Book: Возвращение домой.Том 2.



Возвращение домой.Том 2.


Розамунда Пилчер

Возвращение домой. Том 2



1939


Аппер-Бикли, дом Бидди Сомервиль, стоял на холме, взирая сверху на прилепившийся к склону городишко Бави-Трейси. На перемычке над входом была высечена дата — 1820, подтверждавшая внушительный возраст этой каменной постройки с оштукатуренными и побеленными стенами, шиферной крышей и высокими дымовыми трубами. Потолки в комнатах были низкие, полы кое-где рассохлись и вздулись, двери частенько отказывались плотно затворяться. На первом этаже располагались кухня, столовая, гостиная и холл. Просторный чулан переоборудовали в уборную, тут же висела верхняя одежда, теснились резиновые сапоги вкупе с ружьями, удочками и ягдташами. На втором этаже находились три спальни и ванная, а над ними — затхлый чердак, заваленный матросскими сундучками, старыми фотографиями, изъеденными молью обносками военно-морского обмундирования, игрушечными поездами и картинками-загадками, которыми забавлялся в детстве Нед и выбросить которые у Бидди никак не подымалась рука.

К дому вела крутая, узкая, извилистая улочка, именуемая Девон-лейн и представлявшая немалую опасность для автомобилиста, а в снегопад и вовсе непроезжая; въездом служили всегда открытые ворота фермы.

За воротами начиналась посыпанная гравием подъездная дорога, ведущая прямо к парадной двери, которая находилась с тыловой стороны дома. Сад был невелик. Перед домом — небольшой газон с непритязательными клумбами, далее — несколько полезных надворных построек, огородик и лужайка для сушки белья. Дальше вверх по склону тянулся загон, где один из прежних владельцев держал своих пони. А самую вершину холма венчала кучка долговязых сосен и каменная межевая ограда, за которой начинались пустоши Дартмура — необъятные, уходящие к самому горизонту торфяные болота и поля папоротника-орляка и вереска, тут и там усеянные зубцами скал. С наступлением холодов дикие пони в поисках корма добредали, бывало, до самой межевой ограды, и Бидди, жалея эти милые лохматые создания, подкармливала их сеном. В зимние месяцы почти не переставая дул ветер, и далекое побережье застилала пелена дождя, но летом и в ясные дни с юго-запада открывался впечатляющий вид: скученные серые крыши городка внизу, за ним — зеленые поля и живые изгороди ферм, уходящие до самого Торбия и искрящихся вод Ла-Манша.

Сомервили не побоялись купить дом, находившийся в довольно плачевном состоянии. После кончины пожилой леди, которая прожила там полвека, Аппер-Бикли пустовал четыре года; четверо взрослых детей хозяйки, перессорившись между собой, никак не могли договориться, что делать с домом. В конечном итоге один прямодушный и добросовестный юрист уговорил наследников выставите дом на продажу. Сомервили, приехав из Плимута, осмотрели его и, смекнув, что запрошенная цена смехотворно мала, моментально выложили деньги. Далее последовал период неминуемых реставрационных работ. Строители, электрики, водопроводчики, штукатуры, плотники затопали тяжелыми башмачищами по старым комнатам; само собой, царил полнейший кавардак: они забывали самые важные инструменты, заколачивали гигантские гвозди для каменной кладки как раз в те места, где проходили трубы, наклеивали обои в перевернутом виде и верхним концом приставной лестницы высаживали стекла в сводчатом окошке лестничной площадки. Бидди только тем и занималась, что изливала на работников потоки брани либо угощала их чаем, следуя тактике кнута и пряника. Наконец настал момент, когда Боб провозгласил Аппер-Бикли более или менее пригодным для обитания, грузовики и фургоны скрылись за воротами, и Бидди въехала в новое жилище.

Впервые она жила в своем собственном доме, и это было настолько непохоже на жизнь в служебных квартирах, которые предоставлялись Бобу, что она не сразу смогла привыкнуть к новому для себя ощущению. Бидди никогда не была хорошей хозяйкой и домоправительницей, а теперь осталась еще и без миссис Клиз и без Хоббса, надежной опоры в бытность на Кейхам-Террас. Миссис Клиз ушла от Сомервилей, потому что не захотела уезжать из Плимута: она не любила деревню, в частности, с великим недоверием относилась к коровам. А Хоббса ввиду его преклонного возраста пришлось отправить на покой, вскоре после чего он и умер.

Предстояло найти им замену. В Аппер-Бикли не было комнат для домашней прислуги, впрочем, Бидди и не собиралась нанимать кого-нибудь, кто жил бы в доме. Она договорилась с двумя местными женщинами, которые приходили каждый день: одна готовить, другая убирать. Обе начинали работать в восемь утра и уходили в двенадцать. Кухарку звали миссис Лэпфорд, а домработницу — миссис Дэгг. Муж миссис Дэгг Билл, пахарь, работавший с ломовыми лошадьми на ближней ферме, тоже заходил иногда, в субботу или просто летним вечерком, чтобы покопаться в саду у Бидди. Трудно сказать, кто из них, хозяйка или работник, больше понимал в разведении цветов и выращивании овощей, тем не менее лопатой Билл орудовал отлично и, само собой, при необходимости спокойненько погружал руки в конский навоз. Как бы там ни было, розы под его присмотром пышно разрослись.

Уладив хозяйственные проблемы, Бидди обратила свои помыслы к более приятным вещам. Она не была намерена посвящать весь свой досуг уходу за цветами, варке варенья, вязанью носков и автобусным поездкам на пикники местной Женской ассоциации. Найти иные развлечения оказалось совсем не трудно. У нее было много живущих в пределах досягаемости друзей из «военно-морского» круга. К тому же, довольно быстро Бидди свела знакомство с некоторыми из местных помещичьих семей, обитавших в величественных старинных усадьбах посреди обширных земельных угодий. Далеко не всегда новички могли рассчитывать на то, что перед ними откроются двери этих внушительных домов, однако высокий чин Боба в ВМС обеспечивал ему радушный прием. Бидди стала постоянной участницей женских званых ланчей, за которыми следовала игра в бридж или китайское домино. Боба приглашали стрелять фазанов и рыбачить. Вместе они часто посещали чинные званые обеды, несколько реже бывали на скачках и на веселых, по преимуществу рассчитанных на семейные пары, встречах на теннисных кортах. Будучи сами людьми компанейскими, они с удовольствием принимали гостей и в скором времени снискали всеобщее уважение.

Шел август 1939 года, и Бидди была бы совершенно довольна жизнью, если бы не угроза надвигающейся войны.

Воскресным вечером, в половине десятого, Бидди сидела у открытого окна своей гостиной, наблюдая, как темнеет небо и на сад постепенно опускается вечерняя мгла. Она ждала приезда Джудит. Боб все выходные был дома, но после чая укатил на машине назад в Девонпорт. Он вовсе не обязан был ехать, но в последнее время обстановка становилась все более напряженной, и стоило ему засидеться дома дольше одного дня, как он начинал нервничать и рваться на службу, опасаясь, что в любой момент может поступить какой-нибудь экстренный сигнал, требующий незамедлительных действий с его стороны.

Итак, Бидди осталась одна. Одна, но не одинока — у ног ее лежала колли по кличке Мораг, пятнистая, с густой и длинной шерстью. Одна сторона ее симпатичной морды была черной, другая белой, а хвост походил на пышный султан из перьев. Мораг была собакой Неда, он выискал ее в Скапа-Флоу, где невообразимо грязная, до боли тощая псина бродила у верфи, роясь в мусорных урнах в поисках объедков. Потрясенный ее жалким видом, Нед повязал ей вокруг шеи кусок веревки и пошел с ней в полицейский участок, но там выяснилось, что никто не заявлял о пропаже собаки. У Неда не хватило духу оставить животное в участке, и он увел ее с собой. Времени оставалось в обрез — через час нужно было опять явиться на службу, к себе на корабль. Нед нашел такси, залез в него вместе с собакой и попросил довезти его до ближайшей ветеринарной лечебницы. Ветеринар оказался очень любезным человеком и согласился оставить пса у себя на ночь, вымыть и как следует накормить, а Нед едва успел вернуться на корабль.

На следующий день после недолгого раздумья Нед попросил увольнительную на выходные, позвонил ветеринару и уговорил того подержать собаку еще два дня. В пятницу он забрал колли, переправился на пароме через Пентленд-Ферт и сел в Турсо на ночной поезд, идущий на юг.

На следующее утро, часов около одиннадцати, он пожаловал домой к родителям, ведя колли на веревочке.

— Ее зовут Мораг, — сообщил он Бидди, уплетая яичницу с беконом, колбасой, помидорами и грибами. — Это шотландская собака, поэтому и имя у нее шотландское. Я подумал: пусть живет с тобой.

— Но, сынок, у меня ведь никогда не было собаки.

— Теперь будет. Она составит тебе компанию, когда ты одна, без папы. Кстати, где он?

— Стреляет фазанов.

— Когда вернется?

— Около пяти.

— Хорошо, значит, я еще увижусь с ним. Уезжать мне только завтра утром.

Бидди поглядела на собаку. Ее собаку. Она произнесла ее имя — колли села и, улыбаясь, застучала по полу пушистым хвостом. Глаза собаки, один на белой стороне морды, другой на черной, были слегка разного цвета, и это придавало ей очень милое и забавное выражение — Мораг словно бы вам подмигивала.

— А ты милашка, — сказала Бидди собаке.

— Ты ей нравишься, сразу видно.

Боб, вернувшись с охоты, был так рад встретить дома сына, что едва заметил колли. А когда до него наконец дошло, что Мораг собирается остаться у них навсегда, хитрец Нед уже успел почистить ему охотничье ружье и тем самым пресек на корню всякие возражения с его стороны.

Это, однако, совсем не значило, что у Боба не осталось никаких сомнений.

— А она не будет разводить нам грязь по углам?

— Да что ты, па! Она будет делать все свои дела в саду.

— А где она будет спать?

— На кухне, скорей всего. Я куплю ей корзину в Бави-Трейси. И коврик. И ошейник с поводком. И собачью миску. И еще собачьей еды…

Но Боб понял, что сын и так немало потратился на собаку, не говоря уже о плате ветеринару, да еще выпросил драгоценное увольнение специально ради того, чтобы привезти колли домой. При мысли о том, какую еще сумму предстоит Неду извести из своего нелегко достающегося жалованья младшего лейтенанта, отец сдался.

— Нет, я сам. — Он взглянул на часы. — Так… сегодня у нас суббота. Мы как раз успеем заглянуть в скобяную лавку, пока она еще открыта. Экипируешь пса на свой вкус. Плачу за все я.


С тех пор прошло уже два месяца, и теперь Бидди с трудом могла представить, как бы она жила без Мораг. Колли оказалась покладистым и неприхотливым созданием, она обожала долгие прогулки с хозяевами, если же ни у кого не было настроения совершать моцион или намечалась игра с друзьями в бридж, то собака беспечально резвилась а саду. Сегодня Мораг осталась без прогулки: невзирая на прекрасную погоду, Боб почти весь день просидел дома — разобрал бумагиу себя на столе, навел порядок в шкафах, отсортировал на выброс сношенную и ненужную одежду. Покончив с этими делами, взялся за гараж, давно ждавший генеральной весенней приборки. Дабы избавиться от образовавшейся в результате кучи хлама, он развел костер, а все, что нельзя было сжечь — сломанные косы, старые канистры из-под бензина, трехколесный велосипед без одного колеса и ржавую газонокосилку, — сложил у черного входа до очередного приезда мусорного грузовика.

Подноготная этой деловитости для Бидди была яснее ясного. Она очень хорошо понимала своего мужа и знала, что он всегда развивает бешеную деятельность, когда его гнетет тревога, — таким образом он старался отвлечься от тягостных мыслей. Она следила за ним из окна кухни, и на душе у нее было тяжело. Казалось, он уже точно знает, что война неизбежна, и накануне битвы наводит лоск на своем корабле.

Но в конце концов все что можно было переделано, и Боб прошел на кухню, собираясь взбодриться чашкой чая. Тогда-то и позвонила Джудит. Телефон находился в холле, и Бидди вышла туда, чтобы ответить на звонок.

— Кто это? — поинтересовался Боб, когда она вернулась. Бидди села и отхлебнула чаю, который успел совсем остыть.

— Джудит.

— Что сказала?

— Она хочет приехать. Сейчас. Сегодня жe. Едет из Корнуолла на своей машине. Сказала, что прибудет около десяти.

Густые брови Боба поползли вверх.

— Что случилось?

— Понятия не имею.

— У нее был нормальный голос? Тебе не показалось, что она расстроена?

— Нет. — После секундного раздумья она добавила: — Пожалуй, только излишне возбуждена. Взвинчена как-то.

— Она сказала, в чем дело?

— Нет. Сказала, что все объяснит, как приедет.

— Она звонила от Кэри-Льюисов?

— Да.

— Видно, что-то случилось.

—Может быть, она поссорилась с Лавди, своей подругой. Или совершила какой-нибудь промах.

— Не очень похоже на Джудит.

— Да уж, что и говорить. Ну да ладно, ерунда все это, какая бы ни была причина, она уже едет. Поможет мне со светомаскировочными шторами.

Бидди встала и выплеснула холодный чай в раковину, потом налила в кружку свежей заварки.

Мораг уселась на коврике и уставилась на хозяйку в надежде, что ей дадут чего-нибудь вкусненького.

— До ужина далеко! — сказала ей Бидди. — А ведь Джудит с тобой еще не знакома! Она даже о тебе не знает. Если будешь вести себя с ней хорошо, она, может быть, будет брать тебя на прогулку. — Бидди выпрямилась и прислонилась к раковине. — Что ж, можно считать, дата ее визита просто передвинулась вперед. — Она встретилась глазами с мужем, сидящим по другую сторону стола. — О, Боб, пожалуйста, не надо опережать события, не волнуйся раньше времени! Что бы там ни стряслось. Скоро все узнаем.

— Если это что-то действительно серьезное, она, возможно, и не захочет с тобой делиться.

— Захочет. Я просто спрошу у нее. Мы же близкие люди. А все эти недомолвки и тайны не по мне.

— Будь с ней тактична, любимая.

— Разумеется, дорогой. Ты же знаешь, я обожаю девочку.

Сразу после одиннадцати, когда Бидди уже начала беспокоиться и ей стали мерещиться всякие ужасы, Джудит приехала. Бидди увидела в окно горящие фары автомобиля, ползущего к ним вверх по холму, и заслышала шум мотора, который становился все громче. Она поднялась со стула и быстро вышла из комнаты, пересекла холл и включила свет над передней дверью. Стоя на пороге вместе с Мораг и глядя в темень, где гулял ветер, она видела, как маленький «моррис» въехал в открытые ворота.

Шары погасли, дверца открылась и показалась Джудит.

— Ах, дорогая, какое облегчение! Я уже не чаяла увидеть тебя живой. — Они обнялись. — Скверная поездка?

Не так чтобы очень. Просто долгая. Я и рассчитывала приехать примерно в это время.

— Знаю, знаю. Просто я дергалась.

— В самом конце дорога так петляет! В какой-то момент я уже думала, что заблудилась. — Джудит опустила глаза на Мораг. — А это кто?

— Мораг. Наша собака.

— У тебя же никогда не было собаки!

— А теперь есть. Это Нед ее привез.

— Какой молодец! Привет, Мораг! Сколько она живет у вас?

— Два месяца. Пошли в дом, нечего тут стоять и болтать. Где твой багаж? — Бидди открыла заднюю дверцу «морриса» и вытащила чемодан Джудит. — И это все?

— Тут все необходимое.

— Я надеялась, что ты к нам надолго…

— Как знать… — ответила Джудит серьезно. — Может, и надолго.

Они вошли в дом. Бидди заперла за собой входную дверь и поставила чемодан на нижнюю ступеньку лестницы. Они встали, глядя друг на друга в резковатом свете холла. Кажется, с Джудит все в порядке, решила Бидди. Чуть бледна и заметно похудела с тех пор, как Бидди видела ее в последний раз, но на вид вполне здорова. Не больна и вроде не трясется от сдавленных рыданий. Хотя, возможно, просто держит себя в руках…

— Где дядя Боб?

— После чая поехал обратно в Девонпорт. Думаю, ты увидишься с ним в следующие выходные. Ну, чего тебе хочется? Поесть? Выпить? Могу предложить суп.

Джудит покачала головой.

— Хочу в постель, больше ничего. Я падаю с ног.

— Грелка нужна?

— Ничего не нужно. Только кровать и подушка.

— Тогда иди наверх. Комната та же, что всегда. И утром не вскакивай, я принесу тебе чаю часов в девять.

— Прости меня… — проговорила Джудит.

— Боже милостивый, за что?!

— За то, что свалилась на вас как снег на голову.

— Ох, что за вздор! Мы всегда рады тебе. Ну, иди-иди, ложись. Отоспись хорошенько.

— Постараюсь…

Джудит подхватила свой чемодан и стала подниматься по лестнице.

Не Бидди первая разбудила Джудит — ее опередила собака. Сквозь сон Джудит услышала какое-то царапанье — это Мораг скреблась о дверь, просилась в комнату. В полусне Джудит вылезла из кровати, дотащилась, пошатываясь, до двери, впустила собаку и рухнула обратно в постель. Почти в ту же секунду она опять провалилась в сон. Когда Бидди пришла в девять часов будить племянницу, неся обещанную чашку чая, она обнаружила, что Мораг, свернувшись клубком, лежит на краю постели, навалившись всей своей теплой тяжестью на ноги спящей.

— А я-то гадала, куда она подевалась, — сказала Бидди, ставя дымящуюся чашку на ночной столик. — Я выпустила ее погулять, а потом она куда-то пропала. Я думала, она ушла охотиться на кроликов, а она, видно, проскочила обратно в дом.



Бидди не стала ни ругать Мораг, ни спихивать ее с кровати, сказала ей только, что она очень умненькая собачка, после чего подошла к окну и раздернула кретоновые занавески, впуская в комнату свет нового дня. Мой первый день без Эдварда, подумала Джудит, и ей отчаянно захотелось, чтобы он не начинался так скоро.

— На улице небольшой туман, но думаю, погода разгуляется. Как спала?

Потихоньку, полегоньку, двигаясь осторожными шажками — только так можно было начинать жить в этой невыносимой, беспросветной пустоте. Сделав над собой огромное усилие, Джудит села в кровати и взбила подушки, чтобы планки изголовья не врезались ей в плечи.

— Как убитая. — Она зевнула и откинула волосы с лица. — Я была на последнем издыхании.

— Немудрено! Проделать такой путь в одиночку. У тебя был совершенно измученный вид.

Бидди подошла и присела на край постели. Она была в полотняных брюках и рубашке в клетку, как будто собиралась идти косить траву на сено. В ее вьющихся волосах, когда-то темных, уже показалась седина, и она немного прибавила в весе, однако лицо оставалось таким же, как прежде: подкрашенные губы, морщинки в уголках глаз и рта, лучистые глаза.

— Ходила взглянуть на твою машину — просто прелесть! Ты, наверно, от нее без ума.

— Да.

Джудит принялась за чай, он был горячий и очень крепкий. Бидди выждала минуту-другую и спросила:

— Хочешь поговорить?

У Джудит сердце упало. Она попыталась увильнуть:

— О чем?

— Ведь что то произошло. Может, ты разругалась с Лавди? Или что-то посерьезнее?

Ее проницательный взгляд иглой впился в Джудит.

— Почему ты так решила? Бидди с легкой досадой ответила:

— Ах, дорогая, я же не кретинка! И я не только твоя тетка, но еще и сама мать. Не нравятся мне все эти затаенные муки, напряженное молчание, подавленность…

— Никакой подавленности…

Бидди пропустила возражение мимо ушей.

— И потом, импульсивные решения не в твоем характере. Поэтому лучше расскажи мне все. Что бы ни заставило тебя покинуть Кэри-Льюисов в такой спешке, я все пойму. Моя собственная жизнь никогда не была образцовой, в ней находилось место и для ошибок. Правда, будет лучше, если мы поговорим.

Джудит не отвечала. Она пила чай и пыталась привести в порядок мысли. Бидди терпеливо ждала. Небо за окном застилала дымка, но в воздухе было тепло. Маленькая спальня в сравнении с ее прекрасной комнатой в Нанчерроу была тесновата и неказиста, но все здесь было привычно и знакомо: кретоновые занавески, не подходящие к рисунку ковра, на двух односпальных кроватях вышитые махровые покрывала лимонного цвета, обои в белую и голубую полоску — Бидди не отличалась изысканным вкусом. Правда, на туалетном столике стоял кувшин с маргаритками, а над старомодным камином висел морской пейзаж с гаванью и рыбацкими корабликами в синеве, на который приятно было смотреть, лежа в постели перед отходом ко сну.

Джудит вздохнула и посмотрела тетке в глаза. Да, Бидди и вправду родной человек — родня настоящая, а не мнимая, вымышленная, как Кэри-Льюисы. Рядом с ней, в ее доме Джудит почувствовала себя так, словно влезла в старые домашние туфли после того, как целый день провела в мучительно неудобных «лодочках» на высоких каблуках. Она поставила чашку и сказала:

— Просто я оказалась самой большой идиоткой на свете.

— В каком смысле?

Джудит рассказала почти все — с самого начала, когда Эдвард приехал забрать ее из школы на те первые летние каникулы, и вплоть до вчерашнего дня, когда всему пришел конец, когда она, думая, что Эдвард любит ее так же, как она любит его, открыла ему свое сердце — затем лишь, чтобы быть отвергнутой и испытать ужасное потрясение и унижение.

Она рассказала почти все. Умолчала только о Билли Фосетте, инстинктивно не желая бросать тень на покойную тетю Луизу. К тому же, она не призналась Бидди прямо, что отдалась Эдварду; Бидди, конечно, была не из тех, кого легко шокировать, и все-таки со взрослыми всегда следовало держать ухо востро. И потом, с Эдвардом она испытала головокружительное ощущение счастья и не желала, чтобы теперь ее заставили стыдиться и раскаиваться в этой близости.

— Хуже всего, что в Нанчерроу было столько народу… вся семья в сборе да еще друзья. Полный дом. Я не могла представить, что все будут смотреть на меня… на нас… и мне придется делать вид, что ничего не произошло. Это Мэри Милливей посоветовала мне уехать к вам. Она сказала, раз уж я все равно к тебе собираюсь, то почему не отправиться несколькими днями раньше. Да и что еще мне оставалось делать?

— А что миссис Кэри-Льюис?

— Диана? Она плохо себя чувствовала. У нее и своих проблем хватает. Но даже будь она здорова — все равно я не могла ей открыться. Эдвард — единственный ее сын, и она любит его до безумия.

— Ты предупредила ее, что едешь ко мне?

— Да.

— И как ты объяснила свой отъезд?

— Наврала ей с три короба — что ты заболела гриппом, лежишь одна н за тобой нужно кому-то ухаживать.

— О Боже! — глухо пробормотала Бидди.

— По счастью, она, кажется, мне поверила. К ней я зашла попрощаться. А остальных уже не увидела — все ушли купаться на скалы. И Эдвард тоже. Я даже с ним не попрощалась.

— Может, оно и к лучшему.

— Да, может быть.

— Как долго ты планируешь пробыть с нами? Джудит закусила губу.

Пока не отойду от всего этого. Ты не против?

— Я надеюсь, что на это уйдет целая вечность, я люблю, когда ты с нами. И знаешь, что я думаю?

И она сообщила Джудит, что она думает. Она говорила вещи, которые Джудит слышала уже тысячу раз. Избитые фразы… но именно потому они и стали избитыми, что истинность их подтверждалась в бесчисленных случаях. «Первая любовь приносит больше всего страданий… На Эдварде свет клином не сошелся… Его ты не забудешь никогда, но жизнь не кончается в восемнадцать лет, это только начало. Наконец, время — лучший лекарь. Все пройдет. Как бы горько и тяжко тебе ни было сейчас, ты все переживешь».

К концу всех этих речей Джудит уже чуть ли не улыбалась.

— Что тут смешного? — воскликнула слегка задетая Бидди.

— Ничего. Просто это напомнило мне всякие мудрые нравоучения и изречения, которые когда-то вышивали крестиком и вешали в спальнях.

— Вроде «В гостях хорошо, а дома лучше»?

— Ну…

— А как насчет такого:


Зелень сада прочь гонит тревогу.

Здесь не помнишь о горе и зле.

Здесь ты ближе к Господу Богу,

Чем где-либо на земле.


У моей матери в Викаридже листок с этими строчками висел в нужнике. Единственное, что можно было найти почитать во всем доме.

— Это стихи. А я о пословицах и девизах. Знаешь, вроде «Пока стакан не осушил, не говори, что не пролил».

— Мне как раз пришла в голову замечательнейшая мудрость. «Чем быстрее бег жизни, тем сильнее ветер перемен». Звучит очень торжественно, но не значит ровным счетом ничего!

Внезапно обе расхохотались.

— О, Бидди… — Джудит подалась вперед и прижалась к груди тетки, а та заключила девушку в объятия, нежно похлопывая по спине и тихонько качая, как младенца, из стороны в сторону. — …Ты необыкновенная! Мне, правда, очень жаль, что все так вышло.

— Любить или не любить — сердцу не прикажешь. И не думай, что ты обязана быть все время бодрой и веселой, я же знаю, в чем дело. Главное — не сидеть сложа руки. Мне надо выкроить и сшить светомаскировочные шторы, а еще Боб составил целый список всякой всячины, вроде керосина, чем мы должны запастись — на случай, если начнется война и сразу возникнет дефицит. Короче, придется помотаться по магазинам. А теперь, может быть, примешь ванну и оденешься? Миссис Лэпфорд на кухне поджаривает для тебя бекон. Она смертельно обидится, если ты не придешь его попробовать.

Бидди говорила верно. Самым важным теперь было занять себя чем-нибудь, предпочтительно какой-нибудь повседневной рутиной. Худшее позади, все необходимое сказано, и больше возвращаться к этому нет надобности. Бидди поняла ее.

После ванны Джудит надела кое-что из взятой с собой чистой одежды и спустилась вниз, где ее радушно приветствовали миссис Лэпфорд и миссис Дэгг, наперебой восклицая, как чудесно она выглядит и как соскучились они по гостям. Она позавтракала, а затем они с Бидди уселись за кухонным столом составлять список покупок. Керосин, свечи, электролампочки, бензин для мотокосилки, мясные консервы, иглы для швейной машинки, катушки черных ниток для шитья светомаскировочных штор, шурупы для крепления проволоки на окнах. Далее, необходимо было пополнить запасы продуктов: еда для Мораг, сливочное масло, макароны, свежий цыпленок, картошка, печенье и хлеб, а еще две бутылки джина и две — виски, сифон содовой воды, тоник и три лимона.

— Уж не собираешься ли ты закатить вечеринку?

— Да нет, это стандартный набор. Может, мы и пригласим кое-кого в выходной, когда Боб опять будет дома. Так, запиши еще: хрустящий картофель и шоколадное печенье…

Список получился очень длинный. Бидди взяла кошелек и корзинку, они вышли из дому, сели в ее машину и покатили вниз по холму в городок.

Днем, съев обед, оставленный для них миссис Лэпфорд (бараньи отбивные и рисовый пудинг), они выгуляли Мораг, а вернувшись, сели за изготовление светомаскировочных штор. Пока Джудит устанавливала старую швейную машинку на столе в столовой, заправляла катушки и вставляла новую иглу, Бидди замерила окна и, ползая на коленях по полу гостиной, стала выкраивать шторы. Хлопок был черный, плотный и чуть припахивал тушью.

— В жизни не кроила ничего более мрачного, — пожаловалась она. — Какое счастье, что у меня не громадный домище с дюжинами окон!

Первые два отреза, которые она вручила Джудит, предназначались для столовой. Их нужно было сшить вместе (французским швом для прочности), а затем пристрочить к переду продольный пазух для крепежной проволоки и нашить широкую кайму, чтобы прибавить занавеске весу. Как только дело было сделано, они повесили штору, пропустили через пазух проволоку и прикрутили к раме крючки, чтобы штора плотно прилегала к стеклу.

То, что получилось, выглядело чудовищно, притом объемистую черную штору нельзя было скрыть с помощью обычных занавесок. Отойдя назад, они без особого удовольствия взирали на результат своих трудов.

— Никогда мне не приходилось шить ничего более безобразного и противного, — вздохнула Бидди. — Надеюсь, от них хотя бы будет толк.

— Проверим сегодня вечером, когда стемнеет, — сказала Джудит. — Растянем ее, потом задернем еще и занавески, а я выйду в сад и погляжу, не пробивается ли свет наружу.

— Если будет видна хоть малюсенькая щелочка, нас засадят в тюрьму или оштрафуют. Уже время пить чай, а мы успели сделать всего одну штуку. На все у нас уйдет целая вечность!

— Скажи спасибо, что ты не живешь в Нанчерроу. Там, кажется, сто сорок три окна!

— Кто же им будет делать шторы?

— Не знаю. Мэри Милливей, надо думать.

— Несчастная. — Бидди закурила сигарету. — Давай на этом остановимся. Пойду поставлю чайник.

Они навалили черную материю горой на стол, рядом со швейной машинкой, закрыли дверь столовой и отложили свою работу до следующего дня.

После чая Джудит вышла вместе с Мораг в сад и немного пополола грядки, потом собрала к ужину миску малины. Позвонил дядя Боб и, после того как с ним поговорила Бидди, трубку взяла Джудит.

— Увидимся в субботу, — сказал он под конец. — Передай Бидди, я приеду, не знаю только в какое время.

— Он говорит, что приедет в субботу!

Бидди сидела у распахнутого окна, без особого энтузиазма склонившись над гобеленом, который она довольно неумело вышивала.

— Я уже не один месяц над ним бьюсь, — призналась она. — Сама не понимаю, к чему. На кресле он будет смотреться ужасно. Может, мне стоит снова заняться шитьем? Дорогая, ты часом не ждешь ли телефонного звонка?

— Нет.

— Если хочешь поговорить с Эдуардом — звони.

— Спасибо, не хочу. Понимаешь, мне нечего ему сказать. Вскоре Бидди надоело возиться с гобеленом. Она взглянула на часы и, с удовлетворением объявив о наступлении вечера, пошла налить себе первый стаканчик виски с содовой. Затем, с выпивкой в руке, отправилась наверх принимать ванну. Джудит читала газету, а когда Бидди вернулась, переодевшись в синий бархатный халат, они решили опробовать новую темную штору.

— Глупо приниматься за остальные, пока мы не убедимся, что эта получилась как надо, — заметила Джудит и пошла к выходу, в то время как Бидди наглухо завесила окно новой шторой, потом задернула плотные, подбитые ватином занавески и включила свет.

— Видно что-нибудь? — прокричала она Джудит.

— Ничего абсолютно! Ни единого лучика! Получилось! Джудит вернулась в дом, и они порадовались тому, какие они мастерицы на все руки. Потом Бидди налила себе вторую порцию, а Джудит направилась на кухню разогревать приготовленные миссис Лэпфорд макароны с сыром и делать салат; поскольку стол в столовой был занят материей для штор, ужин она накрыла на кухне.

Во время ужина и после, за бокалом белого вина, они говорили о Молли, о Джесс и о предстоящем путешествии Джудит в Сингапур.

— Значит, ты отплываешь в октябре? У нас не так много времени. Надо съездить в Лондон самое позднее через неделю. Остановиться можем в моем клубе, сходим в театр или еще что-нибудь придумаем… В «Либерти» всегда, даже в середине зимы, хороший выбор прелестных легких вещей из хлопка. Должна признаться, не могу не позавидовать тебе — сядешь на корабль и забудешь обо всем этом кошмаре. Я бы с удовольствием проплыла на корабле по Суэцкому каналу и дальше по волнам Индийского океана. Пообещай, что пришлешь мне феску из Адена.

После ужина они вымыли посуду и вернулись в гостиную, а немного спустя настало время девятичасовых новостей. Бомбоубежища и мешки с песком в Лондоне; передвижение немецких войск; вылет Антони Идена[1] туда-то с новым официальным поручением от британского правительства; ожидаемая мобилизация. Бидди, не в состоянии слушать всю эту жуть ни секунды дольше, потянулась к приемнику и, покрутив ручку, нашла «Радио Люксембург». Тотчас залитую мягким светом ламп комнату с окнами, распахнутыми в темный, благоухающий сад, заполнил голос Рихарда Таубера.


Кругом твердят, что ты прекрасна.

Но и без слов мне это ясно!


И Эдвард снова был рядом с Джудит; она вернулась в прошлое Рождество, в тот день, когда он приехал домой из Швейцарии и пошел искать ее; когда, нагруженные пакетами и коробками, они бежали вдвоем по серым, залитым дождем улицам, а потом пили шампанское в гостиной отеля «Митра». Воспоминание было таким пронзительно живым, что она слышала крики чаек, которых швыряло бурей в вышине, видела, как из витрин магазинов льется свет на мокрые тротуары, ощущала запах мандаринов и еловых ветвей. И она знала, что от этого ей никуда не деться. Как бы ни старалась, Эдвард навсегда останется у нее в душе. Один день — позади, сказала она себе. Один день без него. Казалось, что это первый шаг тысячемильного пути.

К тому времени как в субботу утром Боб Сомервиль вернулся в Аппер-Бикли, произошло несколько различных по своему значению событий, среди которых были и весьма тревожные.

Пропала было Мораг — убежала охотиться в вересковые пустоши, — а когда вернулась, то у нее в густой шерсти обнаружили четырнадцать намертво присосавшихся к коже клещей, которых необходимо было удалить. Отвратительную и болезненную операцию взяла на себя Джудит — Бидди была для этого слишком брезглива; к тому же, Джудит однажды видела, как полковник Кэри-Льюис проделывал то же самое над Тигром. Избавив собаку от паразитов, нужно было загнать ее в ванну и обработать дезинфицирующим средством; эта процедура внушала бедняге Мораг такой ужас и отвращение, что под конец не только она, но и Бидди с Джудит были с головы до ног мокрыми.

В Австрии, в Оберзальцберге, герр Гитлер в торжественной речи перед своими генералами заявил, что уничтожение Польши — дело ближайших дней.

Бидди отбыла в гости к кому-то из своих великосветских приятелей — ее пригласили на партию в бридж; ей выпали хорошие карты, и, выиграв пять фунтов и шесть пенсов, она вернулась к ужину в жизнерадостном расположении духа.

Мир облетела зловещая новость: немцы и русские заключили пакт о ненападении. Теперь ничто, казалось, не в состоянии предотвратить войну.

Бидди и Джудит, вместе с супругами Дэгг и Лэпфорд и множеством прочих местных, явились в актовый зал школы и получили противогазы. Их несли домой с таким ужасом и осторожностью, словно это были бомбы, готовые вот-вот разорваться, и сложили под стол в холле, всей душой молясь, чтобы ими никогда не пришлось воспользоваться.

Как-то раз теплым, влажным вечером Билл Дэгг, явившийся поработать пару часов в саду, подошел к Бидди, когда она рвала на огороде салат для ужина. Опершись на лопату, он завел разговор о том, что ближнюю четвертину бывшего выгула для пони следует вскопать, удобрить навозом и засадить картошкой. Бидди отвечала, что на подготовку участка уйдет не один день работы, картошку она не очень любит и лучше, на ее вкус, оставить на выгуле зеленую травку; но Билл был решительно настроен на то, чтобы добиться своего. В конце концов, толковал он, сняв шапку и почесывая лысину, ежели не выйдет приструнить этого Гитлера, вся Англия будет голодать. Жалко хорошей землицы — лежит без пользы, — когда можно пустить ее в дело. А будет картошка, так и голодать не придется… Тут Бидди, до смерти замученная мошкарой, махнула на все рукой и дала согласие, и Билл, торжествуя, пошел искать моток веревки, чтобы отметить границы нового картофельного поля.



Джудит наконец завершила титанический труд по изготовлению штор. Последняя пара предназначалась для комнаты Неда, и Джудит направилась туда, чтобы их повесить. Это было самое маленькое помещение в доме; Нед спал на лежаке, устроенном под комодом красного дерева. На окнах висели темно-синие полотняные занавески, на белых стенах — групповые фотографии разных лет, начиная с учебы в приготовительной школе и кончая Дартмутским военно-морским колледжем, а также большое цветное изображение пышнотелой полуобнаженной девушки. В комнате имелся лишь письменный стол с настольной лампой да стул, Для другой мебели просто не было места. Чтобы приладить крючки к оконной раме, Джудит пришлось подвинуть стул и встать на него. Водрузив черные шторы на место, она повернулась, чтобы спуститься на пол, и взгляд ее неожиданно упал на старого плюшевого мишку, изъеденного молью и почтя полностью облысевшего, что сидел на постели дзоюродного брата. Ужасно трогательным было это соседство детской игрушки с пышногрудой блондинкой на плакате. Джудит задумалась о Неде; настоящим облегчением было занять мысли кем-то, кроме Эдварда. Вспомнились проведенные вместе приятные часы, и Джудит загорелась надеждой, что скоро они с Недом увидятся снова; в конце концов, он заменил ей родного брата.

— Джудит! — позвала ее снизу Бидди.

— Я здесь!

— Ты не видела мои секатор?

— Нет, но сейчас спущусь и поищу.

Она слезла со стула, придвинула его обратно к столу и вышла из комнаты Неда, закрыв за собой дверь.

Наступила суббота, 26 августа. Боб Сомервиль вернулся из Девонпорта, поспел домой как раз к полудню. Бидди, заслышав гудение его автомобиля, взбирающегося в гору к Аппер-Бикли, бросила свое дело (она чистила цветную капусту — миссис Лэпфорд по субботам и воскресеньям не приходила) и вышла через переднюю дверь из дому в тот самый момент, когда муж, усталый, какой-то помятый с виду, выбрался из машины. Он был в форме; фуражка с золотыми дубовыми листочками низко надвинута на лоб, старый френч уже слегка обвис на его дородной, коренастой фигуре, четыре золотые нашивки на пурпуре офицера инженерных частей истерлись и потускнели. Он поднял с переднего сиденья обшарпанный чемодан и портфель, подошел к жене и поцеловал ее.

— Я боялась, что ты не сумеешь вырваться.

— Однако я здесь.

— Все так ужасно. Я думала, у вас там, наверно, переполох.

— Так оно и есть. Паника не утихает ни на минуту. Но я хотел увидеть вас обеих.

Она подхватила его под руку, и они вместе вошли в дом. У лестницы она спросила:

— Хочешь выпить? Он покачал головой:

— Попозже, Бидди. Сначала поднимусь наверх, стащу с себя все и злезу в уютную домашнюю одежду. Тогда, может, снова стану самим собой. М-м, какой запах! Что на обед?

— Ирландское рагу.

— Объеденье!

С маскировочными шторами было покончено, швейную машинку убрали, и столовая опять оказалась в их распоряжении, после того как целую неделю приходилось есть на кухне. Джудит накрыла на стол, а когда спустился Боб в старых вельветовых штанах и полинялой чистой рубашке, вышла с ним поздороваться, и дядя чуть не раздавил ее в своих нежных медвежьих объятиях. Бидди сняла кухонный передник, и все они вышли в палисадник, чтобы выпить, сидя на солнышке. Боб взял себе пиво, Джудит — сидр, а Бидда — джин с тоником. Бобу рассказали о Билле Дэгге с его картошкой и о клещах у Мораг (о противогазах и о русско-германском договоре промолчали). Гладя Мораг по голове, Боб втолковывал собаке, что она — безмозглая пакостница и неряха, а она, усевшись рядом с ним, улыбалась.

Он откинулся на спинку кресла и повернул лицо к солнцу. С пчелиным жужжаньем в небе медленно проплыл самолет. Боб сказал:

— Надеюсь, эти выходные у нас свободны от гостей и приглашений.

— Я пригласила кое-кого сегодня вечером, выпить по стаканчику, — сообщила ему Бидди. — Всего лишь старые друзья. А больше ничего такого.

— И кто?

— Баркинги и Торнтоны. Ничего особо официального. — Она помедлила в нерешительности. — Но если хочешь, я все отменю. Они поймут. Просто я подумала, что всем нам не помешает немножко встряхнуться.

— Нет, не надо ничего отменять. Я буду рад с ними увидеться. — Самолет исчез вдали, растворившись в пушистом облаке. — Это все?

— Все.

— Когда они приедут?

— В половине седьмого.

Он задумался и после минутного молчания предложил:

— А почему бы нам не пригласить мисс Лэнг?

Джудит наморщила лоб. По предыдущим визитам ей были знакомы Баркинги с Торнтонами. Чета Баркингов, отставной военный моряк с супругой, приобрела небольшой дом в Ньютон-Феррарз с выходом к воде, с собственным слипом[2] для их парусной шлюпки. В случае начала военных действий Джеймс Баркинг будет призван на действительную службу. Бидди знала это, что и послужило одной из причин для того, чтобы их пригласить. Торнтоны, Роберт и Эмили, жили в Эксетере. Он был адвокатом, а кроме того — капитаном батальона Девонширского полка территориальной армии. Эмили Торнтон была приятельница Бидди по бриджу и теннису. А вот мисс Лэнг…

— Кто такая мисс Лэнг? — спросила она.

Бидди растолковала:

— Почтенная старая дева, в прошлом состояла на государственной службе, теперь на пенсии. У нее каменный домик на окраине города с желтой передней дверью, выходящей прямо на тротуар, и восхитительным садом позади. Боб в нее влюблен.

— Я в нее не влюблен, — спокойно возразил Боб. — Просто нахожу ее необыкновенно умным и интересным человеком,

— Сколько ей лет? — поинтересовалась Джудит. Бидди пожала плечами.

— Думаю, лет шестьдесят пять. Но она очень стройная, подтянутая и бодрая. Мы познакомились с ней на званом обеде у Моррисонов три месяца тому назад. — Она на минуту умолкла, задумавшись о мисс Лэнг, потом сказала: — Ты совершенно прав, Боб, надо пригласить ее. Я ей позвоню. Как ты думаешь, это не будет невежливо — приглашать ее в последний момент?..

— Она не из тех, кто обижается по пустякам.

— А она не будет стесняться и чувствовать себя немного лишней в нашей компании, где все давным-давно знакомы друг с другом?

—Дорогая моя Бидди, ты слишком внимательная хозяйка, чтобы позволить такому произойти. Да и трудно себе представить, чтобы мисс Лэнг хоть сколько-нибудь робела в какой бы то ни было компании. Судя по всему, она всю свою жизнь занималась организацией международных конференций, разъезжала по делам Лиги Наций и работала в посольствах в Париже и Вашингтоне. Так неужто она стушуется в присутствии нескольких девонширских сельских жителей?

— Мы встречались на днях, надо было тогда и пригласить ее. Но в актовом зале в школе, когда нам выдавали противогазы, мы стояли в разных очередях, да и момент, честно говоря, был не самый удачный для светских разговоров.

— Тогда позвони ей сейчас.

Бидди прошла в дом, сделала телефонный звонок и вернулась с сообщением, что мисс Лэнг очень обрадовалась и обещает быть в Аппер-Бикли в половине седьмого. Боб взял руку Бидди и поцеловал ее.

— Отличная работа! — похвалил он и вслед за тем признался, что не прочь заморить червячка. Бидди вернулась на кухню и, надев передник, занялась приготовлением ирландского рагу.

Мисс Лэнг чуть опоздала. Торнтоны и Баркинги уже получили напитки, закурили и теперь беседовали, как это бывает между близкими, давними друзьями. Через некоторое время Джудит удалось незаметно выскользнуть на кухню, где в духовке разогревались слоеные пирожки с курятиной, о которых Бидди, как видно, забыла. Еще немного — и они бы подгорели. Джудит, стоя у стола, перекладывала их на бело-голубую тарелку, когда увидела в окно кухни, как в ворота въехал маленький зеленый автомобиль и остановился у передней двери. Отвлекшись от пирожков, она пошла встречать последнюю гостью. На пороге она увидела изящную седую даму в серой фланелевой юбке и бордовой кофте — наряде хоть и скромном, однако чрезвычайно элегантном.

— Мисс Лэнг…

— Я опоздала.

— Ничего страшного.

Только я собралась выходить — телефон зазвонил. Всегда так бывает, правда?

У нее были ясные серые глаза, живые и умные, и Джудит подумалось, что вот такой, наверно, будет мисс Катто через двадцать лет,

— Итак, с кем я имею честь?

— Я племянница Бидди, Джудит Данбар.

— А, ну конечно, она рассказывала о тебе. Как я рада с тобой познакомиться. Приехала в гости к тете?

— Да, ненадолго… Проходите, пожалуйста.

В холле Джудит приостановилась. Вечеринка шла полным ходом, и звук голосов явственно доносился через открытую дверь гостиной.

— Вообще-то, я как раз вынимала из духовки пирожки, они немножко перестояли…

Мисс Лэнг понимающе улыбнулась.

— Ни слова больше. Не сомневаюсь, что они удались на славу. А я сама о себе позабочусь.

С этими словами она пересекла холл и вошла в открытую дверь гостиной. Джудит услышала голос Бидди:

— Ага, вот и мисс Лэнг! Какое удовольствие видеть вас… Джудит вернулась на кухню и с облегчением обнаружила, что пирожки в целости и сохранности — Мораг могла запросто их учуять, явиться в кухню на разведку и сожрать все угощение. Джудит красиво разложила их на тарелке и понесла в гостиную.

С приходом мисс Лэнг все поднялись с мест, чтобы быть представленными новой гостье, затем заново расселись, и разговор возобновился. Джудит подала на стол пирожки. Вечер продолжался.

Позже, когда она, сидя у окна в компании с Бидди и Эмили Торнтон, не без интереса прислушивалась к свежим сплетням теннисного клуба, к ним подошла мисс Лэнг; она загляделась в окно на сад и зеленый луг, на который уже ложились сумерки, потом заметила, что никогда бы не подумала, что у Бидди растут такие прекрасные розы.

Бидди, казалось, не питала иллюзий насчет своего единственного достижения на поприще садоводства.

— Это все конский навоз, — пояснила она. — У меня имеется доступ к неисчерпаемым запасам.

— Вы не сочтете за неучтивость, если я выйду и погляжу?

— Нет, конечно. Джудит вам все покажет… ты не против, дорогая?

— Я — ничуть… правда, всех названий сортов я не знаю…

Мисс Лэнг засмеялась.

—Это звучит так, словно нас будут друг другу представлять…

Она поставила свой бокал с хересом, и Джудит повела ее в сад, в то время как Бидди и Эмили Торнтон смаковали очередной, самый скабрезный из всех, слушок об их общем знакомце по теннисному клубу. Джудит с мисс Лэнг вышли через застекленную дверь в палисадник; здесь все еще стояли шезлонги, в которых они сидели перед обедом, по траве скакала трясогузка.

— Какой изумительный вечер! — заметила мисс Лзнг. — И какой у миссис Сомервиль отсюда вид, я и не подозревала! Мой дом стоит прямо на главной улице — никакого вида оттуда не открывается. Выйдя на пенсию, я решила, что лучше жить поближе к соседям и магазинам, чтобы не сделаться совсем беспомощной, когда окончательно одряхлею и не смогу больше водить машину. — Неторопливым шагом они направились через лужайку. — А теперь расскажи мне о себе. Ты и есть та племянница, которая отправляется в Сингапур?.. А вот роза — просто чудо, я знаю, как она называется, — «Ина Харкнесс». Какая крупная! — Мисс Лэнг остановилась понюхать бархатистый цветок. — И аромат абсолютно божественный… Когда ты отплываешь?

— По планам — в октябре.

— Сколько времени ты не видела своих родителей?

— Четыре года.

— Как долго… Жестокая пытка — такая разлука. Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Закончила школу, разумеется?

— Да, этим летом.

— Поступила в университет?

— Я пока не знаю результатов вступительных экзаменов.

— А-а, ожидание! Ужасная вещь. Помню-помню. Как долго ты планируешь пробыть в Сингапуре?

— Около года. Если я буду зачислена, то начну занятия в Оксфорде. Ради этого мне и придется возвращаться.

— Да это замечательно!.. Пожалуй, университетские годы чуть ли не самое счастливое время в моей жизни. — Мисс Лэнг не только походила на мисс Катто внешне, но и говорила точно так же. — И потом — языки, ты должна постараться овладеть языками, Французский ты, конечно, знаешь. А как насчет немецкого?

— Я никогда не изучала немецкий,

— А латынь?

— Только чуть-чуть.

— Жаль. При знании латыни испанский и итальянский даются в два раза легче… Как называется вот эта роза, я не знаю.

— Я тоже.

— Надо будет спросить у миссис Сомервиль.

— Сомневаюсь, что она сама знает. Она не очень разбирается в садоводстве.

— В таком случае придется посмотреть в энциклопедии. Как ты жила эти четыре года вдали от родителей? Кто давал тебе пристанище во время каникул?

Мисс Лэнг была так искренне заинтересована и вместе с тем так ненавязчиво деликатна в своем любопытстве, что Джудит моментально почувствовала себя с ней легко и смогла говорить о Кэри-Льюисах и о Нанчерроу объективно, в беспристрастном тоне — так, словно этот период ее жизни давно миновал, не оставив после себя никакого следа. Что само по себе было странно, ведь при разговоре об этом с Бидди или Бобом у нее всякий раз ком подкатывал к горлу. Она рассказала о тете Луизе, о Лавди и о том, какую доброту и великодушие проявили к ней Диана и Эдгар Кэри-Лыоисы.

Мисс Лэнг слушала с глубочайшим вниманием.

— Как много добрых людей на свете! — сказала она. — Я не скажу: тебе повезло — терпеть не могу этого слова. Оно словно бы предполагает, что человек выиграл в лотерею, где не требуется никакого особого умения. Но я очень рада за тебя, это, должно быть, сильно переменило всю твою жизнь.

— Конечно, хотя у меня была еще и Бидди. Я всегда знала, что могу к ней приехать.

— Да, но для твоих новых друзей ты, очевидно, стала родным человеком.

Они добрались до конца аллеи розовых кустов. Последней была «Желтая Спека». Полюбовавшись ею, мисс Лэнг остановилась и повернулась лицом к Джудит.

— Рада была поговорить с тобой. Надеюсь, мы видимся не в последний раз.

— Я тоже на это надеюсь, мисс Лэнг. Мисс Лэнг помялась, а потом сказала:

— Я еще не говорила об этом миссис Сомервиль, но я бы хотела, чтобы все вы звали меня Хестер. Теперь я жительница ваших краев, здесь мой дом. И потом, слишком долго я была мисс Лэнг.

Хестер… И Джудит вспомнила тот далекий день, когда миссис Кэри-Льюис впервые попросила звать ее по имени, и они втроем — Джудит, Диана и Лавди — катили с ветерком в открытом «бентли» и кричали хором, как безумные, на всю округу: «Диана!»

— С удовольствием буду звать вас Хестер, — сказала она.

— Вот и отлично. Однако мошкара начинает донимать. По-моему, нам пора вернуться к остальным.


С холма Хейтор открывались необъятные дали: пустые равнины Дартмура, крохотные деревеньки, рассыпанные тут и там, словно игрушки на ковре, долины, реки и поля, а в самой дали — поблескивающее серебром море. Джудит и Боб Сомервиль, вместе с Мораг, которая не отставала от них ни на шаг, пять миль карабкались в гору по тропинке, тянущейся через сплошной вереск, и, добравшись до конечной цели, присели в заросшем травой овражке под укрытием оказавшегося рядом валуна, чтобы передохнуть. Бидди с ними не пошла, она отправилась в церковь — необычный для нее порыв. Обед, уверила она их, можно перенести на более позднее время, так что торопиться назад в Аппер-Бикли не было надобности и можно было расслабиться.

Они сидели в дружелюбном молчании. Утреннюю тишину нарушали только негромкие деревенские звуки — блеяние овец, лай собак; где-то завелся автомобиль и пополз вверх по склону. По дороге сюда они слышали колокола маленькой, приземистой церквушки, теперь звон умолк. Легкий ветерок колыхал листы орляка.

Джудит сорвала травинку и стала отщипывать от нее узкие полоски. Потом сказала:

— Дядя Боб, мы можем поговорить?

Он вытащил трубку с кисетом и принялся набивать чашечку табаком.

Разумеется. Ты всегда можешь со мной поговорить.

— Об одном серьезном деле.

— Уж не об Эдварде ли Кэри-Льюисе?

Она повернула голову и посмотрела на него. Он чиркнул спичкой и раскурил трубку. Огонек погас, сладко потянуло табаком, тонкими серыми завитками стал подниматься дым.

— Бидди тебе рассказала…

— Конечно, рассказала. — Он положил спички обратно в карман старого твидового пиджака. — Она ничего от меня не скрывает, ты же сама знаешь. Я очень тебе сочувствую. Любить без взаимности — незавидная доля.

— Нет, речь не об Эдварде. Я насчет Сингапура.

— Что насчет Сингапура?

— Я не уверена, что ногу уехать. Я уж давно об этом думаю, но никому ничего не говорила. У меня ужасное чувство, будто я разрываюсь надвое. С одной стороны, я хочу ехать — очень-очень. Хочу увидеться с мамой, папой и Джесс больше всего на свете. Я ждала этого четыре года — каждый день, каждую минуту. Считала месяцы и дни. И мама, я знаю, тоже. В письмах она только и напоминала: остался всего лишь год, потом — всего лишь шесть месяцев, всего лишь три месяца… Она уже приготовила мою комнату и запланировала всевозможные чудесные развлечения вроде банкета в честь моего приезда и поездки на отдых в Пенангу. И место на теплоходе уже заказано, и все готово, и ничто не может мне помешать…

Она остановилась. Боб ждал, когда она продолжит.

— Война. Все окажутся в гуще событий, в самом пекле. Все, кого я люблю. Ты, и Нед, и все мои друзья. Джереми Уэллс, Джо Уоррен и Хетер тоже, наверно. И Афина Кэри-Льюис с Рупертом Райкрофтом… Он служит в Королевском драгунском полку и, по-моему, собирается жениться на ней. И друг Эдварда, Гас Каллендер, и Лавди, и сам Эдвард. Я знаю, что если поеду в Сингапур, то буду чувствовать себя как крыса, бегущая с тонущего корабля. Нет, я знаю, что мы не потонем, но не могу отделаться от этого чувства. На прошлой неделе мы с Бидди получали противогазы, запасались керосином и свечами, шили светомаскировочные шторы… а в это время в Сингапуре моя мама распоряжается множеством слуг, наряжается, играет в теннис, ездит в клуб и посещает званые обеды. Я бы тоже хотела всем этим заниматься, это была бы чрезвычайно интересная, взрослая жизнь, но я знаю точно — совесть замучила бы меня. Похоже, нет ни малейшей вероятности, что война хоть как-то затронет их, как было в мировую. У меня было бы такое чувство, точно я сбежала, спряталась, переложив грязную работу на других, — покинула поле боя.

Она замолчала. Боб не спешил с ответом. Наконец он произнес:

—Я понимаю тебя, но мне очень жалко твоих родителей, в особенности — твою мать.

—Зто-то и есть самое ужасное. Если бы не она, я бы ни секунды не раздумывала.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать, следующим летом будет девятнадцать.

— Ты могла бы пожить там год, а потом вернуться.

— Я не хочу рисковать. Может случиться все что угодно. Обратного рейса может не быть, и у меня не будет возможности вернуться. Застряну там на годы.

— А как университет? Я думал, ты будешь учиться в Оксфорде.

— Не раньше, чем через год. Да и результатов экзаменов у меня еще нет. Но мне кажется, с Оксфордом можно подождать. Не настолько это важно по сравнению с необходимостью просто остаться в Англии. Может быть, я и смогу поступить в университет, но в настоящий момент важнее всего, что я не хочу бежать. Удирать. Я хочу быть здесь, чтобы принести какую-то пользу и разделить вместе со всеми беды, которые на нас обрушатся.

Дымя своей трубкой, дядя Боб откинулся назад, прислонясь одетыми в твид плечами к заросшему лишайником граниту.

— Так что же ты хочешь от меня услышать?

— Я надеялась, ты поможешь мне принять решение.

— Я не могу этого сделать. Тебе самой надо решать.

— Это так трудно!

— Я скажу лишь две вещи. Если ты отправишься к родителям, никто, я убежден, не подумает о тебе дурно, не станет показывать на тебя пальцем. Слишком долго вы прожили врозь, и после всех этих лет разлуки, мне кажется, ты заслужила немножко счастья. Если же ты останешься… ты должна понять — тут будет несладко. Как бы там ни было, это твоя жизнь. Ты в ответе только перед собой..

— Если я останусь в Англии, ты ие будешь думать, что я поступила жестоко и эгоистично?

— Нет. Я буду думать, что ты выказала безграничный патриотизм и самоотверженность. И еще я буду очень гордиться тобой.

Патриотизм. Странное слово, нечасто произносимое вслух и подразумевающее чувства даже более глубокие, чем узы дружбы.

Джудит вспомнилась песня, которую пели хором ученицы «Святой Урсулы» в День Империи, День рождения короля и прочие подобные праздники. Слова величественного славословия Англии, взятые из Шекспира.


Жилиш,е славы, царственный сей остров.

Страна величия, обитель Марса,

Трон королевский, сей второй Эдем,

Самой природой сложенная крепость

Противу зол и ужасов войны.


«Я буду очень гордиться тобой»… Может быть, только это ей и было нужно.

— Наверно, я все-таки останусь. Позвоню в судоходную компанию и отменю свой рейс, а потом напишу маме. Знаю, она будет необычайно огорчена, но, я уверена, поймет меня.

— Думаю, лучше послать ей сначала телеграмму. С обещанием «подробностей в письме». И после этого, когда сожжешь за собой мосты, ты сможешь написать толковое, прочувствованное письмо, в котором выскажешь все то, что сказала мне сейчас. Мы на флоте называем это «дать письменное объяснение».

— Да, ты прав. Так я и сделаю. Прямо сейчас, как только мы вернемся. Ох, какая гора с плеч долой — не надо больше мучиться этим! Ты просто ангел, дядя Боб!

— Я только надеюсь, что ты не пожалеешь о своем решении.

— Этого, уверена, не произойдет. У меня уже гораздо лучше на душе. И если поднимется шум, ты ведь за меня заступишься?

— Я буду для тебя первой линией обороны. Теперь, когда это дело улажено, скажи, ты уже думала о том, чем будешь заниматься?

— Да. Я бы хотела вступить в любое добровольческое подразделение, но пока не получу какую-нибудь квалификацию, в этом нет большого смысла, не то я закончу тем, что буду чистить ружья, держать шнур какого-нибудь аэростата заграждения или стряпать на казенной кухне обеды. Хетер Уоррен, моя подруга из Порткерриса, собирается выучиться машинописи и стенографии. Я подумала, а почему бы и мне не заняться этим? Стенографировать и печатать на машинке — это не Бог весть что, но, по крайней мере, хоть что-то буду уметь. И я думала о том, чтобы вернуться в Корнуолл и пожить в Порткеррисе — попрошу миссис Уоррен, чтобы она приютила меня за плату. Я знаю, она согласится, она — само гостеприимство. Я была там в гостях много раз, а если Джо уйдет в армию, то я смогу занять его комнату.

— Порткеррис, значит?

— Да.

— Не Нанчерроу?

— Нет. И не только из-за Эдварда. Думаю, я и так зажилась у Кэри-Льюисов. Должна же я когда-нибудь стать самостоятельной. И потом, Нанчерроу слишком обособленно расположен — ничего на целые мили вокруг; если бы я задумала посещать какие-нибудь курсы, это было бы ужасно неудобно.

— Ты и вправду хочешь вернуться в Корнуолл?

— Не очень. Положа руку на сердце, мне, наверно, нужно бы еще капельку побыть вдалеке от всего этого, я еще не совсем пришла в норму.

— Тогда оставайся здесь,

— Не могу. Не жить же мне у вас бесконечно.

— Почему бесконечно? Только какое-то время. Я бы хотел, чтобы ты осталась. Прошу тебя, оставайся.

Джудит удивленно посмотрела на него — твердый, суровый профиль, густые брови, торчащая изо рта трубка. От ее взгляда не укрылись и седеющие волосы, и глубокие морщины, идущие от носа к подбородку, и внезапно стало нетрудно представить, как он будет выглядеть в глубокой старости.

— Почему ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила она тихо.

— Я хочу, чтобы у Бидди была компания.

— Но у нее целая толпа друзей!

— Она скучает по Неду, и Бог знает, что может случиться со мной. Ей хорошо с тобой. Будете поддерживать друг друга.

— Но мне необходимо что-то делать. Я ведь хочу научиться печатать и стенографировать.

— Ты можешь заняться этим здесь. Будешь ездить в Эксетер или в Плимут.

— Но как я буду мотаться туда и обратно? Ты же сам говорил, что прежде всего будет строго нормировано потребление бензина. Я не смогу пользоваться своей машиной, а из Бави-Трейси ходит только один автобус в день.

Дядя Боб засмеялся.

— Как вы дотошны, девушка! Любой офицер счастлив будет заполучить такую машинистку! — Он выпрямился и, наклонившись вперед, стал выколачивать трубку о каблук своего башмака. — Почему бы нам не решать проблемы постепенно, по порядку? Всему свой черед. Я что-нибудь придумаю, обещаю тебе. Я не брошу тебя в подвешенном состоянии, со мной ты не окажешься не у дел. Только оставайся с Бидди.

Ее сердце переполнилось вдруг любовью к нему. «Ладно», — сказала она и, подавшись вперед, поцеловала обветренную щеку Боба, а он в ответ крепко прижал ее к себе. Мораг, разлегшаяся в папоротнике чуть поодаль, поднялась и подошла выяснить, чем они тут занимаются. Дядя Боб нежно шлепнул ее рукой по лохматому боку:

— Ну, лентяйка, идем домой!..

Домой они вернулись только к половине третьего — усталые, голодные, с пересохшим горлом и с ноющими после отличного моциона ногами. Прогулка получилась прекрасная. Они приблизились к Аппер-Бикли со стороны вересковых пустошей, перелезли через каменную ограду на дальней границе выгула для пони и стали спускаться по покрытому дерном пастбищу к дому. Бегущая впереди Мораг, охваченная спортивным задором, перемахнула через ограду, точно лошадь в скачках с препятствиями, и понеслась к задней двери, возле которой стояла ее миска с водой.

Джудит и дядя Боб не стремились за ней угнаться. Спустившись к ближнему краю выгула, они остановились, чтобы взглянуть на отведенный под картошку участок, за который так горячо ратовал Билл Дэгг. Границы аккуратного прямоугольника были отмечены натянутой веревкой, и около одной четверти было уже вскопано; перед ними лежала готовая к посадке, очищенная от травы и сорняков темная глинистая почва. Джудит нагнулась, подобрала горсть земли — от нее пахло сладкой сыростью, — потом разжала пальцы, и комочки посыпались вниз.

— Бьюсь об заклад, тут такая картошка вырастет, что все будут завидовать, — заявила она.

— Не забывай, ее еще надо будет выкопать. Я такую работу не жалую, пусть уж Билл Дэгг занимается…

Дядя Боб повернул голову и прислушался. Джудит тоже прислушалась и поняла, что к ним приближается какая-то машина. Вот она замедлила ход и повернула, начиная подъем по склону. Боб нахмурился.

— Интересно, кто это к нам пожаловал…

Они встали бок о бок, выжидательно глядя в сторону распахнутых ворот. Шум мотора становился все громче, вскоре на дороге показался автомобиль и свернул к въезду в Аппер-Бикли. Шины заскребли по гальке. За рулем темного служебного автомобиля ВМС сидел офицер.

—Вот ч-черт! — прошептал Боб.

— Кто это?

— Мой связной.

Машина затормозила, и из нее выскочил молодой человек в лейтенантской форме. Боб двинулся ему навстречу, пригибая высокую голову под бельевой веревкой. Джудит с минуту постояла в нерешительности, затем вытерла испачканную землей руку о брюки и медленным шагом последовала за дядей.

Лейтенант выступил вперед и отдал честь.

— Здравия желаю, сэр.

— Уайтейкер, что вы здесь делаете?!

— Поступил приказ, сэр. Примерно час назад. Я выехал немедленно, сэр. Подумал, что лучше будет доставить вам лично.

— В служебной машине?

— Как я понимаю, вам понадобится транспорт, сэр. Депеша перешла из рук в руки. Боб Сомервиль — в пыльных ботинках и в старом твидовом пиджаке, волосы взъерошены, — углубился в чтение. Джудит с тревогой следила за его лицом, но оно оставалось непроницаемым. Через минуту он оторвался от бумаги.

— Да, — сказал он лейтенанту Уайтейкеру, — это лучше было доставить лично. Хорошо. Благодарю вас. — Он посмотрел на часы. — Мне потребуется пятнадцать минут. Я должен переговорить с женой, перехватить бутерброд или что-нибудь на скорую руку, собрать вещи.

— Хорошо, сэр.

Боб повернулся, намереваясь идти в дом, но в последний момент вспомнил о Джудит, которая потерянно стояла тут же, чувствуя себя лишней.

— Ах да, Уайтейкер, познакомьтесь с моей племянницей, Джудит Данбар. Почему бы вам не сообщить ей некоторые детали? Если вы будете милы с нею, она, возможно, угостит вас чаем.

— Надеюсь, сумею заслужить это, сэр, большое вам спасибо.

— Пятнадцать минут.

— Я подожду, сэр.

Дядя Боб пошел в дом. Дверь плотно захлопнулась за ним, и Джудит поняла, что в эту минуту он не хочет видеть никого — только побыть наедине с Бидди. Недобрые предчувствия всколыхнулись в ней, воображение разыгралось, в голову полезли всякие ужасы: вражеское нападение, какая-нибудь катастрофа на флоте, дурные вести о Неде.

— Что случилось?

— Экстренный вызов, — разъяснил лейтенант Уайтейкер. — Командующий флотом метрополии вызывает капитана Сомервиля в свой штаб, — У Джудит от сердца отлегло: ничего из тех ужасов, которые нарисовало ее воображение. — Срочно. Потому я и пригнал штабной автомобиль.

— Где этот штаб находится?

— На Скапа-Флоу.

— И вы собираетесь везти его на машине до Скапа-Флоу?! Лейтенант Уайтейкер засмеялся, и тут же стало ясно, что этому суровому, подтянутому военному тоже не чуждо ничто человеческое.

— Нет, предполагаю, капитана Сомервиля доставит морская авиация.

— Нед служит на Скапа-Флоу.

— Я в курсе.

— Все это так неожиданно. — Она заглянула ему в глаза и, прочитав в них сочувствие, постаралась улыбнуться. — Похоже, теперь все так будет…

После этого лейтенант Уайтейкер отбросил всякую официальность и превратился в высшей степени приятного и обходительного молодого человека.

— Послушайте, — предложил он, — почему бы нам не присесть где-нибудь и не выкурить по сигарете?

— Я не курю.

— Ну… тогда вы просто посидите со мной.

Они направились к каменным ступенькам, которые вели на лужайку для сушки белья, и сели там. Солнце пригревало; вскоре к ним присоединилась Мораг. Лейтенант поинтересовался, чем они с капитаном Сомерзилем занимались до его приезда, и Джудит рассказала ему о прогулке на Хейтор, о виде, который открывается с вершины; объяснила, что намеревается до поры до времени пожить с Бидди в Аппер-Бикли, и, пока говорила все это, поняла, что теперь у дяди Боба не будет ни времени, ни возможности обременять себя заботами о ее будущем. Придется самой о себе подумать.

Ровно через пятнадцать минут Боб появился снова, на этот раз — вместе с Бидди. Лейтенант Уайтейкер затушил сигарету, расторопно вскочил на ноги и направился пожать Бидди руку. У Бидди был слегка растерянный вид, но она уже долгое время прожила замужем за офицером ВМС и научилась по-философски стойко переносить непредвиденные расставания. Что касается дяди Боба, то в форме, «при исполнении», он казался недосягаемым и всесильным, не то чтобы совсем чужим, но каким-то отстраненным, как будто мыслями был уже где-то далеко, целиком поглощенный другой своей жизнью — службой.

Лейтенант Уайтейкер принял у него багаж и уложил все на заднее сиденье машины. Дядя Боб обернулся и обнял жену.

— До свидания, любимая. Они поцеловались.

— Постарайся увидеться с Недом. Передай ему привет,

— Обязательно.

Теперь настала очередь Джудит.

— До свидания.

— До свидания, дядя Боб. Они крепко обнялись,

— Береги себя, — наказал он ей на прощание; она с улыбкой пообещала.

Лейтенант Уайтейкер ждал, держа дверцу открытой для Боба. Тот уселся на переднее место, дверь захлопнулась, лейтенант Уайтейкер обошел машину спереди и сел за руль.

— Пока!

Машина выехала через ворота и скрылась. Боб Сомервиль уехал. Бидди с Джудит перестали махать вслед. Они слушали шум мотора, пока он совершенно не стих, и потом повернулись друг к Другу.

— Как ты? — спросила Джудит.

— Отвратительно. — Бидди удалось выдавить из себя кривую улыбку. — Иногда у меня возникает желание уничтожить весь военно-морской флот. Бедняга! Носится, как угорелый, взад-вперед, перехватит наспех бутерброд с ветчиной, и вся еда. Но он-то, миленький, рад без памяти. Такая честь! Такое престижное назначение. И я тоже очень за него рада. Жаль только, что все произошло так быстро и что Скапа-Флоу так далеко, на другом конце страны. Я спросила его, нельзя ли мне поехать с ним, но он сказал, что об этом не может быть и речи. Так что придется мне сидеть тут. — Она глянула на Джудит, — Он сказал, ты собираешься остаться ненадолго.

— Ты не против?

— Знаю, это звучит глупо, но сейчас я бы просто не пережила, если б мне пришлось остаться совсем одной. Такое счастье, что здесь будешь ты. О Боже мой… — Она затрясла головой, пытаясь удержать слезы. — Что это на меня вдруг нашло…

— Ну-ну… — Джудит взяла ее под руку, — пойдем, вскипятим чайку, заварим покрепче…

Впоследствии Джудит всегда считала то августовское воскресенье и отъезд дяди Боба реальным началом войны. События последующей недели: мобилизация флотских, призыв запасников, нападение немцев на Польшу и объявление о начале военных действий в речи мистера Чемберлена — все это осталось у нее в памяти всего-навсего как заключительные формальные штрихи, предваряющие первую вспышку ожесточенной битвы, которой суждено было длиться без малого шесть лет.


«Аппер-Бикли, Южный Девон.

13 сентября 1939 г.

Дорогая Диана!

Простите, что не написала вам раньше, но столько всего происходило, времени на письмо как-то не оставалось. Ужасно неприятно было покидать всех вас в такой спешке, не имея возможности попрощаться с каждым, но я знала, что вы все поймете.

(Тут Джудит скрестила пальцы и подвела под памятную свою небылицу счастливое окончание.)

Тетя Бидди действительно сильно хворала, и я рада была, что приехала; у нее был сильный грипп, но теперь ей уже гораздо лучше.

(Уф-ф!..)

Не считая того, что началась война (и, в каком-то смысле, это даже к лучшему — после того, что все мы пережили за две последние кошмарные недели), у меня есть для вас масса новостей. Первая новость: я решила отказаться от путешествия в Сингапур. Причины, которые привели меня к этому решению, слишком многообразны и труднообъяснимы, но суть состоит в том, что я почувствовала себя просто неспособной удрать на Восток и преспокойно наслаждаться жизнью в то время, как здесь мои соотечественники готовятся сражаться с врагом. Я знаю, мое пребывание в Англии совершенно ничего не меняет и ни капельки не поможет, но, по крайней мере, душа будет у меня на месте. Самое трудное было — сообшцть родителям. Первым делом я отменила свой рейс, потом послала им телеграмму. Ответ пришел почти сразу (в голове не умещается, как возможна подобная скорость!) — многие страницы и все об одном: родители умоляли меня изменить решение, но я знала, что дядя Боб поддерживает меня, и не отступилась. Я написала им очень длинное письмо, где изложила все свои доводы, и очень надеюсь, что они поймут, каково нынче в Англии и какие чувства владеют сейчас людьми. Как каждый закатывает рукава, готовясь к самому худшему. Надеюсь, вы не сочтете меня отъявленной эгоисткой. Так, вероятно, думает моя мама, но она разочарована, можете себе представить, каково ей — ждала, предвкушала наше воссоединение, а я разбила все ее надежды.

Как бы то ни было, я остаюсь.

Другая новость: дядя Боб отправился в Скапа-Флоу, чтобы принять пост капитана инженерных войск в штабе командующего флотом метрополии. Он был экстренно определен на эту должность и срочно отправился к новому месту службы, и, конечно, все мы в восторге от его нового назначения, несмотря на то что теперь страшно по нему скучаем. Естественно, Бидди не может поехать туда и быть вместе с ним, ей придется остаться здесь. Я какое-то время поживу с ней.

Думаю, в скором времени она начнет работать в Красном Кресте или вступит в добровольческое женское подразделение, но пока дел и так хватает, самим надо держаться на плаву. Миссис Лзпфорд, ежедневно приходившая к тете Бидди кухарка, покидает нас, она намеревается пойти поваром на какую-то фабрику близ Эксетера — говорит, что это ее долг. Зато миссис Дэгг, которая убирает в доме, пока что не собирается уходить. Ее муж работает на ферме, и она решила, что первейший ее долг, ее главная трудовая повинность в военное время — следить за тем, чтобы он всегда был хорошенько накормлен!

Что касается меня, то я еще до отъезда дяди Боба решила, что должна освоить машинопись и стенографию. Сперва я недоумевала, где мне этому выучиться: место у нас тут достаточно глухое, однако все утряслось. У Бидди есть подруга, мисс Лэнг, государственная служащая на пенсии, поселившаяся в Бави-Трейси. На днях она приезжала в гости, и после бриджа мы разговорились; я рассказала ей о своих планах, и она пообещала, что будет меня учить. Она явно дело знает, и я не сомневаюсь, что выучусь в два счета. Все равно что заниматься с домашним учителем! Набью руку, добьюсь приличного темпа, и тогда, наверно, пойду служить. Скажем, в женскую вспомогательную службу военно-морских сия. Пусть хотя бы из-за формы — она у них такая нарядная!

Очень надеюсь, что у вас все здоровы. Я так по всем вам скучаю! Интересно, справилась ли Мэри со светомаскировочными шторами. Я занималась этим у Бидди, времени ушло — целая неделя, это притом, что дом — крошечный по сравнению с Нанчерроу. Я очень расстраивалась, что пришлось уехать так внезапно, и пожалуйста, передайте от меня привет полковнику, Мэри, Неттлбедам, Лавди, тете Лавинии и всем-всем.

Да, кстати: письмо с результатами моих университетских экзаменов наверняка пришлют к вам в Нанчерроу, а может быть, мисс Катто позвонит вам и сообщит об этом. В любом случае, когда поступят новости, не будете ли вы добры, если вас не затруднит, переслать результаты мне… или же пусто Лавди мне позвонит. Мне очень не терпится узнать. Пускай это и не имеет особого значения. Теперь уж я вряд ли когда-нибудь попаду в университет.

Как всегда, с наилучшими пожеланиями,

Джудит».


Не прошло и двух недель, как в Аппер-Бикли прибыл ответ на это письмо. Вместе с остальной корреспонденцией он вывалился из почтового ящика на половик — огромный, пухлый конверт, надписанный детскими каракулями Лавди, которые, наряду с ее безнадежной безграмотностью, на протяжении нескольких лет приводили в отчаяние мисс Катто. Джудит удивилась: ни разу не получала она писем от Лавди, да та и не писала сроду ничего, кроме коротеньких записок с выражением благодарности за гостеприимство, которые после визита в гости принято слать хозяевам. Джудит прошла с письмом в гостиную, забралась с ногами в угол дивана и разрезала тяжелый конверт.

Внутри оказались результаты ее вступительных экзаменов и внушительная кипа сложенных листочков дорогой почтовой бумаги, какой пользовались в Нанчерроу. Первым делом она с чрезвычайной осторожностью, словно в руках у нее было нечто взрывоопасное, развернула экзаменационную ведомость и взглянула на результаты. Поначалу она не могла поверить своим глазам, но уже в следующую секунду на нее нахлынули чувства иного рода: облегчение, буйная радость, удовлетворение. Будь рядом с ней кто-нибудь из ее сверстников, она вскочила бы на ноги и пошла в пляс от восторга, но лишь для самой себя казалось довольно глупо устраивать такое представление, Бидди же поехала в Бави-Трейси делать прическу; поэтому Джудит удовольствовалась тем, что еще раз прочла результаты, затем отложила их в сторону и принялась за многословное послание от Лавди.


Дорогая Джудит!

«Нанчерроу, 22 сентября.

С огромной радостью получили твое письмо, и оно до сих пор лежит на мамином письменном столе, но ты сама знаешь: для нее письма писать — острый нож; короче, она попросила меня ответить тебе. Охотно беру на себя эту повинность, тем более что за окном льет как из ведра и заняться все равно больше нечем.

Прежде всего, вот твои результаты. Пришло письмо, и я просто не могла не вскрыть его, хоть оно и было адресовано тебе; я зачитала его вслух за завтраком, и все — мама, папчик и Мэри — кричали тебе «браво!». Ты умница. Все эти зачеты и даже два «отлично». Мисс Катто от радости за тебя пустится отплясывать фанданго. Пусть ты и не будешь учиться в университете — зато теперь, когда придет твой аттестат, ты сможешь вставить его в рамку и повесить в уборной или в другом подходящем для этого месте.

Ты молодец, что не поехала в Сингапур. Не знаю, смогла бы я проявить такую же твердость и отказаться от всех тех удовольствий, которые тебя там ждали. Надеюсь, твоя мама простила тебя — ужасно знать, что на тебя сердятся. И какие потрясающие новости о твоем дяде! Должно быть, он невероятно умный, ответственный и знает, свое дело как никто другой, раз ему поручили эту работу. Надо будет найти Скапа-Флоу в атласе. Это ведь чуть ли не за Полярным Кругом. Надеюсь, он не забыл запастись шерстяным бельем.

У нас много нового. Ушел Палмер — поступил в Легкую пехоту герцога Корнуолльского. Джанет и Песта все никак не могут решить, куда им податься, хотя их вовсе не призывали на службу. Джанет подумывает о том, чтобы пойти в санитарки, а Песта вроде собирается куда-то на производство оружия, боеприпасов и военного снаряжения: говорит, что судна за больными выносить — это не по ней. Как бы там ни было, думаю, что в скором времени они нас покинут. Неттлбеды остаются незыблемы, слава Богу, они не в том возрасте, чтобы идти воевать. Хетти тоже пока с нами. Она страстно мечтает пойти в армию и франтить в хаки, но ей ведь всего семнадцать (не подходит по возрасту), а миссис Неттлбед без устали твердит ей, что такую глупышку, как она, нельзя пускать в общество развязной солдатни. По-моему, миссис Неттлбед чересчур к ней сурова, просто без Хетти ей самой придется скоблить кастрюли.

Мэри все трудится над светомаскировочными шторами. Уж она шила-шила… так что в конце концов мама приискала ей в помощницы некую мисс Пенберти. Живет та в Сент-Бериане; каждый день приезжает к нам на велосипеде и шьет; от нее ужасно пахнет потом, и нам ничего не остается, как держать все окна открытыми. Некоторые комнаты все еще не затемнены, и вечером нам даже двери туда не открыть. Скорей бы уж мисс Пенберти все закончила и убралась восвояси.

Мама проводила собрание Красного Креста в большой гостиной, а папчик расставил везде ведра с водой на случай, если мы загоримся. На улице холодает. Когда наступит зима, мы собираемся зачехлить большую гостиную и перебраться в малую. Папчик говорит, что надо беречь топливо и сажать побольше овощей.

Теперь новости о других. Оставила это напоследок, потому что не хочу никого упустить из виду.

Тетя Лавиния жива-здорова, уже понемногу встает и сидит у камина. Ей, бедняжке, не позавидуешь — увидеть еще одну войну! Ведь она уже пережила англо-бурскую и мировую. А теперь еще эта. Слишком много на одну человеческую жизнь.

После твоего отъезда мы все ужасно по тебе скучали; правда, и остальные разъехались почти сразу же. Сначала Джереми, за ним — Руперт, который помчался не куда-нибудь, а в Эдинбург, в какую-то Редфордскую военную часть, куда из Нортгемптона переехали кавалерийские лошади, — надеюсь, их повезли туда на поезде: слишком далекий путь, чтобы преодолеть его своим ходом. Продолжение о Руперте смотри ниже.

Вслед за ним отбыли Эдвард с Гасом. Эдвард сейчас находится на какой-то учебной базе, но где именно, мы не знаем, потому что его обратный адрес — «где-то в Англии». У мамы есть номер какой-то полевой почты, куда она может посылать ему письма до востребования, но она изводится, не зная его точного местопребывания. Уверена, он там отлично проводит время — летает себе да попивает в столовой пиво.

А Гас отправился в Абердин — там располагается штаб «Гордонских горцев». Прощаться с ним было просто невыносимо. Ни по кому из остальных я не плакала, только по нему. Разве не ужасно — только успеешь познакомиться с единственным человеком, в которого можно было бы влюбиться, и из-за какого-то подлого мерзавца Гитлера приходится с ним расставаться. Я залила всю постель слезами, но теперь уже не плачу, потому что получила от него письмо и написала ответ. У меня осталась его фотография (я щелкнула его своим фотоаппаратом), я ее увеличила (стало немного расплывчато, но вообще ничего), вставила в рамку, и теперь снимок стоит у меня возле кровати. Каждый день перед сном я желаю ему доброй ночи, а утром с ним здороваюсь. Даю голову на отсечение, в килте он выглядит бесподобно. Попытаюсь уговорить его, чтобы он прислал мне свою фотографию в форме.

Возвращаюсь к Руперту.

Через три дня после его отъезда Афина внезапно заявила, что тоже едет в Эдинбург, села на поезд и была такова. Можешь себе представить?! Живет в гостинице «Каледонская», по ее словам, громадной и до ужаса викторианской, а в Эдинбурге жуткий холод, но все это, видно, для нее ерунда, потому что время от времени она может видеться с Рупертом. Раз уж холод ей стал нипочем, значит, она в него, точно, влюблена.

Что касается меня, то я сижу на месте и никуда не рвусь. Мама намерена завести уйму кур, они и будут для меня повинностью военного времени. А Уолтер Мадж обещал научить меня водить трактор, тогда я смогу помогать на ферме. Мне, вообще-то, все равно, чем заниматься — паровой котел топить или драить уборные, лишь бы никто не говорил, чтоя должна встать на учет или отправляться куда-нибудь служить.

Только что появилась миссис Неттлбед с радостным известием отом, что будет введена нормированная продажа горючего и запрещается делать большие запасы. Одно небо ведает, как мы будем возить продукты — на велосипеде до Пензанса путь неблизкий. Начнем, видно, резать уолтеровых овец!

Горю желанием снова увидеть тебя. Возвращайся как только сможешь. Мэри спрашивает, не прислать ли тебе что-нибудь из зимней одежды.

Люблю, люблю, люблю.

Лавди.

P. S. СВЕЖАЙШИЕ НОВОСТИ! Минуту назад — звонок из Эдинбурга. Папчик взял трубку у себя в кабинете. Афина и Руперт поженились. Они расписались там же на месте, свидетелями были денщик Руперта и водитель такси. В точности так, как всегда хотелось Афине. Мама с папчиком разрываются между восторгом и яростью из-за того, что не присутствовали на церемонии. По-моему. Руперт им в самом деле нравится. Когда Афина вернется к нам, неизвестно. Вряд ли это очень весело — выйти замуж и жить одной в гостинице».


Джудит сложила страницы письма и убрала его обратно в конверт вместе с экзаменационным табелем. Она не стала вставать с дивана, где так удобно пристроилась, и, устремив взгляд в окно, задумалась о Нанчерроу. Мысленно она снова была там. Представила, как расписываются в загсе Афина с Рупертом, как Мэри корпит над светомаскировочными шторами, увидела Гаса в килте, полковника с ведрами воды, Лавди в окружении квохчущих кур. И Эдварда. «Где-то в Англии». На учебной базе. Чему он там учится? Сертификат летчика у него уже есть… Ну и глупый же вопрос! Он учится сражаться, вот чему. Пикировать с поднебесья, поливать врага огнем и сбивать вражеские бомбардировщики. «Он там отлично проводит время — летает себе да попивает в столовой пиво».

С того самого воскресенья, последнего ее дня в Нанчерроу, между ними не было никакой связи, так что первые новости об Эдварде она узнала лишь теперь, из письма Лавди. Джудит не порывалась ни писать, ни звонить ему, зная, что все уже сказано и говорить им больше не о чем, и все еще содрогаясь при воспоминании о собственной наивности и о том убийственном ударе, который он нанес ей своим равнодушием. Эдвард в свою очередь тоже не писал и не звонил, да она на это и не надеялась. Он сколько мог старался быть ей преданным и чутким другом, но терпению любого мужчины рано или поздно приходит конец. Вероятно, ее торопливое бегство из Наичерроу, когда она даже не дождалась его, чтобы попрощаться, до крайности раздосадовало Эдварда и стало последней каплей. Да и зачем, с какой стати ему гоняться за Джудит? В его жизни всегда будет полно обворожительных женщин, толпами спешащих упасть к нему в объятия.

И все-таки невозможно было бесстрастно думать о нем. Вспоминать его лицо и голос, его смех и прядь волос, которая вечно падала ему на лоб и которую он то и дело отводил назад. Все в нем заставляло ее сердце трепетать.

Приехав в Девон, она изо всех сил старалась противостоять соблазну пустых мечтаний: что вот-де она услышит, как в гору поднимается машина, и это будет Эдвард, приехавший за ней, приехавший потому, что не может без нее жить. Такие фантазии бывают только у детей, которые верят в сказки со счастливым концом, но она-то уже вышла из детского возраста. Однако бессмысленные грезы вторгались в ее сны, и Джудит ничего не могла с этим поделать. В сновидениях она оказывалась в каком-то месте, где ее охватывало чувство невыразимого блаженства, ибо она знала, что Эдвард тоже где-то здесь, неподалеку, и уже спешит к ней. Она просыпалась счастливая, но счастье ее тут же испарялось, как призрак, в безжалостном свете утра.

Все кончено. Теперь при воспоминании об Эдварде ее уже не одолевало желание плакать, так что дело, может статься, шло к улучшению. Без сомнения, все могло быть хуже, а она, по крайней мере, сдала экзамены в университет… В таких житейских радостях оставалось ей пока черпать силу и утешение. Уверенность в себе превыше всего, учила ее мисс Катто, и в конечном счете «два отличия» — наивернейшее средство, чтобы хоть чуть-чуть воспрянуть духом…

Хлопнула дверь, и она услышала голос Бидди. Тетя, с «горячей» завивкой на голове, уже дома. Джудит поднялась с дивана и пошла к ней, горя нетерпением рассказать все новости.

Прошел почти весь сентябрь, прежде чем занятия стенографией и машинописью сдвинулись наконец с мертвой точки: самой Хестер Лэнг необходимо было провести определенную подготовку. У нее имелась настоящая, а не переносная, как у дяди Боба, печатная машинка — внушительный агрегат, но нужно было привести ее в порядок; в магазине в Эксетере ее почистили, заправили новой лентой и снабдили щитком, чтобы Джудит не могла подглядывать, косясь на клавиатуру. Хестер купила и парочку практических руководств: немало времени минуло с тех пор, как сама она изучала основы той и другой науки, и ей требовалось освежить память. Наконец она позвонила и сообщила, что все готово.

На следующий день Джудит спустилась по холму в город и направилась к дому Хестер. У нее было такое ощущение, будто она опять идет в школу — вернулась после каникул на рождественский триместр. В воздухе пахло осенью, листва желтела; дни становились все короче, и с каждым вечером ритуал затемнения окон происходил чуть раньше… скоро уже и чай, в половине пятого, придется пить с наглухо задернутыми шторами. Джудит скучала по тем временам, когда можно было сидеть дома у окна и любоваться долгими сумерками. Томиться же теперь взаперти при электрическом свете было все равно, что оказаться в тюрьме.

Сейчас, в девять часов утра, воздух был прозрачен и свеж, пахло дымом костра, на котором чей-то садовник жег мусор. За субботу и воскресенье они с Бидди насобирали не один фунт ежевики с живых изгородей на полях местной фермы, и тот же фермер обещал им кучу дров — обломки ствола старого вяза, поваленного бурей в прошлую зиму. Билл Дэгг привезет их на тракторе с прицепом в Аппер-Бикли и сложит штабелем, как брикеты торфа, у стенки гаража. Топка дровами поможет им сберечь запасы угля, которые, при существующем положении дел, неизвестно когда удастся пополнить.

Двухэтажный, из серого камня дом Хестер входил в ряд стандартных домов вдоль улицы, примыкающих друг к другу боковыми стенами. Соседские домики смотрелись несколько блекло и невыразительно — черные или коричневые передние двери с облезшей краской, в окнах — зеленые горшки с геранями в кружевном обрамлении занавесок. У Хестер же входная дверь была желтая, как сливочное масло, а сверкающие чистотой окна были прикрыты изнутри белоснежным тюлем. У входа, возле старой железной сетки для очистки подошв, она посадила ломонос, и он уже вовсю карабкался вверх по фасаду. Все эти прелести были призваны создать впечатление, что домик Хестер не собирается опускаться до своих невзрачных соседей.

Джудит нажала на звонок, и Хестер ей открыла. Выглядела она, как всегда, безупречно.

— А, пришла… Я так и думала, что ты притащишь с собой школьный ранец. Какое удивительное утро! Я как раз варю кофе.

Джудит учуяла свежий соблазнительный аромат.

— Я буквально только что позавтракала.

— Тогда выпей со мной еще чашечку, за компанию. Не обязательно приниматься за работу прямо сейчас. Ты ведь еще не была у меня дома, верно? Проходи в гостиную, вон туда, располагайся, а я присоединюсь к тебе через минутку.

Пройдя в открытую дверь, Джудит оказалась в длинной комнате, которая начиналась от самой передней стены дома и тянулась вплоть до задней, — стенка между двумя изначально существовавшими маленькими комнатами была разобрана. Таким образом удалось добиться ощущения пространства и обилия света. Обставлена и декорирована комната была в стиле простом и современном — ничего подобного тому, что ожидала увидеть Джудит и что она вообще могла себе вообразить. Немного похоже на артистическую студию, решила она про себя. Стены — белые, ковер — бежевый, занавески — холщовые, веревочного цвета. Обязательные светомаскировочные шторы смотрелись, конечно, как бельмо на глазу, но сейчас они были свернуты, и сквозь редко сотканную материю занавесок, словно через тюль, сквозил яркий утренний свет. Спинка дивана была покрыта восточным ковром ручной работы, а еще тут был низкий стол со столешницей из зеркального стекла, укрепленной на двух антикварных фарфоровых львах, по всей видимости, китайского происхождения. На столе грудились стопки роскошных томов, а посередине стояла современная скульптура.

Все здесь вызывало удивление. Оглядывая комнату, Джудит увидела над камином абстрактное полотно без рамы, блестящее и шероховатое, как будто краску скоблили мастихином. Ниши по обе стороны камина были оборудованы стеклянными полками, на которых помещалась целая коллекция «бристольской лазури» — бокалы из тонкого голубого стекла и несколько зеленых. Другие полки были заставлены книгами — романами и биографиями, одни в кожаных переплетах, другие в соблазнительно новеньких глянцевых обложках, их так хотелось взять в руки. За окном раскинулся сад, длинный газон с нежной травой был окаймлен бордюром из астр и георгинов — кричащее буйство красок в духе русского балета.

Когда Хестер вернулась, Джудит стояла у окна, листая альбом цветных репродукций Ван Гога. Подняв глаза, она закрыла книгу и положила ее обратно на стол.

— До сих пор не могу с уверенностью сказать, понимаю ли Ван Гога, — сказала она.

— Есть в нем какая-то загадка, правда? — откликнулась Хестер, ставя поднос с кофе на лакированный табурет. — И все-таки я без ума от его грозового неба, кукурузного золота и меловой голубизны.

— Очаровательная комната. Совсем не такая, как я думала.

Хестер, усаживаясь в просторное кресло, рассмеялась.

— А ты как все себе представляла? Салфеточки на спинках кресел и викторианский фарфор?

— Ну не то чтобы так, но все же нечто подобное. В этом виде вам дом и достался?

— Нет, он был совершенно таким же, как все остальные. Я сломала стену, переоборудовала ванную…

— Быстро же вы управились! Вы ведь живете тут совсем недавно.

— Да, но дом я купила пять лет назад. Я наезжала сюда по выходным, когда еще работала в Лондоне. Тогда у меня не оставалось времени на общение с людьми, я только и делала, что гонялась за строителями да малярами. И лишь выйдя на пенсию, смогла обосноваться тут по-настоящему и начала заводить знакомства. Тебе кофе с молоком и сахаром?

— Только с молоком, спасибо. — Джудит взяла у Хестер чашку с блюдцем и присела на край дивана. — У вас столько прелестных вещей. И книг. Вообще всего…

— У меня всегда была страсть к коллекционированию. Эти китайские львы достались мне от дяди, картину я купила в Париже, посуду собираю многие годы, а эта скульптура — работа Барбары Хепуорт[3]. Удивительная вещь, правда? Похоже на какой-то причудливый струнный инструмент.

— А ваши книги…

— Да, книг много. Даже слишком. Кстати, если будет желание, можешь брать читать, не стесняйся. С возвратом, разумеется.

— Я как раз подумала об этом. Конечно, я не забуду вернуть.

— Я сразу поняла, что ты заядлый книгочей. Рыбак рыбака видит издалека. Что еще тебя привлекает, помимо живописи и книг?

— Музыка. Дядя Боб познакомил меня с разной музыкой. А потом я купила граммофон, и теперь у меня довольно большая коллекция записей. Это моя страсть. Можно самой создавать себе любое настроение.

— Ты ходишь на концерты?

— Какие у нас в западном Пенуите концерты! А в Лондоне я почти не бываю.

— Вот чего мне недостает здесь, в Бави-Трейси. Да еще театра. Но всем остальным я довольна. Такая жизнь, честное слово, по мне.

— Вы были так добры, что предложили мне приходить и заниматься с вами…

—Доброта тут ни при чем. Это не даст моим мозгам усохнуть — не все же кроссворды разгадывать. Я уже все приготовила в столовой. Для того чтобы печатать, необходим хороший, устойчивый стол. Я думаю, трех часов в день достаточно? А в субботу и воскресенье будем отдыхать,

— Как скажете.

Хестер допила кофе, поставила чашку и встала.

— Ну что, приступим?..


Октябрь перешагнул за середину, война длилась уже шесть недель, но ничего особенного пока не произошло — ни вторжения в Англию, ни бомбежек, ни сражений во Франции. Однако ужасы, постигшие несчастную Польшу, всех приковали к радиоприемникам, в не меньшем напряжении держала и страшная хроника событий в газетах. В сравнении с беспримерными бедствиями и кровавой бойней в Восточной Европе, мелкие житейские неудобства и лишения казались чуть ли не благом — они закаляли волю и придавали почти священный смысл самым пустяковым жертвам.

Одной из таких жертв в Аппер-Бикли стал уход миссис Лэпфорд, которая, как у нее и было задумано, устроилась поваром на фабрику.

Бидди за всю жизнь даже яйца себе не сварила. Зато Джудит немало времени провела на кухне. Она наблюдала за тем, как Филлис печет манный пудинг и нежные булочки с сахарной глазурью, готовила картофельное пюре для миссис Уоррен и помогала мыть посуду после грандиозных чаепитий, которые были неотъемлемой частью повседневной жизни в Порткеррисе. Миссис Неттлбед в Нанчерроу тоже не отказывалась от помощи, когда делала варенье или джем, и только рада была, если кто-нибудь вызывался взбить для воздушного бисквита яйца с сахаром — взбивать нужно было до тех пор, пока смесь не сделается ровного сливочного цвета. Этим, правда, и исчерпывался кулинарный опыт Джудит. Но нужда всему научит. Она откопала где-то старую поваренную книгу из серии «Как стать хорошей хозяйкой», нацепила фартук и взвалила стряпню на свои плечи. Поначалу было немало подгоревших отбивных и сыроватых цыплят, но чуть-чуть практики — и у нее стало получаться, даже торт испекла, и он вышел не так уж плох на вкус — несмотря на то, что весь изюм с вишней оказались внизу, точно брошенные в воду камни.

Другая трудность состояла в том, что продуктовые лавки в Бави-Трейси — мясная, бакалейная, зеленная и рыбная — перестали доставлять покупки. Причиной тому было введение карточек на бензин. Пришлось покориться необходимости и, вооружившись здоровенными корзинами и сетками, таскать продукты домой на своем горбу. Это отнимало бездну времени, а карабкаться в гору до Аппер-Бикли, нагрузившись, как вьючная лошадь, — занятие, надо сказать, не для слабосильных.

Вдобавок стало холодать. Прожив столько времени в Нанчерроу, где центральное отопление не отключалось чуть ли не до середины весны, Джудит позабыла, что значит холод. Мерзнуть на улице — еще куда ни шло, но мерзнуть в доме — просто кошмар. В Аппер-Бикли центрального отопления не было. Когда она приезжала на Рождество два года назад, в спальнях топили камины, а паровой котел работал на полную мощность двадцать четыре часа в сутки. Теперь же приходилось экономить топливо, а камин горел только в гостиной, и то не дольше обеда. Бидди, казалось, не чувствовала холода. В конце концов, она ведь благополучно выжила в Кейхам-Террас — доме, холоднее которого Джудит в жизни не видывала. Хуже, пожалуй, было только в Арктике. По мере того как надвигалась зима, Джудит начинала опасаться, что в Аппер-Бикли будет не намного теплее. Стоящий высоко на холме, дом грудью встречал натиск восточного ветра, а старые, щелястые окна и двери не спасали от сквозняков. Джудит без особого энтузиазма ожидала наступления длинных, темных месяцев и обрадовалась, когда Мэри прислала ей из Нанчерроу огромную платяную коробку с какой-то фирменной надписью, набитую ее самыми теплыми зимними вещами.

Четырнадцатое октября, суббота. Джудит проснулась и почувствовала на щеках покалывание морозного воздуха, вливающегося в комнату через отворенное окно. Открыв глаза, она увидела серое небо и верхушку березы в нижнем краю сада с уже вызолоченными в красноватые и коричневатые тона листьями. Скоро она начнет осыпаться. Пока береза не останется без единого листочка, предстоит изрядно поработать граблями, а потом еще жечь сметенную в груду листву.

Лежа в постели, Джудит думала о том, что если бы жизнь шла нормальным чередом, если бы не началась война, то сейчас, в эту самую минуту, она находилась бы на борту океанского лайнера, где-нибудь в Бискайском заливе, жестокая качка перекатывала бы ее с одного края койки на другой, и, скорее всего, она уже изнемогала бы от первого приступа морской болезни. Зато она плыла бы в Сингапур. На пару минут Джудит позволила себе отдаться щемящей тоске по дому, по своей семье. Казалось, ей на роду было написано всегда жить в чужих домах, и никакое гостеприимство хозяев не могло развеять печальные мысли о том, сколь многим она обделена. Она представила, как теплоход входит в Гибралтарский пролив и оказывается в Средиземном море, в забытом краю вечного солнца. Далее — Суэцкий канал и Индийский океан, и каждый вечер Южный Крест поднимается чуть выше в усыпанном алмазами синем небе. И ей вспомнилось, как на подходе к Коломбо, не успевал еще на горизонте выступить мутным пятном Цейлон, в воздухе уже разливалось благоухание пряностей, фруктов и кедра.

Но глупо и бессмысленно предаваться грезам наяву, и сожаления — непозволительная роскошь. В спальне было холодно. Джудит встала и закрыла окно. Застыла на мгновение, глядя в пасмурное утро за окном и надеясь, что дождя не будет, потом оделась и пошла вниз.

Бидди была уже на кухне — довольно странно, ведь обычно Джудит спускалась первая. Закутавшись в халат, Бидди ждала, пока вскипит вода для кофе.

— Что это ты поднялась ни свет ни заря? — удивилась Джудит.

Мораг меня разбудила, она выла и скулила, странно, что ты не слышала. Я спустилась, чтобы выпустить ее на улицу, но она только сделала свои дела и тут же вернулась.

Джудит бросила взгляд на собаку, грузно лежавшую в своей корзине, и обратила внимание на тоскливое выражение в ее разного цвета глазах.

— Как ты думаешь, может, она заболела?

— Определенно, она сама на себя не похожа, от всегдашней ее игривости и следа не осталось. Может, у нее глисты.

— О, только не это!

— Не исключено, что нам придется сводить ее к ветеринару… Что ты хочешь на завтрак?

— Бекон, похоже, кончился.

— Тогда сварим яиц.

За завтраком они лениво обменивались соображениями о том, чем сегодня заняться. Джудит сообщила, что должна сходить в Бави-Трейси — вернуть Хестер Лэнг книгу, которую брала у нее почитать; заодно и покупки сделает. Бидди ничего не имела против, так как сама намеревалась писать письма. Она закурила, взяла блокнот и карандаш и принялась за составление неизбежного списка покупок: бекон, собачьи консервы для Мораг, кусок молодой баранины для воскресного обеда, туалетная бумага, мыло…

— И еще, пожалуйста, купи мне фунт шерстяной пряжи. Эта просьба удивила Джудит.

— Зачем тебе фунт шерстяной пряжи?

— Меня уже тошнит от моего дурацкого гобелена. Я же говорила, что собираюсь снова заняться вязаньем. Свяжу Неду теплые носки.

— Не знала, что ты умеешь вязать носки.

— Да я и не умею, просто нашла в газете чудный образец. Называется — «спиральный носок», идешь себе по кругу и не надо пятку вывязывать— любо-дорого. А когда протирается дыра, стоит только перевернуть носок кругом, и она окажется на ступне сверху.

— Уверена, Нед будет в восторге.

— Там еще есть образец вязаного шлема. Ты могла бы связать его. Чтобы у Неда уши не мерзли.

— Спасибо, но пока у меня и без того хватает работы с этими закорючками и сокращениями. Напиши «шерсть», я постараюсь найти. И неплохо бы приобрести для тебя набор спиц…

Субботнее утро в Бави-Трейси чем-то напоминало базарные дни в Пензансе — такое же скопление поселян, приехавших из далеких деревень и заброшенных посреди вересковых полей ферм, чтобы затовариться на предстоящую неделю. Они заполонили узкие тротуары своими корзинами и детскими колясками, сходились кучками на углах улиц, чтобы посудачить, становились в очередь к мяснику и бакалейщику, обмениваясь сплетнями и домашними новостями и понижая голос, лишь когда речь заходила о болезни или о возможной скорой кончине какой-нибудь тетушки Герт.

Все это означало, что времени на покупки потребуется гораздо больше, чем обычно, и пошел уже двенадцатый час, когда Джудит, сгибаясь под тяжестью полной корзины и раздувшейся сетки, добралась до дома Хестер Лэнг и позвонила в дверь.

— Джудит…

— Я знаю, сегодня суббота, я не на занятие пришла. Просто хотела вернуть вам книгу, которую брала. Вчера вечером дочитала.

— Как хорошо, что ты зашла. Проходи, выпьем кофе. Кофе у Хестер всегда был отменно вкусным, Джудит учуяла плывущий из кухни свежий, крепкий аромат, и ее не надо было долго упрашивать. В узкой передней она свалила сумки на пол и достала книжку из вместительного кармана своего жакета.

— Я решила сразу ее занести, а то еще запачкается или Мораг ее пожует.

— Бедная собачка, уверена, она бы ни за что не сотворила такую пакость. Иди поставь книгу на место и выбери какую-нибудь другую, если хочешь. Через минутку я принесу кофе.

Джудит брала почитать один из переплетенных в кожу томов полного собрания сочинений Чарльза Диккенса — роман «Большие надежды». Она прошла в гостиную (даже в пасмурное утро здесь было светло и празднично), поставила книгу на место и стала с любопытством просматривать названия на корешках, раздумывая, что взять на этот раз, когда в передней вдруг зазвонил телефон. Она услышала, как Хестер идет к аппарату, чтобы поднять трубку, потом из-за приоткрытой двери донесся ее голос: «Восемь-два-шесть. Хестер Лэнг слушает».

На этот раз, пожалуй, стоит взять что-нибудь современное. Джудит взяла с полки «Застигнутые бурей» Филлис Боттом, прочла аннотацию на обратной стороне суперобложки и принялась пробегать глазами наугад раскрываемые страницы.

Хестер все еще разговаривала по телефону. Она почти ничего не произносила, только слушала, а краткие свои ответы бормотала тихо и невнятно, почти шепотом. «Хорошо, — услышала Джудит, — да, конечно». Еще одна долгая пауза. Джудит ждала, стоя одна в гостиной.

Наконец, когда Джудит потеряла уже всякую надежду дождаться Хестер, телефонный разговор закончился. Звякнула опущенная на рычаг трубка, Джудит захлопнула книгу и устремила взгляд на дверь. Но Хестер появилась не сразу, а когда наконец вошла, то виду нее был странный, какой-то притихший, она казалась неестественно спокойной, как будто ей пришлось сделать над собой огромное волевое усилие.

Она молчала, стоя у двери. Их глаза встретились. Джудит положила книгу и спросила:

— Что-то не так?

— Это был… — Голос Хестер дрогнул. Она внутренне собралась и начала снова, на этот раз своим обычным ровным тоном: — Звонил капитан Сомервиль.

Джудит была в недоумении,

— Дядя Боб?! Почему он позвонил вам? Ему что, не дозвониться до Аппер-Бикли? Вчера телефон работал.

— Телефон ни при чем. Он хотел поговорить со мной. — Она закрыла за собой дверь, прошла вперед и села на золоченый стульчик с прямой спинкой. — Случилось страшное…

Хотя в комнате было тепло, озноб прошиб Джудит. Сердце сжалось от рокового предчувствия.

— Что случилось?

— Ночью… немецкая подлодка прорвалась через оборонительную линию Скапа-Флоу. Большая часть флота метрополии находилась в море, но «Роял-Оук» стоял в гавани на якоре… Он был торпедирован — уничтожен… Затонул в один миг… Перевернулся… три торпеды… У тех, кто находился в трюме и каютах, шансов не было …

Корабль Неда. Но только не Нед. Нед жив. Он спасся.

— …кого-то из экипажа как будто удалось спасти… об этом никто пока не знает, в новостях еще не объявляли. Боб сказал, я должна сообщить Бидди, до того как она услышит по радио. У него просто язык не поворачивается сказать ей по телефону. Я должна пойти к ней и сделать это…

Во второй раз голос у Хестер чуть не сорвался. Она подняла к лицу руку с безукоризненным маникюром и смахнула готовые пролиться слезы.

— Я тронута тем, что он подумал обо мне, и все же лучше бы он попросил кого-нибудь другого, кого угодно…

Она не заплакала. Она не могла позволить себе заплакать.

Джудит проглотила комок в горле и заставила себя выговорить:

— А Нед?

Хестер покачала головой.

—О, мое дорогое дитя, мне очень, очень жаль.

И только тут терпеливо ожидавшая своего часа, подстерегавшая свою жертву правда обрушилась на Джудит: она поняла, что Нед Сомервиль погиб.


«Аппер-Бикли,

25 октября 1939 г.

Многоуважаемый полковник Кэри-Льюис!

Большое спасибо за очень доброе письмо о Неде. Несмотря на то что ей пришлось пережить, Бидди с благодарностью читает все письма без исключения. Но отвечать на них сама не в состоянии.

Когда потопили «Роял-Оук», дядя Боб, который сам находился в Скапа-Флоу, не мог сразу же приехать домой, пока не утрясутся последствия этой страшной беды. Но на прошлой неделе ему удалось вырваться на пару дней. Это было ужасно — он пытался утешить Бидди, но сам был не меньше ее сломлен горем. Теперь он уже уехал назад, и мы опять вдвоем.

Я остаюсь здесь на зиму. Когда придет весна, там видно будет, но я не могу бросить Бидди одну, пока она не оправится от потрясения. У нее живет собака по кличке Мораг, которую подарил ей Нед, но я подозреваю, что животное служит скорее печальным напоминанием, чем утешением. А я больше всего жалею о том, что вы все так и не познакомились с Недом, не узнали его. Он был таким удивительным, таким особенным человеком.

Пожалуйста, передайте всем от меня привет, и еще раз спасибо за ваше письмо.

Всегда ваша,

Джудит».


«Нанчерроу,

1 ноября 1939 г.

Дорогая Джудит!

Мы все страшно опечалились, когда узнали о гибели твоего двоюродного брата Неда. Я думала о тебе целыми днями и жалела о том, что мы не вместе. Мама говорит, что если ты хочешь привезти свою тетю Бидди на несколько дней к нам, чтобы она могла немного отвлечься, то мама будет рада вам обеим. С другой стороны, в данный момент ей, вероятно, лучше и легче у себя дома, в привычной обстановке, Папчик говорит, что дерзкий прорыв немецкой подводной лодки в Скапа-Флоу будет отмечен в военно-морской истории, но у меня язык не поворачивается сказать хоть что-нибудь в похвалу немцам, по-моему, он слишком великодушничает.

Если я и сообщаю тебе какие-то новости о происходящем здесь у нас, то не подумай, ради Бога, что я считаю это более важным, чем смерть Неда.

Во-первых, Афина приехала домой, она ждет ребенка. Руперта вместе с его полком и лошадьми отправили за границу, и гостиница «Каледонская» утратила без него все свое очарование, вот Афина и вернулась. По-моему, Руперт опять будет служить в Палестине.

Ребенок ожидается в июле.

Гас — во Франции с Горской дивизией и британскими экспедиционными войсками. Я часто ему пишу и получаю от него письма, по крайней мере, раз в неделю. Он сфотографировался в килте и прислал мне снимок — выглядит потрясающе!

На днях видела Хетер Уоррен в Пензансе. Она учится стенографии и машинописи в Порткеррисе и собирается устроиться на работу государственной служащей в министерство иностранных дел или еще куда-нибудь в этом роде. Она просила передать, что напишет тебе, как только выдастся свободная минута, а еще что Чарли Лэньон служит в Легкой пехоте герцога Корнуолльского и сейчас находится во Франции. Я без понятия, кто такой этот Чарли Лэньон, но она сказала, что ты знаешь. И Джо Уоррен тоже поступил в этот полк, а Пэдди все еще рыбачит.

Эдвард писем не пишет, но названивает по телефону, и говорить приходится очень быстро, потому что ему дается только три минуты, после чего связь прерывается и из трубки доносятся только короткие гудки. Похоже, он прекрасно проводит время, летает на «спитфайре» — это такая новая модель самолета. Было бы здорово, если бы его отпустили домой на Рождество, но я в этом сомневаюсь.

Куры уже прибыли и размещены на задней лужайке, где специально огородили большой участок. От них страшный шум и беспорядок. Там сделаны маленькие деревянные домики с насестами и дверцами, которые закрываются на ночь, чтобы к курам не забралась рыжая плутовка. Нестись они еще не несутся, но когда начнут, я подозреваю, яиц нам будет некуда девать.

Начинаются жуткие холода. Папчик строго следит за центральным отоплением, а в большой гостиной вся мебель зачехлена, даже люстра запакована в мешок, чтобы не пылилась. Зрелище, прямо сказать, безотрадное. Зато маленькая гостиная куда уютнее.

Мистер Неттлбед теперь у нас «уполномоченный по гражданской обороне». Это значит, что если он запамятует затемнить какое-нибудь окно или хоть единый лучик света будет виден снаружи, то он должен будет признать себя виновным в недосмотре, явиться в суд и заплатить штраф. Ха-ха!

Томми Мортимер, как ни странно, тоже уполномоченный по гражданской обороне, но только у себя в Лондоне. В армию его не берут по возрасту, а также из-за плоскостопия (никогда бы не подумала, что у него плоскостопие), поэтому он подался в гражданскую оборону. Он приезжал на выходные и рассказывал. К примеру, во время налетов он обязан стоять на крыше своего ювелирного магазина «Мортимерс» на Риджент-стрит С ведрами воды и насосом. Представь только: если в «Мортимерс» угодит бомба, все тротуары, наверно, будут усыпаны кольцами с бриллиантами!

С мамой все в порядке. Она счастлива, что Афина дома. Они, по старому своему обыкновению, потешаются, листая вдвоем «Вог»[4], и пытаются вязать одежки для будущего младенца.

Приезжай, если хочешь, к нам. Люблю, целую,

Лавди».


«Аппер-Бикли,

30 декабря, суббота.

Дорогие мама и папа!

Вот уже этот год и на исходе, и я рада, что он кончился. Огромное спасибо за рождественский подарок, он пришел еще в начале месяца, но я его отложила, чтобы открыть в самое Рождество. Эта сумочка просто загляденье и как раз то, что мне нужно. И отрез шелка мне тоже очень понравился, сошью из него вечернюю юбку, надо только найти того, кто мог бы это сделать профессионально. Цвет самый что ни на есть волшебный. И поблагодарите Джесс за ее самодельный календарь, скажите ей, что обезьянки и слоники получились очень славные.

У нас внезапно ударил сильный мороз, весь Дартмур лежит в снегу и дорога тоже, на крышах снежные шапки, и Бави-Трейси слегка напоминает картинки к «Портному из Глостера»[5]. Каждое утро мы кормим сеном диких пони, которые спускаются к нам с холмов Дартмура, чтобы укрыться от ветра за нашей межевой стеной. Ходить с Мораг на прогулку — это что-то вроде экспедиции на Южный полюс. В доме не намного теплей, не такая, конечно, стужа, как в Кейхам-Террас, но близко к этому. Письмо я пишу на кухне, потому что это самое теплое место в доме. Сижу в двух кофтах.

В Рождество дядя Боб приезжал домой на четыре дня, но уже опять уехал. Меня ужасала перспектива Рождества без Неда, но Хестер Лэнг пришла на выручку — она пригласила нас на праздничный обед к себе, так что у нас не было ни елки, ни мишуры, ничего такого, и мы старались, чтобы все было как в самый обыкновенный, будничный день. У Хестер Лэнг гостила приятная пара из Лондона, довольно пожилые, но очень интеллигентные и интересные люди. За столом ни слова о войне — говорили о картинных галереях, путешествиях на Ближний Восток и тому подобном. По-моему, гость Хестер раньше был археологом».


На этом месте Джудит остановилась, положила ручку и стала дуть на сведенные судорогой, окоченевшие пальцы, подумывая о том, не заняться ли чаем. Было уже почти четыре часа, но Бидди с Мораг еще не вернулись с прогулки. За окном подымался к пустошам Дартмура темнеющий сад, все замерзло и побелело от снега. В море белизны осталась лишь самая малость зелени — темные ветви сосен, покачивающиеся под восточным ветром с моря, а единственным живым существом была малиновка, клевавшая лущеные орешки из сетчатого мешочка, который Джудит подвесила к птичьей кормушке в саду.

Глядя на птаху, она думала об этом грустном, сером Рождестве, которое, благодаря Хестер, они все-таки кое-как пережили. А потом (толика непозволительной роскоши) погрузилась в сладостные воспоминания о прошлом Рождестве в Нанчерроу. Восхитительный дом, полный гостей, весь сиял светом и звенел веселым смехом. Блестели и искрились рождественские украшения, кругом разливался праздничный хвойный аромат, а под самой елью, под нижними раскидистыми ее ветвями, горой были сложены подарки.

И звуки. Рождественские гимны, которые пели на утренней службе в роузмаллионской церкви; громыхание посуды, доносящееся из кухни, где миссис Неттлбед в огромных количествах готовила всякие вкусности; наконец, вальсы Штрауса.

Она вспомнила, как, охваченная радостным волнением, переодевалась к обеду в «розовой» спальне — в собственной очаровательной комнате; как ласкали обоняние ароматы косметики и как нежило кожу мягкое прикосновение шелка, когда она надела потрясающий вечерний туалет — свое первое взрослое платье. Как потом вошла в открытую дверь большой гостиной, как к ней подошел Эдвард и взял ее за руку со словами: «А мы пьем шампанское…»

Всего год прошел. Но теперь уже и время другое, и мир другой. Джудит вздохнула, снова взяла ручку и продолжила письмо.


«Бидди в порядке, но все еще мало на что годна. Дело осложняется тем, что я до сих пор хожу по утрам к Хестер Лэнг на занятия стенографией и машинописью. Часто выхожу из дома, не успевая повидать Бидди — она еще спит. Конечно, приходит миссис Дэгг, так что одна она не остается, и все-таки у меня такое ощущение, что она ко всему потеряла интерес. Ей ничего не хочется, она никого не желает видеть. Звонят приятели, но она даже не съездит на партию в бридж и вовсе не бывает рада, если нежданно нагрянут добрые друзья.

Единственная, кто не желает с этим положением мириться, невзирая на все видимое безразличие Бидди, это Хестер Лэнг. Думаю, Хестер и будет тем человеком, кому суждено заново сблизить Бидди с друзьями. Не знаю, что бы мы без Хестер делали. Такая умная и добрая. Она появляется вАппер-Бикли под разными предлогами чуть ли не каждый день. На следующей неделе, кажется, она планирует пригласить кое-кого на бридж и настаивает, чтобы и Бидди там обязательно присутствовала. И правда, пора ей снова начинать бывать на людях. Сейчас, в этот момент, она гуляет с Мораг, а когда вернется, я приготовлю чай.

О Неде она молчит, и я тоже не заговариваю о нем: думаю, она еще не в состоянии говорить об этом. Лучше будет, если она заинтересуется работой в Красном Кресте или чем-нибудь подобным. Слишком деятельный она человек, чтобы сидеть сложа руки, когда идет война, и не вносить в общее дело свою лепту.

Надеюсь, я не очень вас расстроила, но не говорить же мне, что все прекрасно, когда это не так? Впрочем, я уверена, что очень скоро ей будет лучше. Как бы там ни было, я пока с ней, мы отлично ладим, так что за нас не беспокойтесь.

Послезавтра наступает новый год — 1940-й. Скучаю по вам до смерти и нередко жалею, что я не с вами, но после всего, что произошло, понимаю, что поступила правильно. Как бы мы волновались о Бидди, если бы она была сейчас предоставлена самой себе.

Самое время закругляться — я замерзла. Пойду подброшу дров в камин в гостиной и задерну светомаскировочные шторы. Бидди и Мораг вернулись, вижу из окна; они вошли в ворота и поднимаются по дорожке. Нам пришлось расчищать ее от снега и посыпать золой из топки котла, чтобы бедный почтальон, которому приходится всех обходить пешком, не сломал себе ногу.

Самые сердечные приветы. Напишу в СЛЕДУЮЩЕМ ГОДУ.

Джудит».



1940


Прошла суровая зима — много лет не бывало такой стужи, даже старики не помнили, — к концу марта снег и лед почти сошли, только на пустынных просторах Дартмура кое-где, забившись в укрытых от солнца низинах и прильнув к каменным оградам с наветренной стороны, еще уцелели сугробы. День становился длиннее, западный ветер принес с собой тепло, на деревьях набухли почки, вернулись с зимовья перелетные птицы, высокие изгороди Девона украсились первоцветом, а в саду Аппер-Бикли закивали на ветру своими желтыми головками первые нарциссы.

Нанчерроу наполнился столичными жителями, сбежавшими из Лондона, чтобы провести Пасху в Корнуолле. Томми Мортимер ухитрился заполучить в своей гражданской обороне недельный отпуск, а Джейн Пирсон привезла обоих своих детей на целый месяц. Муж ее, серьезный, благонамеренный Алистер, находился во Франции в составе экспедиционных войск, а их молоденькая няня вернулась к профессии медсестры, взяв в свои руки хирургическое отделение в каком-то военном госпитале в южном Уэльсе. Оставшись без нянечки, принужденная ублажать и воспитывать своих отпрысков самостоятельно, Джейн мужественно претерпела путешествие поездом до Пензанса и, едва приехав, сдала малышей на руки Мэри Милливей, а сама забралась на диван и, потягивая джин с апельсиновым соком, пустилась болтать с Афиной, короче — расслабилась совершенно. Она по-прежнему обитала в своем домике на Линкольн-стрит и, проводя время в полное свое удовольствие, не имела намерения уезжать из Лондона. Никогда еще она так не веселилась в вихре светских развлечений, беспрестанно обедая в «Риц» и «Беркли» с неотразимыми франтами гвардейцами и бравыми офицерами ВВС.

— А как же Родди с Камиллой? — поинтересовалась Афина, словно речь шла о щенках и почти ожидая, что Джейн сейчас ответит что-нибудь вроде: «да я их на привязи оставляю».

— А!.. — беззаботно отмахнулась Джейн, — с ними сидит приходящая домработница. Либо я оставляю их с маминой горничной. — И сразу же о другом: — Душа моя, хочу тебе рассказать… Это что-то необыкновенное… — И она потчевала Афину рассказом об очередном захватывающем знакомстве.

Все эти ветреные гости привозили с собой собственные талоны на масло, сахар, бекон, топленое свиное сало, мясо. А Томми Мортимер пожертвовал запас невероятных довоенных деликатесов из «Фортнум энд Мэйсон»[6]: заливное из фазана, орехи кешью в шоколадной глазури, ароматизированный чай и белужью икру в крошечных баночках.

Миссис Неттлбед, обозрев все эти приношения, выложенные на кухонный стол, выразила сожаление, что мистер Мортимер не удосужился разжиться приличной свиной ножкой.

Штат прислуги в Нанчерроу к этому времени изрядно сократился. Неста и Джанет взяли расчет: одна собиралась надеть военную форму, другая — пойти на военный завод. Палмера и второго садовника призвали в армию, их заменил Мэтти Померой, пенсионер из Роузмаллиона, который приезжал каждое утро на скрипучем велосипеде и работал со скоростью улитки.

Хетти, слишком молоденькая, чтобы на что-нибудь сгодиться, по-прежнему била посуду на кухне и сводила с ума миссис Неттлбед. Правда, и для гостей теперь кончилась пора блаженной праздности: надо было самим следить за затемнением окон, убирать постель, помогать с мытьем посуды, таскать дрова. Трапезничали все еще в столовой, чинно, как всегда, но большая гостиная была уже вся затянута чехлами от пыли и закрыта, а лучшее столовое серебро, почищенное и аккуратно сложенное в замшевые мешочки, изъято из употребления до конца войны. Неттлбед, избавленный от нудной обязанности полировать серебро до блеска, что в прежние времена отнимало у него чуть ли не по полдня, незаметно перешел от работ в доме к земледелию. Этот процесс происходил постепенно, Сначала Неттлбед взял обыкновение похаживать из кухни в сад, чтобы проверить, не отлынивает ли старик Мэтти от работы, скрывшись со своей вонючей трубкой за теплицей на тайный десятиминутный перекур, потом стал вызываться накопать картошки или срезать кочан капусты для миссис Неттлбед, а вскоре уже заведовал огородом, назначал сроки посадки и сбора урожая, надзирал за Мэтти — и делал все это с присущей ему скрупулезностью и знанием дела. Натянув купленные в Пензансе резиновые сапоги, он вырыл глубокую борозду под фасоль. Мало-помалу его постная мертвенно-бледная физиономия покрылась загаром и брюки на нем стали висеть. Афина готова была поклясться, что в глубине души Неттлбед любит землю и только теперь он обрел свое истинное призвание, на что Диана со смехом заметила, что это, пожалуй, не так уж и плохо — иметь загорелого дворецкого, особенно, если он не будет забывать вычищать грязь из-под ногтей перед тем, как подавать суп.

В середине пасхальных праздников, в ночь на восьмое апреля, скончалась Лавиния Боскавен.

Она умерла в собственной постели, в своей спальне в Дауэр-Хаусе. Тетя Лавиния так и не оправилась полностью от болезни, которая перепугала и встревожила все семейство. Тем не менее она спокойно прожила всю зиму, вставала каждый день и, сидя у камина, бойко вязала носки защитного цвета. Она не жаловалась на нездоровье, ее не мучили никакие болезни. Однажды вечером она просто легла как обычно спать и больше не проснулась.

Случившееся обнаружила Изобель. Как всегда, рано утром, она тяжело взобралась по лестнице с чайным подносом, на котором стоял стакан горячей воды с ломтиком лимона, тихонько постучала в дверь и зашла в комнату, чтобы разбудить хозяйку. Она поставила маленький поднос на ночной столик, подошла к окну, раздвинула занавески и подняла светомаскировочную штору.

— Чудесное утро, — заметила она, но ответа не последовало. Изобель обернулась.

— Чудесное утро… — повторила она, но уже поняла, что ответа не услышит. Лавиния Боскавен лежала недвижимо с головой на пуховой подушке, в том же самом положении, в каком легла вечером. Ее глаза были закрыты, лицо выглядело умиротворенным и словно помолодело на много лет. Старая Изобель знала, что такое смерть, не понаслышке, сталкивалась с ней много раз; она взяла с туалетного столика зеркальце с серебряной ручкой и поднесла его к губам миссис Боскавен. Никакого дыхания, ничего. Покой и неподвижность. Изобель положила зеркальце и осторожно накрыла лицо покойницы вышитой льняной простыней. Потом опустила штору и пошла вниз. В холле с неохотой (она всегда терпеть не могла этот отвратительный аппарат) подняла трубку телефона, приложила ее к уху и попросила девушку на коммутаторе соединить ее с Нанчерроу.

Неттлбед накрывал завтрак в столовой, когда в кабинете полковника раздался звонок. Он глянул на часы — было без двадцати восемь, — аккуратно положил вилку на место и пошел к телефону.

— Нанчерроу.

— Мистер Неттлбед?

— Слушаю.

— Это Изобель. Из Дауэр-Хауса. Мистер Неттлбед… миссис Боскавен умерла. Ночью, во сне. Полковник дома?

— Он еще не встал, Изобель. — Неттлбед нахмурился. — Вы случаем не ошибаетесь?

— О, можете быть уверены. Никаких признаков дыхания. Безмятежная, как младенец. Голубушка…

— Изобель, вы одна?

— Конечно, одна. Кому еще здесь быть?

— Вы-то как?

— Мне нужно поговорить с полковником.

— Я позову его.

— Я подожду.

— Нет, не ждите. Он сам вам позвонит. Просто будьте у телефона, чтобы услышать звонок.

— Я покуда еще не жалуюсь на слух.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? Вместо ответа Изобель сказала резко:

— Просто передайте полковнику, чтобы срочно позвонил. И дала отбой.

Неттлбед повесил трубку, продолжая какое-то время задумчиво смотреть на нее. Миссис Боскавен умерла. Немного погодя он проговорил вслух: «Этого только не хватало!», вышел из комнаты и не спеша поднялся наверх.

Полковника он застал в ванной за бритьем. Поверх полосатой пижамы на нем был пестрый халат, на ногах — кожаные тапочки, на шею накинуто полотенце. Половину лица он уже побрил, но другая сторона была все еще в белых хлопьях душистой пены. Полковник стоял на резиновом коврике у ванны с опасной бритвой в руке и слушал новости по переносному радиоприемнику, который он всегда ставил на фанерованную красным деревом крышку унитаза. Подойдя ближе, Неттлбед узнал серьезный, сдержанный голос диктора Би-Би-Си, но едва он как следует прочистил горло и легонько постучал по филенке открытой двери, как полковник обернулся к нему и предупредительно вскинул руку, призывая к тишине. Они стали вместе слушать утреннюю сводку. Плохие новости. В первые часы утра немецкие войска вступили на территорию Дании и Норвегии. Три транспортных судна вошли в копенгагенскую гавань, порт и острова были заняты, и важнейшие проливы Скагеррак и Каттегат оказались под вражеским контролем. Немецкие корабли высадили войска в каждом норвежском порту вплоть до Нарвика на севере. Потоплен британский эсминец…

Полковник наклонился и выключил приемник. Потом выпрямился, обернулся к зеркалу и возобновил процедуру бритья. Его глаза в зеркале встретились с глазами Неттлбеда.

— Итак, — произнес он, — началось.

— Да, сэр, похоже на то.

— И, как всегда, довольно неожиданно для всех. Но разве это и впрямь так уж неожиданно?

— Без понятия, сэр. — Неттлбед замолчал в нерешительности. Но сказать было необходимо.

— Мне очень жаль, сэр, но боюсь, я принес еще более печальные известия. — Лезвие чиркнуло, оставляя после себя на мыльной щеке полковника полоску гладкой кожи. — Только что звонила Изобель, сэр, из Дауэр-Хауса. Миссис Боскавен скончалась. Ночью, во сне. Изобель нашла ее утром мертвой и сразу же позвонила. Я сказал ей, что вы перезвоните, сэр, она ждет у телефона.

Он остановился. Полковник обернулся, и на лице его была написана такая боль, скорбь, чувство утраты, что Неттлбед не мог не почувствовать себя убийцей. Неттлбед тщетно искал подходящие слова, чтобы заполнить молчание. Но вот полковник потряс головой.

— О Боже, Неттлбед, так тяжело поверить и смириться!..

— Мои искреннейшие соболезнования, сэр.

— Когда звонила Изобель?

— Без двадцати восемь, сэр.

— Я спущусь через пять минут.

— Очень хорошо, сэр.

— И вот что, Неттлбед… разыщите мне черный галстук, хорошо?

В Аппер-Бикли зазвонил телефон, Джудит подошла поднять трубку.

— Алло!

— Джудит, это Афина.

— Афина, вот так сюрприз!

— Мама попросила, чтобы я тебе позвонила. Боюсь, у меня очень печальные новости, хотя, в известном смысле, не самые печальные на общем фоне. Просто печальные для всех нас. Тетя Лавиния умерла.

Ошеломленная, Джудит молчала, у нее не было слов. Она нащупала один из неудобных стульев, стоящих в холле, и опустилась на него.

— Когда? — выдавила она наконец.

— Ночью в понедельник. Она просто легла спать и не проснулась. Никакой болезни, ничего такого. Мы должны радоваться, что она у нас была, и подавлять в себе эгоистические чувства, но такое ощущение, что кончилась целая эпоха.

Афина говорила спокойно, как зрелый человек, принимающий неизбежность смерти и утрат. Джудит была поражена. Она знала, что раньше, когда тетя Лавиния заболела и так напугала всех родных, Афина, узнав о ее болезни, ударилась в истерические слезы и довела себя до такого состояния, что Руперт был вынужден усадить ее в свой автомобиль и проделать весь путь от Шотландии до западного Корнуолла. Теперь же… Может, это замужество и беременность вызвали в ней такую перемену, позволили вести себя так уравновешенно и рассуждать так рационально. Так или иначе, Джудит была благодарна ей. Невыносимо было бы услышать такие новости от человека, который сам заходится в рыданиях. Она сказала:

— Мне очень, очень жаль! Она была таким особенным человеком, таким неотделимым от всех вас. Должно быть, всем вам по-настоящему тяжело…

— Да, это правда.

— Как твоя мать?

— В порядке. И даже Лавди. Папчик провел с нами небольшую беседу, сказал, что мы должны думать не о себе, а о тете Лавинии, которая обрела покой и которую уже не может потревожить эта проклятая война. По крайней мере, она теперь избавлена от необходимости читать газеты и глядеть на все эти ужасные карты со стрелками.

— Я так благодарна за то, что вы меня известили.

—О, Джудит, милая, разве мы могли поступить иначе! Тетя Лавиния всегда считала тебя одной из нас. Мама спрашивает, не приедешь ли ты на похороны? Не самая радостная для тебя перспектива, но для нас твое присутствие значило бы многое.

Джудит заколебалась.

— Когда это будет?

— Шестнадцатого, в следующий вторник.

— Там будет… там все вы будете?

—Конечно. Вся команда в сборе. Кроме Эдварда, правда, — он сидит взаперти на своем аэродроме, ожидает, надо полагать, когда его отправят сбивать немецкие бомбардировщики. Пробовал взять отпуск по семейным обстоятельствам, но при нынешнем положении дел ему отказали. А все остальные будут, даже Джейн Пирсон, которая гостит тут со своими ребятишками. И Томми Мортимер, кажется, хочет приехать. Глупость полнейшая, он был у нас несколько дней, потом уехал обратно в Лондон, а теперь ему нужно проделывать весь путь заново. И это при том, что все мы в один голос его отговариваем — стоит ли, в самом деле, ехать? Но он так любил тетю Лавинию, невзирая даже на то, что она его вечно потчевала хересом и ни разу не предложила розового джина… Слушай, приезжай! И оставайся у нас. Все для тебя готово. Мы так никого и не пускаем в твою спальню.

— Я… мне нужно переговорить с Бидди.

— Да ничего с ней не случится. И мы так давно тебя не видели, пора тебе у нас появиться. Приезжай в воскресенье. Как ты будешь добираться? На машине?

— Боюсь, что мне следует поберечь бензин…

— Тогда садись на поезд. Я встречу тебя в Пензансе. Бензин-то, кстати, не проблема: папчик с Неттлбедом, как служащие в гражданской обороне, получают по несколько талонов дополнительно, Поезжай на «Ривьере»…

— Ну…

— Пожалуйста! Скажи «да». Мы просто мечтаем тебя увидеть, а я хочу, чтобы ты посмотрела, как меня разнесло. Все передают привет, а Лавди говорит, что у нее есть любимая несушка и она назвала ее в твою честь. Дорогая, мне надо бежать. Увидимся в воскресенье.

Джудит разыскала Бидди и объяснила ей ситуацию.

— Они хотят, чтобы я поехала в Нанчерроу. На похороны.

— Разумеется, ты должна ехать. Бедненькая старушка! Какое несчастье! — Бидди поглядела на Джудит. — Ты сама-то хочешь?

— Пожалуй, да.

— Похоже, ты не очень уверена. Эдвард там будет?

— О, Бидди!..

— Так будет или нет? Джудит покачала головой.

— Нет, его не отпускают.

— А если бы отпустили, ты бы хотела поехать?

— Не знаю. Наверно, я бы придумала какую-нибудь отговорку.

— Дорогая, все это случилось полгода тому назад, и все эти полгода ты живешь со мной, как благочестивая послушница. Ты не можешь чахнуть по Эдварду Кэри-Льюису всю оставшуюся жизнь. К тому же, ты говоришь, его все равно не будет. Так что поезжай. Повидаешься снова со своими юными друзьями.

— Просто я буду волноваться, что бросила тебя одну. Кто будет готовить еду? Ты же должна что-то есть.

— Я и не собираюсь голодать. Накуплю в булочной сдобы, ну, н налягу на фрукты. И теперь, когда ты меня научила, я могу сварить себе яйцо. Миссис Дэгг приготовит мне суп, к тому же, я просто обожаю бутерброды с маргарином.

Джудит, однако, не переставали мучить сомнения. На первый взгляд, Бидди, казалось, оправилась после своей утраты. По настоянию Хестер она записалась в Красный Крест и ходила к ней домой два раза в неделю, по утрам, паковать посылки для солдат, находившихся на территории Франции. Кроме того, она снова стала играть в бридж и встречаться со старыми друзьями. И все же Джудит, живущая рядом с ней изо дня в день, знала, что со смертью Неда что-то умерло и в душе Бидди и что она так и не смогла по-настоящему смириться с потерей своего единственного ребенка. В иные дни, когда светило солнце и воздух так и искрился, в ней ненадолго пробуждалась прежняя живость и она выпаливала экспромтом что-нибудь до того забавное, что они обе покатывались со смеху, — тогда на краткий миг казалось, будто ничего не произошло. Но, бывало, на нее накатывала депрессия; она валялась в постели, упорно не желая вставать, слишком много курила и все поглядывала на часы, ожидая наступления вечера, того часа, когда можно будет налить себе первую порцию виски. Джудит знала, что часто Бидди не может устоять перед искушением и «стартует» до положенного времени; в такие дни, вернувшись с прогулки, Джудит находила тетку уже сидящей в кресле со стаканом, который она нежно держала обеими руками, будто ненаглядного дитятю.

—Я просто не хочу оставлять тебя одну, — сказала Джудит.

—Я же говорю, со мной останется миссис Дэгг. И Хестер буквально в двух шагах, и мои милейшие дамы из Красного Креста. И Мораг для компании. Со мной все будет в порядке. И потом, не можешь же ты киснуть тут вечно. Теперь, когда ты кончила заниматься с Хестер стенографией и машинописью, у тебя больше нет причин сидеть здесь. Я, конечно, не хочу, чтобы ты уезжала, но ты не должна оставаться из-за меня. Посмотрим правде в глаза — мне нужно научиться быть самостоятельной. Несколько дней без тебя будут хорошей практикой.

В конце концов Джудит уступила доводам Бидди.

— Хорошо, — сказала она и с облегчением улыбнулась: сомнениям и колебаниям пришел конец, Бидди уговорила ее. Ни с того ни с сего Джудит охватил восторг, как будто она планировала пикник, что, естественно, было далеко от действительности; и хотя она с огромным воодушевлением ожидала возвращения в Нанчерроу, факт оставался фактом: двух самых дорогих людей там не будет. Тети Лавинии — потому что она умерла, а Эдварда — из-за войны. Нет, не так. Не из-за войны. Эдварда она навсегда потеряла по своей собственной глупости и наивности. Он ушел из ее жизни, и ей некого было в том винить, кроме самой себя.

И все-таки… (Это было очень веское «все-таки».) Нанчерроу был чем-то неизменным в ее жизни, и она опять туда вернется, в это прибежище комфорта, тепла и роскоши, где можно наплевать на ответственность и обязанности и упиваться ощущением, будто ты снова ребенок. Всего лишь на несколько дней. Пусть, может статься, все и будет ужасно грустно, зато она побывает там, вернется в свою «розовую» спальню, к своим любимым вещам, к письменному столу, граммофону и китайскому ларцу. Она представила, как распахнет окно и высунется наружу, увидит внутренний двор и полоску моря вдали, услышит воркование трубастых голубей, белым облаком облепивших голубятню. И можно будет похихикать с Лавди и просто побыть вместе с Афиной, Мэри Милливей, Дианой и полковником. Ее сердце переполнилось благодарностью, и она подумала, что это будет почти так же прекрасно, как возвращение в родной дом. Знает ли тетя Лавиния, где бы она ни была теперь, какой щедрый подарок сделала она напоследок Джудит?

Весь путь в Корнуолл был усеян хватающими за душу воспоминаниями. Плимутский вокзал, уже успевший примелькаться глазу, был заполонен молоденькими моряками с вещмешками — свежая партия зеленых призывников отправлялась в глубь страны. Они сбились в кучу на противоположной платформе, и раздраженный главный старшина пытался с помощью крика и угроз более или менее ровно их построить. Подошел состав «Корнуолльской Ривьеры», и они скрылись из виду за гигантским вибрирующим паровозом, но когда поезд тронулся, они все еще были там, и напоследок перед глазами у Джудит проплыла сливающаяся масса из новеньких, жестких темно-синих бушлатов и розовощеких юных лиц.

Почти в тот же миг «Ривьера» прогрохотала через салташский мост; в гавани было полным-полно военных кораблей, теперь уже не серых, а в камуфляже. А потом — Корнуолл: отсвечивающие розовым беленые домики, глубокие долины, виадуки. Остановка в Паре. «Пар… Пар… Пар, пересадка на Нью-Ки», — привычно заголосил начальник станции. Труро. Джудит увидела городок, скучившийся вокруг высоченной башни собора, и вспомнила, как они с мистером Бейнсом ездили сюда покупать граммофон и как он угостил ее обедом в «Красном Льве». Пришел на память и Джереми, ожили воспоминания об их первой встрече, о том, как он собрал свои вещи, попрощался и сошел в Труро, а она подумала тогда, что никогда больше его не увидит и никогда не узнает его имени.

И наконец, долина Хейл и синий залив; а вдалеке Пенмаррон и фронтон Ривервыо, отчетливо различаемые сквозь молодую апрельскую зелень деревьев.

На узловой станции Джудит сняла с полки свой чемодан и встала в коридоре, не желая пропустить, когда в поле зрения покажется зализ Маунт и открытое море за ним. Пляжи, мимо которых с грохотом проносился поезд, были опутаны заграждениями из колючей проволоки, имелись здесь и бетонные огневые позиции, укомлектованные солдатами, и противотанковые ловушки — все было готово для отражения атаки с моря. Но залив, вопреки всему, искрился на солнце как ни в чем не бывало, а воздух был напоен резким запахом выброшенных на берег водорослей и звенел от пронзительных криков чаек.

Афина уже ждала ее, стоя на перроне, еще издали можно было узнать ее по развевающимся на ветру белокурым волосам. Ее беременность бросалась в глаза, так как она не предпринимала никаких жеманных попыток скрыть свое положение с помощью мешковатых платьев: на ней были мятые вельветовые брюки с пузырями на коленках и мужская рубашка навыпуск с засученными рукавами.

— Джудит!

Они сошлись посредине платформы, Джудит поставила чемодан, и они обнялись. Несмотря на необычно простой наряд, от Афины, как всегда, восхитительно пахло какими-то дорогими духами.

—Боже, какое счастье тебя видеть! Ты похудела, А я потолстела. — Она похлопала себя по животу. — Разве не чудо? Становится больше с каждым днем.

— Когда роды?

— В июле. Жду-не дождусь. Это весь твой багаж?

— А ты ожидала увидеть саквояжи и картонки со шляпами?

— Машина у вокзала. Пойдем, поехали домой.

Машина оказалась для Джудит сюрпризом. Это был не массивный, величественный автомобиль, к каким она привыкла в Нанчерроу, а маленький и далеко не новый фургончик, на котором сбоку было написано большими буквами «X. УИЛЬЯМС, ТОРГОВЛЯ РЫБОЙ».

— У вас кто-то занялся рыбной торговлей? — изумилась Джудит.

— Не правда ли, это нечто? Папчик купил фургон, чтобы экономить горючее. Ты не представляешь, сколько человек можно сюда запихнуть. Он у нас всего только неделю. Надпись мы еще не успели закрасить. Я думаю, и не надо. По-моему, так будет чертовски эффектно. Мама тоже так считает.

Джудит погрузила свой чемодан в пропахшие рыбой внутренности фургона, и они тронулись. Двигатель пару раз грохнул обратной вспышкой, и машина рванула вперед, едва не задев портовую стену.

— Так хорошо, что ты приехала. Мы все ужасно боялись, что в последний момент ты передумаешь и откажешься. Как твоя тетя? Держится? Бедный Нед. Надо же такому случиться. Мы все очень переживали,

— Она в порядке. Пo-моему, приходит в норму. Но зима была тяжелая.

— Не сомневаюсь. Чем ты занималась?

— Училась стенографировать и печатать на машинке. Теперь уже ничто не мешает мне поступить на службу в вооруженные силы или подыскать какую-нибудь работу

— Когда ты думаешь это осуществить?

— Не знаю. Как-нибудь. — И Джудит переменила тему. — Что слышно от Джереми Уэллса?

— Почему ты о нем спрашиваешь?

— Я подумала о нем в поезде. Когда проезжала Труро.

— Отец его заглядывал к нам на днях — Камилла Пирсон упала с качелей и расшибла себе голову до крови. Мэри боялась, что придется зашивать, но обошлось без этого. Доктор Уэллс сказал, что Джереми бороздит Атлантику на эсминце, который конвоирует торговые суда. Особо на эту тему не распространялся, но, как видно, Джереми там несладко. A Гac — во Франции с Горской дивизией, но там, судя по всему, ничего особенного не происходит.

— А Руперт? — поспешила спросить Джудит, пока Афина не заговорила об Эдварде.

— Прекрасно. Получаю от него массу потешных писем.

— Где он находится?

— В Палестине. Какое-то место под названием Гёдера. Но об. этом болтать нельзя — мера предосторожности против шпионов. Они все еще кавалерийский полк — до сих пор не механизированы. Казалось бы, после того, что случилось с польской кавалерией, их должны были бы перевести на танки. Но военное министерство, очевидно, знает, что делает. Руперт часто пишет. Бредит будущим ребенком. Все придумывает ему жуткие имена вроде Сесила, Эрнеста и Херберта. Традиционные имена в семействе Райкрофтов. Ужас!

— А если будет девочка?

— Я назову ее Клементиной.

— Как апельсин?[7]

— А может быть, она будет рыжей, как апельсин. Но в любом случае, прехорошенькой. Я теперь почувствовала вкус к детям, глядя на Родди и Камиллу. Мне всегда казалось, что они слегка избалованы — помнишь «концерты», которые они закатывали тем Рождеством? — но Мэри Милливей быстро научила их прилично себя вести, и они оказались очень милыми. Как ляпнут что-нибудь — просто умора.

— А Томми Мортимер?

— Он приедет завтра. Хотел привезти с собой сюртук, но папчик сказал, что это было бы слишком.

—Как странно кажется без тети Лавинии, да?

—Да. Странно. Будто в доме пустует комната — цветов нет, окно закрыто… Смерть — это так окончательно, так бесповоротно.

—Да, смерть ставит последнюю точку.

Потом, когда все благополучно завершилось, похороны Лавинии Боскавен показались всем настолько хорошими, будто она сама их устраивала. Был чудесный весенний день, роузмаллионская церковь утопала в цветах, и тетя Лавиния мирно покоилась в гробу в ожидании последней встречи со своими ближайшими друзьями. Узкие, неудобные скамьи были заполнены самыми разными людьми, и никто из них ни за что на свете не пропустил бы эту грустную церемонию. Собрались со всех концов графства, представители всех слоев общества и самых разных занятий, начиная с лорда-наместника и кончая отставным моряком из Пенберта, на протяжении многих лет снабжавшим миссис Боскавен свежей рыбой, и простоватым парнем, который работал смотрителем котельной в школе.

Само собой разумеется, были Изобель и работавший в Дауэр-Хаусе садовник — в своем лучшем костюме из зеленого твида, с розой в петлице. Из Пензакса приехали мистер Бейнс, мистер Юстик (директор банка) и хозяин отеля «Митра»; из Труро — доктор и миссис Уэллс. Вдовствующая леди Трегурра прикатила на такси из самого Лондона. Далеко не все скорбящие были такими резвыми, иным требовалась посторонняя помощь, чтобы дойти от кладбищенских ворот до церкви; они стучали своими палками и тростями по тенистой, обсаженной тисами дорожке, а усевшись в церкви, мучились со слуховыми аппаратами и трубками. Один старый джентльмен явился в кресле-каталке, которое катил слуга немногим его моложе. Пока церковь наполнялась людьми, орган не умолкая издавал какое-то хрипение, в котором с трудом узнавался «Нимрод» Элгара[8].

Приехавшие из Нанчерроу заняли две передние скамьи. Впереди сидели Эдгар Кэри-Льюис с Дианой, Афина, Лавди и Мэри Милливей. За ними расположились их гости: Джудит, Томми Мортимер и Джейн Пирсон, а также мистер и миссис Неттлбеды. Хетти осталась дома с Камиллой и Родди. Хетти была девушка глуповатая и не очень ответственная, поэтому Мэри и миссис Неттлбед немного волновались за детей; впрочем, перед тем как отправиться в церковь, миссис Неттлбед сделала девушке строгое внушение: не дай Бог, вернувшись домой, она застанет детишек с разбитыми носами — тогда ей несдобровать!

Одалживая друг другу вещи, все они кое-как оделись в черное. Одна только Афина была в свободного покроя платье для беременных из кремового крепа и выглядела среди них как прекрасный безмятежный ангел.

Наконец все расселись по местам. Колокол замолк, и хрип органа оборвался посередине фразы. Через входную дверь церкви, оставленную открытой, стал слышен птичий щебет.

Старик священник с трудом поднялся на ноги и тотчас почувствовал необходимость высморкаться. На это потребовалось некоторое время, и все сидели и терпеливо смотрели, как он ищет платок, встряхнув, расправляет его, с трубным звуком прочищает нос и убирает платок в карман. Затем он откашлялся и наконец дрожащим голосом сообщил, что миссис Кэри-Льюис уполномочила его объявить, что всех желающих просят после службы пожаловать в Нанчерроу на легкую закуску. Уладив таким образом дела мирские, он раскрыл требник, те из присутствующих, кто мог встать, поднялись, и служба началась.


Я семь воскресение и жизнь, сказал Господь,

Верующий в Меня, если и умрет, оживет…


Пропели пару гимнов, полковник Кэри-Льюис зачитал подобающий отрывок из Библии, потом была молитва, и служба кончилась. Шестеро мужчин вышли вперед и подняли гроб с тетей Лавинией на плечи — человек из похоронной конторы со своим дородным помощником, полковник, Томми Мортимер, церковный служитель и садовник в зеленом костюме, который, как потом выразилась Афина, был похож на очаровательного гнома, ненароком попавшего в компанию людей. Гроб, до странности маленький, вынесли на залитое солнцем церковное кладбище, и все направились следом.

Учтиво держась на расстоянии от родных покойной, Джудит следила за обрядом погребения, слушала священника. «…Доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься». Но нелегко было осознавать, что нечто столь неумолимое имеет какое-то отношение к тете Лавинии. Оглядевшись по сторонам, Джудит приметила чуть поодаль высокую фигуру мистера Бейнса и вспомнила, как хоронили тетю Луизу на пенмарронском кладбище, какой сильный был ветер и как внимателен был к ней мистер Бейнс в тот ужасный день. А потом поймала себя на мыслях об Эдварде и пожалела, что его нет здесь, что он не может присоединиться к тем, кто несет тетю Лавинию к месту ее последнего упокоения.

Поскольку большая гостиная в Нанчерроу была закрыта для пользования, поминки тети Лавинии происходили в столовой. Все было приготовлено заранее: посредине каминной полки стоял огромный букет из молодых буковых ветвей и горицвета, над которым Диана трудилась добрую половину утра. В камине уютно потрескивали поленья, хотя на дворе в это апрельское утро было так тепло, что окна оставили настежь, и свежий, соленый воздух врывался в дом.

Полностью раздвинутый длинный стол был накрыт белой скатертью и заставлен лакомствами, на выпечку которых у миссис Неттлбед ушло два полных дня. Всем этим кулинарным изыскам предстояло исчезнуть в желудках: бисквитам, пирожкам с лимонной помадкой, имбирным пряникам, ячменным лепешкам, крошечным бутербродикам с огурцом, нежным глазированным пирожным и песочному печенью.

На буфете (за это отвечал Неттлбед) стояли два серебряных заварочных чайника, один с индийским чаем, другой — с китайским, серебряный кувшин с водой, молочник, сахарница и лучшие, тончайшего фарфора чашки с блюдцами, а также — графин с виски, сифон с содовой и горстка граненых стаканчиков. Стулья были выставлены в ряд у стен, и мало-помалу их заняли самые немощные и нетвердо держащиеся на ногах, остальные же стояли или прохаживались туда-сюда по комнате и непринужденно болтали. Разговор становился оживленнее, гул голосов — громче, и вскоре стало казаться, что все собрались на званый «коктейль».

Джудит, по просьбе Дианы, помогала носить подносы и передавать угощения, то и дело останавливаясь, чтобы перекинуться с кем-нибудь словом-другим или заново наполнить чью-нибудь пустую чашку. Она была так занята, что ей не сразу представилась возможность толком поздороваться с мистером Бейнсом. Джудит столкнулась с ним лицом к лицу на полпути к буфету, куда направлялась, держа в каждой руке по чашке с блюдцем.

— Джудит.

— Мистер Бейнс! Как приятно вас видеть, как замечательно, что вы пришли…

— Конечно же, пришел. Я смотрю, у тебя немало хлопот.

— Все хотят еще чаю. По-моему, никто не привык к таким миниатюрным чашечкам.

— Я хочу с тобой поговорить.

— Звучит очень серьезно.

— Будь спокойна, ничего страшного. Как ты думаешь, не могли бы мы уединиться минут на пять? Уверен, без тебя обойдутся.

— Ну… хорошо. Только сначала мне нужно разобраться с этими двумя чашками.

— Я переговорил с полковником, он разрешил нам воспользоваться его кабинетом.

— Тогда я буду там через минуту.

— Отлично. Зто не должно занять много времени. — Мимо них прошла Лавди с тарелкой булочек, и мистер Бейпс ловко успел выхватить у нее одну штучку. — Это поддержит мои силы до твоего прихода.

Добравшись до буфета, Джудит наполнила чашки и отнесла их обратно миссис Дженнингс, заведующей роузмаллионским почтовым отделением, и ее подруге миссис Картер, которая чистила медную утварь в церкви.

— Спасибо, милая! — поблагодарили ее. — У нас в горле пересохло после всех этих песнопений. А те имбирные прянички — есть еще? Я знала — раз уж за дело взялась миссис Неттлбед, чаепитие выйдет на славу.

— Одного не понимаю — как она ухитряется обходиться этими продовольственными карточками…

— Она еще и на черный день отложит, можете быть уверены…

Подав пряники, Джудит предоставила двум дамам благовоспитанно жевать, смахивая изящными пальчиками крошки с губ, и вышла из комнаты. Она вздохнула с облегчением, избавившись от неумолчного гомона, и, пройдя по коридору, вошла в кабинет полковника. Мистер Бейнс ждал ее, прислонившись к массивному письменному столу и мирно доедая булочку. Он достал шелковый платок и вытер пальцы.

— Какое роскошное пиршество! — сказал он.

—Да я так ничего и не попробовала. Торопилась других накормить, — Джудит опустилась в мягкое кожаное кресло — приятно было дать отдых ногам, уставшим в лодочках на высоком каблуке. Она взглянула на мистера Бейнса и нахмурилась. Он сказал — ничего серьезного, но у него на лице было не особенно веселое выражение. — Так о чем вы хотели со мной поговорить?

—О нескольких вещах. В первую очередь — о тебе. Как твои дела?

Джудит пожала плечами.

— В порядке.

— Полковник Кэри-Льюис сказал мне о гибели твоего двоюродного брата. Такая трагедия…

— Да, трагедия. Ему было всего двадцать. Слишком рано умирать, правда? И случилось это так быстро, не успела начаться война… мы даже еще толком не осознали, что она и впрямь началась. Как гром среди ясного неба.

— Он также сказал, что ты решила отказаться от поездки к своей семье и остаться здесь.

Джудит усмехнулась:

— Похоже, вы в курсе всех моих дел.

— Время от времени я вижусь с полковником в пензансском клубе. Я люблю держать своих клиентов в поле зрения. Надеюсь, из Сингапура приходят хорошие новости…

Джудит пересказала ему содержание последнего письма матери, затем перешла к Хестер Лэнг и к занятиям машинописью и стенографией, которые скрасили ей длинную, холодную, наполненную чувством утраты зиму в Аппер-Бикли.

— Я уже печатаю и стенографирую достаточно быстро, так что теперь могу, в общем-то, устроиться на работу, но мне не хочется бросать Бидди одну…

— Всему свое время. Может быть, это случится раньше, чем ты думаешь. Так или иначе, жизнь, несмотря ни на что, продолжается, и у тебя, кажется, все более или менее в порядке. Так вот, я должен кое-что сообщить тебе. Это касается полковника Фосетта.

Джудит похолодела. Что за ужасную весть приготовил для нее мистер Бейнс? Одного лишь упоминания о Билли Фосетте было достаточно, чтобы сковать ее сердце ледяным страхом.

— В чем дело?

— Не смотри на меня с таким ужасом. Он мертв.

— Мертв?!

— Это произошло на прошлой неделе. Он был в банке, в Порткеррисе, очевидно, получал деньги по чеку. Управляющий вышел из своего кабинета и сказал, очень вежливо, что хотел бы обсудить вопрос о превышении кредита, не может ли, мол, полковник пройти с ним в кабинет? На старика такое бешенство нашло, аж позеленел весь, и в тот же миг он тихонько вскрикнул сдавленным голосом и рухнул навзничь. Да так и остался недвижим. Можешь себе представить, как все были потрясены. Оказалось, его хватил удар. Вызвали «скорую помощь», но когда его привезли в пензансскую общую больницу, выяснилось, что он уже мертв,

Джудит не знала, что на это сказать. Пока она слушала рассказ мистера Бейнса, ее первоначальный шок и ужас сменился приступом истерической смешливости — перед ее глазами так живо и ясно встала кончина Билли Фосетта, и выглядела она так нелепо и смехотворно… не более трагично, чем та сцена, когда Эдвард отправил его в канаву у «Старого баркаса».

Давясь нервным смехом, она прикрыла рот рукой, но глаза все равно ее выдали. Мистер Бейнс сочувственно улыбнулся и только покачал головой, как будто не мог найти слов.

— Полагаю, нам следовало бы напустить на себя серьезный и печальный вид, но когда мне рассказали обо всем, у меня была абсолютно такая же реакция. Как только этот тип перестал представлять угрозу, он превратился в посмешище.

— Знаю, я не должна смеяться.

— Ничего другого тебе не остается. — Смерть — это ничуть не смешно. — Конечно, и мне очень жаль.

— Его судили?

— Да. Он предстал перед судом в осеннюю сессию. Признал себя виновным, а его адвокат представил множество совершенно неуместных смягчающих обстоятельств: старый, преданный солдат короля, травмирующий опыт в Афганистане и так далее и тому подобное. В общем, Фосетт отделался приличным штрафом и предупреждением. Ему повезло, что он не попал за решетку, но остаток его жизни, думается, был печальным. Никто в Пенмарроне не хотел с ним знаться, и его попросили выйти из гольф-клуба.

— И чем он занимался?

— Не знаю, Пьянствовал, должно быть. В одном мы можем быть уверены на все сто — он больше носа не показывал в кинотеатр.

—Как жалко закончил он свою жизнь!

—Я бы не стал так уж его жалеть. В любом случае, уже слишком поздно для сожалений.

—Странно, что мистер Уоррен или Хетер не сообщили мне о его смерти.

—Я же говорю, это случилось буквально только что. В «Вестерн морнинг ньюс» была маленькая заметочка пару дней назад. Билли Фосетт не был человеком известным, и его не очень-то любили.

— От этого только грустней.

— Не печалься. Просто навсегда выкини из головы все это злосчастное дело.

Во время разговора мистер Бейнс оставался в том же положении, в каком она его застала, — стоял, опираясь своей рослой, угловатой фигурой о край письменного стола полковника Кэри-Льюиса. Теперь же он отошел от стола и взял со стула свой портфель.

— А сейчас перейдем к действительно важным вещам, — заговорил он, скрестив руки на груди. — Возможно, это несколько преждевременно, но я хотел поговорить с тобой до того, как ты опять уедешь в Девон. Речь идет о доме миссис Боскавен…

— О Дауэр-Хаусе?

— Именно. Что бы ты сказала, если бы я предложил тебе его купить? Как я говорил, сейчас не самый подходящий момент, чтобы упоминать об этом, но я хорошенько все обдумал и решил, что при сложившихся обстоятельствах нет смысла терять время.

Он замолчал. Джудит смотрела на него во все глаза. Уж не лишился ли вдруг мистер Бейнс рассудка? Однако он спокойно ожидал ее реакции. Она нарушила молчание:

— Но мне не нужен дом! Мне всего лишь восемнадцать. Идет война, вероятно, я пойду служить и буду далеко от Корнуолла Бог знает сколько. Что я смогу, если буду связана домом?..

— Позволь мне объяснить…

— Кроме того, Дауэр-Хаус ведь нельзя выставить на продажу. Разве он не входит в поместье Нанчерроу?

— Когда-то входил. Но это было давно. Как только появилась возможность, мистер Боскавен выкупил земельное владение в свою полную собственность.

— А полковник Кэри-Льюис не хочет выкупить его обратно?

— Я обсудил с ним это и могу сказать со всей определенностью, что нет.

— Вы уже говорили об этом деле с полковником?

— Конечно. Я не мог обратиться к тебе, не услышав мнение полковника на этот счет. Дело слишком важное. Мне нужно было не только получить его одобрение, но и вообще знать его мнение.

— Почему это так важно? Почему так важно купить Дауэр-Хаус?

—Потому что я как один из твоих опекунов считаю, что приобретение недвижимости — это, пожалуй, лучший способ вложения денег. Каменные стены никогда не обесценятся, наоборот, если должным образом следить за ними, только поднимутся в цене. И сейчас самое время покупать, потому что цены на дома упали до предела, как всегда во время войны. Я знаю, ты еще очень молода, твое будущее полно неопределенности, и все-таки мы должны заглядывать вперед. Как бы там ни было, у тебя будет собственный очаг. Другое соображение касается твоей семьи. Ты, благодаря миссис Форрестер, человек с деньгами. Владение Дауэр-Хаусом будет означать, что у твоих родителей и Джесс будет дом на родине, куда они смогут вернуться, когда закончится их пребывание в Сингапуре. По крайней мере, кров. Временное пристанище, пока они не найдут себе собственное жилье.

— Но ведь этого ждать еще долгие годы.

— Да, но рано или поздно это произойдет.

Джудит замолчала. Внезапно появилось множество поводов для размышления. Дауэр-Хаус. Он будет принадлежать ей. Ее собственный дом. Очаг. То самое, чего у нее никогда не было и к чему она всегда стремилась. Откинувшись на спинку глубокого кресла, она невидящим взглядом уставилась в пустой камин и отдалась на волю воображения, которое повело ее через старый дом с его тихими, старомодно обставленными комнатами, тикающими часами, скрипучими ступеньками. Гостиная, вся сверкающая солнцем и отсветами от пламени камина, выцветшие ковры и занавески, неизменный аромат цветов. Она подумала о сыром каменном коридоре, ведущем в старинные кухонные помещения, об атмосфере остановившегося времени, которая никогда не переставала зачаровывать. Представила вид из окон, линию горизонта, срезающую верхушки сосен, и спускающийся террасами сад, а в самом низу— фруктовый сад, где стоит их с Эдвардом «хижина»… Сможет ли она сжиться со всеми этими многообразными воспоминаниями? Сейчас сказать наверняка было невозможно.

— Я не могу решить так сразу, — сказала она.

— Подумай.

—Я и думаю. Вы поймите, я всегда мечтала о собственном небольшом доме. Но это была просто мечта. И если я не смогу в нем жить, то какой в этом смысл? Куплю я, предположим, Дауэр-Хаус — и что я буду с ним делать? Нельзя ведь, чтобы он стоял пустой и брошенный!

— Ему совсем не обязательно быть брошенным, — заметил мистер Бейнс тоном в высшей степени рассудительным. — Изобель, конечно, уедет. Она уже решила поселиться со своим братом и его женой, к тому же, миссис Боскавен, пока была жива, позаботилась о том, чтобы оговорить ей в завещании ежегодную ренту, так что Изобель сможет провести остаток своих дней достойно и ни от кого не зависеть материально. Что же касается дома, то его можно сдать внаем. Скажем, какой-нибудь лондонской семье, стремящейся перебраться в более безопасное место, в деревню. Я убежден, недостатка в желающих не будет. Или же мы могли бы нанять какую-нибудь чету пенсионеров смотреть за домом. Или кого-нибудь, кто будет рад получить крышу над головой плюс небольшой регулярный доход…

Он старательно убеждал ее, но Джудит уже перестала слушать. Она думала о том, кто был бы рад получить крышу над головой; кто стал бы следить за садом, убирать в доме так, будто это его собственный дом. Кто счел бы старомодную кухню верхом роскоши и комфорта и, вполне возможно, прослезился бы от радости, увидев маленькую ванную со стенами из выкрашенных белой краской шпунтованных досок и унитаз со свисающей цепочкой и ручкой с надписью «ТЯНИ».

— …конечно, далеко не в идеальном состоянии. Подозреваю, пол в кухне слегка подгнил, а потолок на чердаке местами подтекает, и тем не менее…

— Филлис!.. — вскричала Джудит.

— Что? — нахмурился мистер Бейнс, прерванный посреди потока своего красноречия.

— Филлис, Филлис может смотреть за домом. — Едва зародившись, мысль расправила крылья, и Джудит вся загорелась. Сцепив руки на коленях, она подалась вперед. — О, да вы прекрасно ее помните! Она работала у нас в Ривервью. Теперь она — Филлис Эдди. Вышла замуж за Сирила, своего молодого человека, и у них маленький ребенок. Я ее навестила, когда гостила в Порткеррисе этим летом. Съездила на машине. Четыре года ее не видела…

— Но если она замужем…

— Как вы не понимаете! Сирил работал на шахте, а теперь ушел на флот. Бросил ее одну. Он всю жизнь мечтал плавать, никогда не хотел быть шахтером. Она написала мне все это в письме, когда погиб Нед. Такое милое письмо…

И она принялась рассказывать мистеру Бейнсу о Филлис, о ее стесненных обстоятельствах, о жизни в унылом домике за Пендином, в какой-то глуши, где ничего нет на много миль вокруг. И поскольку коттедж принадлежит компании и предоставлялся Сирилу как работнику, то ей предстоит оттуда съехать и вернуться к матери.

— …А там и без того яблоку негде упасть. Филлис всегда только об зтом к мечтала — собственный дом, с садом и с удобствами. Она может привезти с собой свою малышку и смотреть за Дауэр-Хаусом. Здорово я придумала?

Она ждала в надежде, что мистер Бейнс скажет, как умко она все решила. Но осторожный адвокат не спешил принимать ее предложение.

— Джудит, ты покупаешь дом не для Филлис. Ты вкладываешь собственные деньги.

— Но вы же хотите, чтобы я его купила, и сами предложили нанять смотрителя! Я просто нашла самого подходящего человека.

— Твое предложение не лишено смысла, — согласился он. — Но захочет ли Филлис оставить свою мать и переехать на жительство в Роузмаллион? Не будет ли она скучать по семье, томиться от одиночества?

— Не думаю. В Пендине так холодно и мрачно, она даже не могла вырастить у себя в саду анютины глазки. И она все равно была за много миль от родных. А от Даэур-Хауса до Роузмаллиона рукой подать — спуститься по холму, только и всего. Когда Анна подрастет, она сможет ходить в роузмаллионскую школу. Они найдут себе друзей. Филлис такая милая, с ней любой захочет дружить.

— Ты не считаешь, что ей будет там одиноко?

— Она и так одинока — теперь, когда с ней нет Сирила. Так пусть уж лучше страдает от одиночества в красивом и удобном доме.

Мистер Бейнс, явно озадаченный резким поворотом ее позиции на сто восемьдесят градусов, снял очки и, откинувшись в кресле, потер глаза. Потом снова надел очки и заметил:

— По-моему, мы из одной крайности бросаемся в другую. Полагаю, нам следует охладить пыл и стараться держаться золотой середины. Думать о будущем с ясной головой и установить иерархию целей. Мы планируем серьезный, стоящий больших денег шаг. Поэтому ты должна быть абсолютно уверена в своем решении.

—Сколько нам надо будет заплатить?

—По моим предварительным подсчетам, что-то около двух тысяч фунтов. Непременно потребуется кое-что отремонтировать и подновить, однако основной объем этих работ можно будет отложить до конца войны. Мы пригласим оценщика имущества…

— Две тысячи фунтов! Столько денег…

Мистер Бейнс позволил себе легкую усмешку.

—Опекунский совет, однако, легко может позволить себе истратить такую сумму.

—Невероятно! Неужели и вправду у меня так много денег?

В таком случае и думать больше нечего. Ах, только не спорьте, пожалуйста!

—Пять минут назад ты говорила мне, что тебе не нужен дом.

—Ну, согласитесь, вы застали меня с этой идеей врасплох.

—У меня всегда было ощущение, что в этом доме живет счастье.

— Да. — Джудит отвела взгляд и опять вспомнила «хижину» в тот летний день, запах креозота и жужжание шмеля под потолком. Но, несмотря на всю причиняемую ими боль, воспоминания эти не могли остановить ее, не могли помешать ей сделать этот шаг. Все ее мысли заняла Филлис, чья судьба была в данный момент даже важнее, чем Эдвард. — У китайцев счастье продается. Они поселяют в доме хороших людей, чтобы те принесли в него мир. — Она повернулась к мистеру Бейнсу с улыбкой, — Пожалуйста, купите мне этот дом.

— Ты действительно хочешь этого?

— Действительно.

Они продолжали разговор, строили планы, взвешивали «за» и «против». Ввиду того, что Боб Сомервиль неотлучно находился в Скапа-Флоу, целиком поглощенный военными делами, собрание доверительных собственников было невозможно. Но мистер Бейнс сможет связаться с капитаном, а также пригласить оценщика. Пока же — никому ни слова. «Особенно Филлис», — строго предупредил мистер Бейнс.

— А как насчет моих родителей?

— Думаю, ты должна написать им и поставить их в известность относительно наших намерений.

— Да ведь они получат письмо только через три недели.

— К тому времени ситуация уже более или менее прояснится. Когда ты возвращаешься в Девон?

— Дня через два.

— У меня есть твой телефон. Я позвоню тебе туда, как только появятся какие-нибудь новости.

— И что потом?

— Полагаю, тебе придется снова приехать в Корнуолл, и мы разберемся со всеми формальностями. А когда бумаги будут подписаны и скреплены печатями, ты сможешь поговорить со своей подругой Филлис.

— Скорей бы!

— Имей терпение.

— Вы так добры.

Он посмотрел на свои часы.

— Я слишком долго продержал тебя. Чаепитие наверняка уже закончилось.

— Это не чаепитие, это поминки.

— Со стороны выглядело как вечеринка.

— Это, наверно, дурно — так радоваться в день похорон тети Лавинии?

— Мне кажется, — ответил мистер Бейнс, — причина твоей радости только доставила бы ей удовольствие.

Однако минул целый месяц, прежде чем мистер Бейнс позвонил в Аппер-Бикли. Это произошло в четверг утром. Бидди отправилась к Хестер Лэнг и своим приятельницам по Красному Кресту, а Джудит собирала в саду перед домом первые ландыши, чтобы освежить букетом гостиную. Пук тоненьких, гибких стеблей у нее в руках становился все больше, крохотные колокольчики в обрамлении заостренных листьев источали восхитительное благоухание.

Она услышала, как в доме зазвонил телефон, и выждала какое-то время, на случай, если миссис Дэгт тоже услышала звонок и возьмет трубку. Но телефон все звонил, и она спешно направилась через лужайку к долгу.

— Аппер-Бикли.

— Джудит, это Роджер Бейнс.

— Мистер Бейнс! — Она аккуратно положила ландыши на стол. — Я заждалась вас.

—Извини. На все потребовалось больше времени, чем я предполагал. Но теперь, я думаю, все улажено. Оценщик… Но Джудит не интересовало, что сказал оценщик.

— Так мы сможем купить Дауэр-Хаус?

—Да. Все уже готово. Нужно только твое присутствие и несколько подписей.

—Слава Богу! Я уже навоображала себе всякие ужасы, решила, что возникло препятствие, выискался какой-нибудь неизвестный родственник и заявил свои права.

—Нет, ничего такого страшного. Единственная загвоздка: дом стоит три тысячи, и отчет оценщика не так хорош…

— Пусть вас это не беспокоит.

— Но тебя это должно беспокоить! — Джудит уловила удивление в его голосе. — Как домовладелец ты должна быть в курсе всех недостатков… какой смысл покупать кота в мешке?

— Когда-нибудь мы все, что нужно, починим и исправим. Главное, что дом — наш.

Теперь она могла навестить Филлис. Это будет самое приятное. Поехать на машине в Сент-Джаст и рассказать все Филлис. При мысли об этом Джудит просто залихорадило от желания увидеть, какое у той будет лицо.

— Что мне теперь надо делать? — спросила она.

— Приезжай как можно скорее в Корнуолл, и мы подпишем и заверим все необходимые документы.

— Какой сегодня день недели?

— Четверг.

— Я приеду в понедельник. Это не будет слишком поздно? Мне нужно немножко времени, чтобы уладить дела тут — обед на выходные и тому подобное. Но в понедельник я буду у вас. Мы с Бидди экономили горючее, так что приеду на машине.

— Где ты остановишься?

— Думаю, в Нанчерроу.

— Если хочешь, ты могла бы остановиться у нас.

— О, вы так добры! Спасибо за приглашение, но я уверена, что в Нанчерроу мне будет неплохо. В любом случае, я вам позвоню, когда буду знать точное время своего приезда. Вероятно, это будет в середине дня.

— Приходи сразу же ко мне в офис.

— Хорошо.

— До свидания, Джудит.

— До свидания. И спасибо.

Она положила трубку на рычаг и минуту-другую продолжала стоять на месте, глупо улыбаясь. Потом подхватила букет ландышей и пошла через холл на кухню.

Там сидела за столом миссис Дэгг, у нее был ежедневный перерыв в работе. Он заключался в том, что она выпивала чашку крепкого чая и закусывала любой едой, какую находила в продуктовой кладовке. Иногда это был кусочек сливочного сыра, иногда — сандвич с холодной бараниной. Сегодня там лежала оставшаяся от вчерашнего пудинга половинка консервированного персика, для запаха миссис Дэгг капнула на него заварного крема. Свою скромную трапезу она обыкновенно сопровождала чтением самых скабрезных историй из газеты. В нынешнее утро, однако, скандалы и сенсации были позабыты, и она углубилась в изучение более серьезных вещей.

Когда Джудит вошла, она подняла голову. Миссис Дэгг была женщиной крепкой, с туго завитыми седыми волосами, и ходила она в рабочем халате с ярким до рези в глазах рисунком из пионов. Одна дама из Женского общества сшила его из куска кретона, оставшегося от чьих-то занавесок; сочная расцветка привлекла внимание миссис Дэгг на церковной распродаже прошлым Рождеством. С тех самых пор Джудит и Бидди не знали, куда деваться от веселеньких цветочков.

Обычно такая жизнерадостная, в эту минуту миссис Дэгг, казалось, пребывала в унынии.

— Ну и дела… — пробормотала она.

— Что такое, миссис Дэгг?

— Да немцы эти. Посмотри сюда, на фото, глянь, что они сделали с Роттердамом. Камня на камне не оставили. А теперь и голландская армия сдается, а немцы нацелились на Францию. Я всегда считала, что им не прорваться через линию Мажино. Все так говорят. Надеюсь, это не будет, как в прошлый раз, — окопы и тому подобное. Мой Дэгг насиделся в окопах, и он говорит, что большей грязи представить себе невозможно.

Джудит выдвинула стул и села напротив миссис Дэгг, та придвинула ей газету и стала с довольно мрачным видом доедать свой персик.

Джудит бросила взгляд на страницу с крупным черным заголовком и поняла, о чем говорит миссис Дэгг. Карты с черными стрелками указывали на передвижения войск. Немцы перешли

через Мез. А где же британские экспедиционные войска? Джудит сразу же подумала о всех тех, кто сейчас находился там: о Гace и о Чарли Лэньоне, об Алистере Пирсоне и Джо Уоррене. И о тысячах других молодых британских солдат.

—Францию им не одолеть! — убежденно высказала она. На фотографию разрушенного Роттердама лучше было и не глядеть. — Это просто первый удар. Уверена, в самом ближайшем времени все стрелки будут показывать в обратную сторону.

—Не знаю, не знаю. По-моему, ты слишком радужно смотришь на вещи, если хочешь знать мое мнение. Мистер Черчилль предупреждает, что победа достанется не иначе как потом и кровью, тяжким трудом и слезами. И между прочим, он правильно делает, что говорит об этом прямо, без околичностей. Ну не глупо ли думать, что эта война будет детской забавой? Не стали бы затевать всю эту гражданскую оборону, если б не ожидали, что придут немцы. Дэгг собирается пойти в добровольцы. Лучше, говорит, перестраховаться, чем потом кусать локти. Одного в толк не возьму — какой от него будет прок? Стрелок из него неважный. Ему и кролика не подстрелить, не то что немца.

Миссис Дэгг была настроена явно пессимистически, и Джудит свернула газету и отложила ее в сторону.

— Миссис Дэгг, — начала она, — мне нужно с вами кое о чем поговорить. Мне надо уехать, встретиться со своим адвокатом. Сможете присмотреть за миссис Сомервиль, пока меня не будет? Как раньше.

Она ожидала немедленного согласия и заверений, что они прекрасно обходились без нее раньше, обойдутся и теперь. Однако миссис Дэгг встретила ее невинное предложение не только без всякого энтузиазма, но со сдержанностью, которая озадачила Джудит. Вначале она не сказала ничего. Просто сидела с опущенными глазами и ковырялась в остатках персика. Приглядевшись к ней, Джудит заметила, что на щеках и шее домработницы выступили красные пятна и она нервно кусала губы.

— Миссис Дэгг…

Миссис Дэгг положила ложку.

— Миссис Дэгг, в чем дело?

Через минуту домработница подняла глаза, и их взгляды встретились.

— Я не думаю, что это хорошая идея.

— Но почему? — вымолвила она.

— Как тебе сказать,.. По правде говоря, Джудит, я не уверена, что могу взять на себя ответственность. Отвечать за миссис Сомервиль, я хочу сказать. Во всяком случае не в одиночку. И не в твое отсутствие.

— Почему?

— Когда тебя нет… — Во взгляде миссис Дэгг выразилось отчаяние. — Когда тебя нет, она пьет.

— Что?.. — Внезапно сердце Джудит сжалось от страха, от приподнятого настроения не осталось и следа. — Но, миссис Дэгг, она всегда любила пропустить стаканчик. Джин за обедом и парочку виски вечером. Это ни для кого не секрет. В том числе и для дяди Боба.

— Я не о такой выпивке говорю, Джудит. Все намного серьезней. Она переходит все границы… и это чревато последствиями.

Миссис Дэгг говорила так спокойно, так твердо, что Джудит и в голову не пришло, что она может преувеличивать или лгать.

— Откуда вы знаете? Почему вы так уверены? — спросила она.

— Я сужу по пустым бутылкам. Ты знаешь, куда они складываются — в тот ящик в гараже. И каждую неделю он выставляется для мусорщика. Однажды утром, когда тебя не было, я пришла, а миссис Сомервиль еще даже не вставала. Я поднялась наверх посмотреть, все ли с ней в порядке. В комнате у нее не продохнуть было от перегара, а сама она спала как убитая. Я-то знаю: так спят только пьяницы. Я все не могла сообразить — ящик для пустых бутылок не был полон, совсем нет, ну, и тогда я глянула в мусорное ведро, а там, под старыми газетами, две бутылки из-под виски и одна из-под джина. Она их спрятала от меня! Так-то вот алкоголики себя и ведут. Скрывают улики. Дядя мой, он тоже крепко зашибал, так пустые бутылки по всему дому были напиханы — в комоде с его носками, в туалете за унитазом…

Она остановилась, видя, что лицо Джудит все больше искажается от ужаса.

— Прости, Джудит. Мне очень жаль. Я не хотела тебе говорить, но обязана. Я думаю, это происходит только, когда она одинока. Когда ты рядом, с ней все в порядке, но я тут бываю лишь по утрам, а когда ей не с кем поговорить, кроме как с собакой, она, верно, просто не может вынести одиночества, капитан ведь так далеко, а Неда больше нет.

Внезапно она заплакала. Джудит было больно смотреть на нее, она наклонилась вперед и накрыла ладонью ее натруженную руку.

— Пожалуйста, миссис Дэгг, не расстраивайтесь. Вы абсолютно правильно сделали, что рассказали мне. Само собой, я ее не оставлю, не брошу одну.

— Но ведь… — Миссис Дэгг нашла платок, промокнула глаза и высморкалась. Красные пятна стали сходить с ее лица. Поведав страшную правду и сняв с себя бремя ответственности, она должна была почувствовать себя лучше. — …Ты же сказала. Сказала, что тебе нужно уехать на встречу с твоим адвокатом. Это дело важное. Ты не можешь откладывать его.

— Я и не буду.

— Может, мисс Лэнг согласится оставить ее у себя, — робко предложила миссис Дэгг. — Миссис Сомервиль только это и нужно. Чтобы было с кем словом перекинуться.

— Нет, я не могу просить Хестер Лэнг, это слишком. И потом, это лишь вызвало бы у Бидди подозрения.

После усердного раздумья Джудит нашла выход: — Я возьму ее с собой. Представлю дело так, будто мы едем немножко отдохнуть. Погода улучшается, в Корнуолле будет чудесно. Мы поедем на машине.

— Где ты намерена остановиться?

— Вообще, я собиралась сделать это в Нанчерроу, у своих друзей…

Ничто не мешало ей приехать туда вместе с Бидди — она была уверена в безграничном гостеприимстве Дианы. «О, дорогая, конечно же, ты должна привезти ее к нам, — сказала бы Диана. — Мы никогда не встречались, а ведь я всегда так хотела с ней познакомиться. Как славно! Когда вас ждать?» Однако, учитывая состояние Бидди, Нанчерроу, возможно, было не лучшим вариантом. Джудит с ужасом представила, как Бидди за обедом пьет бокал за бокалом под ледяным взором Неттлбеда.

— …Но я передумала. Мы остановимся в гостинице. В пензансской «Митре». Я позвоню и закажу номера. Я все время буду с ней, смогу повсюду повозить ее, мы сможем съездить туда, где жили раньше. Это пойдет ей на пользу. Она прогоревала тут всю зиму. Пора ей переменить обстановку.

— А как же собака? — спросила миссис Дэгг. — Ты же не возьмешь собаку в гостиницу.

— Почему?

— А если она наделает на ковер?

— Уверена, такого не случится…

— Ты могла бы оставить ее у меня, — предложила миссис Дэгг, правда, без особого энтузиазма.

— Вы очень добры, но я уверена, и так все будет отлично. Кстати, можно будет ходить с Мораг гулять на море.

— Ну, тогда ладно, так даже лучше, честное слово. Дэгг не очень-то любит собак. Считает, что они должны жить на улице, а не в гостиной.

Упоминание о мистере Дэгте навело Джудит на новую мысль.

— Миссис Дэгг, вы рассказывали мужу… о миссис Сомервиль и о пустых бутылках?

— Никому ни слова не говорила. Только тебе. Дэгг не прочь выпить кружку пива, но пьяниц терпеть не может. Я не хотела, чтобы он заставил меня уйти от миссис Сомервиль. Знаешь, от мужчин всякого можно ожидать.

— Да-да, конечно, — посочувствовала Джудит, хотя представления не имела, чего можно ожидать от мужчин.

— Как говорится, меньше знаешь — лучше спишь, — Вы настоящий друг, миссис Дэгг.

— Чепуха! — Миссис Дэгг вновь стала сама собой. Она взяла свою чашку, сделала глоток и тотчас скривила лицо. — Какая гадость! Ледяной! — Вскочив на ноги, она выплеснула содержимое чашки в мойку.

— Заварите свежего, миссис Дэгг, я тоже попью с вами.

— Этак мне никогда уборку не закончить.

— А, забудем об уборке!..


В Корнуолл уже пришло долгожданное летнее тепло. Пахнущий морем, освежающий ветерок смягчал жар солнца, сельские просторы оделись в мягкие, нежные цвета мая: свежую зелень молодой листвы и травки, кремовые свечи цветущих каштанов, розовые рододендроны, белый боярышник, бледно-фиолетовые побеги сирени, склонившиеся над оградами садов. Спокойное море словно светилось под безоблачным небом, пронизанное прожилками аквамарина и гиацинта; в ранние утренние часы горизонт застилала легкая дымка, вскоре рассеивавшаяся под жаркими солнечными лучами.

Людные улицы Пензанса пестрели от игры света и теней. Джудит вышла из «Митры» и, пройдя по Чапл-стрит, свернула на Финмаркет, как раз когда часы на здании банка пробили половину первого. День выдался очень теплый, и она была с голыми ногами, в легком платье и босоножках. Двери магазинов стояли открытыми, над витринами были натянуты матерчатые навесы от солнца, на улице, прямо на тротуарах, продавали из ящиков фрукты и овощи. На мраморной стойке рыбной лавки в шубе дробленого льда лежали на всеобщем обозрении, таращась мертвыми глазами, здоровенная треска, сардины и целые косяки скумбрии. На плакатах газетчика чернел заголовок: НЕМЦЫ НА БЕЛЬГИЙСКОМ ПОБЕРЕЖЬЕ, но, несмотря на зловещие новости, рядом шла обычная, невинная сезонная распродажа деревянных совков и жестяных ведерок, хлопчатобумажных широкополых шляп от солнца, сетей для ловли креветок и пляжных надувных мячей, нагревшихся на солнце и пахнущих резиной. Можно было заметить даже нескольких приезжих из Лондона, из Рединга, из Уиндона — юных мамаш с маленькими ребятишками и стареньких бабушек с отекшими лодыжками, которые уже щеголяли в новоприобретенных пляжных парусиновых туфлях на резиновой подошве. Джудит прошла Гринмаркет и оказалась на улице Алвертон, где стояло небольшое изящное здание в георгианском стиле, в котором располагалась юридическая контора «Трегартен, Оупи и Бейнс». Дверь с веерообразным окошком наверху открывалась в холл, где все было залито светом, падающим через окно на лестничной клетке. В конторке с маленьким окошком, напоминавшим билетную кассу, сидела за печаткой машинкой служащая. Джудит увидела звонок и позвонила; раздалось «дззз!», женщина встала и вышла ей навстречу.

— Доброе утро.

Она носила очки без оправы, седые волосы были уложены в аккуратную завивку,

— Мне нужно видеть мистера Бейнса. Джудит Данбар.

— Он ждет вас, не угодно ли подняться наверх? Знаете, как пройти? Второй этаж, первая дверь направо.

Джудит пошла на второй этаж. Лестница была застлана турецким ковром, на площадке висели портреты джентльменов с бакенбардами и цепочками от карманных часов — прежних владельцев фирмы. На двери по правую сторону красовалась медная табличка: «Мистер Роджер Бейнс». Она постучала и, дождавшись приглашения войти, открыла дверь.

Он поднялся из-за письменного стола.

— Джудит!

— Я пришла.

— И как раз вовремя. Сама пунктуальность. Проходи, садись. Ты выглядишь очень по-летнему.

— День сегодня совсем летний.

— Когда ты приехала?

— С час назад. Мы выехали из Аппер-Бикли сразу после раннего завтрака. На дорогах было относительно свободно.

— Ты приехала с миссис Сомервиль?

— Да, и с собакой. Мы расположились в «Митре». Бидди пошла прогуляться с Мораг на пляж, я сказала, что вернусь к позднему обеду.

— Это ты хорошо придумала — взять ее с собой.

— Я боялась, что она не захочет, но она буквально ухватилась за мое предложение. По правде говоря, небольшая смена обстановки — это, на мой взгляд, как раз то, что ей нужно. К тому же, она была в таком восторге, когда узнала о покупке Дауэр-Хауса, и ей не терпится взглянуть на него.

— Сколько времени вы можете пробыть здесь?

— А сколько захотим. Мы все позапирали, а Дэгги будут присматривать за домом.

— Что ж, очень хорошо. И погода как на заказ. Так что не будем терять времени и приступим к делу…

Дело оказалось недолгим: нужно было только подписать кое-какие бумаги (чтобы заверить подписи, позвали мисс Куртис, секретаря, с которой Джудит говорила внизу) и выписать чек. Никогда в жизни Джудит не думала, что ей доведется выписывать чек на такую колоссальную сумму. Три тысячи фунтов! Но она написала эту цифру, поставила свою подпись и передала чек мистеру Бейнсу, который с помощью скрепки аккуратно присоединил его к остальным документам.

— Это все?

— Все. Осталось только обговорить некоторые мелочи. — Он откинулся на спинку кресла. — В Дауэр-Хаус ты можешь переселяться хоть немедленно, все, в общем и целом, готово. Изобель уезжает сегодня. В пять часов приедет на машине ее брат, чтобы забрать ее к себе.

— Она очень подавлена?

— Нет. На самом деле она воодушевлена перспективой начать новую жизнь в семьдесят восемь лет. А эти две недели она наводила чистоту во всем доме, мыла и драила все углы, чтобы к твоему приезду нигде не было ни единой пылинки. — Он улыбнулся. —Откуда только в ней силы берутся, не понимаю. Правда, приходящая домработница помогала ей, так что будем надеяться, она не скончается у нас на руках от сердечного приступа.

—Мне бы хотелось увидеться с ней до ее отъезда.

—Мы отправимся в Роуэмаллион после обеда. Она передаст тебе ключи и проинструктирует напоследок.

— А как быть с мебелью?

— Об этом я тоже хотел с тобой поговорить. Всю мебель миссис Боскавен завещала полковнику Кэри-Льюису и его семье. Но, как тебе известно, Нанчерроу и так полностью обставлен, а никто из детей не успел еще обзавестись собственным домом. Короче, дело обстоит следующим образом. Несколько примечательных вещей забрали из тех соображений, чтобы у каждого члена семьи осталась какая-нибудь мелочь на память о миссис Боскавен. Остальное, то есть основная часть, остается в Дауэр-Хаусе, и Кэри-Льюисы отдают все тебе.

— О! Но как…

Мистер Бейнс предупредил возражения Джудит:

— Там нет ничего особенно ценного, более того, мебель в довольно ветхом состоянии. Но все это еще послужит до тех пор, пока у тебя найдется время и возможность обзавестись собственными вещами.

— Поражаюсь их доброте!

— Думаю, они только рады избавиться от этой проблемы. Миссис Кэри-Льюис обмолвилась, что даже если пустить все с молотка, выручишь скорей всего сущий пустяк. И еще несколько нюансов. Миссис Кэри-Льюис с Изобель освободили дом от одежды и самых интимных следов присутствия покойной хозяйки, а полковник Кэри-Льюис забрал из ее письменного стола все бумаги, которые счел важными, но, за исключением этого, все осталось как есть: ящики, набитые старыми письмами и фотографиями, собранные за многие годы свидетельства целой жизни, которые требуется разобрать. Боюсь, эта работа ляжет на твои плечи. Все, что могло бы представлять интерес для Кэри-Льюисов, ты можешь отложить, с тем чтобы потом передать им. Впрочем, я вполне уверен, что большую часть можно смело сжечь.

Слово «сжечь» напомнило Джудит о садовнике в зеленом костюме.

— Что теперь будет с ним? Он тоже уходит?

— Я говорил с садовником. Он признался, что забота о всем саде целиком становится ему уже не под силу, но он живет в Роузмаллионе и, я уверен, не откажется подниматься в Дауэр-Хаус пару раз в неделю, чтобы подравнивать газоны и не давать воли сорнякам. Если, конечно, ты захочешь его нанять.

— Я не могу допустить, чтобы сад одичал.

— Да, было бы очень жаль. Тем не менее, я полагаю, что в ближайшем будущем нам следует найти кого-нибудь помоложе на постоянную работу. Может быть, даже имеет смысл купить какой-нибудь коттедж… дом для садовника поблизости только повысит стоимость твоего владения…

И он говорил еще, предлагая другие мелкие улучшения, которые можно было бы произвести со временем, а Джудит сидела и слушала. Огромным утешением было просто слушать, как он своим ровным голосом рисует будущее, которое сейчас, в эту минуту, казалось таким далеким, таким несбыточным, таким безмерно хрупким. Немцы вышли на бельгийский берег, под угрозой оказался Ла-Манш, а значит, и британские экспедиционные войска во Франции. Старики и юноши шли добровольцами в отряды самообороны, и казалось, что вторжения можно ожидать со дня на день. Но, несмотря на это, солнце ласкало землю своими лучами, в бассейне плескались дети, люди покупали сети для ловли креветок и пляжные надувные мячи. А сама она сидела здесь, в старомодной адвокатской приемной, в которой, вероятно, ничего не поменялось за последние сто лет, — сидела вместе с мистером Бейнсом, одетым в традиционный твидовый костюм, и спокойно обсуждала возможность устройства в Дауэр-Хаусе еще одной ванной, обновления кровельных желобов и модернизации допотопных кухонных помещений. Она словно замерла на границе двух миров — надежного, безмятежного «вчера» и чреватого всякими ужасами «завтра» — и на миг растерялась, не в состоянии решить, которое из них более реально.

До нее дошло, что он перестал говорить, как раз в тот момент, когда она перестала его слушать. На несколько секунд между ними повисло молчание. Потом он сказал:

— Впрочем, все это еще дело будущего. Джудит вздохнула.

— Вы говорите так, будто уверены, что у нас есть будущее. Эти слова заставили его нахмуриться. Джудит поспешила добавить:

—Я хочу сказать, что дела наши, кажется, идут неважно. Стоит только послушать новости. Наверно, нам не выиграть эту войну.

—Джудит!.. — Он был поражен, пожалуй, даже возмущен.

—Ну, согласитесь, поводов для оптимизма мало.

— Одна проигранная битва еще не значит, что мы проиграли войну. Впереди у нас еще будут неудачи и поражения — это неизбежно. Мы имеем дело с превосходной, отлично подготовленной армией. Но им нас не победить. В конце концов мы возьмем верх. На это может уйти какое-то время, но другого выбора просто не существует, альтернатива немыслима. Так что не вздумай ни на секунду даже помышлять о возможности какого-либо другого исхода.

— Вы как будто ни капельки не сомневаетесь… — задумчиво

проговорила Джудит.

— Не сомневаюсь.

— Как можете вы быть настолько уверенным?

— Интуитивное чувство. Знаешь, как старики говорят: «нутром чую». Твердая, непоколебимая уверенность. Кроме того, эта война для меня — нечто вроде крестового похода.

— Вы хотите сказать: Добро против Зла?

— Или святой Георг против Змия[9]. Не смей сомневаться. И никогда не поддавайся малодушию.

Он не делал ура-патриотических заявлений, не собирался закидывать врага шапками, не разглагольствовал о мощи Британии. У него у самого была жена и трое малых ребятишек, и все же он сохранял удивительное спокойствие и присутствие духа. Исходившая от него уверенность передалась и Джудит. Жизнь продолжается, и у них есть будущее. Возможно, оно наступит еще не скоро, и, без сомнения, еще будут моменты, когда сердце сожмется от страха, но пессимизм до добра не доводит, и раз уж мистер Бейнс при всем своем жизненном опыте так спокоен и уверен, то Джудит остается следовать его примеру. Она улыбнулась.

— Нет, я не буду поддаваться малодушию. По крайней мере, постараюсь. — И сразу же почувствовала себя совершенно по-другому, словно освободилась от тяжкого бремени, — легко, чуть ли не беспечно. — Спасибо. Простите меня. Мне просто нужно было с кем-нибудь поговорить.

— Хорошо, что ты выбрала меня.

— А вы сами не собираетесь вступить в отряд гражданской обороны?

— Я уже вступил. Ни оружие, ни форму мне еще не выдали, зато у меня уже есть нарукавная повязка. Сегодня вечером я отправляюсь на строевую подготовку — буду, по всей вероятности, учиться брать на караул черенком от лопаты.

Это предположение, высказанное самым серьезным тоном, заставило ее рассмеяться, на что он и рассчитывал. Довольный, что все опять в норме, он поднялся из-за стола.

— Четверть второго. Сейчас идем в «Митру» на праздничный обед с миссис Сомервиль, а затем поедем все вместе в Роузмаллион, и ты вступишь во владение своим новым домом.

В глубине души Джудит опасалась, что будет чувствовать себя незваным гостем в Дауэр-Хаусе. Что тетя Лавиния все еще незримо присутствует там и это отобьет у нее охоту входить, открывать двери без стука, по-хозяйски проходить по комнатам, которые принадлежали другому человеку. К счастью, ее опасения не оправдались — потому, может быть, что кругом царила безукоризненная чистота и порядок. Щетками, тряпками Изобель словно стерла все, что могло бы напомнить о прежней владелице. Цветов нигде нет, подушки на диванах и креслах — взбитые, несмятые, нетронутые. Книги и журналы убраны, на столике у кресла тети Лавинии не видно ни очков, ни сумки с рукоделием, ни гобелена, который она не успела окончить. Кроме того, исчезли кое-какие вещи, по праву востребованные Кэри-Льюисами; они оставили после себя пустоты, тотчас бросавшиеся в глаза, как щербины во рту. Угловой буфет, заставленный рокингемским фарфором, венецианское зеркало над камином в гостиной, китайская фарфоровая чаша, которая всегда была полна ароматической смеси из сухих цветочных лепестков, детский портрет тети Лавинии, висевший на лестничной площадке у двери ее спальни… Из спальни исчез рабочий стол в стиле королевы Анны, служивший ночным столиком, местом для таблеток и молитвенника, а также много старых коричневатых фотографий в серебряных рамках; там, где они стояли или висели, остались лишь пустые столешницы да темные пятна невыцветших обоев.

Но все это было неважно, не имело никакого значения. Теперь это был уже дом не тети Лавинии, он принадлежал Джудит.

После оживленного, дружеского обеда в «Митре» (ели они жареную баранину под соусом), во время которого Бидди явно наслаждалась присутствием нового, внимательного мужчины, они сели в автомобиль мистера Бейнса и отправились в Роузмаллион. Мораг оставить было не с кем, поэтому ее взяли тоже. Бидди села впереди с мистером Бейнсом, а Джудит с Мораг устроились сзади. Джудит открыла окно, чтобы Мораг могла высунуть свою пегую морду наружу, и ветер вмиг заставил собаку прижать уши.

— Куда мы ее денем, когда приедем в Дауэр-Хаус? — задумалась Джудит. — Изобель не понравится, если она наследит лапами на полу или наоставляет после себя шерсти.

— Мы оставим ее в машине, а окна откроем. И как только Изобель уедет, выпустим Мораг на волю.

Изобель ждала их, наряженная в свой выходной черный костюм и украшенную веточкой вишни соломенную шляпу, совершенио выгоревшую на солнце. Пара ее маленьких чемоданов вместе с вместительной сумочкой уже стояла у подножия лестницы. Она была совершенно готова к отъезду, но ей хотелось провести их по всему дому, начиная с кухни и кончая мансардой, со скромным видом упиваясь возгласами изумления по поводу того, сколько ей пришлось потрудиться, чтобы выстирать занавески, натереть полы, накрахмалить покрывала, начистить до блеска медную утварь, намыть окна.

Она милостиво снабжала Джудит разъяснениями и наставлениями.

— Ключи все висят вот тут, на крючках сбоку буфета. От парадной двери, от черного хода, от гаража, от сарая с инструментами, от двери в сад, от «хижины»… Дверку плиты закрывайте вечером и утром. Лучшее столовое серебро уехало в Нанчерроу, но я положила в эти ящики самое приличное из того, что осталось… Белье хранится здесь, машина из прачечной приезжает по вторникам… С горячим краном поосторожней: сразу хлещет почти крутой кипяток.

Они обошли весь дом, одну комнату за другой, от кухни до столовой и гостиной. На втором этаже осмотрели маленькую ванную, спальню тети Лавинии, комнату для гостей. Поднялись в мансарду; тут располагалась спальня Изобель с белой железной кроватью, а напротив — чулан, где все еще были сложены старые сундуки, коробки и чемоданы, портновские манекены, перевязанные веревкой стопки журналов, сломанные швейные машинки, свериутые в рулоны ковры и куски линолеума, четыре рамы для картин.

Изобель пояснила:

— Я бы и здесь навела порядок, кабы знала, как поступить с хламом — это ведь все не мое. А миссис Кэри-Льюис сказала все оставить. Этот сундук набит старыми письмами и фотографиями…

— Не беспокойтесь, — отозвалась Джудит. — Вы и без того такую работу проделали, а с этим всегда успеется…

— Я подмела пол и сняла кое-где паутину. Славная комнатка, и окно есть. Я всегда считала, что из нее может получиться чудесная спальня, но куда девать все это барахло?..

Бидди во время их экскурсии все больше помалкивала. Теперь же она прошла через комнату, встала у окна под скатом крыши и засмотрелась на открывающийся вид. Потом заговорила:

— Вы правы, Изобель. Прекрасная была бы спальня. Отсюда видно море. И сегодня оно такое синее. — Она обернулась к Изобель с улыбкой: — Вы не будете скучать по этой красоте?

Изобель вскинула голову, листочки вишни на ее шляпе зашуршали.

— Всему свое время, миссис Сомервиль. Для меня без миссис Боскавен все никогда уж не будет таким, как раньше, А красивым видом можно любоваться и в доме моего брата. Конечно, не таким, как здесь, но тоже очень приятным. Все поля, поля, а вдалеке виднеется молочная ферма.

Было очевидно, что она перестрадала свое горе, — может быть, истощила его в этой тщательной уборке. Теперь ее — во всех смыслах слова — уже ничего здесь не держало. Из мансарды они опять сошли вниз, и как раз, когда Изобель спустилась в холл, послышался шум мотора, через минуту по гравию протарахтел малолитражный «остин» и затормозил у распахнутой передней двери. За Изобель приехал ее брат.

Не обошлось без волнений. Изобель тут же засуетилась, стала вспоминать, не забыла ли чего сказать. Куда же она дела страховую книжку? Книжка оказалась у нее в сумочке. Еще на бельевой веревке висят шесть постиранных тряпок для вытирания пыли — пора их уже снять. А если они хотят выпить чаю, то заварка в чайнице, а на полке в кладовой стоит кувшин молока…

Мистер Бейнс успокоил ее, заверил, что все в образцовом порядке, и счел уместным заметить, что, пожалуй, не стоит заставлят ее брата ждать. Уложили в маленький автомобиль багаж, Изобель пожала всем руки, уселась на переднее сиденье и наконец укатила прочь, как отметил мистер Бейнс, даже ни разу не оглянувшись.

— Я рада, — сказала Джудит, когда они стояли и почтительно махали вслед «остину», ожидая, пока он не скроется из виду. — А если бы она была в расстроенных чувствах? Это было бы ужасно. Я бы не могла избавиться от ощущения, будто выставляю ее вон.

— И она будет жить с прекрасным видом на молочную ферму. Чем ты теперь хочешь заняться?

— Вам нужно возвращаться в офис?

— Нет. Весь остаток дня я в твоем распоряжении.

— Прекрасно. Давайте побудем тут еще немного. Я выпущу Мораг и дам ей попить, а потом поставлю чайник, и мы выпьем чаю.

Мистер Бейнс улыбнулся.

— Ты напомнила мне мою младшую, играющую в дочки-матери.

— Да, только тут все не понарошку, а по-настоящему.

Чай в такую теплынь решили пить на прохладной веранде. Мистер Бейнс вытащил плетеные кресла, в них они и расположились. Высоко в небе собрались кое-где легкие облачка, а потом исчезли, точно рассеявшийся дым. Ветерок шелестел в облитых темно-розовыми цветами ветвях вишен, и тихо падающие лепестки, словно розовый снег, устилали ковром зеленый луг. Где-то заливался соловей. Пока они пили чай из фарфоровых чашек тети Лавинии, с рисунком из переплетающихся роз, Мораг отправилась обследовать новую территорию и разбираться со всеми интересными запахами.

Бидди слегка заволновалась.

— Она не потеряется?

— Не потеряется.

— А сад большой?

— До самого подножия холма. Спускается террасами. Внизу есть фруктовый садик. Я потом тебе покажу.

Снова запел соловей. Бидди отставила чашку с блюдцем, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Вскоре мистер Бейнс и Джудит оставили ее и совершили еще один обход дома, на сей раз внимательно подмечая все изъяны и неполадки, требующие немедленных мер. Влажное пятно на потолке в мансарде у Изобаль, еще одно в ванной. Подтекающий кран на кухне, подозрение, что в судомойне прогнил пол. «Нужно будет найти водопроводчика», — сказал мистер Бейнс и направился на улицу, чтобы осмотреть кровельные желоба и водосточные трубы, взять на заметку щербины в шиферной кровле и заржавевшие дверные петли. Джудит, убедившись, что ее присутствие не требуется, вернулась к Бидди. Проходя через кухню, она сняла с крючка ключ от «хижины». Сейчас было самое подходящее время. Нужно было как можно скорее изгнать из Дауэр-Хауса единственный призрак горя и печали, чтобы в ее новом жилище не осталось ни единого уголка, не очищенного от воспоминаний прошлого.

Бидди по-прежнему сидела на веранде, но теперь уже с Мораг, которая вернулась и улеглась рядом. Давненько Джудит не видала Бидди в состоянии такого мирного ничегонеделанья. Жалко даже было нарушать ее покой, хотя она не спала. Джудит придвинула плетеный табурет и села напротив.

— Хочешь посмотреть сад? Бидди повернула голову.

— Где ты оставила своего милейшего адвоката?

— Он пошел осматривать кровельные желоба.

— Какой приятный человек.

— Да. Исключительный.

— Миссис Боскавен, наверно, была очень спокойная женщина.

— Почему ты так решила?

— Я никогда еще не бывала в таком тихом месте. Ни единого звука. Одни только птицы, чайки и солнечный сад. И полоска моря.

— Когда я приехала сюда в первый раз несколько лет тому назад, мне показалось, будто я попала за границу. Перенеслась куда-нибудь на Средиземное море. Скажем, в Италию.

— Вот-вот. Я напрочь забыла о Корнуолле. Так давно не была здесь… с того самого, последнего лета в Ривервью. Теперь словно возвратилась в прошлое. В другую страну. Девон уже кажется мне таким далеким…

— Это хорошо?

— Да, хорошо. Целительно. Быть где-нибудь… в таком доме, как этот… где ничто не напоминает о Неде.

С тех пор как погиб Нед, это был первый случай, когда Джудит услышала от нее его имя.

—От этого тебе тоже хорошо?

—Да. Хотя меня мучает совесть. Мне следовало бы лелеять

воспоминания, но в Аппер-Бикли их слишком много. Я просыпаюсь по ночам, и мне кажется, что слышу его голос. Иду в его спальню, зарываюсь лицом в его постель и плачу от горя и одиночества. Ужасная была зима. Без тебя я бы, наверно, ее не пережила.

—Теперь уже все позади, — сказала Джудит.

—Все равно мне нужно возвращаться. Преодолеть свою слабость, повернуться лицом к реальности. Я знаю.

—Тебе нет необходимости возвращаться, ты можешь остаться здесь. Это мой дом. Мы можем въехать завтра же, если хочешь. Поживешь тут несколько дней, даже недель, месяцев. Все лето. Почему бы и нет?

— Джудит! Ну и затея! Когда все это пришло тебе в голову?

— Только что. Пока я тебя слушала. Ничто не может нам помешать.

— Но мой бедный домик в Девоне! Я не могу его бросить!

— На лето ты можешь сдать его с обстановкой внаем. Какой-нибудь морской офицер с семейством, служащий в Девонпорте, с радостью ухватится за такое предложение — хороший дом и так близко от Плимута. Пусти слух среди моряков, для тебя же это не проблема, и желающие мигом найдутся.

— Но Дэгги…

— Если съемщики окажутся людьми приятными, Дэгги с радостью будут продолжать у тебя работать, следить за домом и за садом. Будем считать, что ты приехала сюда на отдых. Кстати, поможешь мне разобрать весь этот хлам на чердаке.

Бидди засмеялась:

— Ничего себе отдых!

Но Джудит видела по ее лицу, что она все больше загорается этой мыслью.

— Ничто не мешает нам остаться здесь, как ты не понимаешь! Ну же, Бидди, соглашайся. Сделай себе приятное, ты этого заслуживаешь.

— Но ты… мы же согласились, что ты не можешь оставаться со мной до бесконечности, а одна я так беспомощна…

— Я же тебе говорила: я хочу попросить Филлис, чтобы она переехала сюда вместе со своей дочкой. Ты ведь всегда любила Филлис, а Анна — просто прелесть. Так что даже если я запишусь в женские вспомогательные части ВМС и уеду, вас тут будет трое, вместе не будете скучать. И я свожу тебя в Нанчерроу. Когда ты познакомишься с Дианой и со всеми ними, ты забудешь об одиночестве. Будешь с Дианой ездить в Красный Крест, как делала это в Девоне с Хестер Лэнг. Видишь? Все превосходно получается!

Однако Бидди все еще сомневалась.

— А как же Боб?

— Мы позвоним ему и расскажем о своих планах.

— Но его отпуска и увольнения… Я должна быть с ним, если его отпустят.

— Это всего лишь чуть-чуть подальше Девона. Или, если хочешь, можешь сгонять в Лондон на поезде и встретиться с ним там. Прошу тебя, никаких возражений больше. Просто скажи «да». По крайней мере, до конца лета.

— Я подумаю, — пробормотала Бидди, но Джудит как будто и не слышала.

— Мы поступим так: вернемся сегодня в «Митру» и останемся там еще на одну ночь, а завтра купим немного еды и вернемся сюда. Постелим постели и наберем кучу цветов. И загрузим сегодня вечером топку плиты, чтобы огонь не погас, тогда будет навалом горячей воды для ванн и прочего, а больше нам и думать ни о чем не надо.

— А Мораг?

— О, Бидди, ей очень понравится здесь жить. Правда ведь, дорогуша? Она уже чувствует себя совсем как дома. Пожалуйста, я не хочу больше слышать никаких «но». Какой прок в том, что у меня теперь свой дом, если он будет пустовать?

В конце концов Бидди сдалась.

— Ну хорошо, попробуем. Останемся на пару недель. — Она засмеялась. — Хоть убей, ума не приложу, откуда у тебя эта сила убеждения. Определенно, уж не от твоей дорогой матери и не от отца,

— Я бы хотела думать, что получила ее от тебя. А теперь, пока мистер Бейнс не пришел и не сказал, что пора возвращаться в Пейзане, пойдем скорее — покажу тебе сад.

Бидди поднялась, и вдвоем они вышли с веранды на теплое предвечернее солнце, перешли через газон и двинулись по дорожке, которая вела через розарий в сад. Старые сучковатые яблони были опушены молодой зеленью, цвет уже опал и образовались крошечные завязи новых плодов. В высокой траве пестрели дикие маки и маргаритки. Скоро все это надо будет скосить и сгрести в кучи.

Бидди вдохнула благоуханный воздух.

—Тут все как на картине Моне. Что это за домик?

— А, это «хижина». У меня ключ с собой. Тетя Лавиния построила ее для Афины и Эдварда Кэри-Льюисов. Они летом устраивали тут пикники с ночевками.

—Хочешь мне показать?

— Да, пожалуй.

Она опередила Бидди и пошла, пригибаясь под ветками яблонь, а когда поднялась по деревянным ступенькам, то на нее тепло пахнуло креозотом; она вставила ключ и открыла дверь настежь. Увидела простенькую койку с ярко-красным шерстяным одеялом, где она нашла и потеряла свою любовь.

«На этом любовь не кончается, это только начало любви…»

Но это был и конец.

«Неразумно дарить свою любовь не тому человеку».

Она вспомнила, как жужжал под кровлей шмель, взглянула наверх — там опять появилась паутина; на глаза навернулись слезы.

— Джудит, — раздался за ее спиной голос Бидди. Она смахнула слезы и обернулась.

— Глупость какая…

— Вы с Эдвардом?..

— Я должна была прийти. Не была здесь с тех пор… должна была прийти сегодня. — Разбередить рану?

— Не знаю, наверно.

— Тебе все еще больно?

— Да.

— Теперь все это принадлежит тебе. Ты наполнишь все собственными переживаниями, населишь другими воспоминаниями. То, что ты пришла, это смелый поступок.

— Сейчас я не чувствую в себе никакой смелости.

— На худой конец, эта «хижина» всегда может служить дополнительным помещением для гостей. Скажем, для тех, которые храпят.

И сей же миг глупые слезы высохли и они обе покатились со смеху. Бидди крепко обняла Джудит и вытолкала ее на улицу, они заперли дверь и двинулись через яблоневый сад в обратный путь. По дороге они услышали, что мистер Бейнс зовет их из дома, и прибавили шагу, горя нетерпением рассказать ему все, что задумали.

— Нанчерроу.

— Диана, это Джудит.

— Дорогая! Откуда ты звонишь?

— Из Дауэр-Хауса. Я сюда вчера въехала. Вот, живу здесь.

— Как хорошо! Я не знала даже, что ты в наших краях.

— Я привезла с собой Бидди. И ее собаку. В понедельник мы получили ключи, а вчера въехали.

— Остаешься теперь навсегда?

— Трудно сказать. Во всяком случае, на ближайшее время. Здесь восхитительно! И я так благодарна вам за то, что оставили мне всю мебель. По-моему, я должна заплатить вам за нее…

— Господи, не заикайся ни о чем подобном, не то Эдгар смертельно обидится. Боюсь, мы наделали в обстановке брешей, забрав самые милые вещи, но я очень хотела, чтобы у детей было по какой-нибудь вещице на память о дорогой тете Лавинии.

— Бреши почти незаметны. Со временем я заполню их собственными вещами. Как там все?

— Все живы-здоровы. Пару дней назад был Эдвард. Свалился как снег на голову. Оказалось, командир отпустил его на выходные — такое счастье! Жалко, что ты его не застала.

— Как он?

— Чуть похудел, и вид у него был усталый, подолгу спал. Но под конец, к тому времени, как ему надо было опять возвращаться в хмурый Кент или где он там обретается, он уже снова стал самим собой. Я рассказала ему, что ты купила Дауэр-Хаус, и он очень рад — разумеется, как и все мы. Он сказал, что это все равно как если бы дом остался у нашей семьи, и велел передать, что в следующий свой приезд собирается нагрянуть к тебе и удостовериться, что ты не затеяла никаких грандиозных перестроек и радикальных перемен.

— И что бы такое я могла сделать, на его взгляд?

— Ну, не знаю. Отгрохать крыло с бальным залом или что-нибудь в этом роде. Когда мы тебя увидим? Приходи обедать. Со своей тетей и с собакой. Так когда? Завтра?

— Завтра мы не можем — мне надо съездить в Сент-Джаст к Филлис Эдди. Я хочу, чтобы она тоже переехала жить сюда, вместе со своей маленькой дочкой. Надеюсь, что она ухватится за эту мысль, но разве можно знать наверняка?

— Дорогая, все лучше, чем Сент-Джаст. Тогда как насчет пятницы? Обед в пятницу.

—Это было бы замечательно. И я хочу, чтобы вы привлекли Бидди к работе в Красном Кресте.

—Новые кадры нам не помешают. Барбара Паркер Браун стала слишком заноситься, все, кроме меня, уже трясутся перед ней. Вот говорят, что на войне в человеке раскрываются все лучшие качества, в ней же, наоборот, выявилось только все самое дурное. Дорогая, а как быть со всеми твоими вещами, которые находятся у нас? Ты их заберешь или хочешь пока оставить у нас?

—Я все заберу, и ваша «розовая» спальня освободится.

— Жалко, право, — конец целой эпохи. Я скажу Мэри, чтобы уложила твои вещи, и мы как-нибудь перевезем все, хотя бы на тракторе.

— Это не горит. Как поживает Афина?

— Толстеет не по дням, а по часам. Я уже готовлю детскую кроватку. Покажу тебе в пятницу. Сейчас пойду и скажу миссис Неттлбед, чтобы заколола жирного теленка или свернула шею какой-нибудь старой курице из тех, что опекает Лавди. До встречи, дорогая. Спасибо, что позвонила. Как приятно знать, что ты опять с нами. Пока-а!


«Дауэр-Хаус,

Роузмаллион, Корнуолл.

Суббота, 25 мая.

Дорогие мама и папа!

Опять не писала тысячу лет. Мне очень стыдно, но все никак не выкроить время — столько всего происходит. Прежде всего — как вам нравится эта тисненая почтовая бумага? Я нашла ее в одном из комодов и не смогла устоять, чтобы не воспользоваться ею. Она лежала в коробке от «Хэрродз», дожидаясь меня.

Как видите, мы въехали в мой новый дом. Я, Бидди и ее собака. Бидди повеселела и выглядит лучше, чем когда-либо. По-моему, дом ей кажется очень спокойным, и здесь ничто не напоминает о Неде. И она ведь всегда любила Корнуолл. Сегодня ближе к вечеру мы идем на море, будем купаться. Я надеюсь, что она сдаст Аппер-Бикли внаем и поживет здесь по крайней мере до осени. Однако окончательно еще ничего не решено, последнее слово за самой Бидди.

Вчера мы ездили на машине в Сент-Джаст к Филлис. Она живет у своих родителей и там практически повернуться негде. После приветствий и неизбежного чая с ломтями шафранного кекса нам с Бидди удалось втихомолку вытащить ее на лужайку для сушки белья, мы сели на траве, и я предложила ей переселиться вместе с Анной ко мне. Анна — прелесть, начинает понемножку ходить и уже произносит несколько слое. К счастью, она пошла в Филлис, а нее Сирила, единственная хорошая черта которого, по-видимому, красивые брови. В общем, Филлис сначала не поняла, к чему мы клоним, но когда до нее дошло, в чем суть дела, она залилась слезами радости и благодарности. Мы сошлись на том (с одобрения мистера Бейнса), что я буду платить ей жалованье за присмотр за домом, чтобы у нее имелись кое-какие свободные деньги; кроме того, она получает небольшое пособие от государства как жена служащего на флоте, и за жилье ей не потребуется платить, так что она, думаю, будет довольна. Я немного опасалась, что ей, может, нелегко будет расставаться с матерью и уезжать так далеко от своих (вообще-то, это совсем не далеко, если считать в милях, но, уж конечно, и не в двух шагах), но она отнеслась к этому очень спокойно, по-философски, а когда сообщили обо всем ее матери, то та, мне показалось, даже вздохнула с облегчением, потому что, по правде говоря, домик их настолько переполнен, что это просто антисанитарно.

В пятницу я взяла Бидди на обед в Нанчерроу, Я немного переживала, как-то сойдутся Бидди и Диана, ведь они в некоторых отношениях очень похожи, а похожим людям иногда сложно сдружиться. Но я беспокоилась совершенно зря — и двух минут не прошло, как они уже вовсю болтали друг с дружкой и заливались над одними и теми же дурацкими шутками. Бидди намерена записаться в тот же отряд Красного Креста, в котором состоит Диана, так что найдется и ей полезная работа на время войны. Между тем она прекрасно тут обжилась и чувствует себя как рыба в воде; как я уже сказала, она сделалась живее и с каждым днем все более становится похожа на саму себя со всеми ее милыми выходками и легким нравом. Я не догадывалась, насколько тяжело ей было жить изо дня в день в доме, где все напоминало о Неде,

Мне не терпится показать вам мой чудесный новый дом. Ну, разве я не счастливая — иметь собственный дом в неполные девятнадцать лет!

Насовсем я здесь остаться не могу — хочу пойти в женскую вспомогательную службу ВМС, но сперва должна убедиться, что все тут наладилось и устроилось. Может быть, в конце лета.

Мне пора — пойду помогать Бидди. Одна из мансардных комнат осталась забита старыми чемоданами, свернутыми в рулоны коврами и т. д., и Бидди начала все это разбирать. На данный момент у нас только три спальни, и Филлис с Анной придется спать в мансарде, где спала Изобель. Но я думаю, нам потребуется еще одна спальня, так что как только избавимся от хлама, надо будет покрасить стены и купить кое-какую мебель.

Новости с фронта скверные. Союзники отступили к Дюнкерку. Полковник Кэри-Льюис убежден, что британские экспедиционные войска будут либо уничтожены, либо взяты в плен. Все происходит с ужасающей быстротой, и когда вы получите это письмо, одному небу известно, какова будет ситуация. Но мистер Бейнс твердо уверен, что в конце концов победа будет за нами, и я тоже

в это поверила.

Так что не стоит за нас волноваться. Я знаю, это трудно, когда мы так далеко друг от друга, но знаю и то, что, как бы там ни складывалось, мы не пропадем.

С любовью,

Джудит».


Беспримерная девятидневная эвакуация британских войск, загнанных в Дюнкерк, завершилась. Первые эвакуированные были доставлены на родину в ночь на двадцать шестое мая, когда Дюнкерк был уже объят пламенем после многодневных непрерывных боев, а порт и пристани уничтожены. Остатки британских экспедиционных войск собрались на пляжах и дюнах, терпеливо ожидая спасения; они дисциплинированно выстроились на гладком песке французского берега длинными, извилистыми шеренгами.

Транспортные военные корабли и эсминцы стояли в море неподалеку от берега, под непрерывным артиллерийским огнем и ударами с воздуха, но у окруженных войск не было никакой возможности до них добраться. Что оставалось делать? Был брошен клич, и следующей ночью из Дувра через Ла-Манш двинулся целый лодочный флот. Моторные шлюпки, яхты, баркасы, прогулочные катера, буксиры, ялики с лодочных стоянок и верфей Пула и Хэмбла, острова Хейлинг, Гастингса и Бернгема-на-Крауче. Правили этими суденышками старики и юноши, банковские управляющие на пенсии, рыбаки и агенты по продаже недвижимости —словом, те, кто до войны мирно возился летом со своими лодками и у кого теперь достало решимости прийти на помощь застрявшим во Франции британским солдатам. Чтобы создать им прикрытие с воздуха, была поднята авиация.

Согласно полученным инструкциям, суда должны были подходить, по возможности, как можно ближе к берегу, брать на борт побольше людей и переправлять свой изможденный живой груз на ожидающие в виду берега корабли; так они и ходили туда-обратно, безоружные, под вражеским огнем, до тех пор пока не кончалось топливо, тогда они возвращались в Англию, чтобы заправиться и поспать пару часов; а потом все заново.

Так продолжалось девять дней. Третьего июня, в понедельник, операция завершилась. Благодаря организованности и вдохновенной импровизации, не говоря уже о примерах исключительного личного героизма, свыше трехсот тысяч человек были вызволены из окружения с берегов Дюнкерка и переправлены живыми и невредимыми домой в Англию. Вся страна воссылала благодарение небу, однако в Дюнкерке осталось сорок тысяч англичан, обреченных провести следующие пять лет в плену.

Но пятьдесят первой Горской дивизии, куда входил и батальон гордонцев, в Дюнкерке не было. Она все еще продолжала сражаться бок о бок с деморализованными остатками французской армии. Однако это было безнадежным делом. Каждое утро зловещие стрелки в английских газетах показывали неумолимое продвижение немецкой армии вперед, и становилось до ужаса ясно, что через несколько дней этот последний отважный британский корпус на континенте будет прижат к морскому берегу.

Они дошли до Сен-Валери-ан-Ко, дальше отступать было некуда. Спасение с моря было невозможно из-за тумана, и измотанные в боях батальоны были окружены — зажаты в тиски немецкими бронетанковыми дивизиями. Десятого июня французский корпус сложил оружие, несколько часов спустя его примеру последовали остатки Горской дивизии. Позже, после того как их разоружили, им было позволено промаршировать под дождем мимо своего генерала, держа «равнение направо». Строем они отправились в плен. И вместе с ними — Гас.

Впоследствии Джудит всегда вспоминала войну как нечто подобное долгому путешествию в самолете — длинные часы скуки с вкраплениями мгновений абсолютного ужаса. Чувство скуки было естественным. Выше любых человеческих сил было — прожить все шесть военных лет в непрерывном душевном горении, принимая все происходящее одинаково близко к сердцу. Но накатываюший временами страх, безудержный, стремительный, был не менее естествен, и в черные дни Дюнкерка и падения Франции Джудит, как и вся страна, жила в мучительном ожидании и тревоге.

В Дауэр-Хаусе весь день не выключался радиоприемник, стоявший на кухонном шкафу; с раннего утра до позднего вечера он бубнил себе и бубнил: Джудит, Бидди и Филлис боялись пропустить даже одну-единственную сводку или короткое сообщение. По вечерам они рассаживались вокруг приемника в гостиной и вместе слушали девятичасовые новости.

По мере того как медленно ползли ясные дни раннего лета, отчаяние сменялось робкой надеждой, а позднее, когда выдающаяся Дюнкеркская операция прошла по плану, — радостью, гордостью и, в конечном счете, безмерным облегчением. Облегчением, которое выплеснулось в своего рода триумф. Солдаты вернулись домой. Они вернулись с одними только винтовками, штыками да иногда — с пулеметами. Брошенными остались горы техники: оружие, танки, автотранспорт; большая часть всего этого погибла при взрывах бензоцистерн и нефтехранилищ на горящей бойне, в которую превратился Гавр.

Но солдаты вернулись.

Постепенно, по крохам, доходили вести о том, кто спасся, а кто остался во Франции. Палмеру, бывшему садовнику и шоферу в Нанчерроу, повезло, Джо Уоррену и его другу Робу Пэдлоу — тоже.

Джейн Пирсон позвонила Афине из Лондона с радостным известием о том, что Алистер в безопасности — его вытащил из моря на свою яхту один дюжий парень, угостил для согрева рюмкой отличного французского коньяка и доставил на берег в Кауас. Злоключения Алистера, казалось, окончились самым цивилизованным образом. А вот сын лорда-наместника был ранен и попал в больницу в Бристоле, племянник же миссис Мадж и Чарли Лэньон, молодой человек Хетер Уоррен, числились в списках пропавших без вести, то есть, по всей вероятности, погибли.

Однако самым важным для Дианы и Эдгара Кэри-Лыоиса, для Афины и Лавди, для Мэри Милливей, для Неттлбедов и для Джудит было то, что уцелел Эдвард Кэри-Льюис — уцелел в многочисленных боевых вылетах вместе со своей эскадрильей истребителей, которая рассеивала строй немецких бомбардировщиков над превращенным в поле боя Дюнкерком, не позволяя им прорваться к берегу.

Время от времени в течение этих дней, полных тревоги и напряжения, если Эдварду представлялась возможность, он звонил домой, просто для того, чтобы сообщить родным, что жив, и очень часто голос его звенел от возбуждения после очередного удачно выполненного задания.

Что же до Гаса, то после Сен-Валери всякая надежда на его возвращение была потеряна. Вместе со своим полком он канул в безвестность. Все молились, чтобы он оказался жив, пусть даже взят в плен, но жив, однако слишком малы казались шансы на подобный исход, если вспомнить, сколько «горцев» погибло во время ожесточенных боев, предшествовавших Сен-Валери. Ради Лавди все бодрились, не подавали виду, но она была безутешна, сердце ее — разбито.

— Лучше всего помогает, — говорила миссис Мадж, — это когда не сидишь без дела. По крайней мере, так говорят люди. Но легко говорить! Как бы я могла сказать это моей сестре, бедняжке, сидящей вот так, изводясь до смерти и не зная, жив ее сыночек или нет? Только подумать: пропал без вести, а считается погибшим! Получить телеграмму с таким сообщением! И дома с ней в этот час никого не было, муж — на рынке в Сент-Остелле, один только мальчишка, который принес ей телеграмму, он-то и приготовил ей чашку чая.

Никогда еще Лавди не видела миссис Мадж в таком унынии. Обычно беды, смерти, болезни, операции, несчастные случаи с летальным исходом были нужны ей как воздух; о несчастьях можно было с приятностью посудачить, все снова и снова пережевывая каждую подробность. Теперь, подумала Лавди, все иначе. Речь уже не о молодом Бобе Роджерсе из-под Сент-Остелла, что обрубил себе пальцы сечкой, не о старой миссис Тайсон, которая не вернулась домой с собрания в «Союзе матерей» и была найдена мертвой в канаве, — беда коснулась родной кровинки, единственного сына ее сестры.

— Надо бы мне съездить к ней на несколько дней. Просто побыть с ней рядом. У нее есть дочери, живут где-то на краю света, но разве кто-то сравнится с родной сестрой? С сестрой ведь и о былых временах можно повспоминать. А дочки у нее такие вертушки, у них один разговор — кинозвезды да тряпки.

— Тогда почему же вы не едете, миссис Мадж?

—Разве я могу? Коров подои, с молоком разберись. А через неделю-другую и сенокос начнется, придется ездить на поля, и один Господь ведает, сколько лишних ртов прибавится. Страшное дело!

— Где живет ваша сестра?

—У ее мужа ферма в стороне от Сент-Вериана. «В стороне» — лучше, в самом деле, не скажешь. В стороне от всего. Автобус раз в неделю, и то если повезет. Не знаю, как она так может жить. Я бы не смогла.

Было утро, половина одиннадцатого, они пили чай, сидя за столом на кухне в Лиджи. Лавди неизбежно проводила много дней в Лиджи — помогала Уолтеру и его отцу на ферме, училась управляться с норовистым трактором, кормила птицу, а теперь еще и свиней (купленных на пензансском рынке в расчете на будущую грудинку). А в последнее время, с тех пор как стало известно о Сен-Валери, она прибегала сюда по малейшему поводу, а иногда и вовсе без повода. Отчего-то общество простодушной миссис Мадж утешало ее больше, чем нежное сочувствие матери, Мэри и Афины. Все в Нанчерроу выказывали почти нестерпимую чуткость и ласку, рассчитывая, что она примирится с тем, что Гас мертв и что она никогда больше его не увидит, а ей хотелось только одного — поговорить о нем как о живом. Как если бы он не погиб. И здесь миссис Мадж была незаменима. Она без конца повторяла: «Послушай, его ведь могли взять в плен» — и Лавди могла сказать ей то же самое о ее племяннике. «Откуда нам знать, что он погиб? Там, наверно, была такая неразбериха. Разве можно знать наверняка?»

Так они и утешали друг друга.

Миссис Мадж допила чай. Она устало поднялась со стула, подошла к плите и налила себе еще чашку из вместительного коричневого чайника. Глядя ей в спину, Лавди думала о том, что миссис Мадж потеряла прыть. Кровные узы были крепки, она явно всей душой стремилась к сестре. Нужно было что-то сделать. Лавди не боялась брать на себя ответственность — этим качеством обладали все Кэри-Льюисы. Когда миссис Мадж снова села на свое место, Лавди уже все решила.

— Вы должны ехать в Сент-Вериан немедленно, — заявила она твердо. — Сегодня. Если потребуется, на неделю. До сенокоса.

Миссис Мадж посмотрела на нее, как на полоумную.

— Ты говоришь ерунду.

— Не ерунду. С дойкой я сама справлюсь, Уолтер поможет мне, и я все сделаю.

— Ты?!

— Да, я. Предполагается ведь, что помощь на ферме — это моя общественно полезная работа на время войны. А доить я умею. Вы меня научили, когда я была маленькая. Может, у меня будет получаться чуть медленно, но я быстро набью руку.

— Ты не сможешь, Лавди. Мы начинаем в шесть утра.

— Смогу. Буду вставать полшестого. Если Уолтер станет заводить для меня коров в доильню, то я буду начинать дойку в шесть часов.

— Так ведь не только по утрам, вечерами тоже.

— Ну и что.

— И потом, надо бидоны перемыть и отнести их к грузовику с рынка. Он приезжает в восемь утра, и водитель не любит, когда его заставляют ждать.

— Я не заставлю его ждать.

Миссис Мадж с сомнением приглядывалась к Лавди. Видно было, что она разрывается между желанием побыть со своей несчастной сестрой и некоторым замешательством при мысли о том, что даже ей можно найти замену.

— Тебе придется прибираться после себя, — предупредила она. — Уолтер этого за тебя делать не будет, не мужское это дело. А я не хочу, когда приеду, увидеть загаженную доильню и немытые бидоны.

— И не увидите, обещаю. Ну позвольте мне, миссис Мадж, пожалуйста! Вы сами только что сказали, что лучше всего — что-нибудь делать, а ведь я не меньше вашей сестры беспокоюсь и горюю. Лежу ночью без сна и думаю о Гасе, так не лучше ли мне вставать в пять часов и делать что-нибудь полезное? Так что, если вы поедете к сестре, вы и ей поможете, и мне.

— Ты не думай, что я переживаю о Гасе меньше, чем о своем племяннике. Прекрасный молодой человек он был, Гас. Помнишь, как он пришел рисовать мой скотный двор? Кругом навоз и куриный помет, а ему — хоть бы что!

— Позвоните сестре и скажите, что приедете. Мистер Мадж довезет вас вечером до Сент-Вериана, и оставайтесь там, сколько сочтете нужным.

Миссис Мадж потрясла головой в изумлении.

— Ну, Лавди, ты меня в гроб сведешь. Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать. Не думала я, что ты можешь так заботиться о других…

— Да не забочусь я о других, миссис Мадж, эгоистка я. Палец о палец не ударю, если не вижу для себя в этом пользы.

—Ты слишком себя принижаешь.

—Нет, просто честно говорю все как есть.

—Это ты так считаешь, — возразила миссис Мадж. — Другие могут оставаться при своем мнении.

Каждое утро в половине девятого, доставив полные бидоны к грузовику оптового скупщика с рынка и принеся пустые бидоны назад на ферму, Лавди, голодная как волк, шла домой в Нанчерроу завтракать.

Было восемнадцатое июня. Миссис Мадж отсутствовала уже пять дней и завтра возвращалась в Лиджи. В какой-то мере Лавди даже жалела об этом. Работа доярки, за которую она так рьяно взялась, оказалась настоящим испытанием выносливости и терпения. Вначале все у нее выходило медленно и неловко (нервы), но Уолтер с несвойственной ему участливостью помогал ей и всячески наставлял, то осыпая руганью, то подбадривая тоже не без крепкого словца («Погоди, я тебе покажу, как надо с этим хреновым бидоном обращаться, так его и растак»).

Впрочем, в основном он помалкивал. Уолтер был неразговорчивый малый. Лавди даже не была уверена, знал ли он о Гасе. С такой матерью, как миссис Мадж, скорее всего, знал. Но даже если знал, то ничего не сказал и не попытался выразить сочувствие. Когда Гас гостил в Нанчерроу, они с Уолтером встретились однажды утром на конюшне и Лавди представила их друг другу, но Уолтер держался развязнее некуда, воплощенный неотесанный конюх, и Гас после нескольких неудачных попыток завязать с ним дружеские отношения поостыл. У Лавди тогда мелькнуло в уме, уж не ревнует ли ее Уолтер, но это было сущей нелепостью, и она тут же выбросила эту мысль из головы. Уолтер плевать хотел на манеры и приличия, но она знала его всю свою жизнь и никогда не чувствовала неловкости в его обществе.

Каждый вечер, после того как была подоена последняя корова и маленькое стадо выгнано обратно в поле, Лавди принималась за уборку — поливала из шланга и терла до блеска булыжные полы, мыла молочные ведра, пока они не начинали сиять как новые, чтобы миссис Мадж по возвращении не нашла, к чему придраться. Результат этих трудов доставлял ей горделивую радость. Зато в кухне Лиджи был настоящий свинарник: грязные тарелки, закоптевшие кастрюли, нестираная одежда. Может быть, завтра удастся выкроить время, чтобы здесь навести порядок. Уж эту-то малость она может сделать для бедняжки миссис Мадж.

Лавди пересекла двор фермы и залезла на калитку. Она любила посидеть здесь: отсюда открывался один из любимых ее видов, а сегодняшнее утро казалось особенно светлым, просто ослепительным. Когда она шла рано утром на работу, все вокруг было усеяно блестками росы и точно замерло, ловя первые, косые лучи восходящего солнца. Не было ни ветерка, и даже серая гладь моря, легонько колыхаясь, приобрела перламутровую полупрозрачность. Теперь же, три часа спустя, море стало синим и блестело под безоблачным небом, как шелк. Поднялся бриз, и до слуха Лавди стал доноситься шум прибоя, разбивающегося о подножия прибрежных скал. В вышине носились чайки. Вересковые поля на солнце казались рыжевато-коричневыми, пастбища, где мирно паслись коровы, ослепительно зеленели. Вдалеке послышался неистовый лай Уолтерова пса.

В душе у нее было до странности пусто. Уже целую вечность она ни о чем не думала, и это состояние было приятно, словно пребывание в чистилище, в неопределенном состоянии между двумя мирами. Но вот вакуум бездумности постепенно наполнился мыслями о Гасе. Лавди вообразила, как он шагает к ней по тропинке со своими рисовальными принадлежностями в ранце, перекинутом через плечо. И она представила его сейчас, во Франции, — он шел, или брел в строю, или лежал раненый, но был живой. Таким пронзительным было ощущение его присутствия, что ее мгновенно захлестнул восторг неопровержимой убежденности в том, что он жив. В этот самый момент он, должно быть, думал о ней, она почти слышала его голос, настойчиво доносящийся до нее словно по невидимым телефонным проводам. В каком-то исступлении Лавди закрыла глаза, вцепившись руками в верхнюю перекладину старой калитки. А когда снова открыла, все уже было по-другому, даже усталость ее как рукой сняло, и весь прекрасный мир вокруг по-прежнему излучал вечные обещания счастья.

Она побежала по тропинке, ноги сами неслись быстрее и быстрее по мере того, как дорога шла все круче под гору; ее сапоги глухо топали по камешкам и высохшей грязи. Внизу она перемахнула через еще одну калитку, затем, выбившись из сил и морщась от нестерпимой рези в боку, остановилась и поцеловала себя в коленку (проверенное средство от колотья под ребрами). Пронеслась по тропинке, через подъездную аллею, по двору и влетела в заднюю дверь.

—Лавди, сапоги снимай, они у тебя все заляпаны грязью.

— Извините, миссис Неттлбед.

—Поздно ты сегодня. Заработалась?

— Да нет, просто болталась.

В носках она прошла на кухню. Она хотела спросить, не было ли каких известий, не пришло ли письма, не слышал ли кто-нибудь чего-нибудь, но тогда миссис Неттлбед и все остальные начали бы задавать вопросы. Пока не появится какое-нибудь подтверждение того, что Гас жив, Лавди не собиралась ни единым словом упоминать о своей новой надежде, никому-никому, даже Джудит.

— Что на завтрак? — спросила она. — Умираю с голоду.

— Яичница с помидорами. На плитке в столовой. Все уже позавтракали. И особо не прохлаждайся, пожалуйста, а то Неттлбеду из-за тебя не убрать со стола.

Лавди вымыла руки в судомойне и вытерла их общим полотенцем, висевшим за дверью на ролике, потом вышла из кухни и направилась по коридору. Сверху доносился шум работающего пылесоса, она услышала, как Диана зовет Мэри. Дверь в столовую была открыта, и Лавди уже ступила на порог, когда внезапно зазвонил телефон. Она застыла как вкопанная и стала ждать, но никто не снимал трубку; тогда она повернулась и пошла в отцовский кабинет. Там никого не было. Стоящий на письменном столе телефон разрывался. Она сняла трубку и уняла оглушительное дребезжание.

— Нанчерроу. — Во рту у нее почему-то пересохло. Она кашлянула и повторила: — Нанчерроу.

В трубке что-то щелкнуло, потом загудело.

— Алло! — Она уже начинала отчаиваться.

— Кто это? — произнес мужской голос, далекий, невнятный.

— Лавди.

— Лавди, это я. Гас.

Ноги у нее в буквальном смысле слова стали ватными. Не в состоянии на них держаться, она осела на пол, захватив аппарат с собой.

— Гас…

— Ты меня слышишь? Слышимость отвратительная. Я могу говорить буквально пару секунд.

— Ты где?

— В госпитале.

— Где?

— В Саутгемптоне. У меня все в порядке. Завтра меня повезут домой. Я пытался позвонить раньше, но тут всем надо и с телефонами трудно.

— Но… что… что произошло? Ты серьезно ранен?

— Только в ногу. Я в порядке. На костылях, но в порядке.

— Я знала, что ты жив. Я почувствовала вдруг…

— У меня нет больше времени. Я только хотел сказать тебе. Я напишу.

— Да, пожалуйста, я напишу тоже. Какой у тебя адрес? Но он не успел сказать — связь оборвалась.

— Гас, Гас! — Она подергала рычажок-переключатель и попробовала снова: — Гас! — Но все было без толку.

Лавди потянулась к столу и поставила аппарат на место. Все еще сидя на толстом турецком ковре, она прислонилась головой к прохладному темному полированному дереву отцовского письменного стола и закрыла глаза, стараясь удержать слезы, но они все равно лились ручьем, совершенно беззвучно, по ее щекам. Она произнесла вслух: «Спасибо», хотя точно не знала, кого благодарит. А потом: «Я знала, что ты жив. Знала, что ты дашь о себе знать». На сей раз она говорила с Гасом.

Через несколько минут она выпрямилась, вытащила из-под брюк рубашку, ее краем утерла лицо и высморкалась. Затем поднялась на ноги и вышла из комнаты, громко зовя свою мать; полетела вверх по лестнице, будто на крыльях, и, наскочив на Мэри, бросилась ей на шею, исступленно, взахлеб делясь с нею своей невероятной радостью.

Не тратя своей вновь обретенной энергии понапрасну, Бидди очистила от хлама вторую комнату мансарды в Дауэр-Хаусе. Из всего имущества пощадили только два сундука, содержимое которых было слишком личным, чтобы Джудит могла с легким сердцем взять на себя ответственность за их уничтожение.

Один был набит пачками старых писем, перевязанных выцветшими шелковыми ленточками, программами танцевальных вечеров, нотами, фотографиями; была тут истрепанная книга посетителей в кожаном переплете, датированная 1898-м годом. Второй сундук содержал в себе целую коллекцию аксессуаров к пышным туалетам викторианской эпохи. Длинные белые перчатки с крошечными перламутровыми пуговками, страусовые перья, поблекшие букеты искусственных гардений, вышитые бисером кошельки, диадемы из стразов. Жаль было выкидывать эти вещицы, такие сентиментальные, такие прелестные. Диана Кэри-Льюис обещала, что когда-нибудь приедет в Дауэр-Хаус и разберет все эти реликвии. А пока сундуки были выставлены на лестничной площадке; Джудит накрыла их старыми занавесками, и в таком виде им, вероятно, суждено было преспокойно стоять еще долгие годы.

Все остальное признали либо ненужным, либо ветхим (даже рамы для картин оказались изъедены червем), с трудом стащили вниз и свалили рядом с мусорными ящиками до следующего приезда мусорного грузовика в надежде, что за полкроны мусорщик увезет всю эту рухлядь прочь.

Итак, мансарда освободилась. Стоя бок о бок и обводя ее взглядом, Джудит и Филлис обсуждали, как теперь ее использовать. Анна копалась старой оловянной ложкой в газоне; Мораг изо всех сил старалась помочь ей в этом полезном деле. Филлис время от времени подходила к окну и поглядывала вниз, желая убедиться, что с ребенком все в порядке.

Бидди была на кухне. В замызганной, захватанной жирными пальцами поваренной книге Изобель она нашла рецепт сладкой настойки на цветках бузины. Бузина как раз цвела, ее кремовые, с тонким ароматом цветы осыпали живые изгороди, и Бидди горела энтузиазмом. Стряпать она терпеть не могла, но приготовление настойки за готовку не считала. Готовка — это всякие там рагу, жаркое из баранины, пироги с вареньем и торты; браться за что-либо подобное у нее никогда и в мыслях не было. А вот приготовление чудесных напитков — это было по ее части, тем более что ничего не нужно было покупать — все, что требовалось, росло на придорожных кустах.

— Я думаю, надо сделать тут спальню для гостей, — говорила Филлис. — Одну сейчас занимает миссис Сомервиль, а если еще кто-нибудь захочет приехать погостить?

Джудит не соглашалась.

— Это будет пустая трата места. На мой взгляд, нам нужно устроить здесь детскую для Анны. Можно поставить кровать, несколько полок под ее книжки и еще, может быть, старый диван. Диваны всегда придают уютный вид. И ей будет где играть, пусть себе устраивает тут кавардак в дождливые дни.

— Но Джудит! — спорила Филлис, — У нас и так есть большая спальня. Это же твой дом, а не мой. Мы не можем занять у тебя всю жилую площадь…

— Хорошо, а как быть, если Сирилу дадут отпуск? Он захочет побыть с тобой и с Анной. И тоже приедет сюда. Если, конечно, он не предпочтет пожить у родителей.

— Нет, уж этого он точно не захочет.

— Не можете же вы спать все вместе, в одной комнате. Это будет не совсем прилично. Анна уже не грудной младенец.

Филлис немного смутилась.

— Раньше спали, и ничего.

— Слушай, я не хочу, чтобы в моем доме вы жили в тесноте, как «раньше». В этом нет необходимости. В общем, решено. Эта комната достается Анне. Пора ей привыкать спать одной. Кровать ей мы поставим настоящую, взрослую, так что если кто-нибудь приедет в гости с ночевкой, мы Анну на время выселим, и гостя положим на ее кровати. Как ты находишь такой компромисс? Пол застелем ковром…

— Сойдет и линолеум.

— Линолеум холодный. Нет, нужен ковер. Я думаю, синий. — Мысленно примеривая к комнате синий ковер, Джудит огляделась. В мансарде было просторно и много воздуха, но лишь одно маленькое окошко, поэтому из-за наклонного потолка здесь казалось темновато. — Стены покрасим в белый цвет, это сделает комнату светлее. Вот только камина нет. Придется подумать над тем, как обогревать комнату зимой…

— Парафиновая печка сойдет.

— Не люблю я парафиновые печки. По-моему, они небезопасны…

— Мне нравится, как от них пахнет…

— Но Анна может ее уронить, и тогда от нас одни угольки останутся. Может быть…

Но ей не пришлось докончить — внизу хлопнула передняя дверь и послышался громкий, взволнованный крик: «Джудит!»

Лавди.

Джудит вышла с Филлис на площадку и, перегнувшись через перила, увидела бегущую вверх по лестнице Лавди. На нижней площадке та остановилась.

— Джудит, ты где? — Тут, наверху!

Лавди снова бросилась бегом по лестнице, и через секунду уже была на последнем пролете. Ее лицо раскраснелось от жары и бега, кудряшки подпрыгивали, широко раскрытые фиалковые глаза горели самозабвенным восторгом. На полдороге она уже выплескивала им:

— Вы не поверите! Только что звонил Гас!.. — Она задыхалась, как будто бежала сюда от самого Нанчерроу. — …Звонил полчаса назад. Из Саутгемптона. Из больницы. Он ранен. На костылях. Но жив…

Ковры, линолеум, обогреватели — все моментально забылось. Джудит издала торжествующий вопль и протянула руки навстречу подруге. Они сжимали друг друга в объятиях, целовались и в обнимку пританцовывали на лестничной площадке, словно дети. Лавди была все еще в своих грязных старых вельветовых штанах, с незаправленной рубашкой, и от нее разило коровником, но все это не имело значения, ничто не имело значения, кроме того, что Гас жив, что ему не грозит никакая опасность.

Наконец они перестали кружиться, и Лавди плюхнулась на верхнюю ступеньку.

— Я так запыхалась, отдышаться не могу. Домчалась до Роузмаллиона на велосипеде, оставила его у церковного кладбища и, хотите — верьте, хотите — нет, к вам на холм всю дорогу бежала бегом. Не могла дождаться, так хотела вам сообщить.

— Ты могла бы позвонить.

— Нет, я хотела быть здесь, видеть ваши лица.

На лице Филлис, однако, читалась озабоченность и тревога.

— Он ранен? Это опасно? Серьезное ранение?

— Не знаю. Наверно, пулевое в ногу. Он на костылях, но все, кажется, не так уж страшно. У нас не было времени поговорить. Буквально несколько секунд — и нас разъединили. Но завтра он едет домой в Шотландию и обещал оттуда написать…

— Как же он вырвался из Франции? — недоумевала Джудит. — Как ему удалось?

— Говорю же тебе, я сама ничего не знаю. Он не успел сказать, шлько, что жив и в безопасности.

— Настоящее чудо.

— Вот-вот, и я так подумала. У меня просто ноги подкосились. А мама говорит, вы все должны быть у нас в Нанчерроу сегодня вечером — папчик собирается открыть шампанское. Все до одной — и Филлис, и Анна, и Бидди. Чтобы получилась настоящая вечеринка…

Бидди.

Одна и та же мысль пришла им троим в голову, и на мгновение все замолчали. Гас выжил, зато Нед не вернется никогда. Даже Лавди со своей бурной радостью притихла. Понизив голос, она спросила:

— Где Бидди?

— На кухне.

— Господи, надеюсь, она не слышала, как я вломилась с воплями. Мне надо было сначала подумать. Мне просто в голову не пришло.

— Конечно, не пришло. Да и с какой тебе стати было думать об этом? Разве можно запретить себе быть счастливой? Даже смерть Неда не может помешать нам от души радоваться за тебя. Думаю, нам следует спуститься к Бидди сейчас же и рассказать обо всем. Она такая великодушная, если ей и станет немножко горько, виду она не покажет. Да ей уже и гораздо легче, даже имя Неда она произносит спокойным тоном. А если она начнет хандрить, скажем ей о вечеринке с шампанским и поахаем над ее настойкой из бузины.


«Ардврей—Хаус,

Банхори, Абердиншир.

Пятница, 21 июня.

Дорогая Лавди!

Наконец-то у меня есть время написать тебе. Когда я вернулся в Абердин, меня снова упекли было в больницу, но все как будто шло хорошо, и меня на костылях выписали на поправку домой. Мать нашла мне постоянную сиделку, она одевает меня и так далее. У нее борцовское телосложение и язык как помело, надеюсь, она пробудет у нас не слишком долго.

Чудесно было поговорить с тобой, жалко, что нас так быстро разъединили, но телефонистки в госпитале сверх положенного времени никому говорить не давали. Вообще, я дня два все никак не мог до вас дозвониться, потому что это междугородный звонок. Если бы не мои костыли, я бы просто перемахнул через забор, вскочил в поезд и прикатил к вам в Корнуолл. От Саутгемптона до Корнуолла намного ближе, чем до Шотландии; назад в Абердин поезд тащился целую вечность.

Францию я покинул за день до капитуляции. Согласно директиве о принятии всевозможных мер к спасению личного состава, несколько кучек французских солдат и наших «горцев» двинулись к Вейле-ле-Роз, маленькому портовому городку милях в четырех к востоку от Сен-Валери. Мы шли ночью, и никогда еще переход в четыре мили не казался таким долгим и опасным. Но когда рассвело, мы различили в море очертания британских судов, стоявших на якоре недалеко от берега (туман был не очень сильный). Береговой обрыв там очень высокий, но к воде можно спуститься по крутым лощинам. Несмотря на то что из Сен-Валери по ним уже вели артиллерийский огонь, корабли продолжали принимать на борт людей с берега. Нам пришлось выстроиться в очередь и ждать.

Пара-тройка слишком нетерпеливых ребят стали спускаться с обрыва на веревках, какие нашлись под рукой. Когда стало совсем светло, немцы палили по нам уже с обеих сторон — из орудий, из пулеметов, из снайперских винтовок.

Взморье было усеяно трупами, не успел я пробежать и ста ярдов, как меня ранили в бедро. Двое парней впереди заметили, что я упал, вернулись и подхватили меня с двух сторон; с их помощью я кое-как доковылял две мили до ждущих нас лодок. Едва мы трое забрались в лодку, как появились бомбардировщики, и одна лодка, в ней находилось человек тридцать, была потоплена. Наши корабли подняли по самолетам страшную пальбу из зениток и сбили два бомбардировщика. Наконец нас, промокших до нитки, облепленных грязью (а меня еще и всего в крови), втащили на борт эсминца, и не успели мы обрадоваться спасению, как немцы открыли по нам артиллерийский огонь с утесов, где мы незадолго перед тем ждали своей очереди, чтобы спуститься к берегу. Но мы не снимались с якоря до тех пор, пока командование не решило, что на взморье и на утесах не осталось больше наших. Отплыли мы около десяти часов утра 12 июня.

Когда мы причалили в Саутгемптоне, меня вынесли с корабля на носилках и доставили в госпиталь, где мне вынули пулю, сделали перевязку и т. д. Ранение неглубокое, и, по всей видимости, обойдется без серьезных последствий. Остается только ждать, пока рана заживет.

Что будет теперь, я не знаю. Поговаривают о том, что Горская дивизия будет сформирована заново. Если это правда, то я желал бы остаться в ее составе. Но у властей предержащих могут иметься другие планы на этот счет.

Шлю сердечный привет тебе и твоей семье.

Гас».


Это было одно письмо. Но в конверт было вложено и другое — на одной страничке, без шапки, без даты.

«Моя милая Лавди!

Я подумал, что у твоего отца может возникнуть желание прочесть мой отчет о событиях; а эта коротенькая записка — лично для тебя. Так чудесно было услышать по телефону твой голос. Я думал о тебе все время, пока ждал своей очереди, чтобы выйти на этот проклятый берег, и был полон решимости выжить во что бы то ни стало. Сегодня у нас здесь такое прекрасное утро, холмы покрыты ковром из цветов, и на речной глади переливается свет солнца. Когда я стану получше ходить, спущусь на берег и попробую половить рыбу. Напиши мне и расскажи все, чем занимаешься.

Любящий тебя.

Гас».


«Дауэр-Хаус,

Роузмаллион,

24 июня 1940 г.

Дорогие мама и папа!

Сегодня в два часа утра Афина родила. Она рожала в Нанчерроу, в своей спальне, роды принимали доктор Уэллс-старший и Лили Крауч, приходящая медсестра из Роузмаллиона. Бедняжки, их подняли с постели посреди ночи; правда, доктор Уэллс сказал, что не пропустил бы это событие ни за что на свете. Сейчас семь вечера, я только что вернулась из Нанчерроу, куда ездила (туда и обратно на велосипеде) смотреть новорожденную. Она громадная и слегка похожа на маленького индейца — личико красное-красное и целая шапка темных прямых волос. Назвали ее Клементина Лавиния Райкрофт. Полковник отправил Руперту в Палестину телеграмму с сообщением о рождении дочери. Афина сама не своя от счастья, вся светится от гордости, будто она одна все это совершила (в каком-то смысле, думаю, так оно и есть), сидит у себя в постели, а девочка лежит рядом в своей отделанной рюшами кроватке. Само собой разумеется, спальня утопает в цветах, а сама роженица благоухает духами, и на ней изумительный пеньюар из белого муслина, расшитый кружевами.

Крестными будем мы с Лавди, но Клементину не станут крестить, пока ее отца не отпустят на побывку домой, чтобы он мог при этом присутствовать. Такое волнующее событие — появление этой новой крохотной жизни. Даже удивительно — с чего такой ажиотаж, ведь мы много месяцев знали наперед, что у нее будет ребенок и когда он родится.

Пока я была в Нанчерроу, доктор Уэллс заглянул опять. Затем, сказал он, чтобы справиться, как все поживают, и проверить состояние матери и ребенка. Полковник открыл бутылку шампанского, и мы обмыли ножки малышки. (Полковника хлебом не корми, а дай откупорить бутылку шампанского. Боюсь, в один прекрасный день ему нечего станет открывать, а пополнить запасы сейчас нет никакой возможности. Надеюсь, он прибережет, по крайней мере, один ящик к тому дню, когда мы будет праздновать победу.) В общем, пока мы потягивали шампанское и веселились, доктор Уэллс открыл настоящую причину своего второго визита — он хотел сообщить нам, что Джереми лежит в госпитале для служащих ВМС поблизости от Ливерпуля. Это известие всех нас взбудоражило и потрясло, и мы недоумевали, почему он не сказал об этом в прошлое свое посещение, но доктор Уэллс объяснил, что в два часа ночи, да еще в самый разгар родов Афины, он счел уместным отложить подобные новости до более подходящего момента. Как это мило, не правда ли? Могу себе представить, каких огромных усилий ему стоило сдержаться и промолчать.

Возвращаюсь к Джереми. Случилось вот что: его эсминец был торпедирован подводной лодкой в Атлантике и затонул; он и еще трое человек уцепились за спасательный плот и целые сутки пробыли в воде с мазутом, пока их не заметили с торгового судна и не подобрали. Страшно даже подумать об этом, правда? В Атлантике вода и летом, должно быть, ледяная. В общем, натерпелся он — и от холода, и от изнеможения, и от ожогов на руке, полученных во время взрыва; поэтому, как только подобравшее их судно прибыло в Ливерпуль, его в спешном порядке доставили в госпиталь для служащих ВМС, где он и находится до сих пор. Миссис Уэллс отправилась на поезде в Ливерпуль выхаживать его. Когда его выпишут, ему предоставят отпуск по болезни, так что надеюсь, в скором времени мы его увидим. Разве не удивительно — разве даже не чудо! — что его заметили и спасли? Не знаю, как люди умудряются выжить в таких обстоятельствах — видимо, это им удается только потому, что альтернатива немыслима.

Страх перед вражеским вторжением охватил всю страну, и мы жертвуем наши алюминиевые миски и кастрюли женской добровольческой службе, их переплавят и пустят в производство истребителей — «спитфайров» и «харрикейнов». Придется ехать в Пензанс и накупить целую кучу ужасной эмалированной посуды, которая обивается и в ней все пригорает. Но что поделаешь! Войска местной обороны называются теперь куда звучнее — «ополчение», и население в него вступает. Полковник Кэри-Льюис снова надел военную форму и благодаря своему опыту в Первой мировой назначен командиром роузмаллионского отряда. Ополченцам уже выдали форму и оружие, и они проходят строевую подготовку; в здании мэрии расположился их штаб; у них и телефон есть, и доски объявлений, и т. д.

А еще вскоре после Дюнкерка умолкли все церковные колокола, и теперь мы их услышим, только когда ударят в набат при высадке немцев. Старик священник в одном окраинном приходе ничего обэтом не слышал, а если и слышал, то забыл, и устроил колокольным звоном переполох; местный полисмен живо арестовал его, А еще одного беднягу оштрафовали на 25 фунтов за распространение слухов. Он сидел в местном пабе и говорил всем, будто десант из двадцати немецких парашютистов, переодетых монахинями, высадился в полях Бодмин-Мура. По словам судьи, болтун счастливо отделался, что не угодил в тюрьму за разговоры, способствующие возникновению паники.

Кроме того, убрали дорожные указатели по всему Корнуоллу, так что можно только посочувствовать тем, кто окажется на распутье в каком-нибудь глухом месте, не зная, куда идти, Бидди считает, что это не самая удачная идея: власти, мол. воображают, что колонна немецких танков, двигаясь на Пензанс, свернет по ошибке не налево, а направо и заедет Бог весть куда.

Шутки шутками, а мы и вправду живем как на вулкане. Пару недель назад бомбили Фалмут, каждый вечер мы слушаем сообщения о воздушных боях над графством Кент и над Ла-Маншем и только диву даемся, как лихо наши летчики разделываются с немецкими бомбардировщиками. Среди них и Эдвард Кэри-Льюис. В газетах печатаются фотографии молодых пилотов, посиживающих на солнышке в плетеных креслах и шезлонгах, но при полной экипировке и только ждущих сигнала, чтобы подняться в воздух на своих истребителях навстречу очередной эскадрилье немецких бомбардировщиков. Это напоминает историю Давида и Голиафа! Нормандские острова, разумеется, уже заняты немцами, флаг Соединенного королевства спущен, и повсюду развеваются флаги со свастикой. Хорошо хоть, что обошлось без боев и кровопролития. Не было сделано ни одного выстрела, и немцы вели себя довольно дисциплинированно и культурно, а единственным, кто оказал им сопротивление, был пьяный ирландец, съездивший по морде немецкому солдату.

Мы все живы-здоровы. Бидди сегодня работала в женской добровольческой службе на сборе алюминиевой посуды, а Филлис как раз закончила покраску мансарды для Анны. Завтра придет рабочий стелить там ковер. Ковер будет синий, со скромненьким рисунком и размером во всю комнату, вплотную к стенам. Смотреться будет, я думаю, очень мило.

Филлис так счастлива здесь, а Анна просто цветет. Это славное дитя, спит помногу, и хлопот с ней никаких. Филлис — мать нежная и любящая, но распускаться ей не дает, держит в строгости. Сирил находится где-то в Средиземном море, по-моему, на Мальте, хотя это военная тайна, и нам болтать запрещено. Его посылали на учебу, и теперь он — квалифицированный «механик машинного отделения». Что это значит, один Бог ведает. Видимо, это должность на одну ступеньку повыше простого кочегара. Зато ему присвоили звание старшего матроса, и он теперь щеголяет в форме из бумажной фланели с начесом и в бескозырке. Он прислал Филлис свое фото, чтобы мы могли полюбоваться им. Он очень загорел и выглядит отлично. Самое смешное, что мы с ним никогда лично не встречались, хотя я слышу о нем, кажется, сто лет. Красавцем его вообще не назовешь, но Филлис от фото в восторге и говорит, что он «страшно похорошел».

Надеюсь, у вас все благополучно. Боюсь, письмо мое слишком растянулось, но мы переживаем такие необычайные времена, что мне хочется обо всем вам написать.

Целую вас обоих и Джесс,

Джудит».


Как и в любом приличном жилище, построенном в девятнадцатом веке, в Дауэр-Хаусе имелся ряд надворных построек, скучившихся позади дома: старый каретный сарай, сарай для инструментов, теплица, хранилище для угля и дров, расположенная снаружи уборная для прислуги и прачечная. Последняя была оборудована традиционным баком для кипячения белья и отжимным катком. В былые времена стирка была трудоемким процессом: сначала необходимо было привезти на тележке воды и разжечь огонь в топке. Гладили на кухонном столе, покрыв его шерстяными одеялами и старыми простынями, утюги нужно было нагревать на плите.

Когда в доме обосновались Боскавены, Лавиния, дабы облегчить жизнь Изобель, предприняла ряд смелых мер по модернизации дома. Каретный сарай превратился в гараж. В коротком коридоре, ведущем из судомойни, был сделан новый туалет, а «уборная для прислуги» отошла садовнику, буде ему приспичит во время прополки овощных грядок. Прачечная была переоборудована в сарай для хранения яблок, картошки и яиц. Сняли мойку в судомойне, огромную, как лошадиная кормушка, к тому же, такую низкую, что впору было спину сломать, вместо нее поставили пару глубоких глиняных раковин, а между ними приладили пресс для отжимания белья. Наконец, старые утюги были выброшены на помойку, а Изобель вручили новый — электрический.

Она была точно на седьмом небе.

Филлис Эдди спустя многие годы тоже испытывала нечто подобное. После угнетающих условий жизни в маленьком домике в Пендине и битком набитом крошечном шахтерском коттедже ее матери бытовые удобства Дауэр-Хауса показались Филлис верхом роскоши. Она не могла без счастливого трепета видеть, как из крана в раковину или ванну льется горячая вода, а мытье посуды и стирка, которые были ее вечной, бессрочной каторгой, стали теперь почти удовольствием, настолько быстро и легко, играючи она с ними управлялась. Здешняя ванная немногим уступала ванной в Ривервью — махровые белые полотенца на горячей трубе, веселенькие бумажные занавески, колыхающиеся на ветру, и тот же восхитительный, запавший в память аромат лавандового мыла «Ярдли».

Что касается тяжелого понедельника — дня стирки, то теперь Филлис ждала его едва ли не с нетерпением. Вещички Анны она стирала каждый день и развешивала сушиться на веревке. Простыни и банные полотенца по-прежнему отдавали в прачечную, но в доме как-никак проживало четыре человека, и остальное постельное и столовое белье, не говоря уже о блузках, нижнем белье, бумажных платьях, рабочих халатах, юбках, брюках, чулках и носках, стиралось дома, так что каждый раз к понедельнику две большие бельевые корзины были полны доверху.

Обычно Филлис и Джудит занимались стиркой вместе, а Анна тем временем, сидя на полу судомойни, играла с бельевыми прищепками. Над белыми вещами Филлис орудовала со стиральной доской и большим куском мыла «Санлайт». Когда она решала, что какая-нибудь наволочка или вещица из одежды готова, то пропускала ее через отжимный пресс во вторую мойку, где Джудит полоскала ее в чистой воде. Работая вдвоем, они, как правило, управлялись со всем делом меньше чем за час. В хорошую погоду белье выносили сушиться на лужайке, в дождь вешали на перекладины кухонного шкива и поднимали под потолок сушиться над теплой плитой.

Сегодня дождя не было. Небо было затянуто мглой, погода стояла теплая, но сухая. Резкий западный ветер гнал в вышине облака, и они то и дело расходились, открывая синие прогалины и жаркое солнце.

Хотя задняя дверь, подпертая колышком, стояла открытой настежь, воздух в судомойне был сырым от пара, пахло мылом и чистым влажным бельем. Наконец последний предмет — детский передничек Анны — был выполоскан, отжат и брошен в уже полную плетеную корзину.

— Ну, вот и все, теперь до следующего понедельника, — удовлетворенно объявила Филлис, вытащила затычку и, следя за тем, как мыльная вода с клокотанием убегает в трубу, тыльной стороной ладони отвела волосы с влажного лба. — А жарковато тут, я порядком взмокла.

— Я тоже. Пойдем-ка на воздух. — Джудит нагнулась и подняла одну из тяжелых корзин, оперев ее на бедро. — А ты, Анна, неси прищепки. — И вышла через открытую дверь во двор. Западный ветер обдал ей щеки и прошел сквозь тонкую, чуть влаж-новатую хлопчатобумажную юбку.

Лужайка, на которой сушили белье, занимала пространство между гаражом и задней дверью. В траве пестрели маргаритки, низкая живая изгородь из эскалонии, густо покрытая клейкими розовыми цветочками, отделяла лужайку от гравиевой подъездной дороги. Вдвоем, нагибаясь и опять поднимаясь на цыпочки, они развесили белье, закрепив прищепками. Ветер раздувал наволочки и трепал рукава рубашек.

— Теперь и в Нанчерроу заведутся пеленки, — заметила Филлис, прищипывая кухонное полотенце. — Кто будет с ними возиться, как ты думаешь?

— Мэри Милливей, кто же еще.

— Не хотела бы я быть на ее месте. Люблю детей, но нянькой работать ни за что бы не согласилась.

— Я бы тоже. Если бы мне пришлось пойти в прислуги, я бы лучше стала прачкой.

— У тебя с головой непорядок.

— Ничуть нет. Развешивать белье куда приятней, чем выносить ночной горшок за каким-нибудь старым хрычом.

— При чем тут ночные горшки? По мне, лучше всего быть камеристкой при какой-нибудь знатной даме. Укладывать волосы и быть в курсе всех светских скандалов и сплетен.

— Ага, а еще терпеть хозяйкины капризы и не ложиться до трех ночи, дожидаясь, пока она не вернется с бала. По-моему, это…

— К нам кто-то едет.

Джудит прислушалась. Действительно, это была машина. Они замолкли, с умеренным любопытством поглядывая в сторону дороги, хотя были абсолютно уверены, что водитель — кто бы он ни был — проедет мимо. Однако автомобиль замедлил ход и свернул к ним в ворота. Шины зашуршали по гравию, и автомобиль остановился у передней двери.

— Слушай, а к тебе гости, — без всякой надобности прокомментировала Филлис.

— Да, — отозвалась Джудит.

— Ты знаешь, кто это?

— Да.

— И кто же?

Джудит побросала в корзину прищепки, которые держала в руках, и кинула нижнюю юбку Бидди Филлис. Чувствуя, как ее губы растягиваются и лицо расползается в дурацкой улыбке, она сказала:

— Это Джереми Уэллс.

И пошла его встречать.

Джереми Уэллс.

Вешая юбку, Филлис украдкой выглядывала поверх бельевой веревки, стараясь, чтобы гость не заметил ее чересчур любопытных взглядов. Трудно было сдержаться — так давно она хотела увидеть достославного Джереми Уэллса своими глазами. Молодого доктора, которого Джудит повстречала тогда в поезде, возвращаясь из Плимута; ей было всего четырнадцать, но он ей понравился, понравился как мужчина. В этом не было никаких сомнений. А потом — ну надо же! — она увидела его опять, у Кэри-Льюисов в Нанчерроу. Филлис, узнав об этом необычайном совпадении, тут же решила: это — судьба, все предначертано свыше, это будет одна из тех любовных историй, которым уготован счастливый конец.

Естественно, Джудит делала вид, что ничего такого нет и в помине. «Что за чепуха!» — восклицала она, когда Филлис намекала на молодого доктора. Но Джудит с гордостью восприняла известие о том, что он поступил на флот, и была в ужасе, когда узнала, что его корабль подорвали и он Бог знает сколько времени провел в морских волнах. Филлис не могла для себя решить, какая участь страшнее — сгореть на объятом огнем корабле или броситься в темную, глубокую, холодную пучину. Ни она, ни Сирил не умели плавать. Но, что бы там ни было, Джереми спасли, и вот наконец он здесь, с виду в полном порядке и в добром здравии. Жалко только, что не в форме. Вот бы увидеть его в форме! На нем были только старые фланелевые брюки и голубая хлопковая рубашка, но Джудит, казалось, это безразлично — она дала ему крепко обнять себя и поцеловать в щеку, и теперь они стояли вдвоем и оживленно говорили, улыбаясь во весь рот.

Филлис могла бы таращиться на них до бесконечности, но Джудит вдруг вспомнила о ее существовании и, повернув к ней сияющее лицо, позвала, чтобы познакомить с гостем. Филлис ни с того ни с сего сильно заробела, но все-таки с готовностью оставила белье, подхватила Анну на руки и, пройдя по лужайке, вышла через проход в эскалонии на похрустывающий под ногами гравий. Жалко, что гость застал ее в таком неопрятном виде, в мокром переднике.

— Джереми, это Филлис Эдди. Она работала у нас в Ривервью. А теперь живет с нами здесь. Ее муж тоже служит на флоте.

— Правда? Кем?

— Он — механик машинного отделения, — гордо объявила Филлис. — Произведен в старшие матросы.

— Замечательно, рад за него. Должно быть, он это заслужил. В каких он местах?

— Где-то в Средиземном море.

— Счастливчик. Вечное солнце. А эта крошка кто такая?

— Это моя Анна. Но она вам не улыбнется, слишком стесняется.

— Джереми направляется в Нанчерроу, Филлис, — вмешалась Джудит. — Собирается пробыть там пару дней…

— Чудесно, — отозвалась Филлис. Он не был писаным красавцем, к тому же, на нем были очки, но такой приятной улыбки она не видела ни у одного мужчины, и зубы у него были красивые, белые. Трудно было поверить, что этот здоровяк, когда подорвали его корабль, чуть не погиб, обгорел, а потом едва не утонул.

— Меня ждут только к обеду, — сообщил он. — Я не мог проехать через Роузмаллион и не заглянуть к вам, хотелось увидеть старый дом, посмотреть, как вы в нем устроились.

Филлис довольно улыбнулась про себя. Еще только половина одиннадцатого. В его распоряжении целых два часа. Джереми и Джудит смогут всласть наговориться с глазу на глаз. Она пересадила Анну с руки на руку.

— Джудит, чего же мы не предложим доктору Уэллсу войти в дом, или, может, вы сядете на веранде? Я закончу с бельем, а потом принесу вам кофе.

Приятно было сказать это. Словно возвратились старые добрые времена, когда она работала у матери Джудит и миссис Данбар принимала гостей. Джереми Уэллс был их гостем. Чуть ли не самым первым. Что там кофе — пустяк: Филлис готова была сделать что угодно, лишь бы помочь двум любящим сердцам обрести друг друга.

Им было о чем поговорить: последние новости, вести от общих друзей… Они не виделись одиннадцать месяцев — с того самого августовского дня, который начался для Джудит так счастливо, а кончился внезапным, поспешным бегством из Нанчерроу. Она вспомнила, как попрощалась со всеми, пока они еще сидели за обеденным столом. «Увидимся», — пообещала она всем, но Джереми так больше и не видела.

Вплоть до этой минуты. А Джереми изменился, думала она, украдкой приглядываясь к нему. Десять месяцев войны и жизни в море не прошли для него даром — лицо затвердело, на нем появились морщинки, никогда не виденные его прежде, и улыбался он уже меньше, и чарующая его улыбка стала сдержаннее. Впрочем, он для нее всегда, с самого начала их знакомства, был взрослым мужчиной, серьезным человеком, так что она не могла горевать об уходе его молодости.

Они поговорили об Афине с Рупертом и о малышке Клементине.

— Она родилась крупная, — рассказывала Джудит, — почти девять фунтов, а из себя — вылитая маленькая Миннегага[10].

—Горю желанием познакомиться с ней.

— Мы все ожидали, что Афина сразу же передаст ребенка на руки Мэри Милливей, но она оказалась такой заботливой матерью — часами лежит с Клементиной на кровати и воркует. Так умильно! Точно с любимым щеночком. А Лавди сделалась настоящей дружинницей «Земледельческой армии»[11]… нет, не официально, понятно, — эту отвратительную униформу ей носить не нужно… но она пашет как каторжная да еще держит несметное количество кур. Она и нас яйцами снабжает. А мистер Неттлбед, помимо того что отвечает за противовоздушную оборону, взял на себя огород, но по-прежнему принимает величественный вид, когда подает на стол. Ты будешь от всего этого в восторге. Все по-другому, и вместе с тем, как ни странно, все как всегда.

Потом Джереми спросил, как поживают Уоррены в Порткеррисе и Хетер, подруга Джудит, и она была очень тронута его интересом к ним, поскольку он знал Уорренов только понаслышке.

— У них все прекрасно. Джо Уоррен, слава Богу, вернулся из Дюнкерка. Он приезжал домой на побывку, а потом опять уехал. Но где он служит, я толком не знаю. Как-то раз мы с Бидди ездили в Порткеррис и пили с ними чай, тогда-то все про них и узнали. Хетер делает головокружительную карьеру, она работает на министерство иностранных дел, неизвестно даже где, так у них там все засекречено. А о ее молодом человеке, Чарли Лэньоне, до сих пор ни слуху ки духу. Он тоже был в Дюнкерке, и Уорренам остается только надеяться на то, что он взят в плен. — От Чарли Лэньона ее мысли перешли к Гасу. — А Гас Каллендер, ты знаешь, что он спасся, ушел у немцев из-под самого носа в Сен-Валери?

— Отец говорил мне. Настоящее чудо.

— Надо было видеть лицо Лавди, когда она прибежала к нам с этой вестью. Она была так несчастна, так горевала о нем, и вдруг ее охватила какая-то сверхъестественная уверенность в том, что он жив (она мне сама рассказала), чуть ли не голос его услышала. Это на нее нашло на обратном пути из Лиджи, и она понеслась что есть мочи в Нанчерроу, и через пять минут после того, как она вошла в дом, зазвонил телефон, и это был Гас. Звонил из госпиталя в Саутгемптоне. Так что, может быть, это и впрямь была «телепатия».

— Когда два человека так сильно любят друг друга, я считаю, телепатия очень даже возможна. К тому же, Лавди — уроженка Корнуолла, у нее настоящие кельтские корни. Если уж кто-то и одарен ясновидением, так это она.

Они перестали говорить о Кэри-Льюисах, с которыми Джереми самому предстояло встретиться буквально через час. Вместо этого Джудит поведала ему трагические обстоятельства гибели Неда Сомервиля, коснулась и Боба с Бидди.

— Она уехала из Девона и теперь живет здесь, с нами. Ты об этом знал?

— Да, и надеялся, что смогу с ней познакомиться.

— Она с утра уехала в Пензанс — договорилась, чтобы ее подвезли на машине. Решила прическу сделать. Не знаю, когда она вернется. Но как замечательно все получилось! Я и говорю мистеру Бейнсу — как будто нарочно так было задумано.

— И насчет Филлис тоже?

— Насчет Филлис прежде всего. Она прелесть. И от дома просто без ума, тут она буквально расцвела. Мы выделили комнату для Анны, чтобы когда Сирил (это муж Филлис) получит отпуск, он мог тоже приехать и побыть с семьей, Я проведу тебя по всему дому, перед тем как тебе ехать. До сих пор не верится, что это — мой собственный дом. Да, я часто мечтала о том, что у меня будет свой дом… Очень скромные мечты всего лишь о каком-нибудь маленьком каменном коттедже с пальмой. О своем гнезде, где я могла бы обжиться, куда всегда можно было бы вернуться. И вот теперь это — мое. Целиком мое. Иногда я просыпаюсь по ночам с мыслью, что все это мне только снится.

— Итак, теперь ты будешь жить здесь…

— В конечном счете — да, всю жизнь. Но сейчас я должна сделать что-то для победы. Вступить в женскую вспомогательную службу ВМС или еще куда-нибудь…

Джереми улыбнулся, но не стал останавливаться на этой теме. Вместо этого он справился о ее родных в Сингапуре, и она сообщила ему последние новости из их жизни. Потом явилась Филлис с кофе на подносе. Она наклонилась и поставила его на табуретку между ними, и Джудит увидела, что она достала для них лучший столовый фарфор тети Лавинии, кроме того, на подносе стояла тарелка с песочным печеньем. Свежесмолотый кофе распространял соблазнительный аромат.

Тени былого, тени Ривервью…

— Здесь только две чашки, Филлис. Ты разве не будешь с нами?

— Нет, у меня дела на кухне, а у вас и так найдется, о чем поговорить. Я положила сахар, доктор Уэллс. Или, может быть, вы пьете без сахара?

—Нет-нет, с сахаром. Вы очень любезны. Большое спасибо.

С понимающей и чуть насмешливой улыбкой Филлис ушла. Надеясь, что Джереми ничего не заметил, Джудит разлила кофе и подала ему чашку. Потом сказала:

— Мы обо всех поговорили, кроме тебя. Твой корабль подорвали и… — Увидев, как изменилось выражение его лица, она быстро добавила: — Но, может, ты не хочешь говорить об этом…

— Не очень.

— Если не хочешь рассказывать — не надо.

— Особенно не о чем говорить.

— Твой корабль потонул?

— Да. Он тонул медленно. Я вцепился в этот проклятый спасательный плот и смотрел, как корабль идет ко дну. Сначала корма, а в конце концов и нос исчезли под водой. Потом возникла огромная воронка. А после — ничего, только море, покрытое мазутной пленкой и обломками.

— Сколько человек из экипажа погибло?

— Около половины. Погиб артиллерийский специалист и помощник капитана. Самого капитана подобрали, он все еще в госпитале.

— Твой отец сказал, что ты получил ожоги.

— Да, на плече, на спине и на левом предплечье. Не очень сильные. Обошлось без пересадки кожи. Заживает потихоньку.

— И что теперь?

— Это уж как решат в адмиралтействе.

— Другой корабль?

— Очень надеюсь.

— Опять Атлантика?

— Более чем вероятно. Конвоирование судов. Снова в бой.

— И мы в нем победим?

— У нас нет выбора. Мы должны отстоять торговые пути в Америку, чтобы в страну продолжали поступать продовольствие и оружие. Подводные лодки рыщут повсюду, точно голодные акулы. А конвои движется со скоростью самого медленного корабля, и мы по-прежнему теряем слишком много торговых судов.

— Неужели ты не боишься, Джереми? Не боишься возвращаться туда?

— Боюсь, конечно. Но привыкаешь делать вид, что тебе не страшно. И остальные точно так же. Армейский распорядок дня и дисциплина очень помогают избавляться от ненужных мыслей. Впредь, по крайней мере, я знаю, чего ожидать.

Все это было слишком безотрадно. Джудит вздохнула.

— Столько битв. Битва за Францию. А теперь вот битва за Британию… — Она не стала продолжать, она знала, что сейчас скажет Джереми.

— И Эдвард — в самом пекле.

— Да, я знаю.

— Ты не получала известий от него?

— Я знаю только то, что знают о нем родные.

— Разве он не пишет тебе?

— Нет, — покачала она головой.

— Что у вас произошло?

— Ничего.

— Неправда.

— Честно. — Джудит посмотрела на него. — Ничего. Она совсем не умела врать.

— Ты его любишь.

— Его все любят. Таким уж он, видно, уродился, что люди к нему тянутся.

— Я не это имел в виду.

Она опустила глаза. В саду ветер шелестел в ветвях, в небе с криками кружила пара чаек. Джудит молчала, и он заговорил снова.

— Я знаю. Я понял в то, последнее воскресенье, когда все вы сидели в саду в Нанчерроу, перед обедом. А мы с Эдвардом принесли напитки, и когда ты подняла глаза и увидела его, то твое лицо так просияло, как будто включили электрическую лампочку. Он подошел, заговорил с тобой, и вокруг вас двоих словно бы сомкнулось какое-то волшебное, светящееся кольцо, отделившее вас от всех остальных.

Напоминание об этом было для нее почти невыносимо.

— Может быть, тебе просто показалось…

— После обеда вы вдвоем пошли проведать миссис Боскавен. Потом Эдвард один явился на пляж, а тебя мы больше не видели, ты уехала. Покинула Нанчерроу. Что-то случилось, да?

Отпираться было бесполезно.

—Да. Случилось. Случилось… и я думала, что его чувства ко мне так же глубоки, как мои к нему. Мне кажется, я всегда его любила, Джереми, с первой встречи. Но ведь и в самом деле, возможно ли устоять перед человеком, который превращает самое банальное дело в праздник? А он всегда обладал этим необыкновенным даром, даже когда был еще школьником. — Она повернулась к Джереми с улыбкой. С грустной улыбкой… но Джереми немедленно улыбнулся ей в ответ — в своей всегдашней ободряющей манере. — Кому-кому, а тебе об этом говорить не надо.

— Да.

— Я воображала, что он тоже любит меня. Естественно, я ошибалась.

— Ты ему безумно нравилась.

— Не настолько, однако, чтобы ему захотелось взять на себя серьезные обязательства.

— Он слишком молод для серьезных обязательств.

— Так он мне и сказал.

— И ты отступилась.

— Я зашла слишком далеко и чересчур много наговорила. Я должна была отступиться.

— И покинуть Нанчерроу?

— Я не могла остаться. В одном доме с ним, с его семьей. Видеть его каждый день. Ты меня понимаешь?

— Я могу понять конец любви. Но не конец дружбы.

— Не знаю, не знаю. Может быть, это легко для Афины, но у Афины такой опыт, я ей не чета.

— Ты все еще влюблена в Эдварда?

— Я стараюсь себя перебороть. Но никогда, наверно, не разлюбишь человека, который был твоей первой любовью.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать…

— Такая молоденькая.

— Со мной все будет в порядке.

— Ты волнуешься за него?

— Все время. Подсознательно. Тляжу в газетах на снимки воздушных боев и «спитфайров» и, хотя думаю об Эдварде, не могу связать его со всем этим. Наверно, он не только других околдовывает, но и сам заколдован. В одном мы можем быть уверены на все сто процентов: что бы он ни делал, он от всего получает удовольствие.

Джереми понимающе улыбнулся:

— Да, я знаю, и прости меня за мою назойливость. У меня не было мысли лезть в твою личную жизнь. Просто я отлично знаю Эдварда… его хорошие стороны и его недостатки… и я волновался. Боялся, как бы он не причинил тебе боли.

— Все это в прошлом. Я уже могу говорить об этом.

— Вот и славно. — Он уже допил кофе. Поставил чашку н взглянул на часы. — Ну, если ты собираешься показать мне свои владения, то, пожалуй, можно приступить, а то скоро мне пора будет откланиваться.

Они поднялись, вошли в дом, и в атмосфере покоя и умиротворенности, которая царила в старых комнатах, рассеялись последние остатки сковывавшей их неловкости, сменившись хозяйской гордостью со стороны Джудит и безграничным энтузиазмом со стороны ее гостя. Он, разумеется, бывал в доме не раз при жизни тети Лавинии, но проникнуть дальше гостиной и столовой ему еще не случалось. Сегодня же они предприняли последовательный осмотр всего дома, начав с верха, с новой детской в мансарде, и закончив кухней.

— Диана и полковник подарили мне всю мебель и все, что им было ненужно, так что и покупать ничего не пришлось. Конечно, обои выцвели, и занавески износились, но мне всегда так было больше по душе. Даже проплешины на коврах. Так все выглядит приветливо и знакомо, точно морщины на милом лице. Есть, понятно, пустые места — там, где находились вещи, которые забрали в Нанчерроу, но я без них прекрасно проживу. А кухня оборудована превосходно…

— Как вы греете воду? — Его практичность была приятна Джудит.

— На плите. Это чрезвычайно удобно, правда, нужно заправлять топку дважды в день. Единственное, чего мне не хватает, так это приличного холодильника, но пока не было времени этим заняться, а в магазине в Пензансе ничего нет, придется, видимо, ехать в Плимут. Мистер Бейнс еще поговаривает об устройстве второй ванной, но, честно говоря, в этом нет особой необходимости. Лучше было бы провести центральное отопление, как в Нанчерроу, но с этим, боюсь, придется подождать до конца войны…

— Для центрального отопления понадобится еще один паровой котел.

— Его можно установить за судомойней…

Джудит показала ему место, которое имела в виду, и еще пять приятных минут прошли в обсуждении этого вопроса и трудностей, связанных с проводкой труб через старые, толстые каменные стены. А затем к ним присоединились Филлис с Анной — они собирали горох к обеду, — и, еще поговорив о том о сем, Джереми опять взглянул на часы и сказал, что теперь ему действительно пора.

Джудит пошла проводить его до машины.

— Сколько ты пробудешь в Нанчерроу?

— Пару дней.

— Мы еще увидимся? — спросила она.

— Ну конечно. Знаешь что, приходи-ка ты сегодня ближе к вечеру, прогуляемся вместе в бухточку. Возьмем с собой всех желающих. Можно искупаться.

Это была заманчивая идея. Джудит так давно не была в бухточке.

— Ладно. Я на велосипеде приеду.

— И купальник захвати.

— Ага.

— Тогда, значит, около трех?

— Идет. А если у них окажутся другие планы и потребуется твое участие, тогда просто позвони мне.

— Хорошо.

Он сел в машину, она стояла и смотрела, как он уезжает. А потом вернулась на кухню, села за стол и стала помогать Филлис и Анне лущить горох.

Гортензии по сторонам длинной подъездной аллеи Нанчерроу были в самом цвету, и в рассеянном солнечном свете, просачивающемся сквозь ветви высоких деревьев, Джудит казалось, будто она катит на велосипеде по дну лазурной реки. Перед выездом она переоделась в шорты и старую рубашку. В корзинке велосипеда лежали полосатое пляжное полотенце, купальник, толстый свитер и пакетик хрустящего имбирного печенья — перекусить после купанья. Ей невтерпеж было окунуться, и она надеялась, что Лавди, а может быть, и Афина составят им с Джереми компанию.

Она выехала из коридора деревьев, и шины зашуршали по гравию. Слабый утренний туман уже разошелся, но по-прежнему дул мягкий западный ветерок. Окна Нанчерроу отсвечивали на солнце, куры Лавди, запертые в своем проволочном загоне сбоку дома, громко квохтали.

Поблизости не видно было ни души, но парадная дверь была распахнута. Джудит прислонила велосипед к стене дома, взяла купальные принадлежности, свитер и только повернулась, чтобы отправиться на поиски людей, как чуть не вскрикнула от неожиданности: перед ней стоял Джереми — вырос как из-под земли.

— Ах ты негодник! До смерти напугал! Как это ты так незаметно подкрался?

Он взял ее за обе руки повыше локтей и держал крепко, как будто боялся, что она вырвется и убежит.

— Не надо тебе входить, — сказал он.

Лицо у него было напряженное и, несмотря на загар, очень бледное, на щеке под скулой билась жилка. Джудит ошалело уставилась на него.

— Почему?

— Полчаса назад позвонили… Эдвард погиб.

Хорошо, что он держал ее, потому что колени у нее задрожали и на миг ее охватило ужасное смятение — ей показалось, будто она разучилась дышать и вот-вот задохнется. Эдвард мертв. Она замотала головой в яростном неприятии.

— Нет! Только не он… Джереми, только не Эдвард!

— Звонил командир его подразделения. Он говорил с полковником.

Эдвард.

То, чего все они так долго боялись, смутно, в глубине души с ужасом ожидали, — в конце концов случилось, грянуло как гром. Она посмотрела Джереми в лицо — в его глазах, за стеклами очков, без которых почти невозможно было его представить, блестели слезы. «Какое горе для всех нас, — подумала она. — Все мы, каждый по-своему, любили Эдварда. Для каждого из нас и для каждого, кто его знал, это будет огромной утратой».

— Как это произошло? — потребовала она. — Где все это было?

— Над Дувром, в «Адском углу»[12]. По судам в порту был совершен мощный удар с воздуха. «Штуки», пикирующие бомбардировщики, и истребители «мессершмитты». Массированная, интенсивная бомбежка. Наши истребители врезались во вражеские ряды. Они уничтожили двенадцать немецких самолетов, но потеряли три собственных машины. Одной из них был «спитфайр» Эдварда…

Не может быть, чтобы не было никакой надежды. Потрясение внутренне опустошило Джудит, выжало из нее все силы, но теперь ее вдруг охватила бессмысленная ярость.

— Но откуда они знают?! С чего они взяли, что он мертв? Откуда такая уверенность?

— Летчик с другого «спитфайра» изложил все в своем докладе после выполнения задания. Он видел собственными глазами. Прямое попадание. Столб черного дыма. Самолет стал стремительно падать и штопором вошел в море. А потом — взрыв. Никто не катапультировался, никто не выбросился с парашютом… Никто не мог остаться в живых.

Она безмолвно выслушала эти страшные слова, и последняя надежда умерла навсегда. А потом он шагнул вперед и обнял ее. Она выронила на землю свернутые в узел полотенце со свитером, обвила руками его талию, прижалась щекой к его плечу, к пахнущей чистотой рубашке, к его теплому телу; так они и стояли, утешая друг друга. Она думала о родных Эдварда, которые находились сейчас где-то здесь, в доме. Любимцы фортуны Кэри-Льюисы, сраженные безутешным горем. Война добралась и до них, вторглась в красивый, счастливый, солнечный дом. Диана и полковник, Афина и Лавди. Как удастся им смириться с ужасом этой потери? Об этом лучше было не думать. Ясно одно: ей, Джудит, нет места в их семейной скорби. Да, когда-то она ощущала себя одной из Кэри-Льюисов; когда-нибудь, наверно, так будет снова; но сейчас, в этот момент, она была в Нанчерроу чужой, посторонней.

Она отстранилась от Джереми, осторожно высвободившись из его объятий, и заговорила:

— Нам нельзя здесь находиться, ни тебе, ни мне. Нельзя оставаться. Мы должны уйти, немедленно. Оставить их.

Сбивчивый, торопливый лепет… но он понял смысл ее слов.

— Иди, если хочешь. Да, тебе лучше уйти. Домой, к Филлис. А я должен остаться. Всего на пару дней. Полковник, наверно, переживает за Диану. Ты же знаешь, как он о ней всегда печется… Так что лучше, если я буду рядом. Может, ему потребуется моя помощь. Пусть даже всего несколько слов в утешение.

— Правильно, еще один мужчина в доме. На месте полковника я бы хотела, чтобы ты остался. О, Джереми, как бы я хотела быть такой, как ты! Сильной. Ты так много можешь дать им в эту минуту, а я… я чувствую, что мне совсем нечем им помочь. Я просто хочу сбежать. Вернуться домой, к себе. Ужасно, правда?

Он улыбнулся.

— Тут нет ничего ужасного. Если хочешь, я тебя довезу.

— У меня велосипед.

— Езжай осторожно, пожалуйста.

Он нагнулся, поднял ее полотенце и свитер, стряхнул с них пыль и песчинки и положил в корзину велосипеда. Потом взял велосипед за руль и подвел к ней.

— Ну, в путь.

Она все еще медлила.

— Скажи Диане, что я еще приду. Передай мои соболезнования. Объясни ей все.

— Непременно.

— Не уезжай, не попрощавшись со мной.

— Хорошо. Когда-нибудь мы еще сходим в бухточку. Почему-то от этих слов слезы навернулись ей на глаза.

— Ох, Джереми, почему это случилось именно с Эдвардом!

— Не спрашивай меня. Откуда мне знать?

Больше она ничего не сказала. Села на велосипед и медленно покатила прочь. Он провожал ее глазами, пока она не свернула на изгибе аллеи и не скрылась за деревьями.

Почему это случилось именно с Эдвардом?

Через минуту-другую он повернулся и, поднявшись по ступенькам, зашел в дом.

Джудит плохо запомнила свое возвращение из Нанчерроу в Дауэр-Хаус. Ее ноги словно сами по себе нажимали на педали, работая механически, точно поршни. Она ни о чем особенно не думала. Ее мозг онемел, словно рука или нога от сильнейшего удара. Чуть позже начнется боль, потом она станет нестерпимой. Но пока у Джудит была только одна мысль — скорее добраться до дому, будто она была раненым зверем, спешащим укрыться в своем убежище, логове, норе, берлоге…

Добравшись наконец до ворот Нанчерроу, она снова выехала из аллеи на простор, на солнце, и понеслась под гору в глубокую долину, на дне которой был расположен Роузмаллион. Внизу свернула в деревню и поехала по дороге мимо речки. Какая-то женщина, развешивавшая белье, окликнула ее по имени. «Эй! С хорошей погодой!» Джудит едва ее расслышала и даже не повернула головы.

Поднимаясь по крутому склону, она крутила педали до тех пор, пока окончательно не выбилась из сил, тогда слезла с велосипеда и остаток пути шла пешком. У ворот Дауэр-Хауса ей пришлось на минутку остановиться, чтобы перевести дух, затем она продолжила путь и потащила велосипед по усыпанной галькой подъездной дороге. У двери она бросила его наземь, так и оставив лежать с выкрученным, как сломанная шея, рулем и все еще медленно вращающимся передним колесом.

Дремлющий в послеполуденном свете дом ждал ее. Она приложила ладони к старому камню крыльца; гревшийся на солнце все утро, он был еще теплым. Как человек, подумала она. Живое существо с дыханием и пульсом.

Минуту спустя Джудит вошла в холл, тут царила тишина, только медленно тикали высокие с маятником часы, стоявшие на полу из плитняка. Она замерла и прислушалась.

— Бидди! — позвала она. — Бидди!

Ни звука в ответ. Понятно, Бидди еще не вернулась.

— Филлис!

Однако Филлис тоже не откликалась.

Джудит прошла в конец холла и открыла застекленную дверь, ведущую на веранду. За верандой раскинулся сад, там она и увидела Филлис, сидящую на траве, на расстеленном пледе, тут же были Мораг и Анна со своими игрушками: резиновым мячом, который купила ей Джудит, и оловянным кукольным чайным сервизом, который Бидди откопала, разбирая хлам в мансарде,

Джудит прошла через веранду и вышла на лужайку. Мораг, заслышав ее шаги, села и негромко гавкнула. Филлис обернулась, чтобы посмотреть, кого — или что — заметила собака.

— Джудит! Мы не ждали тебя так скоро. Ты что, не пошла купаться?

— Нет.

Подойдя, Джудит опустилась на плед рядом с Филлис. От лежащей на солнце плотной шотландки исходило приятное тепло, как от толстого свитера, натянутого после купания в ледяной воде.

— Но почему? Сегодня такой…

— Филлис, мне надо кое-что у тебя спросить. Напряженный тон Джудит заставил Филлис нахмуриться.

— Что случилось?

— Если я уеду… если мне придется уехать, ты останешься здесь? Позаботишься о Бидди?

— Что такое ты говоришь?!

— Видишь ли, в чем дело… я с ней еще не говорила, но думаю, она, наверно, захочет остаться здесь, в Дауэр-Хаусе, с тобой. И понимаешь, ты не должна ее бросать. Ее нельзя оставлять одну. Ей становится страшно одиноко, она думает о Неде и тогда, чтобы взбодриться, начинает пить виски. Я хочу сказать — пьет по-настоящему, пока не напьется до бесчувствия. Так бывало раньше, когда она жила в Девоне и я оставляла ее одну; миссис Дэгт мне рассказывала. Это одна из причин, почему я привезла ее с собой в Корнуолл. Я должна сказать тебе это сейчас, пока ее нет, так что все это — между нами. Так ты не бросишь ее, Филлис, нет?

Вполне естественно, что Филлис была сбита с толку.

— Но, Джудит, к чему весь этот…

— Ты ведь знала, что я уеду. Когда-нибудь. Поступлю на службу. Я не могу остаться тут насовсем.

— Да, но…

— Завтра я еду в Плимут и оттуда в Девонпорт. На поезде. Там запишусь добровольцем в женскую вспомогательную службу ВМС, Конечно же, после этого я вернусь домой. Пройдет как минимум две недели, пока я получу распределение. А тогда уж уеду по-настоящему. Но ты никогда не оставишь Бидди, правда, Филлис? Пообещай мне. Если тебе с Анной надо будет отлучиться, то, может, ты договоришься с кем-нибудь, кто мог бы пожить тут с ней…

Филлис видела: Джудит вгоняет себя в невменяемое состояние. И ради чего, спрашивается? Завелась ни с того ни с сего, теперь чуть ли не в истерике и несет какую-то околесицу. Филлис была ошеломлена и вместе с тем встревожена. Она положила руку на плечо Джудит, и ей вспомнилось, как она однажды пыталась успокоить нервную кобылку.

— Послушай… — Она нарочно говорила медленно и тихо. — Ну, что ты разволновалась? Конечно, я ее не брошу. С какой стати мне ее бросать? Все мы знаем миссис Сомервиль. Мы прекрасно знаем, что она любит пропустить вечером стаканчик-другой.

— Это не просто «стаканчик-другой»! — почти закричала на нее Джудит. — Как ты не понимаешь!..

— Я понимаю. И даю тебе слово. А теперь успокойся.

Это подействовало. Внезапная вспышка раздражения погасла. Джудит прикусила губу и замолчала.

— Так-то лучше, — похвалила Филлис. — Теперь давай поговорим спокойно. О тебе. Я знаю, что ты уже давно собираешься пойти служить. Но почему так вот сразу? Что за спешка? Едешь в Девоипорт завтра же. Когда ты это вздумала? Что тебя толкнуло на это решение?

— Не знаю, само собой решилось.

— Что-то стряслось?

— Да.

— Именно сейчас?

—Да.

— Тогда расскажи все своей Филлис.

Филлис говорила с ней так же, как в старые времена, когда они жили в Ривервью и Джудит болталась на кухне, донимая Филлис своими переживаниями о результатах экзаменов или жалобно сетуя на то, что ее не пригласили на какой-нибудь день рождения.

Расскажи своей Филлис.

Джудит глубоко вздохнула:

— Эдвард Кэри-Льюис погиб. Его самолет сбили над Дувром.

— О Боже…

— Джереми только что сказал мне. Поэтому мы и не пошли купаться. Я поехала домой. Захотела домой. Я так захотела к тебе… — Вдруг лицо ее по-детски скривилось. Филлис притянула ее к себе и сгребла в неуклюжие объятия; целуя Джудит в голову, принялась укачивать ее, как малого ребенка. — Мне кажется, я этого не переживу, Филлис. Не хочу, чтобы его не было. Я всегда знала, что он — где-то есть, в голове не укладывается, что теперь его нет. Теперь он — нигде…

— Тсс…

И пока Филлис качала Джудит, она вдруг поняла, Все стало на свои места. Любовью Джудит был Эдвард Кэри-Льюис, а не Джереми Уэллс. Она была так уверена, лелеяла надежды — и все время ошибалась. Джудит отдала свое сердце молодому Кэри-Льюису, и вот — он мертв.

— Тсс… ну-ну,..

— О, Филлис…

— Поплачь, поплачь.

«Жизнь так жестока, — думала Филлис, — не говоря уже о войне. Но что толку мучиться и держать горе в себе? Лучше дать волю чувствам, выплеснуть их наружу в потоке слез, пусть природа возьмет свое и пусть великий целитель время делает свое дело».

Три дня прошло, прежде чем Джудит снова появилась в Нанчерроу. Был первый день августа, и шел дождь — теплый проливной корнуолльский дождь, оживляющий сады и поля, освежающий воздух. Вздувшаяся река клокотала под мостом, цветы курослепа, растущего по зеленым берегам, скрылись под водой, на дорогах стояли лужи, и с веток градом срывались крупные капли.

В черном непромокаемом плаще, но с непокрытой головой, Джудит катила на велосипеде. От деревни на холм она поднялась пешком, у ворот Нанчерроу снова села на велосипед и поспешила дальше, по извилистой сырой аллее. Все вокруг блестело, омытое дождем, и гортензии склонили свои шапки под грузом тяжелых капель.

Добравшись до дома, она поставила велосипед у парадной двери, вошла и тут же остановилась, заметив старую детскую коляску Кэри-Льюисов, классическую, как «роллс-ройс». Коляска стояла в передней, видимо, пережидая дождь, чтобы, как только он кончится, Клементину можно было снова вывезти в сад за необходимой порцией свежего воздуха. Джудит расстегнула плащ и бросила его на деревянный резной стул; вода закапала с него на выложенный плитняком пол. Потом, подойдя к коляске и заглянув в нее, Джудит залюбовалась прелестным ребенком с пухлыми щечками-персиками и темными шелковистыми волосиками на украшенной оборками батистовой наволочке. Клементина крепко спала, замотанная в тонкую шаль, но одну ручку ей каким-то образом удалось высвободить, и, словно крошечная морская звезда, с трогательной складочкой на запястье, она лежала ладошкой кверху на розовом шерстяном одеяльце. Было что-то вневременное в безмятежном младенческом сне, над которым не имели власти никакие трагедии, уже произошедшие или происходящие в данный момент. Джудит пришло в голову, что это-то и есть невинность. Она прикоснулась к ручке Клементины, увидела крохотные безупречные ноготки, втянула в себя исходящий от малышки аромат — смесь запахов чистоты, шерсти и гигиенического талька фирмы «Джонсон и Джонсон». Один только взгляд на эту малютку утешал и ободрял несказанно.

Немного погодя она оставила спящую девочку и прошла в холл. В доме было тихо, но на круглом столе у подножия лестницы стояли цветы и, как обычно, лежала кипа писем с наклеенными марками, ждущих, когда кто-нибудь отнесет их на почту. Джудит минутку постояла, но никто так и не появился, и она двинулась по коридору к малой гостиной. Дверь была открыта, и на другом конце комнаты, в эркере, она увидела Диану, сидящую за письменным столом, который раньше находился в большой гостиной, но был переставлен сюда, когда ее закрыли на время войны.

Перед Дианой были разложены письменные принадлежности, но ее авторучка лежала на столе, а сама она просто сидела и глядела в окно на дождь.

Джудит позвала ее по имени. Диана обернулась, и какое-то мгновение ее прекрасные глаза оставались пустыми, как бы невидящими; потом прояснились — она узнала девушку.

— Джудит! — Она протянула руку. — Дорогая, ты пришла.

Джудит вошла, закрыла за собой дверь, быстрым шагом пересекла комнату и наклонилась к Диане, чтобы обнять ее и поцеловать.

— Так приятно видеть тебя.

Лицо у нее было бледное, осунувшееся, невыразимо усталое, однако выглядела она, как всегда, элегантно — в полотняной плиссированной юбке и небесного цвета шелковой рубашке, на плечи был накинут кашемировый джемпер. И ее жемчуг, и серьги, и помада, и тени для век, и духи — все было на месте, все как всегда. Джудит не могла не восхититься, а еще — не почувствовать огромного облегчения: застать Диану в неопрятном виде, растрепанную, одетую кое-как было бы равносильно концу света. С другой стороны, Джудит прекрасно понимала: то, что Диана продолжала следить за собой, было чем-то вроде брони, средством психологической защиты, и то, что она по-прежнему тратила на себя, на свой внешний вид столько времени и сил, говорило о ее большом мужестве. При одном взгляде на нее всегда душа радовалась. И теперь, ради родных, ради Неттлбедов и Мэри, она обязала себя не распускаться.

— Уж и не чаяла тебя увидеть.

— Ах, Диана, как я вам сочувствую…

— Дорогая, прошу тебя, не будем… Какая гадкая погода! Ты приехала на велосипеде? Должно быть, промокла до нитки. Присядь на минутку, поболтаем.

— Я вам не помешала?

— Помешала, но я и хотела, чтобы мне помешали. Всегда терпеть не могла писать письма, а тут столько их пришло, и я просто обязана постараться всем ответить. Забавно, я всегда считала, что эти письма с соболезнованиями — простая дань вежливости, и писала их потому, что так положено. Я не понимала, как много они значат. А теперь перечитываю их снова и снова, и даже самые банальные соболезнования наполняют меня гордостью и греют душу. И знаешь, что самое удивительное? Все говорят об Эдварде по-разному, как будто каждый ведет речь о каком-то своем Эдварде. Кто-то говорит о его доброте и душевной щедрости, кто-то вспоминает какой-нибудь забавный случай, кто-то рассказывает о том, как он проявил особенную чуткость, или всех развеселил, или просто был очень мил. А Эдгар получил очень трогательное письмо от командира Эдварда. Вот бедняга, представь только — ему приходится писать безутешным родителям, всякий раз ломая голову над тем, что сказать.

— И что он написал об Эдварде?

— Каким молодцом он показал себя во Франции и потом в Кенте. Как он никогда не падал духом и не терял чувства юмора, как любили и уважали его товарищи. По его словам, Эдвард под конец был очень измотан — слишком много приходилось делать боевых вылетов, но он ни разу не показал своей усталости, ничто не могло его сломить.

— Полковника такие слова не могли оставить равнодушным.

— Да. Он носит это письмо у себя в бумажнике. Наверно, так и не расстанется с ним до своего смертного часа.

— Как он?

— Не может прийти в себя. Но, как и все мы, старается не показывать вида. Вот тебе еще одна странность. Каждый из нас: Эдгар, Афина, даже малышка Лавди — все нашли для себя в чем-то утешение, открыли какие-то внутренние ресурсы, о существовании которых раньше никто и не подозревал. Афина, естественно, занята своей малюткой. Такая чудная! А Лавди каждое утро встает все раньше и раньше и спешит на работу в Лиджи. Забавно, по-моему, она в общении с миссис Мадж черпает какие-то моральные силы. Видно, когда нам приходится поддерживать других, то и самим становится легче. А я все думаю о Бидди, о том, каково ей было, когда у нее погиб Нед. Ужасно, что у нее больше нет детей, что ей не на кого больше тратить материнское чувство. Как она, должно быть, все это время страдала от одиночества! Несмотря даже на то, что ты была рядом. Наверно, ты ей жизнь спасла.

— Бидди велела передать: если вы не против, она придет вас проведать, но ей не хочется навязываться.

— Скажи ей, пусть приходит когда угодно, в любой день. Я только рада буду поговорить… Тебе не кажется, что Нед и Эдвард сейчас где-то вместе и отлично проводят время?

— Не знаю, Диана.

— Какую глупость сморозила! Просто пришло в голову. — Она отвернулась и стала опять глядеть в окно, на дождь. — Когда ты пришла, я как раз пыталась вспомнить одно стихотворение, которое всегда читают одиннадцатого ноября, в день памяти погибших в Первой мировой войне. Но на стихи у меня всегда была плохая память. — Она помолчала, потом снова повернулась к Джудит с улыбкой на губах. — Что-то о вечной молодости. О нестарении.

Джудит моментально поняла, что она имеет в виду, но строки эти настолько будоражили чувства, что она не была уверена, сможет ли произнести их вслух и не расплакаться.

— Биньон, — подсказала она. Диана недоуменно нахмурилась. — Лоренс Биньон[13], знаменитый в конце прошлой мировой войны поэт. Это он написал.

— И как это звучит?


Сужденная нам старость их минует,

И время юность им навечно сохранит…


Она остановилась — к горлу подкатил комок, и она знала, что ке сможет докончить строфу.

Но если Диана и заметила ее состояние, то не подала виду.

— Лучше не выразишь, правда? Поразительно, что мистер Биньон сумел разглядеть в бездне отчаяния крупицу чего-то хорошего и написал об этом стихи.

Их взгляды встретились. Диана снова заговорила, очень спокойно:

— Ты ведь была влюблена в Эдварда, да? Нет-нет, пусть тебя не смущает, что я знаю. Я всегда знала, я все видела. Проблема заключалась в том, что он был еще слишком молод. Молод годами и ребенок в душе. Легкомысленный ребенок. Я немножко боялась за тебя, но помочь ничем не могла. Ты не должна убиваться по нему, Джудит.

— Вы хотите сказать — у меня нет на это права?

— Нет, я совсем не это имею в виду. Я хочу сказать, что тебе еще только девятнадцать и не стоит растрачивать впустую свою молодость, оплакивая несбывшиеся мечты. О Господи!.. — Она вдруг рассмеялась. — Я начинаю выражаться, как Барри[14] в этой его отвратительной пьесе «Дорогой Брут». Мы видели ее с Томми Мортимером в Лондоне; все в зале обливались слезами, только мы двое помирали со скуки.

— Нет, я не собираюсь убивать свою молодость… Кстати, я уезжаю. Оставляю вас всех. Во вторник я съездила в Девонпорт и записалась в женскую вспомогательную службу ВМС. Рано или поздно меня куда-нибудь определят, и я уеду.

— Ах, дорогая!..

— Я давно уже думала об этом, И все откладывала. А теперь решила: хватит. И потом, здесь я сделала все, что могла. Бидди и Филлис с Анной устроены в Дауэр-Хаусе и, скорее всего, останутся там до моего возвращения. Ничего, если я попрошу вас приглядывать за ними, проверять время от времени, все ли благополучно?

— Разумеется. В любом случае, мы будем видеться с Бидди в Красном Кресте. Чем ты будешь заниматься в ВМС? Небось будешь блистать в «женском экипаже»? Я видела на днях фото в газете — такие милашки, щеголяющие в брюках клеш. Ни дать ни взять участницы Кауасской Недели[15].

— Нет, в «женский экипаж» я не попаду.

— Какая жалость.

— Скорее всего, буду стучать на машинке и стенографировать. На флоте это называется «делопроизводитель».

— Звучит не очень-то заманчиво.

— Это же работа.

Диана задумалась, через минуту глубоко вздохнула.

— Мне даже думать тяжко о том, что ты уедешь. Но, значит, так надо. И с Джереми мне так трудно было расставаться, когда ему пришло время покинуть нас. Никакими словами не описать, как он поддерживал нас одним своим присутствием, несмотря на то что пробыл-то всего два дня. А потом ему пора было возвращаться на службу. На другой корабль, надо думать.

— Он заезжал к нам в Дауэр-Хаус попрощаться. Это он сказал мне, чтобы я пришла вас проведать.

—Если серьезно, я считаю его одним из самых замечательных людей среди тех, кого знаю. Кстати, это мне напомнило одну вещь… — Отвернувшись, она принялась выдвигать крошечные ящички в столе и рыться в их содержимом, — Где-то тут у меня должен быть ключ. Раз ты нас покидаешь, то тебе нужен ключ…

— Ключ?!

— Да. Ключ от моего дома на Кэдоган-Мьюз. Когда началась война, я сделала с него штук пять дубликатов. И раздала: один — Руперту, еще один, естественно, Афине. И Гасу, и Джереми, и Эдварду. И у Эдварда был… ага, вот он. Тебе надо будет прицепить к нему бирочку, чтобы не потерялся. — Она бросила ключ через стол, Джудит поймала его. Маленький латунный ключик от американского замка. Она зажала его в ладони.

— Но зачем вы мне его даете?

— Ну, дорогая, мало ли что… Война, люди ездят с места на место, в Лондоне народу тьма, гостиницы будут битком набиты — да и в любом случае там сумасшедшие цены, — а так у тебя хоть будет где переночевать, какая-никакая крыша над головой. Если, конечно, его не разбомбят и не случится ничего ужасного. Мне теперь в Лондон ездить незачем, а если и выберусь туда когда-нибудь и застану на Кэдоган-Мьюз кого-нибудь из вас, так ничего страшного. Места хватит.

— По-моему, это прекрасная идея. Как мило с вашей стороны и как великодушно!

— Да что ты, никакого тут великодушия. Я только буду рада, если мой дом вам послужит. Ты останешься на обед? Пожалуйста, оставайся! Сегодня пирог с крольчатиной, огромный, на всех хватит.

— Я бы с удовольствием, но надо домой.

— Лавди — в Лиджи, зато Афина дома…

— Нет. Как-нибудь в другой раз. Я только хотела с вами повидаться.

Диана поняла ее.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Я им скажу. В другой раз, так в другой раз.


Эдгар Кэри-Льюис взял себе за правило самолично разбирать приходящую корреспонденцию. Каждое утро он уносил письма, оставленные почтальоном на столе в холле, к себе в кабинет и, прежде чем передавать Диане, просматривал их сам. Полторы недели прошло со дня гибели Эдварда, а письма все продолжали приходить. Писали старые и молодые, богатые и бедные — люди всех возрастов, общественных слоев и занятий, — и полковник внимательно прочитывал каждое письмо, откладывая в сторону те, что были недостаточно деликатны (несмотря на лучшие побуждения их авторов) — такие письма, как он опасался, могли огорчить его жену. На них он отвечал сам и затем их уничтожал. Остальные же клал Диане на письменный стол, предоставляя ей самой с ними разбираться.

Этим утром в обычной кипе ежедневной корреспонденции полковник обнаружил большой конверт плотной темно-желтой бумаги, надписанный черным курсивом. Красивый почерк привлек внимание полковника; присмотревшись, он увидел абердинский почтовый штемпель. Он взял всю пачку писем с собой в кабинет, закрыл дверь, сел за стол и вскрыл увесистый конверт своим серебряным ножом для разрезания бумаги. Внутри находилось письмо и картонка, сложенная надвое и скрепленная канцелярскими скрепками. Полковник развернул письмо, заглянул в конец и увидел подпись: «Гас». Он был тронут до глубины души тем, что еще один кембриджский друг Эдварда взял на себя труд выразить им соболезнование.


«Штаб Гордонского шотландского полка,

Абердин.

5 августа 1940 г.

Глубокоуважаемый полковник Кэри-Лыоис!

Вчера только я узнал об Эдварде, поэтому и пишу вам с таким запозданием. Надеюсь, вы меня поймете и простите.

Десять лет жизни я провел в закрытых школах, сначала в Шотландии, потом вРагби, и за все это время мне так и не довелось сойтись с кем-нибудь по-настоящему близко, не находилось такого человека, с которым мне было бы абсолютно легко, неизменно весело и интересно. К тому времени, как я начал учебу в Кембридже, я уже решил для себя, что такой, видно, у меня характер — может быть, виной всему проклятая шотландская сдержанность, — и близкие отношения с кем-либо для меня невозможны. Но потом я познакомился с Эдвардом, и все изменилось. Перед его обаянием невозможно было устоять, оно даже вводило в заблуждение… Признаюсь, поначалу его невероятная притягательность отпугивала меня, и я относился к Эдварду с настороженностью… Но стоило мне узнать его получше, и все мои сомнения рассеялись, ибо под внешним шармом оказалась сильная натура человека, который знает, кто он, чего хочет и куда идет. Множество хороших воспоминаний сохранилось у меня о тех нескольких месяцах, что мы знали друг друга. Мне памятны его общительность, сердечность, безграничное дружелюбие, его добродушие и чувство юмора, его душевная щедрость. И, конечно, дни, проведенные мною со всеми вами в Нанчерроу, перед самым началом войны, и доброта, с которой вы приняли меня, совершенно чужого человека. Ничто не сотрет из моей памяти эти счастливые воспоминания, и мне остается только благодарить судьбу, что я знал Эдварда и считался одним из его друзей.

Просматривая свой кембриджский альбом, я наткнулся на один рисунок. Дело было летом, затевали матч по крикету между колледжами, и Эдварда уговорили участвовать в игре. Он согласился, но без особого энтузиазма. Я сделал этот набросок, пока Эдвард стоял у павильона, готовясь подавать мяч. Ничуть не обижусь, если вы выбросите рисунок в корзину для мусора, но я подумал, что, возможно, вы захотите его сохранить.

Горскую дивизию формируют заново, но меня прикомандировали ко второму батальону «Гордонских горцев», которые уже находятся по ту сторону океана. Если вы позволите, я бы хотел писать вам, поддерживать связь.

Наилучшие пожелания вам, а также миссис Кэри-Льюис, Афине и Лавди.

Искренне ваш.

Гас».


Эдгар прочел письмо дважды, потом отложил в сторону и взял в руки самодельный скоросшиватель. Не без усилия (пальцы его отчего-то немного дрожали) снял скрепки и раскрыл картонку. Внутри находился лист плотной бумаги для рисования с неровным верхним краем — Гас вырвал его из своего альбома.

Его сын. Экспромтом выполненный карандашный набросок, позднее раскрашенный акварелью (отличительная черта манеры Гaca). Схваченное мгновение, вырванное у времени, запечатленное навсегда. Эдвард, одетый для крикета, в белой рубашке и фланелевых спортивных брюках, на талии повязан шелковый шарфик в яркую полоску. Закатанные рукава обнажают мускулистые предплечья, в руке — кожаный крикетный мяч. Стоит вполоборота, с загорелым, улыбающимся лицом, непослушная прядь цвета спелой кукурузы, как всегда, упала на лоб. Вот-вот он поднимет руку и откинет ее назад.

Эдвард.

Внезапно все поплыло у него перед глазами от подступивших слез. Застигнутый врасплох, обезоруженный, в следующий миг он уже плакал. Эдгар вытащил из кармана громадный хлопчатобумажный носовой платок в синий горошек, вытер слезы и от души, основательно высморкался. Ничего, все в порядке. Это ерунда. Все равно он один; никто не видел этого острого приступа отцовского горя.

Долго еще он сидел перед портретом сына. Потом аккуратно положил его обратно в картонку, снова ее скрепил и убрал в ящик стола. Когда-нибудь он покажет рисунок Диане. А еще позже вставит в рамку и поставит у себя на столе. Потом. Когда у него достанет сил всегда видеть перед собой портрет сына.


1942



«Квартиры ЖВС ВМС[16], Норт-Энд, Портсмут.

Пятница, 23 января.

Дорогие мама и папа!

Давно не получала от вас писем, последним было то, что вы отправили сразу после Нового года, — и я переживаю, что, может быть, у вас нет возможности написать, или письма потерялись, или это из-за нехватки почтовых судов и самолетов. В общем, отправляю это письмо на Орчард-роуд, может, вы еще там, а если нет, то надеюсь, вам перешлют его на новый адрес. Я читаю газеты и слушаю новости и очень беспокоюсь за вас, ведь с каждым днем японцы, кажется, продвигаются все дальше и дальше, на Филиппины, Манилу, Рангун и Гонконг; потопили «Принца Уэлльского» и «Отпор», а теперь еще пал Куала-Лумпур. Так близко от вас. Что происходит? Неужели никто не может их остановить? Я пыталась позвонить дяде Бобу в Скапа-Флоу — вдруг он может узнать о вас хоть что-нибудь, — но, естественно, не смогла к нему пробиться. Даже если бы дозвонилась, то вряд ли смогла бы с ним поговорить.

Тогда я позвонила Лавди, чтобы спросить, не получала ли она каких-нибудь известий о Гасе. (Гас Каллендер находится вместе с «Гордонскими горцами» в Сингапуре. Не так давно вы писали, что познакомились с ним на вечеринке в Селаринг-Варракс, что он сам подошел к вам и представился. Помните?) Гас и Лавди часто пишут друг другу, и я подумала: может быть, она что-нибудь знает, но она тоже давно не получала от него писем. Она думает, что он находится на каких-нибудь учениях или маневрах.

Так что и тут никаких новостей.

Сегодня утром я пошла к капитан-лейтенанту Кромби подписать кое-какие письма (он мой начальник, специалист по новым разработкам в области военной подготовки), он как раз читал газету и вдруг спрашивает: «Твои родные ведь в Сингапуре?» Это было довольно неожиданно, потому что вообще он не очень любезен. Ума не приложу, откуда он узнал; наверно, командир нашей части ЖВС ему сказала. Ну, я и рассказала ему все и добавила, что немного волнуюсь за вас, а он сказал, что дела сейчас везде идут скверно, даже в Северной Африке мы терпим поражение, однако он меня уверил, что Сингапур хорошо укреплен и на его защиту будут брошены все силы, поэтому захватить город японцам не удастся. Надеюсь, он прав, но меня не радует мысль о возможной осаде. Прошу тебя, мама, если у вас появится возможность уехать куда-нибудь в более безопасное место, — уезжайте не раздумывая. Всегда сможете вернуться назад, когда опасность минует.

Теперь, когда я выложила все, о чем болит душа, расскажу о себе. У нас тут собачий холод, не квартиры, а настоящая морозилка, утром вода в стакане у меня на тумбочке подернулась льдом. Просыпаюсь сегодня утром — зеленый холм Портсдаун стоит весь белый от снега… впрочем, слой был тоненький, и сейчас снег уже сошел. Отправляюсь на службу всегда как на праздник — по крайней мере, в хибаре, где помещается наш офис, тепло. Завтра меня отпускают на выходные, и я еду на день в Лондон. (Не волнуйтесь, сейчас там вроде поутихло, ужасных налетов, какие бывали раньше, нет.) Останавливаюсь в доме на Кэдоган-Мьюз, он, несмотря на все бомбежки, пока еще стоит целехонек. Хетер Уоррен тоже приедет в Лондон со своей сверхсекретной службы. Я не видела ее с начала войны: к тому времени, как я въехала в Дауэр-Хаус, она уже начала работать и покинула Порткеррис. Несколько раз мы уже пытались договориться о встрече, но ее так редко отпускают с работы, и притом всегда в будни, а я могу вырваться только в выходные. Но на этот раз мы все уладили, и я с нетерпением жду встречи с ней. Я ведь писала вам, что Чарли Лэньон — в плену в Германии? Не позавидуешь парню, но, по крайней мере, он жив.

Мы договорились встретиться у входа в «Свон и Эдгар», потом идем обедать, а затем, может быть, на концерт. Я бы с удовольствием купила, как Афина выражается, какую-нибудь «тряпицу», но теперь ношу форму, поэтому талонов на одежду мне не полагается и приходится клянчить их у Филлис или у Бидди.

Время от времени получаю письма из Нанчерроу. Афина приложила к письму фотографию Клементины, ей уже восемнадцать месяцев, и она начинает ходить. Надо сказать, девочка очень симпатичная. Муж Афины, Руперт, сейчас в Северной Африке в составе бронетанковой дивизии. Да—да, уже не кавалерия, а танки. Пожалуйста, ответьте как можно скорее и успокойте меня, что с вами все в порядке.

Горячо вас любящая,

Джудит».


Уже восемнадцать месяцев Джудит жила в реквизированном для женской вспомогательной службы многоквартирном доме на севере города Портсмут, дешевом, слепленном на скорую руку и из чего попало в тридцатых годах. Он стоял на перекрестке шоссе и унылой пригородной улицы. Построенный в современном стиле — красный кирпич, плоская крыша, закругленные углы, ужасные стальные рамы, — дом затмевал все соседние здания безобразным внешним видом и внутренним неудобством. Не было ни газонов, ни балконов, чтобы скрасить безликий фасад; с задней стороны располагался залитый цементом двор, где когда-то несчастные жильцы развешивали на просушку белье, ныне же превращенный в велосипедную стоянку для служащих ЖВС.

Трехэтажный дом вмещал двенадцать совершенно одинаковых квартир. На верхние этажи вели каменные лестницы, лифтов не было, квартирки крошечные: гостиная, две спальни, кухня и ванная, ни центрального отопления, ни каминов. Только в гостиной и в узкой передней имелись встроенные в стену электрические обогреватели, да и те из соображений экономии отключили. Холод зимой был зверский, продирало насквозь.

Каждую квартиру занимали по десять девушек. Они спали на двухъярусных койках военно-морского образца. Четверо — в гостиной, четверо — в главной спальне и еще двое — в дополнительной спальне, которая явно была спроектирована в расчете на очень маленького ребенка или на такого же миниатюрного престарелого родственника. В этой-то комнатушке, которая была не просторнее продуктовой кладовки в Дауэр-Хаусе и раза в три холодней, и ютилась Джудит на пару с девушкой по имени Сью Форд. У долговязой, вялой Сью, главной из «морячек» ЖВС в связном отделении, бывали ночные дежурства, и это было поистине счастливое обстоятельство, ибо размеры комнаты не позволяли одеваться или раздеваться двум девушкам одновременно. Столовая находилась в цокольном этаже, она была постоянно затемнена и укреплена мешками с песком, поскольку служила также бомбоубежищем. Завтракали в семь, ужинали тоже в семь, и иногда Джудит казалось, что ее вытошнит при одном только взгляде на консервированный колбасный фарш, порошковый омлет или цветную капусту из банки с маринованными овощами.

Поэтому она с облегчением думала о том, что уедет, вырвется в Лондон, пусть даже на один день. Морозным утром, закутавшись в шинель, захватив чемодан с самыми необходимыми вещами, она отметилась в регистратуре и вышла на улицу, намереваясь доехать до вокзала на автобусе. (Разумеется, можно было поехать на велосипеде, но тогда его пришлось бы оставить на вокзале, где его могли стащить. А велосипед являлся настолько неотъемлемой частью ее теперешнего существования, что она очень боялась его лишиться.)

Автобуса ей ждать не пришлось — пока она стояла на остановке, на дороге показался грузовик ВМС, сидящий за рулем молоденький матрос заметил ее, остановился и открыл дверцу.

— Подвезти?

— Ага.

Она забралась в кабину и захлопнула за собой дверь.

— Куда?

— На вокзал. — И добавила: — Спасибо.

— В увольнение, да?

С ужасающим скрежетом переключив передачу, он вывел машину обратно на шоссе.

— На выходные.

— И куда путь держите?

— В Лондон.

— Счастливица. Я сам живу в Хакни[17]. Точнее, жил. Мама моя погибла во время бомбежки. Теперь обитаюсь в Балхеме, у ее двоюродной сестры. Черт, ну и холодина! Не желаете сигаретку?

— Я не курю, спасибо.

— Когда ваш поезд?

— По расписанию — в 10.15.

— Если еще придет вовремя.

Увы, вовремя поезд не пришел. Он опоздал — с задержкой подошел к станции, с задержкой отправился, удивляться не приходилось. Джудит постояла немного, притопывая на месте, чтобы разогнать в жилах кровь, а когда наконец объявили посадку, демонстративно уселась в купе первого класса. Ее воинская льгота распространялась только на третий класс, но вместе с ней в поезд ввалилась ватага молодых морячков-новобранцев в полном обмундировании, и у нее не хватило смелости пробираться в поисках свободного места через битком набитые коридоры, чтобы в результате пристроиться на чьем-нибудь вещмешке, втиснутом в угол у вонючей уборной. Если между Портсмутом и Ватерлоо появится контролер (а такое случалось далеко не всегда), она просто доплатит еще несколько шиллингов и останется в первом классе.

В поезде было душно и жарко. Она сняла шинель и шапку, забросила их вместе с чемоданом на багажную полку, потом села в угол, к закопченному окну. Ее единственным спутником был капитан добровольческого резерва ВМС, уже погрузившийся в чтение газеты и явно не расположенный к разговорам. У Джудит тоже был куплен номер «Дейли телеграф», но, положив его на колени, она стала глядеть через грязное стекло на вокзал, почти не замечая причиненные бомбежками разрушения, настолько все это примелькалось и сделалось привычной частью повседневной жизни. В мыслях она обдумывала свой маршрут. Выйти на Ватерлоо, доехать на подземке до Слоун-сквер, дойти пешком до Кэдоган-Мьюз; разобрать багаж и, если останется время, переодеться в штатское. Потом опять в метро — до Пикадилли-Сёркес…

Именно в этот момент она ощутила неприятное щекотание в горле — классический симптом начинающейся простуды. В детстве она редко простужалась, но с тех пор как вступила в женскую вспомогательную службу и стала жить в таком тесном соседстве с множеством других людей, успела переболеть как минимум трижды, причем каждый раз простуда переходила в грипп, и приходилось по пять дней валяться в лазарете.

«Подумаешь — першит, не буду обращать внимания, — убеждала она себя, стараясь не вспоминать о том, как шмыгала носом Сью Форд, когда вернулась накануне вечером с вахты. — Не буду думать, и все пройдет. У меня два дня отдыха, неужели теперь все пойдет прахом?» В сумочке с умывальными принадлежностями у нее лежал аспирин; надо обязательно выпить его по приезде на Кэдоган-Мьюз, это поможет продержаться до завтра, а там видно будет.

Она услышала, как кондуктор, проходя по перрону, захлопывает тяжелые двери: значит, можно надеяться, что скоро поезд тронется. И в этот момент из коридора в купе зашел еще один пассажир — лейтенант морской пехоты при полном параде, в длинной щеголеватой шинели цвета хаки.

— Простите, это место не занято?

Естественно, оно было свободно. Поскольку капитан не отрывался от газеты, то за него ответила Джудит:

— Нет.

— Вот и отлично!

Лейтенант закрыл за собой задвижную дверь, освободился от фуражки и шинели, положил их на багажную полку, полуприсел, прогнув колени, чтобы бросить контрольный взгляд в зеркало, пригладил рукой волосы и сел напротив Джудит.

— Уфф! Теперь все в порядке.

Сердце у нее замерло. Она его знала. Не хотела знать, но знала. Энтони Борден-Смит. Она познакомилась с ним в клубе младших офицеров в Саутси, куда пошла с Сью Форд и парочкой молодых младших лейтенантов. Пребывавший в одиночестве Энтони Борден-Смит изо всех сил старался влиться в их компанию, прицепился к ним как репей, влезал в разговор и угощал всех выпивкой с щедростью, от которой только становилось неловко. А на деле оказался толстокожим, как носорог, пропускал мимо ушей добродушные насмешки и даже преспокойно снес оскорбление, так что в конце концов Джудит, Сью и их спутники вынуждены были ретироваться в «Серебряную креветку».

Энтони Борден-Смит. Сью прозвала его Занудным Смитом и говорила, что он из прославленного рода — отец его был кавалером ордена Занудского легиона, а дед — олимпийским чемпионом по занудству.

К несчастью, он тотчас ее узнал.

— О, привет! Черт возьми, какая удача!

— Здравствуйте.

— Джудит Данбар, верно? Я так и подумал. Помните, мы встречались в клубе младших офицеров? Потрясающий был вечер. Жаль, что вам надо было уходить.

—Да.

Поезд наконец тронулся. Теперь это уже не радовало ее, потому что она оказалась в ловушке.

— В город направляетесь?

— Да, в Лондон.

— Отлично. Я тоже. Еду обедать со своей маманей. Она приехала на несколько дней из нашего деревенского дома.

Джудит с отвращением поглядела на него и попыталась представить себе его маманю. Наверно, она похожа на лошадь. Сам Энтони чем-то напоминал именно это животное. Тощую-претощую клячу, очень ушастую и очень зубастую, с очень длинными, тонкими как спички ногами. Над верхней губой у него топорщились чахлые усики. Только и было в нем привлекательного, что красивая военная форма.

— Где вы служите? — поинтересовался он.

— На корабле «Экселлент».

— А, на посудине. И как вы ладите со всем этим офицерьем? Держу пари, веселого мало.

Джудит с любовью и преданностью подумала о неразговорчивом капитан-лейтенанте Кромби и ответила:

— Очень хорошо лажу.

— Я, конечно, тоже прошел подготовку по артиллерийскому делу. Никогда в жизни не залезал в такую даль. Где вы в Лондоне остановитесь?

— В своем доме, — солгала Джудит. Он вскинул брови.

— Серьезно? Ничего себе! — Она не стала распространяться на эту тему, пусть воображает себе шестиэтажный особняк на Итон-сквер. — Я обычно еду в свой клуб, — продолжал собеседник, — но раз маманя в городе, я, скорей всего, переночую с ней на Пембрук-Гарденз.

— Как мило.

— Вы свободны сегодня вечером? Хотите, сходим в «Куаглино»? Угощу вас скромным ужином. Можно будет потанцевать. А потом пойдем в « Кокосовую рощу». Меня там знают и всегда найдут столик.

«Никогда, никогда не встречала такого несносного типа, как ты», — подумала Джудит, а вслух сказала:

— Простите, но я, к сожалению, не могу.

— Уже договорились с кем-то?

— Да, у меня встреча.

Он многозначительно усмехнулся.

— С ним или с ней?

— Простите?

— С мужчиной или женщиной?

— С подругой.

— Отлично! Я приволоку еще одного парня. Вечеринка на четверых. Ваша подруга такая же хорошенькая, как вы?

Джудит задумалась, не зная, как лучше ответить. В голове вертелись разные варианты. «Она страшна как смертный грех… Она писаная красавица, но, к несчастью, на деревянной ноге… Она инструктор по физической подготовке и замужем за боксером…» Но правда была лучше всего.

— Она занимает высокий пост на гражданской службе, имеет большой вес.

Это сработало. Энтони Борден-Смит несколько остолбенел.

— Бог мой! — наконец выдохнул он. — Женщина с мозгами. Боюсь, это не по моей части.

Нащупав его слабое место, Джудит нанесла решающий удар.

— В любом случае мы не могли бы пойти сегодня в «Куаглино». Мы идем на лекцию в Британский музей. «Китайская культура эпохи династии Мин». Дух захватывает.

Из угла, где сидел, уткнувшись в газету, капитан ДР ВМС, послышалось тихое фырканье — по-видимому, знак неодобрения или же сдавленный смех.

— О Боже… Ну, ладно. В другой раз.

Ей все это надоело. Она развернула «Дейли телеграф» и скрылась за страницами газеты. Но недолго торжествовала Джудит победу над Занудным Смитом — последние тревожные известия с Востока заставили ее позабыть обо всем остальном.

«ЯПОНЦЫ НАСТУПАЮТ — СИНГАПУР ПОД УГРОЗОЙ» — гласил заголовок, и Джудит не сразу заставила себя взглянуть на схематические карты и продолжить чтение: «Сильно потесненным защитникам Малайи долго не продержаться. Теперь, когда Куала-Лумпур в руках у японцев и жители покинули город, спасаясь бегством, японские пятая и гвардейская дивизии двинулись на юг, к проливу Джохор, где предстоящее сражение должно решить судьбу Сингапура… Индийская бригада разбита на реке Муар… Армия под командованием генерал-лейтенанта Персиваля вынуждена отступить к Сингапуру…»

Ужасные предчувствия охватили Джудит. Она подумала о родителях и сестре. Господи, хоть бы их уже там не было, хоть бы они уже уехали из Сингапура, бросили красивый дом на Орчард-роуд и уплыли на Суматру или Яву. Куда угодно. Лишь бы там они были в безопасности. Джесс пошел уже одиннадцатый год, но для Джудит она все еще оставалась такой же малюткой, как шесть лет назад, когда они прощались друг с другом и сестричка плакала, прижимая к себе своего Голли. «Тосподи, — молилась Джудит, — сделай так, чтобы с ними ничего не случилось. Они — моя семья, они — мои, и я их так люблю. Сохрани их. Пусть с ними все будет хорошо».

Поезд остановился в Питерсфилде. Капитан ДР ВМС вышел, на перроне его встретила жена. Больше никто не вошел в купе. Энтони Борден-Смит погрузился в сон и тихонько похрапывал. Джудит чувствовала, что першение в горле перерастает в острую боль. Она закрыла газету, отложила ее в сторону и, проклиная войну, стала смотреть в окно на замерзшие поля Гэмпшира под серым зимним небом.

«Домик» Дианы, как она обычно называла свою лондонскую недвижимость, первоначально представлял собой два примыкающих друг к другу кучерских дома с конюшнями на первом этаже, накануне Первой мировой войны их соединили в один. Посередине располагалась передняя дверь, по одну сторону от нее — гараж, по другую — кухня. Узкая и крутая лестница в один пролет вела прямо на второй этаж, неожиданно просторный, где располагались длинная гостиная (свидетель множества памятных довоенных вечеринок), большая спальня, ванная, еще одна отдельная уборная и маленькая спальня, в основном служащая складом для чемоданов, гладильной доски и кое-какой одежды, которую Диана так и не удосужилась забрать в Корнуолл. Тем не менее, спаленка могла похвастаться наличием кровати и во время наплыва гостей использовалась по прямому назначению.

Столовой не было, но Диану это ничуть не волновало: во время своих приездов в Лондон она почти всегда ужинала вне дома, за исключением редких вечеров, когда они с Томми Мортимером включали радиолу и, принеся в гостиную подносы, наслаждались скромным ужином под аккомпанемент какой-нибудь красивой музыки.

Миссис Хиксон, которая в прежние времена работала у Дианы — вела хозяйство во время ее наездов и присматривала за домом в ее отсутствие, — теперь была полный день занята: разносила чай в столовой для военных у станции метро «Паддингтон». Но жила она в многоквартирном муниципальном доме неподалеку и два-три раза в неделю заглядывала по вечерам на Мьюз сделать беглый осмотр. Миссис Кэри-Льюис уже давно не приезжала в Лондон, и миссис Хиксон ужасно по ней скучала. Но хозяйка раздала дубликаты ключей от дома кое-кому из знакомых молодых военных, которые не были родственниками Кэри-Льюисов, и миссис Хиксон никогда не знала наверняка, кого она застанет в доме — Афину или какого-нибудь незнакомого офицера. Иногда единственным признаком человеческого обитания была кое-какая еда в холодильнике да кучка постельного белья на полу в ванной. В таких случаях она прибирала, застилала постель свежим бельем, а грязные простыни уносила с собой в бумажной хозяйственной сумке, чтобы постирать их дома. Подобные краткие визиты неизвестных гостей были ей по душе: почти всегда на туалетном столике она находила пять шиллингов, которые мигом переходили в карман ее передника.

В начале 40-го года, когда война еще, по сути, не началась, хотя и была объявлена, чаще всех на Кэдоган-Мьюз появлялся Эдвард Кэри-Льюис. Обычно он приводил с собой кого-нибудь из друзей, а иногда — прехорошеньких девушек. Миссис Кэри-Льюис сама написала миссис Хиксон о смерти Эдварда, и миссис Хиксон плакала целый день. В конце концов ее начальник в столовой, справедливо полагая, что слезы миссис Хиксон отрицательно воздействуют на боевой дух солдат, отослал ее домой.

Во всех бомбежках домик чудом уцелел. В самый разгар яростных налетов совсем близко упала мощная бомба, миссис Хиксон перепугалась. Но большого урона взрыв не причинил — только кое-где треснули стены и повылетали все стекла. Пол везде словно посыпали битым стеклом, и все-все: мебель, фарфоровая и стеклянная посуда, картины, ковры — покрылось толстым слоем коричневатой пьии и копоти. Неделя ушла у нее на то, чтобы привести дом в порядок.

Джудит вынула ключ, провернула его в американском замке и вошла, закрыв за собой дверь. Справа от нее находилась кухня, и, заглянув туда, она увидела открытый пустой холодильник. Она подошла, закрыла дверцу холодильника и включила его; агрегат тихонько загудел. Надо будет купить что-нибудь из еды, пока магазинчик на углу не закрылся. Но не сейчас, попозже.

Взвалив свой саквояж на спину, она поднялась по крутым ступенькам, которые вели прямо в гостиную. Центрального отопления не было, и в доме казалось прохладно, но через пару минут, вернувшись в кухню, она включит газовую плиту, и дом моментально прогреется. За гостиной располагались спальня и ванная. Вторая спальня и уборная находились над кухней.

Каким блаженством, каким облегчением было наконец оказаться тут! Всякий раз, приезжая сюда из Портсмута (а она, пользуясь великодушием Дианы, останавливалась на Кэдоган-Мыоз уже раза три-четыре), Джудит испытывала удивительно отрадное чувство возвращения домой. Здесь столь явственно ощущался неповторимый, личный стиль Дианы и ее тонкий вкус, что уютно, даже роскошно обставленный дом внутри казался миниатюрной копией Нанчерроу, На окнах — шелковые занавески сливочного цвета, комнаты и коридоры сплошь застланы толстой бежевой ковровой тканью, монотонность которой смягчали лежащие там и сям персидские ковры. Диваны и кресла обиты ситцем, мебель — изящная, небольших габаритов. Картины и зеркала, пухлые диванные подушки, семейные фотографии. Недоставало только букетов из свежих цветов.

Джудит прошла в спальню. Опять кремовые занавески, двуспальная кровать с периной и тюлевым пологом. Покрывало из набивного ситца в розочках, такие же розочки украшают туалетный столик и маленький викторианский шезлонг. Диана не была здесь с начала войны, но флакон с ее духами все еще стоял на туалетном столике, и непроветренная комната хранила их незабываемый аромат.

Джудит сняла шапку и шинель, бросила их на кровать, села и взглянула на свои часики. Половина первого. В штатское переодеваться уже некогда. Придется Хетер смириться с тем, что она в форме. Она расстегнула саквояж, вынула мешочек с умывальными принадлежностями и, пройдя в ванную, облицованную розовым мрамором, с овчиной на полу, налила в кружку воды и приняла пару таблеток аспирина. Затем открыла зеркальный шкаф, покопавшись немного внутри, отыскала флакон «Глицеринтимола» и прополоскала этим снадобьем горло. Хотелось надеяться, что такое нехитрое лечение поможет ей продержаться остаток дня. Умыв руки и лицо, она вернулась в спальню и, сев перед зеркалом, привела в порядок прическу, подкрасилась и надушилась, осмотрела свой белый воротничок — не испачкался ли в дороге, поправила узел черного атласного галстука (лучшего, какой у нее был, из фирменного магазина «Гивс»). Отражение кровати за спиной так и манило, так и соблазняло. Хорошо бы забраться под одеяло и, обложившись горячими грелками и прохладными подушками, поспать, спокойно поболеть.

Но она уже опаздывала на свидание с Хетер. Со сном и со всем остальным придется потерпеть.

Она планировала добраться до Пикадилли на подземке, но, когда вышла на Слоун-стрит, подъехал автобус; она села в него и купила билет до Пикадилли-Сёркес. Было все еще очень холодно и темновато, в воздухе пахло снегом, разрушенные во время бомбежек дома на обшарпанных, грязных лондонских улицах бросались в глаза, точно дырки на месте вырванных зубов, витрины магазинов стояли заколоченные досками, остались только окошки-щелочки, через которые отпускался товар. В небе над парком висели окутанные туманом аэростаты заграждения. Газоны были изуродованы нагромождениями мешков с песком, изрыты бомбоубежищами. Все кованые ограды с витыми решетками исчезли — их пустили в переплавку для военных нужд; прелестная старинная церковь святого Джеймса, разрушенная прямым попаданием бомбы, лежала в руинах. Статую Эроса на Пикадилли-Серкес сняли и перевезли в безопасное место, но на ступенях постамента по-прежнему сидел народ; люди, как всегда, кормили голубей, покупали газеты.

Это был военный город, и, казалось, каждый второй его обитатель — в военной форме.

Автобус остановился, Джудит вышла и направилась по тротуару вдоль боковой стены «Свона и Эдгара», потом свернула за угол и поспешила к парадной двери. Хетер уже стояла там. Ее сразу можно было заметить: блестящие темные волосы, шикарное ярко-красное пальто, замшевые сапожки на меху.

— Хетер!

— Я уже отчаялась тебя дождаться.

— Прости, опоздала на десять минут. Ты замерзла? Нет-нет, не обнимай меня, не целуй, у меня, кажется, начинается простуда, не хочу передавать тебе инфекцию.

— Да плевала я на инфекцию!

И они все равно обнялись, а потом засмеялись — от радости встречи после такой долгой разлуки.

— Что будем делать? — спросила Хетер.

— А сколько у тебя времени?

—Только сегодняшний день, я свободна до вечера. Вечером должна вернуться назад. Завтра мне на службу. —Завтра же воскресенье.

— У нас нет выходных дней.

—Вот досада! А я думала, ты переночуешь у меня в доме Дианы.

—Я бы с радостью, но никак не могу. Ну да это ерунда. Мой поезд отходит в половине восьмого, В нашем распоряжении целый день. Я умираю с голоду, давай пойдем куда-нибудь и поедим, а потом уж подумаем, как быть дальше. Итак, куда идем обедать?

Немного посовещавшись, они отвергли «Кардома-кафе» и «Лайонз-Корнер-Хаус». Тогда Джудит предложила:

— А пошли в «Беркли».

— Но это же безумно дорого.

— Ерунда. И все равно по закону военного времени стоимость заказа не должна превышать пяти шиллингов. Будем надеяться, для нас найдется свободный столик.

И пройдя короткий путь обратно до Пикадилли, они двинулись в сторону гостиницы «Беркли». Войдя внутрь через вращающиеся двери, которые ни на секунду не замирали, они окунулись в мир комфорта, тепла, ароматов дорогих духов. Народу была тьма, в баре не протолкнуться, но Хетер заметила свободный столик с двумя стульями и, не мешкая, заняла его, пока Джудит искала ресторан и метрдотеля, чтобы спросить, нельзя ли найти столик для двоих. Метрдотель оказался весьма любезен; он не стал смотреть на нее, рядовую служащую ЖВС, к тому же, без кавалера, свысока, а подошел к столу, проверил свои записи и, вернувшись, сообщил, что если мадам изволит подождать, то через пятнадцать минут для них освободится столик.

— Надеюсь, он будет не у входа в кухню, — сказала она, и он был, похоже, несколько удивлен ее напористостью, но своей вежливости не изменил.

— Нет, мадам, он будет у окна.

— Превосходно.

Она одарила его милейшей улыбкой.

— Я приду и отведу вас, когда место освободится.

— Мы будем в баре.

Она вернулась к Хетер, украдкой оповестила ее о своем успехе, подняв кверху большой палец, и веселье началось. Они разделись, человек из обслуги отнес пальто и шинель в гардероб, затем подплыл официант и осведомился, что они будут пить; не успела Джудит и рта раскрыть, как Хетер заказала шампанское.

— Два бокала, мадам?

— Нет, лучше, я думаю, маленькую бутылку.

Когда официант отошел, Джудит пробормотала: «Вот что значит порткеррисская муниципальная школа…», и они обе рассмеялись. Джудит принялась за хрустящий картофель в фарфоровой чашке, Хетер закурила сигарету.

Разглядывая ее, Джудит решила про себя, что она выглядит потрясающе. Невысокая, но удивительно стройная, смуглая, с темными глазами и волосами. На ней была узкая юбка из серой фланели и тонкий темно-синий свитер с воротником «поло»; на шее — длинная золотая цепочка, в ушах — золотые серьги.

— Ты выглядишь великолепно, Хетер. Я собиралась переодеться, но не успела.

— Ты тоже великолепно выглядишь. И мне нравится форма. Слава Богу, ты не пошла в женские вспомогательные части ВВС. У них там одни карманы, пуговицы и груди. И головные уборы — хоть плачь. Да ты подстриглась!

— Пришлось. Волосы не должны касаться воротника. Оставалось либо постричь, либо завязать в увел.

— Мне нравится. Тебе так идет.

Вернулся официанте бокалами и бутылкой, ловко, но церемонно открыл ее. Вино, пенясь и шипя, полилось в бокал Хетер, ни капли мимо; следом был наполнен и бокал Джудит.

— Благодарю вас.

— Не стоит благодарности, мадам.

Они подняли бокалы, пригубили вино, и Джудит почти в ту же секунду почувствовала себя неизмеримо лучше.

— Как же я забыла, ведь шампанское отлично помогает при простуде.

Они сидели, потягивая шампанское и глядя по сторонам — на элегантных женщин и штабных полковников, офицеров «Свободной Франции»[18] и молодых гвардейцев; все говорили без умолку, пили и смеялись, как будто у них не было никаких забот. Многие мужчины пришли с дамами, которые явно не были их женами, но это лишь придавало атмосфере пикантность тайной, запретной любви — на глазах у них разворачивались «военные» романы. Одна девушка в особенности была великолепна — копна рыжих волос и гибкая фигура, которую вызывающе подчеркивало облегающее черное платье из джерси. На длинных, острых ногтях кроваво-красный лак, с подлокотника кресла свисает норковая шубка. Сопровождал ее полковник авиации, начинающий лысеть, однако весь пылавший юношеской страстью.

— Он от нее uлаз не может оторвать, — усмехнулась Джудит.

— Я уж не говорю о его руках.

Как только они допили шампанское, явился метрдотель и сообщил, что их столик готов; он повел их через до отказа заполненный ресторан и усадил на места, взмахом развернув необъятные полотняные салфетки, которые девушки положили себе на колени, после чего подал каждой огромное меню и спросил, будут ли они заказывать аперитив. Они отказались — им и так уже было невыразимо хорошо.

Обед был чудесный; в светлом, просторном, красивом ресторане ничто не напоминало о темных, грязных, потрепанных войной улицах, лежащих за прикрытыми тюлем окнами. Они заказали устрицы, цыпленка и мороженое, распили на двоих бутылку белого вина. И говорили, выпытывая друг у друга все, что произошло за долгие месяцы, прошедшие со времени их последней встречи. И здесь не избежать было очень печальных тем. Гибель Неда. Эдвард Кэри-Льюис. И племянник миссис Мадж, который, хоть и считался пропавшим без вести, погиб на берегах Дюнкерка. Зато Чарли Лэньону повезло, он уцелел под градом пуль и снарядов и находился теперь в плену в Германии.

— Ты ему пишешь, Хетер?

— Пишу. Каждую неделю. Не знаю, доходят до него мои письма или нет, но это еще не причина, чтобы перестать писать.

— А он тебе отвечал?

— Они строго ограничены в переписке, так что он пишет своим родителям, а они уже передают все новости мне. Похоже, у него все в порядке… и кое-что из наших продовольственных посылок он получает.

— Ты его ждешь?

— Жду ли? — Хетер недоуменно сдвинула брови.

— В смысле хранишь верность.

— Да нет, я его не жду. У нас с Чарли не было ничего такого.

Он мне просто нравился. И потом, я тебе уже говорила как-то, что совсем не стремлюсь замуж. Нет, я, конечно, выйду, если захочу. Когда-нибудь. Но это для меня не смысл жизни и не цель. Жизнь на этом не кончается. Еще столько всего можно сделать, столько всего увидеть.

— Там, где ты работаешь, есть приятные парни? Хетер рассмеялась.

— Одни чудаки. В основном это такие гениальные личности, что кажутся чокнутыми. А что касается их наружности… лучше не спрашивай. Нет, я не говорю, что они неинтересные… Очень ученые, очень высоколобые. Не такие, как все.

— Что ты там делаешь? В чем состоит твоя работа?

Хетер пожала плечами и потупилась. Она потянулась за очередной сигаретой, и, когда снова подняла глаза, Джудит стало ясно, что она замкнулась и из нее больше слова не вытянешь. Может быть, она боялась, что и так наболтала лишнего.

— Не хочешь об этом говорить, да?

— Нет.

— Но тебе там нравится? Хетер выпустила облачко дыма.

— Да, там безумно интересно. Теперь расскажи о себе. У тебя-то что за работа?

— Ничего особо увлекательного. Артиллерийская школа на Уэйл-Айленде. Мой начальник — разработчик новых технологий в военной подготовке.

— Чем он занимается?

— Он ведет исследования и создает приспособления, помогающие научиться обращаться с оружием. Плавучие мишени, разные тренажеры и прочее. Визуальные тренировочные средства. Устройства, помогающие понять сущность центробежной силы. И так далее и тому подобное. Новые идеи сыплются как из рога изобилия.

— У тебя есть молодой человек?

— Целая толпа, — улыбнулась Джудит.

— Но никого особенного?

— Нет. С меня хватит.

— Tы о чем?

— Об Эдварде Кэри-Лыоис. Я не хочу снова пройти через это. Я стану ждать, пока кончится война, а потом, скажем, полюблю без памяти какого-нибудь ничем не примечательного человека, выйду замуж, нарожаю кучу детишек и превращусь в стопроцентную домохозяйку, глупую и скучную. Ты со мной и знаться не захочешь.

— Ты любила Эдварда?

— Да. Четыре года.

— Прости.

— Все уже в прошлом.

Они не стали больше говорить об Эдварде и перешли на более жизнерадостные темы. Не забыли и мистера Уоррена, который служил сержантом в порткеррисском ополчении, и Джо Уоррена, представленного к офицерскому чину.

— Как твоя мама? — осведомилась Джудит.

— Как всегда. Ее ничем не выбьешь из колеи. Она нечасто пишет. Слишком занята, видно. Но она мне написала, когда этот старый извращенец Фосетт свалился замертво в банке. Никак не могла утерпеть, чтоб не выложить мне эту скандальную историю. Помнишь тот безумный вечерок, когда Элли прибежала из кино сама не своя из-за того, что старый хрыч показался перед ней во всей своей красе? Век не забуду.

— Да ведь тебя, Хетер, там не было.

— Все равно я все узнала. Много дней мне покоя не было, у мамы все разговоры сводились к этому делу. Она все повторяла: «Ты бы только видела Джудит — настоящая маленькая фурия!»

— Скорей всего, он умер от инсульта. Управляющий банком сказал ему, что он превысил кредит, вот он и отдал концы. Мне мистер Бейнс рассказал, и представляешь, мы вдвоем покатывались со смеху, ничего не могли с собой поделать. Какой стыд!

— Туда ему и дорога, я так скажу. Слушай, а что там Кэри-Льюисы? Как они поживают?

Девушки поговорили о Нанчерроу и о том, как рождение внучки помогло Диане забыться, отвлечься от тягостных мыслей после смерти Эдварда. Точно так же, как непритязательное общество Филлис и Анны помогло Бидди Сомервиль оправиться от своего горя.

— Значит, они вместе живут в Дауэр-Хаусе?

— Да, и так лучше для всех. Ты мой дом еще не видела. Как-нибудь, когда тебя отпустят с работы отдохнуть, тебе обязательно надо будет приехать посмотреть. Ты его полюбишь. Как я. А я люблю его до безумия.

— Все никак не верится, что у тебя собственный дом, — не могла надивиться Хетер. — Взрослый человек в полном смысле слова. Нет, ты не подумай, я без всякой зависти говорю. Уж что мне меньше всего требуется, так это свой дом, он только связал бы меня по рукам и ногам. А вот для тебя это, наверно, как осуществление мечты. Особенно когда родные твои так далеко… — Она остановилась, потом добавила: — Извини.

— За что ты извиняешься?

— За бестактность. Сингапур, Я читала в газете, когда ехала утром в поезде.

— Я тоже.

— У тебя есть от них какие-нибудь вести?

— Нет, вот уже долгое время ничего.

— Волнуешься?

— Да. Словами не передать. Я надеюсь только, что они уехали. По крайней мере, мама с Джесс. Все говорят, что Сингапур выстоит, что он слишком хорошо укреплен и стратегически слишком важен, что все силы будут брошены на его защиту. Но даже если Сингапур удастся отстоять, все равно будут налеты и все эти ужасы. Да и ничто, никакая армия, похоже, не в силах остановить японцев. Мне бы только узнать, что там происходит. — Она взглянула на Хетер. — Ты… не могла бы выведать для меня что-нибудь? Я хочу сказать… ну, по своим каналам.

Официант принес кофе. Хетер потушила сигарету и закурила новую. Они сидели молча, пока крепкий черный кофе разливался по чашкам. Когда официант отошел за пределы слышимости, Хетер покачала головой:

— Нет, мы занимаемся только Европой.

— Мне не следовало спрашивать, — вздохнула Джудит. — И Гас там. Гас Каллендер. Во втором батальоне гордонцев.

— Стоп, какой еще Гас?

— Кембриджский друг Эдварда. Он гостил в Нанчерроу. Они с Лавди… как бы это сказать… очень сблизились.

— Лавди? — недоверчиво переспросила Хетер. — Мне она никогда ничего не говорила.

— Не удивительно. Это было что-то необыкновенное. Их моментально потянуло друг к другу, они понимали друг друга без слов. Будто были знакомы всю жизнь. Будто были созданы друг для друга.

— Если он — солдат и служит в Сингапуре, он окажется в самом пекле. Я бы немного поставила на его жизнь.

— Да, я и сама так думаю.

—Все это проклятая война, да? Бедная Лавди! И бедная ты. Видно, ничего другого не остается, как сидеть и ждать. Ждать, что будет дальше.

— Ждать — хуже некуда. Ожидать известий. Заставлять себя надеяться на лучшее. На то, что ничего страшного не случится. Я хочу, чтобы мои родители и Джесс остались живы, вернулись бы однажды на родину и увидели Дауэр-Хаус. И я хочу, чтобы Гас остался жив — ради Лавди. После Сен-Валери мы думали, что он погиб, но ему удалось спастись и вернуться в Англию, и когда Лавди узнала, она как будто воскресла. Мне и подумать страшно, что ей придется пройти через весь этот ад во второй раз.

— Джудит, что бы ни случилось с Лавди, она все выдержит. — Почему ты так уверена?

— Я ее знаю. Лавди — крепкий орешек.

Джудит готова была возразить, но Хетер ее остановила.

— Слушай, мы с тобой проболтаем так весь день и ничего не успеем. У меня в бумажнике — два билета в Альберт-Холл, мне мой шеф дал. Концерт начинается через полчаса. Идем… или ты хочешь пройтись по магазинам?

— А что будут исполнять?

— Скрипичный концерт Уильяма Уолтона[19] и второй фортепьянный концерт Рахманинова.

— Отставить магазины!

Они допили кофе, заплатили по счету (со щедрыми чаевыми всем, кому положено), забрали из гардероба одежду (еще чаевые) и вынырнули на ледяную Пикадилли. Едва они очутились на улице, как к обочине тротуара подкатило такси, из которого вышел капитан ВМС с невзрачной дамой. Девушки подождали, пока он рассчитается с таксистом, и потом, не теряя времени, запрыгнули в машину, пока их не опередил кто-нибудь другой.

— Куда едем, милые дамы?

— В Альберт-Холл. И мы ужасно спешим.

Концерт был чудесный и с лихвой опраздал ожидания Джудит. Уолтона она слышала впервые, зато Рахманинова знала и любила давно. Растворившись в звуках, она перенеслась в какое-то иное измерение, неподвластное времени и переменам, чуждое житейским заботам и треволнениям, не ведающее войн и смерти. Остальная публика, заполнявшая огромный зал, была в равной степени очарована музыкой, и когда концерт закончился и отзвучали последние аккорды, бурные аплодисменты длились по меньшей мере минут пять.

Но вот настало время уходить. У Джудит было такое чувство, будто она эти два часа легко и свободно парила под облаками и теперь вынуждена снова спуститься на землю. Концерт так захватил ее, что она начисто забыла.о своей простуде, но теперь, когда они стали пробираться через толпу по застеленному ковром проходу к фойе и выходу, головная боль и воспаленное горло с новой силой напомнили о себе, и она поняла, что по-настоящему заболевает.

Они планировали пройтись до Мьюз пешком или подождать автобус, но, выкатившись вместе с людским потоком в черный, затемненный вечерний город, увидели» что идет дождь вперемешку со снегом, а у них обеих не было зонтиков. Они остановились посреди тротуара и, стараясь не обращать внимания на то, что их немилосердно толкают и задевают хлынувшие из концертного зала люди, стали соображать, есть ли у них шанс поймать такси. Но это казалось несбыточной мечтой.

— Мы не можем идти пешком — промокнем до нитки. И почему только я не захватила зонтик! — кляла себя Хетер.

— А я свой и взять никак не могла: у нас, если в форме, носить зонтик запрещается.

И вот, пока они стояли, раздумывая, как же добраться до дому, удача улыбнулась им. Подъехал личный автомобиль с шофером за рулем, и тут же обнаружился его хозяин — офицер ВВС, командир авиационного крыла, со своей дамой. Этот человек явно позаботился о транспорте для себя заранее. Он открыл дверцу, и спутница его юркнула в машину, торопясь укрыться от непогоды, офицер уже собрался было последовать за ней, как вдруг заметил в слабеньком свете, исходящем из салона, двух девушек, сиротливо стоящих поодаль и мокнущих под дождем.

— Вам в какую сторону? — спросил он.

— Нам бы куда-нибудь… поближе к Слоун-сквер, — пролепетала Джудит.

— Мы едем в Клэпхам. Можем вас подвезти.

Господи, неужели это не сон, это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Приглашение было с благодарностью принято; Хетер залезла на заднее сиденье, а Джудит села рядом с водителем. Захлопнулись двери, и машина двинулась вперед по темной, мокрой улице; «дворники» работали без передышки, водитель с трудом нащупывал дорогу в тусклом свете фар.

За спиной у Джудит Хетер вступила в оживленный разговор с их спасителями.

— Вы так добры, — говорила она, — не знаю, что бы мы без вас делали.

— Добираться до дому из театра или после концерта — всегда сущее мучение. Особенно в такую отвратительную погоду…

Джудит перестала слушать. Ее угораздило наступить в лужу, и она промочила ноги; теперь ее начало знобить. Поскорей бы доехать, зажечь газовый камин и согреться. Правда, надо было еще решить небольшую проблему с едой (она так и не успела ничего купить).

Они уже ехали по Слоун-стрит. Голоса за спиной Джудит не умолкали. Исчерпав тему концерта, разговор перешел на варварское разрушение Куинз-Холла во время бомбежки, потом на замечательные сольные выступления Майры Хесс в церкви святого Мартина — народу всегда набивается до отказа. Многие просто заходят на пару минут послушать, когда идут на обед из своих офисов или возвращаются обратно.

Любезный офицер наклонился к Джудит и спросил:

— Куда именно вам нужно? Мы можем доставить вас прямо к двери, если это не совсем в стороне от нашего маршрута.

— Кэдоган-Мыоз. — Она повернулась к нему. — Правда, вот… — И замялась. — Дело в том, что мне нужно забежать в магазин. Дома нет еды. Я только сегодня утром приехала из Портсмута и не успела ничего купить… Если бы вы высадили нас около бакалейной…

— Не извольте беспокоиться, — сказал он, и — спасибо его бесконечной доброте — все вышло как нельзя лучше. Джудит направила шофера к магазинчику на углу, ближайшему к Мьюз и потому самому удобному. Там торговали бакалеей, газетами и сигаретами. Вооружившись своей карточкой на экстренный паек, Джудит купила хлеба, яиц, бекона, сахара, бутербродного маргарина — всего по чуть-чуть, — а также пинту молока и банку подозрительного на вид малинового джема. Пожилая женщина за прилавком сложила все покупки в мятый бумажный пакет, Джудит заплатила и вернулась к остальным.

— Огромное вам спасибо, вы так нас выручили! Теперь у нас, по крайней мере, есть кое-что к чаю.

— Мы не могли позволить вам умереть с голоду. Куда теперь? Они были с шиком доставлены прямо к дверям. Мостовая на Мьюз тускло поблескивала в свете затемненных фар, мокрая кошка прошмыгнула мимо в поисках убежища. Джудит и Хетер выбрались из машины с жаркими, многословными изъявлениями благодарности, предлагали даже деньги, но офицер со своей спутницей и слышать об этом не желали — любой-де поступил бы на их месте точно так же, — и девушкам было велено идти скорее в дом, пока они совсем не промокли. Это прозвучало категорично, как приказ, и они не осмелились ослушаться. Когда за ними закрылась дверь, машина уже развернулась и отъехала.

Они стояли почти вплотную друг к другу в кромешной темноте малюсенькой передней.

— Не зажигай свет, пока я не спущу маскировочные шторы, — сказала Джудит. — И стой на месте, а то споткнешься о ступеньки.

Ощупью она пробралась в кухню, произвела затемнение, положила пакет с продуктами на стол. Затем, все еще в темноте, вышла из кухни, осторожно поднялась по лестнице и разобралась со шторами и портьерами в гостиной. Только после этого можно было без опаски нажать на выключатель.

— Можешь подниматься, — сказала она Хетер, и вдвоем они обошли все комнаты, даже те, куда Джудит не собиралась заглядывать, — чтобы убедиться, что нигде не осталось ни малейшей щелочки, через которую наружу мог бы пробиться свет. Когда с этим делом было покончено, Хетер сняла мокрое пальто и сапожки, включила камин, зажгла несколько ламп. Тотчас все вокруг приобрело совсем другой вид, стало тепло и уютно.

— Все бы на свете отдала за чашку чая, — сказала она Джудит.

— Я тоже, но мне сначала нужно принять аспирин.

— Плохо себя чувствуешь?

— Да, плоховато.

— У тебя и впрямь больной вид. Думаешь, это грипп?

— Типун тебе на язык!

— Ладно, иди выпей таблетку, а я приготовлю чай. — Хетер стала спускаться по лестнице. — Не беспокойся, я одна управлюсь.

— Я купила немножко хлеба, можно поджарить тосты.

— Это мысль.

Джудит сняла шинель и положила ее на кровать, потом стащила обувь с мокрыми чулками и сунула ноги в мягкие, с начесом тапочки. Свою форменную тужурку она тоже сняла, а вместо нее натянула свитер из тонкой шерсти, который привезла с собой из Портсмута. Потом проглотила аспирин и прополоскала второй раз горло. Взгляд в зеркало настроения не поднимал: лицо осунулось, под глазами, точно синяки, выступили темные круги. Была бы тут Бидди, она бы непременно прописала ей горячий пунш; впрочем, как его приготовишь — в доме не было ни виски, ни меда, ни лимона.

Когда Джудит вернулась в гостиную, Хетер уже принесла поднос с чаем. Они уселись у огня, чтобы можно было поджаривать хлеб на длинной вилке, потом скупо намазывали тосты маргарином и малиновым джемом.

— Вкус пикника, — удовлетворенно заметила Хетер, облизывая сладкие пальцы. — Мы всегда брали с собой малиновый джем. — Она огляделась. — Мне тут нравится. Нравится, как все сделано — эти бледные тона, и занавески, и вообще все. Ты часто здесь бываешь?

— Каждый раз, когда приезжаю в Лондон.

— Это гораздо лучше, чем гостиница для служащих ЖВС.

— Может, все-таки останешься?

— Не могу.

— А ты не можешь позвонить и сказать там кому-нибудь, что заболела?

— Нет. Завтра я должна быть на службе.

— Когда твой поезд?

— В семь-тридцать.

— С какого вокзала?

— С Юстона.

— Как ты туда будешь добираться?

— На подземке до Слоун-сквер.

— Хочешь, я поеду с тобой? Провожу тебя.

— Нет, — отрывисто ответила Хетер, потом добавила: — Не с такой же простудой, как у тебя. Тебе нельзя больше выходить сегодня. Ложись лучше в постель.

У Джудит создалось впечатление, что, будь она даже здорова как бык, Хетер все равно бы не захотела, чтобы ее провожали до вокзала; она не хотела, чтобы Джудит узнала даже приблизительное направление ее пути. Все было покрыто такой таинственностью, что даже не по себе становилось. Хотелось надеяться, что из ее подруги не готовят шпионку — страшно было подумать, что ее могут тайно забросить с самолета куда-нибудь во вражеский тыл.

Они могли бы еще говорить и говорить, но оглянуться не успели, как для Хетер настало время уходить.

— Уже?

— Не хочу рисковать, я должна непременно попасть на этот поезд — когда приеду, меня будет ждать машина.

Джудит представила полустанок в какой-нибудь глуши, терпеливо ожидающий служебный автомобиль, потом — долгая поездка по нескончаемым петляющим проселкам. И вот — конечный пункт; запертые ворота на электрическом приводе, высоченный забор с колючей проволокой, злые сторожевые псы. А по ту сторону колючей проволоки, в центре паутины тропок, грозно высится викторианский замок, оглашаемый по ночам совиным уханьем.

Джудит стало не по себе от этой мысленной картины, даже жутковато, и она от души порадовалась, что у нее такая скучная, такая обыкновенная работа — исполнять поручения капитан-лейтенанта Кромби, печатать на машинке под его диктовку, отвечать на телефонные звонки. По крайней мере, не нужно ничего таить. И не надо работать по воскресеньям.

Хетер стала одеваться — натянула более или менее подсохшие у огня сапоги, застегнула пуговицы своего дивного алого пальто, повязала на волосы цвета воронова крыла шелковый шарфик.

— Все было здорово. Чудесный день, — сказала она.

— Спасибо тебе за концерт, давно не получала такого удовольствия.

— Надо нам встретиться еще. И не делать больше таких перерывов. Нет, не спускайся, я выйду сама.

— И все-таки мне бы хотелось проводить тебя до поезда.

— Не говори ерунды. Полезай-ка лучше в горячую ванну, а потом ложись в постель. — Поцеловав Джудит, она добавила: — Жаль, что приходится оставлять тебя одну в таком состоянии.

— Да я в порядке.

— Не пропадай. Обязательно напиши, если узнаешь что-нибудь о родных. Я буду думать о тебе.

— Напишу. Обещаю.

— Адрес ведь у тебя есть? Номер почтового ящика и прочее. Несмотря на всю эту конспирацию, письма до меня все-таки доходят.

— Хорошо. Если что-нибудь узнаю, напишу тебе.

— Пока, родная.

— Пока.

Торопливое объятие, поцелуи — и Хетер повернулась к двери. Спустилась вниз и вышла на улицу. Заспешила прочь по Кэдоган-Мьюз, и вскоре ее шаги стихли.

Наступила тишина — только шумел дождь, да со Слоун-стрит изредка доносилось гудение проезжающей машины. Хоть бы налета сегодня не было, думала Джудит. Да, определенно, не будет — слишком мерзкая погода, бомбардировщики любят летать в ясные, лунные ночи. Без Хетер стало как-то пусто, и она включила радиолу. Когда густые аккорды концерта для виолончели Элгара наполнили комнату, ощущение покинутости прошло. Она отнесла чайный поднос на кухню, вымыла чашки и положила их на сушилку. Поставив чайник на огонь, нашла резиновую грелку, наполнила ее горячей водой, потом вернулась в спальню и, отогнув край постели, положила ее под одеяло. После этого выпила еще пару таблеток аспирина (самочувствие уже было хуже некуда), набрала полную ванну и почти час пролежала в горячей как кипяток воде. Вытершись после ванны, надела ночную рубашку, а сверху — свитер. Музыка закончилась, и Джудит выключила радиолу, но камин гасить не стала и оставила дверь спальни открытой, чтобы тепло расходилось по дому. Потом нашла старый номер «Вог» и забралась с ним в постель. Откинувшись на мягкие подушки, она минуту-другую листала глянцевые страницы, но усталость быстро взяла свое, и Джудит закрыла глаза.

И почти тотчас же (по крайней мере так ей показалось) открыла их снова.

Звук. Внизу. Сердце тревожно подпрыгнуло. Щелкнул замок. Входная дверь открылась и тихо закрылась опять.

В доме кто-то есть. Несколько секунд она лежала неподвижно, оцепенев от страха, потом вскочила с кровати, выбежала в открытую дверь и бросилась через гостиную к лестнице, намереваясь — если гость окажется недругом — шарахнуть его по голове, пока он будет подниматься, первым попавшимся под руку тяжелым предметом.

Он уже был на середине лестницы — в толстой шинели, на плечах золотятся офицерские погоны, на фуражке блестят капли дождя. В одной руке — компактный саквояж для однодневных поездок, в другой — прочная парусиновая сумка с веревочными ручками,

Джереми. У нее ноги подкосились от облегчения, и, чтобы не упасть, ей пришлось уцепиться за перила. Не вор, не насильник, не убийца, а единственный человек, которому она могла бы обрадоваться в этот момент.

— Джереми!

Он остановился и поднял голову, в беспристрастном свете потолочной лампы стала заметна худоба его лица под козырьком фуражки.

— Боже милостивый, да это же Джудит!

— А ты думал, кто?

— Сам не знаю. Но я, как только открыл дверь, сразу понял, что в доме кто-то есть: вижу, свет горит.

— А я думала, ты в море. Что ты здесь делаешь?

— То же самое я мог бы спросить у тебя. — Он поднялся к ней, поставил свой багаж на пол, снял мокрую фуражку и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. — А почему это ты встречаешь мужчину в ночной рубашке?

— Я уже была в постели.

— Надеюсь, одна?

— Я больна, если хочешь знать, простудилась. Чувствую себя отвратительно.

— Тогда живо обратно в постель.

— Нет, я хочу поговорить. Ты останешься на ночь?

— Вообще-то, собирался.

— Ну вот, а я спальню заняла.

— Ничего страшного, я посплю в компании с гладильной доской и одеждой Дианы. Я уже спал там раньше.

— Сколько ты пробудешь?

— Только до утра. — Он повесил фуражку на верхушку последней балясины и начал расстегивать шинель. — Я должен успеть на семичасовой поезд.

— Так откуда ты сейчас?

— Из Труро. — Он выпростался из шинели и накинул ее на перила. — Меня отпустили, съездил на пару деньков в Корнуолл к родителям.

— Мы не виделись целую вечность.

Она и сама не помнила, сколько времени прошло. А вот Джереми помнил.

— С того самого дня, когда я заезжал к тебе в Дауэр-Хаус попрощаться.

— Это было словно в другой жизни. — Вдруг ей пришло в голову кое-что действительно серьезное. — Слушай, в доме есть нечего. Только буханка хлеба да пара ломтиков бекона. Ты очень проголодался? Магазин на углу уже закрыт, но…

— Но что? — засмеялся он.

— Ты можешь поужинать в какой-нибудь гостинице, в «Роял-Корт», например.

— Ну нет, не очень-то охота туда тащиться.

— Знала бы я, что ты придешь…

— Не сомневаюсь, ты бы испекла торт к моему приходу. Но не беспокойся, мой дар предвидения меня не подвел. Мама собрала мне кое-что в дорогу. — Он пнул ногой парусиновую торбу. — Тут вот.

Джудит заглянула в сумку, в глубине поблескивало стекло бутылки.

— Ага, вижу, тебя учить жить не надо.

— Не стоило мне тащить это наверх — весит тонну. Я хотел оставить сумку на кухне, но увидел свет и сразу решил выяснить, кто бы это мог быть.

— Кому еще здесь быть, кроме меня? Или Афины. Или Лавди. Руперт воюет в пустыне, а Гас — на Востоке.

— Да, но есть еще много других. Нанчерроу стал вторым домом или чем-то вроде круглосуточной столовой для молодых офицеров. Они приезжают с аэродрома Калдроус и учебного лагеря морской пехоты на Бран-Тор. Каждый, кому удастся заслужить симпатию Дианы, получает от нее копию ключа.

— Этого я не знала.

— Так что клуб открыт уже не только для избранных. Ты часто здесь бываешь?

— Не очень. Иногда, в выходные.

— И сейчас как раз такой выходной?

— Да. Но завтра мне нужно возвращаться в Портсмут.

— Жаль, что я не могу остаться. Я бы пригласил тебя пообедать.

— Но ты не можешь.

— Не могу. Хочешь выпить?

— Так ведь ничего нет.

— Зато есть в моем волшебном мешочке. — Он наклонился и поднял его, с виду абсолютно неподъемный, внутри звякнуло. — Пошли, покажу.

Он повел ее вниз, и когда они пришли в маленькую кухню, поставил свою торбу на стол и начал ее разгружать. Босым ногам Джудит было холодно на коричневом линолиуме и она села села на другой край стола. Она словно присутствовала при распаковке рождественского подарка — одна за другой из сумки извлекались на свет удивительные вещи, и всякий раз это было неожиданностью. Бутылка виски «Блэк-энд-Уайт». Бутылка джина «Гордонз». Два лимона. Апельсин. Три пакета хрустящего картофеля и фунт деревенского сливочного масла. Порядочный брусок горького шоколада и, наконец, нечто странное, завернутое в газету, всю пропитанную кровью.

— Что там такое? — полюбопытствовала Джудит. Отрубленная голова?

— Мясо для бифштексов.

— Мясо?! Откуда? И масло настоящее. Твоя мать на черном рынке купила?

— Подарки от благодарных пациентов. Холодильник работает?

— Конечно.

— Это хорошо. А лед есть?

— Должен быть.

Он открыл холодильник и положил масло и кровавый сверток рядом с жалкими остатками ужина Джудит и Хетер, потом вынул лоток с кубиками льда.

— Что будешь пить? При простуде я бы рекомендовал тебе стаканчик виски. Значит, виски с содовой?

— Содовой нету.

— Спорим?

И он нашел сифон, упрятанный в какой-то дальний буфет. Из другого достал стаканы, потом вытряхнул из лотка лед, разлил виски и разбавил водой из сифона. Он подал высокий стакан с заманчиво шипящей жидкостью Джудит.

— Твое здоровье.

Они выпили. Джереми испуспустил облегченный вздох, видно было, как он сразу расслабился.

— Мне это было просто необходимо.

— Хорошо как. Вообще-то, я не пью виски.

— Иной раз не повредит. А тут холодно. Пойдем наверх. И они поднялись в гостиную. — Джудит впереди, Джереми следом — и расположились у огня; он сел в одно из кресел, она устроилась, поджав ноги на коврике перед камином ( поближе к теплу).

— Хетер Уоррен была здесь сегодня. Мы пили чай с тостами. Потому я и приехала из Портсмута — с ней встретиться. Мы пообедали в ресторане, а потом пошли на концерт, но она спешила на поезд, ей надо было возвращаться на свою секретную службу.

— А концерт где был?

— В Альберт-Холле. Уильям Уолтон и Рахманинов. Хетер дали билеты. Да ты расскажи лучше о себе. Чем ты занимался все это время?

— Обычной рутиной.

— Ты в увольнении?

— Вообще-то, нет. Я приехал в Лондон на встречу с их светлостями в адмиралтействе. Меня повысили в чине — лейтенант мед-службы.

— О, Джереми!.. — Она была так рада и горда за него. — Ты молодчина!

— Это еще не официально, так что не вздумай бежать к телефону и трезвонить всем.

— Но матери своей ты сказал?

— Да, конечно.

— Так, еще что?

— Еще я перехожу на другой корабль. Крейсер «Сазерленд».

— И опять Атлантика?

Он пожал плечами, не желая болтать лишнего.

— Может, тебя пошлют на Средиземное море? По-моему, тебе самое время понежиться немножко на солнышке.

— Нет новостей от родных? — спросил он.

— Нет, ничего не получала с начала месяца. Не знаю, почему они не пишут. Ясно одно — дела там плохи.

— Они все еще в Сингапуре?

— По-видимому,

— Много женщин и детей уже покинуло город.

— Я об этом не слышала. Он взглянул на свои часы.

— Четверть девятого. Послушаем девятичасовые новости.

— Я не уверена, что мне хочется.

— Лучше знать правду, чем воображать худшее.

— Теперь, кажется, уже трудно сказать, что страшнее. И все произошло с такой быстротой. Раньше, в самые плохие времена, во время Дюнкерка и когда бомбили Портсмут, я утешалась мыслью, что, по крайней мере, они в безопасности. Мама, папа и Джесс. И когда мы стояли в очередях за продовольственными пайками и ели несъедобные мясные обрезки, я знала, что там, у них, все хорошо: вкусная еда, заботливые слуги, вечера в клубе с друзьями. Но вот японцы разбомбили Перл-Харбор, и все в одночасье изменилось, и теперь уже им грозит такая опасность, какая нам и не снилась. Я теперь жалею, что не уплыла в свое время в Сингапур. Тогда мы, по крайней мере, были бы вместе. Но быть так далеко от них, и никаких известий…

К ее ужасу, голос у нее задрожал. Бесполезно пытаться сказать еще хоть слово, только потеряешь самообладание и глупо разрыдаешься. Она отхлебнула еще виски и вперила взгляд в голубоватое пламя газового камина.

— Наверно, неизвестность мучительнее всего, — мягко сказал он.

— Нет, я в порядке. Обычно я в порядке. Просто сегодня я, правда, неважно себя чувствую…

— Ложись в постель.

— Мне так жаль.

— Жаль чего?

— Мы и без того совсем не видимся, и вот, когда встретились, у меня эта проклятая простуда и слишком слабые нервы, чтобы слушать новости, и собеседник из меня никакой.

— Ты нравишься мне такой, какая есть. В любом виде. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что должен покинуть тебя так скоро, рано утром. Мы встретились для того лишь, чтобы почти в тот же миг расстаться опять. Это, как видно, и называется войной, черт бы ее побрал.

— Не думай об этом. Сейчас мы вместе. Я так обрадовалась, что это — ты, а не кто-то из неизвестных знакомцев Дианы.

— Я тоже рад, что это оказался я. Ну ладно… — Он поднялся с кресла. — Ты в ужасном расстройстве, а я ужасно голоден. Что нам обоим требуется, так это вкусный горячий обед и, пожалуй, чуть-чуть музыки для фона. Ты отправляйся обратно в кровать, а я беру на себя стряпню.

Он подошел к радиоле и включил радио. Танцевальная музыка. Характерная мелодия Кэрролла Гиббонса, трансляция из отеля «Савой». «Беги на бегуэн»[20]. Она представила, как люди встают из-за столиков и заполняют площадку для танцев.

— Что у нас в меню? Бифштекс?

—Что же еще? Приготовленный на сливочном масле. Жаль только, шампанского нет. Хочешь еще выпить?

— Я еще это не допила.

Он протянул ей руку, она взялась за нее, и он поднял ее на ноги. «В кровать», — велел он, развернул ее и нежно подтолкнул в направлении спальни. Она вошла в дверь и услышала, как он бегом спускается по лестнице, точно по корабельному трапу. Джудит не сразу легла в постель. Она села за туалетный столик и вгляделась в свое бледное отражение в зеркале. Интересно, почему он ничего не сказал насчет ее новой прически (в угоду армейскому уставу ей пришлось пожертвовать длинными медового цвета локонами своей юности). Может, даже внимания не обратил. Некоторые мужчины не замечают подобных вещей. У нее немного кружилась голова. Наверно, это виски, выпитое после горячей ванны и аспирина. Довольно приятное ощущение. Какая-то отрешенность от всего. Она причесалась, подмазала губы, чуть-чуть подушилась. Жалко, у нее нет стеганой ночной кофточки с рюшами и кружевами, как у Дианы или Афины, — в ней выглядишь такой хрупкой и женственной. В старом свитере мало романтичного. Но с какой стати ей понадобилась романтика, ведь это всего-навсего Джереми. Неожиданно пришедший в голову вопрос застал ее врасплох, и дать на него рациональный ответ оказалось непросто. Она встала из-за туалетного столика, взбила и поправила подушки и забралась опять в постель. Села, откинувшись на подушки, и, потягивая виски, стала с наслаждением вдыхать соблазнительный запах растопленного масла и сочного мяса, который доносился снизу.

Мелодия «Беги на бегуэн» отзвучала, теперь Кэрролл Гиббонc играл на рояле известную тему Джерома Керна и Оскара — «Все, что ты есть для меня…».


Ты — обещание весны…


Вскоре она заслышала шаги на лестнице, и в следующий миг на пороге открытой двери появился Джереми. Теперь он был уже в фартуке, какие носят мясники, надетом поверх темно-синего свитера.

— Как тебе приготовить бифштекс?

— Я уже не помню, какой он бывает. Сто лет не пробовала.

— Средней прожаренности?

— Звучит неплохо.

— А как там у тебя с виски?

— Уже допила.

— Я yалыо тебе еще.

— Я запьянею и упаду.

— Лежа в постели, не упадешь. — Он взял ее пустой стакан. — Я принесу тебе новую порцию с обедом. Вместо шампанского.

— Джереми, я не хочу обедать одна.

— И не будешь.

Он приготовил обед удивительно быстро, принес тяжелый поднос наверх и поставил рядом с ней на кровать. Как правило, когда приносишь еду кому-нибудь в постель, что-нибудь да забудешь: джем, нож для масла, чайную ложку. Джереми не забыл ничего. Бифштексы, только что с раскаленной сковородки, еще шипели, гарниром служил хрустящий картофель и консервированный горошек, который Джереми отыскал в продуктовых запасах. Он даже подливку приготовил. Были и кожи, и вилки, и соль с перцем, и баночка свежей горчицы, и салфетки (правда, не полотняные — ему удалось найти лишь пару чистых чайных полотенец). Наконец, два заново наполненных стакана.

— А что на десерт?

— Половинка апельсина или бутерброд с джемом.

— Мое любимое. Превосходный обед, Джереми. Спасибо.

— Ешь бифштекс, пока не остыл.

Все было очень вкусно и мигом восстанавливало силы. Джереми был прав. Джудит — при своем угнетенном состоянии духа и дурном самочувствии — не сознавала голода и потребности в здоровой, сытной пище. Бифштекс был приготовлен идеально: сверху поджаристая корочка, а внутри розовая мякоть. Он был такой нежный, что его и жевать почти не надо было, и легко проскальзывал по ее воспаленному горлу. К тому же, мясо было необыкновенно сытное. Или просто за те долгие месяцы, что она сидела на однообразной и невкусной еде, желудок у нее съежился.

— Все, больше не могу, — выговорила она наконец, положила нож и вилку и, когда Джереми взял у нее тарелку, откинулась на подушки с чувством полного удовлетворения. — Наелась до отвала. Десерт в меня уже не влезет, так что апельсин достанется тебе. Ты не перестаешь меня удивлять. Не знала, что ты умеешь готовить.

— Любой мужчина, когда-нибудь плававший на небольшом судне, мало-мальски умеет готовить, уж, по крайней мере, рыбину зажарить. Если мне удастся найти кофе, выпьешь чашечку? Хотя нет, не стоит. Только сон себе перебьешь. — И тут же он превратился в профессионала. — Когда у тебя началась простуда?

— Сегодня утром, в поезде. У меня заболело горло. Наверно, подцепила инфекцию от своей соседки по комнате. И голова у меня болит.

— Ты что-нибудь принимала?

— Аспирин. И горло полоскала.

— Как самочувствие теперь?

— Лучше. Как будто полегчало.

—У меня в саквояже есть волшебная пилюлька. Я достал их в Америке и с собой привез немного. Они похожи на маленькие бомбочки, но действуют как нельзя более благотворно. Я дам тебе штучку.

— Я не хочу отрубиться.

— Ты не отрубишься…

Через открытую дверь было слышно, как программа танцевальной музыки подходит к концу, оркестр Кэрролла Гиббонса заиграл прощальную мелодию. Несколько секунд тишины, и раздались удары Биг Бена, медленные, торжественные, казавшиеся голосом самой судьбы. «Говорит Лондон. Вы слушаете девятичасовые новости». Джереми вопросительно поглядел на Джудит, она кивнула в знак согласия. Что бы ни было, она должна это знать, и она все сможет выдержать, просто потому, что рядом, на расстоянии вытянутой руки, сидит Джереми, человек отзывчивый и чуткий, сильный и добрый, чье присутствие дает удивительное чувство уверенности и защищенности. Так тяжко быть смелым и не терять голову в одиночку, наедине с собой, со своим постылым «я», от которого никуда не деться. А вдвоем можно поддержать друг друга. Утешить. Успокоить.

И все-таки новости оказались для нее жестоким испытанием, случилось практически все то, чего она боялась. На Востоке японцы приближаются к Джохорскому пути. Сингапур бомбят уже вторые сутки… траншеи и оборонительные укрепления… ожесточенные бои на реке Муар… британская авиация продолжает бомбить и обстреливать пулеметным огнем японские баржи… нанесен удар по австралийской территории, японские войска численностью пять тысяч человек высадились на островах Новая Британия и Новая Ирландия… малочисленный оборонительный гарнизон был вынужден отступить…

В Северной Африке, в Западной пустыне, первая бронетанковая дивизия отошла назад под ударами генерала Роммеля… атака Агедабии… вся Индийская дивизия оказалась под угрозой окружения….

— Довольно, — сказал Джереми, встал, прошел в гостиную и выключил приемник. Бесстрастный, хорошо поставленный голос диктора затих.

Джереми вернулся.

— Да уж, хорошего и правда мало, — проговорил он. — Ты думаешь, Сингапур падет?

— Это будет катастрофа. Если мы потеряем Сингапур, мы потеряем всю голландскую Ост-Индию.

— Но раз остров имеет такое значение, то он и в самом деле должен быть надежно защищен…

— Вся тяжелая артиллерия находится на южной стороне, обращена к морю. Думаю, ни у кого никогда и мысли не возникало о возможности нападения с севера,

— Там Гас Каллендер. Со вторым батальоном гордонцев.

— Я знаю.

— Бедная Лавди. Бедный Гас.

— Бедная ты.

Он склонился и поцеловал ее в щеку, затем положил ладонь ей на лоб.

— Как ты себя чувствуешь? Она покачала головой.

— Я не знаю, как я себя чувствую. Он улыбнулся.

— Отнесу поднос и приберу в кухне. Потом принесу тебе мою пилюлю. Утром будешь здорова.

Он вышел, и Джудит осталась одна в теплой, мягкой постели, в окружении тончайших драпировок, мебельного ситца с рисунком из розочек, ламп с мягким светом, красивых и дорогих вещей, старательно подобранных Дианой. Было до странности тихо. Только шумел дождь по ту сторону задернутых занавесок и дребезжало оконное стекло под порывами поднявшегося ветра. Западный ветер, проносящийся над пустынными сельскими просторами, прежде чем ворваться в затемненный город, казался ей живым существом. Она лежала неподвижно, уставясь в потолок, и думала о Лондоне, о себе, о том, что она этой ночью, в эту минуту, всего лишь одна из сотен тысяч столичных жителей. Истерзанный бомбежками и пожарами, город продолжал жить благодаря людям, заполняющим его улицы и населяющим его дома. Ист-Энд и верфи были разрушены немецкими бомбами, но Джудит знала, что в уцелевших домах, рядками стоявших вдоль улиц, в уютных гостиных по-прежнему пьют чай, вяжут, читают газеты, говорят, смеются и слушают радио. А те обездоленные, кто лишился дома и кому некуда было деться, каждый вечер собираются на платформах метрополитена и спят под грохот проносящихся поездов; они спускаются сюда за человеческим теплом и компанией, и, уж конечно, им там не в пример веселее, чем в одиночестве.

Но много было и таких, кому некогда сидеть в тепле в эту январскую ночь. Пожарники дежурят на вышках; ответственные за противовоздушную оборону сидят у телефонов в своих продуваемых сквозняками кустарных времянках, курят и коротают долгие часы вахты за чтением «Пикчер пост». Солдаты в увольнении, по двое и по трое, бродят по темным тротуарам в поисках развлечений и в конце концов сворачивают в занавешенные двери какого-нибудь приглянувшегося паба. Проститутки в Сохо торчат в открытых дверях, чтобы не мокнуть под дождем, подставляя свету фонарей ноги в ажурных чулках и туфлях на высоченных каблуках. Молодые офицеры с отдаленных аэродромов и военных баз ужинают со своими девушками в «Савойе», а потом отправляются в «Мирабель», «Багатель» или «Кокосовую рощу», чтобы протанцевать там до утра.

Неожиданно, помимо воли, Джудит стала думать о матери. Не о теперешней, не о той Молли, которая в это самое мгновение на другом конце света подвергается смертельной опасности, — перепуганная, наверно, даже объятая ужасом и уж во всяком случае растерявшаяся. Джудит думала о той, какой она была, какой она помнила ее по Ривервью.

Шесть лет минуло. Но как все изменилось. Столько всего произошло. Золотые годы Нанчерроу, которые, как она воображала, не кончатся никогда; начало войны; трудная зима с Бидди в Аппер-Бикли; Дауэр-Хаус; и наконец, женская вспомогательная служба ВМС.

Ривервью, где прошло ее отрочество, не могло не вызывать щемящих воспоминаний. Пусть это было жилье временное, взятое внаем, никогда им, по существу, не принадлежавшее, но на протяжении четырех лет это был их дом. Ей вспомнился спящий сад в летние вечера, когда синие морские воды накатывали с приливом на илистую отмель; и перестук колес поезда, пробегавшего день-деньской из Порткерриса и обратно. Сойдя с этого поезда, она поднималась к дому по крутой, тенистой дорожке меж деревьев, вбегала в переднюю дверь и звала: «Мама!» И мама всегда была там. В гостиной, за столиком с чаем, в окружении своих собственных, таких милых вещей. Джудит мысленно увидела, как Молли, сидя за туалетным столиком, переодевается к обеду и пудрит свой маленький, аккуратненький нос; услышала, как она на ночь читает книжку маленькой Джесс.

Тихие, бедные событиями годы, никого почти и не бывало у них в доме. Разве что дядя Боб и Бидди, иногда с Недом, приезжали летом на несколько дней. Визиты Сомервилей, рождественские представления для детей в порткеррисском театральном клубе и пасхальные прогулки на Веглос, когда зацветал первоцвет, были самыми яркими моментами в этой размеренной жизни. Один день незаметно переходил в другой, сменялись времена года, и никакие серьезные события не возмущали плавного течения времени. Но а плохого ничего тоже не происходило.

Увы, существовала и оборотная сторона медали. Кроткая, нежная Молли Данбар была далеко не самой лучшей матерью. Боялась садиться за руль своего маленького автомобиля, отказывалась проводить время на сырых пляжах на холодном северном ветру, стеснялась новых людей, была не способна принимать любого рода решения. Перемены всегда страшили ее (Джудит помнила, как она разнервничалась, когда узнала, что ей предстоит отправиться не в знакомый Коломбо, а в неведомый Сингапур). К тому же, она была очень слаба, быстро утомлялась и под любым предлогом спешила удалиться к себе в спальню.

Молли нуждалась в том, чтобы ее постоянно направляли и поддерживали. В отсутствие мужа, который мог бы сказать ей, что и как делать, она обращалась за помощью к женщинам с более сильным, чем у нее, характером — к тете Луизе, Бидди Сомервиль и Филлис. Хозяйство в Ривервью целиком находилось в руках Филлис, это она за всем следила, улаживала дела с торговцами, убирала с глаз подальше Джесс, когда девочка капризничала, чтобы та не донимала мать своим нытьем.

Молли была не виновата в том, что оказалась столь слабой и мягкой — такой уж она родилась. Но легче от этого не становилось. Скорее наоборот. В некоторых женщинах война с ее бедствиями, сумятицей, голодом и лишениями выявила все самое лучшее — непоколебимое мужество, предприимчивость и упорную решимость выжить. Молли Данбар была лишена подобных внутренних ресурсов. Она могла сломаться. Потерпеть поражение. Погибнуть.

«Нет», — услышала Джудит собственный голос, у нее невольно вырвалось это восклицание — мучительная попытка отогнать свои страхи. Она повернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и свернулась калачиком, в позе нерожденного еще младенца, надежно укрытого от всех опасностей в утробе матери, словно так можно было оградить себя от горя и отчаяния. Вскоре она услышала шаги на узкой лестнице — Джереми возвращался из кухни. Вот он прошел через гостиную.

— Ты меня звала? — услышала она его голос. Зарывшись лицом в подушки, она отрицательно мотнула головой.

— Я принес тебе волшебную пилюльку. И стакан воды, чтобы ее запить.

Она не шелохнулась.

— Джудит. — Он сел на край постели рядом с ней, придавленное его весом шерстяное одеяло натянулось у нее на плечах. — Джудит…

В ярости от душивших ее рыданий она рывком перевернулась на спину и вонзила в него взгляд заплаканных глаз.

— Не надо мне никаких пилюль! Ничего не надо! Хочу одного — быть с мамой.

— Дорогая…

— А ты обращаешься со мной, как врач с пациенткой! Ведешь себя как бесчувственный профессионал!

— Я не хотел тебя обидеть.

— Ненавижу себя за то, что не могу быть сейчас рядом с ней.

— Ты не должна винить себя. Столько людей тебя любят!

Ее поведение ничуть не обескуражило Джереми, и под действием его слов ее мгновенная вспышка раздражения погасла, уступив место раскаянию.

— Прости.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Я не знаю, как я себя чувствую.

Он ничего не ответил. Только потянулся за пилюлей, которая и вправду похожа была на крошечную бомбочку, потом взял стакан с водой.

— Сначала выпей это, а потом уж будем говорить. Она с сомнением посмотрела на лекарство.

— Она точно меня не отключит?

— Абсолютно точно. Просто ты почувствуешь себя во сто крат лучше и будешь хорошо спать. На вид она не очень съедобная, но если запить одним большущим глотком, то в горле не застрянет.

— Ладно, — вздохнула она.

— Вот и умница.

Джудит с усилием приподнялась на локте, взяла пилюлю в рот и запила лондонской водопроводной водой с металлическим привкусом. Джереми одобрительно улыбнулся.

— Молодец! Даже не поперхнулась. — Он взял у нее стакан, и она с облегчением упала обратно на подушки. — Может, попробуешь заснуть?

— Нет.

— Хочешь поговорить?

— Так глупо… я не моту перестать думать. Лучше бы ты дал мне таблетку, которая усыпила мою тревогу.

— Увы, такой нет у меня.

В его словах чувствовалось искреннее сожаление.

— Какой идиотизм, мне двадцать лет, а я плачу о маме. Хочу обнять ее, прикоснуться к ней и знать, что ей ничто не угрожает.

Слезы, которые весь этот вечер были наготове, опять навернулись, а она слишком ослабла и махнула рукой ка всякую гордость, чтобы попытаться их сдержать.

— Я думала о Ривервью и о том, как мы жили там с мамой и Джесс… в нашей жизни не происходило ничего значительного … все было так спокойно, так обыкновенно… но, наверно, зто и было счастье. Простое, скромное. Не было причин для беспокойства, ничто не раздирало душу… С тех пор, как мы были вместе, прошло уже шесть лет… и вот теперь…

Она не могла продолжать.

— Понимаю, — печально сказал Джереми, — Шесть лет не шуточный срок. Я так тебе сочувствую.

— И ничего… ничего не известно… Хоть бы письмо, хоть что-нибудь. Чтобы я знала, где они…

— Я понимаю.

— Так глупо…

— Нет, не глупо. Но ты не должна терять надежду. Иногда отсутствие новостей — хорошие новости. Кто знает, может быть, сейчас они как раз на пути в Индию или еще куда-нибудь, где безопасно. Ничего удивительного, что в подобный момент теряется связь, перестает работать почта. Постарайся не впадать в отчаяние.

— Это только слова. Ты просто утешаешь меня.

— Сейчас не время для пустых утешений. Я просто стараюсь рассуждать здраво. Сохранять ясный взгляд на вещи.

— А если бы это были твои родители…

— Я бы места себе не находил, с ума бы сходил от беспокойства. Но мне кажется, я бы постарался сохранить надежду.

Джудит задумалась.

— У тебя мать не такая, как моя.

— В каком смысле?

— Я хочу сказать, она другая.

— Откуда тебе знать?

— Потому что я с ней встречалась, на похоронах тети Луизы. Мы чуть-чуть поговорили потом на чае, устроенном для гостей. Она сильная, рассудительная, практичная. Так и вижу, как она успокаивает по телефону нервных пациентов и никогда ничего не путает, если ее просят передать что-нибудь важное.

— Тебе не откажешь в проницательности.

— Моя мать не такая. Ты видел ее только один раз, в поезде, и тогда мы даже не были знакомы. Она слабая. Нет у нее уверенности в себе, никогда не было. Она мнительна и не умеет о себе позаботиться. Тетя Луиза вечно называла ее дурой, и она ни разу не решилась постоять за себя или попытаться доказать, что это не так.

— Так что ты пытаешься мне втолковать?

— Что я боюсь за нее.

— Она не одна. Рядом с ней твой отец. И Джесс.

— Джесс всего-навсего ребенок, она не в состоянии принимать решения за свою мать.

— Ей десять лет — уже не младенец. В десять лет некоторые девочки дадут фору любому взрослому. Они предприимчивы и готовы во что бы то ни стало добиться своего. Что бы ни случилось и где бы они в результате ни оказались, я уверен, Джесс будет надежной опорой и поддержкой для твоей матери.

— Откуда нам знать!..

Слезы опять полились у Джудит по щекам, и она, нащупав рукой край простыни, попыталась утереть их, да так неумело, что у Джереми сердце дрогнуло от жалости. Он поднялся с кровати и пошел в ванную, намочил там в холодной воде махровую салфетку для лица и нашел полотенце, потом вернулся к ней.

— Вот.

Он взял ее за подбородок, поднял голову и нежно вытер лицо, потом подал ей полотенце, в которое она как следует высморкалась.

— Не думай, что я всегда так реву. В последний раз я плакала, когда погиб Эдвард, но тогда все было иначе. То был как будто конец чего-то. Ужасный, бесповоротный. А сейчас у меня такое ощущение, будто это только начало… чего-то во сто крат ужаснее. — Она судорожно, со всхлипом вздохнула. — Тогда мне не было страшно,

В ее голосе звучало такое отчаяние, что Джереми сделал то, о чем мечтал весь вечер. Он лег рядом с ней, обнял ее и привлек к себе, согревая своей близостью. Безропотно, благодарно принимая эту ласку, она лежала неподвижно, но одну руку положила ему на спину и сжала пальцами толстую шерсть его свитера; в этот момент она напомнила ему грудного ребенка, цепляющегося за материнскую шаль. Он заговорил:

— Знаешь, в детстве, когда у меня бывали неприятности я я был в отчаянии, мать всегда говорила мне в утешение: «Все пройдет. Когда-нибудь ты оглянешься назад и увидишь, что все это осталось позади».

— И что, помогало?

— Не очень. Но в конечном счете она оказывалась права.

— Не могу представить тебя ребенком. Ты всегда был для меня взрослым человеком. Сколько тебе лет, Джереми?

— Тридцать четыре.

— Если бы не война, ты б, наверно, женился, стал отцом семейства. Забавно об этом думать, а?

— Забавнее некуда. Но это маловероятно.

— Почему?

— Работа отнимает все время без остатка. Мне некогда ухаживать за женщинами.

— Тебе надо получить степень и специализироваться. На хирурга или гинеколога. Представь: приемная на Харли-стрит, медная табличка на двери — «М-р Дж. Уэллс, выпускник Королевского хирургического колледжа». И во всю улицу — очередь из богатых беременных дам, жаждущих твоей помощи.

— Какая прелесть.

— Тебе не нравится?

— Боюсь, это не в моем стиле. — А что в твоем стиле?

— Пожалуй, то, чем занимается мой отец. Общая практика. Сельский терапевт, приезжающий к своим пациентам на машине, с собакой на заднем сиденье.

— Какая славная картинка!

Джудит понемногу успокаивалась, но пальцы ее с побелевшими от напряжения костяшками все еще судорожно цеплялись за его свитер.

— Джереми.

— Что?

— Когда ты держался за этот спасательный плот посреди океана, о чем ты думал?

— О том, чтобы продержаться. Чтобы выжить.

— А тебе ничего не приходило на память? Что-нибудь хорошее? Ты не вспоминал приятные моменты, места, где был счастлив?

— Я пытался.

— Что именно ты вспоминал?

— Не помню.

— Ты не можешь не помнить.

Ясно было, что для нее это очень важно, и он, стараясь не обращать внимания на собственное физическое возбуждение, вызванное ее близостью и сознанием, что она в нем нуждается, сделал над собой титаническое усилие и вытащил со дна памяти первые пришедшие в голову разрозненные образы.

— Воскресенья осенью в Труро, когда в соборе звонят к вечерне. Прогулку на береговой обрыв мимо канав, заросших цветами. — И вот уже в сознании вспыхнули картины и звуки, которые и теперь еще наполняли его трепетной радостью. — Нанчерроу. Чуть свет мы с Эдвардом шли купаться, а потом возвращались через сад, зная, что нас ждет обильный, вкуснейший завтрак. Еще вспоминал, как впервые играл в регби за Корнуолл в Твикенхеме и набрал дважды по три очка при проходе с мячом. Как стрелял фазанов в роузлендском лесу в морозное декабрьское утро — я ждал в укрытии, собаки поскуливали, голые ветки деревьев переплетались, точно кружева, на фоне блеклого зимнего неба… Еще — музыку. «Иисус — утоление жаждущих».

— Да, музыка — это нечто непреходящее, правда? Она поднимает нас ввысь. Отрывает от земли,

— Ну вот, я все сказал. Теперь твоя очередь вспоминать.

— У меня голова не работает, я слишком устала.

— Ну, хотя бы что-нибудь, — попросил он. Она вздохнула.

— Ну, ладно… Мой дом, Дауэр-Хаус. В каком-то смысле он еще принадлежит тете Лавинии, потому что слишком многое в нем осталось после нее, и все-таки он — мой. И все в доме, часы, тикающие в холле, вид на море, сосны. И я знаю, что Филлис — там. И что я могу вернуться, когда захочу. Вернуться к себе домой. И остаться там навсегда.

Джереми улыбнулся.

— Вот и держись за эту мысль, пусть она тебе помогает.

Джудит закрыла глаза. Он посмотрел сверху на ее лицо: на длинные ресницы, темнеющие на фоне бледных щек, на очертания рта, безупречную линию челюсти и подбородка. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Ты устала, а мне рано вставать. Думаю, нам обоим пора в постель.

Ее глаза вдруг широко распахнулись, пальцы крепче впились в его спину. Джереми, приказывая себе действовать решительно, начал высвобождаться.

— Я пойду, а ты спи.

Но Джудит моментально взволновалась.

— Нет, не оставляй меня. Пожалуйста. Тебе не надо уходить. Я хочу, чтобы ты остался.

— Джудит…

— Не уходи… — И она добавила, как будто его требовалось убедить разумными доводами: — Кровать двуспальная, места полно. Ты мне не помешаешь. Прошу тебя.

Джереми колебался, разрываясь между желанием и здравым смыслом. В конце концов он сказал:

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Почему же нет?

— Потому что, если я останусь на ночь здесь, то, скорей всего, между нами случится неизбежное.

Ее это заявление не шокировало, да и особого удивления не вызвало.

— Это неважно, — сказала она.

— Что значит «неважно»?!

— Я хочу сказать, если ты хочешь, то я не против.

— Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Думаю, мне бы очень понравилось. — Внезапно она улыбнулась. На протяжении всего этого вечера он почти не видел ее улыбки и теперь почувствовал, как в душе у него see перевернулось и здравый смысл разом покинул его. — Ничего страшного, Джереми. Это будет не в первый раз.

— Эдвард… — проговорил он,

— Да, он.

— Если я займусь с тобой любовью, ты будешь думать о нем?

— Нет, — ответила она твердо. — Я не буду думать об Эдварде, Я буду думать о тебе. Здесь. В Лондоне. Когда ты мне так нужен. Я не хочу, чтобы ты уходил. Хочу, чтобы ты любил меня, хочу чувствовать себя под твоей защитой.

— Я не могу заниматься с тобой любовью в одежде.

— Так иди разденься.

— Не могу — ты держишь меня за свитер.

Она опять улыбнулась. Ее пальцы разжались, но он по-прежнему лежал неподвижно.

— Я тебя отпустила, — сказала она.

— Я ужасно боюсь оставить тебя — вдруг ты исчезнешь.

— Не бойся.

— Я вернусь через две минуты.

— Постарайся управиться за одну.


— Джудит. — Голос издалека, из темноты. — Джудит. Она пошевелилась. Вытянула руку, желая дотронуться до него, но кровать была пуста. Она заставила себя открыть глаза. Ничего не изменилось. Спальню освещала лампа, занавески задернуты — все точно так же, как было, когда она стала засыпать. Джереми сидел подле нее на краю постели. Он был в форме, лицо гладко выбрито. На нее повеяло чистотой и душистым мылом.

— Я принес тебе чай.

— Который час?

— Шесть утра. Я ухожу.

Шесть часов. Она потянулась, зевнула и рывком села в постели. Он подал ей чашку дымящегося чая. Еще не очнувшись окончательно, она заморгала, прогоняя сон.

— Когда ты встал?

— В половине шестого.

— Я ничего не слышала.

— Знаю.

— Ты чего-нибудь поел?

— Да. Яйцо и ломтик бекона.

— Ты должен забрать все свои деликатесы с собой. Неразумно оставлять их тут.

— Не беспокойся. Я уже упаковался. Хотел только попрощаться. И сказать «спасибо».

— Ах, Джереми, это я должна тебя благодарить.

— Это было чудесно. Бесподобно.

Ни с того ни с сего Джудит почувствовала легкую неловкость. Она потупилась и принялась маленькими глоточками прихлебывать обжигающий чай.

— Как ты теперь себя чувствуешь? — спросил он.

— Лучше. Только голова немножко тяжелая.

— А горло?

— Прошло.

— Побереги себя, ладно?

— Обязательно.

— Когда тебе нужно быть в Портсмуте?

— Сегодня вечером.

— Может быть, тебя уже дожидается там письмо от родных.

— Да. — Она неожиданно загорелась надеждой. — Да, очень может быть.

— Постарайся не слишком волноваться. И береги себя. Жаль, что мне надо уходить. Мы о многом не успели поговорить. А теперь уже времени нет.

— Главное, чтобы ты не опоздал на поезд.

— Я напишу. Как только выдастся свободная минута. Напишу и попытаюсь высказать все, что хотел сказать тебе вчера. На бумаге, возможно, у меня выйдет гораздо лучше.

— У тебя и так неплохо вышло. Но очень приятно было бы получить от тебя письмо.

— Мне пора. Прощай, Джудит, милая.

— Если ты возьмешь у меня из рук чашку, я попрощаюсь с тобой как следует.

Засмеявшись, он взял у нее чашку с блюдцем, и они крепко обнялись и поцеловались — как друзья, какими были всегда, а теперь еще и как любовники.

— Только не тони больше, Джереми.

—Постараюсь.

—И напиши, как обещал.

— Напишу. Рано или поздно.

— Пока ты не ушел, сделай для меня одну вещь.

— Какую?

— Раздерни занавески, чтобы я могла видеть рассвет.

— Рассветет еще нескоро, часа через два.

— Ничего, я подожду.

Он выпустил ее из объятий, встал и, нагнувшись, выключил лампу. Потом подошел к окну, и она услышала, как он раздвигает шелковые занавески и поднимает светомаскировочные шторы. За окном в это зимнее утро было еще темным-темно, но дождь перестал и ветер стих.

— Ага, отлично.

— Мне пора,

— Прощай, Джереми.

— Прощай.

В темноте ничего не было видно, но она слышала, как он прошел по комнате, открыл дверь и тихо прикрыл ее за собой. Ушел. Джудит упала на подушки и почти в ту же секунду заснула.

Проснулась она только в одиннадцатом часу, так что ей не довелось увидеть, как занимается заря. Вместо этого она застала день, пасмурный, но с проглядывающими кое-где сквозь тучи клочками бледно-голубого неба. Она подумала о Джереми, которого в этот миг поезд с грохотом мчал на север, в какой-нибудь Ливерпуль, Инвергордон или Росайт, Потом подумала о прошедшей ночи и улыбнулась про себя, вспомнив ласки Джереми, бесконечно нежные и вместе с тем искусные. Момент нежданного волшебства и восторга.

Джереми Уэллс. Теперь все стало по-другому. Прежде они никогда не писали друг другу. Но он пообещал, что напишет. Это означало, что впереди ее ждет нечто особенное.

А пока она опять осталась одна. Лежа в постели и прислушиваясь к своему самочувствию, Джудит поняла, что уже вполне здорова. Простуда, грипп, инфекция — что бы это ни было, все прошло, и исчезли неприятные симптомы — головная боль, усталость, депрессия. Насколько это заслуга лично Джереми Уэллса, а не его лекарства и крепкого, продолжительного сна, — сказать было трудно. Как бы там ни было, суть дела от этого не менялась. Джудит снова пришла в себя и, как обычно, была полна энергии.

Вот только на что ее потратить? Вернуться на службу она должна была только вечером, однако перспектива ничем не заполненного, проведенного в одиночестве воскресенья в военном Лондоне, не скрашенного даже звоном церковных колоколов, не радовала. К тому же, в подсознании засела мысль о письме из Сингапура. Чем больше Джудит об этом думала, тем все более проникалась уверенностью, что оно уже в почтовом ящике, в регистратуре. Мысленно она видела, как оно лежит там и дожидается ее, и внезапно стало важно вернуться в Портсмут как можно скорее. Она отбросила одеяло и вскочила с кровати, прошла в ванную, отвернула краны до отказа и набрала целую ванну горячей воды.

После ванны она оделась, собрала вещи и наскоро прибралась в доме — сняла постельное белье, сложила простыни; спустившись в кухню, вынула все из холодильника и отключила его. Джереми, как истый моряк, оставил после себя на кухне образцовый порядок. Джудит нацарапала записку для миссис Хиксон, положила ка нее пару монет по полкроны, подхватила сумку и вышла, захлопнув за собой переднюю дверь. Доехав на метро до вокзала Ватерлоо, она села на первый же поезд до Портсмута, а там, рядом с руинами ратуши, куда попала бомба, остановила такси. К двум часам она была уже возле своей казармы. Рассчитавшись с водителем, она зашла через главный вход и прошла в регистратуру, где за столом сидела, грызя от скуки ногти, старшая дежурная, барышня с кислым и серым лицом.

— Что-то вы рановато, — сказала она.

— Да, рановато.

— Разве у вас не до вечера увольнительная?

— До вечера.

— Понятно… — Старшая дежурная бросила на нее подозрительный взгляд, как бы говорящий: от этой хорошего не жди. — Бывают же люди…

Эта реплика как будто не требовала ответа, поэтому Джудит промолчала. Только расписалась в журнале и пошла к почтовым ящикам. В ячейке под буквой «Д» лежала тощая стопка писем. Она вынула ее целиком и стала перебирать конверты. Рядовая Дербридж. Старшина Джоун Дейли. А следом, на дне, тонкий голубой конверт авиапочты… на нем почерк ее матери. Конверт был мятый и такой замызганный, словно побывал в невероятных переделках и уже дважды облетел вокруг света. Джудит положила остальные письма обратно и стояла, глядя на него. Первым ее побуждением было распечатать и прочесть письмо прямо тут же, на месте, но регистраторша не сводила с нее недружелюбного взгляда, а Джудит не хотелось, чтобы за ней наблюдали, поэтому она взяла свою сумку и направилась по бетонной лестнице наверх в квартиру, чтобы уединиться в крошечной, стылой комнатушке, служившей им со Сью спальней. По случаю воскресенья в здании было пусто. Сью, по всей видимости, находилась на вахте. Не раздеваясь (лишь сняв шапку), Джудит села на нижнее место двухъярусной койки, вскрыла конверт и вынула оттуда несколько сложенных вдвое листков тонкой авиапочтовой бумаги, исписанных рукой ее матери. Она развернула страницы и стала читать.


«Орчард-роуд, Сингапур.

16 января.

Любимая Джудит!

У меня мало времени, так что буду краткой. Завтра мы с Джесс отплываем на теплоходе «Раджа Саравака» в Австралию. Четыре дня назад японцы овладели Куала-Лумпуром и, как ураган, приближаются к Сингапуру. Еще под Новый год поговаривали, что, по мнению губернатора, всем bouches inutilesследует покинуть остров. Имеются в виду женщины и дети, и я подозреваю, что по-французски это звучит не так оскорбительно, как в переводе — «лишние рты». С тех пор как пал Куала-Лумпур, отец, как практически и все остальные в городе, мотался целыми днями по конторам судоходных компаний, пытаясь раздобыть для нас с Джесс билеты на корабль. Да еще к нам потоком хлынули бежениы, так что вокруг страшный кавардак и смятение. Тем не менее, только что (11 часов утра) твой отец, появился и сообщил, что достал два места на теплоход (не иначе как дал кому-то взятку) и завтра утром мы отплываем. Разрешается взять только по одному небольшому чемодану на человека: места для багажа нет, на судне яблоку негде упасть. Папа вынужден остаться. Он не может с нами ехать — на нем лежит ответственность за контору компании и за своих подчиненных. Я страшно боюсь за него и с ужасом думаю о разлуке. Если бы не Джесс, я бы рискнула и осталась, но, как всегда, мне приходится в душе разрываться надвое. Мы бросаем слуг, дом и сад, и у меня такое чувство, будто меня с корнем вырывают из земли.

Джесс очень расстроилась из-за того, что нам придется покинуть Орчард-роуд и расстаться с А-Лином, Амой и садовником. Со всеми ними, ее друзьями. Но я сказала ей, что мы поплывем через море, это будет захватывающее приключение, и сейчас они с Амой укладывают ее чемодан. У меня нехорошее предчувствие, но я твержу себе, что нам несказанно повезло. Когда мы прибудем в Австралию, я пошлю тебе телеграмму с новым адресом, чтобы ты знала, куда писать. Пожалуйста, дай знать обо всем Бидди, у меня нет времени написать ей».


Письмо было начато обычным почерком Молли Данбар — ровным и аккуратным, как у школьницы. Но по мере того как оно подходило к концу, почерк неуклонно портился, и теперь это были уже какие-то лихорадочные, покрытые кляксами каракули.


«Странно, но у меня в жизни то и дело бывают моменты, когда я вдруг начинаю задавать себе вопросы, на которые нет ответа. Кто я? Что я здесь делаю? И куда я иду? Сейчас все это как будто обретает ужасающую реальность и похоже на навязчивый кошмар, который снова возвращается. Как бы я хотела попрощаться с тобой по-человечески, но сейчас мне ничего не остается, кроме этого письма. Если что-нибудь случится со мной и с папой, ты ведь позаботишься о Джесс, правда? Я так тебя люблю. Думаю о тебе все время. Я напишу из Австралии. Родная моя Джудит!

Мама».


Это было последнее письмо от Молли. Три недели спустя, пятнадцатого февраля, японцы вступили в Сингапур. И после этого — ничего.


«Корабль „Сазерленд“,

Центральный почтамт, Лондон.

21 февраля 1942 г.

Дорогая Джудит!

Я обещал, что рано или поздно напишу, и похоже, получилось скорее поздно, чем рано, ведь уже почти месяц прошел со дня нашей встречи. Я мог бы черкнуть на скорую руку несколько строк, но из этого было бы мало толку, и я знал, что если и замешкаюсь, то ты меня поймешь и простишь.

Мой адрес умышленно вводит в заблуждение. Наш корабль вовсе не втиснут в какой-нибудь ящик на лондонском Центральном почтамте, а стоит на ремонте на бруклинской верфи — мечта каждого британского моряка. В Нью-Йорке нас встречают с распростертыми объятиями, сроду не видывал такого гостеприимства. Не успели мы благополучно стать в сухом доке на ремонтные работы, как пошло-поехало — вечеринки, приемы, развлечения. Меня и помощника капитана (Джока Куртина, австралийца) тут же повезли на коктейль в роскошную квартиру на восточной стороне Центрального парка, где с нами носились как с какими-то героями и вообще баловали незаслуженным вниманием. На этом приеме (а их было столько, что никакая печень не выдержит) мы познакомились с очаровательной парой, Элайзой и Дэйвом Барманнами, которые тут же пригласили нас на выходные в свой дом на Лонг-Айленде. В назначенное время они заехали за нами на «кадиллаке» и доставили по лонг-айлендской автостраде сюда, в свое загородное жилище. Это большой, старый деревянный дом в деревне под названием Лиспорт, на южном берегу Лонг-Айленда. Два часа мы сюда добирались, и поездка была скучная, по дороге не попадалось ничего примечательного — одни рекламные щиты, забегаловки да стоянки подержанных автомобилей. Сама деревня, однако, расположена в стороне от магистрали, и здесь чудесно: зеленая трава, частоколы, тенистые деревья, аптека, пожарное депо и деревянная церковь с высокой колокольней. Такой я всегда и представлял себе Америку, знаешь, как в тех старых фильмах, которые мы когда-то смотрели, где все эти девушки в полосатых льняных платьях выходят в конце концов замуж за парней с соседнего двора.

Дом стоит у воды, к берегу спускаются зеленые лужайки. (Это еще не океан, потому что Грейт-Саут — что-то вроде лагуиы, отделенной от моря песчаной косой Файр-Айленда. А за Файр-Айлендом уже начинается Атлантика.) Есть поблизости и маленькая пристань с развевающимся звездно-полосатым флагом и множеством прелестных яхт и парусных шлюпок на якоре.

Такова в общих чертах окружающая обстановка. На улице холод, хотя и приятный — сухой и бодрящий. Чудесное утро. А здесь, где я пишу это письмо, сидя за столом и глядя в окно поверх летнего флигеля и плавательного бассейна, удивительно тепло — за декоративными решетками скрыты батареи центрального отопления. Благодаря чему дом обставлен по-летнему: голый, без ковров, паркет, белые хлопчатобумажные занавески, всюду — светлые, свежие тона, и пахнет смесью кедра, пчелиного воска и масла для загара. У нас с Джоком по отдельной спальне со своей собственной ванной. Короче, ты уже поняла, что мы тут купаемся в роскоши.

Как я уже сказал, доброта и радушие наших хозяев просто не знают границ, даже неловко делается — ведь нам фактически нечем их отблагодарить. Судя по всему, это — неотъемлемая черта американского характера, и, по моей теории, восходит она ко временам первых колонистов. Поселенец, завидя облачко пыли, велел жене бросить в котелок, еще парочку картофелин. Правда, в то же самое время (оборотная сторона американской медали) он тянулся за своим ружьем.

Все, обо мне больше ни слова, теперь буду говорить о тебе. Я думаю о тебе каждый день, есть ли какие-нибудь новости о твоих родных? Падение Сингапура — форменная катастрофа, возможно, тягчайшее поражение за всю историю Британской империи. Совершенно очевидно, что оборона города была организована бездарно, все наши действия — одна сплошная ошибка. Конечно, для тебя это небольшое утешение, если до сих пор нет никаких известий. Но не забывай, что война кончится — пусть это случится не так скоро, — и я уверен, что придет день, когда вы снова будете вместе. Плохо, что Красный Крест на Востоке не имеет возможности связаться с родными пропавших… Военнопленные в Германии, по крайней мере, находятся под его защитой. Но, как бы там ни было, я не теряю надежды, думая о вас. И о Гасе Каллендере. При мысли о нем меня всякий раз охватывает мучительное чувство вины. Сам я катаюсь как сыр в масле, а каково-то ему сейчас, бедняге! Впрочем, предаваться самобичеванию всегда было бессмысленным занятием».


Джереми положил ручку, отвлеченный видом из окна: маленький паром, попыхивая дымком, полз через спокойные серебристые воды залива Лонг-Айленд-Саунд в направлении Файр-Айленда. Он уже исписал несколько страниц, а до сути не добрался. Ему вдруг пришло на ум, что он бессознательно тянет время из страха, что не сумеет найти нужных слов —слишком важным было то, что он хотел сказать. Он начал письмо так бойко, но теперь, когда подступил к самому главному, уверенности поубавилось. Он следил глазами за паромом, пока тот не скрылся из виду за густыми зарослями кустарника. Потом взял ручку и принялся за продолжение письма.


«То,что я встретил тебя в Лондоне, застал в доме Дианы, было нежданным и драгоценным подарком судьбы. И как хорошо, что я оказался там в тот момент, когда тебе нездоровилось и когда тебя снедала тревога. Та ночь с тобой, когда ты открыла мне свою душу и обратилась ко мне за утешением (надеюсь, не напрасно), стала в моем воспоминании чем-то вроде маленького чуда. Никогда я не забуду, какая ты была.

Правда заключается в том, что я тебя люблю. И, наверно, любил всегда. Но я не осознавал этого вплоть до тою самого дня, когда ты вернулась в Нанчерроу и я услышал, как у тебя в спальне играет «Утоление жаждущих», и понял, что ты снова дома. По-моему, ты писала письмо своей матери. В ту минуту я наконец понял, как много ты для меня значишь.

Влюбляться во время войны, связывать себя обязательствами — довольно глупый эксперимент, и я убежден, что ты думаешь так же. Ты любила Эдварда — он погиб; кто захочет пройти через такое во второй раз? Но когда-нибудь война закончится; даст Бог, все мы благополучно доживем до этого дня; и тогда вернемся в Корнуолл, к прежней жизни. Когда это произойдет, я бы больше всего на свете хотел, чтобы мы опять были вместе, потому что теперь я не могу представить свое будущее без тебя».


На этом месте он остановился опять, отложил ручку, взял исписанные листки и прочитал их. Последний абзац показался ему слишком высокопарным. Он знал, что не принадлежит к тем счастливцам, которые умеют выражать на бумаге свои чувства. Роберт Бернс и Роберт Браунинг были способны передать страсть в нескольких отточенных стихах, но Джереми Уэллс не обладал поэтическим даром. Приходилось удовлетворяться тем, что получалось, и потому его терзала мучительная неуверенность.

В конце концов заветным его желанием стало жениться на Джудит, но имел ли он право даже заикнуться об этом? Много старше ее, он — к чему обманывать себя? — вряд ли был для нее блестящей партией. Будущее не сулило ему ничего более интересного, чем жизнь сельского врача, к тому же, с весьма скромным достатком. А Джудит, благодаря своей покойной тетке, девушка обеспеченная. Не подумает ли она, не скажут ли люди, что он охотится за ее богатством? Он предлагал ей стать женой сельского доктора, зная по собственному опыту, что это значит: бесконечные телефонные звонки, от которых нет покоя ни днем, ни ночью, испорченные праздники, еда когда попало. Конечно, она заслуживает лучшего. Ей нужен мужчина, с которым она получит то, чего никогда не знала, — спокойную семейную жизнь… плюс доход, соответствующий ее собственному. Она выросла и стала так прелестна, так обворожительна… при одной мысли о ней сердце у него замирало… мужчины будут сходить по ней с ума. Не будет ли чудовищным эгоизмом с его стороны просить ее руки сейчас, именно в этот момент?

Но, пожалуй, он зашел уже слишком далеко, чтобы остановиться на полпути. Терзаясь сомнениями, Джереми опять потянулся за авторучкой и, стиснув зубы, двинулся дальше.


«Я говорю тебе все это, не имея ни малейшего представления о чувствах, которые ты испытываешь ко мне. Мы всегда были дузьями — по крайней мере, мне хотелось так думать, — и я бы хотел, чтобы так оно было и впредь, поэтому боюсь сказать что-нибудь не то и навсегда испортить наши добрые отношения. Так что на данный момент довольно будет и этого моего объяснения. Но, пожалуйста, напиши мне как можно скорее, чтобы я знал, какие чувства ты ко мне питаешь и могу ли я надеяться на то, что когда-нибудь ты согласишься соединить свою жизнь с моей.

Я так тебя люблю! Надеюсь, это не огорчит и не расстроит тебя. Знай лишь — я буду ждать сколько потребуется, до тех пор, пока ты не будешь готова стать моей женой. Прошу тебя, напиши мне поскорее, я так волнуюсь.

Моя любимая Джудит, навеки твой

Джереми».


Все. Он окончательно отложил ручку, провел рукой по волосам и застыл, мрачно уставясь на письмо, за сочинением которого просидел все утро. Может быть, не стоило и тратить время. Может, лучше разорвать его, забыть все, написать другое письмо, ничего не требуя от нее. С другой стороны, если бы он сделал так…

— Джереми!

Его искала хозяйка дома, и он обрадовался, что его отвлекли.

— Джереми!

— Я здесь! — Он быстро собрал странички письма и сунул их под верхнюю обложку своего блокнота. — В гостиной!

Он повернулся на стуле к открытой двери. Она вошла, высокая, загорелая, с серебристо-золотистыми волосами, такими пышными и блестящими, как будто над ними только что поработал первоклассный парикмахер. На ней был легкий шерстяной костюм и полосатая рубашка с жестким воротничком и массивными золотыми запонками на манжетах, туфли-лодочки на высоких каблуках подчеркивали американскую грацию ее длинных ног. Услада глаз, Элайза Барманн.

—Мы приглашаем вас на обед в клубе. Выезжаем через пятнадцать минут. Успеете?

—Разумеется. — Он собрал свои письменные принадлежности и поднялся. — Простите, я не думал, что уже так поздно.

—Вы написали свое письмо?

— Почти.

—Хотите его отправить?

—Нет… может быть, у меня появится желание еще что-нибудь добавить. Попозже. Я отправлю его, когда вернусь на корабль.

— Как скажете.

— Пойду приведу себя в порядок…

— Ничего официального, довольно будет галстука. Дейв спрашивает, не хотите ли вы сыграть после обеда партию в гольф.

— У меня нет клюшек. Она улыбнулась.

— Это не проблема. Можно одолжить у пресс-атташе. И не торопитесь, спешить некуда. Вот только неплохо было бы перед отъездом пропустить по мартини.


Конец апреля и конец долгого дня. Джудит закончила печатать письмо для капитан-лейтенанта Кромби (с копиями для капитана «Экселлент» и начальника управления морской артиллерии) и выдернула листы из машинки.

Было почти шесть часов. Две другие девушки-машинистки из ЖВС, с которыми она работала в одном кабинете, уже все закончили и уехали на велосипедах обратно на квартиры. Но капитан-лейтенант Кромби под вечер заявился с этим пространным документом, имеющим аж целых два грифа — не только «Совершенно секретно», но и «Срочно», и Джудит скрепя сердце осталась его перепечатывать.

Она устала. Весь день стояла прекрасная погода, дул теплый весенний ветерок, и нарциссы в саду у капитана беспокойно кивали своими желтыми головками. В полдень, по дороге на обед (тушеная баранина с картошкой и вареный пудинг с черносливом), она на минуту остановилась поглядеть на поднимающиеся к небу зеленые склоны и зубчатый гребень горы Портсдаун и, вдыхая аромат свежескошенной травы, чувствуя, как деревья наливаются соком, ощутила во всем теле трепетный отклик, рожденный весенним обновлением и пробуждением жизни. Мне двадцать лет, подумала она, такое бывает только однажды и никогда больше не повторится. Ей страстно захотелось вырваться на свободу, гулять, обследуя окрестности, — подняться на холм, дышать чистым воздухом, лежать на упругом дерне, слушать шелест ветра в траве и пение птиц. Вместо всего этого — полчаса на то, чтобы расправиться с бараниной, и надо возвращаться опять в душный барак, служивший временным штабом для отдела обучающих технологий.

Первую копию напечатанного документа она отложила в сторонку, чтобы потом присоединить к соответствующему делу, а три экземпляра, сделанные под копирку, вложила в картонную папку и понесла на подпись.

Чтобы добраться до шефа, ей нужно было выйти из кабинета машинисток и пройти через главный офис, где еще сидели за столами старший лейтенант Армстронг и капитан Бартон. Они даже голов не подняли, когда она вошла. Если не презрение, то, во всяком случае, профессиональное равнодушие было здесь в порядке вещей. В дальнем конце находилась дверь с табличкой «ООТ».

Страсть к сокращениям была манией военного времени. Большая часть рабочего времени капитан-лейтенанта Кромби уходила на попытки пробудить у начальства интерес к дальнейшей разработке аппарата под названием ИВИ, что означало: «искусственный визуальный инструктор». Джудит, которая последние шесть месяцев только и делала, что печатала письма об этой проклятой штуковине, для себя расшифровывала эту аббревиатуру иначе — «индивидуальный военный идиотизм». Вскоре после Нового года капитан-лейтенант праздновал день рождения, и Джудит, полагая, что капелька юмора никогда не помешает, подарила ему открытку со стишком собственного сочинения:


ИВИ — ваш последний прожект.

На который ушло столько смет.

Небольшая модификация,

Заключительная апробация —

И получится славный мотоциклет.


Шутка не удалась. Капитан-лейтенанту Кромби, озабоченному приближением пенсионного возраста, перспективами повышения на службе и платой за обучение сына-школьника, было не до смеха. Поэтому открытку постигла печальная участь — два дня спустя Джудит обнаружила ее в мусорной корзине.

— Входите.

Он сидел у себя за столом с каменным лицом. Временами он был похож на человека, страдающего от язвы желудка.

— Ваше письмо, сэр. Я и конверты отпечатала. Если вы сейчас проверите и дадите мне знать, то я отправлю все сегодня же вечером.

Он взглянул на часы.

— Ого, уже так поздно! Разве вам не пора домой?

— Если я не вернусь к семи, то останусь без ужина.

— Нельзя допустить этого. Принесите мне конверты, и я сам обо всем позабочусь. А вам не придется голодать.

Надо сказать, с виду этот человек был гораздо суровее, чем в действительности. Сделав такое открытие, Джудит перестала его бояться. Когда пал Сингапур и она потеряла связь с родными, он стал проявлять чрезвычайную заботу о ней, интересовался, нет ли новостей; их все не было, и он тактично перестал спрашивать.

Он жил с женой и сыном в своем доме в Фэреме и, вскоре после того как страну потрясла весть о сдаче Сингапура, пригласил Джудит к себе на воскресный обед. У нее не было ни малейшего желания ехать, но, тронутая его вниманием, она приняла приглашение с лучезарной улыбкой, будто оно сулило ей массу приятного.

По воскресеньям на Фэрем не ходили автобусы, и ей пришлось проделать пять миль на велосипеде, чтобы добраться до ничем не примечательного дома Кромби. Визит этот оказался еще более неудачным, чем поздравительная открытка. Миссис Кромби явно подозревала, что у мужа шашни на службе, а сам капитан-лейтенант не блистал в искусстве легкой беседы. Дабы отвести подозрения, Джудит через слово называла его «сэр» и большую часть времени провела на полу в гостиной, помогая маленькому сынишке Кромби, возившемуся с конструктором, сооружать ветряную мельницу. Она с большим облегчением вздохнула, когда настало время сесть на велосипед и отправиться в долгий обратный путь.

Но пригласил ее шеф из самых добрых побуждений.

Оставив его просматривать текст письма, Джудит вернулась к себе в бюро, накрыла пишущую машинку чехлом, взяла конверты, шинель, шапку. Лейтенант Армстронг и капитан Бартон тоже решили закончить на сегодня дела и наводили порядок на своих письменных столах. Лейтенант Армстронг закурил сигарету и, когда Джудит проходила мимо, обратился к ней:

— Мы идем выпить в «Корону и якорь». Не хотите с нами?

Джудит улыбнулась. Они явно решили расслабиться.

— Спасибо, но боюсь, у меня нет времени.

— Жаль.

Вернувшись к шефу, она аккуратно сложила письма, запечатала их в конверты и положила в ящик для исходящих бумаг.

— Если это все, я пойду…

— Спасибо, Джудит. — Он поднял на нее глаза и неожиданно улыбнулся. Она была бы рада, если бы он улыбался почаще. То, что он назвал ее по имени, тоже случай исключительный. Джудит подумала, что при такой сухой и ревнивой жене немудрено быть мрачнее тучи, и ей стало жаль его.

— Пустяки, — ответила она, надела шинель и застегнула пуговицы. Он откинулся на спинку кресла и наблюдал за ней.

— Когда вы последний раз брали отпуск? — внезапно спросил он.

— В Рождество?.. — Она уже едва помнила.

— Пора вам отдохнуть.

— Хотите от меня избавиться?

— Как раз напротив. Но у вас усталый вид.

— Зима была долгая.

— Подумайте. Могли бы съездить в Корнуолл. Проведать свой дом. Взять весенний отпуск.

— Посмотрим.

— Если хотите, я переговорю с вашим командиром. Джудит испуганно затрясла головой.

— Нет-нет, это совсем не обязательно. Знаю, мне причитается короткий отпуск. Может быть, в ближайшем будущем я и подам заявление…

— Думаю, так будет лучше. — Он выпрямился и опять стал по-всегдашнему резок. — Вы свободны!

Она с признательностью и симпатией ему улыбнулась.

— Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, Данбар.

Она вышла в золотой весенний вечер, села на велосипед; пересекла пешеходный мостик, проехала по Стэнли-роуд и выбралась на шоссе, идущее на север, за город. Крутя педали, она думала об отпуске в Корнуолле… всего на несколько деньков. Побыть с Филлис, Бидди и Анной, послоняться по дому или, стоя на коленках, подставив плечи солнцу, выполоть сорняки из-под розовых кустов. Надо обмазать креозотом «хижину» к предстоящему лету и, быть может, заняться поисками нового садовника. И нужно-то ей всего несколько дней… короткий отпуск, с пятницы до вторника.

Когда оборвалась связь с родными, больше всего, пожалуй, она страдала от сознания того, что больше не будет писем. Она так долго, почти семь лет, жила с маленькой радостью на душе — предвкушением регулярно приходящего конверта, полного обыденных и незначительных, но от того не менее драгоценных новостей из Сингапура, что у нее выработался условный рефлекс, и теперь всякий раз, возвращаясь в казарму, она вынуждена была напоминать себе, что ей нечего искать в ячейке под буквой «Д».

Даже обещанного письма от Джереми Уэллса. Больше двух месяцев прошло с тех пор, как они встретились в Лондоне и он ушел, оставив ее в постели Дианы. «Я напишу, —обещал он, — обязательно напишу, мне так много надо сказать тебе». Она поверила ему, но письма все не было. Ужасное разочарование! Неделя шла за неделей, и она начала сомневаться — и в нем, и в себе. Невольно приходила на ум неутешительная мысль, что Джереми занялся с ней любовью по той же самой причине, что и Эдвард. В конце концов, это она сама, в своем болезненном состоянии и в расстроенных чувствах, умолила его не уходить, остаться с ней и спать с ней. «Любимая Джудит», — назвал он ее, но не было ли в его нежности больше жалости, чем любви? «Я напишу», — пообещал он, — и не написал; а теперь она уже и ждать перестала.

Иногда она подумывала о том, чтобы написать самой. Пожурить его шутливо: «Ах ты, негодник этакий! Я тут жду, жду, извелась вся, ты же сказал, что напишешь. Никогда в жизни больше тебе не поверю!» Что-нибудь в этом роде. Но она боялась показаться навязчивой, отпугнуть его своей напористостью, как отпугнула Эдварда признанием в вечной любви.

В конце концов, идет война, весь мир объят ею, точно пожаром, и сейчас не время для торжественных клятв (как пытался втолковать ей Эдвард). И не то время, чтобы выполнять обещания.

Однако, с другой стороны, это же не Эдвард, это — Джереми Уэллс, сама честность, верность, надежность. Оставалось предположить лишь, что по зрелом размышлении, взвесив все как следует, он одумался. Вдали от Джудит в нем возобладал здравый смысл. Их любовь в Лондоне была не более чем кратким эпизодом, интерлюдией очаровательной, но мимолетной и слишком несерьезной, чтобы ради нее рисковать их безмятежной многолетней дружбой.

Стараясь судить трезво, не поддаваясь эмоциям, Джудит уверяла себя, что все прекрасно понимает. Но это было неправдой. Она не понимала. На самом деле, она не только разочаровалась в Джереми, но и смертельно на него обиделась.

Эти невеселые размышления сопровождали ее всю дорогу до казармы. Она объехала безобразное здание кругом, поставила велосипед на стоянке позади дома и прошла в регистратуру. Дежурила нынче старшая по казарме, пышногрудая дамочка лет тридцати пяти, до войны служившая экономкой в частной приготовительной школе для мальчиков.

— А, Данбар… Заработались?

— В последнюю минуту свалились кое-какие письма.

— Бедняжка! Какая досада. Вам звонили, я положила записку в ваш ящик.

— Да? Спасибо…

— Советую вам пошевеливаться, не то останетесь без харчей.

— Знаю.

Джудит расписалась в журнале, подошла к почтовым ящикам и обнаружила письмо от Бидди и клочок бумаги, на котором офицерша написала: «Рядовой Данбар. Звонила Лавди Кэри-Льюис. Пожалуйста, позвоните».

Лавди? Зачем она звонила?

Но выяснить это до ужина времени уже не оставалось, поэтому Джудит направилась прямиком в столовую и съела ломтик солонины, жареную картофелину и порцию переваренной капусты. На десерт был кусок бисквита с пышной шапкой сливового джема. Он выглядел настолько неаппетитно, что она не стала его есть и пошла наверх в свой закуток, где у нее было припасено немного яблок на случай, если захочется чего-нибудь пожевать. Взяв яблоко, она опять спустилась вниз и пошла искать свободный телефон. Автоматы, которых было всего три штуки, располагались в стратегически важных точках казармы, и по вечерам возле любого из них обычно собиралась толпа девушек, которые сидели на ступеньках, дожидаясь своей очереди, и жадно ловили каждое слово той, что говорила в данный момент. Но этим вечером Джудит повезло. Видно, теплая погода выманила всех на улицу, и в ее распоряжении оказался свободный автомат.

Она набрала номер Нанчерроу, опустила монеты и стала ждать.

— Нанчерроу.

Она нажала кнопку, и монеты, звякнув, провалились внутрь,

— Кто это?

— Афина.

— Афина, это Джудит. Лавди просила меня позвонить.

— Погоди, сейчас позову ее. — Она крикнула сестру, да так зычно, что у Джудит чуть не заложило ухо. — Сейчас подойдет.

— Как Клементина?

— Чудесно. Ты звонишь из автомата?

— Да.

— Тогда не будем говорить, дорогая, а то ты без единого шиллинга останешься. Увидимся как-нибудь. Передаю трубку Лавди.

— Джудит! Спасибо, что позвонила. Ты уж извини. Я хотела с тобой поговорить, но мне сказали, что ты на службе. Мне всего одной минутки хватит. Мы с мамой в выходные едем в Лондон, остановимся на Мьюз. Пожалуйста, приезжай тоже. Сможешь? Постарайся!

— В Лондон? Зачем тебе понадобилось в Лондон, ты же его ненавидишь.

— Я тебе объясню. Мы едем вместе, И мне, серьезно, надо с тобой встретиться. — Лавди была как будто слегка не в себе. — Мне так много нужно рассказать тебе. Так приедешь? Сможешь освободиться?

— Ну, я могла бы попробовать отпроситься на выходные…

— Да? Отпросись обязательно. Скажи, что это крайне важно. Вопрос жизни и смерти. Мы с мамой поедем завтра, на поезде. Для «бентли» нет горючего. Завтра четверг. Когда ты сможешь приехать?

— Не знаю. Как получится. Не раньше субботы.

— Отлично! Даже если мама уйдет, я весь день буду дома. Буду ждать, а в крайнем случае позвони…

— А если у меня не получится…

— Да получится, получится непременно. Придумай какой-нибудь предлог. По семейным обстоятельствам… все что угодно. Это очень, очень важно.

— Я попробую…

— Вот и отлично! Жду-не дождусь… «Бип — бип — бип» — зазвучало в трубке. — Пока-а!

Щелчок… время звонка истекло.

Джудит в недоумении повесила трубку. Что Лавди задумала? И что ей делать в Лондоне, сама же всегда клялась, что терпеть его не может. Ответа на эти вопросы не было. Ясно было одно: завтра утром нужно попытаться уговорить командира части подписать ей увольнительную на следующий же день. А в случае отказа обратиться за помощью к капитан-лейтенанту Кромби. Ведь он непременно вступит в бой на ее стороне.

Несговорчивость капитана ЖВС, этой злобной старой девы, превзошла худшие ожидания Джудит. Лишь после долгих и упорных унизительных просьб она получила увольнительную на выходные. Джудит горячо поблагодарила и быстренько ретировалась, пока начальница не передумала.

Когда она вышла из кабинета, сидящая за печатной машинкой дежурная подняла на нее глаза, в которых читался безмолвный вопрос. Джудит скорчила физиономию и подняла оба больших пальца вверх.

— Поздравляю, — прошептала девушка, — она с утра сильно не в духе. У вас было мало шансов.

Вернувшись в свой отдел в приподнятом настроении, Джудит, несмотря на то что ее об этом не просили, заварила кофе для дорогого капитан-лейтенанта Кромби — она так рада была, что работает у него, а не у какой-нибудь ведьмы с лиловым цветом лица и манией величия.

Утро в субботу выдалось прекрасное, без единого облачка в небе. Выйдя из пещерного мрака вокзала Ватерлоо на улицу, Джудит решила побаловать себя и до Кэдоган-Мьюз с шиком прокатилась на такси. В лучах весеннего солнца Лондон был удивительно красив. Деревья оделись молодой зеленью, разбомбленные места заросли кипреем и приобрели совершенно деревенский вид, по спокойной глади резервуаров с аварийным запасом воды плавали дикие утки. Крокусы покрыли траву в парке лиловым ковром; покачивались под ласковым ветерком желтые головки нарциссов. Парящие в вышине аэростаты заграждения серебрились на солнце, над зданиями государственного значения реяли флаги, и лица прохожих, казалось, озаряли радость и надежда.

Такси остановилось у каменной арки, ведущей на Мьюз.

—Тут годится, милочка?

— В самый раз, спасибо.

Джудит пошла по мощеному тротуару мимо стоящих друг против друга бывших конюшен. В кадках, в прикрепленных под окнами ящиках с землей распускались цветы; умывался, сидя на солнышке, кот; кто-то даже натянул веревку и развесил на ней постиранное белье — ни дать ни взять провинциальный городок Порткеррис. Джудит подняла голову. Окна у Дианы были распахнуты настежь, занавеска колыхалась. В деревянной кадке у выкрашенной желтой краской передней двери пышно цвели бархатистые высокие первоцветы.

— Лавди! — крикнула она.

— Привет! — В открытом окне появилась пышноволосая головка Лавди. — Приехала! Ты просто чудо. Сейчас спущусь и открою тебе.

— Не надо, у меня с собой ключ.

Она открыла дверь. Лавди стояла на верху лестницы.

— Я так боялась, что у тебя не получится. Наврала с три короба, чтобы тебя отпустили?

— Да нет, пришлось только поваляться кое у кого в ногах. — Джудит поднялась наверх. — И выслушать кучу всякой дребедени о том, что вот есть такие, кто не уважает начальство, создает лишние хлопоты, ни с кем не считается и прочее. Сплошное занудство.

Она бросила свою сумку, сняла шапку, и они обнялись.

— А где Диана?

— Ты еще спрашиваешь?.. По магазинам пошла. Мы встречаемся без четверти час в «Рице». Томми Мортимер пригласил нас на обед.

— Боже, какой шик! А мне и надеть нечего.

— Ты и так, в форме, потрясающе выглядишь.

— Никогда бы не подумала. Ну да ладно, будем надеяться, меня пустят в ресторан, хоть я и не офицер.

Джудит огляделась. Прошлый раз она приезжала сюда посредине зимы, было темно и холодно. А теперь все иначе: красивая комната полна солнца и свежего воздуха, утопает в цветах. Цветы — корнуолльские, привезенные из Нанчерроу; без них нельзя представить себе Диану. Джудит плюхнулась на один из здоровенных, просторных диванов и удовлетворенно вздохнула.

— Господи, как будто домой вернулась.

Лавди забралась с ногами в одно из больших кресел напротив.

— Как мы все разместимся на ночь? — спросила Джудит.

— Мы с тобой ляжем на двуспальной кровати, а мама будет ночевать в компании с гладильной доской.

— Разве мы можем так поступить с ней?

— Она не против. Говорит, что уединение ей дороже комфорта. Да и кровать там вполне удобная.

— Когда вы приехали?

— В четверг. На поезде. И ты знаешь, я думала, будет хуже. А на Паддингтон нас ждал Томми с машиной, очень кстати. — Лавди захихикала. — Между прочим, он получил медаль за храбрость, проявленную во время воздушного налета. Скромняга, только сейчас нам сказал.

— Медаль?! Что же он такого совершил?

— Спас одну старушку из горящего дома. Бросился внутрь, в самый дым и пекло, и выволок ее за ноги на улицу — она со страху забралась под стол.

Джудит разинула рот от изумления и восхищения. Безупречно светского Томми Мортимера трудно было представить в такой роли.

— Вот так молодец! То-то она радовалась, я думаю.

— Куда там, она была вне себя от бешенства из-за того, что он не спас вместе с ней ее канарейку. Неблагодарная старая перечница!

Лавди засмеялась. «Она хороша как никогда, — подумала Джудит, — в этом тонком шерстяном платье сине-лилового цвета, с короткими рукавами и белым пикейным воротничком. Стройные ноги в шелковых чулках и черных лакированных лодочках на высоком каблуке, яркая помада, темные ресницы, фиалковые глаза блестят. Но что-то в ней изменилось..,»

— Лавди, ты подстриглась!..

— Да. Мама говорила, что я похожа на пугало. Вчера она свозила меня в парикмахерскую Антуана. Я там полдня просидела.

— Мне нравится, очень.

Лавди тряхнула головой.

— Коротковато, но скоро отрастут. Кстати, все передают тебе привет. Папчик, Афина, Мэри — все-все. Включая Неттлбедов. Клементина — умора. Ей подарили ужасную кукольную детскую коляску, теперь она повсюду ее катает.

— А от Руперта какие новости?

— Сражается в Западной пустыне. Но пишет Афине длинные письма и, кажется, не унывает. — Она остановилась и замолчала. Они посмотрели друг на друга, и Джудит увидела, как тень набежала на лицо Лавди. Потом она со вздохом прибавила: — По крайней мере, она о нем знает. Получает письма. А о твоих по-прежнему ничего не слышно?

Джудит покачала головой:

— Ничего.

— Мне очень жаль.

— Корабль, на котором были мама и Джесс, так и не добрался до Австралии. Это все, что мне известно.

— Наверно, взяли в плен.

— Наверно.

— А отец?

Джудит опять покачала головой.

— Тоже ничего не известно. — А потом спросила, потому что нельзя было не спросить: — А Гас?

С минуту Лазди сидела с опущенными глазами, теребя бахрому покрывала на кресле. Потом вдруг вскочила, отошла к окну и повернулась спиной к Джудит. Вокруг ее кудрявой темной головы сиял ореол солнечного света. Джудит ждала ответа. Наконец Лавди нарушила молчание:

— Гас мертв.

Джудит долго потрясенно молчала.

— Тебя известили?.. — наконец выдавила она.

— Нет. Но я знаю.

— Но откуда?

Она смотрела на Лавди во все глаза. Та повела своими острыми плечиками.

— Знаю, и все.

Она повернулась к Джудит, прислонилась к беленому подоконнику.

— Будь он живой, я бы знала. Как после Сен-Валери. Тогда я услышала голос, точно по телефону, только без слов. Я оказалась права: он спасся. Но теперь он погиб. После падения Сингапура я каждый день сидела на входной калитке Лиджи, сидела с закрытыми глазами и думала, думала о нем, пытаясь мысленно с ним связаться. И ничего в ответ, только тьма и молчание. Его нет в живых.

Джудит была в ужасе.

— Но Лавди, ты же этим сама его убиваешь! Ты должна продолжать надеяться. Ему нужно, чтобы ты не теряла веру и все время о нем думала.

— Сама ты так и делаешь?

— Оставь этот жуткий снисходительный тон. Да, так я и делаю. Я обязана.

— Ты веришь, что твои родители и сестра все еще живы?

— Я же сказала, я должна верить. Ради них. Разве ты не понимаешь, как это важно?

— Это уже не важно, если я и так знаю, что Гас мертв.

— Хватит, сколько можно повторять! Ты не имеешь права говорить с такой уверенностью. Ну, случилось это раз, эта телепатия… она вовсе не обязательно должна возникнуть снова. Тогда Гac был во Франции, совсем близко. А на этот раз он на другом конце света.

— Расстояние роли не играет. — Лавди была непреклонна. Как всегда, если уж она что-то вбила себе в голову, то стояла насмерть, ни за что ее не переубедишь. — Мысль пролетает тысячи миль за миллионную долю секунды. Будь он жив, я бы это знала. А я знаю, что он погиб.

— Ох, Лавди, ну не будь ты такой упрямой!

— Ничего не могу с собой поделать.

Больше, казалось, говорить было не о чем. Джудит вздохнула.

— Это и есть то, что ты хотела мне сказать? — спросила она наконец. — За этим ты и вытащила меня в Лондон?

— За этим. И за другим. — Джудит не без страха ждала, что еще она для нее приготовила. И Лавди обрушила на нее свою сногсшибательную новость:

— Я выхожу замуж.

Она произнесла это таким обыденным тоном, будто речь шла о каком-то пустяке, и Джудит сначала решила, что ослышалась.

— Что?

— Я выхожу замуж.

— Замуж?! — вскричала ошарашенная Джудит. — За кого?

— За Уолтера.

— За Уолтера?! Уолтера Маджа?

— А ты знаешь другого Уолтера?

Это было настолько немыслимо, что Джудит задохнулась, будто ее ударили в солнечное сплетение, и какое-то время не могла вымолвить ни слова.

—Но… я не понимаю… какая муха тебя укусила, что ты захотела замуж за Уолтера? Лавди пожала плечами.

— Он мне нравится. Всегда нравился.

— Мне он тоже нравится, но это еще не повод для того, чтобы прожить с ним вместе всю жизнь.

—Только не говори, что он мне не пара, что это не принято, не доводи меня до истерики…

—У меня и в мыслях не было ничего такого…

— Так или иначе, я выхожу за него. Я так хочу

— Но ты же любишь Гаса… — невольно вырвалось у Джудит, и Лавди мгновенно набросилась на нее.

— Гас мертв! — завопила она. — Я же тебе говорила! Я никогда не смогу выйти за Гаса! И не говори мне, что я должна ждать его, потому что бессмысленно ждать человека, который никогда не вернется!

На этот раз у Джудит хватило ума воздержаться от комментариев. Она поняла, что если не будет предельно хладнокровной и рациональной, они разругаются в пух и прах. Все это только повредит делу. Поэтому она переменила тактику.

— Послушай. Тебе всего девятнадцать. Пусть ты права и Гас погиб… но ведь на свете есть тысячи других мужчин. Я понимаю, как вы близки с Уолтером. Вы всегда были друзьями. Вы вместе работаете, и ты постоянно с ним видишься. Но это не значит, что ты должна выходить за него замуж.

— Да, я работаю с Уолтером, — сказала Лавди. — Но, может статься, мне недолго осталось с ним работать. Начался призыв девушек моего возраста, а я не состою официально в «Земледельческой армии». И не служу, в отличие от тебя.

— Но ты занимаешься жизненно важной во время войны работой…

— Я не хочу рисковать, не хочу, чтобы меня услали в какую-нибудь чертову дыру на производство военного снаряжения. Я никогда не покину Нанчерроу.

— Ты хочешь сказать, что выходишь за Уолтера, чтобы избежать призыва? — В голосе Джудит прозвучало глубочайшее изумление.

— Ты же знаешь, что зто для меня значит — быть оторванной от Нанчерроу. Я заболею. Я умру. Уж кто-кто, а ты-то должна бы понять.

Это было все равно что спорить со стеной.

— Но Уолтер… что у тебя общего с Уолтером Маджем? Лавди закатила свои фиалковые глаза.

— О Господи, опять двадцать пять… Может быть, ты этого не скажешь, но про себя все равно думаешь. Необразованный, простой работяга. Неравный брак. Унижение моего достоинства…

— Я ничего подобного не думаю…

— Я все это уже слышала, в частности от Мэри Милливей, которая уже почти и не разговаривает со мной. Но я никогда не чувствовала ничего подобного по отношению к Уолтеру и его матери. Уолтер — мой друг, Джудит. С ним мне легко, мы оба любим лошадей, любим ездить верхом, работать в поле. Разве ты не понимаешь, что мы люди одного склада? И потом, он хорош собой. Мужественный и привлекательный. Я всегда считала, что благовоспитанные друзья Эдварда — бесхарактерные ничтожества, и не находила в них ничего привлекательного. И ты предлагаешь мне сидеть и ждать, когда явится какой-нибудь выпускник частной школы и покорит мое сердце? Я думала, уж ты-то поймешь. Будешь на моей стороне. Поддержишь.

— Ты прекрасно знаешь, что я за тебя горой встану. Просто я не могу спокойно сидеть и наблюдать, как ты губишь свою жизнь. В конце концов, зачем так спешить?..

— Затем, что у меня будет ребенок! — выкрикнула Лавди.

— О, Лавди…

— И вовсе ни к чему этот горестный тон. Это случается каждый день. Женщины беременеют, рожают. Дело житейское.

— Когда?

— В ноябре.

— От Уолтера?

— Естественно.

— Но… но… когда… в смысле…

— Можешь не деликатничать. Если ты спрашиваешь, когда ребенок был зачат, то я с превеликим удовольствием тебе сообщу. В конце февраля, на сеновале над конюшней. Звучит банально, конечно. Леди Чаттерлей[21] или Мэри Вебб[22]… или даже «Ферма „Слабое утешение“»[23]. Грязные делишки в дровяном сарае. Но так именно все и произошло, и я ничуть не стыжусь.

—Ты думала, что Гас погиб?

—Я знала, что он погиб. Мне было так одиноко, так плохо, и никто ничем не мог мне помочь. Мы с Уолтером возились с лошадьми, и вдруг я заплакала… я рассказала ему о Гасе, а он обнял меня и осушил мои слезы поцелуями, я никогда не думала, что он может быть таким нежным, сильным и вместе с тем мягким… Пахло душистым сеном, лошади были внизу, и я слышала, как они переступают ногами. Впервые меня кто-то по-настоящему утешил и успокоил, и я чувствовала ни с чем не сравнимое облегчение. У меня не было ни малейшего ощущения, что в этом есть что-то скверное, постыдное. — После короткого молчания она добавила: — И сейчас нет. Пусть говорят мне что угодно, совесть моя чиста.

— Диана знает?

— Конечно. Я сказала ей, как только у меня не осталось никаких сомнений. И папчику тоже.

— И что они?

— Они были слегка ошеломлены, но очень добры ко мне. Сказали, что я не обязана выходить за Уолтера, если не хочу: просто еще один младенец появится в детской Нанчерроу и для Клементины будет хорошая компания. А когда я сказала, что хочу выйти за Уолтера, и не только из-за ребенка, они чуть было не заартачились, но потом сказали, что это моя жизнь и мне решать. К тому же, они всегда прекрасно относились к Маджам, и теперь, когда Эдварда больше нет, они, по крайней мере, будут знать, что я их не оставлю, что всегда буду рядом. Думаю, это для них важнее, чем всякая чушь насчет происхождения и воспитания Уолтера.

Для того, кто знал Кэри-Льюисов, во всем этом не было ничего удивительного. Они никогда не прислушивались к чужому мнению, и никто им был не указ. Счастье собственных детей всегда стояло для них на первом месте, ради него они готовы были поступиться общепринятой моралью, их мало волновало, что скажут люди. Диана и полковник будут вести себя как раньше, а когда придет время, без памяти полюбят второго внука. Джудит понимала, что перед лицом этой кровной преданности, этой сплоченности мнение целого света, включая ее собственное, ровным счетом ничего не значит.

Лавди уже заручилась благословением родителей, и Джудит оставалось лишь присоединиться к их голосу, с ангельским смирением приняв неизбежное.

— Я всегда знала, что у тебя самые лучшие в мире родители, — сказала она и внезапно улыбнулась, глаза пощипывало от подступивших дурацких слез. Она поднялась с дивана. — Лавди, прости, у меня не было никакого права так на тебя наседать. — Лавди двинулась к ней, и, сойдясь посредине комнаты, они засмеялись и расцеловались. — Это я от неожиданности, ты меня огорошила. Забудь все, что я говорила. У вас с Уолтером все будет прекрасно.

— Я хотела сообщить тебе сама. Объяснить. Не хотела, чтобы ты узнала от кого-то еще.

— Когда свадьба?

— В следующем месяце.

— В Роузмаллионе?

— Конечно. А после венчания — застолье в Нанчерроу.

— Что ты наденешь? Фамильное белое атласное платье с оборками и кружевами?

— Боже упаси! Вероятно, платье, которое шили Афине для конфирмации[24]. Вообще, не следовало бы мне венчаться, как девице, в белом, но что делать — надо соблюсти приличия.

— И в какое время венчание? — Джудит почувствовала, что ее все более захватывают открывающиеся перспективы.

— Мы думаем назначить венчание на утро, а потом — праздничный обед. Терпеть не могу свадьбы посреди дня — весь день испорчен. Придешь?

— Ты еще спрашиваешь! Сегодня же договорюсь о недельном отпуске. Хочешь, чтобы я была подружкой невесты?

— А ты сама хочешь?

— Тафта абрикосового цвета с тюлевой нижней юбкой?

— Баска в складку и шапочка Джульетты[25]?

— Букет из гвоздик и адиантумов?

Все в порядке, они опять вместе. Они не потеряли друг друга.

— И атласные лодочки абрикосового цвета на толстых каблуках.

— Не хочу быть подружкой невесты.

— А что так?

— Боюсь затмить невесту.

— Очень смешно… ч-черт!

— Где вы с Уолтером будете жить?

У католиков и протестантов конфирмацию (обряд приема в церковную общину) проходят в подростковом возрасте.

— В Лиджи есть старый коттедж, немножко подразвалившийся но папчик собирается его отремонтировать и сделать там приличную ванную. Всего две комнаты, но пока нам хватит, а Уолтер обещал скосить всю крапиву в саду.

—Настоящее гнездышко для влюбленных. Как насчет медового месяца?

—Об этом еще и не думала.

—У вас непременно должен быть медовый месяц.

— У Афины не было… Слушай… — Лавди быстро взглянула на свои часики. — Полдень. Через несколько минут нам надо выходить. Давай выпьем. Мы привезли из Нанчерроу джин и бутылку оранжада. Все в холодильнике.

— Думаешь, стоит? Насколько я знаю Томми Мортимера, спиртного за обедом и так будет немало.

— Это потом, а сейчас — только мы вдвоем. В любом случае, мне нужно расслабиться. Я так боялась говорить тебе. Представляла, как ты скорчишь противную гримасу, а может, никогда больше не станешь со мной разговаривать…

— Как Мэри Милливей?

— А!.. — отмахнулась Лавди. — Мэри образумится. Ей придется. Никто, кроме нее, не сможет сделать из платья Афины для конфирмации нечто более или менее подвенечное. Ну, ты иди наряжайся к обеду, а я соображу нам по коктейлю.

Она направилась к лестнице, наверху обернулась с ухмылкой неисправимого сорванца, которую Джудит так хорошо помнила по школьным временам,

— Стоило ли кончать ради этого «Святую Урсулу», а?

— Диэдри Лидингем была бы в шоке. Вероятно, написала бы нам по замечанию за плохое поведение.

— Слава Богу, мы уже выросли. Честное слово, это здорово. Разве нет?

Воодушевление Лавди было так заразительно, что у Джудит тоже отлегло от сердца. Война с ее страхами и муками отступила назад, как волны во время отлива, и ее захлестнуло почти забытое чувство беспричинного счастья, свойственное детству. Как-никак, они молоды и красивы, в небе светит солнце, воздух напоен ароматом весенних цветов. Лавди выходит замуж, а Томми Мортимер угощает их сегодня шикарным обедом в отеле «Риц». А самое главное — они по-прежнему подруги. Улыбаясь, она подтвердила:

— Да. Да, просто здорово.


Томми Мортимер заказал столик у окна с видом на парк. Томми был очарователен как никогда. Они с Дианой уже сидели в вестибюле, когда девушки влетели через вращающиеся двери в великолепный отель. Засим последовали долгие и шумные приветствия — все были рады видеть друг друга. Диана услаждала взор своим лондонским нарядом: блестящий черный костюмчик и безумная, кокетливая черная шляпа, надвинутая на один глаз. Все отказались от аперитива и прошли прямо в ресторан, где для них уже охлаждалась в серебряном ведерке со льдом бутылка шампанского.

Обед удался на славу. В окно светило солнце, еда — отменная, бокалы только успевали наполняться. Диана была в ударе. Первый раз за время войны приехала она в Лондон и, несмотря на это, чувствовала себя тут как дома. Старые друзья, с которыми она не виделась годами, замечая ее, когда шли к своим столикам, останавливались поболтать; другие махали рукой и посылали воздушные поцелуи со своих мест.

Она говорила о предстоящей свадьбе Лавди с восторгом, как об огромной радости, будто сбылось как раз то, что она и планировала для своей младшей дочери.

— Мы приехали в город заказать бланки приглашений и купить что-то вроде приданого. Вчера весь день рыскали по магазинам в поисках подходящих вещей. Правда, родная?

— А как же купоны на одежду? — интересовалась Джудит, никогда не забывавшая о практической стороне дела.

— О, никаких проблем, дорогая. Я заключила небольшую сделку с Хетти. Выдала ей охапку старых вещей Афины в обмен на шестимесячную норму купонов. И, на ее взгляд, в выигрыше осталась она. Разумеется, так оно и есть.

— Бедная Хетти! — усмехнулась Джудит.

— Нисколько не бедная. Она была в восторге. Никогда еще у нее не было такого гардероба. К тому же, она будет приглашена на свадьбу. Разумеется, мы пригласим и Филлис, и Бидди, и Боба.

Боба?

— Вы о дяде Бобе? О Бобе Сомервиле?

— Ну конечно. Он приезжал на побывку весной, всего на несколько дней, и Бидди взяла его к нам на ужин. Они с Эдгаром тут же нашли общий язык. У тебя очаровательный дядя.

— Кажется, Бидди мне писала об этом, но у меня из головы вылетело. Только вот сможет ли он приехать?

—Я очень на это надеюсь. Приятных мужчин нам будет не хватать. Одни старикашки с палочками.

— Расскажите мне о свадьбе. Как все будет?

— Ну, что же… — Диана была в своей стихии. — Мы планируем что-то вроде fête champetre[26] во внутреннем дворе… это гораздо оригинальнее, чем обед в духоте, в доме. Знаете, стога сена, бочки с пивом, столы на козлах…

— А если пойдет дождь?

— Не пойдет. В такой день!.. Он не посмеет. Томми рассмешила ее самоуверенность.

— И сколько гостей? — полюбопытствовал он.

— Мы все продумали, пока ехали в поезде. Правда, Лавди? В роузмаллионской церкви помещается восемьдесят человек, так что не больше восьмидесяти. А церковь мы планируем украсить кувшинами с полевыми цветами и гирляндами из борщевика. Поставить связки кукурузных снопов, перевязанные белыми ленточками, с краю каждой скамьи. Очень по-деревенски. Томми, что означает эта мина?

— Мне вспоминается «Вдали от обезумевшей толпы» Томаса Гарди.

— Слишком мрачно. У нас все будет гораздо веселее.

— А какие гимны мы будем петь? «Мы идем за плугом в поле» или «Волнуется золотая кукуруза»?

— Не смешно, Томми. Ты перебарщиваешь.

— Я должен явиться в охотничьем твидовом костюме и с ружьем под мышкой?

— Можешь быть в чем угодно. В вельветовых штанах и с лопатой, если тебе так нравится.

— Мне понравится все, что нравится тебе.

Диана вытянула губы трубочкой, посылая ему поцелуй, и поинтересовалась, не пора ли заказывать кофе.

Живость и веселость не покидали Диану весь день, и обе девушки были захвачены кипучим водоворотом ее энергии и оптимизма. После обеда общество распалось: Томми вернулся к себе на Риджент-стрит, Диана и Лавди опять поспешили в «Хэрродз», а Джудит отправилась искать свадебный подарок для Лавди и Уолтера. Она доехала на автобусе до Слоун-сквер, дошла до магазина «Питер-Джоунз» и стала бродить по нему с мыслями о сковородках, деревянных ложках, половичках и лампах с абажурами, но все это казалось ей банальным. Она вышла ни с чем и углубилась в район маленьких улочек к северу от Кингс-роуд и через какое-то время наткнулась посреди маленьких пабов на лавку старьевщика с выставленной прямо на тротуаре старинной мебелью, В запыленных витринах виднелись выстланные бархатом сундучки со столовым серебром, чашки с блюдцами, оловянные солдатики, шахматы из слоновой кости, старые ночные горшки, бронзовые статуэтки и горы выцветших плюшевых портьер. Окрыленная надеждой, Джудит отважно распахнула дверь лавки. Звякнул колокольчик. В помещении было темно и пыльно, пахло затхлостью и плесенью, вокруг громоздилась мебель, ведерки для угля, медные гонги. Откуда-то из задних комнат явилась старушка в переднике и шляпе, зажгла пару тусклых лампочек и предложила Джудит свою помощь. Когда Джудит объяснила, что ищет свадебный подарок, старая дама сказала: «Прошу вас, выбирайте», величаво опустилась в продавленное кресло и закурила лежавший в пепельнице окурок. Пятнадцать приятнейших минут Джудит медленно передвигалась по крошечному магазинчику, разглядывая всякую всячину, пока не увидела как раз то, что ей было нужно. Двенадцать мелких мейсоновских[27] тарелок — как новые, без единой щербинки, и сине-красный рисунок ничуть не стерся. Вещь в равной степени красивая и полезная; если Лавди не захочет с них есть, то всегда можно расставить их для красоты на какой-нибудь полке.

— Будьте добры, я возьму вот их.

— Чудно.

Старуха бросила окурок на пол, придавила его подошвой своего шлепанца и вылезла из кресла. Потребовалось время, чтобы упаковать покупку — каждую тарелку нужно было обернуть газетой и уложить все в старую бакалейную коробку, которая в конечном счете стала неподъемной. Джудит расплатилась, с трудом подняла коробку и поспешила обратно на Кингс-роуд, где после недолгого ожидания поймала такси, доставившее ее обратно на Мьюз.

На часах было уже почти половина пятого, но Диана и Лавди вернулись только через час. Нагруженные коробками и пакетами, они громко жаловались на усталость, которая, однако, не мешала им наперебой тараторить. Они прекрасно провели время, поход за покупками был как нельзя более удачным, и теперь они готовы были все на свете отдать за чашку чая. Джудит поставила чайник, сделала горячие тосты с маслом и принесла им чай на подносе. Следующие полчаса они с упоением разбирали купленные обновки. А когда все было перебрано и комната превратилась в беспорядочное скопление одежды и оберточной бумаги, Джудит вытащила из-за дивана бакалейную коробку и поставила ее к ногам Лавди со словами: «Это мой свадебный подарок тебе». Первая тарелка была распакована под восхищенные возгласы.

— Они бесподобны!

— Больше не разворачивай, они все одинаковые, двенадцать штук.

— Восхитительно! Ничего лучше ты не могла мне подарить. Мы присматривали тарелки, но все они просто белые, без всякого рисунка, ужасная скука. А эти просто прелесть. Где ты их купила?

Джудит рассказала и добавила:

— Вам придется везти их с собой на поезде. Они тяжеленные. Справитесь?

— Не проблема. Найдем носильщика или тележку наймем, что-нибудь придумаем. А в Пензансе нас будет встречать папчик.

— Такие красивые, даже жалко ими пользоваться, — заметила Диана.

— Я их поставлю на виду, — решила Лавди. — Выпрошу у кого-нибудь кухонный шкаф и выставлю их на полке. Они очень украсят мой домик. Спасибо, Джудит, милая. Спасибо огромное.

Итак, с подарком вышло как нельзя лучше. Они сидели и попивали чай с тостами, пока Диана, взглянув на свои часики, не объявила, что пора собираться: Томми достал билеты на музыкальное ревю и пригласил их в театр.

Из-за всех этих интереснейших дел Джудит только на следующее утро смогла остаться наедине с Дианой. Лавди еще не встала, и они вдвоем завтракали на кухне (настоящий завтрак — вареные яйца из Нанчерроу и вдоволь свежесмолотого кофе). Только теперь они смогли перейти от свадьбы Лавди к темам более серьезным и печальным, а именно к судьбе Данбаров, которых настигла на Востоке война с японцами.

Диана желала знать во всех подробностях, что и когда произошло. И она была настолько полна сочувствия, так искренне беспокоилась за семью Джудит, что с ней было не так трудно говорить о печальном развитии событий и о последнем известии: «Раджа Саравака» не пришел в Австралию.

— Ты думаешь, их потопили?

— По всей вероятности, хотя официального подтверждения не было.

— Ужасно! Бедная твоя мама! Спасибо, что сказала мне. Иногда полезно поговорить. Я нарочно не стала заговаривать об этом вчера, когда мы все были вместе — не самый подходящий момент. К тому же, я решила посвятить вчерашний день целиком Лавди. Надеюсь, у тебя не возникло мысли о том, что мне все равно и я думаю только о себе. Что бы ни случилось, ты знаешь, что мы всегда тебе рады. Мы с Эдгаром. Ты для нас как третья дочь. Если не с кем будет поделиться, только подними трубку и набери наш номер.

— Я знаю. Вы так добры ко мне.

Диана вздохнула, поставила свою чашку и потянулась за сигаретой.

— Всегда нужно надеяться на лучшее, — сказала она. В персиковом атласном халате, без макияжа, она вдруг показалась Джудит невыразимо грустной. Мысль о Гасе витала в воздухе, но Диана молчала. Джудит поняла, что она должна первая произнести его имя. Это было не так легко — Диана могла разоткровенничаться и признаться ей, как ее пугает и тревожит решение Лавди. При той близости, какая существовала между ними, Джудит страшилась подобных излияний — она неминуемо попалась бы в ловушку вынужденного двоедушия. Она сказала:

— Я всегда считала, что надежда в каком-то смысле палка о двух концах. Лавди перестала надеяться, правда? Она убеждена в том, что Гас погиб.

— Да, — кивнула Диана. — Абсолютно уверена. Такое несчастье! Что тут скажешь? Видно, и вправду погиб. Понимаешь, они были очень близки. Понимали друг друга без слов. Так приятно было смотреть на них. Нежданно-негаданно он появился в Нанчерроу, но у всех нас возникло такое ощущение, будто мы знали его всю жизнь. Спокойный, обаятельный человек н очень одаренный, артистическая натура. Они даже не пытались скрывать свою любовь.

Диана замолчала. Джудит ждала, что она продолжит, но ей, очевидно, больше нечего было сказать. Гаса не стало, а Лавди беременна от Уолтера и выходит за него замуж. Слишком поздно терзаться страхами и сомнениями. Диана и Эдгар ясно дали понять, что поддерживают дочь, а их истинных чувств не дано было узнать никому.

Через минуту-другую Джудит сказала;

—Возможно, Лавди права. Надежда — это слишком мало, на ней жизнь не построишь. Но отказаться от надежды немыслимо, это все, что у нас есть. — Она неосторожно добавила: — И Джереми так говорил… — и прикусила язык. Но поздно — Диана тут же встрепенулась.

— Джереми? Когда ты виделась с Джереми?

— Да как-то тут… — Смутившись, Джудит сбивчиво залепетала: — В январе, что ли. Не помню уже. Как раз перед тем, как пал Сингапур. Он был проездом в Лондоне.

— Мы не видели его тысячу лет. У него все было в порядке?

— Кажется. Он получил повышение. Лейтенант медицинской службы.

— Теперь я, кажется, припоминаю, что его отец говорил об этом Эдгару. Надо послать Джереми приглашение на свадьбу. Где он сейчас?

— Не имею представления.

— Но адрес его ты знаешь?

— Корабль «Сазерленд», через Центральный почтамт.

— Как неопределенно. Ах, будь неладна эта война! Всех раскидала по свету. Разлетелись, как осколки шрапнели.

— Тут уж ничего не попишешь.

Внезапно Диана улыбнулась.

— Милая Джудит, сколько в тебе здравого смысла! Ты абсолютно права. Налей-ка мне еще чашку кофе и давай решим, как провести это прекрасное утро. Томми хочет угостить нас обедом, но если удастся вытащить Лавди из постели, мы еще успеем прогуляться по парку… Не будем терять ни минуты…

Вечером, на пути обратно в Портсмут, сидя в поезде и глядя в окно, Джудит вернулась мыслями к удивительным событиям двух последних дней. Лавди и Уолтер. Муж и жена.

Кончились веселые застолья, нет больше живой компании; в одиночестве эйфория выходных быстро пошла на убыль, и Джудит начали одолевать прежние сомнения. Лавди всегда была ее близкой подругой, и Джудит хорошо знала ее своенравие, сумасбродство и упрямство. Больше всего Лавди боялась, что война разлучит ее с Нанчерроу. Ее ужасала одна только мысль об угрозе призыва на службу. Замужем за Уолтером ей ничего уже не грозит, и она останется в Нанчерроу навсегда. Нетрудно было разгадать ход ее мысли. Джудит, естественно, надеялась, что Лавди сказала ей правду. Что это Уолтер тогда, на сеновале, соблазнил ее, а не она соблазнила Уолтера, замыслив женить его на себе.

Спустя две недели Джудит получила официальное приглашение на свадьбу Лавди. Она обнаружила его, вернувшись со службы в казарму, до неприличия огромный конверт, который был засунут вместе с другими письмами в ящик под буквой «Д». Диана, как видно, не теряла времени даром. В тяжелом конверте, проложенном внутри папиросной бумагой, лежал двойной листок роскошной бумаги — Джудит забыла даже, что такая бывает. Она представила, как Диана в магазине канцелярских принадлежностей уговаривала хозяина вытащить неприкосновенный довоенный запас, а потом уламывала типографа бросить все ради ее срочного заказа. В результате дорогая бумага украсилась имитирующим рукописный рельефным шрифтом, почти королевским в своем великолепии.

В приглашении говорилось:


«Полковник и миссис Кзри-Льюис просят Вас оказать им честь и пожаловать на бракосочетание их дочери Лавди с мистером Уолтером Маджем, которое состоится в роузмаллионской приходской церкви в субботу 30 мая 1942 г. После церемонии гости приглашаются на праздничный обед в Нанчерроу».


Приглашение сопровождалось пространным посланием от Лавди. Джудит поднялась с конвертом в свою каморку, сунула приглашение за раму зеркала над комодом и села на койку читать письмо.


«14 мая.

Нанчерроу.

Дорогая Джудит! Так хорошо было, что ты приехала в Лондон, ты такая милая, мы счастливы были тебя видеть. Вот приглашение. Правда, шикарное? Мамуля — просто прелесть, если уж что делает, то с размахом.

Дома все вверх дном — так много нужно успеть организовать, а времени в обрез. Я по-прежнему работаю с Уолтером, потому что дома от меня все равно никакого толку: мама, Мэри и миссис Неттлбед и без меня прекрасно справятся, я бы только под ногами у них мешалась. Как видно, единственное, чем я могу помочь, это стоять смирно, когда Мэри втыкает в меня булавки (платье Афины для конфирмаиии смотрится не так уж плохо). Когда мы с Уолтером не на ферме, то пытаемся привести в пристойный вид замусоренную территорию вокруг нашего коттеджа. Уолтер уже вывез оттуда на тракторе уйму ржавых кроватей, сломанных детских колясок, ведер без днищ и других ни на что непригодных вещей, а потом вспахал все плугом и засадил картошкой. Расчистка земли, как он это называет. Хочется надеяться, что, когда выкопаем урожай, он посеет там травку и у нас будет ЛУЖАЙКА. Строители измываются над бедным коттеджем, как только могут (думаю, папчик нажал потайные пружины в совете графства или еще где-то — хотя это так на него не похоже, — потому что ограничения на строительные работы очень строгие, и без его связей мы бы ничего не могли сделать). Короче, все распотрошили и затем собрали заново, и теперь у нас в дополнение к двум комнатам есть ванная и что-то вроде гардеробной в задней части дома, с каменным полом, где Уолтер сможет без опаски скинуть свои ботинки, снять робу и повесить ее на крючок. Новая плита и новые полы. Я думаю, будет очень уютно.

Мама с папчиком не один вечер промучились, составляя список гостей, ведь мы жестко ограничены в числе. Папчик — воплощение справедливости: сорок человек с нашей стороны и сорок — от Маджей.Но никто не забыт — и лорд-наместник, и Бидди, и Филлис, и милейший мистер Бейнс, и доктор и миссис Уэллс, и другие близкие друзья. С Маджами все немного сложней, потому что у них такая уйма родственников, да еще чуть ли не каждый брак — между двоюродными братьями и сестрами. Но хочу тебя обрадовать: Уоррены (дальние родственники) приглашены. Я написала Хетер и ее тоже пригласила, но она ответила, что не сможет отпроситься с работы. Слава Богу, я не работаю в этом ее ужасном тайном ведомстве — у нее, похоже, никакой жизни нет. Тебе также приятно будет узнать, что миссис Мадж специально ради такого случая купила себе новые зубы. А еще — синее креповое платье и шляпу «в тон». (Шляпа е тон платью, а не зубам.) И записалась на прием к парикмахеру, чтобы сделать перманент.

Мама нисколько не сомневается в том, что погода не подведет, и готовит свою пирушку на свежем воздухе, во внутреннем дворе. Папчик подходит к делу более реалистично и разрабатывает, так сказать, аварийный план. Другими словами, если хляби небесные разверзнутся, все тотчас перемещается в столовую. Миссис Неттлбед хотела сделать все сама, но, учитывая продовольственные карточки, это нереально, поэтому пригласили из Труро фирму, которая поставляет провизию и организует стол для торжественных случаев. Мама строго наказала им, чтобы не было никаких бисквитов с заварным кремом-канцентратом и цветным сахарным горошком, А лорд-наместник обещал семгу — пару рыбин, так что будем надеяться, стол будет не так уж плох.

Только вот придется обойтись без шампанского — достать его нет никакой возможности, а последний ящик папчик бережет, чтобы отпраздновать конец войны. Зато у нас есть какое-то шипучее вино (из Южной Африки?) и бочка пива.

Мистер Мадж открыл папчику, что у него в саду закопан бочонок чистого спирта, и выразил готовность пожертвовать его для праздничного стола. По всей видимости, он нашел его на берегу после кораблекрушения пару лет назад и спрятал от таможенников и акцизных чиновников. С ума сойти! Кто бы мог подумать, что он на такое способен. Впрочем, по мнению папчика, поить наших гостей чистым спиртом может быть чревато последствиями, поэтому он посоветовал мистеру Маджу приберечь свой бочонок на какой-нибудь другой случай.

Но, согласись, какое великодушие с его стороны!

Мистер Неттлбед такой смешной. Можно подумать, что со всеми этими приготовлениями он в своей стихии, но на самом деле с того самого момента, как объявили о нашей помолвке, больше всего его тревожило, как Уолтер будет одет. Представляешь? Уолтер-то собирался нарядиться в свой единственный костюм, который иногда надевает на похороны. Правда, признаюсь, костюм этот выглядит не лучшим образом, потому что раньше принадлежал одному из его дядьев, более длинноногому, чем Уолтер, а у миссис Мадж так и не дойти руки ушить ему брюки. Кончилось тем, что Неттлбед отловил Уолтера в роузмаллионском пабе, угостил пивом и вытянул из него согласие поручить все ему, Неттлбеду. И в воскресенье они поехали в Пензанс, Неттлбед потащил Уолтера в «Медуэйз» и велел выбрать новый костюм из серой фланели, портной по его указке подправил что надо, и теперь Уолтер — настоящий денди. Кроме того, они купили кремовую рубашку и шелковый галстук. Талоны — Уолтера, а заплатил за все Неттлбед, сказал, что это свадебный подарок. Так мило. Покончив с этим делом, он повеселел и теперь может спокойно сосредоточиться на подсчете ложек с вилками и протирке бокалов.

Говорю, говорю, а все еще не поблагодарила тебя как следует за тарелки. Мы довезли их до дому в целости и сохранности. Миссис Неттлбед, кажется, собирается подарить нам кухонный шкаф, доставшийся ей от матери, так что я смогу поставить их там, и они будут отлично смотреться. Так мило с твоей стороны, и Уолтер тоже говорит, что они красивые. Нам еще кое-что подарили. Комплект постельного белья (все еще обвязанный голубой ленточкой, ни разу не использованный, но страшно замызганный от многолетнего лежания в чьем-то бельевом шкафу), диванную подушку с вязаными квадратиками, железную сетку для вытирания подошв и георгианский серебряный чайничек — прелестный.

Очень надеюсь, что тебя отпустят со службы, как ты говорила, — ты нам очень нужна, хотим, чтобы вы с Бидди помогли с цветами в церкви. Все надо устроить в пятницу вечером, потому что цветы полевые, вянут мгновенно. Бидди уже согласилась. Когда ты приедешь?

Клементина будет подружкой невесты. Она для этого слишком мала, но Афина настаивает. А все потому, что нашла мое детское платьице, белый муслин с розовыми мелкими сборками, и теперь ей не терпится вырядить в него свое чадо. Какая жалость, что тебя здесь нет и ты не принимаешь участия в общем веселье.

С любовью,

Лавди.

P.S. Мы получили телеграмму с поздравлениями от Джереми Уэллса, но на свадьбу приехать он не сможет».


На следующее утро, после того как капитан-лейтенант Кромби просмотрел дневные донесения и подписал пару писем, Джудит обратилась к нему со своей просьбой.

— Я хотела поговорить с вами насчет отпуска…

Он вскинул голову, вонзив в нее тусклые, как шестипенсовые монетки, глаза.

— Отпуск? Вы действительно просите отпуск?

Не обиделся ли он? Или просто насмехается над ней?

— Я хочу поехать на свадьбу. — Она храбро поправилась: — Мне надо поехать на свадьбу. Тридцатого мая.

Он откинулся на спинку кресла и сцепил руки за головой. Джудит нисколько бы не удивилась, если б он еще положил ноги в ботинках на стол, как в американских фильмах.

— У кого свадьба?

У моей подруги. — И прибавила, как будто это что-то меняло: — Ее зовут Лавди Кэри-Льюис.

— В Корнуолле?

— Да.

— И сколько времени вам нужно?

— Хорошо бы недели две…

Он ухмыльнулся — решил, что хватит дразнить ее своей холодностью, — и она почувствовала почву под ногами.

— Что касается меня, то я не вижу никаких проблем. Вам лишь следует отпроситься у вашего командира.

— Вы серьезно?

— Конечно. За мной может присмотреть кто-нибудь другой. Мне будет не хватать вашей нежной заботы, но как-нибудь переживу. Если помните, я уже не один месяц пытаюсь убедить вас взять отпуск.

— Раньше не было серьезного повода.

— А теперь появился?

— Да.

— Ну, тогда идите к вашему командиру и берите быка за рога. Скажите, что я дал добро.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Вы так любезны.

Но капитан ЖВС, их командир, была настроена не столь благожелательно.

— Данбар! Вы опять здесь? Мне начинает казаться, что вы поселились у меня в кабинете. Что на этот раз?

Стараясь не заикаться и не запинаться, Джудит изложила свою просьбу.

— Но вы же только что отпрашивались… в Лондон. — Всего лишь на выходные, мэм.

— А теперь просите две недели?

— Да, мэм.

Всем своим видом капитан ясно давала почувствовать, что Джудит просит луну с неба.

— Между прочим, — напомнила она ледяным тоном, — и вам самой прекрасно об этом известно, — в настоящее время каждый член экипажа «Экселлент» загружен работой до предела. Включая двух других машинисток из отдела обучающих технологий. Вряд ли они будут рады взять на себя еще дополнительные рабочие часы. Хорошо ли вы подумали? Так уж вам необходим в данный момент двухнедельный отпуск?

Джудит, которую заставили почувствовать себя предателем, крысой, бегущей с тонущего корабля, промямлила что-то насчет свадьбы.

— Свадьба? Не очень-то уважительная причина для отпуска по семейным обстоятельствам.

— Я не прошу отпуск по семейным обстоятельствам… мэм.

Капитан бросила на нее острый взгляд.

—И кто же вступает в брак? Кто-нибудь из ваших родных?

—Нет. Лучшая подруга. Ее родители взяли меня под свое крыло, когда мои родители уехали за границу.

На лице капитана выразилось недоверие, она явно думала, что Данбар вешает ей лапшу на уши.

—У меня только тетя осталась, хочу к ней съездить ненадолго.

И потом, — добавила Джудит, — мне ведь полагается отпуск, последний раз я брала его еще в Рождество… мэм.

Капитан опустила взгляд в личную карточку Джудит.

— Вы говорили с капитан-лейтенантом Кромби?

— Да, он меня отпускает, если вы разрешите.

Капитанша закусила губу, всем своим видом изображая напряженное размышление. Смиренно стоя перед ее столом, Джудит думала о том, как хорошо было бы схватить со стола увесистую, флотского образца корзину для входящих бумаг и с размаху опустить ее на стриженую голову начальницы.

Наконец та вздохнула:

— Ну, что ж… Но только семь дней. Этого вам должно хватить с лихвой.

Старая грымза.

— Благодарю вас, мэм. — Джудит двинулась к выходу, но не успела открыть дверь, как ее остановили.

— Данбар!

— Да, мэм.

— Мне кажется, вам пора постричься. Следует более тщательно следить за своей внешностью. У вас волосы касаются воротника.

— Да, мэм.

— Можете идти.

— На неделю? — изумленно переспросил капитан-лейтенант Кромби, когда Джудит рассказала ему о своем не слишком успешном визите к командиру. — Господи, о чем только эта… — Он вовремя спохватился. — О чем только ваш капитан думает? Вы имеете право на двухнедельный отдых. Я с ней поговорю.

— Нет-нет, не надо! — взмолилась Джудит. — Она мне этого никогда не забудет. Подумает, что я вам нажаловалась.

— Неделя… Да этого едва хватит на одну только дорогу туда и обратно!

— Ничего страшного. Времени предостаточно. Я поеду в четверг и вернусь в четверг же неделей позже. Прошу, не говорите ничего ей, не то она поднимет шум и вообще меня не отпустит.

— Ну, этого она сделать не может.

— Не знаю, не знаю. Она даже сделала мне замечание насчет внешнего вида, велела подстричься.

— По-моему, вы и так отлично выглядите, — проронил вдруг капитан-лейтенант Кромби, и они оба растерялись. Джудит уставилась на шефа в изумлении, а тот, не зная, куда деваться от смущения, начал без всякой надобности перекладывать бумаги у себя на столе. — Стало быть… — он прочистил горло и продолжил: — В таком случае оставим все как есть. Только придется вам выжимать максимум из каждого драгоценного дня.

— Не беспокойтесь. — Джудит тепло улыбнулась ему. — Я постараюсь.

Она вышла, закрыв за собой дверь, и он остался один. Ему потребовалось какое-то время, чтобы вернуть себе равновесие — он очень жалел о непроизвольно вырвавшихся у него словах. Как-то само собой слетело с языка, но ведь она такая очаровательная, симпатичная девушка. Корнуолл… У нее там свой домик. Он знал это — она сама ему рассказывала, описьшала дом. Он редко позволял себе роскошь помечтать, но сейчас не мог устоять перед порывом собственного воображения. Юношеские грезы… она приглашает его поехать с ней в Корнуолл, и ничто не мешает ему согласиться. Офицерский долг, работа, жена с сыном — на миг все это забыто. «Край вечного лета за далью морей…» Они гуляют вдвоем на крутом берегу, где свищет ветер, ныряют в синих волнах Атлантики, ужинают при свечах в дивных маленьких гостиницах, засыпают под шепот прибоя, доносящийся через открытые окна…

Пронзительный звон телефона резко вернул Кромби к суровой действительности. Он схватил трубку и рявкнул: «Отдел обучающих технологий!» Звонил его начальник. Мечты растаяли.


«Дауэр-Хаус, Роузмаллион, Корнуолл.

Воскресенье, 31 мая.

Здравствуй, Боб, любимый!

Итак, свадьбу сыграли, и счастливые молодожены уехали в свадебное путешествие — в гостиницу «Замок» в Порткеррисе, где они пробудут три дня.

Боже, как я по тебе скучала, как мне хотелось, чтобы ты был рядом! Не ради самого события, а ради меня. Я еще ни разу не бывала на свадьбе без тебя, и мне было так странно… Могу добавить, что все очень сожалели о твоем отсутствии, а я мысленно произнесла о тебе короткую молитву. Я сейчас одна. Джудит, Филлис и Анна ушли на пикник в бухточку, и я могу сесть и написать тебе о свадьбе, пока все свежо в памяти.

Начинаю с четверга, когда приехала на «Ривьере» Джудит. День был довольно гадкий, дождливый, я поехала встречать ее в Пензанс на машине. Она проделала утомительное путешествие, в Бристоле нужно было пересаживаться и два часа ждать поезда на Лондон. Я немножко нервничала, думая о нашей встрече. Мы не виделись много месяцев, и за это время случилось столько событий, которые кого угодно выбьют из колеи. Я боялась, что она изменилась, будет замкнутая, отчужденная и между нами встанет какая-то невидимая стена. Мы всегда были с ней близки, и я хочу, чтобы так оставалось всегда. Однако все было хорошо, правда, я была поражена, увидев, как она похудела, в лице ни кровинки. Наверно, тут нет ничего удивительного, если вспомнить, через что ей пришлось пройти (и приходится до сих пор). Мы прибыли в Дауэр-Хаус, и она вела себя в точности как школьница, приехавшая домой на каникулы: сорвала с себя форму и оделась в удобные старые вещи, а потом стала ходить из комнаты в комнату — выглядывала из окон, трогала мебель, желала проверить каждую мелочь в своем доме. И должна сказать, все было в наилучшем виде. Филлис не зря трудилась в поте лица — натирала полы, стирала занавески, полола клумбы; спальня Джудит, полная свежих цветов, сияла и благоухала свежайшим бельем.

Вечером, когда она легла, я зашла пожелать ей спокойной ночи, и мы проговорили не один час. Главным образом, о Молли, Брюсе и Джесс. Она полна решимости не поддаваться отчаянию, надеяться до последнего, но я не думаю, что мы услышим о них что-нибудь до конца войны. Потом мы поговорили о Неде и Эдварде Кэри-Лыоисе, и я спросила, как у нее дела на личном фронте, но, кажется, никакого личного фронта у нее нет, да пока ей это и не нужно. Побаивается, я думаю. Обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду. Ее можно понять. Поэтому мы стали говорить о Лавди и Уолтере. Мы обе не очень-то рады этому браку, но не признаемся в этом ни единой душе, даже Филлис. Не говоря уже о Диане и Эдгаре Кэри-Льюисах, которые держатся так, будто Лавди, с их точки зрения, сделала идеальный выбор. Честь им за это и хвала, разумеется. Если уж на то пошло, это не нашего ума дело, и все-таки лучше было бы, если б Лавди не ждала ребенка. Я ушла от Джудит в половине первого, оставив ей стакан горячего молока и таблетку снотворного, и наутро она была уже другим человеком — лицо посвежело, щеки порозовели. Какое все-таки целительное место этот дом!

В пятницу утром она поехала на велосипеде в Нанчерроу — увидеться со всеми и посмотреть новый дом Лавди, который, правда, еще не обставлен. В ее отсутствие явилась мама Филлис (ее подбросил из Сент-Джаста овощной грузовик) и увезла Анну к себе на выходные, чтобы Филлис могла повеселиться на свадьбе без всяких забот. Днем мы собирали полевые цветы, а вечером украшали ими церковь. Афина, Диана и Мэри Милливей тоже были там, и мы работали, пока совсем не стемнело и ничего уже нельзя было разглядеть. Тогда мы прибрались и отправились по домам.

В субботу, в день свадьбы, веришь ли, ветер разогнал все тучи, и установилась прекраснейшая погода. Я представляла себе, как ликует Диана. Только у нее мог пройти такой номер. После позднего завтрака мы вырядились в наши изрядно затасканные парадно-выходные туалеты, которые я описывать не стану, потому что уверена, тебе это ничуть не интересно. Скажу только, что у Джудит даже не было шляпки, и она надела старую соломенную, оставшуюся от Лавинии Боскавен, — в ней та работала в саду. Филлис украсила ее розовой ленточкой, и Джудит была на загляденье хороша.

Итак, свадьба. Мы спустились вниз по холму, и если чего недоставало, так это колокольного звона. Надо признаться, церковь, убранная борщевиком, гирляндами жимолости, белыми маргаритками в больших кувшинах, выглядела очень мило. Скамьи стали мало-помалу заполняться народом, покуда не осталось ни единого свободного места. С одного краю — сплошная элегантность и визитки, с другого — меньше официальности, зато не в пример нарядней — гвоздики в петлицах и адиантумы, приколотые к массивным бюстам. Диана была неотразима в своем бледно-бирюзовом шелковом платье, а полковник выглядел очень изысканно в сером сюртуке. Афина Райкрофт надела кремовый костюм. А из маленькой Клементины Райкрофт вышла довольно бестолковая подружка невесты: она потеряла свои башмачки, идя по проходу между рядами, почесывала попку, и в конце концов Мэри Милливей усадила ее к себе на колени и дала конфетку.

Что касается невесты и жениха, то они были чрезвычайно привлекательной парой. Ничего не скажешь, смуглый Уолтер с его цыганской наружностью красив. Да еще подстригся и побрился. Шаферу явно недоставало утонченности манер, но, по крайней мере, обручальное кольцо он не потерял. А Лавди была обворожительна в белом муслине, белых чулках и белых балетных туфлях. На ней не было ни вуали, ни драгоценностей. Только венок из маргариток на блестящих темных волосах.

После венчания вышли из церкви, щелкнули несколько фотографий, осыпали новобрачных конфетти, и они укатили в открытом «бентли» Дианы (с Неттлбедом за рулем). Мы все расселись по двум автобусам, которые нанял Эдгар Кэри-Льюис, а оставшихся подбросили те, кто приехал на своих машинах. (Хетти, посудомойка из Нанчерроу, недалекая девушка, умудрилась подсесть к лорду-наместнику. Может быть, она и не так проста, как кажется на первый взгляд.)

Нанчерроу, как положено, имел праздничный вид: на флагштоке развевался государственный флаг, все кругом в цветах, снаружи и в доме. Внутренний двор, солнечный и укрытый от ветра, преобразился. Вдоль стен стояли в ряд стога сена, порхали голуби, а голубятня, вся в разноцветных лентах, была разукрашена не хуже рождественской елки. Длинные столы покрыты белыми камчатными скатертями и уставлены лучшей посудой, отдельный столик нагружен бутылками и стаканами; а рядом — пара бочонков с пивом. Нанятые официанты сбивались с ног, и вскоре все уже держали в руках полные бокалы. Праздник начался.

Мы сели за стол около половины третьего. Учитывая пайки, карточки, всю ситуацию с продовольствием, это было настоящее пиршество. Каждый из присутствовавших внес посильный вклад, так что была и холодная лососина, и свиное жаркое, и чудесные пудинги, покрытые взбитыми сливками. Я сидела между мистером Бейнсом, поверенным Джудит, и мистером Уорреном из Порткерриса, и у нас нашлось о чем поговорить. Обед продолжался довольно долго, а потом лорд-наместник поднялся, чтобы сказать тост. Среди мужчин (я уж не говорю о нашей братии) многие были уже изрядно под хмельком, и его почин был встречен на ура, все шумно выражали одобрение, кое-кто даже засвистал (на свистунов тут же зашикали, и они угомонились). Уолтер произнес речь (членораздельно), за ним поднялся шафер и пролепетал что-то бессвязное. Веселье продолжалось, время подошло к пяти часам, и тут мы вдруг заметили, что жених с невестой собрались ехать. Мы дружно устремились к выходу и встали у парадной двери, поджидая их. Когда новобрачные появились, Лавди кинула свой букет Джудит, которая ловко его поймала, потом молодые забрались в «бентли», Неттлбед с величавым видом сел за руль и довез их до конца аллеи, где они пересели в старую машину мистера Маджа и укатили в Порткеррис.

(Хорошо, что Неттлбеду не пришлось везти их до самого Порткерриса, ибо впервые в жизни он слегка перебрал и изменил своей всегдашней осторожности и сдержанности. Неттлбед в подпитии — поистине зрелище, которое стоит видеть; напыщенности хоть отбавляй, а самого ноженьки плохо слушаются. Видели даже, как он вальсировал с Хетти. Остается только надеяться, что миссис Неттлбед когда-нибудь простит ему это прегрешение.)

Вот и все. Мы с Джудит попрощались со всеми и поехали в Роузмаллион. Вернувшись домой, пошли гулять с Мораг — несчастная просидела весь день взаперти. А потом вернулись в Нанчерроу на семейный ужин с Кэри-Льюисами. Отужинали и сами помыли посуду: Неттлбед уже ушел спать.

Я, наверно, утомила тебя своим длинным рассказом, но это был такой особенный день, словно зимнее солнцестояние, веселый праздник посреди долгой, холодной, темной зимы — бушующей войны. Думаю, нам всем оказалось полезно ненадолго позабыть о войне, отвлечься от серых, одиноких будней, выкинуть из головы гнетущие тревоги и попросту развлечься.

Кроме того, все это навело меня на мысли о нашем с тобой будущем, о наших обстоятельствах. Если случится худшее и мы никогда больше не увидим Молли, Брюса и Джесс, то, мне кажется, нам с Джудит лучше держаться вместе. (В церкви я подумала о том дне, когда она выйдет замуж, представляла, как буду заниматься приготовлениями к свадьбе, воображала тебя в роли посаженного отца, — и внезапно все это показалось мне крайне важным.) У нее есть чудесный дом, это единственная надежная вещь в ее жизни, и я не думаю, что она когда-либо захочет его покинуть или продать. Поэтому, когда кончится война и ты выйдешь в отставку, может быть, нам стоит присмотреть дом где-нибудь поблизости от Роузмаллиона. Ты мог бы держать там собственную лодку, и у нас был бы сад с пальмой. Если честно, у меня уже нет никакого желания возвращаться в Девон и Аппер-Бикли. Все там слишком напоминает о Неде, а здесь у меня появились друзья и новая жизнь, здесь я смогла более или менее примириться с тем, что Нед никогда к нам не вернется. Здесь бы я хотела остаться. А ты как на это смотришь. Боб? Подумай на досуге, прошу тебя.

Береги себя.

С любовью,

Бидди».



1945


Тринкомали, Цейлон. Корабль «Аделаида» служил плавучей базой для Четвертой флотилии подлодок. Широкая, с рулевой рубкой на корме, «Аделаида» до войны была торговым судном. Подставив палящему солнцу стальные палубы, корабль постоянно стоял на якоре в бухте Смитона, глубоком фиорде меж двух покрытых джунглями мысов. Неподвижный, с вереницей пришвартованных к борту подлодок, он напоминал огромную, только что опоросившуюся свиноматку, устало разлегшуюся на солнцепеке.

Командовал судном капитан Спирос из Южноафриканского резерва ВМС, и поскольку корабль выполнял чисто административное назначение, то каждый день для работы в капитанском офисе с берега доставлялись две машинистки из числа служащих ЖВС, которые печатали приказы для патрульных подлодок и их рапорты о выполнении патрулирования, разбирались с приказами по флоту, поступающими из метрополии, работали со служебными изданиями. Одной из них была медлительная, вялая девушка по имени Пенни Уэйлс, которая, прежде чем попасть на Восток, два года прослужила в штабе адмирала в Ливерпуле. Свободное от работы время она любила проводить в обществе одного молоденького капитана морской пехоты из лагеря № 39, который располагался в нескольких милях от Тринкомали. У него был свой автотранспорт (служебный джип), а кроме того — маленькая парусная лодка, и это придавало ему особую прелесть в глазах Пенни. По выходным они с Пенни бороздили на этом суденышке голубые воды широкой гавани, открывая разные труднодоступные укромные места в прибрежных скалах, где можно было загорать и купаться.

Вторым делопроизводителем на «Аделаиде» была Джудит Данбар.

Работать на корабле было почетно и престижно, другие девушки страшно завидовали Джудит и Пенни — им самим каждое утро надо было тащиться в одно из унылых береговых учреждений: в штаб ВМС, в офис капитана корабля «Хайфлайр», в финансовую часть, в управление снабжением. Однако сами Джудит и Пенни считали, что им выпала довольно тяжелая доля. Как физически, так и психологически.

Физически — потому что их рабочий день продолжался допоздна. Матросы работали вахтами, в обычном для тропиков режиме, то есть в два часа дня, когда начиналась самая нестерпимая жара, они отправлялись по койкам и гамакам (или выбирали какое-нибудь местечко в тени на палубе), а в четыре, когда зной немного спадал, шли купаться. Что же касается Джудит и Пенни, то они, встав чуть свет, завтракали, садились в шлюпку, доставлявшую их через гавань на место работы, и в половине восьмого утра были уже на борту корабля, где трудились до половины шестого; к себе они возвращались в шлюпке, которая возила на берег отпущенных в увольнение офицеров.

Все было бы не так уж плохо, имей они возможность в течение долгого рабочего дня освежиться под душем, но из-за тесноты и того, что корабль был наводнен мужчинами, это было невозможно. К концу дня, покончив с перепечаткой документов и с утомительными поправками к секретным директивам, они едва держались на ногах, пот струился с них ручьями, а форма, каждое утро свежая и белоснежная, превращалась в мятое, влажное тряпье.

Психологическая проблема заключалась в том, что они были единственными женщинами на корабле, да еще не имеющими офицерского звания. Короче, ни рыба ни мясо. Никаких личных, даже попросту неофициальных отношений с верхней палубой не предполагалось, да девушки к этому и не стремились. А нижняя палуба, изголодавшаяся по женскому обществу, возмущалась их присутствием на судне, подозревая, что они не прочь пофлиртовать с офицерами.

Джудит и Пенни их в этом не винили. Маленькое подразделение ЖВС в Тринкомали всегда было каплей в мужском море, и теперь, когда война в Европе кончилась, сюда из Великобритании устремились корабли ВМС, чтобы примкнуть к Ост-Индскому флоту. Чуть ли не каждый день в гавань входил новый крейсер или эсминец и, бросив якорь, отправлял на берег первую шлюпку, полную пышущих здоровьем моряков.

На суше их ждал отнюдь не богатый ассортимент развлечений — футбол, стаканчик-другой во флотской столовой, какой-нибудь старый фильм в кинотеатре для военнослужащих — огромном ангаре с крышей из рифленого железа. Ни знакомых улиц, ни пабов, ни уютных киношек, ни девушек. Европейцев среди местных жителей было мало, а единственный туземный поселок представлял попросту несколько грязных улочек, изрытых колесами повозок в воловьих упряжках, с горсткой лачуг, крытых пальмовыми листьями; по понятным причинам, английским матросам запрещено было там показываться. А вдали от берега, за белыми пляжами с островками пальм, начиналась весьма неприветливая местность, кишащая змеями и насекомыми, настроенными по большей части агрессивно.

В сезон дождей ситуация еще более ухудшалась: футбольное поле заливало водой, размытые дороги превращались в реки бурой грязи, а в кинотеатре можно было оглохнуть — с такой силой дождь барабанил по железной крыше. Поэтому лишь только проходило ощущение новизны, как у простого матроса складывалось о Тринкомали самое неблагоприятное мнение. Его называли «Скапа-Флоу в сочных тонах», и это был отнюдь не комплимент.

Даже если рядовому моряку с привлекательной наружностью и решительным характером удавалось обратить на себя внимание какой-нибудь девушки из женской вспомогательной службы и уговорить ее сходить куда-нибудь вместе с ним, — пойти им, в сущности, было некуда, разве что на чашку чая в «Элефант-Хаус», серенький китайский ресторанчик на Харбор-роуд, который держала сингальская семья. А хозяева ресторанчика могли предложить посетителям лишь одно развлечение — ужасную грампластинку под названием «Воспоминания о милой Англии».

Итак, положение двух девушек было настолько щекотливое, что когда верховный главнокомандующий союзных войск лорд Маунтбаттен приехал в Тринкомали из своей неприступной горной резиденции в Канди и посетил с официальным визитом «Аделаиду», то обе девушки выразили желание остаться в каютах, в капитанском офисе, невзирая на то, что вся команда выстроилась на палубе. Они прекрасно знали, что, увидев их, военачальник остановится с ними поговорить и этот пустяк только пуще разожжет в душах матросов враждебные чувства.

Капитану Спиросу очень не хотелось прятать двух своих «морячек», но в конце концов он все понял и согласился. Когда важный визит закончился и верховный отбыл, он сам пришел поблагодарить их за проявленный такт. Это было приятно, но не удивительно — капитан был человеком здравомыслящим, обаятельным и пользовался любовью подчиненных.

Было начало августа, долгожданный конец еще одного знойного дня. Стоя на юте, Джудит и Пенни ждали, как обычно, шлюпку для увольняемых на берег офицеров. Вместе с ними стояли, предвкушая приятный вечер на суше, командиры двух подлодок, помощник капитана и трое молоденьких младших лейтенантов; все они выглядели как на параде, в форме безупречной чистоты.

Палуба чуть не дымилась от жара. Посредине корабля с борта были спущены веревочные лестницы, и море внизу бурлило от бешеной активности: матросы, поделившись на две команды, играли в водное поло, резвясь и барахтаясь в воде, словно стая дельфинов.

Наблюдая за ними, Джудит думала о том, как вернется в казарму, сорвет с себя пропитанную потом форму, бегом бросится по тропинке к собственному пляжу «морячек» — и нырнет с сооруженного для купальщиц помоста в прохладное, чистое море.

Стоящая рядом Пенни зевнула и спросила:

— Что будешь делать вечером?

— Ничего, слава Богу. Никуда не собираюсь. Вероятно, сяду писать письма. А ты?

— Ничего особенного. Наверно, пойдем с Мартином в офицерский клуб. — Мартином звали того самого капитана морской пехоты с джипом. — Или ужинать в китайский ресторан. Зависит от того, какое у него настроение.

Шлюпку с помощью отпорных крюков подтянули к борту. Военные моряки о корабле судили по его шлюпкам; шлюпки «Аделаиды» являли собой вдохновляющий пример — свежая белая краска, надраенная палуба, безукоризненно свернутые канаты. Даже команда шлюпки — старшина и трое матросов — несомненно, была подобрана по внешности, ибо все это были бронзовые от загара, мускулистые босоногие красавцы с лихо надвинутыми на самые брови бескозырками. Вахтенный офицер подал знак, и Джудит с Пенни, самые младшие по званию, побежали по сходне, чтобы первыми сесть в лодку. За ними последовали остальные, замыкал колонну капитан-лейтенант Флеминг, командир подлодки «Фоксфайр». Матросы оттолкнулись от борта, старшина дал газу, и шлюпка, задрав нос кверху, величественно двинулась, описывая широкую дугу, прочь от корабля, оставляя за кормой сверкающую, как наконечник стрелы, дорожку белой пены.

Сразу же, слава Богу, стало прохладней. Джудит села в углу шлюпки, на матерчатой кушетке, и подставила лицо ветру, С гавани дул свежий бриз, по обе стороны от носа шлюпки взметались в воздух облака водяной пыли, переливающиеся в свете предвечернего солнца всеми цветами радуги, и Джудит ощущала на губах морскую соль.

Спустя какое-то время они обогнули длинный, поросший лесом мыс, охраняющий вход в бухту Смитона, деревья уступили место скалам, перистым пальмам и белым песчаным пляжам. Береговая линия отодвинулась, и перед ними открылась гавань — это чудо природы, один из крупнейших портов в мире, где сосредоточилась основная часть Ост-Индского флота. Линкоры, крейсеры, эсминцы, фрегаты… боевая сила, способная заставить трепетать самого свирепого и неустрашимого врага. Последним прибывшим из Великобритании кораблем был крейсер «Антигуа», с белоснежными матерчатыми навесами на юте и развевающимся на корме английским военно-морским флагом.

Минут через пять они уже приближались к конечному пункту своего плавания — пирсу военно-морского штаба. Шлюпка сбавила скорость, нос ее опустился, и старшина приготовился к швартовке. На длинном Т-образном пирсе из бетона всегда царило оживление — подходили и отходили шлюпки, прибывали военнослужащие, доставлялись грузы. В изгибе береговой линии располагался комплекс штабных строений: отделение связи, административный корпус, офис командира ЖВС. Все эти здания походили на кубики сахара — такие же белые и квадратные, над ними возвышались грациозные пальмы и высокий флагшток с хлопающим в вечернем бризе военно-морским флагом Великобритании. А позади, словно декорация, высились покрытые джунглями склоны Слоновой горы, вытянутого узкого хребта примерно в милю длиной, обращенного, точно указующий перст, прямо в море.

На вершине Слоновой горы стояли три важных здания, их черепичные крыши едва виднелись сквозь деревья. На дальнем конце находился дом командира корабля «Хайфлайр» капитана Куртиса; оттуда открывался великолепный вид на гавань. Немного ниже по склону жил его старший помощник. В третьем просторном бунгало помещался лазарет женской вспомогательной службы ВМС. Все три дома были опоясаны широкими верандами и окружены зелеными садами и высокими пальмами, от каждого сада через джунгли спускалась к берегу извилистая ступенчатая дорожка. Пенни Уэйлс однажды пролежала в лазарете неделю с приступом лихорадки денге, а когда вернулась, условия жизни в казарме показались ей суровыми; она скучала по прохладному бризу, недоступной теперь роскоши ванны, отделанной кафелем, по упоительным часам полнейшего безделья, когда за ней ухаживали заботливые медсестры, а слуги исполняли все капризы.

Шлюпка легко коснулась бортом мягких кранцев. Двое матросов выпрыгнули на пирс, закрепили корму и подтянули тросы к швартовым тумбам. Офицеры чинно, в порядке старшинства, сошли на берег, самыми последними вышли Джудит с Пенни. Джудит, обернувшись, улыбнулась стоящему в шлюпке старшине: это был один из тех членов экипажа, которые относились к девушкам без особой неприязни.

— Спасибо.

— О'кей, милая. — Он поднял руку. — До завтра.

Шлюпка рванула вперед и поспешила назад к «Аделаиде», оставляя за собой величественный дугообразный шлейф пены. Девушки проводили ее взглядом, а затем устало двинулись дальше.

Пирс был длинный. Они прошли еще только половину, как вдруг услышали у себя за спиной гулкий звук шагов по бетону и мужской голос: «Прошу прощения…»

Они остановились и обернулись. Окликнувший их был одним из офицеров, которых очередная шлюпка доставила на берег. Наружность этого человека не говорила Джудит абсолютно ничего, и она нахмурилась, недоумевая и даже слегка досадуя в душе.

Офицер догнал их. Это оказался капитан-лейтенант ВМС в накрахмаленной, с виду совсем новой форме и фуражке с низко надвинутым на лоб козырьком.

— Извините… Я не хотел кричать как оглашенный, но увидел вас и… Вы ведь Джудит Данбар?

Она настороженно кивнула.

— Так я и думал. Как только вас увидел, сразу подумал, что это вы. Я — Тоби Уайтейкер.

Оставалась маленькая загвоздка — Джудит никогда не знала никого по имени Тоби. Она тряхнула головой в полной растерянности.

Теперь уже он выглядел смущенным, но решительно пустился в объяснения.

— Я служил адъютантом у вашего дяди в Девонпорте. У капитана Сомервиля. И приезжал домой к вашей тете в Девон, как раз накануне войны. Капитану Сомервилю нужно было ехать в Скапа-Флоу…

Туман в голове рассеялся. Ну конечно! Джудит все вспомнила. Лейтенант Уайтейкер, Аппер-Бикли. Они сели вдвоем в саду, он выкурил сигарету. День, который остался в ее памяти как первый день войны.

— Как же, я помню. Извините, просто это было так давно… Рада вас видеть. — Тут она вспомнила о Пенни. — Это — Пенни Уэйлс. Мы вместе работаем. А сейчас возвращаемся с работы.

— Здравствуйте, Пенни.

— Здравствуйте, — вежливо отозвалась Пенни и заторопилась: — Слушайте, не сочтите, пожалуйста, за грубость, но я пойду. Мне еще нужно привести себя в порядок — мы с приятелем идем в ресторан. У вас двоих и без меня найдется о чем поговорить, не стану вам мешать. Приятно было познакомиться. До завтра, Джуд. — Она небрежно помахала рукой и стала удаляться, быстро вышагивая по бетону длинными, коричневыми от загара ногами в белых туфлях.

— Вы вместе работаете? — спросил Тоби Уайтейкер.

— Да. На «Аделаиде». Этот корабль служит базой для подлодок, он стоит на якоре в бухте Смитона. Мы работаем в офисе капитана.

— Как его зовут?

— Капитан Спирос.

— Имя как будто греческое.

— Вообще, он из Южной Африки.

— Так вот почему вы приплыли в шлюпке вместе с отпущенными в увольнение офицерами. А я гадал, в чем дело.

— Да, и поэтому я такая замарашка. Мы работаем на борту весь день, и даже душа нам не полагается.

— По мне, вы выглядите очень даже хорошо.

— Простите, что я вас не узнала. Я ведь два года прослужила на Уэйл-Айленде, прежде чем оказалась здесь, там проходили подготовку все младшие лейтенанты, поэтому я теперь знаю в лицо чуть ли не каждого офицера флота. А вот имена никак не запомню. Вижусь с людьми и, казалось бы, должна их знать, но, увы… Сколько времени вы уже здесь находитесь?

— Всего пару дней.

— «Антигуа»?

— Да, служба связи.

— Понятно.

— А вы?

Они медленно шли рядом.

— Я здесь уже около года. Прибыла в сентябре сорок четвертого. После того как союзные войска высадились в Европе, я подала заявление с просьбой о переводе за границу — думала, меня пошлют во Францию. А очутилась на транспортном судне, идущем на Восток.

— И как прошло плавание?

— Хорошо. Несколько раз поднималась тревога — радар обнаруживал вражескую подводную лодку, но, слава Богу, все обошлось. Корабль назывался «Тихоокеанская королева», до войны это был шикарный пассажирский лайнер, И после казарм в Портсмуте он все еще казался шикарным. Каюты первого класса, по четыре человека в каждой, и белый хлеб. Я ела столько белого хлеба, что прибавила, должно быть, несколько фунтов.

— Что-то не похоже.

— В таком пекле, как здесь, особо не разъешься. Мой рацион состоит почти из одного свежего лаймового сока да соли. Соль будто бы предотвращает солнечный удар. Раньше никто даже помыслить не мог о том, чтобы выйти на улицу без тропического шлема. А теперь мы ничего не надеваем, даже на пляже или в плавании… Вы в курсе, что Боб Сомервиль произведен в контр-адмиралы и служит теперь в штабе главнокомандующего в Коломбо?

— Да, я знаю. Я собирался нагрянуть к нему с визитом, когда мы останавливались в Коломбо, чтобы пополнить запас пресной воды. Но нас не отпустили на берег, так что все мои планы пошли насмарку.

— Жаль.

— А вы с ним уже виделись?

— Нет. Он здесь еще только месяц с небольшим. Но я получила от него письмо. Телефонная связь тут — это какой-то кошмар. Имеется штуки четыре разных телефонных станций, и бесполезно пытаться до кого-нибудь дозвониться, все равно попадешь не туда. Так вот, судя по письму, он бодр и полон жизни, сообщил, что теперь у него великолепная резиденция и что, если появится желание, я могу приехать и пожить у него. В следующий отпуск я, может быть, так и сделаю. В прошлый раз я ездила к друзьям, их зовут Кэмпбеллы, у них чайная плантация около Нювара-Элия. Родители-то мои жили в Коломбо. И я тоже, пока мама не увезла меня в Англию. Кэмпбеллы были их друзья.

— А теперь где ваши родители?

— Не знаю. Когда напали японцы, они были в Сингапуре.

— О Боже… простите.

— Много времени уже прошло. Почти три с половиной года.

— И никаких известий?

Она покачала головой:

— Ничего.

— Сомервили ваши родственники, да?

— Да, Бидди и моя мать — родные сестры. Поэтому я и жила с ними в Девоне. — Новая мысль пришла ей в голову. — Вы знаете о том, что Нед Сомервиль погиб? Когда потопили «Роял-Оук» в Скапа-Флоу.

— Да, это мне известно.

— В самом начале войны. Так давно.

— Пять лет — большой срок. Как поживает миссис Сомервиль? По-прежнему живет в Девоне?

— Нет, в Корнуолле. У меня там дом. Она приехала ко мне пожить вскоре после смерти Неда, а когда я ушла служить, так там и осталась. Не знаю, вернется ли она когда-нибудь в Девон.

— А у нас дом неподалеку от Чадли.

— У нас?

— У нас с женой. Я женат. И у меня двое мальчуганов.

— Какая прелесть. Когда вы в последний раз с ними виделись?

— Недавно, перед самым отплытием сюда — мне дали отпуск в связи с переводом на новое место.

Разговаривая, они дошли до конца пирса и повернулись друг к другу.

— Вам куда? — спросила Джудит.

— Вообще, я направлялся к дому капитана Куртиса. Они с моим отцом служили на одном корабле. И учились вместе в Дартмуте. Он связался со мной, просил зайти, засвидетельствовать почтение.

— На какое время вы договорились?

— На половину седьмого.

— В таком случае, у вас есть выбор. Можете пойти этим путем… — она указала на тропинку, идущую вдоль берега, — …и подняться к его саду, но учтите, там штук сто ступенек. А есть более легкий маршрут — по дороге.

А вы как пойдете

— Я — по дороге.

— Тогда я пойду с вами.

Дружески беседуя, они пошли дальше по пыльной белой дороге, изборожденной колесами бесчисленных грузовиков, что шла через территорию штаба военно-морских сил, и оказались у высокого забора с колючей проволокой. Ворота стояли распахнутые настежь — было еще не так поздно, — но вход охранялся двумя часовыми, молодыми матросами, которые, увидев Тоби, встали по стойке «смирно» и отдали честь. За воротами дорога свернула, скрываясь за пальмами, но идти пришлось уже совсем недолго, и вскоре они подошли к еще одним воротам со стоящими на часах матросами, это был вход в лагерь ЖВС. Джудит повернулась к Тоби.

— Ну вот, я пришла. А вам идти дальше.

Он с любопытством заглянул в открытые ворота, за которыми виднелась дорожка, спускавшаяся к длинному строению с крышей из пальмовых листьев, которое служило столовой и комнатой отдыха для девушек. Веранду окутывала бугенвиллия, пестро цвели клумбы.

— Отсюда выглядит очень мило, — заметил он.

— Да, пожалуй. Тут у нас неплохо. Будто какая-то деревенька или туристический лагерь. Жилые корпуса на дальнем конце, у моря. И у нас есть свой собственный пляж.

— Нога мужчины там не ступала, я полагаю.

— Если по приглашению, то допускаются и мужчины. Можно выпить в столовой чаю или чего покрепче. Но в корпуса и на пляж посторонним вход строго воспрещен. .

— Что ж, это не лишено смысла. — Немного помолчав, он добавил: — Что бы вы сказали, если б я попросил вас о встрече? Можно поужинать вместе. Только я тут новенький, не знаю даже, куда вас пригласить.

— Тут есть офицерский клуб. И китайский ресторанчик. А больше ничего.

— Так вы согласны?

Теперь уже Джудит замолчала в нерешительности. У нее было несколько знакомых мужчин, с которыми она время от времени ужинала, ходила на танцы, пикники, плавала под парусом, купалась в море. Но все это были давние, еще с портсмутских времен, друзья, проверенные и надежные, и ее с ними связывали исключительно платонические отношения. После гибели Эдварда и обмана Джереми она остерегалась каких бы то ни было серьезных чувств, но в Тринкомали это было не так-то просто, учитывая огромное число достойных молодых людей, жаждущих женского общества.

С другой стороны, Тоби Уайтейкер был человеком из прошлого, он знал Сомервилей, у него дом в Девоне, и приятно было бы поговорить с ним о прежних временах, о дяде Бобе, Бидди и Неде. К тому же, он женат. Впрочем, в этих противоестественных условиях тот факт, что мужчина женат, не давал никаких гарантий, Джудит это было известно по собственному горькому опыту. Жаркие тропические ночи, шелест ветерка в пальмах только пуще разжигали чувственные страсти, усмирить которые после долгих месяцев вынужденного целомудрия оказывалось невозможным, и оставшиеся за океаном жена и выводок ребятишек с легкостью предавались забвению. Не раз уже ей приходилось выпутываться из неловких ситуаций, и у нее не было желания попадать в них снова.

Он ждал ее ответа, молчание затянулось. Джудит осторожно взвешивала «за» и «против». Она не находила его особенно привлекательным; с другой стороны, и на прилипалу не похож. Скорее всего, пустится рассказывать о своих детях и (о, только не это!) станет показывать фотографии. Довольно безобидный человек. Она сказала:

— Да, почему бы нет.

— Отлично!

— Но только не ужин. Приятней сходить куда-нибудь и искупаться. Скажем, в субботу, у меня выходной.

— Прекрасно. Но я здесь человек новый. Куда бы мы могли пойти?

— Лучше всего в общежитие МЖХО. Он чуть не подскочил на месте.

— Молодежной женской христианской организации?!

— Да вы не волнуйтесь, оно только называется общежитием, а на самом деле это что-то вроде маленького отеля. Никаких религиозных брошюр и столов для пинг-понга. Как раз наоборот. Можно даже заказать выпивку.

— Где располагается это заведение?

— На той стороне форта Фредерик. На берегу, отличное место для купания. Мужчин пускают, но только по приглашению одной из дам, поэтому там никогда не бывает толкотни. И хозяйка, миссис Тодд-Харпер, прекрасная женщина. Мы зовем ее Тодди. Большая чудачка.

— Расскажите.

— Сейчас нет времени, длинная история. В субботу расскажу. — Если беседа зачахнет, что совсем не исключено, Тодди послужит хорошей темой, подумала Джудит.

— Как туда добраться?

— Мы можем остановить какой-нибудь военный грузовик. Они курсируют тут совсем как автобусы.

— Где мы встретимся?

— Прямо здесь, у ворот.

— Превосходно.

Джудит смотрела, как он быстро зашагал в гору; его белые туфли уже покрылись коричневым слоем пыли. Избавившись от него, она вздохнула, раздумывая, не зря ли во все это ввязалась, потом, войдя в ворота, прошла через регистратуру (писем для нее не было) и направилась дальше по подъездной дороге. В столовой разносчики-сингальцы уже подавали ранний ужин для тех, кто был сегодня на вахте, Джудит взяла себе стакан лаймового сока и, выпив его, прошла на веранду, где несколько девушек принимали гостей — молодых людей, которые наслаждались непривычным комфортом, уютно расположившись в плетеных креслах. С веранды бетонная дорожка вела в дальний конец лагеря, где в тени высоких деревьев, специально оставленных, когда этот участок джунглей расчищали бульдозерами для будущего лагеря, в живописном беспорядке были разбросаны спальные корпуса вперемежку со служебными строениями.

В это время дня здесь всегда был народ, одни приходили, другие уходили. Девушки, работающие на берегу, освобождались в четыре часа, так что у них было полно времени для того, чтобы сыграть в теннис или поплавать. Из бани неторопливо выходили полуобнаженные фигурки в сандалиях на ремешках и махровых полотенцах. Другие расхаживали в купальниках, развешивая на веревке выстиранное белье, или уже переоделись в защитного цвета брюки и рубашки с длинными рукавами — уставную вечернюю одежду, защищавшую от малярийных комаров.

Малярия была не единственной опасностью. Не так давно возникла угроза эпидемии брюшного тифа, и всем пришлось стоять в очереди ка болезненные прививки, а потом еще долго терпеть неприятные последствия оных. Помимо этого, каждого подстерегало бесчисленное множество менее серьезных заболеваний, Солнечных ожогов и поноса не удавалось избежать ни одной новоприбывшей девушке, еще не успевшей адаптироваться к местному климату. Лихорадка денге была хуже самого тяжелого гриппа. Постоянный пот вызывал кожную сыпь — импетиго и тропическую потницу, а самые обычные комариные и муравьиные укусы легко могли загноиться, если их не обработать сразу же раствором детола. Пузырек детола имелся у каждой девушки, и в бане всегда стоял его запах, перемешанный с запахом карболки, которой пользовались ночные уборщицы.

С обеих сторон в длинном спальном помещении располагалось по двенадцать кроватей, однако здесь все было куда примитивнее, чем в школьном дортуаре. У каждой кровати стояло по комоду и стулу, вместо гардеробов — простые деревянньш крючки. Полы были бетонными, деревянные вентиляторы на потолке из пальмовых листьев создавали некое подобие прохлады. Над каждой кроватью чудовищным колоколом нависала белая, вверху завязанная узлом москитная сетка. Как всегда в это время суток, каждый занимался своим делом. Девушка в дальнем конце спальни, завернувшись в полотенце, сидела на своей кровати с портативной пишущей машинкой на голых коленях и отстукивала письмо домой. Другие лежали кто с книжкой в руках, кто читая почту или полируя ногти. Две подружки хихикали над ворохом фотографий. Одна девушка поставила на своем переноском граммофоне пластинку Бинга Кросби и под его пение накручивала мокрые волосы на бигуди. Старая, заезженная пластинка щелкала и скрипела под стальной иглой.


Когда густой багрянец, ляжет

На изгородь ночного сада…


Джудит добралась до своей кровати; вот уже больше года только здесь она и чувствовала себя дома. Она бросила сумку, стащила грязную одежду, повязала вокруг талии полотенце и плюхнулась на кровать, сцепив руки за головой и уставившись невидящим взглядом в потолок, на вращающиеся лопасти вентилятора.

Давно уже она не вспоминала о Корнуолле и Девоне, Дауэр-Хаусе и Нанчерроу. Обстановка не располагала, к тому же, Джудит давно поняла, что бессмысленно растравлять душу меланхолическими воспоминаниями. Прежние времена, прежние друзья, прежняя жизнь — все это осталось где-то далеко позади, невозвратное, как детство. На работе требовалась концентрация внимания, не замечтаешься, однако и в свободное время углубиться в себя не удавалось, поскольку она никогда не была одна, ее постоянно окружали другие люди, далеко не всегда симпатичные и приятные.

И вот происходит нечто особенное, случайная встреча. Нежданно-негаданно, откуда ни возьмись является Тоби Уайтейкер. И начинает говорить об Аппер-Бикли, о Бобе и Бидди. Эта встреча разбудила в Джудит воспоминания, лежавшие под спудом долгие месяцы. Она отчетливо вспомнила день, когда Тоби приехал за ее дядей. Она и Боб как раз вернулись с прогулки — гуляли с Мораг в полях, — и дядя был в своем деревенском твидовом пиджаке и старых башмаках…

А теперь — «Густой багрянец» Бинга Кросби. Эта песня странным образом соединилась с последними днями лета 39-го года. Афина привезла из Лондона пластинку с этой записью и постоянно крутила ее на радиоле в большой гостиной.


И я в полуночной тиши

Тебя прижму, как прежде, к сердцу.


Джудит подумала о том групповом портрете, который так и не был написан, но всегда представлялся ей законченным полотном, вставленным в раму и висящим на некой воображаемой стене. «Перед обедом. Нанчерроу, 1939 г.». Зеленая лужайка, голубое небо, море, ветер колышет кромку зонта от солнца, тень его лежит на траве, И фигуры людей — одни расположились в шезлонгах, другие сидят по-турецки на клетчатых пледах. В тот момент они все были вместе, беззаботные и счастливые с виду, но каждый — со своими тревогами и опасениями, и у каждого на душе тяжким грузом лежало предчувствие надвигавшейся войны. Понимал ли тогда хоть кто-нибудь из них, какой удар война нанесет по их жизни, как она разъединит и разбросает их по всему свету? Джудит переводила мысленный взор с одного человека из той маленькой компании на другого.

Первый, конечно, Эдвард. Очаровательный баловень судьбы, всеобщий любимец. Мертв. Погиб в битве за Британию, немцы подбили его самолет. Никогда уже не вернется он в Нанчерроу, никогда ему больше не наслаждаться покоем и летним солнцем на лужайке..

Афина. Прилежно трудится над венком из маргариток. Блестящая белокурая голова, обнаженные темно-медовые предплечья. Еще даже не помолвлена с Рупертом Райкрофтом. Теперь ей уже двадцать восемь, а Клементине пошел шестой год, и девочка почти не видела своего отца.

Руперт. Развалился, выставив острые колени, в шезлонге. Образцовый гвардейский офицер, высокий, с твердыми, волевыми чертами лица и характерной медлительностью речи; удивительно самоуверенный, но без всякой позы. Он уцелел в Северной Африке, потом воевал в Сицилии; казалось, сама судьба хранит его… но в Германии, вскоре после того как войска союзников перешли Рейн, он был тяжело ранен и в конце концов очутился в каком-то военном госпитале в Англии, где ему ампутировали правую ногу.

Эту сокрушительную новость Джудит узнала из письма Дианы, которая, несмотря на потрясение, с трудом сдерживала свою радость — ведь зять, по крайней мере, остался жив.

Гас Каллендер. Серьезный, сдержанный молодой шотландец, друг Эдварда. Студент-технарь, художник, солдат, он едва только вошел в их жизнь и тут же исчез, пропал без вести в ожесточенных боях при попытке отстоять Сингапур. «Он погиб», — упрямо твердила Лавди, — и как ее родителям было не поверить в это, когда она ждала ребенка от Уолтера Маджа. Да и кому как не ей было знать, жив Гас или нет. К тому же, речь шла о ее счастье и благополучии, и Диана с Эдгаром хотели, чтобы она осталась возле них навсегда. Итак, Гас мертв. Казалось, одна только Джудит еще сомневается в этом. Она сомневалась до самой свадьбы Лавди, а после уже не было смысла поддерживать огонек надежды. Лавди сделала свои выбор. Теперь она жена корнуолльского фермера и мать Натаниеля — самого здорового, самого своевольного, капризного и самого горластого малыша из всех, кого Джудит доводилось видеть. Имя Гаса больше не упоминалось. Он ушел в небытие.

И наконец последний. Джереми Уэллс.

До Джудит доходили вести о нем. Он благополучно прошел битву за Атлантику и теперь был послан на Средиземное море. С той самой ночи в Лондоне, в доме Дианы, она не получила от него ни строчки. Джудит убеждала себя, что он сам захотел уйти из ее жизни, но иногда, в такие минуты, как сейчас, ей безумно хотелось, чтобы он был рядом, хотелось увидеть его простое лицо, от которого на душе становилось спокойно, поговорить. Может быть, однажды его занесет случайно в Тринкомали?.. И все-таки, даже если это случится и он ее разыщет, что они смогут сказать друг другу, после того как столько лет не поддерживали связи? Им было бы только неловко вдвоем. Время залечило рану, которую он нанес ей, но душевная боль научила ее осторожности. И Джудит решила не бередить старые раны.

— Джудит Данбар здесь?

Внезапно раздавшийся голос вывел ее из задумчивости. Она пошевелилась и только теперь заметила, что уже стемнело. Солнце быстро зашло, и за открытыми ставнями из пальмового листа сумерки сгустились до сапфировой синевы. К ее кровати подошла девушка в брюках защитного цвета и рубашке с длинными рукавами; очки в роговой оправе, темные волосы коротко острижены.

Дгкудит узнала ее — старшина Энн Докинс, она работала в финансовой части и славилась своим сочным произношением кокни.

— Я тут… — Джудит села на кровати, не считая нужным прикрыть полотенцем голую грудь.

— Жутко извиняюсь, что потревожила, я тут взялась за свою почту и гляжу — письмо вам. Я, видно, прихватила по ошибке со своими. Подумала, лучше будет сразу вам занести…

Она передала Джудит пухлый, объемистый конверт. Джудит взглянула на адрес, узнала почерк Лавди, и по спине у нее пробежал холодок. Какое совпадение! Сначала Тоби Уайтейкер, потом — «Густой багрянец», и теперь — письмо от Лавди. Очень странно. Лавди вообще редко писала письма, и последнее письмо от нее было несколько месяцев назад. Только бы не случилось ничего плохого.

Энн Докинс все еще стояла над ней, продолжая сыпать извинениями.

— …Вот дура-то… растормошила человека… о чем я только думала.

— Ничего страшного, честное слово. Спасибо, что принесли. Наконец Энн ушла. Джудит проводила ее глазами, потом взбила

подушки, привалилась к ним спиной и вскрыла конверт ногтем большого пальца. Внутри лежало несколько сложенных листков почтовой бумаги. Мошкара лезла в лицо. Джудит распустила москитную сетку, развернула письмо и начала читать.


«Лиджи,

Роузмаллион.

22 июля 1945 г.

Дорогая Джудит, только не пугайся. Ты, конечно же, думаешь, что случилось что—нибудь ужасное, но не волнуйся, никаких дурных новостей не будет. Мы с Натом только что вернулись из Дауэр-Хауса — ходили на чай. Без тебя там было очень непривычно, и я так по тебе заскучала, что решила написать. Ham, слава Богу, уснул, а Уолтер ушел в паб выпить пива с приятелями. Ham — не у себя в кроватке, а на диване, прямо здесь на кухне. Стоит мне положить его в кроватку, он вопит и вылезает обратно, так что я обычно его не трогаю — пусть заснет, — а потом несу на руках в спальню. Ох, и тяжеленный же он! Ему уже два с половиной года, и ты бы видела, как он вырос. Черные волосы, очень темные глаза, неисчерпаемая энергия и непокорный нрав. Домой его калачом не заманишь, даже в проливной дождь рвется на улицу и больше всего любит ездить на тракторе со своим отцом. Сидит у Уолтера на коленях, часто так и засыпает, а Уолтер на него внимания не обращает, просто делает свое дело. Прилично себя ведет, только когда мы в Нанчерроу, потому что побаивается папчика и, разумеется, Мэри Милливей, которая не спускает ему с рук ни одной проделки.

После чая Бидди рассказала мне, что твоего дядю Боба назначили в Коломбо и что он уже там. Ну не странно ли, что вы в конце концов оказались в одном месте. Хотя, может быть, ничего странного тут и нет, ведь теперь, когда война в Европе кончилась, наверно, весь военный флот устремился на Восток. Интересно, виделась ли ты уже с ним, с дядей Бобом? Я посмотрела карту: Коломбо и Тринкомали — на противоположных концах острова, так что, по всей вероятности, не виделась.

А может, в ваших краях появится и ДжеремиУэллс. Последний раз, когда мы получали от него весточку, он был в Гибралтаре в составе 1-го флота. Во время войны он столько носился по всей Атлантике, что теперь, должно быть, блаженствует в Средиземном море. По крайней мере, там не холодно.

В Нанчерроу теперь пусто и печально, потому что месяца два тому назад Афина с Клементиной уехала насовсем к Руперту в Глостершир. От мамы, Бидди или еще от кого-нибудь ты уже наверняка знаешь, что он был очень тяжело ранен в Германии, после перехода через Рейн, и ему ампутировали правую ногу. До боли обидно, ведь он прошел всю Западную пустыню от Эль-Аламейна до Триполи, а потом еще воевал в Сицилии, не получив ни единой царапины, и вот угораздило, когда до конца войны оставалось совсем чуть-чуть. Его привезли домой, и он долго пролежал в больнице, а потом еще в реабилитационном центре учился ходить на металлическом протезе. Афина оставила дочку с Мэри и мамой и съездила к нему. Он, конечно, не мог уже оставаться в полку, и его демобилизовали по состоянию здоровья. Теперь они с Афиной живут в маленьком фермерском домике в имении его отца. Руперт собирается освоить все хозяйственные тонкости к тому времени, когда его престарелый отец уйдет на покой. Всем нам тяжело было прощаться с Афиной и Клементиной, но она уехала с легким сердцем, и мне кажется, просто благодарна судьбе, что Руперта не убили. Она уже два раза звонила, говорит, что Глостершир очень милое место и дом тоже будет чудный, нужно только найти время и заняться им. Трудновато, конечно, из-за того, что все продается по купонам, даже занавески, одеяла и простыни не достать без них.

Ham скучает по Клементине, хотя, с другой стороны, рад, что теперь все игрушки в детской Нанчерроу принадлежат только ему, никто не возмущается и не лупит его по голове куклой или игрушечным грузовиком.

Окончание войны — огромная радость, однако повседневная жизнь мало изменилась: горючего по-прежнему мизерная норма, в магазинах пусто, с продуктами туго как никогда. Нам еще повезло, у нас ферма; всегда можно зарезать курицу, в лесу остались фазаны и голуби, можно и рыбешкой иногда разжиться. И яиц, хватает, конечно. Мы только благодаря им и держимся и купили еще два десятка кур породы «леггорн». Огород в Нанчерроу бедняге Неттлбеду уже не осилить, поэтому мы на одном из полей в Лиджи сделали общий огород, отец Уолтера его вспахал, и они с Неттлбедом там вместе работают. Картошка, капуста, морковь и пр., много бобов и гороха. Отцу Уолтера последнее время нездоровилось, боль в груди и сильный кашель. Врач велел ему поберечься, а он на это только рассмеялся, и все идет по-старому. Миссис Мадж все еще надрывается в молочне, ну и так далее.

Ната она обожает и балует его безбожно, оттого-то, между прочим, он и ведет себя из рук вон плохо. Жду—не дождусь, когда он пойдет в школу…

Теперь, боюсь, мне надо приниматься за оставшуюся после ужина посуду, потом пойти запереть кур и укладывать Ната спать. Еще надо бы перегладить кучу белья, но, наверно, сегодня уже не успею. Да и все равно напрасный это труд.

Чудесно было поговорить с тобой. Пожалуйста, ответь. Бывает, я не вспоминаю о тебе по многу дней, а иногда, наоборот, думаю все время, так, что даже приходится напоминать себе, когда идешь в Нанчерроу, что тебя там нет, и так становится странно.

Люблю,

Лавди».


В экзотической обстановке тропиков, где бесконечная череда монотонных солнечных дней разнообразилась лишь стремительно обрушивающимся сезоном дождей, дни, недели и месяцы мелькали с такой устрашающей быстротой, что легко было утратить всякое представление о времени. Ощущение оторванности от реальной жизни усугублялось отсутствием ежедневной прессы и нехваткой времени даже на то, чтобы послушать новости по радио. Только самые серьезные девушки старались внимательно следить за тем, что происходит в мире. Последним событием исключительной важности был День Победы, после которого прошло уже три месяца.

Потому рутинный ритм рабочей недели с ее кульминацией в виде выходных приобретал еще большую важность, чем на родине, помогая придать противоестественному существованию видимость какого-то порядка и смысла. Каждый с нетерпением ждал субботы и воскресенья, дней свободы и отдыха, дней «для себя», когда можно было ничего не делать или, наоборот, делать что угодно.

Для Джудит приятней всего было то, что не надо вставать в половине шестого утра, чтобы вовремя прийти на пирс и поспеть ка первую шлюпку, отправляющуюся на «Аделаиду». Правда, ее биологические часы работали с удручающей надежностью, и она все равно просыпалась ровно в пять-тридцать, но обыкновенно переворачивалась на другой бок и спала до тех пор, пока жара не выгоняла ее из постели; тогда она принимала душ и шла завтракать.

В эту субботу приготовили омлет, и в отличие от будних дней, когда Джудит наспех проглатывала кусок хлеба, намазанный персиковым джемом, теперь она могла без спешки разделаться с завтраком и спокойно посидеть за чашкой чая. Вскоре к ней присоединилась девушка по имени Хелен О'Коннор, большая оригиналка, ирландка родом из графства Керри, которая славилась полнейшей безнравственностью. Тощая и долговязая как жердь, с длинными темными волосами, она коллекционировала мужчин, как марки, носила золотой браслет в виде цепочки, увешанной брелоками, которые она называла «скальпами», и ее всегда можно было застать в офицерском клубе, каждый раз с новым, обезумевшим от страсти кавалером.

— А у тебя какие планы на сегодня? — спросила она Джудит, закуривая первую за день сигарету и с наслаждением выпуская длинную струйку дыма.

Джудит рассказала ей о Тоби Уайтейкере.

— Как он из себя?

— Ничего. Женат, с двумя детьми.

— Советую тебе быть поосторожней, такие хуже всего. А я надеялась, что ты пойдешь сегодня со мной плавать на лодке. Меня уговорили провести целый день под парусом, и у меня такое странное чувство, что мне не помешала бы компаньонка.

Джудит рассмеялась:

— Нет уж, спасибо, поищи себе другую няньку.

— Найдешь тут, как же. Ну и ладно… — Хелен зевнула и потянулась. — Наверно, все-таки рискну. Я и сама смогу постоять за себя…

Ее синие глаза весело блеснули, и она стала так похожа на Лавди, что Джудит внезапно почувствовала к ней живую симпатию.

После завтрака Джудит сходила искупаться на пляж, а потом пора уже было готовиться к встрече с Тоби Уайтейкером. Она надела шорты и рубашку с короткими рукавами, натянула старые теннисные туфли и собрала в корзинку необходимые вещи. Потрепанная соломенная шляпа от солнца, купальник, полотенце, книга — на случай, если беседа не будет клеиться или Тоби сморит сон. Подумав, положила еще защитного цвета брюки с рубашкой и сандалии: вдруг их встреча затянется до вечера и они будут вместе ужинать.

Повесив корзинку на плечо, ока прошла через территорию лагеря в регистратуру и вышла из ворот наружу. Пришла она раньше времени, но Тоби Уайтейкер уже был на условленном месте, и ее ждал чудесный сюрприз — каким-то образом ему удалось завладеть джипом. Машина стояла в тени на противоположной стороне дорога, а сам он сидел за рулем, мирно попыхивая сигаретой. Увидев ее, он вылез из джипа, выбросил сигарету и направился через дорогу. Он тоже был одет по-будничному, в синие шорты и полинявшую рубашку. Увы, Тоби принадлежал к числу тех мужчин, которые, сняв с себя военную форму, выглядят серыми и заурядными — в теперешнем своем наряде он напоминал добросовестного отца семейства, собравшегося на пикник. Хорошо еще, мысленно усмехнулась Джудит, что он не надел с сандалиями носков и, даст Бог, не повяжет себе на голову носовой платок вместо шляпы от солнца.

— Привет.

— Я рано, не думала, что вы уже здесь. Откуда у вас джип?

— Одолжил на день у капитана Куртиса.

Похоже, Тоби был очень горд собой и, надо сказать, имел на то полное право.

— Изумительно. Транспорт у нас вещь бесценная.

— Капитан сказал, что сегодня все равно никуда не поедет. Я рассказал ему о вас, а он и говорит: негоже, пригласив девушку, возить ее на грузовике. Вечером мне надо будет вернуть машину. — Чрезвычайно довольный собой, он взял у нее корзинку. — Поехали.

Они забрались в джип, тронулись с места, подняв облако пыли,

и выехали на портовую дорогу, которая бежала вдоль берега. Они двигались довольно медленно: на дороге было много разнородного транспорта — военные грузовики, велосипеды, рикши, запряженные волами повозки. На волноломе трудилась бригада рабочих; босые женщины, закутанные в бумажные сари, шли на рынок, ведя за собой вереницу голозадых ребятишек; в руках они несли грудных младенцев, на головах — корзины с фруктами. За волноломом гавань была заполнена глянцево-серыми военными кораблями. На верхушках мачт полоскались флаги, хлопали на ветру белые матерчатые тенты, над сверкающими волнами плыли звуки горна, передающего полученные по рации приказы. Для Тоби все здесь было новым, незнакомым.

— Будьте моим штурманом, — сказал он. — Жду ваших указаний.

Джудит стала показывать ему маршрут, и по изрытой колеями дороге они добрались до поселка, проехали мимо фруктового рынка, миновали громады форта Фредерик и горы Свами, пока наконец не выехали на береговую дорогу, ведущую на север к Нилавели.

На дороге было пусто, никто им не мешал, но нельзя было прибавить скорость из-за колдобин, рытвин и камней. Неторопливо они продвигались вперед.

— Вы обещали рассказать о той даме, что заведует общежитием, — напомнил Тоби, стараясь перекричать рев мотора и свист пыльного ветра.

— Да, я помню. — Лучше было бы пока помолчать, но как-то неудобно было говорить ему об этом, — Как я сказала, это своеобразная личность.

— Еще раз, как ее зовут?

— Тодди. Миссис Тодд-Харпер. Она вдова чайного плантатора. У них было имение в Бандеревеле. В тридцать девятом они должны были возвращаться в Англию, но началась война, кораблей не было, а в море — полно подводных лодок, и они остались на Цейлоне. А потом, пару лет назад, мистер Тодд-Харпер умер от сердечного приступа, и Тодди осталась одна. Она переложила заботы об имении на управляющего и записалась в здешний аналог женской добровольческой службы. Хотела пойти в ЖВС, но по возрасту уже не подходила. В конце концов ее послали в Тринкомали и вверили управление новым общежитием МЖХО. Вот и вся история.

— Откуда вы столько о ней знаете?

— Я до десяти лет жила в Коломбо. Тодд-Харперы, бывало, приезжали к нам, останавливались в отеле «Галле-Фейс» и встречались со своими друзьями.

— Они были знакомы с вашими родителями?

— Да. Правда, у Тодди и моей матери было мало общего. Мама считала ее слишком фамильярной. Суровый приговор.

Тоби рассмеялся.

— Значит, после стольких лет вы с ней снова встретились?

— Да. Она уже жила здесь, когда я приехала около года тому назад. Мы устроили потрясающую вечеринку по случаю встречи. Иногда, после поздней вечеринки, когда у меня увольнительная с ночевкой, я остаюсь на ночь у нее в общежитии. Если нет свободной спальни, она велит слуге поставить мне кровать с москитной сеткой на веранде. Это изумительно — просыпаться в утренней прохладе и видеть, как возвращаются с ночного лова рыбацкие катамараны.

Теперь они ехали посреди пустынной равнины. Впереди над берегом с полоской пальм висело знойное марево. Справа уходило вдаль море цвета нефрита, неподвижное, словно стеклянное. Спустя некоторое время показалось общежитие МЖХО, вытянутое низкое строение, живописно расположенное в пальмовом оазисе между дорогой и океаном. Кровля, покрытая пальмовыми листьями, утопающие в тени широкие веранды. Никакого другого жилья в округе не было, если не считать хижин туземцев на берегу примерно в полумиле. Там поднимался дымок, виднелись рыбацкие катамараны, вытащенные на песок.

— Это и есть цель нашего путешествия? — спросил Тоби.

— Так точно.

— Какое идиллическое место.

— Здание построили всего пару лет назад.

— Никогда бы не подумал, что молодые христианки одарены таким воображением.

Еще каких-то пять минут — и они добрались до места. Жара была убийственная, зато тут слышался шум моря. Они прошли по раскаленному, довольно замусоренному песку, поднялись по деревянным ступенькам на веранду и вошли в дом. Длинная комната, открытая на все четыре стороны, чтобы захватить малейший ветерок, была меблирована самыми простыми столами и стульями. Бой-сингалец в белой рубашке и саронге в красную клетку очень медленно накрывал на стол. Под потолком вращались деревянные вентиляторы, через окна на обращенной к морю стороне виднелись небо, горизонт, море и раскаленный белый пляж.

Им недолго пришлось стоять там — в дальнем конце столовой распахнулась дверь, и вошла женщина со стопкой только что отглаженных белых салфеток. Увидев Джудит и Тоби, она на секунду приостановилась, потом узнала Джудит, свалила салфетки на ближайший стол и, сияя от радости, направилась через всю комнату к ним.

— Душечка! — Она раскинула руки. — Вот так сюрприз! Никак не думала, что ты придешь. Почему не предупредила заранее? — Подойдя к Джудит, она заключила ее в медвежьи объятия и расцеловала в щеку, оставив на ней жирные следы помады. — Ты случайно не болела? Вот уж год, наверно, как не была у меня…

— Скорее месяц, и я была совершенно здорова. — Высвободившись, Джудит попыталась незаметно стереть с лица пятна помады. — Тодди, это — Тоби Уайтейкер.

— Тоби Уайтейкер, — повторила Тодди. У нее был хриплый голос, и неудивительно — она курила непрерывно. — Мы ведь раньше с вами не встречались? — Она внимательно к нему пригляделась.

— Нет, — сказал слегка опешивший Тоби, — вряд ли. Я только что прибыл в Тринкомали.

— То-то я вас не узнала. Друзей Джудит я почти всех знаю.

Тодди была высокая и сухощавая, с узкими бедрами и плоскогрудая, как мужчина; на ней были брюки защитного цвета и простая рубашка. Ее огрубелое, словно дубленое, лицо почернело от загара и сморщилось, как чернослив, но все это восполнялось обилием косметики — густо подрисованными бровями, блестящими синими тенями и жирным слоем темно-красной помады. Ее волосы, для которых не нашлось бы более подходящего слова, чем «лохмы», в естественном своем состоянии серебрились бы сединой, но «седина так старит, душечка», а потому были выкрашены в ликующий, прямо-таки кричащий медный цвет.

— Вы пришли пообедать? Чудесно! Я к вам тоже присоединюсь. Выложу самые свежие новости. К счастью, не так много народу. И сегодня у нас рыба. Купила утром у одного рыбака. Хотите выпить? Вы, должно быть, умираете от жажды. Джин с тоником? Джин с лаймовым соком? — Не переставая говорить, Тодди полезла в нагрудный карман рубашки за сигаретами и зажигалкой. — Джудит, мне не терпится тебе рассказать… На днях у нас тут обедала одна препротивнейшая особа… По-моему, офицерша, сразу видно, не из простых. За столом все разглагольствовала, не понижая голоса, вокруг люди, а она кричит во все горло, как будто на охоте. И не стыдно! Ты с этой дамочкой случайно не знакома? Джудит засмеялась и покачала головой:

— Близко — нет.

— Но ты знаешь, о ком я говорю? Впрочем, не бери в голову, это не суть важно. — Тодди щелкнула зажигалкой, закурила сигарету. И, надежно зажав ее в накрашенных губах, продолжала: — Надеюсь только, что больше ее не увижу. Так. Теперь напитки. Значит, вам обоим джин с тоником? Джудит, идите с… — Она уже забыла, как его зовут.

— Тоби, — помог ей Тоби.

— Идите с Тоби на веранду, располагайтесь, а я организую нам выпивку.

Дверь за ней захлопнулась, но они слышали, как она дает указания. Джудит взглянула на Тоби.

— Ну и видок у вас, — засмеялась она.

Он быстро согнал с лица изумленное выражение.

— Теперь я понимаю, что вы имели в виду.

— Фамильярная?

— Фамильярная, это точно. Если не сказать — вульгарная. — И, как будто спохватившись, прибавил: — Но уверен, она прекрасная собеседница.

Они поставили свои корзинки и выбрались на веранду. Она была обставлена плетеными шезлонгами и столами и, определенно, служила в общежитии комнатой отдыха. Там уже собрались в ожидании обеда несколько компаний девушек и двое-трое мужчин; все были легко одеты, явно собираясь позже идти купаться, а пока наслаждались прохладой и потягивали коктейли. Пляж бьи покрыт бронзовыми телами загорающих — точно разбросали по песку копченую селедку. Кое-кто плавал или лениво лежал на спокойных волнах. Джудит и Тоби облокотились о деревянные перила и наблюдали за происходящим.

Песок слепил глаза белизной. У самой кромки воды, обведенной бледно-розовым бордюром, он был покрыт обломками морских раковин, выброшенных на берег прибоем. С этими экзотическими раковинами, конечно, не могли тягаться пенмарронские скромные мидии и гребешки с цветным ободком. Тут были крупные витые раковины, перламутровые внутри, раковины наутилуса, каури и морские ушки, панцири улитки-конуса и круглые игольчатые панцири морских ежей.

— Вряд ли я смогу долго продержаться, так хочется поскорее броситься в море, — сказал Тоби. — Доплывем до тех скал?

— Плывите, если хотите, но только без меня — там полно морских ежей, у меня нет особого желания поранить себе ногу. Да и вообще я не люблю заплывать в такую даль. Тут не ставят заграждения от акул, чтобы не закрывать рыбацким лодкам выход в море.

— Вы видели акул?

— Здесь — нет. Но однажды, когда мы заплыли далеко на парусной лодке, нам села на хвост акула и преследовала до самого берега; если бы она захотела, в два счета перевернула бы лодку и схрумкала нас на обед. Страху было!..

Из воды на берег вышла девушка — стройная, длинноногая, в белом купальнике. Подняв руки, они выжала мокрые волосы, лоснящиеся, как тюленья кожа. Потом подобрала, нагнувшись, полотенце и неспешно двинулась к своему спутнику, который ждал ее на пляже.

Тоби загляделся на нее. После минутного молчания он сказал:

— Скажите, правда ли, что девушки в этих краях кажутся куда привлекательнее, чем дома? Или я просто зачарован их малочисленностью?

— Нет, я думаю, здесь они действительно хорошеют. — Отчего?

— Видимо, здешние условия способствуют. Жизнь на воздухе, много солнца, теннис, плавание. Любопытная вещь: когда новая группа девушек женской вспомогательной службы прибывает сюда из Англии, все они выглядят ужасно. Пухлые, дряблые, серые. На головах завивка, лица напудрены, нарумянены. И вот они начинают купаться, и вся их завивка идет коту под хвост; они делают короткую стрижку. Через какое-то время они понимают, что здесь слишком жарко, чтобы краситься, и вся косметика летит в мусорное ведро. Жара отбивает у всех аппетит, и они начинают сбавлять вес. Наконец, они сидят на солнце, смуглеют и вскоре их не узнать. Естественный процесс.

— Не могу поверить, что вы когда-то были пухлой и дряблой.

— Ну, пусть не пухлой, но бледной уж точно…

Он рассмеялся и сказал:

— Я рад, что вы привели меня сюда. Хорошее место. Сам я бы никогда его не нашел.

Появилась Тодди с напитками, холодными как лед и очень крепкими. Покончив с ними, они быстренько окунулись и сели за стол. Жареная рыба была такой свежей, что жирное белое мясо отставало от кости, а на десерт был приготовлен салат из манго, апельсинов и ананасов. Тодди не закрывала рта ни на минуту, потчуя их колоритными сплетнями, часть которых вполне могла оказаться правдой, если учесть, что Тодди прожила на Цейлоне полжизни и была здесь на короткой ноге со всеми, начиная с вице-адмирала в Коломбо и кончая бывшим чайным плантатором, который теперь заведовал исправительно-трудовым лагерем в Тринкомали.

Тоби вежливо слушал и бодро улыбался, но Джудит ясно видела, что он несколько шокирован. Это немного раздражало Джудит. И она провоцировала Тодди на еще более возмутительное злословие.

Из-за этой болтовни, подпитанной второй порцией джина с тоником («Душечка, по второй?»), обед растянулся. Наконец Тодди затушила сигарету, поднялась из-за стола и объявила, что идет к себе в комнату — сиеста.

— А вы, наверно, хотите кофе? Я распоряжусь, чтобы Питер принес его вам на веранду. Я выйду, скорей всего, около половины пятого, будем вместе пить чай. Ну, отдыхайте.

Потом целый час они нежились в шезлонгах, потягивая кофе глясе, пока день не пошел на убыль и на песок не легли тени. Джудит ушла надеть купальник, а когда вернулась, Тоби уже был в воде. Джудит пустилась бегом по пляжу и бросилась в чистые зеленые волны. Прохладная вода ласкала обожженную солнцем кожу, точно шелк. Ресницы от морской соли стали твердыми и острыми, как иглы, солнечные лучи заиграли на них всеми цветами радуги.

Условия для купания были идеальными, поэтому время летело незаметно, и только через час они повернули обратно к берегу. До этого момента они плавали медленно, лениво, но тут вдруг на Тоби что-то нашло — то ли прилив бешеной энергии, то ли обычного мужского хвастовства. «А ну, наперегонки!» — крикнул он, и Джудит опомниться не успела, как он рванул вперед великолепным австралийским кролем. Она же осталась плескаться на волнах и, слегка раздосадованная, не собиралась принимать его вызов, ибо дело было явно безнадежное. И кто бы мог подумать, что взрослый мужчина способен на такое ребячество. Доплыв до берега, Тоби вышел из воды и с победоносным видом, подбоченясь, встал на песке, глядя, как она с нарочитой неторопливостью плывет следом. На лице его сияла ухмылка.

— Копуша! — ехидствовал он.

— Это нечестно, вы даже приготовиться мне не дали, — суровым тоном ответила она.

Еще одна волна, и колени защекотал песок. До берега осталось пройти несколько ярдов. Джудит встала на дно.

И тут боль глубоко пронзила ступню ее левой ноги, боль такая острая, невыносимая, что она даже не смогла издать ни звука, хотя открыла рот, чтобы закричать. От неожиданности она потеряла равновесие и, пошатнувшись, рухнула вперед. Захлебываясь морской водой, в полном замешательстве она уперлась ладонями в песок дна, кое-как высунула из воды лицо и, не думая о собственном достоинстве, поползла на четвереньках.

Хотя все произошло в считанные секунды, Тоби тотчас же оказался рядом с ней.

— Что, черт возьми, случилось?

— Нога… Наступила на что-то… Не могу встать на ноги.

Он подхватил ее под мышки и вытащил, словно умирающего кита, на берег. Она полулежала, приподнявшись на локтях, струйки воды с мокрых волос текли по щекам, с носа капало. Тыльной стороной руки она отвела волосы с лица.

— Порядок?

Дурацкий вопрос.

— Нет, не порядок! — раздраженно ответила она и тут же пожалела о своей резкости, ибо Тоби встал на колени возле нее, и улыбка исчезла с его лица, сменившись выражением неподдельного беспокойства и тревоги.

— Какая нога?

— Левая.

Нелепые слезы подступили к глазам, и она стиснула зубы от боли и страха.

— Не шевелитесь, — велел Тоби. Он взял ее за левую лодыжку и поднял ступню, чтобы осмотреть рану. Джудит закрыла глаза — она не хотела видеть.

— О Господи!.. — услышала она его голос. — Это стекло, осколок стекла. Все еще там, в ноге. Сейчас я выну. Приготовьтесь, придется потерпеть…

— Тоби, нет!..

Но дело было сделано, и еще один приступ мучительной боли огнем прошелся по всему ее телу, чуть не лишив сознания. Постепенно боль стала утихать, и Джудит почувствовала, как по подошве ползут липкие струйки.

— Ну вот, готово, — сказал Тоби. — Смелая девочка! Смотрите.

Она открыла глаза. Он держал в руке страшный с виду треугольный кусок стекла — отточенное морем лезвие. Наверно, осколок какой-нибудь выброшенной за борт бутылки, который разбился о скалы и был вынесен волнами к берегу.

— Это все? Там больше ничего не осталось?

— По-видимому, нет.

— У меня идет кровь.

— Это слабо сказано. — Он аккуратно положил кусок стекла в карман шорт. — Ну-ка, обнимите меня за шею.

Он поднял ее, и она ощущала себя до странности невесомой, пока он нес ее по пляжу. В тени и прохладе веранды он положил ее на подушки одного из шезлонгов.

— Так нельзя, — начала было Джудит. — Я же запачкаю кровью…

Но Тоби уже ушел в дом, а когда вернулся, в руках у него была белая скатерть, которую он сдернул с одного из столиков. Тоби сложил ее валиком и осторожно подпихнул Джудит под ступню. В несколько мгновений полотно устрашающе покраснело.

— Что стряслось? — одна из девушек, загоравших на пляже, пришла разузнать, в чем дело. Смуглолицая, с выгоревшими на солнце волосами, она была в купальнике, только на пояс повязала на манер саронга шелковый платок. — Я медсестра из военно-морского госпиталя. — Она присела на корточки, чтобы взглянуть на рану. — Ого, серьезный порез. Чем это так? Слишком глубокая рана, на раковину не похоже.

— Стеклом. — Тоби извлек из кармана смертоносный осколок, показывая его зазубренный край.

— Боже, какой ужас! Должно быть, глубоко вошла. — Девушка перешла непосредственно к делу. — Послушайте, кровь все еще идет. Нужны корпия, вата и бинты. Где-то должна быть аптечка первой помощи. Где миссис Тодд-Харпер?

— Отдыхает у себя.

— Я схожу за ней. А вы тут постарайтесь остановить кровь. Она ушла. Как только нашелся знающий человек, который взял

дело в свои руки и дал ему ясные указания, Тоби воспрянул духом и сел в изножии ее шезлонга. «Мне очень жаль», — все повторял он, и Джудит хотелось, чтобы он замолчал. Она испытала большое облегчение, когда вернулась сестра с аптечкой, сразу же следом прибежала и Тодди.

— Душечка! — Тодди была одета наспех: рубашка торчит из-под брюк, застегнута криво — пуговицы не совпадают с петельками. — Боже мой, надо ж такому случиться! Как ты себя чувствуешь? В лице ни кровинки! — Она повернула встревоженное лицо к медсестре. — Это очень серьезно?

— Довольно-таки, — ответила та. — Очень глубокая рана, Джудит, придется зашивать.

К счастью, сестра оказалась весьма компетентной. В мгновение ока рану Джудит промыли, обработали корпией, обложили ватой и перевязали. Медсестра аккуратно закрепила конец повязки безопасной булавкой и поглядела на Тоби.

— Мне кажется, вам нужно отвезти ее в лазарет женской вспомогательной службы. Либо в госпиталь. Там ей наложат шов. У вас есть машина?

— Да, джип.

— Это хорошо.

Тодди опустилась на первый попавшийся стул.

— Я в полном расстройстве, — заявила она, ни к кому в особенности не обращаясь. — Сущий ужас! У нас тут всякое случалось: кого-то медузы жалили, кое-кто напарывался на морских ежей, бывала даже угроза нападения акулы, но никаких осколков стекла мы сроду не видывали. Как только у людей хватает совести!.. И какое счастье, что вы оказались рядом… — Она благодарно улыбнулась сестре, которая уже складывала медицинские принадлежности обратно в аптечку. — Умница, не знаю, как вас благодарить!

— Ерунда. Если вы разрешите воспользоваться телефоном, я попробую соединиться с лазаретом женской вспомогательной службы. Скажу старшей сестре, что к ним везут пострадавшую от несчастного случая.

Когда она ушла, Тоби сказал:

— Если позволите, я вас тоже оставлю. Мне нужно одеться, не могу же я ехать назад в Тринкомали в одних мокрых плавках.

Он тоже вышел, и Джудит с Тодди остались вдвоем. Они обменялись удрученными взглядами. Тодди нашарила в кармане рубашки сигареты (без них не обойдешься), вытряхнула из пачки одну штуку и прикурила.

— Мне ужасно жаль, чувствую себя виноватой. Очень болит?

— Приятного мало.

— А ведь все было так чудесно! Но не расстраивайся. Будут еще хорошие деньки. А я, может быть, приду в лазарет навестить тебя. Принесу тебе винограду и сама же все съем. Не унывай. От силы неделя — и ты снова будешь на ногах. И подумай только, тебе предоставляется прекрасная возможность отдохнуть. Сможешь валяться в постели и ничего не делать.

Но Джудит осталась безутешной. — Ненавижу ничего не делать.

Однако, неожиданно для нее, безделье совсем не тяготило Джудит. Ее положили в палату на четверых, у открытой двери на широкую веранду с крышей из пальмовых листьев. Опорные столбы, на которых держалась крыша, были обвиты бугенвиллией, а пол — усеян опавшими цветками, которые доставляли немало хлопот при уборке. За верандой по крутому склону спускался к берегу изнемогающий от зноя сад, а за ним открывалась величественная панорама гавани.

Вопреки своему назначению и неизбежной в любой больнице суете, лазарет был, в сущности, очень спокойным местом. Здесь было светло, стерильно чисто и даже роскошно: на беленых стенах висели цветные гравюры с пейзажами холмов Суссекса и Озерного края, на окнах колыхались под постоянным ветерком тонкие бумажные занавески.

Три соседки Джудит по палате находились на разных стадиях выздоровления. Одна перенесла лихорадку денге, другая сломала лодыжку, случайно спрыгнув на камни во время веселого пикника. Только третья девушка была по-настоящему больна, она страдала от рецидива амебной дизентерии, тяжелого заболевания, которого все страшно боялись. Она лежала бледная, изможденная, и медсестры поговаривали между собой, что, когда она поправится, ее, скорее всего, отправят домой.

К счастью, никто из обитателей палаты не отличался болтливостью. Очень милые и приветливые, встретили они Джудит как нельзя радушно, но, познакомившись и выслушав подробности произошедшего с ней казуса, не стали докучать расспросами. Девушка с лихорадкой денге уже оправилась настолько, что прилежно занималась вышиванием. Та, у которой была сломана лодыжка с увлечением читала толстый роман под названием «Твоя навеки, Эмбер». Больная дизентерией время от времени оживала настолько, что могла полистать журнал, но на большее у нее явно не было сил.

Поначалу их молчаливость, столь непохожая на вечный шум и болтовню в казарменных спальнях, казалась Джудит непривычной. Но постепенно она расслабилась и по примеру своих соседок углубилась в себя. Поплыв по волнам собственных мыслей, она как будто вышла погулять в одиночестве. Она даже не помнила, когда в последний раз испытывала нечто подобное.

Регулярно, через равные промежутки времени, приходили разговорчивые медсестры, мерили температуру, давали таблетки, приносили обед, но большую часть времени тишину нарушал только тихий лепет радиоприемника, настроенного на «Вещание вооруженных сил», где непрерывно передавали музыку с вкраплениями кратких сводок новостей. Музыка была подобрана как попало — к примеру, песня «Ром с кока-колой» сестер Эндрюс была втиснута между арией Верди и вальсом из «Коппелни». Джудит развлекалась тем, что пыталась угадать, какой музыкальный номер будет следующим. Вот практически и все, на что ее хватало.

Старшая сестра (дородная, добросердечная женщина, похожая на нянюшку старинной аристократической семьи) предложила ей книги из библиотеки лазарета, а когда Джудит от них отказалась, принесла пару старых номеров журнала «Лайф». Но у Джудит не было охоты читать, да и сосредоточиться она не могла. Куда приятней было, повернув голову на подушке, глядеть через веранду и сад на изумительную панораму — море с кораблями, следить за деловитым снованием лодок и почти неуловимой сменой оттенков небесной голубизны.

Джудит вспомнился забавный случай, произошедший несколько месяцев назад, когда некий неопознанный объект проник через заграждение и вошел в воды гавани. Поднялся страшный переполох — думали, что это маленькая японская подлодка, собравшаяся потопить торпедами весь Ост-Индский флот. Нарушителем спокойствия, однако, оказалась самка кита, которая искала тихое, укромное место, чтобы произвести на свет китенка. Когда она разрешилась от бремени и вместе с детенышем надумала возвращаться в открытое море, для их сопровождения был специально выделен фрегат. Это происшествие всех приятно позабавило и еще много дней служило темой для разговоров.

Что-то еще было в этом морском пейзаже смутно знакомое, но Джудит пришлось поломать голову, чтобы сообразить, что именно. Дело было не в том, как все выглядело, а в самом ощущении. Она напрягала память, пытаясь вспомнить, где и когда видела все это. А потом поняла, откуда возникло это ощущение: ее первое посещение Дауэр-Хауса, когда вместе с Кэри-Льюисами она пришла на воскресный обед к старой Лавинии Боскавен. Выглянув тогда из окна гостиной, Джудит увидела идущий под гору сад, синий корнуолльский горизонт, отчерченный, точно по линейке, над верхушками сосен. И теперь то же самое… не в деталях, конечно, но в сущности. Она опять высоко, на вершине холма, которая утопает в солнечном свете, и над джунглями видно небо и море.

Дауэр-Хаус. Джудит вспомнила тот, первый визит, и следующие за ним, и кульминацию всего — день, когда они с Бидди водворились в ее новом доме. Не составляло труда вообразить себя там. Джудит представляла, как ходит по милым знакомым комнатам, трогает мебель, поправляет занавески, выравнивает абажур лампы. Она слышала собственные шаги на каменном полу ведущего в кухню коридора, ощущала кисловатый запах сырости, свежесть только что отглаженного белья, аромат желтых нарциссов. Вот она поднимается по ступенькам, скользя пальцами по полированным перилам, проходит по лестничной площадке и отворяет дверь в свою спальню. Видит двуспальную кровать с медными перекладинами, на которой когда-то спала тетя Лавиния, фотографии в серебряных рамках, свои книги, китайский ларец. Подойдя к окнам, распахивает их настежь и ощущает на лице свежий, сырой воздух.

От этих чарующих мыслей на душе становилось теплее. Пять лет уже Дауэр-Хаус — ее дом. И вот уже восемнадцать месяцев минуло с тех пор, как она была там в последний раз, это было как раз перед отплытием сюда. Джудит приехала на несколько дней, чтобы попрощаться с Бидди и Филлис. Дом был мил как всегда, но до ужаса запущен, требовал ухода и внимания. Однако из-за войны со всеми ее лишениями и ограничениями ничего нельзя было поделать. Теперь, подумала Джудит с мрачной иронией, он уже, наверно, совсем разваливается.

Она решила, что когда война кончится (через год? через два? а может быть, позже?) и она вернется домой, то немедленно займется ремонтом. Прежде всего надо будет наладить центральное отопление. То есть поставить новый котел, подвести новые трубы и везде установить отопительные батареи, чтобы изгнать из комнат промозглый холод корнуолльских зим. Затем уже можно будет заняться остальным. Ее мысли перешли к другим захватывающим проектам. Заново побелить стены. Поклеить новые обои. Раздобыть чехлы для мебели, поменять занавески… В гостиной они совсем износились и выгорели на солнце. Но подобрать ситец им на замену будет делом не из легких — Джудит хотела, чтобы новые занавески были в точности как старые. Кто бы мог помочь? И вдруг ее осенило. Диана!.. Диана Кэри-Льюис. Подбирать ткани — это как раз по ее части.

«Знаешь, дорогая, я думаю, в „Либерти“ найдется именно то, что нужно. Почему бы нам не махнуть в Лондон и не провести чудесное утро в „Либерти“?» — словно наяву послышался ей голос Дианы.

Джудит задремала. Мысли, занимавшие ее перед этим, перешли из яви в сон. Снова Дауэр-Хаус. Залитая солнцем гостиная. Но теперь Джудит была там не одна. В кресле у окна сидела Лавиния Боскавен, тут же находился и Джереми Уэллс. Он пришел из-за того, что Лавиния потеряла какое-то письмо, и теперь искал его у нее в столе. «Да вы его выбросили», — твердил он, а старушка настаивала, что не выбрасывала, а послала в химчистку.

Джудит вышла в сад, на улице хлестал дождь, лило с гранитно-серого неба как из ведра, но когда она хотела зайти обратно в дом, все двери оказались заперты. Она стала стучать в окно, но тетя Лавиния куда-то исчезла, а непохожий на себя Джереми демонически хохотал.

Приемные часы в лазарете женской вспомогательной службы ВМС не были строго нормированы, посетители начинали приходить сразу после полудня, и зачастую последних из них выпроваживали уже в одиннадцатом часу вечера. Старшая сестра не настаивала на жесткой дисциплине, так как считала, что большинство пациентов попадает к ней из-за слабости и переутомления. Ничего удивительного в этом не было. Все девушки из женской вспомогательной службы так или иначе выполняли ответственную и тяжелую работу, долгие часы трудясь в условиях тропической жары. А поскольку их было так мало и в мужском обществе на них существовал такой спрос, то им не было покоя даже в драгоценные часы досуга. Только они возвращались со службы в казарму, как тут же убегали опять — играть в теннис или купаться, веселиться на вечеринке на борту одного из военных кораблей или танцевать до утра в офицерском клубе.

Поэтому когда в лазарет по какой бы то ни было причине доставляли новую пациентку, помимо лекарств ей предписывались сон и свободный режим дня. Раньше это называлось «лечение покоем». С точки зрения старшей сестры, таких условий лечения требовал элементарный здравый смысл.

"Таким образом, жизнь в лазарете была вполне привольная. Подруги забегали к пациенткам по пути на работу или с работы, приносили почту, чистое белье, книги, пакеты свежих фруктов. Молодые люди с кораблей и береговых учреждений приходили в неслужебное время с цветами, журналами, американским шоколадом, оживляя палаты своим присутствием. Если девушка была симпатичной, то у ее кровати частенько сидело сразу по трое мужчин, и когда смех и шум голосов переходили допустимые границы, старшая сестра выгоняла пациентку и ее гостей на веранду, где они, расположившись в шезлонгах, встречали за долгими разговорами наступление темноты.

Поскольку это было первое воскресенье Джудит в лазарете и весть о том, что она выбыла из строя и посажена под замок, еще не успела распространиться, единственным ее посетителем была Пенни Уэйлс. Она заглянула в пять часов, после того как проплавала весь день под парусом со своим морским пехотинцем. Она была в шортах и рубашке поверх купальника, волосы, соленые от морской воды, были растрепаны ветром.

— О, бедняжка, мне так жаль! Такое невезение! Старшая по казарме мне рассказала. Я принесла тебе ананас, мы купили его на фруктовом рынке. Может, тебе еще что-нибудь нужно? Я у тебя засиживаться не могу: на новом крейсере сегодня вечеринка, так что надо бежать назад, принять душ и принарядиться. Завтра скажу капитану Спиросу, что какое-то время у нас будет недоставать рабочих рук. Как по-твоему, сколько ты здесь пробудешь? Добрую неделю, надо думать. А обо всех этих мерзких бумажках не переживай. Мы с шефом как-нибудь управимся вдвоем, а если не получится, то оставим для тебя здоровую кипу — будешь разбираться, когда вернешься,..

Она просидела, болтая, около четверти часа, потом взглянула на часы, вскочила и, пообещав зайти еще, исчезла. Джудит уже смирилась было с тем, что больше к ней никто не придет. Однако сразу после захода солнца, когда включили свет, она вдруг услышала, что кто-то зовет ее по имени, подняла голову и увидела направляющуюся к ней от двери палаты миссис Тодд-Харпер.

Вот так сюрприз. Тодди пришла в своей обычной униформе — свежеотглаженные защитные брюки и рубашка, но по всему было видно, что она собралась на веселую вечеринку: основательно накрасилась, надушилась и нацепила массу тяжелых золотых украшений — цепочки, серьги и несколько колец, из которых при случае получился бы недурной кастет. Ее крашеные волосы отливали медью, на плече висела битком набитая корзинка. Звонкий голос и эксцентрическая наружность привлекли к ней всеобщее внимание, разговоры на мгновение смолкли, и все головы повернулись в ее сторону.

Тодди игнорировала этот повышенный интерес к своей особе или же попросту ничего не замечала.

— Вот ты где! Не могла не забежать, хотела удостовериться, что у тебя все в порядке.

Джудит была тронута до глубины души.

— Тодди, неужели ты проделала такой путь специально для того, чтобы меня увидеть! К тому же в такую темень. И на машине.

Джудит с восхищением подумала о смелости Тодди. Дорога от общежития шла сначала через совершенно пустынные места: казалось, из кустов вот-вот выскочит шайка грабителей. Впрочем, Тодди была стреляный воробей, она всякого повидала и ничего на свете не боялась. Бандиту, посмевшему пристать к ней, наверняка не поздоровилось бы; и если бы он не дрогнул под шквалом ругательств, то на его голову обрушилась бы тяжелая дубинка, которую Тодди во время автомобильных поездок всегда держала под рукой.

— Не беспокойся. — Она пододвинула себе стул. — Мне в любом случае надо было ехать — пополнить запасы. Я и для тебя кое-что взяла, — Она выгрузила содержимое своей корзинки на кровать. — Консервированные персики, винные леденцы и флакон непонятной жидкости для ванн. Пахнет черт знает чем. Вероятно, из серии «Воспоминания дохлых спаниелей». Что это за штуковина у тебя на кровати?

— Это подставка для того, чтобы держать ногу на весу,

— Болит?

— Немножко.

Через открытую дверь из темноты веранды донесся раскат мужского хохота. Тодди приподняла подрисованные брови.

— Похоже, там веселятся. Держу пари, один из этих парней протащил сюда тайком фляжку с джином. У меня у самой была такая мысль, но я побоялась, что у нас обеих будут неприятности. Теперь расскажи мне о своей бедной ножке. Как тебя лечили?

— Сделали местную анестезию и зашили.

— М-м-м!.. — Тодди поморщилась так, будто надкусила лимон. — Надеюсь, ты ничего не чувствовала. Сколько тебя здесь продержат?

— Дней десять, наверно.

— А твоя работа?

— Думаю, они как-нибудь справятся без меня.

— А что Тоби Уайтейкер, он уже у тебя отметился? Побывал тут?

— Он сегодня на вахте.

— Милейший человек, душечка, но скучноватый. Не чета другим парням, с которыми ты у меня бывала.

— Он женат, Тодди.

— Зто еще не повод, чтобы быть занудой. Понять не могу, зачем ты его притащила.

— Ради воспоминаний о прошлом. Когда-то он служил адъютантом у дяди Боба.

— У дяди Боба… — задумчиво повторила Тодди. Она, разумеется, знала о Сомервилях, равно как и о Дауэр-Хаусе, Нанчерроу, Кэри-Льюисах. За долгие месяцы им с Джудит не раз выдавалась возможность поболтать, а Тодди всегда с удовольствием внимала рассказам о жизни других людей. К тому же, она любила распределять людей по рангам и разрядам.

— Ты хочешь сказать: у контр-адмирала Сомервиля, состоящего при штабе главнокомандующего в Коломбо?

Джудит невольно рассмеялась.

— Тодди, он находится в Коломбо всего один месяц! Даже я с ним еще не повидалась. Не говори только, что ты уже успела с ним повстречаться.

— Нет, но Джонни Харрингтон звонил на днях и сказал, что видел его на каком-то званом ужине. А помнишь Финч-Пейтонов? Теперь они уже дряхлее самого Господа Бога, а когда-то играли в бридж с твоими родителями. Так вот, бедняжка Мейвис Финч-Пейтон нализалась там до чертиков. Правда, она никогда не умела вовремя остановиться, но теперь это уже переходит всякие границы.

— Знаешь, по-моему, тебе надо вести раздел светской хроники во «Флотских ведомостях».

—Ты с ума сошла, хочешь, чтобы меня свели в могилу судебными исками?.. Слушай, а который час? — Тодди взглянула на массивные часы, украшавшие ее запястье. — Ага, не так много, можно еще посидеть.

— А куда ты собралась?

—Да так, в клуб, выпить с новым полковником ВВС.

— С новым в Тринкомали или новым для тебя?

— И то и другое. Скажи-ка, что тебе принести в следующий раз? Может быть, какой-нибудь роман попикантнее, чтобы убить время?

— Было бы здорово. Сейчас мне что-то не читается, но скоро, я уверена, это пройдет.

— Так чем ты сегодня занималась?

— Ничем.

— Ничем?.. Это плохо.

— Ты же сама говорила, что мне понравится бездельничать.

— Я имела в виду, что тебе надо отдохнуть. А не лежать тут и тосковать.

— Кто говорит, что я тосковала? Между прочим, я занималась очень полезным делом — мысленно производила ремонт в своем корнуолльском доме,

— Это правда?

— Почему тебя это волнует?

— Ну… — Тодди растерялась, словно не знала, что сказать. — Знаешь, когда суета жизни на миг стихает, немудрено загрустить… У меня так было, когда умер муж. Потому-то я и взялась за эту работу… — Она совсем сбилась с мысли. — Душечка, ты же понимаешь, о чем я…

Джудит понимала, но ей было ясно, что она сама должна выразить в словах то, о чем думала Тодди.

— Ты считаешь, что я лежу тут и извожу себя мыслями о маме, папе и Джесс.

— Эти ужасные мысли, они всегда рядом, наготове, в любой момент могут всплыть, когда появляется время задуматься. Это как пауза в разговоре.

— Я не допускаю, чтобы они всплыли.

Тодди подалась вперед и взяла руку Джудит в свои большие коричневые пальцы с ярко накрашенными ногтями.

— Будь я ведущей светской хроники, я бы никому спуску не давала, но с не меньшим успехом я могла бы вести раздел частных объявлений о пропавших родственниках и друзьях. Держать все в себе — не всегда разумно. Я никогда не заговариваю с тобой о твоих родных, потому что не хочу навязываться. Но знай, ты всегда можешь поговорить со мной.

— Что проку в разговорах! Какую пользу они принесут им? Да и отвыкла я от таких разговоров. Единственным человеком, с кем я могла поговорить об этом, была Бидди, потому что она их знала. Больше никого не было, только она и тетя Луиза, а тетя Луиза погибла в автокатастрофе, когда мне было четырнадцать. Даже Кэри-Льюисы не знали маму и Джесс, я стала приезжать к ним в Нанчерроу на каникулы уже после того, как они уплыли в Коломбо. Я же тебе рассказывала о Кэри-Льюисах? Они необыкновенные люди и безгранично добры, можно сказать — вторая моя семья, но они никогда не знали маму и Джесс.

— Совсем не обязательно знать человека, чтобы посочувствовать…

— Да. Но если человек тебе не знаком, значит, тебе нечего о нем вспомнить. Значит, ты не знаешь деталей. Ты не можешь сказать: «Это было в тот день, когда мы поехали на пикник, лило как из ведра, и у нас лопнула шина». Или: «Это было в тот день, когда мы поехали на поезде в Плимут, и стоял такой холод, что Бодмин-Мур весь лежал в снегу». И так далее. Нечто подобное бывает, когда у человека горе, когда он глубоко несчастен. Друзья полны сочувствия и ангельски добры, но если ты не можешь остановиться и без конца плачешься, им это надоедает и они начинают избегать тебя. Необходимо прийти к какому-то компромиссу. Заключить сделку с самим собой. Если не можешь сказать что-то веселое, лучше ничего не говорить. Так или иначе, я уже научилась терпеть. Жить в неизвестности. В точности как с этой войной — никто из нас не знает, когда она закончится. Мы все в одинаковом положении, расхлебываем эту кашу, а сверх того ничего знать не дано. Хуже всего — дни рождения и Рождество. Некому писать открытки, не надо искать подарки, упаковывать, посылать… И целый день ты вспоминаешь о родных и думаешь: что-то они сейчас делают?..

— Боже мой… — чуть слышно пролепетала Тодди.

— Мне иногда так не хватает Бидди!.. Память об ушедших людях, бабушках и дедушках, не угасает еще долго после их смерти просто благодаря тому, что мы о них говорим. И то же верно в отношении живых. Если не вспоминать их, они растворяются во мраке, становятся тенями. Перестают существовать. Иногда мне трудно даже вспомнить лица мамы и Джесс! Джесс уже четырнадцать. Вряд ли я бы даже узнала ее. Отца я последний раз видела четырнадцать лет назад, и уже десять лет прошло с тех пор, как мы с мамой расстались. Хочешь-не хочешь, это как те старые коричневатые фотографии в чужих альбомах. Ты спрашиваешь: «Кто это?.. Неужели это Молли Данбар? Быть того не может…»

Тодди молчала. Джудит взглянула на нее — ее обветренное, загрубевшее лицо было печально, в глазах блестели слезы. Она сразу же раскаялась, что завела весь этот разговор.

— Прости ради Бога. Я совсем не собиралась все это говорить… — Она задумалась, пытаясь найти тему повеселее. — По крайней мере, что бы ни произошло, я никогда не буду нуждаться, тетя Луиза завещала мне все свое состояние. — Однако, сказанное вслух, это прозвучало ничуть не весело, наоборот — отвратительно меркантильно. — Пожалуй, не лучшее время заводить об этом речь…

Тодди с жаром возразила:

— Ничего подобного. Никогда не следует забывать о практических вещах. Всем прекрасно известно, что счастье не купишь, но лучше уж горевать в достатке, чем в нищете.

— «Внутренняя независимость — самое главное» — внушала нам директриса в школе. Но материальная независимость тоже крайне важная вещь. Я узнала это на собственном опыте. Я смогла купить Дауэр-Хаус, и теперь у меня есть свой дом, так что мне нет нужды проситься жить к кому-нибудь. Мне с самого детства казалось, что важнее этого ничего нет на свете.

— Так оно и есть.

— Сейчас я как бы топчусь на месте, выжидаю. Потому что невозможно двигаться вперед, строить планы, пока я не буду точно знать, что стало с мамой, папой и Джесс. Одно несомненно: когда-нибудь, от кого-нибудь я узнаю. И если оправдаются худшие ожидания и я никого из них больше ие увижу… по крайней мере, я десять лет потратила на то, чтобы смириться и научиться жить без них. Но ведь и тут сплошной эгоизм, им-то от этого не легче.

— На мой взгляд, — сказала Тодди, — тебе надо сосредоточиться на собственном будущем, на том, что тебя ждет после войны. Но я знаю, как это трудно в молодом возрасте. Мне легко говорить. Я немало прожила на свете, тебе в матери гожусь. Я могу оглянуться назад и взвесить, осмыслить все, что произошло со мной в жизни. И хотя в ней было немало печального, все имело свой смысл. А что касается тебя, то, насколько я могу судить, ты вряд ли долго проживешь одна. Выйдешь замуж за прекрасного человека, заведешь детей, будешь жить в своем доме и видеть, как они растут.

— Все это слишком далеко, Тодди. Запредельные дали. Немыслимые мечты. Сейчас самое большее, на что у меня хватает воображения, это мечтать о том, как я буду выбирать в магазине «Либерти» занавески для своего дома.

— По крайней мере, эта светлая перспектива вселяет надежду. Надежда — очень важная вещь. Надеяться — значит хранить верность. А эта проклятая война не может длиться вечно. Я не знаю, как и когда, но она кончится. Когда-нибудь. Может быть, даже раньше, чем мы предполагаем.

— Надеюсь. — Джудит посмотрела по сторонам. Палата пустела, посетители прощались и уходили. — Я совсем забыла о времени. — Она вспомнила, что у Тодди назначена встреча в офицерском клубе, и ее охватило чувство вины. — Ты опоздаешь к своему полковнику! Он подумает, что ты его обманула.

— Полковник подождет. Но, пожалуй, мне и в самом деле пора. Теперь тебе получше?

— Да, все хорошо. Спасибо, что выслушала меня.

— Ну, тогда ладно… — Тодди подобрала свою корзинку и поднялась, потом наклонилась, чтобы чмокнуть Джудит в щеку. — Поправляйся. Мы еще поговорим, если захочешь. Скоро я приду опять и принесу тебе какой-нибудь жгучий романчик, чтобы было чем заняться.

— Спасибо, что навестила.

Тодди повернулась, пересекла палату и вышла через дверь в дальнем конце. Джудит повернула голову на подушке и поглядела в окно, на небо, полное звезд; высоко в сапфирной синеве сиял Южный Крест. Она вдруг ощутила странную, неимоверную усталость. И какую-то отрешенность. Так, подумалось ей, должно быть, чувствуют себя католики после исповеди.

«Война кончится, — все звучали у нее в голове слова Тодди, — может быть, даже раньше, чем мы предполагаем».


«Лазарет ЖВС ВМС, Тринкомали.

16 августа 1945 г.

Дорогая Бидди!

Не знаю, почему так долго не писала, ведь почти две недели я бездельничала, лежа здесь в лазарете. Мы с Тоби Уайтейкером (ты его знаешь, он был адъютантом дяди Боба в Плимуте, до войны) пошли на море купаться, и я ужасно порезалась, наступив на осколок стекла. Наложили швы, врач опасался, не получила ли я заражение крови, потом швы сняли, и я ходила с костылями, но теперь все в порядке, и сегодня днем я возвращаюсь в казарму. А завтра — снова на службу.

Но это письмо — не обо мне, и я не написала раньше потому, что с того понедельника почти все время сидела не отрываясь у приемника в нашей палате — слушала новости. В тот день мы услышали о том, что на Хиросиму сбросили эту бомбу. Это было вскоре после полудня. Играла пластинка Гленна Миллера, мы все занимались своими делами, но тут вдруг в палату влетела старшая медсестра и врубила приемник на полную катушку, чтобы всем было слышно. Поначалу мы думали, что это обычный воздушный налет американцев, но постепенно стало ясно, что все гораздо значительней и несоизмеримо ужасней. Говорят, сто тысяч человек погибло мгновенно, а сам город исчез — был стерт с лииа земли. Ты, конечно, видела уже страшные снимки в газетах — грибовидное облако и бедняги, оставшиеся в живых, все обгоревшие. В каком-то смысле лучше просто об этом не думать, верно? Это даже хуже, чем разрушение Дрездена, и весь ужас заключается в том, что это сделали мы. Страх берет при мысли о том, что эта ужасающая сила теперь с нами и будет с нами всю жизнь.

И все-таки, как ни стыдно в этом признаться, все мы были охвачены бешеным восторгом и ужасно горевали, что сидим взаперти в лазарете, а не на воле, и не можем разделить со всеми эту новость. Правда, приходили люди, приносили с собой газеты и т. д., так что мало-помалу мы начали понимать значение случившегося и масштаб разрушения Хиросимы. А потом, в четверг, сообщили, что на Нагасаки тоже сбросили бомбу, и после этого стало ясно, что японцы долго не продержатся. Но нам пришлось еще несколько дней прожить в напряженном ожидании, пока наконец, не стало известно, что они капитулировали.

В то утро на всех кораблях отслужили благодарственный молебен, моряки пели «Вечный Отец, Спаситель и Заступник», а горнисты морской пехоты проиграли прощальный салют в честь павших в бою.

Это был невероятно радостный и довольно пьяный день. Предписания, распорядок и устав были забыты, и в столовой устроили вечер; люди приходили и уходили, и за весь день никто, похоже, палец о палец не ударил. Вечером, когда стемнело, начался настоящий праздник — весь Ост-Индский флот зажегся вспышками сигнальных ра

кет и светом прожекторов, пожарные шланги превратились в бьющие фонтаны, трубили горнисты. На юте флагманского корабля играл оркестр морской пехоты — и не парадные марши, а песенки вроде «Коричневый кувшинчик», «В настроении», «Я напьюсь допьяна, когда Лондон засверкает огнями».

Мы столпились на веранде и смотрели на это великолепие — начальник медслужбы и двое врачей, старшая медсестра и все пациенты (некоторые в инвалидных колясках), а также посетители, оказавшиеся в тот момент у нас. Кто бы ни пришел, у каждого, казалось, была с собой бутылка джина, и всякий раз при взрыве ракеты все вопили, свистели и хлопали.

И я тоже. Это было прекрасно, и в то же время мне было немножко страшно. Потому что я знаю, что рано или поздно кто-нибудь скажет мне, что сталось с мамой