Book: Рассказы



Рассказы

Александр Покровский

Рассказы 

Купить книгу "Рассказы" Покровский Александр

Родился в городе-герое Баку в 1952 году только для того, чтоб написать потом восемь книг о подводниках.

Сейчас пишет девятую.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Кое-что о правах

«...Шумная тройка мчит и мчит по вытянутому, как стрела, зимнему тракту и только снег тяжелыми комьями летит из под копыт. Гикает хрипло, подскакивает, подпрыгивает на своем облучке ямщик, всякий раз взмахивая руками и не от мороза вовсе, а скорее от лихости, младости, алчности, жадности и задора.

Скоро, скоро влетит эта безумная тройка на заиндевелый постоялый двор, и запорошенные, продрогшие путники, галдя и покрякивая, ввалятся во внутреннее помещение и обступят печь и протянут руки к долгожданному огню...»

Так в недалеком прошлом дорогие россияне, вслед за дорогими филистимлянами, реализовывали свое исконное право на путешествия.

И вообще у них — россиян — еще масса всяческих прав. (Я считаю — масса.)

О праве на путешествия мы уже сказали. Оно как раз сохранилось лучше всех и до сих пор звучит приблизительно так: кто б ты ни был — пшел отседа на все четыре. И они идут, за милую душу, приворовывая, приторговывая, получая высшее образование — чего б его не получить — и продавая не только его, но и все что имеется, в виде знаний о чем угодно, где ни попадя — чего б все это не продать?

Из других, полностью реализованных на этот момент на этой территории прав, хочется отметить право чихать, чесать, вздыхать, вздрагивать, кашлять, хохотать, пришепетывать, а так же пожевывать, позевывать, поплевывать и кидать ботву на дорогу. Хочется сказать еще об одном неотъемлемом праве, из которого немедленно вытекают еще целых два, но об этом мы скажем самом конце, после значительного лирического отступления о России.

Ах, Россия, Россия! Ты ж нам, можно сказать, мать, вроде бы даже матушка, земля родимая, в общем — землица, водица и чего-нибудь там еще! Как же ты все-таки похожа на большую белую совершенно бесхозную собаку, местами плешивую — там у нас на карте невиданные поля, на них мы вручную будем поднимать зяби, там у нас еще и степи, и травы-ковыль; а где-то и пролежни — это у нас топи-болота-овраги-реки-ущелья-балки-кочки; и мослы — это горы наши, тянь-шани; и шерсть — а это уже тайга у нас, господа мои хорошие.

И все-то тебе равно — разлюбезное наше отечество — что там с твоими драгоценными чадами, а по соотнесению размеров — совершенными блохами, колотить их некому, происходит.

И лишь изредка ты вздрагиваешь, устраивая им наводнение или землетрясение, или напускаешь на них, совершенно без всяческой злобы, какую-нибудь другую трудно выводимую заразу.

Ах, блохи, блошки, жучки, паучки, цапики, клопики. А они еще и важничают, говорят, например: «Не отдадим ни пяди нашей родной собаки!» — а они еще и философствуют — пишут трактаты о влиянии блошиного сознания на окружающую Вселенную и мечтают о переселении в параллельные миры, устанавливают законы и правила, заводят себе экономику, устраивают ей подъемы и обвалы, берут за рубежом кредиты и переводят их на личные счета, выбирают себе президента, устанавливают идеалы, а потом отдают за них жизнь, преимущественно не свою.

Им ставят памятники.

Я видел один. На нем было написано: «Тебе, насекомое, от благодарных букашек!»

Ох уж эти памятники-обелиски-матери-родины! Они, в лучшем случае, величиной с сарай, в худшем — с холм, курган, косогор. И стоишь у его подножья бывало, запрокинув свою непутевую голову, и такая ты перед ним невозможная даже козявка, — титит твою медь — что и сказать нельзя. И раздавить бы тебя, урода противного, да все как-то недосуг, я полагаю.

А памятники-то, повторимся от скудоумия, просто следуют один за другим так, что переходя от одного к другому, даже и мысли не возникает о том, что ты — личность-человек-планета. Наоборот, возникает чувство, что сам ты никто и звать тебя никак, никому это не интересно.

Но! (Правда, есть одно «но»)

Но вот если ты, никому не ведомый, вдруг умрешь за идею, коллективом сочиненную, то тебе, пусть даже безымянному, тоже поставят памятник и первые вши в государстве возложат к нему цветы.

Тут-то мы плавно и подошли к нашему основному и неотъемлемому праву — праву пасть неизвестным не-поймешь-почему-где-ни-поподя. А из него уже, как мы и обещали, вытекает право лежать и там и сям непогребенным, которое через какое-то время само по себе переходит в право истлевать совершенно неприкаянным.

Вот и все, пожалуй, о правах, господа мои хорошие.

ОТ МЕНЯ

Я вообще люблю подойти в книжном магазине к прилавку и спросить:

— Покровский есть?

Обычно мне отвечают: «С Покровским сложно», — и я отхожу. В лицо меня все равно никто не знает, и это приятно.

И к лоточникам я подхожу с тем же. Однажды спросил: «А с подписью автора будет дороже?» — «Дороже». — «Можно это устроить?» — «Запросто. Покровский к нам часто заходит».

Я подумал, что мне показалось, стал расспрашивать, но нет, речь шла о конкретном человеке, и лоточник с удовольствием описал мне же меня же: какого я роста и что у меня в лице.

Мне показалось, что я стою рядом с памятником себе же и что этому памятнику лично я уже давно не нужен.

Что по этому поводу сказать? Я сказал: «Блин!»

НАЧНЕМ

Ах, драгоценный мой сосед по планете, читатель, не будем о грустном, будем о веселом, смешном.

Расскажем чего-нибудь о себе потомкам.

Ну, например, такое...

ПИСЬМО

Меня Сашей зовут. Пишу вам, потому что хочу один случай рассказать.

Было это в те времена, когда Гагарин сперва в космос полетел, а потом из него прилетел, и все ему были рады и везде его возили-ласкали, в зубах таскали, и все ему показывали, а его показывали всем.

Как-то решили показать ему подводные лодки.

За сутки до его приезда городок вылизали дополнительно привлеченными языками и деревья насажали, после чего они зацвели.

А лишних всех в море выгнали, а из моря одну лодочку, поприличней, наоборот пригнали и у пирса поставили, чтоб он ее посетил.

С утра поставили — ждут.

А он не едет.

А зона вокруг лодки как вымерла, командир с восьми утра на мостике, остальные внутри.

Проходит час, другой — никого, всё говорят: «сейчас, сейчас».

Командир злой, нервничает: с учения сорвали, задачи не выполнили, смотрины, а потом опять в море и все сначала — черт!!!

И вдруг он видит, как на корне пирса нарисовалась группа — за чертыханьем он ее проворонил — и пошла эта группа к лодке, и в этой группе угадывается Гагарин, а рядом с ним семенит — командир пригляделся — ... баба — вот, блин!

И баба не в РБ, то есть, не в нашем, защищающем от радиации, репсовом костюме, а в обычном платье.

И баба какая-то маленькая, просто клоп, а не баба.

Надо вам сказать, что это была не совсем баба, это был один наш очень известный композитор, член творческого союза, автор песен, который до того полюбил Гагарина, а может — полюбила, в хорошем смысле этого слова, что везде и всюду за ним ездил, а может, и ездила.

Командир обо всем этом не знал, да и некогда ему было, налицо непорядок.

Он с мостка подает команду в центральный пост:

— Центральный! Приготовить маленькое РБ для гагариновской бляди!

В центральном сидел старпом. Старпом подумал, что он ослышался.

— Мостик! Товарищ командир! Прошу повторить приказание!

А командир уже с ума сходит, они же почти что к лодке подошли, и он в «каштан» вдруг как заорет:

— КТО У «КАШТАНА»?!! Я ВАМ ЧТО?!! Я СКАЗАЛ ПРИГОТОВИТЬ РБ ДЛЯ ГАГАРИНОВСКОЙ БЛЯДИ!!! РЕПЕТУЙТЕ!!!

А слышимость идеальная. По всей базе разносится.

— Есть! — отвечает центральный, — Приготовить РБ для гагаринской бляди!

До центрального теперь только дошло, что в составе делегации есть женщина и она очень маленького роста.

Старпом из центрального вызывает пятый отсек:

— Пятый!

— Есть, пятый!

— Ближе к каштану!

— Есть, ближе к каштану!

— Найти интенданта и чтоб он приготовил маленькое РБ для гагаринской бляди!

Пятый не понял.

— Прошу повторить! 

И тут старпом сошел с ума. 

— Я ВАМ ЧТО?!! ДУПЕЛЬ ПУСТО?!! ЧТО НЕ ЯСНО?!! ВАС ТАМ, КАЖЕТСЯ, НА ХУЙ НАДЕТЬ НЕКОМУ!!! РЕПЕТУЙТЕ, Я СКАЗАЛ!!!

А гости уже спускаются в люк центрального, а старпом все еще с РБ не разобрался.

— Есть найти интенданта! — репетует испуганный пятый. — Ищется интендант! Найден интендант! Интенданту передается приказание срочно найти маленькое РБ... для гагариновской бляди!..

Старпом успел сказать интенданту слово «КОЗЕЛ, СУКА!!!!», и еще он успел повернуться, принять правильную рожу и застыть по стойке «смирно», потому что гости уже неторопливо сползли по трапу задами, сгрудились у него и развернулись лицом к происходящему, и только вахтенный офицер, закрытый телом старпома, наклонившись вплотную к каштану, продолжал шепотом выяснять насчет РБ.

А интендант в тот момент бежал в центральный. Маленькое РБ он так и не нашел, по причине того, что его на борту просто не было. На интенданта страшно было смотреть: всклокоченный, взгляд всюду рыщет, никого не узнает.

И вдруг ему навстречу вылезает трюмный из Казахстана — полтора локтя. Интендант от счастья вскрикивает, хватает беднягу и налету его раздевает — тот от страха хоть бы пикнул — после чего, уже не нужного, его бросают в угол.

А в центральном — реверансы, раскланивание, знакомство, светские разговоры, на которые наши отвечают только «виноват» и «так точно!»

И тут в центральный влезает задыхающийся интендант со счастливым взором — все оборачиваются и смотрят на него. Старпом, как только он его увидел, так сразу и начал мечтать, чтоб интендант немедленно онемел, лишился дара речи.

— От! — интендант никак не мог совладать со счастьем и с одышкой. — Това...рищ... фуй... капитан... ма... (старпом губами повторял за ним каждое слово) ма... ленькое... ах!.. эр... бе... (была слабая надежда, что на этом интендант и остановится)... маленькое... да... (интендант улыбался)... для... (все замерли)... для... гагариновской бляди...


Все.


Говорят, после этого и появилась песня «Когда усталая подлодка...»

ПОЛЯРНЫЙ ВОЛК

Чуть не застрелил гада. В Питер я перевелся недавно и это как каждый день санаторий, но что-то я не поделил с начальником строевого отдела и кадров — так он у нас называется.

Правда, до этого я что-то не поделил с начальником финансовой части.

Уж очень он на клопа похож (чтоб ко мне кальмар присосался), когда за столом сидит. Он мне вякнул как-то не очень аккуратно про мой внешний вид, а я ему на то заметил о его сходстве с этим древним животным, а потом я вышел и так дверью хлопнул, что у него теперь ремонт наверняка надо делать.

Собственно, я собирался его задушить, для чего перегнулся через стол, схватил его за выступающую часть мундира и потянул через бумажки на себя, но потом решил, что пачкаться не следует, только жить начинаем.

А начальник строевого отдела похож на стручок фасоли — зеленый и с ребрышками. Этот заявился ко мне на дежурство проверять несение мною службы, о чем я его честно предупредил — не надо, но он не внял и мигом в проеме дежурки нарисовался.

Кажется, в них много общего — в нем и в финансисте. Я помощника-то дежурного из помещения отослал проветриться, потом достал пистолет, передернул, и на его запоздалое: «А доложите-ка мне порядок следования...» — вложил ствол ему в рот и с интересом пронаблюдал за попытками его оттуда выплюнуть.

Потом я ему заметил, что я дежурный по городку и подчиняюсь только дежурному по части, а если он прибыл к нам с проверкой, то на это нужно иметь при себе соответствующее распоряжение командира за подписью и печатью, а еще нужен звонок от вышестоящего дежурного, подтверждающий подобную процедуру, а иначе я все это расцениваю не иначе как нападение на пост.

Я ему и статьи устава на этот счет одной рукой показал, пока он к калибру пистолета приноравливался.

Я так и не дослушал про «порядок следования». До сих пор не знаю, что он имел в виду.

Понимаете, там, на севере, зимой, в снег и мороз, когда мы вставали на неделю в док под субботу и воскресенье и когда списки на выход так и не успевали для офицеров и мичманов сделать, я всегда прикидывал: «Вот, опять с женой не повидаюсь!» — а потом выходил с корабля в ватнике — шинель свернута, положена в непромокаемую сумку, всем по дороге сказано «для начальников я тут хожу», — шел к забору — обледенелому, по верху колючая проволока — причем по дороге я на ходу переодевался в шинель, а ватник прятал в сумку, после чего зарывал ее в снег и втыкал рядом палку для памяти, а затем уже отыскивал в заборе дырку и под негасимым лучом прожектора пролезал сквозь него и уходил на два часа пешком к жене, тридцать пять километров в одну сторону.

Возвращаясь, я пролезал через забор, откапывал ватник, рывком надевал его и трусцой, чтоб согреться, деревянный же он от мороза, пускался вскачь на корабль.

А здесь же, в Питере, все игрушечное, и страсти, и прочее.

Отняли у меня потом пистолет, в строгом соответствии с уставом — я все проверил — и сняли меня с вахты, а потом и в запас уволили под сокращение.

Мда! Он мне в спину кричал: «Этот полярный волк! » — а на выходе из части у меня отобрали пропуск и попытались зачем-то вернуть меня назад в отдел кадров: «Пройдите назад в отдел кадров!» — и вертушку, на всякий случай, застопорили, чтоб я ее грудью не открыл.

Наивный народ. Да я просто перепрыгнул через ту вертушку и ушел. Видели бы они те обледенелые заборы, сквозь которые я уходил по морозу и в ночь...



ИЗУМЛЕНИЕ

Капитан Бегунков Игорь Вячеславович, патологический красавец, долго и упорно жил насыщенной холостяцкой жизнью.

У всех уже дети — по два, по пять, а он подруг меняет каждый вечер.

Наконец, усовестился, созрел. Женился наконец (из конца в конец).

Через две недели после свадьбы он задержался на службе, как водится, и пошел с другими офицерами в ресторан, по своему обыкновению.

А там он свой человек — все родные просто так.

В завершении вечера он познакомился с дамой, после чего, усугубляя столь удачное знакомство, он пригласил ее домой.

Взяли бутылочку шампанского, конфет к ней приурочили, со столов кое-что в салфетки насобрали, и вперед.

Подходят они к квартире, он, воркуя, надувая горло, слюной наполняя рот по самые миндалины, достает ключ, открывает дверь, входят, раздеваются.

Здесь же шуры-муры, хи-хи-хи.

Капитан ведет даму в комнату, зажигает свет и тут — ужас и изумление! — он вспоминает о жене, которая просыпается и видит мужа, который при этом чуть не подавился, в обнимку с бабой.

Капитан три дня ходил хмурый (имя наше теперь было «Полный мудак»), затем он собрал друзей и попросил в течение года напоминать ему, что он женат.

ПРАЗДНИК

В городе Ярость-Ярославце, с населением в полкопейки, никто не спал.

Потому что День ВМФ тут начали праздновать загодя.

Двадцать бывших моряков во главе с Петровичем, седые, кто в чем, ходили по улицам за сутки до того, держа над головами доблестный военно-морской флаг, и орали: «Северный флот! Северный флот!»

Потом они выпили.

Потом опять орали, а Петрович в синих кроссовках говорил речь: «Други! Нет сил! В мою бытность! Невозможно превозмочь! Немыслимо даже подумать! В кои века! Уж поелику мы все собрались! Здесь! На земле, откуда все и пошло! Флот! Флот!..» — ну, и так далее.

Потом они поехали на берег речки в полпрыжка шириной, где у воды и состоялось уже настоящее веселье.

Петрович мордой напоминает лошадь, а остальными частями тела — волжского босяка с картины дедушки Репина. Того, высокого, с трубкой и кадыком.

На каждого было по три бутылки водки и закуски с пол-ладони.

Пошел дождь, но и он не мог унять криков и песен.

Пели все.

Ходили в кусты по разной нужде, и опять пели.

И тут вдруг хватились Петровича.

Нашли его под ракитой в самом зассаном месте.

Он лежал на спине, без кроссовок, задрав свой кадык, и ноги у него были синюшные.

— Умер?!! Посмотрите, посмотрите? Ноги уже синие!!! Пульс! Пощупайте пульс! Он там! Да не там же! Что? Умер?!! А?!!

Наступило молчание. Все стояли потупясь, потом стянули с голов бескозырки.

Петровича покрыли тем самым доблестным военно-морским флагом, с которым так долго ходили, и еще постояли.

Все вокруг, казалось, застыло, притихло, и даже дождь прекратился, а с листвы капали в землю торжественные капли, и звучала глубокая, внутренняя музыка.

Потом все отправились звонить в скорую помощь, и помощь пришла, приехала.

Из нее вылез молодой врач.

— Ну? — сказал он. — Где? — сказал он.

Его проводили, потупясь.

Врач присел, чего-то пощупал и что-то нажал, после этого Петрович открыл глаза, ожил, сказал: «Где я?» — потом: «Кто я?» — и встал, проклиная.

А ноги у него, оказывается, от кроссовок посинели.

Те от дождя раскисли, полиняли и покрасили ему ноги.

ТРП

Я еле ТРП добыл. Через неделю в море, а мы это дерьмо под названием подводная лодка только что приняли. Так что в мыле все, в пене и в крошках мелкого говна.

Бегаем.

Носим все в дом, а теперь у нас перешвартовка к одиннадцатому пирсу ради погрузки торпед. А я вот за ТРП поехал на склад. Один, естественно.

ТРП — это твердый регенерируемый поглотитель. Он углекислый газ под водой поглощает. Без него там даже пернуть страшно.

Машину в тылу с трудом оторвал. Теперь еду и думаю: только бы перед КПП не сдохла, как я тогда до пирса доберусь, каждая бочка вместе с оплеткой этой нашей драгоценности весит сорок кило. У меня двадцать бочек.

Перед КПП меня останавливают.

— Товарищ капитан третьего ранга! В зону нельзя. Погрузка ракет.

Только этого не хватало! Достаю жетон «За дальний поход», и ворота, как по-волшебному, открываются. За этот жетон бербаза маму продаст.

А теперь нам на пирс с ветерком надо. Гей, славяне!

Подъезжаем к пирсу — никого. Лодки нет, и я опять один.

Эх, лямка моя бурлачная. Я же капитан третьего ранга, и таскать двадцать бочек волоком с корня пирса почти на самую середину, потому что машина боится заехать и не выехать, по сорок кило каждая нам не привыкать — Кать! Кать! Кать!

Вся жопа в мыле.

Пока корячился, лодка появилась. Только не наша, а соседней дивизии. Подошла она, ошвартовалась, сходню сбросила, и спрыгнул с нее хуй.

— Эй! — заорал хуй. — А ну, выбрасывай с пирса все в пицс-ссз-зз-ду!

После чего он опрометчиво ткнул ногой мои бочки.

Видите ли, пинать мои бочки в моем же присутствии на одиноком пирсе, после того, как я над ними столько корячился, даже если ты вновь назначенный начальник штаба соседней дивизии в звании капитана первого ранга (что потом выяснится), не стоит.

Потому что я тут же подскакиваю и ору:

— Я вас самого сейчас выкину! — после чего человек берется мною за грудь и незамедлительно тащится к краю плавпирса.

А потом наступает момент истины. Потом он говорит мне буднично:

— Ну, ладно, пусть полежат! — и мы расходимся.

А тут и наша лодочка появляется.

ХОРОШО

Хорошо все-таки! Ох, как хорошо!

Здесь асфальт, фонари, светофоры, люди ходят.

А у нас там пурга — перед лицом пелена, ни черта не видно.

Идешь по дороге на ощупь, прикрывая ладонью лицо. И так километрами. В сторону ступил — провалился по колено. Приходишь в поселок в четыре утра, а до ПКЗ еще сорок минут идти, а подъем в семь.

Или росомаха. Она из семейства куньих. Бежит по дороге, как собака на трех ногах — с подскоком. Подбегает ближе, и ты видишь, что это не собака. У нее медвежьи лапы.

Она идет за тобой, соблюдая дистанцию.

А ты не выдерживаешь, поворачиваешь, и пошел на нее все быстрей и быстрей. Она отбегает в сторону, останавливается, и какое-то время вы стоите друг напротив друга — человек и зверь. Ты смотришь на нее в упор, она отводит взгляд в сторону. Ты пошел, она, словно нехотя — следом. Так повторяется несколько раз.

Потом, как-то незаметно, она пропадает.

А у вас хорошо.

Я тут каждый день улыбаюсь.

ЧАЙ С ПОДМИГИВАНИЕМ

Шторм разметал всех. Авианосец улетел куда-то в сторону, его корабли охранения разбросало с легкостью щепок, а наш эсминец зашвырнуло за горизонт.

Когда шторм стих, принялись искать друг друга.

В чем состоит боевая задача для нашего эсминца?

В том, чтобы, не выходя из сочетания с американским авианосцем, в случае чего, с получением сигнала от вышестоящих органов, утопить его к едрене фене вместе с кораблями охранения. Вот и все.

— Будем искать американца, — сказал командир.

Всем, кому положено, стало скучно и все, кому положено, уставились в волны.

Океан успокаивался. Все еще неторопливо шевелились свинцовые громады, но ветер уже не сворачивал скулы одним рывком, а гладил их почти что интимно.

— Справа тридцать — оранжевое пятно, — передали командиру.

— Чего?

— Справа тридцать — оранжевое пятно.

— Мда? — Командир посмотрел «справа тридцать» и увидел оранжевое пятно, после чего он вооружил свои глаза окулярами и опять посмотрел — точно, пятно, и в пятне что-то болтается.

— Право на борт, курс шестьдесят! Посмотрим чего там.

Эсминец развернул свое узкое рыло, как хорошая борзая, и через полчаса был у пятна. Там болталось не «что-то», а кто-то. Американский летчик в оранжевом спасательном жилете, пьяный вдрободан, был бережно схвачен за шкирятник, втащен на борт и отправлен к врачу.

То, что это был американец, было слышно — он пел; то, что летчик, было видно — он расставлял руки, собираясь взлететь; то, что «вдрободан» — заметно.

Оказавшись в амбулатории у врача, летчик на мгновение пришел в себя и знаком показал, какое ему необходимо лекарство.

Доктор налил ему стакан спирта, слегка его разбавил и остался у немедленно рухнувшего на койку тела.

Позже стало известно, что летчик выпал с авианосца. Он побывал в баре и вышел наверх освежиться. Специальный вахтенный надел на него спасательный жилет, потом он шагнул на палубу и через мгновение оказался в воде.

— Рашен уводка, ее?

— Ее, ее, давай!

Ему налили еще, и он опять рухнул. На авианосцах такой порядок: хочешь на верхнюю палубу — на тебя надевают жилет, смыло тебя — включаются: подогрев, передатчик с криком «SOS», растворяется в воде парочка секций из твоего жилета и образуется густое оранжевое пятно, а в воду поступает состав, отпугивающий акул.

При падении за борт в аналогичных условиях мы вооружены только любовью к родине, а обогрев, оранжевое пятно и отпугивание акул с передачей криков «SOS» организуешь себе самолично.

И потом наш жилет не отпугивает акул, а привлекает.

— Товарищ командир, — доложил доктор через парочку часиков, — он по кораблю шляется, в рубки лезет.

— Не было печали, — подумал командир.

Ну, корабль образца 19... года и, можно сказать, эсминец у нас действительно секретный, чего там говорить, а тут враг, можно сказать, лезет к самому сердцу.

— Сыграй с ним в шахматы

— Не хочет.

— А чего он хочет?

— В карты.

— В карты? Да, налей ты ему этого... чая, пусть спит, — сказал командир и подмигнул.

«Чай с подмигиванием» — это полстакана чистейшего спирта, остальное — заварка. С непривычки — жуткая штука. Перед американцем появился стакан.

— Рашен чай!

— Тии?

— Ти-ти, давай, пей!

— О-о... ноу, ноу, ти!

— Пей, пей, ноу...

И тут американец учуял.

— О-о, ее! — сказал он, прежде чем рухнуть. Сказал и рухнул.

Пока он спал, сообщили во Владивосток. Пока Владивосток решал «можно-нельзя», прошло двое суток. Американец постоянно спал. Только он просыпался, как обнаруживал перед собой стакан с «русским чаем». Он вливал его в себя и падал.

Потом подошел американский эсминец, и летчика передали. По дороге он всех целовал, орал, цеплялся и не хотел уходить.

Через сутки отыскался американский авианосец, и они снова зашлепали рядом — авианосец с его окружением и наш «рашен» эсминец, слон и моська.

С авианосца взлетел вертолет и направился к эсминцу, облетел его и на чистейшем русском языке поблагодарил команду эсминца за спасение от имени авианосца, кораблей охранения, от имени семьи летчика, президента Соединенных Штатов, от ВМС, ВВС и Си-Би-Эс.

Потом вертолет сбросил на палубу тюк и улетел.

Вокруг тюка ходили целый час. Запросили Владивосток, доложили:

— На нас сбросили тюк, что делать?

— Тюк? Ни в коем случае не вскрывать! Ё! Представить в штаб флота!

Какое там — уже вскрыли. Там оказались посылки: по списку, на каждого члена экипажа по блоку сигарет, включая и заштатных. А командиру еще и бутылка коньяка.

— И все это я должен штабу подарить? — возмутился командир, — Да за какие шиши? Вот им, вот!

И командир показал всем желающим свою волосатую руку до локтя.

— Разбирай, мужики.

И мужики разобрали.

О!

Мой старпом говорит: «Где я, там успех!» — а вокруг что-то лопнуло, взорвалось, по воздуху полетело-пронеслось, во что-то незамедлительно врезалось, потом пыль улеглась, после чего он это и говорит.

Не могу с ним не согласиться.

Целый день бегаешь, как курица со спицей в самой, что ни на есть, жопене, а в конце оно же еще и как яхнет!

Это как если бы ты вскочил на полном ходу в трамвай, а потом начал носиться по нему в поисках вагоновожатого, чтоб спросить: не идем ли мы в селенье под названием «Бестолочь»?

И у всех соответствующие лица.

Просто не знаю.

ОЙКОНЕН

«Суки! — это я о ПРЗ, — плавремзавод называется, суки!»

Я стою в предбаннике на КДП — нашем контрольнодозиметрическом — и думаю про себя.

Можно думать и вслух, конечно, но это не тот случай (ударение на последнем слоге).

Идет доклад о готовности к автономке. Нас проверяет флотилия.

Проверка заключается в том, что все мы — командиры боевых частей и служб — здесь стоим и, в присутствии флагманских дивизии и флотилии, докладываем замкомандующему, контр-адмиралу Ойконену, о своей ежесекундной готовности.

Доклад: «Командир такой-то боевой части по фамилии сякой-то. Личным составом укомплектован полностью. Матчасть в строю. Готов к выполнению задач боевой службы!» — на конце обязательно восклицательный знак.

Все говорят — он сидит и слушает.

Скоро очередь до меня дойдет, а у меня еще резина на двухходовых клапанах не поменяна. Нет у них на ПРЗ резины, суки. А флагманский мне сказал, что я обойдусь и так. Ну, ладно, сейчас я вам доложу о готовности встать на защиту интересов родины.

Ойконен — тяжелый, высокий финн.

«Я хоть и финн, — любит он повторять, — но ебу порусски!»

Взгляд у него, как у удава.

Ща мы ему доложим. У меня от злости мышцы даже из карманов лезут. Ща! Вот, уже начинаем докладывать:

— Начальник химической службы... старший лейтенант... Матчасть не в строю. НЕ ГОТОВ! Выполнять задачи боевой службы! — и тишина. Все охуели. Особенно флагманские. Я им покажу «обойдешься».

— Под-ни-мите пилотку! — слова у Ойконена роняются, как камни на мостовую, обращается он ко мне, и потому я поднимаю пилотку, она у меня съехала на нос.

— Вас что, постричь некому?

Адмирал Ойконен, Гарри Гульфович, меня регулярно стрижет.

— От того, что я подстригусь, товарищ адмирал, матчасть не заработает!

— Командир?

— Есть!

— Вы можете его подстричь?

— Так точно!

— Хорошо! Теперь по существу! Доложите! — это он мне.

— ПРЗ не заменило резину на двухходовых клапанах!

— ПРЗ? Где вы? Ближе! Я хочу знать в чем дело? Ваш лепет я услышу позже! Соберитесь с мыслями! Все свободны. После роспуска остаются флагманские химики, ПРЗ, начхим и командование корабля.

Тихий шелест сзади — лишние исчезли.

— Начхим! Еще что-то?

— Товарищ контр-адмирал! Мне добавить нечего!

— ПРЗ! Чтоб завтра! Я понятно излагаю? Завтра! Все у него стояло! Он мне доложит лично! Верю! У него получится! Флагманские! Ко мне в кабинет! Оба! Командир! Задержитесь.

Командир на меня потом смотрел так, будто ожидал от меня рождения ребенка, а я принес в подоле чудовище.

А флагманские вообще стали заикаться, что случалось с ними уже не раз.

Назавтра у меня была резина, о чем я тут же Ойконену и доложил.

В ТРЫМРАНИ

Мичман Сенчук в условиях тропиков все время спал. Оно и понятно: в тени сорок градусов, особенно после обеда, а корабль стоит, скажем так, в Трымрани, где поневоле начнешь разлагаться.

Мичман Сенчук (и еще несколько мичманов) почти что голый, лежал в каюте в адмиральский час.

В этот час не летают даже мухи.

Чтоб хоть как-то отметиться у всевышнего, мичман Сенчук привязал к мизинцу на правой ноге леску и отправил ее в открытый иллюминатор, а на другом конце там был крючок с насаженным на него кусочком ветоши.

Все это обзывалось удочкой — в Трымрани рыба не избалована червями.

Подергивая ногой вышеназванную конструкцию и от монотонности впадая в детство, наш мичман совсем уже собирался отправиться в думах в район собственной печени, когда... когда это случилось: его так дернули из иллюминатора за леску, прикрученную к мизинцу, что он легко вылетел из койки и с воплями полез ногой в иллюминатор.

Окружающие не сразу пришли в себя и не сразу бросились на помощь.

Крики: «Тащи! Тащи!» и «Держи, блядь, держи!» — раздавались со всех сторон.

Через минуту в каюту были втащены: мичман Сенчук, его мизинец, вся леска и гигантский лангуст, выудивший мичмана прямо из койки.

Больше мичман Сенчук после обеда не спит.

ПЕНИЕ

Лейтенант Бубенцов Алексей Геннадьевич искал свою парадную тужурку везде. В шкафу нет, под кроватью — нет, в шкафу — опять нет.

Город Полярный готовился к встрече любимого праздника — 23 февраля. Предполагалось, что местное население будет потрясено выступлением самодеятельного сводного хора, для чего заранее разослали по всем экипажам подводных лодок телефонограммы, что мол, офицеры и мичмана, свободные от сбора мусора, привлекаются к пению.

Вот Алексей Геннадьича и назначили — где ж эта проклять, тужурка?

А людей собралось на первую спевку — ужас до чего.

Только песни никто не помнил, вернее, помнил, но не с нужного конца.

Какие это песни? «Широка страна моя родная, много в ней...», «Северный флот», «Варяг» и что-то там о комсомоле.

Так что тут же изобрели специальный комбайн для подсказки слов: на рулоне бумаги написали текст, а потом намотали его на барабан, после чего, уже вращая ручку этого барабана, перематывали все это дело с валика на валик, но не быстро, а чтоб люди успевали разглядеть.

Назначили ответственного перемотчика — мичмана.

Лейтенант Бубенцов так и не нашел свою парадную тужурку и взял ее взаймы у соседа.

А сосед оказался маленького роста, что выяснилось только тогда, когда надо было уже в ДОФ идти и петь.

Не то чтобы лейтенант Бубенцов своего соседа никогда не видел, просто он его ни разу не примерял на себя, а теперь вот, примерил, и — о, ужас нуля — сосед налез только до локтей, да и застегнулся только на одну пуговицу.

Алексей Геннадьич решил встать на сцене так, чтоб заслониться кем-нибудь.

Он встал и заслонился мичманом, и вот занавес пошел и... вместе с ним пошел мичман, который оказался как раз тем самым перемотчиком песни на валу.



Свет на хор, и зал увидел лейтенанта Бубенцова.

Со стороны он походил на клоуна.

Еще петь не начали, а зал уже взорвался диким хохотом, а потом кое-как начали петь, но перемотчик текстов так засмотрелся на Бубенцова, что в песни «Широка страна моя родная» никак не мог сразу перемотать строчку «Много в ней...», что получилось только с третьего раза, поэтому именно эту строчку хор пропел трижды, пока ему не показали следующую страницу.

А строчку «Где так вольно дышит» спели дважды.

В зале все рыдали.

Хор старался изо всех сил. Он старался петь тщательнее, что не получалось, потому что перемотчик нервничал.

А вы попробуйте петь сами, если вы даже слова все знаете, когда вас уже приучили к тому, что надо смотреть на барабан, а барабан вращается то туда, то назад, от чего строчки повторяются.

В общем, спели и даже кричали «Бис», и потом еще и спели на «Бис», вот только песни пришлось назад перематывать, а они получились вверх ногами.

НА ЗАВЕРШАЮЩЕМ ЭТАПЕ

Лодка, море, подводное положение, ночь.

Точнее — три часа ночи.

Заместитель командира тихо и незаметно проверяет несение вахты в корме.

Семидесятые сутки плаванья. Несение вахты на завершающем этапе необычайно важно, поэтому заместитель и проверяет, дабы не спали и вообще.

А чтобы эти негодяи, вахтенные, друг друга не предупреждали, он, как только войдет в отсек и проверит, так и берет их с собой и молча ведет всю ораву в соседний отсек — на несколько секунд отсеки остаются без присмотра, конечно, но зато налицо объективная картина. Причем, первым входит зам, за ним все остальные.

На пороге восьмого их встречает протяжное:

— Пара-аа-д... Равня-а-а-йсь! Смирна! К торжественному маршу!.. На одного линейного дистанции!.. Первая рота прямо!.. Остальные напря-а-аво!..

Изумлению зама нет конца. Он осторожно выглядывает из-за щита и видит: мичман Миша Кац, бывший рядовой московской роты почетного караула, держа аварийный лом на совершенно вытянутой руке, показывает вахте кормы, чтоб они все не уснули, строевые приемы на месте и в движении — сам командует, сам исполняет.

При виде зама, от неожиданности, Миша роняет лом — интереснейшее положение.

Тот в полете бьет зама по неразумной башке.

Зама, окровавленного, несли в амбулаторию всеми наличными силами — благо, что их было полно, потому как сам за собой народ привел.

ЧУДО

Витя Чудов имеет прозвище «Чудо», потому что периодически с ним что-то случается, а потом он все это рассказывает в кают-компании, чем ее и веселит.

— Е-мое! — говорит Витя утром.

— Что такое? — говорит ему на это кают-компания.

— Вчера плакал, как ребенок.

— Ну? — все приготовились.

— Решил дома помыться. А воды горячей нет, поэтому я наливаю полную выварку литров на двадцать, сую туда кипятильник на один киловатт и жду. Вода, вроде, нагрелась, я разделся, залез в ванну и ковшиком воду на себя лью. Даже намылил голову. Но потом второй ковшик оказывается холодней первого, а третий — холодней второго. Не нагрелась, черт! Решаю нагреть еще раз, для чего, как был голый, с намыленной головой и мокрый, беру кипятильник и вставляю его в розетку и... страшный удар по мозгам, отлетел, и вот я уже лежу на полу, все еще голый и мокрый и не могу пошевелиться. Лежу и плачу.

— А чего плакать-то?

— Потому что лежу и думаю: вот помру, как последний засранец, с голой жопой. Придут, найдут. Стыдно. Слезы от обиды по щекам так и текут. Еле очухался.


На следующий день.

— Е-мое! — опять Витя.

Кают-компания: «Ну?»

— Вчера сидел у себя в гальюне.

— Ну?

— Читал газетку, а после окончания процедуры, не поворачивая головы, потому что статья интересная попалась, правую руку за спину и вверх к висящей ручке бачка. А бачок старый, чугунный.

— Ну?

— Я в задумчивости резко ручку дергаю вниз, и вместе с шумом устремившейся сверху воды на меня летит крышка бачка — и по затылку.

Очнулся через час. Лежу на полу, половина туловища в коридоре, другая половина в гальюне, трусы на щиколотках, рядом чугунная крышка бачка.

Боль и счастливое ощущение от того, что все важные органы целы...

ЧЕСТЬ

Не знаю, что у нас творится с воинской честью.

То есть, то, что ее надо отдавать — для чего все и призваны — у меня, как раз, возражения не вызывает. Просто, когда дело доходит до того, что ее уже надо отдавать, то тут я начинаю думать: зачем это все, и почему это так у нас?

Вот глядите: едет волга с командующим и нагоняет она лейтенанта, бредущего по дороге.

То есть, оба движутся на службу, где они преданы одному и тому же делу, служению они преданы, или я что-то не понимаю.

И вот, командующий, наезжая на лейтенанта со стороны его спины, а потом и обгоняя его, вдруг замечает, что тот его не приветствует, не отдает ему, сидящему в волге, честь.

А как ему отдать честь? Спиной что ли?

То есть, лейтенант должен каждый раз вздрагивать и коситься назад, идя вперед, и следить он должен, чтоб адмирала не проворонить, остановиться, развернуться и, приняв среди клубов пыли, поднятой проезжающей волгой, строевую стойку — апч-хи, ет-твою-мать! — отдать честь?

Конечно, лейтенант не отдает честь, прежде всего потому, что он, идя, думает про себя о всякой ерунде.

А командующий вдруг разворачивается на этой своей волге и едет навстречу лейтенанту и его воинскому долгу, и тот в один миг соображает, что это на него охота начинается, и он дергает вверх и в сторону, бегом между домами прятаться, а командующий, через дворы, давя кошек, ему наперерез.

В общем, не поймал он лейтенанта.

А как вам это? Едет генерал на службу на машине, а офицеров везут на автобусе. Так вот: тот автобус останавливается, офицеры из него выходят по любой погоде, строятся и... отдают честь проезжающему в машине генералу, и только он проехал, как они опять лезут в автобус и едут дальше на службу.

Не хуй ли знает это что?

Вот и я так думаю.

Поэтому когда меня, капитана третьего ранга, из кустов вылезая, ловит скрытый офицерский патруль, состоящий из двух капдва, который говорит при этом: «Почему вы не отдаете честь?» — то я немедленно знаками, всем свои видом и жестами показываю им, что я немой.

Ну, не могу я говорить от природы!

Я им и рот открываю, показываю, что, мол, рад бы ответить им на вопрос почему я не отдаю им честь, но природа распорядилась так, что я, вот, немой.

— Ты гляди! — говорят они друг другу.

У меня есть приятель, сосед дебил, и от него я научился некоторым выражениям лица. Я их немедленно применяю.

— Вот ведь штука какая?!! — все не унимаются они, все не верят, но я им и на пальцах, и лицом все рассказываю и рассказываю про свою жизнь.

— Ладно, идите! — говорят они мне, и я отхожу от них. Видели бы вы, как я это делаю.

У меня есть еще один приятель, с детства больной церебральным параличом. Некоторые движения у меня от него — не отличить.

— Ой, блядь! — слышу я себе в спину, а сам думаю: «Ну, еще бы!»

ЗАДАЧА

— Внимание!

Старшина класса изобразил внимание. Задачу ставил сам зам начальника училища, истоптанный, как жизнь, или как старые домашние тапочки. Кажется, от него даже запах исходит, как от этих самых тапочек.

Старшина втянул в себя воздух — точно, запах.

— Внимание!

Да! Выражение лица у старшины теперь стало точь-в-точь, как у китайца, который неделю слушал пение влюбленных жаб.

— Силами вверенного вам подразделения разровнять все кучи.

Старшина огляделся. На площади сто на сорок пять метров самосвалы насыпали невероятное количество куч земли, а у него двадцать человек курсантов пятого курса и четырнадцать лопат, не считая шести грабель — это на полгода работы. До выпуска полтора месяца, время — май, погода — супер.

Как только зам начальника училища исчез, старшина стал думать.

Думал он ровно две секунды. Пятый курс — это же в прошлом высшая математика, теория вероятности, теория игр. Две секунды ему хватило.

За забор был отправлен курсант.

Через двадцать минут он вернулся. Еще через десять минут курсанты по команде старшины сняли два пролета забора и на территорию училища, тщательно охраняемую от посторонних глаз, въехал новенький японский бульдозер — высота ковша один и семь десятых метра.

Через сорок минут планета была выровнена.

Старшина и бульдозерист пожали друг другу руку через бутылку водки.

После чего осталось только окунуть лопаты в грунт, чтоб следы земли на них остались, и испачкать таким же образом грабли.

Потом все сели курить в тенечке, погода — супер.

А зам начальника училища получил столбняк.

— Как?

И старшина показал ему лопаты. Зам начальника их даже обнюхал.

ЭЛЕГИЯ

Севастополь, южная ночь, духота, сверчки надрываются.

Севастопольское героическое военно-морское училище. Дежурный по факультету капитан третьего ранга Хурькин внимательнейшим образом следит за дежурным выпускного курса. А почему он следит? А потому что курсанты этого курса приходят с увольнения с докладом достаточно редко, а стопочка сданных увольнительных неуклонно растет.

Капитан третьего ранга Хурькин — тертый, в общем-то, калач, незаметненько уходит с КПП, где и происходит встреча возвращающихся из увольнения и, обойдя казарму, в которой на втором этаже живут выпускники, натыкается на самодельную люльку, висящую в метре над землей.

Стропы этой самой люльки прикреплены к пожарному стволу, свешивающемуся как раз со стороны второго этажа.

Не задумываясь (плохо думается, будучи Хурькиным, капитаном третьего ранга и дежурным одновременно), он садится в люльку и дергает стропы.

Люлька начинает медленно подниматься, сверху слышен негромкий смех и разговоры о том, о сем.

Когда люлька доехала почти до окна гальюна и полуголые курсанты увидели в ней не очередного своего товарища, полупьяного, а дежурного по факультету, они просто отпустили все и бросились наутек.

Дежурный капитан третьего ранга Хурькин с замечательным ускорением устремился вниз.

При ударе о землю у него изменился прикус.

КАЖДЫЙ ДЕНЬ

На флоте все чего-то представляют.

Артисты потому что.

Это чтоб нас дома не застали. Приходят тебя всем селом трахать, а ты не в себе.

И реагируешь неадекватно.

Не поймешь тебя, то ли ты здесь, то ли уже отлетел.

Потому и веселы мы.

Вот иду я в штаб, а вокруг как вымерло, ни одной живой души, даже вороны не летают. Иду и вижу: навстречу мне знакомый командир БЧ-5 перемещается. Видно, он только в штабе побывал, потому что идет и руками что-то в воздухе делает, будто сам себя убеждает.

Он с соседнего борта и мы с ним час назад на пирсе виделись, но тут же никого, и вот я ему кричу, за километр, изображая счастье:

— Ой! Кто это? Кто это там такой хорошенький?!! Кто это такой чистенький?!! Такой бодренький?!! Наверное, он умненький!!! Видно, не сидится умненьким!!! Не сидится хорошеньким!!! Веселеньким не сидится!!!

А он останавливается и мне орет:

— Не может быть?!! Саня!!! Ты еще живой!!! Потрогай при мне у себя что-нибудь!!! Сильней!!! Это точно ты?!! Боже ж ты мой!!! Вот повезло-то!!!

И так каждый день.

НЕДОБИТОК

Командующий славился особым человеконенавистничеством. Он мог устроить разнос по самому невинному поводу. Особенно его раздражало, если у кого-то настроение было отличное или же чудесное.

У самого командующего настроение всегда было либо поганое, либо поганнейшее.

И тут он встретил старшего лейтенанта, призванного из запаса на несколько месяцев. Тот всем говорил: «Здравствуйте!»

Войдет куда попало и говорит: «Здравствуйте!» — и при этом лицом просто сияет.

Это не могло продолжаться до бесконечности. Их встреча должна была состояться, и она состоялась.

— Здравствуйте! — сказал он в штабном коридоре командующему, лучшим словом у которого всегда было слово «хуй».

Командующему показалось, что он ослышался.

А старлею показалось, что его не услышали и поэтому, расплывшись от удовольствия, он еще раз поздоровался.

Командующий покраснел, налился, а потом как заорет на старшего лейтенанта:

— СУКА!!! БЛЯДЬ ПАСКУДНАЯ!!!

А тот ему все еще по инерции смущенно улыбается и невольно оглядывается, вдруг за его спиной стоит та самая «блядь» и «сука», о которой идет речь.

Но за спиной давно уже никого нет, все просто испарились, растаяли в воздухе.

— КУРВА!!! — это опять командующий, — ИЗДЕВАТЬСЯ?!! ИЗГОЛЯТЬСЯ НАДО МНОЙ?!! ИЗУРОДУЮ!!! КАК БОГ ЧЕРЕПАХУ!!! СГНОЮ ПОД ПАЕЛАМИ!!!

А старлей плечами пожал, улыбнулся, как ребенок, повернулся и дальше пошел.

А командующий собрался за ним побежать, схватить, развернуть, но... но... только — блядь, хуйня-то какая — только вдруг у него рука отказала, повисла, потом и нога тоже отказала, потом отказал глаз, щека...

В госпитале старлей его навестил.

— Здравствуйте! — сказал он с порога.

ВОТ!

Лейтенант Сафаров, со странным именем Александр Сергеич, сразу после училища был назначен командиром старенького сторожевого корабля самого зачуханного нашего проекта.

Предполагалось, что пока этот корабль выйдет, наконец, в море, лейтенант на нем пообвыкнется.

В первичной беседе, в ходе назначения лейтенанта на столь ответственную должность, заместитель командира дивизиона задал ему только два вопроса.

Первый:

— Пьете?

— Нет, не пью.

Второй:

— Женаты?

— Нет, не женат.

После чего лейтенант был направлен на корабль.

Через неделю его навестил заместитель.

— Как обстановка?

— Нормально.

— Врастаете?

— Врастаю.

Потом беседующие переместились в каюту командира. В каюте имелась койка и маленький стол.

На столе стояла карточка актрисы Марики Рок, довольно хорошо сохранившаяся.

Эта карточка служила лейтенанту чем-то вроде талисмана. В детстве он просто влюбился в эту актрису и с тех пор всюду таскал ее с собой.

— Ваша жена?

Лейтенант Сафаров, Александр Сергеич, осторожненько глянули на заместителя. Насчет жены разговор, помнится, у них уже состоялся.

— Да-а... — сказал он, аккуратно, — моя жена...

— А зовут ее как? — у зама на лице было такое-то же выражение, как у марабу, нашедшего дохлую мышь.

Лейтенант окончательно успокоился.

— Ее зовут Марика.

— А по отчеству?

«А вот это нехорошо», — подумал лейтенант, но все же сказал:

— Роковна.

— Странное отчество, хотя... да и имя...

— Она из Прибалтики.

— А-а... тогда конечно.

Через две недели, в пятницу, когда на подведении итогов лейтенант Сафаров получил приглашение, в котором «Сафарова Марика Роковна приглашалась принять участие в отчетно-выборном собрании женсовета части», — он только усмехнулся и сунул бумажку в карман.

Утром на докладе заместитель обратился командиру дивизиона с речью:

— Досадно! Не все командиры понимают роль женсовета. Вот и жена лейтенанта Сафарова пренебрегает общественной работой. Но собрание, по моей рекомендации, единогласно избрало ее председателем женсовета на текущий год. Так что, лейтенант Сафаров, передайте ей, чтобы она позвонила мне в ближайшие дни.

Заместитель торжествовал.

Командир дивизиона уставился на Сафарова:

— Ну?

Тот пожал плечами, усмехнулся, а потом брякнул:

— Только что, на текущий год, председателем женсовета единогласно избрали не мою жену, поскольку я не женат, а немецкую актрису Марику Рок.

НАЧАЛЬНИК ШТАБА

Огромный, высокий сухопарый лыжник был у нас начальником штаба.

Мастер спорта, он бегал на службу каждый день. Как вихрь он врывался на КПП перед зоной режима радиационной безопасности и пугал стаю мелких узбеков, выставленных там в качестве первичного заслона от вероятного врага.

Узбеки все пытались у него хоть раз проверить пропуск, но им все время это не удавалось.

Они пропускали момент. Только они, подготовленные с вечера, в шесть утра вставали на его пути, и открывали рот, как он врывался и на их испуганное: «Тащ-щщ, ка!..» — говорил: «ЧТО?!! А?!! НУ!!!» — после чего он исчезал, и за ним вились снежные вихри.

А на совещании флагманских специалистов он любил повторять: «КРАТКО!!! БЫСТРО!!! ВРРРРРАЗУМИТЕЛЬНО!!!»

Его называли «Изумительный наш» и мечтали, чтоб его куда-нибудь на повышение забрали.

И его забрали.

В Академию Генерального штаба (мои поздравления этому учебному заведению).

Там он получал только отличные оценки.

Если он получал по какому-либо предмету тройку или даже двойку, не приведи Господь, то он являлся на кафедру ее пересдавать. При этом он заявлял кафедральному профессору.

— МНЕ НУЖНА ТОЛЬКО ПЯТЕРКА!!!

— Хорошо-хорошо, — говорил профессор, несколько пугливо, — отвечайте на вопрос о...

— ВЫ МЕНЯ НЕ ПОНЯЛИ! ПОВТОРЮСЬ: МНЕ НУЖНА ПЯТЕРКА!!!

— Конечно, — пытался профессор, — но... как же... ведь... надо же... задать...

— ВНОШУ ЯСНОСТЬ! МНЕ! НУЖНА! ПЯТЕРКА!..

И он ее получал.

Немедленно.

Все лучше так, чем инфаркт для профессора.

АЛЬБАТРОС

Лодка в надводном положении. Наверху все тепло, то есть плотно одеты, потому как ветерок и легкая качка.

На вахту заступает рулевой-сигнальщик матрос Бодулаев Ильяс. Его и в автобусе укачивает. Он заранее зеленого цвета. Сигнальный прожектор у него под мышкой. Боцман смотрит на него критически.

— Имущество не урони! Уронишь — убью!

— Ага!

Боцман смотрит еще раз, с сомнением.

— Значит так! Ты лучше пристегнись к какой-нибудь херовине.

«Херовиной» оказалось выдвижное устройство «Альбатрос». Бодулаев Ильяс пристегнулся к нему с помощью монтажного пояса, после чего все немедленно об этом забыли.

— Метристы!

— Есть!

— Метристам открыть вахту!

— Есть, открыть вахту! Пош-шшел «Альбатрос»!

Вместе с «Альбатросом», молча, «пошел» вверх матрос Бодулаев Ильяс.

Когда он достиг самой критической точки и повис над морем, о нем забеспокоились вахтенный офицер и боцман. Под мышкой у Ильяса был зажат прожектор, сам Ильяс молчал, потому что боялся, заговорив, выронить имущество, за которое боцман обещал его убить.

— Центральный! — томно позвал в переговорное устройство вахтенный офицер.

— Есть, центральный!

— Прошу закрыть вахту метристов и опустить «Альбатрос»!

Центральный не понял.

— Почему?

— Потому что на «Альбатросе» у нас висит матрос Бодулаев Ильяс!!!

— А почему он там висит?!!

— Потому что к нему пристегнут!

— А почему он к нему пристегнут?!!

— А потому что...

В общем, матрос висел минут двадцать — ветерок, тепло одет.

Потом боцмана наказали.

ДОКТОР БОРОДУЛЬКИН

Доктор Бородулькин на лодке все время улыбался, вздыхал и очень радовался жизни.

Доктор Бородулькин для всех находил ласковые слова.

А почему он для них находил ласковые слова? Может, он нездоров был?

Нет! Он был абсолютно здоров, просто он трезвым никогда не был.

Командир решил излечить доктора от этой напасти, тем более что на него давил изо всех сил зам, который ходил и шептал ему в спину: «Доктор опять пьяный! Ко всем пристает со своей любовью!»

Командир вызвал доктора к себе и сказал ему:

— Вам предстоит немедленно излечиться!

На что доктор, улыбаясь, сказал: «Хорошо». Поехали в психиатрическую лечебницу (случай-то очень тяжелый) просто немедленно. Сопровождающим назначили заместителя.

Доктор, как только приехали, так и сказал заму:

— Вы здесь посидите, а я схожу, процедуру ускорю, у меня здесь все знакомые.

Зам остался сидеть, полный ответственности момента, а док пропал.

Правда, он не совсем пропал. Он пошел и договорился о том, что в приемном покое у него сидит зам — псих и пьяница.

Зама аккуратненько пригласили на оформление. Он там минут двадцать отвечал на всякие дополнительные вопросы, а потом сообразил, да как заорет: «Это не меня привезли лечиться, это я привез лечиться!» — после чего его уже связали.

Зама хватились в понедельник.

Командир заметил, что док в строю, а зама нет.

— Что случилось? Где заместитель? — спросил командир.

— Ничего не случилось. Он в психушке сидит, — сказал ему доктор Бородулькин, после чего он сразу же и заулыбался.

Командир зама только через неделю еле-еле выцарапал. Заму успели, все-таки, лекарства от сумасшествия в жопу понавтыкать.

ПРОВЕРЯЮЩИЙ

Капитан первого ранга Ярынцев, мурлыча от несомненного предстоящего удовольствия, прибыл в командировку в город Балтийск. Время года — лето. Погода — прелесть — солнце, дюны, пляж и бабы.

Капитан первого ранга Ярынцев, проверяющий, между нами говоря, сейчас отправился в дюны к солнцу.

Взял он с собой, как все люди, бутылку и закуску.

До обеда он яростно купался, загорал и принимал по стаканчику.

После обеда его сморило в одной очень неудобной позе.

Проснулся он часа через три, однобокий и кривой. Солнце свое дело сделало: голова вдребезги, пот, спина, обгорел, вот!

С разбегу, занося скоком воображаемый хвост, он бросился в волны и, как мог, плавал, плавал, плавал.

Потом он выбрался на сушу, но вещей он не нашел. Кто-то унес все его вещи в надежде на его возможную гибель.

Шел он назад в гостиницу через дюны в одних трусах. Набрел на огород и снял со стоящего там чучела рваные брюки.

В углу огорода возилась женщина.

«Дай, — думает капитан первого ранга, — попрошу у нее позвонить по телефону в отель!» — и попросил, подходя.

Женщина разогнулась и обернулась.

На нее надвигалось ее собственное чучело, которое с ней еще и разговаривало.

Тетка заголосила и упала на грядки без чувств. На крик прибежал ее муж, который тоже увидел ожившее, кривое чучело, после чего он его начал по огороду гонять.

Капитан первого ранга Ярынцев вернулся в номер отеля только в девять вечера.

Там он незамедлительно выпил и сказал сам себе, засыпая: «Вот, блядь!»

ЕЩЕ ПИСЬМА

Тут мне поздравление с Днем Подводника прислали.


«Александр Михайлович! Здравствуйте!

Поздравляю Вас и Ваших друзей-подводников с праздником! Желаю Вам и им крепкого здоровья, творческих успехов и как тут недавно сказали ценители шотландской культуры — 7 футов под килтом!

Ваш читатель, Владимир Поляков».

Я в ответ:


«Спасибо. Забегался и забыл про него.

Да. «Семь футов под килем» нам маловато. Лучше 6 метров 300».


«Александр Михайлович!

Хотел пошутить, а не пойму, кто пошутил...

На всякий случай: килт — это юбка, которую носят шотландские мужики причем — на голое тело.

Ваш почитатель, Владимир Поляков»

«Привет, Владимир.

Пошутили, наверное, Вы, потому что слово «килт» я впопыхах воспринял как опечатку.

Но, в общем-то, получилось ничего, весело».


«Это Петров.

Кстати! Проанализировав статистику боев с японцами в 1941-1945 годах, американцы обнаружили, что, несмотря на равенство сил, оные американцы побеждали чаще.

Причина: в английском языке средняя длина слова составляет цифру пять букв, в японском — тринадцать. То есть, пока японец объяснит что к чему, американцы успевают его шлепнуть.

После этого как раз и появилась у американцев привычка давать короткие названия-клички как своим так и чужим самолетам, кораблям и прочему.

Когда эта информация дошла до русских, то они вычислили среднюю длину слова в русском языке — семь букв. Но! В процессе управления боем КОМАНДИР АВТОМАТИЧЕСКИ ПЕРЕХОДИТ НА МАТ, И ИНФОРМАТИВНОСТЬ РЕЧИ ВОЗРАСТАЕТ В 2-3 РАЗА.

Вывод: Так что материтесь, господа офицеры!»


«Солнечное лето на исходе. Год, этак, 94-й. Мы с КЭНГом — Вовкой Мудриком — прикомандированы в экипаж Коржавина на выход в море (массовый побег штурманов в академию и на классы у Коржика состоялся, вот нас и прислали). Болтаемся в надводном, отработка Л-2 где-то возле Выевнаволока. Проще говоря, лодка в дрейфе, рули отвалила, и с рулей народ во главе с замкомдивом рыбу ловит. Ну и я впервые в жизни с лодки порыбачить решил. Отстоял первую смену, выбрался наверх, рыбалю. И слышу доклад своего подчиненного: „Товарищ командир, товарищ вахтенный офицер! Через 15 минут расчетное время захода военно-морского солнца!“ Очевидцы рассказывали: Коржавин в центральном совершил тигриный прыжок к „Каштану“. Все поняли: штурманца порвет на части, как Тузик грелку. А он громогласно объявил: „Штурман! Не военно-морского солнца, а солнца Российской Федерации!“

Удач всяческих, Олег».

«Саня, это Елисейкин. Расскажу тебе про себя.

Ну, ты знаешь сколько трепета вызывает у воина подготовка к увольнению со срочной. Наверняка и у матросиков нечто подобное происходит. Это прежде всего дембельский чемодан со всякой херней, дембельский фотоальбом и ПАРАДКА. В парадке уходят либо с ботинками, либо с сапогами, в зависимости от рода войск и времени года.

Все это начинает готовиться едва ли не со дня принятия воином присяги.

Каждая вещь отбирается, полируется, шьется, подгоняется, исходя из строгих канонов солдатских традиций. Ну, и возможностей самого воина. Умственных, в том числе. Вот узбеки, например, в подготовке к дембелю изощрялись так, что в последний день службы напоминали воинов каннибальской страны Зимбабве времен абсолютной монархии. Распушенные аксельбанты. Погоны из бархатного занавеса, злодейски спертого в клубе части. Тульи фуражек — как у гитлеровцев. Разнообразные значки, какие-то немыслимые медали (одного видели даже с «Матерью-героиней»). Ну и все такое остальное. Командиры в такие дни ходили по территории части с ножницами наготове. Поэтому весь бал-маскарад начинался, как правило, за воротами части. А хранилось все это добро до времени либо в каптерках, либо у гражданских лиц, либо пряталось в укромных местах.

В принципе, я тоже готовился. Правда, не так напряженно, как узбеки, но и уходить, как чмо, русскому парню тоже было не к лицу.

Я дослуживал в кочегарке. Моих напарников разогнали по бригадам. А меня оставили наблюдать за оборудованием и поддерживать. Вообще, по армейским меркам, котельная — довольно престижное, блатное место.

Минимум контроля со стороны командования, свой душ и даже кое-какие продукты водятся. Масса укромных мест. Хотя и грязновато — уголь, дым, шлак, пыль. Но уже стояла весна, кочегарка была вылизана, днем работы почти не было, отопление давалось только ночью. Поэтому я использовал свободное время с толком. Служить оставалось где-то месяц. В общем, все было готово к увольнению в запас, и хранил я свое богатство в нерабочем котле.

В один из дней я решил устроить генеральную примерку. Накидал газет на пол, чтоб своими чудными хромовыми ботиночками не вступить в пыль. Оделся во все парадно-увольнительное. Стою, любуюсь. Ну не в лес же было идти. Хотя последующие события показали, что лучше бы я туда рванул без оглядки. Так как неожиданно для меня возникла высоченная фигура нашего зампохоза Титова, сурового усатого капитана. Ну, голубь, говорит, пойдем. И этак скептически меня оглядывает. Я говорю — может, переоденусь? Ведь чую, что не чай пить зовут. А он в ответ: «Ты чего, иди как есть, там комбат ждет, там надо свиней загнать, да и делов-то на двадцать минут всего, вернешься и закончишь свой туалет», — и змеино так ухмыляется.

«Делов на двадцать минут» заключалось в том, что с бортового «ЗиЛ-130» надо было выгнать полтора десятка свиней, прибывших из соседнего артполка, а на их место загнать то же количество наших хряков. Такой свинообмен делался для предотвращения взаимного свинячьего вырождения.

Выгрузка сама по себе заняла немного времени, а вот погрузка... Ну, никак наши хряки не хотели уезжать. Гонялись мы там — буквально друг за другом. Что, конечно, не замедлило отразиться на чистоте моей парадки. А хромовые ботинки вообще превратились в бесформенное подобие валенок. Проще говоря, к концу погрузки я и сам был похож на свинью.

Оставался последний хряк. Здоровенный такой, кило на триста пятьдесят. Хряк забился в угол свинарника и, клянусь, скулил, рычал, и пытался цапнуть любого.

С легкостью протаранив мои ноги, он, боднув своей квадратной башкой, подкинул меня на себя. И в таком вот положении, как всадник в забойном вестерне, в фантастической полутьме свинарника я на нем и прокатился. Молча. Задом наперед. Потом он просто сбросил меня на кучу навоза.

За всем этим, согнувшись пополам от смеха, наблюдали зампохоз и комбат.

Я уже не обращал внимания на парадку, живым бы остаться.

Началом последнего акта комедии послужило решение комбата прямо тут же, немедленно, кастрировать часть вновь прибывших кабанов. Чтобы мясо не пахло. Бедолаг ловили опять-таки мы и опрокидывали их в какую-то садовую лохань. А прибывший из артполка прапор-ветеринар резал им яйца. Для него все было просто и обыденно. Но мы и кабаны были потрясены. Обычным скальпелем внизу кабанячьего брюха делалось два надреза, из которых яйца как бы выпрыгивали сами. Отхватив их, прапор зашивал дырки обычной иглой и нитками, предварительно сыпанув в раны по ложке стрептоцида. После того, полуживому от ужаса и боли кабану давался мощный пинок и наступала очередь следующего.

Вся операция занимала минут пять, не больше. А яйца, как особый деликатес, складывались в отдельный котелок. Их потом поджарил и сожрал сантехник Сафрон из подмосковного Пущино, один из самых толстых и глупых солдат в нашей части.

А один из бедняг не выдержал всех этих надругательств и кончил мне прямо на ботинок, когда я поставил ему на пузо ногу.

А парадку я так и не отстирал.

Твой Елисейкин».

«Здравствуйте Александр!

Здорово отвлекать не буду. Я служил в Гаджиево с 85 по 91 на РТ. Сейчас волей судеб работаю в Африке. Мали. Бамако.

Дал почитать Вашу «Расстрелять» своему переводчику Гамби. Он 10 лет назад учился в Симферополе. Язык знает очень прилично. Так он так хохотал, читая... разве что не уписался... Он даже на французский для жены отрывки переводил. И самое удивительное, что и она поняла и смеялась... Пишу по его просьбе. Спасибо большое... Он теперь достает меня цитатами из Ваших произведений. Спасибо и от меня...

С уважением Сильченко Алексей. Бывший минер.»

«Минные офицеры — это флотское отродье с идиотскими шутками. Они могут вставить коту в зад детонатор, поджечь его и ждать, пока он не взорвется (детонатор, естественно). Есть подозрение, что минные офицеры — это то, к чему приводит безотцовщина. Минер — это сучье вымя, короче...»


«... Вам еще раз большой привет от Гамби. Он становится настоящим моим старпомом. На днях этот тип очень ловко ввернул пару великолепных фраз из Вашего рассказа „Хайло“ при довольно громком разговоре со строительными рабочими. Причем по-русски. Надо отметить: это определенный эффект произвело, и рабочие зауважали его как минимум на порядок сильнее...»


«... Гамби дошел в изучении Вашего творческого наследия до рассказа „Не для дам“.

К моему большому удивлению, он только как-то странно хмыкнул, и на мой вопрос, не задел ли сей рассказ его нежную мусульманскую душу, он вдруг заявил, что рассказ смешной, но это вранье.

В ходе стихийно возникшего окололитературного диспута мне удалось выяснить, в чем же усомнился мой «русский» друг.

Оказывается, в период его пребывания в Крыму ему запомнились только гигантские батоны колбасы типа «Докторская» и «Любительская»...

И тут уже я повеселился от души.

Пришлось прочитать ему лекцию по технологии приготовления разных видов колбасы, имеющих различней диаметр и длину.

В общем, Ваше доброе имя правдивого писателя было реабилитировано...»


«Саня, Игорь Елисейкин опять.

Мне тут рассказали одну историю. Ты должен ее послушать.

В старинные советские годы один большой грузовой пароход завершал рейс. Команда, полгода находившаяся в замкнутом пространстве, не видевшая жен и детей, готовилась к этому радостному событию: то есть мужики начали ежедневно бриться, глаза стали блестеть задорно, а кто-то уже и планы строил, как проведет с семьей первые дни. Все были так заняты приготовлениями, что на регулярный просмотр кинофильмов в корабельном кинозале перестали приходить, тем более, что весь немудрящий запас фильмов за полгода плавания был множество раз пересмотрен.

И тут капитан получает телеграмму с приказом развернуть судно, зайти в один иностранный порт за грузом, затем доставить этот груз в другой иностранный порт и только потом идти домой. Для команды это означало еще месяца три плавания все в том же замкнутом положении с шикарным видом на те же самые рожи.

В общем, после получения этой телеграммы обстановка стала на корабле, если говорить цензурно, угрюмая, то и дело на ровном месте вспыхивали конфликты, приказы начальства исполнялись медленно и с тихим шептанием матерных слов себе под нос и зубовным скрежетом. Словом, до бунта оставалось совсем чуть-чуть.

Но положение спас замполит. Он нашел где-то в пыльном шкафу красного уголка коробку с фильмом «Ленин в 1918 году», которая неизвестно откуда взялась, может, со времен прежнего замполита осталась.

То есть, пылилась она незнамо сколько времени.

И была в этой коробке одна хитрость: фильм был на украинском языке.

И вот замполит вечером срочно собрал народ в кинозале. Злые мужики расселись по местам. Погас свет и на экран выскочил вертлявый Ленин, заложил пальцы в проймы жилета и сказал, картавя: «Здоровеньки булы, Феликс Эдмундович!»

Зал грохнул раскатистым дружным хохотом, который вспыхивал вновь и вновь на каждую реплику вождя и прочих участников кино.

На следующий день настроение команды было отменное, люди снова начали улыбаться друг другу, прекратились ссоры и стычки.

От себя могу добавить: советский суперфильм «Человек-амфибия» на узбекском языке — еще то зрелище... Сам видел сто раз в Ташкенте.

Там Ихтиандр говорит Гуттиэре: «Мен балык...Мен су кеттык (мол, я — рыба, мне в воду пора)» — и бултых в океан...

Ржали все. Особенно узбеки».


«Это я, Ольга.

Забежала я тут в контору к нашим местным художникам (они, чтобы на хлеб с икрой хватало, рекламой и дизайном подрабатывают), пивка им чешского приволокла. Ну и где людская благодарность? Меня тут же отправили отнести заказ. Окрестная воинская часть заказала себе что-то типа агитлистка.

Вот оригинальный текст, который принесли художникам в рукописном виде:


ДИВЕРСАНТ НЕ ПРОШЕЛ


Стояла тихая зимняя ночь. Лишь скрип снега под ногами часового Юлдаша Нурметова нарушал морозное безмолвие. Но такая тишина бывает и обманчива. Вот донесся шорох, и Нурметов насторожился, напряг зрение. За проволочным ограждением он увидел неясные очертания человека. Тут же последовал окрик часового: «Стой! Кто идет?»

Поняв, что обнаружен, неизвестный выхватил пистолет.

Но властная команда «Бросай оружие! Стрелять буду!» — и лязг затвора автомата подействовали на нарушителя отрезвляюще.

Попытка убежать тоже не удалась.

Юлдаш Нурметов действовал четко, как велит устав.

Позже солдат узнал, что задержал матерого диверсанта.

За смелые действия на посту рядовой Нурметов был поощрен (а теперь внимание) МАНДУЮЩИМ ВОЙСКА ОКРУГА».

Когда я вручала это сочинение, то не удержалась и спросила: «Ну, и как там „мандуются“ войска?»


«Саня, это я. Тут Министр Обороны Иванов выступал насчет „К-159“. Как же так? Они же утонули с открытым рубочным люком...»


«Я тебе свою статью лучше перешлю. С эпиграфом из Иванова.


С. ИВАНОВ: «Элементы легкомыслия, надежды на русский авось, что пронесет, они, несомненно, были...»


Министру нашей Обороны не нравится русский авось. Может быть, он с ним даже будет бороться.

Мда. Жаль министра. Неплохой мужик.

Русский Авось (на всякий случай с большой буквы) — это один из главных управленцев в России, и с ним хочет бороться Министр Обороны — второстепенный управленец.

Интересно, на чьей стороне будет победа?

Кроме того, «авось» — это еще и принцип.

Его младший брат: «Чего делать хорошо, все равно все отнимут» — знаком на этой земле еще с Батыя.

России не повезло. Она раскинулась в одиннадцати часовых поясах. Как тут управлять, если в «Петропавловске-Камчатском полночь»? Спят там в разгар управленческого зуда. Ты ими хочешь управлять, а они спят.

Так что все автономны. Опять-таки, а вдруг пронесет?

Ах, Россия, Россия, все границы, да границы...

А граница нашей горячо любимой родины хорошо видна из-за скопившихся вдоль нее на всем протяжении груд мусора.

Подъезжаешь все равно откуда — можно с Финляндии — и вот она, родимая.

И смотришь ты на весь этот гниющий кошмар, и через какое-то время говоришь сам себе, что все-то у нас мусор — дорогой или же дешевый.

А дорогой — это когда утопят, а потом достанут.

А дешевый — это когда и доставать-то не надо. Сам всплывет, да еще в ледяной воде вон сколько часов держаться будет до подхода долгожданной помощи.

Все это, конечно, необычайно лирично, но лучше я вам расскажу, как у нас водят лодку с помощью понтонов.

И сделаю я это без лирики, с некоторой долей может быть даже цинизма.

Цинизм, как известно, это всего лишь одна из форм экономии времени.

Итак, лодка, двадцать лет у пирса, дырявая, как решето. Решено ее отвезти, не латая, из Гремихи (следите за моей мыслью) аж в Кольский залив, аккурат мимо острова Буяна, в нашем случае Кильдина.

Вам никогда не приходилось с помощью очень прочной платяной нитки осторожненько везти за ноздрю на бойню быка? Так вот, очень похоже.

Лодка пять тыщ тонн, вокруг понтоны-понтоны, трос и, чтоб вы подумали, еще один корабль, на этот раз спасатель. С него подаются шланги. На лодку.

Для чего? Для того, чтобы люди, которые на нее посажены, дышали — вот это, я понимаю, благородство. Так что вся эта колыхающаяся на волнах в противофазе конструкция, напоминает телегу доверху нагруженную горшками: малейший поворот — разродится до небес.

Надо Вам сказать, что Гремиха — это вам не просто так. В народе это «Край Летающих Собак». Там триста дней в году ветреных, остальные — как придется.

Почему «Летающих Собак»? Потому что они — ветры — такой силы дуют, что поднимают на воздух псов и несут их, и несут...

То есть, волнение моря в три балла — это к маме не ходи.

А они все идут и идут.

До Гремихи от Мурманска по хорошей воде, летом, на теплоходе двое суток. А теперь прикиньте: по плохой, да на понтонах, да на тросе, да со спасателем, который все равно никого не спасет, только вот воздух людям немного подаст с помощью шлангов перед смертью, которые протянуты через люк верхнего рубочного люка внутрь и через весь корабль — это суток пять кошмара, если я чего-то не напутал.

И все в руках Божьих.

А когда Богу надоедает держать вот это дерьмо верткое до невозможности в руках, он его, как пенис в общественном туалете, встряхивает и... тогда обрывается трос, разойдутся понтоны...

Лодка при этом почему-то тонет (со слов телевидения) что-то около сорока минут, а люди из нее так и не успевают выбраться.

А те, что выбрались, падают голышом за борт и долго купаются при плюс десяти градусов жары.

А зачем на ней в полутьме сидят люди? Хороший вопрос! Они там сидят потому, что по-другому никак не определить: поступает или не поступает вода внутрь герметичного прочного корпуса, о чем нам заслуженный адмирал по телевизору сказал.

Определили: поступает. Но не так и не там. Понтоны разошлись, и она немедленно булькнула.

У меня только один вопрос: шланги удалось вовремя обрубить, чтоб и спасателя под воду не утащило? А?

Удалось! Слава тебе, Господи, велики дела твои!

И потом, они бы все равно не спаслись, потому что им никто команды не дал: «Спасайся, кто может!» — не дают у нас такой команды. А те, кто без команды выскочили, так это по молодости.

По старости они бы не выскочили.

Говорят, у них даже связь имелась. По УКВ. Укавекнулась связь.

А что, иначе никак не довезти эту развалину до завода, чтоб без гибели людей и без шаринья потом по дну морскому на глубине раз в три года?

Довезти-то можно, но вдруг повезет, и проскочим?

Не повезло.

Теперь накажут.

Операция по проведению этого говна на понтонах, честно говоря, настолько уникальна, что управляться она должна была только из штаба Северного флота. То есть, стрелочники там скоро будут строиться просто в колонну по два.

Операция по ведению за ноздрю этой дряни длилась не полчаса, не один день, а несколько суток, так что без Главного штаба Военно-Морского Флота России тут не обойдется.

Не построиться ли стрелочникам в колонну по три? Я думаю, и по четыре мало будет.

И все-таки, еще раз для усвоения: люди, вдесятером, садятся на совершенно дырявое корыто и едут несколько суток при плюс десяти в отсеках? Надо полагать, именно так: лодка-то не обогревается, и света на ней мало. Хотя с корабля «спасения» могли протянуть не только воздушные шланги, но нештатную электропроводку.

Мда (еще раз).

Как же они там вахту несли? Не спали что ли?

Командир-то точно не спал. Несколько суток. Он же командир. Он на том свете выспится. Может быть, кто-то из его офицеров спал? Не думаю. Набрали-то почти всех офицеров, ну и немножко мичманов.

Чтоб, значит, поответственней люди к своему делу подошли.

А как она гавкнулась, так первый вопрос был: «Как там лодка?» — о людях ни звука.

И про стуки интересовались как-то вяло.

Как-то сразу было ясно, что спасать уже некого.

Как вам кажется, а нельзя было эти гнилые ЦГБ в базе как бы заварить?

Может, у нас есть еще сварщики не в МЧС, и они умеют варить под водой?

Может, они нашлепок наделают и просто сверху заплатками их приварят, чтоб хоть ЦГБ воздух держали и бочка была похожа на бочку, а не на ведро помойное?

Как вы думаете, в будущем, при подобном транспортном безобразии, людей тоже посадят в темноте внутрь такой же гнили, или же их, все же, будут держать в виде профессиональной команды экстремалыциков на том же спасателе, и они, примерно раз в час, как прыгнут в гидрокостюмах с электроподогревом в резиновую тарантайку с навесным мотором и подойдут к абсолютно безлюдной лодке, что на понтонах волокут? А потом они вскарабкаются ей на борт, как белки, по штормтрапу и все у нее внутри осмотрят насчет этой долбанной герметичности за девять минут и десять секунд.

А? Как? Или ум для нас фантастика?..»


«Саша, это Виталий Люлин.

... Ощущение после всплытия из подводного положения — потрясающее! Всегда. Сколько бы ты не всплывал. Это рождение! Заново.

В нос шибает умопомрачительный запах холодного спелого арбуза. Запах жизни на земле, а не в череве. Легкие трещат в упоении! А потом, непременно, головная боль. Идет ломка организма, запустившего много месяцев назад фабрички по выработке противоядий от неизвестных компонентов в газовом составе воздуха отсеков подводной лодки. Этот газовый состав, его компоненты, за исключением их малой политики, неизвестен и не подвластен даже многомудрому химику. «Фабрички» вразнобой останавливаются. От того и головная боль. Она быстро проходит. Без вмешательства медика. Другое дело всплытие душевное — не утихающая головная боль на долгие годы, а может и на всю жизнь...»

О ЛОДКЕ

Вы никогда не были на лодке? Так я вам чуть-чуть про нее расскажу.

Она как дом. Величиной.

Только это вытянутый дом с несколькими этажами, палубами.

Когда она стоит в доке, то кажется большим китом, выползшим на сушу.

Когда она стоит у пирса, над водой торчит только рубка и незначительная часть ее корпуса.

В море лодка ходит, в основном, под водой. Над водой — это плохой надводный корабль. Качает, как бочку, потому что, в принципе — это и есть бочка.

Она поделена на отсеки. Эти отсеки закрываются, у нас говорят «задраиваются» с помощью специальной такой штуки — кремальеры, особенно во время аварии, пожара или утопления лодки, — намертво. Никто не прорвется. Это важно. Потому что люди во время аварии сходят с ума, бегут, безумные, и ломают эту самую кремальеру, как палку.

Поэтому с другой стороны переборочной двери — она круглая — тоже есть кремальера, и еще можно опустить в нужное место обычный толстый болт. Закрыл дверь, обжал кремальеру и опустил болт — теперь не прорвутся, точно.

С той стороны отсека может быть пожар или вода, и, если не задраишься, не отсечешь соседний отсек вместе со всеми его жителями и механизмами, то пожар или вода войдут и в твой отсек, а потом они пойдут дальше, убивая людей.

А задраил — и, может быть, остановил этот безумный бег.

Пожары у нас часто. И даже не пожары. Мелкие возгорания. На девяносто суток плавания несколько таких возгораний — норма. Сколько это «несколько»? Ну, четыре-пять, иногда шесть. Как повезет.

Что у нас горит? Да что угодно. Например, масло на камбузе на раскаленную плиту коки выльют — сразу пламя до подволока.

А потом дым в отсеке стоит столбом — не продохнуть.

В этом случае объявляется аварийная тревога — дзинь-дзинь-дзинь — и лодка всплывает.

Лодке важно всплыть, потому что в надводном положении легче справиться с бедой.

А дым — это всегда беда. В нем содержится угарный газ. Он реагирует с кровью в триста раз быстрее кислорода. Одного вдоха иногда вполне достаточно для того, чтоб вся кровь в легких прореагировала.

Лодка всплывает, устраняет причину пожара, вентилируется.

Для нас очень важно хорошо провентилироваться.

А еще лодки тонут.

По разным причинам — заклинка рулей на погружение или еще чего.

Тогда лодка вдруг зарывается носом и начинает погружаться, и люди в ней вывалились с коек, упали с кресел, полетели, вперемежку с ящиками, побежали на подгибающихся ногах, на карачках, головой в переборки.

Чем глубже она погружается, тем сильнее вода обжимает ее корпус и тем меньше становиться ее объем, а значит и выталкивающая сила, тогда она погружается еще быстрее, а потому объем еще больше уменьшается. Лодка падает на глубину с ускорением. Как камень. Летит, летит...

И там уже, на глубине ее давит, сминает, как обычную консервную банку.

Важно это не допустить.

Важно сразу же всплыть.

На лодке столько всякого для резкого, экстренного, быстрого всплытия — вы себе просто не представляете.

Воздухом высокого давления продуваются цистерны главного балласта, — главное, успеть их продуть — и тогда лодка взлетает, выпрыгивает на поверхность, а потом покачивается, и все в отсеках вместе с ней покачиваются и приходят в себя.

С глубины утонувшую лодку поднять трудно.

Лучше, если она утонет на трехстах метрах, а еще лучше — на ста.

Сто метров — это просто отлично, это здорово, это вам повезло.

Со ста метров можно выйти методом свободного всплытия. Через торпедный аппарат, совершенно без снаряжения, по три человека за раз.

Открывается крышка, вы вползаете втроем в этот длинный, цилиндрический фоб и замираете, а те, что в отсеке, закрывают за вами крышку и дают в него воздух. Постепенно, но все-таки торопясь. За одну минуту. Десять атмосфер. Потому что кровь не должна успеть насытиться азотом, а то при приближении к поверхности кровь вскипит его пузырьками — он начнет выделяться и закупоривать сосуды — это и есть знаменитая «кессонка», кессонная болезнь.

А когда давление повышается быстро, в течение минуты, не больше, то он не успевает раствориться.

Открывается передняя крышка торпедного аппарата и — вот она вода. Она стоит перед крышкой и не входит внутрь.

Как в кино. Ее можно потрогать. Сунуть в нее руку — мокрая, высунуть ее назад — здорово.

Но на все это времени нет, все это вспоминаешь потом, а сейчас быстро наружу, выбрался в воду, оттолкнулся от края и... всплываешь, не забывая все время выдыхать, потому что давление в легких падает и при задержке можно получить разрыв легкого, баротравму.

Да, через торпедный аппарат — это здорово, это повезло.

А если тебя закрыли в другом отсеке и никуда не добраться, то тоже ничего. Не стоит пока печалится. Главное осмотреться, потому что почти наверняка пропадет свет, и сидеть будешь в темноте.

Так что стоит поискать аварийный фонарь — его хватит на двое суток непрерывного свечения, а потом привыкнешь жить в темноте.

В каждом отсеке есть парочка таких фонарей — надо их найти.

Нашел — вот и счастье.

Теперь стучать.

Лодку ищут, обязательно ищут. Если она не вышла на связь в течение четырех часов, объявляется тревога по флоту и в море на поиск выгоняется туча кораблей, и тут важно верить, что найдут, и стучать. Сутками.

Надо стучать по отливному кингстону помпы — он сразу идет за борт.

Или по любому другому кингстону, только чтоб он сразу же шел за борт.

Стучат ключами или все равно чем металлическим. Металлом по металлу.

Важно разбиться на вахты и стучать днем и ночью.

Азбукой Морзе. Она есть на всех переборках. Специальные стуки, ни на что не похожие, понятные любому профану, то есть, я хотел сказать, водолазу.

Главное верить, что тебя ищут, что найдут.

Надо стащить в отсек побольше теплого водолазного белья — лодка скоро остынет, и будет холодно.

Надо поискать воду и аварийный запас пищи, регенерации — она выделяет кислород, если подсуетиться.

А перед этим важно выбрать старшего. Старший всегда должен быть. Это как Бог. Бог должен быть.

И ему все подчиняются. Он сказал — закон. Никто не возражает. Это важно. Иначе безверие, тоска, смерть.

А со старшим — хорошо. Всегда же хочется думать, что кто-то сейчас все придумает, и все у вас получится. Это здорово, когда есть старший, поверьте.

Он распределит еду и воду, свитера, регенерацию, дыхательные аппараты, установит очередность смен, потому что надо следить за просачиванием воды в отсек, за температурой и чтоб все время стучали.

А что за вами пришли, вы сразу почувствуете, там так обостряется слух, что все постороннее сразу же слышно.

Сразу начнется возня у эпроновских выгородок — это, как пить дать.

Это такие специальные места. С них можно подсоединить шланги и провентилировать отсеки — в первую очередь, нужен же воздух, а потом через них можно подать электричество и осветить отсеки через лампы аварийного освещения, и еще можно позвонить по телефону с поверхности.

Представляете, вам звонят с поверхности, там же стоит спасательное судно, а вы им: «Але, как дела? Как там снаружи? Не моросит? Сколько нас тут? Нас тут немного. Сейчас скажем все по фамилиям. А мы вас ждали! Ну, да! Ха-ха-ха!» — и в отсеке сразу же все смеются, вы не представляете себе, как у нас могут смеяться. Над любой ерундой.

СОДЕРЖАНИЕ

АЛЕКСАНДР ПОКРОВСКИЙ


Вместо предисловия...

От меня...

Начнем ...

Письмо...

Полярный волк...

Изумление...

Праздник...

Трп...

Хорошо...

Чай с подмигиванием...

О!..

Ойконен...

В трымрани...

Пение...

На завершающем этапе...

Чудо...

Честь...

Задача...

Элегия...

Каждый день...

Недобиток ...

Вот!..

Начальник штаба...

Альбатрос...

Доктор Бородулькин...

Проверяющий...

Еще письма...

О лодке...


СЕРГЕЙ АКИНДИНОВ


Реанимация...


ЮРИЙ ЗАВРАЖНЫЙ


Монолог летящей дуры...

Герой ...

У всех грыжа!..

Homo sapiens ...

Кто сказал «мяу»?!..

Бдительный ты мой!..

Техасская история...

Не расефай!..

Чудо в чудильнике...

Брат по разуму...


БОРИС БОБАК


Личное...

Переделали...

Кораллы...

Журнал боевого заместительства...

На королевском флоте...

Макаренко...


ЕЛЕНА ПАНОВА


Погоня за прокурором...

Новые погоны старлея Хорошевского...

Юрка и пожар...


НИКОЛАЙ КУРЬЯНЧИК


Цусима...

Борьба за живучесть, как она есть...

У-у, коммунистка! или монголо-советский инцидент...

Коварство англичан и русская смекалка...

Атака «Энтерпрайза», или мертвая петля...


КОНСТАНТИН ЛАКИН


Инспекторская проверка...

Трехзвездный шпак — мысли вслух...


АЛЕКСЕЙ МЯГКОВ


Детская болезнь левизны...

Дороги, которые нас выбирают...


ДМИТРИЙ СУХОРУКОВ


Доброе утро...

Черная пречерная магия...

Дизентерия...


АЛЕКСАНДР САФАРОВ


Вася Смертин...

После флота...

Никитенко...

Кама-сутра...

Кузанов ...

Атака...

Индонезия...

Федя...

Рустик...

Туман ...


ПАВЕЛ МАРТЫНОВ


Дорога до Хорога...

Я — живой...

Мне снится сон...

Нас там не было...

«Вертолет...»...

Бе-е-ешка...


СЕРГЕЙ ЛИТОВКИН


Диссертация...

Диверсант...

Холод собачий...

Арбатский военный округ...

Добро на сход...

Мечта...


ОЛЕГ РЫКОВ


Чарли Чарли браво!..

Кинутый родиной...


АЛЕКСАНДР КАНЦЫРЕЕВ


ПДСС...

Сердце корабля...

Пикирующий Климов...

На рейде...

В засаде...


НИКОЛАЙ РУБАН


Подрыв БМП...

Кахетинский мститель...


ВАДИМ ФЕДОТОВ


Стрельба пузырем...

Бодибилдинг...

Дело Монро...

Майкл...

Полотно Рафаэля...

Примитивная ассоциация...


СЕРГЕЙ СКРИПАЛЬ


Штык-нож...

Особенности национального оформительства...

Особенности национального курения...


ИВАН ХРАБРОВ


Живопись, рассказанная с похмелья...


МАКСИМ ТОКАРЕВ


Штурман, море и творческое наследие одного мужика из городка Ки-Уэст...

Ум, честь, совесть и пиво...

«Расстрелять» по версии ОБСЕ...

СПЕЦПРОМ...

День накануне Рождества...

Старый друг — лучше...

Здравствуйте, господа офицеры...

Служебный рост без тормозов и прорыв границы...

Туман...


П48 А. Покровский и братья. В море, на суше и выше 2... Сборник рассказов. СПб.: ООО «ИНАПРЕСС», 2004-448 с.

УДК 882 ББК 84 (2Рос-Рус)6 ISBN 5-87135-149-2


СПОНСОРЫ ПРОЕКТА


Андрей ТИНЬКОВ

В.Н. КОРОЛЬКОВ

— «МОРКНИГА» — Клигман И. Б.

Широкий ассортимент литературы по морской тематике: нормативной, справочной, учебной, экономике морского флота, морскому праву, морскому английскому языку и военноморскому флоту.

www.morkniga.narod.ru

morkniga@yandex.ru

— ООО Морское агентство «РЕКА-МОРЕ». Перевалка, экспедирование, таможенное оформление, очистка, агентирование и фрахтование грузов и судов. Ростов-на Дону.

www.riversea.ru

riversea@donpac.ru

— АРТЕФАКТ — Российский свободный творческий портал. Литература, музыка, фотография, изобразительное искусство.

www.artefakt.ru

— БУКЛЕР — Система глобального поиска и продажи. Сотни тысяч книг, десятки магазинов.

www.Bookler.ru

ISBN 5-87135-149-2

© А. Покровский, составление, 2004

© Авторы, тексты, 2004

© ИНАПРЕСС, оформление, 2004


Купить книгу "Рассказы" Покровский Александр

home | my bookshelf | | Рассказы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу