черт побери! Да никак это Арнольд Трапмэн! Ох, и напугали вы меня! Откуда вы взялись?

Он мгновенно остановился и стоял как вкопанный.

– Что? Какого черта?

И снова медленно двинулся вперед.

– Не будьте кретином, не пытайтесь мне помешать. Иначе я вас убью.

– Лучше бы этого не делать, Трапмэн, – сказал я. И тут он меня узнал.

И замер футах в десяти от меня.

– А, это ты... Несчастная задница! Чертов умник, вонючий сукин сын!

– Да, он самый. Как минимум, это я. И, как это всегда бывает, когда мы встречаемся, я задам вам вопрос, Трапмэн.

– Вопрос?

– Да. Что вы здесь делаете?

Ему потребовалось довольно много времени, чтобы ответить. Разумеется, ему не хотелось отвечать. Разумеется, он мог бы не отвечать. Но дела явно приняли такой оборот, на который он не рассчитывал. И столь же очевидным было то, что они принимают такой оборот, на который рассчитывал я. Так что отвечать приходилось. И он ответил – вопросом на вопрос.

– Что с Моррейном? – сказал он наконец. – Почему здесь ты, а не он?

– Он упал с лестницы в госпитале, – солгал я, вспомнив, что Джиппи говорил Трапмэну, – и сломал нос. Возможно, также одну-две руки. По этой же лестнице его унесли вверх, и больше я его не видел. Представляете?

Казалось, Трапмэн слушает только вполуха. Повертев головой по сторонам, но, естественно, не увидев ничего для себя интересного, он снова обратился ко мне:

– Гораздо важнее, что делаешь здесь ты, несчастный чертов сукин сын.

– О, я обещал бедному Моррейну доставить сюда его прибор, – сказал я. – Почему-то он очень о нем беспокоится.

И я сделал вид, что совсем устал и замучился, и тяжело задышал, даже закряхтел, чтобы показать, как мне тяжко, и стал на весу перебирать руками под днищем, якобы устраивая его поудобнее. Затем резко проговорил:

– Но если вы будете продолжать обзывать меня... вы, чертов сукин сын... или подойдете на шаг ближе, я возьму этот магнетика, этот хода... что-то... короче, вот эту самую штуковину, и изо всей силы шмякну ее об асфальт.

– Не-ет!

Он закричал. Это "нет" звучало протяжно и очень громко. Я думаю, он начал было строить фразу типа: "Не делайте этого..." или чего-то похожего. Не важно, но с этого момента я почувствовал себя королем. Моя догадка превратилась теперь в полную уверенность, что Трапмэн и не подумал бы стрелять в Девина Моррейна, пока не появилась бы возможность этого. Пока бесценный "ящик" не оказался бы в безопасности на земле. Потому что ради обладания им все и было задумано и проделано. И это его "Не-ет" окончательно убедило меня в моей правоте.

Поэтому я начал разговаривать с ним, демонстрируя удивительную силу, так как продолжал держать "черный ящик" достаточно высоко. Я выложил ему все, что я знал, и все, о чем догадывался, а он внимал мне кротко, как младенец. Попутно я задал ему пару вопросов, но первое, что он произнес, когда я умолк, было:

– О'кей, ты закончил свою болтовню. Теперь поставь "ящик" на землю, только осторожно. Или...

– Конечно. Я поставлю его на землю, и тогда вы сразу же пристрелите меня, верно?

– Я хоть сейчас пристрелю тебя, чертов...

– Полегче, Трапмэн. И будьте благоразумны. Ответьте на несколько не слишком важных вопросов, которые я вам задал, удовлетворите мое праздное любопытство, и я избавлюсь от этой штуки. Я действительно это сделаю. Даю слово. А потом, черт возьми, выведу вас на чистую воду. Вы понимаете или нет?

Он медленно сказал:

– Так ты это сделаешь? Без дураков?

– Я дал слово, Трапмэн.

– Ты осторожно поставишь его на землю, да?

Этого я мерзавцу не говорил. Я лишь сказал, что избавлюсь от этой штуки. А если он не слишком внимательно меня слушал, то я-то тут при чем?

Я воинственно сказал:

– Вы что, не слышали меня, Трапмэн?

– О'кей. Поверю твоему слову, Скотт. Но если ты лжешь, если это какой-то фокус, то Богом клянусь, я всажу в тебя все шесть пуль.

– Фокус? Вы так подозрительны...

Но я тотчас же замолчал, потому что он начал говорить.

– Ты и этот несчастный Уилфер, вы знаете только, что я убил Риддла... Но это была... самозащита. Негодяй проявил алчность, показал себя полностью. Как бы то ни было, но для нас единственной надеждой поиметь хоть что-нибудь с этой скважины было одно: проложить трубы через владения Риддла. Ты вчера меня спрашивал, почему я не заключил с Риддлом письменного соглашения. Заключил, можете смело закладывать задницу. И сделал это еще до того, как начал бурить. Но когда нефть из нее просто поперла, меня зло взяло: неужели такие деньги – и все этому дерьму Уилферу? Нет, только не из моей скважины, думаю. Сговорились мы с Риддлом и решили порвать письменное соглашение. И я заявил Уилферу и его компаньонам, что никакого документа нет и не было, а была только устная договоренность, но, мол, сейчас Риддл даже и слушать не хочет ни о каких трубах на своей земле. Риддл готов был подтвердить мои слова. Таким образом, я мог не торопиться с разработкой скважины, и тянул время в надежде, что заказчикам надоест ждать, и они захотят выйти из дела. Черт, я заплатил Риддлу десять тысяч своих собственных денег, больше, чем он заслуживал! Но в среду вечером у меня дома он попытался выдоить из меня еще, он сказал, что или я раскошелюсь, или он расскажет о нашей сделке, и... Ну, он довел меня... Мне пришлось его застрелить.

Это пресмыкающееся лгало даже тогда, когда исповедовалось. Я не сомневался, что большая часть из того, что он рассказал, была правдой, включая, вероятно, и попытку Риддла выжать из него деньги. Но то, что касалось самозащиты, было ложью, и я это знал, что, возможно, могло удивить Трапмэна. Для него у меня были в запасе еще сюрпризы – парочка, не больше. Но мне не хотелось его перебивать, раз уж он так разговорился.

– Потом мне надо было от него избавиться, и я свалил тело в строящийся колодец поблизости от его дома. Я посчитал, что меня невозможно связать с этой смертью. Никаких доказательств, никаких свидетелей, ничего. Пройдет денек-другой и...

Он прервал свой рассказ. Помолчав, добавил:

– Видишь, я был вынужден застрелить его. Не мог этого не сделать.

Потом продолжил:

– Так, с одним вопросом мы покончили. Что же касается другого... Да. Я поставил "жучка" на телефон Моррейна – после того как проанализировал его математические выкладки относительно пяти моих скважин и выяснил, что все сходится. Кроме того, я узнал, что в прошлом году он указал места еще для двенадцати скважин. Сведения раздобыл Изи, но я и сам кое-что сделал, чтобы не привлекать к делу кого-нибудь еще, особенно когда стало ясно, что это серьезное дело. Естественно, я был извещен, что этот принц... или кто он там... прилетает сегодня, а главное, знал, к кому и ради чего. Известно мне было и то, что Моррейн где-то в Техасе, но предполагает вернуться сегодня. Мне не оставалось ничего другого, как любым путем сорвать встречу этих двоих, потому что к Моррейну я должен был прорваться первым. Ну как бы ни были важны мои цели, я не мог захватить главу иностранного государства, но из его разговора с Моррейном я понял, что он везет с собой целую толпу девок. Мой цветущий, мой ароматный гарем, – так, по-моему, он это называл. Ну, нетрудно было смекнуть, зачем он их сюда везет, эти податливые куски мяса... Изи без труда нашел покупателя, а его помощник занялся гаремом. Нам ничего не стоило захватить этих баб! Я надеялся, что такой ход поможет провернуть дело...

Моллюск!

Как только Трапмэн упомянул Изи Баннерса и его "помощника", я снова вспомнил Моллюска. Бедного старого Моллюска. Я вовсе не собирался держать его в столь длительном, мучительном, тоскливом, вызывающем судороги заточении. Просто у меня на уме были другие дела, и я все забывал о несчастном. Это так меня расстроило, что я чуть не прослушал, что говорил Трапмэн.

– Прошло как по маслу.

Видимо, я кое-что все-таки пропустил, потому что Трапмэн произнес еще одну фразу и умолк:

– Остальное ты и сам знаешь. Ты ненамного ошибся. Вот и все, Скотт.

– Так, значит, я был прав, когда сказал, что вы...

Я не мог не думать о Моллюске. Дело в том, что у меня в багажнике скопилось много всякого хлама, и ему, бедняге, просто уже не было места. Это все равно что добавить сардин в полную уже бочку. Из-за этого я все время ощущал дискомфорт. Сейчас он, вероятно, уже снял проволоку со своих запястий и щиколоток – но как он мог выбраться? Право же, непременно извинюсь перед ним. Конечно, если меня здесь не убьют.

Трапмэн все еще ждал, о чем я хочу спросить его. По крайней мере он пока что не выстрелил в меня. И я спросил:

– Что, вы сами стреляли в Джиппи Уилфера? И в меня?

– В тебя – нет. Тобой занимался Изи и еще пара ребят, которых он подрядил. Они пытались покончить с тобой здесь, у Моррейна, и там, около отеля. А Моррейна я велел им оставить в покое до тех пор, пока не получу того, что я хотел от него получить. Но в Уилфера, конечно, я стрелял сам. Это было одно удовольствие. Ну все, Скотт. Положи эту штуку.

– Разрешите сказать вам кое-что... вы, хладнокровный подонок... Часть моей речи касается вещи, которую вы просите меня поставить на землю. Но другая часть касается вашей ошибки. Вы вообразили, что вам удалось обвести меня вокруг пальца. Конечно, я готов поверить, что Риддл проявил алчность, но не из-за нескольких тысяч долларов. И вы его убили не из-за одной только скважины. И не из-за того, что он мог разболтать о вашей сделке. Конечно, вы рисковали потерять навар, который собирались снять со скважины Уилфера. Но главное, вы лишались надежды наложить свою лапу вот на это!

Я опустил "ящик" пониже и держал так, чтобы впечатляющая верхняя панель была обращена к Трапмэну.

– Вы убили Риддла из-за этой штуки. И не в целях самозащиты, а когда он стоял, подняв руки вверх. Я осмотрел его тело и рубашку, которая на нем была, и единственное объяснение странному несоответствию входных отверстий на рубашке и на теле – то, что он стоял, подняв руки над головой и, следовательно, чуть вздернув рубашку вверх. Вы убили его хладнокровно, вероятно, из того же пистолета, который держите сейчас в руке, и сделали это из-за "дудлбага".

– Это не "дудлбаг"!

– Ну, сейчас это именно он, – сказал я кротко. Не думаю, что Трапмэн меня расслышал. Потому что он заговорил сам, и говорил все громче и громче.

– Ты, сукин сын, я же предупреждал тебя – без фокусов! Ты знаешь, что будет. Ты на это напрашиваешься...

Я был убежден, что все крутилось вокруг "ящика".

Голос его раскатывался, как рычание, в руке поблескивал пистолет. Возможно, он уже спускал курок или собирался вот-вот спустить, так что когда я заговорил, это было как раз вовремя.

– А ну, крошка, – закричал я. – Лови!

Я размахнулся и подкинул вверх пустой "ящик", но, ей-богу, выглядел он как самый настоящий миллиардный магносонантный холаселектор, обещающий своему владельцу скорые миллиарды. Прибор оказался в воздухе на такой высоте, на какую только я был способен его подбросить, учитывая мои ушибы и временную физическую неполноценность. Но секунду за секундой ожидая, что он всадит в меня одну, две или три пули, я, должно быть, сумел выпустить в кровь не миллиграммы, а чайные ложки необходимых жизненных соков, и теперь был перенасыщен адреналином, который мне уже, собственно, не был нужен. Мне не надо было видеть, как эта штука летит, я знал, куда она попадет, когда вернется обратно, но Арнольд Трапмэн наблюдал за ней. Можно было поспорить, что он смотрел на нее.

Он не только не мог оторвать от нее взгляда, как если бы она была сверхмощным магнитом, а глаза его – из стали, но сопровождал изящный полет воплем, носившим истинно трагический характер.

– Хооааа...

Что-то вроде этого, но много громче.

И в этот момент послышался удар, и грохот, и топот ног. Да, это несся на полной скорости Дев Моррейн, несся спасать меня.

Но вопль продолжался и все нарастал:

– Аааоооууу!

– Эй, Дев, – крикнул я, но Моррейн не обратил на меня внимания. Да и не мог, потому что это отвлекло бы его от цели. Да если бы даже он и внял мне, ничего бы не изменилось, потому что к этому времени он был уже совсем близко от Трапмэна. Так же близко, как я. "Опять-таки, – подумал я. – Должно быть, что-то испортилось в знаке Овна. Что-то не сработало".

Я не имел возможности объяснить Деву Моррейну, что Трапмэн ничего не видит и ни на что не обращает внимания, кроме "ящика". Что вряд ли он будет стрелять, потому что слишком занят наблюдением и тем, что продолжал вопить:

– Ааахххооооо!

А уже после того как Дев выскочил из своего трейлера и помчался, как чемпион-спринтер, с удивительной целеустремленностью к Трапмэну, я отчетливо увидел, как Арнольд расставил руки с растопыренными пальцами. Он очень хотел поймать падающий "ящик" и потому выронил свой пистолет. Уж не знаю, заметил он это сам или нет. Думаю, не заметил.

Потому-то Деву и не было никакой нужды так спешить и вгонять себя в пот. Но он, как я понимаю, совершал мужественный поступок. Может, и глупый, но отважный. Он рисковал жизнью или по крайней мере считал, что рискует. А еще он рисковал растяжением жил и смещением суставов, если бы врезался в цель на такой скорости.

Он рисковал собой, чтобы спасти меня...

Но разве меня можно было убить из пистолета, валяющегося на земле? Разве меня мог убить тот, кто напрочь позабыл о моем существовании, всецело поглощенный ловлей холаселектора? Но я подумал: зачем лишать Дева праздника? Зачем портить миг, который позже он будет вспоминать с гордостью, уважением к себе?

Зачем говорить ему, что все это бессмысленно? Право, зачем? Но причины имелись, в том числе и серьезные.

Хотя, возможно, я и не стал бы этого делать. Во всяком случае, никогда не стал бы просвещать его насчет того, что пистолет Трапмэна лежит сейчас на земле и смотрит стволом в сторону холма, на грейпфрутовое дерево.

Но никогда – это слишком долго. Я думаю, что многое зависело от того, сильно ли ушибется Дев.

И я не собирался дожидаться, пока это произойдет. Практически до того момента, пока он не добежит до Трапмэна, и они окажутся...

Но тут я услышал некий звук.

Невозможно его воспроизвести, потому что подобные обстоятельства вряд ли когда-нибудь повторятся.

Это "ииихпп" произвел не магносонантный холаселектор, который наконец приземлился и сотряс воздух. Нет, это было нечто другое, нечто иного порядка, иного уровня. Возможно, такой грохот мог произвести динозавр, свалившийся со скалы в Большом Каньоне на бронтозавра. Это "нечто" со свистом рассекло воздух и, кувыркаясь, вошло в соприкосновение с асфальтом, издав при этом едва слышный, но мелодичный звук: клинк!

Дев приземлился в том месте, где только что находился Арнольд Трапмэн. Только что находился – и уже не было. Его не было уже и поблизости, потому что Дев буквально смел его с этим своим ужасным воплем. Вопль оборвался на звуке "О", и воцарилась благостная тишина, нарушаемая только возней двух тел, катающихся по асфальту, и шелестом листьев.

Когда я их нашел, мне пришлось подождать, пока Дев придет в себя.

– Черт возьми, – сказал он неуверенно. – Обо что я ударился?

– Ну, сначала это был Арнольд Трапмэн. А что дальше, это вы сами должны мне рассказать.

– Сейчас... но не думаю, что это так важно. – Он ощупал грудь, руки, голову, шею. – Кажется, я сломал шею, – проговорил он наконец.

– Нет-нет, не похоже. Все выглядит нормально, с моей точки зрения.

– А вам что известно?

– По правде говоря, очень немного.

– Ну по крайней мере он вас не застрелил, – сказал Дев тупо.

А я ответил:

– Нет, и вы знаете почему?

Он не знал. Пока еще не знал.

– Потому что вы совершили отважный, хотя и глупый поступок.

– Черт, я об этом и не думал, – сказал он. – Совсем не думал. А если бы думал... нет, это ничего бы не изменило.

Через несколько минут он произнес:

– Думаю, я порвал что-то внутри... Возможно, селезенку. А где она расположена? Селезенка?

– О, где-то там...

И до того, как он потерял сознание, я спросил:

– Слушайте, Дев, старый приятель, если вам придется слечь на некоторое время, а дело, похоже, идет к тому, что прикажете делать с вашим гаремом?

Глава 25

– Когда вашу скважину, – говорил я Уилферам, – обследуют настоящие честные эксперты, наверняка окажется, что она дает более пятисот баррелей в день. Я пока еще не знаю, что бы это значило для вас двоих, но, думаю, как минимум, пару сотен тысяч в год.

Джиппи полулежал, откинувшись на подушки, Одри сидела рядом – там, в палате мемориального госпиталя Морриса.

Пока больше никого не было, но скоро должны были появиться. Решение держать совет здесь, в госпитале, устраивало всех. А поскольку Джиппи все еще кормили через трубку, то сборище обещало быть не слишком шумным и затянувшимся. К этому времени я уже успел побывать у себя дома и еще раз переодеться. Бурные события последних дней изрядно проредили мой гардероб, поэтому я снизошел до костюма, который мне не особенно нравился.

Когда я закончил вступительную речь, Одри посмотрела на меня глазами, которые показались мне огромными, и произвела какие-то манипуляции в области солнечного сплетения, а Джиппи почесал свой внушительный нос и покачал головой.

– У вас где-то серьезная ошибка, – сказал он. – Пара сотен тысяч в год? В год?

– Да, ежегодно в течение какого-то времени. Как я вам говорил, на торжествах по случаю завершения бурения присутствовали только Трапмэн и Баннерс с парочкой своих головорезов.

"Головорез" – термин, обычно используемый на нефтепромыслах, а не уголовный жаргон. Но в данном случае приемлемо и то и другое.

– Итак, они были единственными людьми, которые знали, что начальное испытание показало выработку примерно в пятьсот пятьдесят баррелей в день.

– И что они сделали? – спросил Джиппи, все еще не скрывая сомнения. – Сняли трубы и каким-то образом замаскировали дно?

– Они проделали всю работу от начала до конца, и проделали как полагалось. За одним исключением. Трапмэн зацементировал самое нижнее звено обсадных труб, доходившее до нефтеносного горизонта. И зацементировал так основательно, что полностью исключил попадание нефти в скважину. Затем просверлил отверстия в стенках следующего звена обсадных труб, открыв путь очень небольшому количеству нефти. А для документации использовал рабочие записи от другой скважины... Ну, а о его сделке с Беном Риддлом я уже рассказывал.

– Черт возьми, это слишком хорошо, чтобы быть правдой! – воскликнул Джиппи, упрямо не желающий верить собственным ушам.

– Джиппи, ничего не бывает слишком хорошо, чтобы быть правдой, когда такое случается с вами. А ведь это же с вами случилось!

– Ха... Я должен это запомнить, – сказал он. – Но к этому надо привыкнуть, а чтобы привыкнуть, надо время.

Он задумался.

– Кто бы мог подумать, что он запломбирует скважину? Кто бы мог подумать, что он это сделает?

– У него было семнадцать лет, чтобы об этом подумать, Джиппи. Семнадцать лет назад он в первый раз провернул подобное дельце, правда, без этого фокуса с цементированием. И не так тщательно все продумал. В первый раз... Тогда компания Трапмэна по разработке нефти и газа только начинала свое существование, и у нее были финансовые затруднения. Трапмэн решил поправить дела за счет человека по имени Дайке, для которого они тогда бурили скважину. Она оказалась довольно продуктивной, как и ваша, давала свыше трехсот баррелей в день.

– Вы сказали, моя скважина дает более пятисот баррелей в день. Или я ослышался?

– Не ослышались. Это та, другая скважина, не ваша, давала триста. И вот что, Джиппи... – Я улыбнулся. – Ваша скважина не вся пока ваша. Пока еще не вся. Но вы, вероятно, получите долю Трапмэна и Баннерса, учитывая обстоятельства.

На минуту я с любопытством воззрился на него и Одри, размышляя, какими станут Уилферы через год.

Но я быстро покончил с такими бесплодными раздумьями и продолжал:

– С помощью Баннерса Трапмэн тогда справился с задачей, подделал документы и заявил, что, по мнению оператора, там нет достаточно нефти, чтобы оправдать дальнейшие расходы. Обычно это заканчивалось тем, что скважину пломбировали и забрасывали. И Трапмэн думал, что именно так все и будет. Но, конечно, он собирался "забросить" ее только для вида, потом выждать месяцы или даже годы, а когда все успокоятся, вновь вернуться к ней. Или пробурить совсем рядом новую, но уже без "дураков"... прошу прощения, то есть без тех, кто финансировал бурение и мог бы претендовать на получение прибыли от "его" скважины. Да, "его" – он как раз такая личность, ему чужды сомнения, подобные вашим.

Джиппи с живостью кивнул.

Я продолжат:

– Но оказалось, что этот Дайке кое-что смыслит. Он отказался поверить, что скважина пуста. Затеял судебный процесс. Короче говоря, наш Трапмэн был вынужден подготовить скважину к эксплуатации и выплатить Дайксу кругленькую сумму, чтобы его умилостивить. Не говоря уж о том, что ему и Баннерсу пришлось уступить Дайксу свои доли в прибылях от этой скважины.

Джиппи снова кивнул и сказал:

– Я не могу всего этого понять, Шелдон. Но я должен быть благодарен судьбе, что рядом оказался Дев, потому что я как раз из тех самых "дураков", которых вы упомянули. Нет смысла отрицать это. Похоже на то, что мне придется основательно заняться изучением нефтяных дел, да, сэр. И я должен быть благодарен моей маленькой Оди за то, что она привлекла к этому делу вас, Шелдон. О, если бы не вы...

– Не забывайте о Солнце, которое теперь входит в созвездие Скорпиона и тому подобное.

– И вы тоже подпали под чары астрологии.

– Это просто шутка, Джиппи. Как бы то ни было, но за счет вашей скважины Трапмэн хорошо поживился. Он и дальше бы продолжал в том же духе, если бы не Дев. Дев проверил скважину и выяснил, что бурение было произведено именно на ту глубину, на какую нужно. И что трубы доходят как раз до того слоя, где сконцентрированы запасы нефти, которые он вычислил. Он был почти уверен, что дело нечисто, но доказать ничего не мог.

– Да, я помню, он сказал, что там какое-то мошенничество, но на всякий случай нужно проверить работу холаселектора. Честно скажу, тут я совсем ничего не понимаю. Что там, в этом приборе?

– А кто понимает? Главное, что в голове, а не что в приборе... Короче говоря, все сводится к тому, что Арнольд Трапмэн возжелал во что бы то ни стало заполучить прибор Дева Моррейна в полную свою собственность. Вначале он отнесся к этой штуковине не лучше меня, а может, и хуже, потому что счел его еще одним "дудлбагом". Не без оснований, сами знаете. Но, когда оказалось, что скважина Уилфера будет давать столько нефти, сколько напророчил Дев, вот тогда Трапмэн задумался. А еще новости: Моррейн то тут предсказал хорошую нефть, то там... Так или иначе, к тому времени, когда Трапмэн подслушал телефонный разговор Моррейна с Шейхом Файзули, он был уже готов дьяволу душу заложить, лишь бы овладеть холаселектором.

– Да, этому я верю, – сказал Джиппи. – Трапмэн все это рассказал до того, как вы подбросили холаселектор?

В основном до, но многое и после. Конечно, когда пришел в чувство. Сначала все повторял: "Почему же он не загудел? Почему же он не загудел?"

– Он что, полагал, холаселектор должен гудеть?

– Нет, он полагал, что его сбил поезд.

– Мистер Скотт, – сказала Одри. Она заговорила в первый раз с тех пор, как я начал свой рассказ о событиях вечера. – Это так чудесно. Право, чудесно. Я просто не могу этому поверить, но верю, верю. Я знаю, что это правда, потому что знаю вас. Вы ведь не стали бы нам лгать. Это так удивительно, вы так...

– Пойду посмотрю. – Я двинулся к двери. – Пока никого, – доложил я, вернувшись. – А вы уверены, что вытерпите здесь кучу народу? Лучше бы вам поберечь себя после того, что случилось.

– Нет, мне это не повредит. Я едва могу дождаться. Дружище, вы не представляете, что я чувствую! Я отсюда выберусь раньше Дева. Если с ним все так, как вы говорите. А что это за корзинка, в которой его держат?

– Не корзинка, а рамка, специальная плетеная рамка вроде гамака.

– Но с ним все будет в порядке?

– Ну... я ушел до того, как его кончили собирать из разрозненных частей. Почему-то его особенно волновала селезенка. Он все время спрашивал доктора, где его селезенка и не забыли ли ее положить на место... Да, надеюсь, с ним все будет в порядке. Дев ведь в общем и целом в очень хорошей форме. Ну, немного сломана рука, что-то с ногой, ушиблена спина, повреждена шея, небольшое сотрясение мозга и еще пара миллионов синяков и шишек. Так что больше недели он тут не проваляется. Так я думаю. Он, кстати, на этом же этаже, через холл от вас. Я вам не говорил?

– Упоминали. А где этот телефонный охотник за приборами?

– Увы, Трапмэн тоже на больничной койке и в очень неудовлетворительном состоянии. И у него нет сил, чтобы сбежать. Хотя, будь он здоров как бык, ему бы все равно не убежать. А Изи Баннерс и пара его головорезов в тюрьме. Они...

Пока я говорил все это, мысли мои занимало что-то другое. Это "что-то" неуловимо присутствовало на периферии моего сознания. Но, когда я почти загнал это "что-то" в угол, в палату вошел Шейх Файзули.

Впервые я видел его не в том черном костюме, к которому уже привык. Он был великолепен, он прямо-таки ослепил меня. Теперь Файзули выглядел именно таким, каким я ожидал увидеть его – еще тогда, в отеле, предупрежденный звонком Эдди о направляющемся ко мне "мрачном субъекте".

На нем была белая хламида, застегнутая на пуговицы, которые шли сверху вниз от самой шеи, белый тюрбан или что-то похожее на множество полотнищ, которыми была обернута его голова, какая-то переливчатая текучая ткань свободно ниспадала по обеим сторонам его лица. На ногах – странные остроносые сандалии белой кожи. И весь он, с головы до пят, был усыпан драгоценностями.

Пуговицы на его одеянии были невероятно большими рубинами, нечто весьма напоминавшее алмаз величиной с яйцо индейки сверкало в центре тюрбана, пояс переливался красными, зелеными, желтоватыми и синими самоцветами. И даже, что мне особенно понравилось, на боку у него красовался то ли короткий кривой меч, то ли длинный изогнутый кинжал в украшенных камнями серебряных ножнах. Он был настолько блистателен, что в первые мгновения я даже не заметил стоящего за его спиной Харима Бабуллаха, что само по себе было выдающимся событием. Я подался назад и приветственно помахал ему:

– Мое почтение, великан! – Потом сложил ладонями руки перед грудью, склонился в поклоне перед Шейхом Файзули и сказал: – Я вижу, вы получили свою одежду из чистки вовремя. Рад, что она поспела к этому торжеству у Джиппи.

– Я бы ни за что на свете не пропустил его, – ответил он, улыбаясь мне. Джиппи и Одри.

Казалось, он был в отличном расположении духа.

В этой связи я отпустил какое-то замечание, но почему-то начал волноваться, без особой на то причины, просто начал волноваться, и все, он же ответил:

– Да, право, вам лучше в это поверить. Этот Моррейн, он и я, заключили то соглашение, которое, как вы знаете, я надеялся с ним заключить. Я хочу сказать, что оно заключено, и я без меры счастлив. И он тоже без меры счастлив.

– Но, может быть, не все так счастливы, Шейх...

– И волею всемилостивейшего Аллаха все завершилось... Да будет он благословен.

– Шейх, когда вы появились здесь, я подумал, что вы не могли покинуть свой гарем, этих ваших шестерых восхитительных и совершенных...

И в этот момент я услышал снаружи писк, визг, вскрики и щебет, будто в холле прихорашивалась и чистила перышки большая стая птиц. И я понял, по какому поводу у меня возникло беспокойство.

Стайка двигалась, но не слишком поспешно. По-видимому, восхитительные и совершенные вообще не спешили. Шествие отняло у них изрядно времени, но наконец они оказались в поле зрения. А пока они не появились, у меня была возможность поразмыслить о том, что их задержало. Таким образом, когда они, щебеча, впорхнули в комнату, я был не в таком шоке, в каком мог оказаться.

Потому что они, естественно – да и как могло быть иначе? – вились вокруг Девина Моррейна.

Но меня удивило, что это высокое, стройное, чертовски красивое существо опираюсь только на один костыль. Я не сказал бы, что был разочарован, просто удивлен. Костыль он держал под мышкой правой руки, которая, по-видимому, не слишком серьезно пострадала, хотя и была перевязана. А вот левую его руку поддерживала ременная петля. Да еще пара белых наклеек несколько умеряла буйную прелесть его вьющихся длинных, слишком длинных черных волос. И это было все.

Конечно, он находился в худшем состоянии, чем я предполагал. Возможно даже, что он упал бы, не поддерживай его шесть самых очаровательных крошек во всем христианском мире, или во всем мусульманском, или где бы то ни было.

Эти глупые, щебечущие особы ввели его в комнату и прислонили к стене. А потом из холла донесся перестук легких быстрых шагов, и в открытой двери палаты возникла улыбающаяся, лучезарная, излучающая сладостное тепло и рассыпающая искры пронизывающего все вокруг нее электричества, несравненная Сайнара Лэйн.

– О, привет! – начал я.

– Джиппи! – воскликнула она, проходя мимо меня к его постели. Склонилась, чмокнула его в щеку. – Ну не чудесно ли это?

– Что? – спросил он.

– Все, Джиппи!

Потом она махнула рукой Деву, выкрикнула в его адрес какую-то глупость и снова пролетела мимо.

– Привет! – повторил я.

Но она уже самозабвенно погрузилась в ученую беседу с Шейхом Файзули. Из долетавших до меня обрывков я понял, что первый ее визит в отель "Касакасбах" был продиктован необходимостью дать Шейху необыкновенно важные с астрологической точки зрения советы. И сейчас они снова обсуждали какие-то проблемы, касавшиеся положения планет, их аспектов, продвижения и так далее. Шейх жадно слушал Сайнару.

Я пересек комнату и остановился в почтительной близости от Моррейна, обрамленного красавицами. Он ухмыльнулся и махнул рукой в знак приветствия, хотя рука его поднималась только до пуговицы на животе.

Потом, виновато взглянув на меня, сказал:

– Генерал, мне хотелось бы отказаться от своих полномочий.

Я чуть было не рассмеялся, глядя на этого умалишенного, но сдержался и сурово произнес:

– Сожалею, майор, единственный достойный выход в данной ситуации – это встать перед взводом наших солдат и отдать им команду расстрелять себя.

– Ну, если это единственное, что вы мне оставляете, сэр...

Тут послышалось звучное "хоп" – это пробка вылетела из бутылки с шампанским, которое Джиппи открыл собственноручно, не пролив ни капли. Правда, ему немного помогала Одри. В течение следующей минуты слышалось только нежное журчание и шипение пенящегося вина.

Воспользовавшись моментом, Одри, отчаявшаяся справиться с таким количеством шампанского, скользнула ко мне и шепнула, что хочет меня крепко расцеловать, и на этот раз не в щеку.

К этому времени мне уже казалось, что она выглядит довольно мило, поэтому я сказал:

– Почему бы и нет, детка? – и слегка клюнул ее. Во второй раз я клюнул бы ее крепче, но меня остановил громоподобный рев.

– Что за черт! Прекратите волочиться за моей женой!

Я завертел головой, чуть отстранив Одри, в результате чего она пролетела около шести футов и затормозила только у постели Джиппи, не приложив к этому ни малейшего усилия. Рев исходил от Джиппи, он ревел во всю глотку, но при этом широко улыбался. Потом он гикнул и окунул нос в пустой бокал от шампанского, что мне показалось довольно странным.

Улучив момент, я снова оказался рядом с Девом и сказал:

– Желаю всяческих благ вам и вашим женам. Обещаю навещать их, когда вы окажетесь в тюрьме по обвинению в многоженстве.

– Полигамия в своем роде превосходна, – сказал он с глупым видом. – Кроме того, я могу мгновенно развестись, стоит только произнести трижды...

– Не говорите. Воспоминание об этом слишком мучительно. Особенно потому, что я услышал это заклинание еще до того, как узнал, что Файзули приказам своим козочкам даже никому не улыбаться, кроме Даайвэнна Мааххррайна.

– Вы о чем? – спросил он меня с любопытством.

– Не о чем, а о ком. О вас.

– Обо мне? Я что, эта длинная песня "Мааххр..."? Как там дальше?

– Да, – сказал я раздраженно. – И, по-видимому, это единственная песня, которую они знают и умеют петь. Но я их прощаю, потому что они не ведают, что творят. И не ведают, что сотворили со мной.

Я оглядел шестерых красавиц, которые все еще держались за своего повелителя, и обратился к ним с краткой прощальной речью:

– Розочки мои, улыбнитесь, не бойтесь, что это принесет мне радость. Улыбнитесь – и взамен я дарую вам свое прощение!

И я с горечью отвернулся. А когда отвернулся, то увидел проходящую мимо Сайнару – она снова направлялась к Джиппи.

– Привет, – сказал я ее спине.

Далее мне следовало перемолвиться с Шейхом Файзули.

Он довольно кивал головой и показывал на Девина, который почему-то заторопился из комнаты.

– Должен сказать, мистер Скотт, этот мистер Моррейн неподражаем. – Потом улыбнулся мне: – Но и вы – ввиду того, что вы сказали, что сделали, как сказали...

Должно быть, шампанское ударило Шейху в голову – и ему тоже. И он продолжат:

– Вы сказали мне: как я сказал, так и сделал. Поэтому я заявляю, что вы тоже неподражаемы. – Он помолчал, улыбнулся и прибавил с веселым блеском в черных глазах: – Думаю, все согласятся, а если не согласятся, то раскаются, что и я тоже неподражаем.

– Вам не мешало бы это повторить! – закричал я.

И он ответил:

– О'кей! Я тоже неподражаем, и, возможно, даже более неподражаем, чем все!

Я удивленно протянул:

– Даже не спорю, что такое вам не повторить.

Он подумал над тем, что я сказал, и сверкнул черными пронзительными глазами.

– Красиво... или нет? – Он снова подумал, но уже над тем, что сказал сам, и с улыбкой продолжил: – Раз речь зашла о красивом, то я должен сказать: я вам чрезвычайно признателен за исключительное соблюдение секретности о моих походных женах. Вы уже, конечно, поняли, что они не мои законные жены. Верно?

– Верно.

– Надеюсь, вы также понимаете, мистер Скотт, для меня этот обман был... как это... большой необходимостью?

– Совершеннейшей необходимостью. Уж это-то я хорошо понимаю.

– Если я что-то сказал, мое слово становится законом. Без всякого промедления.

– Верю, – кивнул я.

– Однако полнота понимания с вашей стороны заслуживает с моей стороны поощрения. Я вам обязан за то, что вы выполнили мое поручение: нашли и доставили ко мне этих женщин. И вы так сильно пострадали в то время, когда их разыскивали.

– Да, пострадал. Но это ненадолго. Право, мне нравится ваш костюм. Мог бы я где-нибудь достать такой?

Не знаю, почему я это сказал. Но в тот момент мне действительно нравилось его облачение, а свое – нет. К тому же я знал пару девушек, которые бы пришли в восторг, если бы я явился к ним в чем-нибудь подобном.

– Но, как я понимаю, – продолжал я, – это официальный наряд правителя государства Кардизазан?

– Да, – ответил он. – В отеле "Касакасбах" есть портной великих достоинств, который сшил этот костюм специально для меня. По моим указаниям, конечно. Разумеется, это официальный наряд, так сказать, униформа султана Кардизазана. Но все, что я делаю, это – ношу его. Это даже не одежда государственного деятеля, строго говоря, ибо за ней – никакой деятельности.

– Разумеется.

– Но пойдемте. Пойдемте, чтобы услышать мои остальные речи. Я думаю, мы должны туда пойти, потому что это имеет большое значение.

И мы туда отправились. В холл. И вокруг нас не было никого. Шейх файзули сказал:

– Когда, мистер Скотт, я нанял вас, то первым делом предупредил о соблюдении полнейшей секретности. Это была не прихоть. Если бы в моей стране вдруг стало известно, хотя бы в самом узком кругу, что султан Кардизазана, то есть я, путешествовал на реактивном самолете в США с шестью красавицами, которые не являются его законными женами, то для меня все обернулось бы еще хуже, чем если бы я путешествовал со всеми настоящими. Улавливаете?

– Улавливаю.

– Но если сегодня знает узкий круг, значит, завтра знают все. В том числе и мои законные жены. Так?

– Так.

– Кстати, мне сразу стало ясно, что в ваших глазах даже мои фальшивые жены обладают привлекательностью, заслуживающей упоминания. Вам следовало бы увидеть настоящих. Но это так, к слову... Если бы известие о фальшивых женах дошло до настоящих, это причинило бы мне большие неприятности. Вы помните... Машлик?

– Не могу забыть ни ее, ни Хахерайн!

– Нет, Хахерайн забудьте! Забудьте о старой Хахерайн. Она умерла, что в ней хорошего? Вспомните, что я вам говорил о Машлик...

– Она ворчунья.

– Верно. Но не больше и не меньше, чем все остальные. – Это было сказано с большой серьезностью.

– Остальные... О Шейх, но ведь не все...

– Все сорок семь! – Он многозначительно кивнул. – Вы очень проницательно это подсчитали. Немного больше, немного меньше, но ни одна не уступит в этом другой. Вы знаете, как это бывает с одной женой?

– Только по слухам. У меня нет жены.

– Ни одной? Это еще хуже, чем иметь сорок семь. Но в заключение, чтобы закрыть тему, хочу объяснить, почему нельзя даже упоминать о шести ненастоящих женах. Когда человек – абсолютный правитель великой страны, не важно, обширна она или мала, для каждого из наших подданных этот правитель должен... этот правитель обязан... Как бы это выразиться...

– Должен владеть ситуацией?

– Да, это, конечно, так. Но... ах, я забыл, как сказать... в дополнение ко всему, что я сообщил о своих настоящих женах, обо всем моем гареме. – Он помолчал, недовольно качая головой.

– Кстати, в обладании гаремом масса достоинств. Не знали? Как говорят у вас в Америке, все портится, но не это.

Я согласно кивнул. Ибо мне было нечего возразить. Да и любому холостяку, думается, тоже. Шейх Файзули пружинисто выпрямился, вскинул голову и взглянул мне в глаза пылающим взором.

– Я выполнил безнравственную обязанность раскрыть вам определенные стороны жизни султана. Нет смысла повторять, что я говорил о самом сокровенном и что я снова прошу вас строжайше блюсти тайну. Ничего из сказанного мною не должно коснуться чужого слуха. Иначе...

– Не говорите мне больше этого "иначе"! Что за фокус: сначала все рассказать, потом предупредить. Нет, ни слова больше. Но, ладно, о'кей, Шейх. Никаких дел на сегодня.

– Прекрасно. Пойдемте в палату. Теперь мы можем наконец присоединиться к нашим друзьям.

Он вздохнул.

– Я принял меры, чтобы ничего из того, о чем мы с вами сегодня говорили, не просочилось дальше. Я лично переговорил с высшими чинами в полиции, с другими официальными лицами. Баннерс и двое его подручных в тюрьме. Трапмэн здесь, под стражей. Вы... Вы – единственный, кто посвящен во все тонкости.

– Исключая Девина Моррейна, – уточнил я небрежно, когда мы возвращались в палату.

– Конечно, – ответил Шейх Файзули. – Он всему причина.

Торжество продолжало журчать шампанским. Но мне отчего-то стало не по себе. Что-то меня беспокоило. По-настоящему беспокоило.

Шейх направился к Джиппи.

– Шейх, – сказал я, – есть кое-кто еще.

Он остановился, повернулся:

– Кто?

– Есть... О, право же, мне неприятно об этом говорить. Прошу вас, вернемтесь в холл.

И там я рассказал ему:

– Видите ли, Шейх, в багажнике моей машины...

Когда я наконец закончил рассказ, то с удивлением обнаружил, что на Файзули моя новость не произвела ожидаемого впечатления.

– После встречи с вами, – промолвил Шейх, – этот малый ни с кем не будет разговаривать. Уверен. Не могли бы вы одолжить мне ключи от вашей машины? На некоторое время. Будьте так любезны.

Нечасто Шейх баловал меня подобными "не могли бы вы" и "будьте так любезны".

Возможно, что и других тоже. Сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь употреблял такие слова. Но если и не употреблял, ему все равно трудно было в чем-либо отказать. И я не отказал, но прежде спросил:

– Вы не собираетесь отрубить ему голову... или вырвать раскаленными щипцами язык... Ну, какие там у вас еще традиции?

– Не волнуйтесь, мы даже не дотронемся до него. Мы его выпустим, только и всего. Из вашего рассказа я понял, что вы слишком злоупотребили его терпением.

– Просто выпустите – и все? Скажете ему, что он свободен?

– Именно так. Свободен. Скажем: ступай. Ступай с миром – и никому ни слова. И больше ничего. Я неплохой человек. Как правило.

– О'кей. – И я отдал ему ключи от своего "кадиллака".

Потом огляделся по сторонам, увидел Сайнару, разговаривавшую с Одри, направился было к ней, но Файзули окликнул меня:

– Еще одна вещь. Я пренебрег этим. – Я повернулся и поглядел на него с любопытством. – Это ускользнуло из моей памяти, но, когда вспомнил, я распорядился исправить свою оплошность. Сейчас десять мешочков уже, наверное, доставлены к вам в отель "Спартанец".

– Что?

– Мешочков.

– О! Не золота ли?

– А почему бы и нет?

– Ах да, теперь я тоже вспомнил. Действительно, почему бы и нет? Все, что угодно, Шейх. Но почему... десять?

– Шесть, как мы договаривались, по одному за каждую из женщин, а остальные... ну, просто моя прихоть. Вы обижены?

– Не настолько, чтобы обращать на это внимание.

– В должное время, но, надеюсь, скоро, вы посетите меня и проведете у меня несколько дней. В моем дворце, который, как вам известно, и есть мой дом. – Он снова громко щелкнул пальцами. – Мы сможем полюбоваться этими прекрасными нефтяными скважинами.

– Да, звучит заманчиво. Надеюсь, я смогу это выдержать.

Мы попрощались. Шейх направился к Джиппи и Одри, а я подошел к Хариму Бабуллаху. Мы подали друг другу руки.

– Не думаю, что все это было развлечением, но милостью Аллаха дело увенчалось успехом. Да пребудет с вами удача... или как там у вас принято выражаться? Возможно, мы еще встретимся во дворце, Бабу.

Он произвел движение губами, что я посчитал улыбкой.

– Бабу, – сказал он, нежно держа мою руку в своей огромной, но мягкой лапе.

Потом он и Шейх удалились, надо полагать, в свой Кардизазан.

Дев Моррейн окончательно исчез из поля зрения, поддерживаемый своими музыкально щебечущими прелестницами.

Итак, торжественное собрание завершилось.

Кроме Уилферов, оставалась только Сайнара, что-то тихо говорившая Одри.

Оставался еще и я.

Поэтому я махнул рукой этой троице и вышел в холл, собираясь отправиться домой.

Я уже почти миновал его, когда услышал нежную дробь легких стремительных шагов. И рядом со мной оказалась Сайнара. Она взяла меня за руку и сказала:

– Вы не отвезете меня домой?

– Ну конечно да, мэм. Но прежде всего я должен представиться. Меня зовут Шелл.

– О, не будьте старым ворчливым медведем.

– Медведь? Когда на этом сборище вы упорно меня не замечали, я, естественно, решил, что мы, должно быть, никогда не встречались.

– Не делайте поспешных выводов, – сказала она мягко. Я посмотрел на нее сверху вниз и увидел, что она прямо-таки искрится сверкающей, почти ослепительной улыбкой.

Когда мы подошли к моей машине, я остановился и хлопнул себя по лбу, с тоской глядя на распахнутый и покореженный багажник.

Сначала я решил, что Бабуллах, должно быть, приложил слишком большое усилие к крышке багажника, но вдруг с мучительной ясностью, точно наяву, представил, что произошло здесь в действительности.

– Бедный старый Моллюск, – пробормотал я довольно громко. Я даже и не думал, что он мог сам вырваться на волю.

По дороге к дому Сайнара спросила меня, что это я все бормочу и что это все подскакиваю, и мне пришлось рассказать ей, кто такой Моллюск и почему я не могу без сердечной дрожи вспоминать о нем. Бедный, он выкладывал последние силы, и даже не догадывался, что помощь в лице Шейха Файзули и Харима Бабуллаха уже близка.

Затем, когда мы приехали и пробыли в гостиной едва ли пять минут, начались споры. Наши обычные препирательства, в которые мы каждый раз впадали.

С присущим ей женским упрямством Сайнара утверждала, будто предупредила меня о грозящей мне в ближайшие дни рассеянности.

Но верхом нелепости стало ее заявление, что некоторые из событий сегодняшнего вечера подтверждают это. И что поэтому ее дурацкая астрология права.

Нет смысла говорить, что я настаивал на том, что моя временная забывчивость в отношении Моллюска вовсе не соответствовала желанию звезд. Наш спор продолжался.

– Хорошо, – сказала она наконец, – забудьте о Моллюске.

– Может быть, я уже и забыл.

– И все-таки кое-что я предсказала точно. Например, о вас и Джиппи. И о том, что Арнольд Трапмэн семнадцать лет назад совершил мошенничество. Л разве я не говорила, что он и сейчас собирается совершить нечто подобное, только, возможно, еще хуже?

– Ну да, говорили, и в этом-то как раз что-то было.

– Вы так и не сказали мне, что же он все-таки сделал?

– То же самое, что и сейчас, только масштабы помельче. И все не так запутано. Но то мошенничество случилось восемнадцать, а не семнадцать лет назад. И семнадцать с половиной лет назад против него было возбуждено уголовное дело.

– Какая разница, Шелл?

– Просто небольшое уточнение.

Я повторил все, что раньше сказал Джиппи, и добавил:

– Итак, Трапмэну удалось договориться с Дайксом, и дело не дошло до суда, хотя о самом подлоге в то время много говорили. Как бы там ни было, в тот раз Трапмэн избежал долгих и томительных вечеров в тюрьме.

– Вот видите, как интересно! – воскликнула Сайнара, уверенная в своей правоте.

Я уже открыл рот, чтобы дать ей сокрушительный отпор, но она не умолкала.

– А самое интересное в том, что в его гороскопе даже намека нет на заключение под стражу семнадцать или семнадцать с половиной лет назад. Да, была неприятность в его десятом доме, но зато двенадцатый был в полном порядке и его пересекал Юпитер. Да и в целом картина очень отличалась от того, что есть сейчас.

– Это в самом деле интересно. Значит, вы хотите сказать, что тогда он и не мог попасть в тюрьму? А сейчас совсем другое дело?

Она кивнула, и я продолжал:

– Да, это потрясающе! Тогда этого не могло быть, а теперь... Право, не знаю. Но все равно я не верю ни единому предсказанию, не единой звезде!

Она улыбнулась.

– Я еще обращу вас в свою веру, Шелл.

У нее была воля и отвага.

Я встал, прошелся, снова сел.

– Откровенно говоря, – начал я, – вашим рассказам о том, что случилось семнадцать лет назад, я не придал ни малейшего значения, я не думал, что это поможет мне в моем деле. Но, когда я дал понять Трапмэну и Баннерсу, что знаю об их проделке семнадцатилетней давности, я поверг их в глубокий шок. Насколько я мог заметить, их температура упала на восемнадцать градусов.

– Я так и думала, – сказала она.

– Такой шок, что, как Трапмэн признался позже, он почувствовал непреодолимое желание убить меня, и как можно скорее. К тому времени у него для этого имелись и другие причины, но это была последняя капля, переполнившая чашу. И он не замедлил попытаться удовлетворить свое желание недалеко от дома Дева Моррейна.

– Шелл, мне жаль...

– Все в порядке. Сам виноват... Но, может, вам будет легче, если я скажу: эта стрельба вынудила Дева покинуть свой дом, что предотвратило нападение на него Трапмэна в тот же день. Не сделай Дев этого, Трапмэн бы наложил свои грязные лапы на холаселектор, а для верности пристукнул бы Дева. Так что все это как-то уравновешивается и в мистическом и в истерическом плане.

– Шелл Скотт, неужели нельзя без этих ваших мерзких замечаний о вещах, в которых вы ничего не смыслите? Мистика, астрология... Особенно астрология, это древнейшее искусство, в основе которого – подлинные и глубокие знания. Как можно быть таким неотесанным?

– Неотесанным? Что вы имеете в виду? Только потому, что я...

Я встал, посопел и сел снова.

– К черту все это, Сайнара, – сказал я, стараясь быть серьезным. – Забава есть забава, но ведь существует миллиард вещей, которые невозможно разглядеть в этих ваших гороскопах.

– Я никогда не утверждала, что могу разглядеть в них все. И уж, конечно, того, что вы такой ограниченный.

– Не смейте называть меня ограниченным. Давайте лучше возьмем и рассмотрим какой-нибудь пример. Скажем, мои увечья. И я докажу, что у вас не было никакой возможности увидеть их в этих ваших кругах и колесах. Как и все, что случилось со мной.

– О!

– Пожалуйста, не перебивайте! В меня стреляли около дома Дева, и в это же время он двинул меня в голову так, что я упал и ободрался, в особенности пострадал мой подбородок. Потом в меня стреляли около моего дома. И попали в левую лодыжку. Вот вам еще место, которое пострадало. А когда я упал...

– Не удивительно, что вы так раздражены, вы, должно быть, изнемогаете от усталости...

– Что вы, меня только слегка подстрелили, и все. Но я никогда не закончу, если вы не перестанете меня перебивать. На чем я остановился? Да, я упал на улице. И снова пострадала моя голова. Затылок. Потом громила-увалень по кличке Старый Бедный Моллюск. Мне пришлось сразиться с ним. И он нанес мне удары в сорок семь разных мест. А в некоторые он попадал неоднократно. И в некоторые по нескольку раз. И Харим Бабуллах чуть не снес мне половину черепа. И вы... Не забывайте, что и вы ударили меня по голове. Так что, если все подсчитать, выйдет гораздо больше четырнадцати знаков зодиака.

– Существует всего двенадцать, Шелл.

– Вот, а я вам что говорил? Что всему в гороскопе нет места. А я ведь еще не упомянул тот ваш сокрушительный поцелуй. В каком знаке помещаются жаркие губы? Должно быть, под знаком огня. Эй, поцелуйте меня еще раз так же, и я прощу вам все, что вы сказали.

– Вы опять за свое? Вы и пяти минут не можете не думать о поцелуях, о сексе и тому подобном. И все это я вижу в вашем гороскопе.

Вы и девушки. О, как их там много! Со сколькими девушками вы имели дело в последние день-два?

– Со сколькими? О, это вносит некоторое разнообразие... Что ж, следите за карандашом, следите за ним!

– О Шелл Скотт, вы дьявол!

– Ничуть.

– Тогда ответьте на мой вопрос. О девушках. Со сколькими девушками вы имели дело, пока занимались этим расследованием?

– Ну... Гм... Давайте посмотрим. Одри и вы...

– Оставьте меня в покое!

– Черт, вы были лучшей частью... Итак, Зизик, Виздраиля, Монеша, Шерешим, Якима, Разаженлах, разве я вам не говорил? Да, и Петрушка. Я думаю, можно еще назвать Мэри Лу Уитермут и Джозефин. А также Мадлен, и маленькую Мелинду, и Лидию, как там ее, черт возьми, зовут?

– И со всеми вы... – Ее глаза округлились. – О Боже, – сказала она тихо.

– И это только со вчерашнего дня, – прибавил я. – И я еще не посчитал миссис Гернбаттс. Но мы покончили с этим. Кроме, конечно, меня и Одри. Вы решительно не хотите, чтобы я и вас включил в этот список?

Это продолжалось до тех пор, пока я не вспомнил один коварный совет, который мой приятель вычитал в какой-то книге. Если хотите управлять людьми, рекомендует неизвестный мне автор, говорите с ними о том, что интересно им, а не вам, говорите об интересном для них и на понятном им языке.

– Я покажу вам, – сказал я воодушевленно, – кое-что интересное. Но мне нужны гороскопы.

Она принесла несколько гороскопов, включая ее собственный и мой, и разложила их на столе перед диваном, на котором мы с ней сидели.

Я взял два из них – ее и мой – и проговорил:

– Сейчас, Сайнара, вы узнаете кое-что волнующее. Об астрологии! Вы заинтригованы?

Но я и сам видел, что это пока еще не сработало. Поэтому подлил еще больше энтузиазма.

– Нет, вы заинтригованы, просто не сознаете этого. Но будете заинтригованы еще больше, когда узнаете, что я изучал разные безумные науки! Тайком от вас! И наблюдал! Поглядите.

– Где? – Она смотрела на закорючки, на которые я указывал, и я чувствовал, как ее теплое плечо прикасается к моему.

– Взгляните сюда, – сказал я. – Обратите внимание на эту любопытную троицу и на эти переходящие друг в друга сочетания...

– Соединения.

– Верно. И эти тройки в соединениях. Любому дураку ясно, это означает, согласно последним данным о планетах, что теперь нас безумно увлекает расположение этих знаков и с этим бесполезно бороться. Потому что это закон астрологии, и он повелевает нам заняться любовью. Я хочу сказать, вам и мне. И всю ночь! Ну не чудо ли это?

– Но здесь вовсе нет этого!

– Как вы можете утверждать?

– Но я-то вижу, что говорит астрология на самом деле, и я могу сказать – что.

– Да-да. Но кто этому поверит? Вы наверняка скажете, что мы не должны всю ночь заниматься любовью. Ни сегодня, ни завтра, ни через двенадцать недель, ни через двенадцать лет...

– О, не впадайте в истерику. Есть и другие вещи...

– Назовите-ка парочку.

– Я уже предупреждала, Шелл: не делайте обо мне поспешных выводов. Я могу сказать, что говорит о нас астрология, и если вас это интересует...

– Интересует. Но пусть это будет что-то хорошее...

– Учтите, кроме очевидных астрологических факторов, мы всегда принимаем во внимание и окружающую среду, физические условия. Как вот то, что вы сейчас вдребезги разбиты.

– Хо-хо, – сказал я. – Много вы разбираетесь! Я свеж, как маргаритка! Нет, много свежее!

– Ну что ж? Посмотрим, посмотрим...

Она принялась изучать наши гороскопы, потом улыбнулась яркой, сверкающей улыбкой.

– Астрология говорит, что ситуация такова... что никак не целую ночь.

– Готовы побиться об заклад?

* * *

А напоследок, ребята, скажу вам кое-что. Хотя мне и не хочется открывать карты. Но вы же меня знаете. Знаете, что я говорил до сих пор чистейшую правду. Поэтому несправедливо сдрейфить в самом конце. Верно? В общем, произошло так, что это случилось задолго до двух часов утра. Задолго. И это меня убедило. Хотя, конечно, ежу понятно: астрология не может знать всего. И все-таки, ребята, что-то в ней есть.


home | my bookshelf | | Верняк |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу