Book: Собачья жизнь



Сергей Могилевцев

Собачья жизнь

комедия в двух действиях

Веселая комедия, действие которой происходит во дворе маленького южного города на берегу моря. В доме живут две семьи, глава одной из которых, Иосиф Францевич Заозерский, по обще­му мнению считается полным придурком. Это и понятно – в се­мье не без урода! В то время, когда вся женская половина этого тихого двора занята делом, то есть торгует на рынке, сам Заозерский шатается с собакой по берегу моря, и совершает великие научные открытия. Самой собаки не видно, но из-за сцены время от времени раздается ее веселый и радостный лай. Заозерский же во время своих прогулок с собакой придумал великую теорию «всемирного роста камней», и даже послал заявку на изобретение во французскую Академию. Разуме­ется, за подобную наглость он был наказан родственниками и соседями, и целый год провел на излечении в психушке. Како­во же было всеобщее изумление, когда через год, когда, каза­лось бы, справедливость восторжествовала, и псих Заозерский возвратился из психушки домой, во дворе тихого домика появ­ляется почтальон, и приносит огромный конверт, украшенный печатями и вензелями. Оказывается, из Парижа, из самой фра­нцузской Академии, Заозерскому прислали письмо с патентом на его великое изобретение. Кроме того, рассматривается вопрос о принятии Заозерского во французскую Академию, и этого придурка срочно приглашают в Париж! Все, разумеется, в шоке.


Пьеса вошла в короткий «Антибукеровский» список за 1999-й год.

Камень сильнее золота, серебра и железа.

Восточная мудрость.

УЧАСТВУЮТ:


И о с и ф Ф р а н ц е в и ч З а о з е р с к и й, в недавнем прошлом учитель географии, ныне человек неоп­ределенных занятий, 41-го года.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а, его жена, еще недавно учительница младших классов, торгует на рынке, 38-ми лет.

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а Б р и т о у с о в а, его сестра, по образованию медработник, давно уже торгует на рынке, 40-ка лет.

О к с а н а, его дочь, независимая особа 16-ти лет, учит­ся в школе.

Г р и н ь к о А р к а д и й, ее друг, бывший курсант мор­ского училища, 19-ти лет.

К о з а д о е в В а с и л и й П е т р о в и ч, сосед Заозерских, в прошлом моряк, ныне человек неопределенных занятий, 48-ми лет.

П о л и н а М а т в е е в н а, его жена, домохозяйка-ин­валид, 44 года, торгует на рынке.

А н д р е й В и к т о р о в и ч Б а й б а к о в, бывший профессор физики из Москвы, сейчас в отпуске по сокра­щении штатов, отдыхающий, 61 года от роду.

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а, его жена, 59-ти лет.

П о ч т а л ь о н.

С о б а к а з а с ц е н о й.

Место действия: ничем непримечательный городок на бе­регу Черного моря. Между первым и вторым действием прошел ровно год.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Южный двор на склоне холма, над которым уступами под­нимаются такие же небольшие дворы, так что вверх ухо­дит бесконечная панорама потемневших от времени крыш, покрытых то красной черепицей, то досками или фанерой; везде, где возможно, видны фиговые деревья, грецкий орех, лавр и смоковницы. В глубине сцены большой дере­вянный дом, вдоль фасада которого протянулась веран­да; посередине веранды лестница из нескольких ступе­нек, спускающаяся во двор, к которой сбоку приткнута большая собачья будка; крыльцо поддерживается двумя деревянными столбами, давно некрашенными и достигаю­щими крыши; веранда обнесена деревянным бордюром с пе­рилами; слева и справа по двери и по окну; левую по­ловину дома занимает семья З а о з е р с к и х, правую – семья К о з а д о е в ы х; посередине двора клумба с цветами и длинный стол, вдоль которого рас­положены две вкопанные в землю скамьи; рядом на верев­ках сушится белье; двор обнесен старым деревянным за­бором; с левой стороны в заборе – калитка, ведущая прямо на улицу; на веранде около каждой двери – стол, стулья и необходимые предметы южного обихода: газовая плита, лопата, спиннинг, лыжи на антресолях, рыбацкая сеть, полочки, шкафчики, посуда и прочее; стол посере­дине двора общий; собачья будка принадлежит семье З а о з е р с к и х.

Летнее утро. Веранда и двор пустые. Издалека доно­сится лай собаки.

Явление первое

С улицы во двор заходит И о с и ф Ф р а н ц е в и ч; в руке у него старая спортивная сумка, наполненная чем-то тяжелым; он возбужден, весел, с размаху броса­ет сумку на стол, кричит, обращаясь к оставшейся за калиткой с о б а к е, но рассчитывая, очевидно, и на иных, невидимых до времени с л у ш а т е л е й.


И о с и ф Ф р а н ц е в и ч.Ого – го – оо! жучка моя, вот мы и дома! добрались наконец-то, разлюбезная моя лох­матая псинка, подружка моих печальных, неласковых дней; побегай пока по улице, покрути хвосты несчаст­ным уличным шалопаям, попугай радостным лаем зазевав­шихся случайных прохожих, порезвись на воле в свое удовольствие, отведи свою душеньку, как и положено обычной уличной шавке, ибо твоему хозяину сегодня не до тебя; у твоего хозяина сегодня найдутся дела поваж­нее! резвись, собачка моя, радуйся летнему погожему дню; радуйся солнцу, морю и ясному синему небу; пото­му что скоро наступит осень, и радоваться будет уже нечему, разве что только воспоминаниям о безвозвратно ушедшей веселой поре; когда оба мы, беззаботные и кра­сивые, бродили по окрестным полям и лугам, внимая зву­кам Божьего мира, а также краскам его, запахам и все­му остальному; приветствуя его, этот мир, тем, чем наделила нас от рожденья природа.


С улицы раздается веселый собачий лай.


Лай, жучка моя, лай, не щадя ни уха, ни сна ленивых обитателей этих Богом забытых трущоб, этих авгиевых, наполненных старым хламом, заросших фигами и лавром конюшен, со спрятанными внутри них старыми сонными клячами, которые сейчас, попомни мои слова, не преминут явить миру и кесарю свои мерзкие лошадиные морды.


Окно в квартире З а о з е р с к и х со скрипом от­крывается, и из него выглядывает сонная и недовольная голова А н т о н и д ы И л ь и н и ч н ы.


А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(спросонья, злым голо­сом). Ты чего это, старый козел, кричишь здесь ни свет ни заря; ты чего это добрым людям спать не даешь?

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч. Ага, проснулась, не застави­ла себя долго ждать, сразу же выглянула, как только упомянул я про мерзкие лошадиные морды; явилась – не запылилась, как говорят добрые люди, когда увидят они явление необычное и из ряда вон выходящее; а ведь ты, Антонида, вне всякого сомнения, – явление необыч­ное и из ряда вон выходящее; что, разве не так? не может быть, чтобы я ошибался, ведь это же надо было придумать, – только упомянул я про мерзкие лошадиные морды, которые обитают в этих забытых Богом конюшнях, как ты – раз, два, словно чертик из табакерки, – сра­зу же и выглянула из окошка; или из стойла, или еще из чего, не знаю уж, как и определить это райское мес­то, этот шалаш под синими небесами, этот вертеп под лазоревым небом, в котором ты, Антонида, проводишь бессонные длинные ночи, высчитывая, как бы на завтраш­ний день половчее прийти в свой рыбный ряд, и побой­чее разложить на прилавке свои вонючие, вздувшиеся от солнца селедки.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(привычно-равнодушно, зевая). Ах ты, мерзавец!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(кричит). От твоих селедок, любезная Антонида, провонял уже весь наш великолепный вертеп! Я, законный твой муж и супруг, не могу уже ночью мирно и тихо обнять тебя за тонкую талию, и вынужден ночевать где-то на берегу, на откосе, под сенью лавра и раскидистых миндальных деревьев, потому что вся твоя осиная талия, все твои прелестные тонкие ручки, ножки, и все остальное так провоняло мерзким селедочным духом, что подойти к тебе ближе, чем на километр, я, Антонида, увы, не могу! не могу потому, что воротит меня от твоего застойного рыбьего духа, и вынужден я, вместо того, чтобы честно исполнять свой законный супружеский долг, ночевать у моря в об­ществе верной лохматой псины, от которой тоже, конеч­но, попахивает, но не так, как от тебя, любезная Ан­тонида!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(продолжая зевать). Ах ты, подлец!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(немного помолчав, нерешитель­но). Кончила бы ты, что ли, продавать на рынке свою селедку, пошла бы опять в школу, в младшие классы, привносить детишкам хорошее, доброе, вечное; глядишь, Антонида, я бы опять тебя полюбил.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(перестав зевать, в крайней степени возмущения). Ах же ты, старый козел! это от кого несет рыбьим духом, так что не в состоянии исполнять он свои законные супружеские обязательства? это кто должен опять вернуться в нищую школу, на нищен­скую зарплату, привносить сопливым детишкам хорошее, доброе, вечное? а ихние мамаши, значит, в это же са­мое время займут мое место в рыбном ряду? законное, отвоеванное ценой крови и пота? и вместо меня будут людям продавать керченскую селедку, чтобы хоть как-то пополнить свой скромный бюджет, свою семейную проху­дившуюся казну; чтобы хоть что-то купить своим сопли­вым, ни на что не годным оборвышам, чтобы немного их приодеть, да приобуть, да накормить сытным куском, что­бы не были они похожи на тебя, злостного оборванца, да на твою паршивую рыжую суку, с которой ты целыми днями гуляешь вдоль берега моря, словно какой-то драный ко­бель, себе на посмешище, и мне на погибель?

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(весело). Не бранись, Антонида, я не шатун, и не драный кобель, а свободный фило­соф и наблюдатель природы; и жучка моя не паршивая су­ка, а великолепная породистая собака, мой верный друг, который один у меня и остался; вот если бы ты, Антонида, вместо того, чтобы под видом керченской сельди продавать на рынке тухлую кильку, которую берешь ты у разных жуликов и перекупщиков, сопровождала меня в моих ежедневных походах вдоль моря, я бы тебя носил на руках!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(показывая кукиш). А это­го, мерзавец, не хочешь?

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(с досадой). Да, куда тебе, порода не та! нет в тебе, Анто-нида, тех благородных и древних кровей, тех жизненных и стремительных соков, которые бурлят в жилах этой собаки; нет в тебе, Анто­нида, породы, воспитанной тысячами поколений стреми­тельных и отважных созданий, спутников рыцарей в ве­ресковых шотландских холмах, загонщиков кабанов и оле­ней в заповедных королевских лесах, ловцов волков, зай­цев и лис в графских охотах снежной и морозной Руси, – нет в тебе ничего такого, похожего на азарт, на пого­ню за счастьем, за истиной, за красотой; нет потому, что выродилась ты, Антонида, растеряла свою былую породу, за которую я когда-то и взял тебя в жены; а по­тому вынужден я один ходить среди своих пустынных бре­гов, в мучительных поисках единого закона природы и красоты, и никого, кроме моей лохматой подружки, не будет у меня еще долгие годы!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(в крайней степени воз­мущения). Это у кого пропала порода? это у кого из керченской сельди превратилась она в тухлую кильку? это у меня превратилась в кильку порода, это я не ло­вила в королевских лесах медведей, лис и косуль? это меня ты когда-то приветил и полюбил, а теперь, значит, отрекаешься в пользу своей рыжей суки, которая тебе ассистент и жена в поисках истины, и вместе с которой ты в конце концов отыщешь главный закон вселенной? ну погоди же у меня, старый облезлый козел, морская бло­ха, погонщик медуз, медведей и зайцев, охотник на ка­банов, лисиц и слонов, сейчас я до тебя доберусь! сей­час я покажу тебе зеленые вересковые пастбища; сейчас я покажу тебе графские королевские развлечения; сей­час ты узнаешь, как с такими искателями красоты раз­говаривают у нас в рыбном ряду! (Пытается закинуть но­гу на подоконник и выбраться на веранду через окно.)

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(смущенно). Антонида Ильинич­на, ведь есть для этого дверь! при твоей-то комплек­ции …


А н т о н и д а И л ь и н и ч н а скрывается в ком­нате, слышны звуки опрокидываемой мебели и приглушен­ные крики: «У нас в рыбном ряду таких искателей истины и красоты…»; «Да ты мне за подобное наглое оскорбление…»; «Это у меня, значит, порода пропала…»; «Это у меня, говоришь, не керченская селедка, а у дру­гих, значит…» и пр.



Явление второе

Открывается окно в квартире К о з а д о е в ы х, и из него показывается взлох-маченная со сна голова П о л и– н ы М а т в е е в н ы. Она возбуждена словесной перепалкой соседей, радостно оглядывается по сторонам, предвкушая, очевидно, скорое продолжение.


П о л и н а М а т в е в н а(радостно). Что за шум, а драки нет? по случаю чего, дорогие соседи, кричите вы так сильно, что муж мой, заслуженный моряк Козадо-ев, вообразил себя вновь капитаном дальнего плавания, и вместо того, чтобы спать до обеда, и видеть сны о бурях и штилях, вот-вот появится здесь следом за мной? что не поделили вы между собой, отчего, дорогая сосед­ка Антонида Ильи-нична, так сильно бранишь ты Иосифа Францевича?

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(выходя на веранду, все так же раздраженно). Да как же не бранить мне его, до­рогая соседка и товарка Полина Матвеевна, если этот неотесанный и несносный болван утверждает, что моя керченская селедка, которой торгую я в рыбном ряду, на самом деле не селедка, а килька; купленная якобы у скупщиков-перекупщиков, которые вместе со мной травят ни в чем не повинных людей! Да как же могу я ми­риться со столь наглыми утверждениями; как могу не воз­мущаться, не пытаться помешать наглым речам?

П о л и н а М а т в е е в н а. Твоя правда, Антонида Ильинична, – назвать керченскую селедку поддельною киль­кой, которой травишь ты ни в чем неповинных людей – это значит застрелить тебя в самое сердце; это значит рассказать о столь страшном секрете, про который нико­му, кроме нас, бедных торговок рыбой, да еще некоторых скупщиков-перекупщиков, у которых мы покупаем эту самую тухлую кильку, решительно неизвестно.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а. Неизвестно, Полина Мат­веевна, совсем неизвестно!

П о л и н а М а т в е е в н а(продолжает). Да ведь и то сказать – чем бы жили мы, бедные и несчастные торговые женщины, сидящие с утра и до вечера на местном вонючем базаре, ворочающие тяжелые рыбные бочки, мокнущие под дождем, изнывающие под знойным июньским солнцем, тер­пящие обвинения дотошных, не в меру любопытных клиен­тов, – чем бы жили мы в это подлое время, если бы не шли на этот обман; если бы действительно под видом се­ледки не продавали тухлую и лежалую кильку, от которой отказались даже голодные, вечно недовольные чайки? от которой, если уж честно сказать, за версту воняет так сильно, что только лишь мы, закаленные в различных ба­талиях воины, можем переносить эти стойкие местные аро­маты; которые, по прошествии времени, становятся для нас столь же привычными, как запах французских духов для некоторых столичных кокоток? и кто после этого может нас упрекнуть, может сказать, что наш невинный и такой беззлобный обман достоин осуждения и наказа­ния? кто может бросить в нас камень? кто он, этот зло­дей и клеветник, покажите мне его, я хочу на него посмотреть; я хочу сама швырнуть в него камень! (Замахи­вается воображаемым камнем в сторону с л у ш а т е ­л е й.)

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(истошно вопит, показы­вает пальцем на мужа). Вот он, вот он, подлый и наглый предатель, возводящий напраслину на жену и на ее достойных и верных подруг, с утра и до вечера вкалывающих, как волы, приносящих в дом жалкую, в муках и крови выношенную копейку! вот он, злодей, рассказы­вающий всем посторонним главный секрет нашего рыбного ряда; вот он, злобный и безответственный негодяй, пос­мевший сказать вслух такое, что другие люди не говорят никогда, потому что за раскрытие этой тайны можно боль­но и дорого поплатиться.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(весело). Да, я раскрыл всем вашу страшную тайну, – тайну вашего вонючего рыбного ряда: вы торгуете килькой под видом керченской сельди; вы превращаете мартышек в слонов, – вы, самодовольные и непроби-ваемые местные фокусники, над которыми я, как художник и наблюдатель природы, искренне и от всей ду­ши хохочу! (Начинает смеяться.)

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(задохнувшись от гнева, не сразу находя подходящее выражение). А ты… а ты… а ты собираешь на берегу эти свои никчемные камни! жалкий собиратель мокрых камней, которых уже столько скопилось в квартире, что из них, кажется, можно выстроить целый дворец. (Язвительно.) Уж лучше продавать кильку под видом селедки, чем тащить в дом дурацкие камни!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(подбегает к столу, раскрывает спортивную сумку, и высыпает из нее кучу разноцветных камней; подбрасывает их над столом). Да, вот они, вот они, мои волшебные камни! собранные во время моих ежед­невных странствий, моих нелегких трудов и походов вме­сте с лохматой и верной псиной; во время наших с ней ежедневных мытарств, ночевок под звездным небом, слад­ких снов у кромки воды, под шум прибоя и радостный ноч­ной вой на луну. Вот они, вот они, простые, ничем неп­римечательные прибрежные камни, вовсе не драгоценные, вовсе не алмазы, не рубины и изумруды, но такие необ­ходимые для меня, что дороже любых алмазов и брилли­антов на свете. Вот они, вот! (Черпает пригоршнями со стола разноцветные мокрые камни и в волнении подбра­сывает их вверх.) Вот оно, мое сокровище, моя главная в жизни удача, за исключением, конечно, ее, – моей лохматой и верной подружки (показывает рукой на пус­тую собачью будку), оставленной мною сейчас там, на улице, за забором, на широких и каменных, ведущих к морю дорожках; ибо надобно вам, почтенные торговки краденой килькой, отважные фокусницы местного рыбного ряда, ревностные хранительницы мерзкого духа его и хулители всего прекрасного и чудесного, что есть под луной, – надобно вам наконец-то уразуметь, что все дороги в мире сложены из камней, и все они в конце концов спускаются к морю.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(с досады плюет). Пропади ты пропадом со своими алмазами, бриллиантами и изумрудами! пропади ты пропадом со своими камнями, со­бакой и морем, которое непременно в конце-концов тебя доконает; мне, если на то пошло, моя пожива дороже; пора, в конце-концов, одеваться и отправляться на ры­нок; у нас в рыбном ряду палец в рот никому не клади; у нас, ежели зазеваешься, или опоздаешь чуток, вмиг останешься без места и без навара. (Скрывается в ок­не.)

П о л и н аМ а т в е е в н а(вторит ей). Это уж точно, у нас в рыбном ряду промашки и оплошности никому не прощают; у нас ежели что, вмиг и палец откусят, и бочку с сельдью из-под носа уволокут! (Также скрыва­ется с глаз.)


И о с и ф Ф р а н ц е в и ч в одиночестве очарован­но пересыпает, словно алмазы, с ладони на ладонь, свои мокрые камни.

Явление третье

Открывается дверь в квартире К о з а д о е в ы х, и на веранду выходит В а с и л и й П е т р о в и ч; он не вполне еще трезв со вчерашнего, небрежно одет, но держится молодцом; на голове у о т с т а в н о г о к а п и т а н а белая морская фуражка с кокардой, весь­ма засаленная и помятая.


В а с и л и й П е т р о в и ч(простуженным басом). Здо­рово, сосед! Все любуешься на свое каменное сокрови­ще, все пересчитываешь свой утренний законный трофей, свой ежедневный улов, который вытягиваешь ты со дна синего моря, как вытягивают рыбаки свои тяжелые сети? и как только не надоест тебе собирать эти мокрые кру­гляши, которые, не спорю, очень ярко блестят на жарком июньском солнце, но, как только нагреются и немного обсохнут, сразу же превращаются в круглые серые голыши; и как только хватает терпения у тебя собирать этот ненужный мусор, который, я с этим тоже не спорю, впол­не годен в качестве строительного материала для воз­ведения нового дома, но никогда не сравнится с живой трепещущей рыбой, попавшей в крепкие рыбацкие сети?

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(радостно). Не надоест, Васи­лий Петрович, не надоест ни за что!

В а с и л и й П е т р о в и ч(продолжает). Уж если не в силах ты бросить эту бесполезную и пустую работу, то хоть закидывай по утрам одну или две закидушки, тас­кай потихоньку ершиков и карасиков, все же хоть какой-то улов и навар будет у тебя ко времени возвращения; все же не одни камни принесешь ты домой строгой супруге; эх, дела земные, дела сухопутные! то ли дело ширь океана, плеск волны о борт корабля, крики чаек за широкой кормой, верные друзья в прокуренной тесной каюте, и никакой тебе сварливой жены, никакого бабье­го противного визга! (Смотрит пристально на 3 а о з е р с к о г о, внезапно смягчается.) Ну ладно, лад­но, чего уж там, давай показывай свои мокрые камни; так и быть, послушаю тебя натощак; тебя как послушаешь натощак, так непременно к завтраку нагуливаешь аппетит; уж больно хорошо ты про свои камня рассказываешь. (По­дходит к З а о з е р с к о м у и садится на скамью рядом с ним и кучей камней.)

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(польщенный таким вниманием, суетясь, торопливо). Да как же не рассказывать про них хорошо, как не восторгаться этим каменным чудом природы? из которого сложены и горы, и глубокие океан­ские впадины; которое держит на себе и океанские воды, и реки, и все живое, в том числе и ничтожного, смерт­ного и немощного человека? как не восторгаться всем этим сверкающим в полдень великолепием, которое, слег­ка накрытое прозрачной волной, играет на солнце, как россыпь драгоценных камней? Ты, Василий Петрович, мо­жешь, конечно, восхищаться океанским простором, криком чаек, пенной струёй за бортом, тесным матросским куб­риком, и всем остальным в том же духе, но для меня, поверь, какой-нибудь серый, невзрачный камушек, какой-нибудь круглый голыш с нашего песчаного пляжа, намо­ченный невзначай теплой волной, вдруг заиграет такими яркими красками, так заискрится на теплом желтом песке, в компании таких же разноцветных собратьев, что, ка­жется, большего Божьего чуда и невозможно придумать!

В а с и л и й П е т р о в и ч(добродушно). Ну-ну, ты уж загнешь, так загнешь; тебя послушать, так все в мире состоит из камней, и нет на свете большего чуда и сча­стья, чем простой невзрачный булыжник, приткнувшийся где-нибудь на пыльной обочине; поэт ты, Иосиф Францевич, право слово, поэт! и как это только Антонида Ильи­нична выносит эту твою поэтическую натуру? надо же – камни назвать самый прекрасным, что существует в при­роде!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(горячо). Да, Василий Петро­вич, да, именно так! не изумруды, не алмазы, не руби­ны и яхонты, а самые последние пыльные камни, валяю­щиеся по обочинам разных дорог, вдоль которых проходим мы равнодушно, устремляя свой взор к иным горизонтам, гораздо дороже мне, чем все сокровища мира; не все зо­лото, дорогой Василий Петрович, что блестит и искрится; иногда и на обочине, и в пыли можно отыскать истин­ное сокровище; ты только взгляни, ты только присмот­рись к ним повнимательнее, – как блестят, как играют разными гранями, – не хуже, чем твои алмазы, или ру­бины! (Пересыпает восторженно с ладони на ладонь мок­рые камни.)

В а с и л и й П е т р о в и ч(гудит басом). Ну, поэт! ну, рассмешил!

З а о з е р с к и й. Но ведь не это, дорогой ты мой сосед Василий Петрович, – не мгновенное преображение самого последнего, залежалого и забытого камня, возникающее от соприкосновения его с влагой небес или моря, при­влекает меня в этой истории; подумаешь – преображение замарашки в прекрасного принца, превращение ртути в зо­лото, а Золушки – в блистательную принцессу! все это задачки для поэтов, сказочников и алхимиков; меня же, как философа, ведущего по причине семейной неустроен­ности бродячий, можно даже сказать – кочевой образ жизни, ночующего в компании верной собаки, а частенько вообще в чистом поле, привлекает в этой истории совершено иное; у меня, как у бродячего человека, к тому же по натуре ученого и зоркого наблюдателя, выработал­ся свой собственный, особенный подход к разным природным явлениям; мне нужно, понимаешь ли, понять душу предмета, душу звезды, душу моря, душу грозы, или вот этого, такого непримечательного, такого, вроде бы, обы­кновенного камня; мне важно проследить его зарождение, его стремление вверх, к солнцу и свету, его недолгую жизнь на поверхности нашей планеты и последующее пог­ружение вниз, в глубину, в холод и мрак смерти и не­известности.

В а с и л и й П е т р о в и ч(назидательно). Ты говоришь о камнях так же, как о растениях, о траве, или цветах; а ведь они, дорогуша мой, неживые; они ведь простые и бездушные камни; они не растут, не размножаются, и не зреют, как хлеб на полях; потому что неживое не умеет расти, а должно спокойно лежать, раз уж угото­вана ему такая судьба.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(радостно). А вот и не так, а вот и не так! растут, еще как растут, Василий Петрович! (Оглядывается по сторонам, приглушенным голосом.) Ты не поверишь, но мной открыт главный закон, главная при­чина любого движения, любого изменения на земле; в сво­их бесконечных скитаньях с лохматым другом, – вдоль берега моря, с вечной спортивной сумкой, набитой раз­ноцветными мокрыми кругляшами, – я обнаружил такое, чего до меня не мог обнаружить никто; быть может – только Ньютон в своих прогулках вдоль спелых, отяго­щенных плодами яблонь, открывший закон всемирного тя­готения; но там, у моего великого предшественника, дей­ствуют силы небесные, силы космические, силы всемирные; недаром же и закон его называется не иначе, как закон всемирного тяготения; я же открыл силу противополож­ного направления; я открыл, Василий Петрович, ни много, ни мало, как силу, заставляющую расти обыкновенные камни!

В а с и л и й П е т р о в и ч(басом). Расти обыкновенные камни? вот чудеса!

З а о з е р с к и й(радостно). Да, да, не смейся, – все каменное, все, имеющее вес и округлость, непременно стремится вверх, к солнцу, свету и жизни; любая камен­ная песчинка, любой пыльный булыжник, гранитный утес, или гора размером с Монблан непрерывно растут, подтал­киваемые изнутри силой роста, не менее могущественной, не менее сильной, чем противоположная ей по направле­нию сила всемирного тяготения; которая одна и сдержи­вает растущие камни, ибо в противном случае они дорос­ли бы до Луны и до звезд – было бы там, внизу, на Зем­ле, достаточно каменного запаса; не замечал ли ты, лю­безный и отважный моряк, как на откосе, среди сплошных ветвей и корней, вдруг ниоткуда, словно из-под земли, появляется камень, за ним – другой, потом – третий, четвертый, десятый? и – пошло, и – поехало! и вот уже сплошной, покрытый камнями склон превращается в сплош­ной каменный сад; чистое, только что вспаханное крес­тьянином поле, протянувшееся на километры от горизонта до горизонта, на котором неоткуда взяться камням, вдруг оказывается сплошь усеянное булыжниками; и каждому но­вому поколенью крестьян приходится начинать все сначала; едва отвлечешься, зазеваешься – и вот, новые камни появились из-под земли; выросли из земли; растут вели­кие горы и маленькие песчинки, пробиваясь наверх с глу­бины нескольких километров; растет Джомолунгма и бере­говые каменные утесы, которых всего лишь несколько по­колений назад не было и в помине на этом месте; просто мал срок человеческой жизни, чтобы оценить и понять рост Джомолунгмы или утеса у моря; но он, этот недол­гий человеческий срок, вполне достаточен, чтобы под­метить рост камней небольших, а, значит, понять саму эту тенденцию; понять общий закон.

В а с и л и й П е т р о в и ч(тем же басом). Ну, дает! ну, философ!

З а о з е р с к и й(так же вдохновенно). Камни, Василий Петрович, сдерживают собой силы всемирного тяготения, которые бы в итоге смяли, раздавили в лепешку всю нашу Землю; они выполняют благородную миссию сдерживания внешнего хаоса, они упорно растут вверх, поддерживая и сохраняя жизнь на Земле; они являются приводным рем­нем любого изменения, любого зарождения нового и прек­расного на планете, будь то простая букашка, или царь зверей человек; от камней, в прямом смысле слова, зависит все вокруг нас; не было бы камней, не было бы и жизни; а поэтому закон их непрерывного роста назван мною законом всемирного роста камней; знай наших, Ва­силий Петрович! что там Ньютон, – не одному ему падали яблоки с неба; кое-что можем и мы, простые и бесхит­ростные искатели истины!

В а с и л и й П е т р о в и ч(воодушевленный этой мыслью). Можем, еще как можем!

З а о з е р с к и й(назидательно). Великие вещи, Василий Петрович, потому и велики, что на деле оказываются очень простыми; подумаешь – какое-то там спелое яб­лочко, упавшее сверху на голову, или булыжник, лежащий в пыли у обочины, в компании таких же пыльных и никчем­ных камней! но стоит лишь взглянуть на них думающему человеку, как сразу же выходят два великих и прекрас­ных закона.


И о с и ф Ф р а н ц е в и ч, объяснив все с о с е д у, устало вытирает пот со лба, и в изнеможении са­дится рядом с ним; К о з а д о е в слегка ошарашен откровением З а о з е р с к о г о, какое-то время очарованно взирает на кучу разноцветных камней.


К о з а д о е в(после паузы). Скажи, Иосиф Францевич, а ты рассказывал об этом своем всемирном открытии кому-то еще? не привлекал ли ты к этому делу настоящих уче­ных? не пытался поверить наукой свое, так сказать, бы­товое, сделанное мимолетом изобретение?

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(смущенно, зачем-то оглядыва­ясь по сторонам). Да, Василий Петрович, пытался. Я, видишь-ли, послал подробное описание сделанного откры­тия в Париж, во французскую Академию наук; пусть французы разберутся во всем, что я тут натворил.



В а с и л и й П е т р о в и ч(он поражен). Но почему во французскую, почему не в российскую Академию? В рос­сийскую послать было ближе, да и дешевле, в конце-концов! не такой уж ты, извини меня, миллионщик!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч. Да, в российскую Академию послать было и ближе, и гораздо дешевле; но, знаешь, Василий Петрович, в своем отечестве, как ни крути, про­рока все же нет и не будет; вот если бы француз им при­слал какой-нибудь, про французские камни, они бы сразу признали его открытие состоявшимся; а тут и камни неиз­вестно какие, и первооткрыватель не совсем похож на ученого человека. Но главное, конечно, не в этом, гла­вное совершенно в другом. Видишь-ли, мой отважный друг и моряк, в свое время французская Академия отказалась выдавать патенты нашедшим камни, упавшие с неба; то есть, попросту говоря, метеориты; французские акаде­мики посчитали, что камни с неба падать не могут; и очень, как ты понимаешь, крупно ошиблись, за что им стыдно и по сегодняшний день; падают камни с неба, до­рогой Василий Петрович, падают, и будут падать до ско­нчания века; вот я и подумал – а не побоятся ли фран­цузские академики ошибиться еще раз, отказав в регис­трации моего земного открытия? не побоятся ли они вновь сесть в лужу, и не зарегистрируют ли закон все­мирного роста камней хотя бы из перестраховки; на вся­кий случай, чтобы потом не кусать локти с досады? Вот потому, дорогой мой сосед, и послал я заявку на сде­ланное открытие во французскую Академию наук, – не думаю, чтобы столь ученые мужи во второй раз ошиблись столь крупно.


К о з а д о е в сидят с открытым ртом, и не знает, что ответить И о с и ф у Ф р а н ц е в и ч у. Для него все это необычно и очень загадочно. Впрочем, он и раньше наблюдал чудачества своего собесед­ника. Мысль о невменяемости И о с и ф а Ф р а н ц е в и ч а приходит на миг ему в голову, но тут же отступает перед ясностью изложенных фактов. Он молчит, открыв рот, и загадочно покачивает головой.

Явление четвертое

На веранду из двери К о з а д о е в ы х выходит ч е т а Б а й б а к о в ы х; на голове у А н д р е я В и к т о р о в и ч а нечто вроде пробкового шлема, а у Б р о н и с л а в ы Л ь в о в н ы – ке­почка с непомерной длины козырьком; кроме того, на них модные майки с заграничными надписями и рисунка­ми, дутые кроссовки, похожие на ботинки не то футбо­листов, не то альпинистов, огромных размеров часы на запястьях, большие солнцезащитные очки, длинные голь­фы, ракетки в футлярах, маска и ласты для подводного плавания, надувной матрац, пляжные сумки, и прочее; на фоне крайне непритязательной экипировки о с т а ­л ь н ы х п е р с о н а ж е й – местные жители одеты кто как может, – наряд этот напоминает оперение попу­гаев; на оголенных местах, кроме того, у А н д р е я В и к т о р о в и ч а легко читаются татуировки: «Наша наука – лучшая наука в мире!», «Только физика – соль, остальное все – ноль!», «На синхрофазотроне – вперед к светлому будущему!», и прочее, выдающее в нем большого ученого; Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а в формах своих округла, мягка, и, кажется, знает о местных це­нах не меньше, чем м е с т н ы е к у м у ш к и; в науке, кстати, она тоже изрядно подкована.


Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(продолжая, очевидно, на­чатый ранее разговор). А репчатый лук здесь на рынке дороже нашего а два-три раза; тут ежели собрался в по­ход за репчатым луком, то запасайся сразу корзиною де­нег, а без этого на местный рынок лучше не суйся! тут, на местном рынке, если у тебя с собой нет целого сос­тояния, нечего и думать о репчатом луке!

А н д р е й В и к т о р о в и ч(мягко). Зачем тебе, доро­гая, репчатый лук? я бы, к примеру, с удовольствием съел зеленого лука – с селедочкой, с маслицем, с кар­тошечкой отварной (закатывает от воображаемого удоволь­ствия глаза); да еще с бутылочкой местного сухого вина, лучше всего «Хереса» или «Алиготе»; ничего нет, душеч­ка, лучше, чем посидеть здесь, во дворе, вечерком, внимая прохладе и звукам старого приморского города; посидеть в компания приятных, милых людей (окидывает взглядом З а о з е р с к о г о и К о з а д о е в а), с которыми так хорошо поговорить о разных незначащих пустяках; о погоде, к примеру, или о будущих выборах президента; поговорить, ну и, конечно, покушать селе­дочки: керченской, налитой, с икоркой внутри, с масли­цем, с картошечкой, и обязательно зеленым лучком, порезанным и покрошенным сверху; нет, дорогая, ты что хочешь можешь мне говорить, но об эту пору, когда все в мире цветет, в этом благословенном краю кипарисов, магнолий и свежего зеленого лука, грешно питаться лу­ком репчатым; это, душа моя, не просто преступление против природы, но даже какое-то извращение; и попро­буй, если сумеешь, мне что-нибудь на это ответить!

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(возмущенно). Как извра­щение? как не говорить о репчатом луке? Да ведь при этих-то местных ценах никакой зарплаты не хватит, даже твоей бывшей профессорской; особенно если купить про запас, целый мешок, чтобы уж точно дожить до весны; чтобы не бегать по разным соседям, да не просить луко­вичку до завтра и в долг.

А н д р е й В и к т о р о в и ч(досадливо морщится при упоминании о своей бывшей зарплате). Ну зачем же, до­рогая, покупать нам целый мешок? достаточно ведь ку­пить просто пучок – зелененького, с картошечкой, с ма­слицем, с легким винцом, в компании приятных людей (опять многозначительно смотрит на З а о з е р с к о г о и К о з а д о е в а); и потом, Бронислава Львов­на, не упоминала бы ты так часто про мою бывшую профес­сорскую зарплату; в конце-концов, все это временно, произошло по сокращению штатов, из-за слияния трех инсти­тутов в один, и когда наступят более благоприятные вре­мена…

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(положив поклажу на зем­лю, уперев руки в бока). Как это не упоминать про быв­шую твою профессорскую зарплату? как это не говорить о слиянии трех институтов в один? да ежели бы не произошло этого слияния, ежели бы не уволили тебя по сок­ращению штатов, – разве жили бы мы здесь, в этом курят­нике? разве же довольствовались бы мы пучком тощего зе­леного лука, разве не закупили бы сразу мешок: репчато­го, ядреного, голова к голове; чтобы не бегать к сосед­кам, как бедные родственники, а чтобы соседки к тебе бегали каждый час, и выпрашивали луковичку то на суп, а то и на жаркое?


Во все время хозяйственных разговоров с у п р у г о в

З а о з е р с к и й и К о з а д о е в внимательно и с большим удовольствием их выслушивают.


К о з а д о е в(не выдержав, деловито). Мешок лука таможня не пропустит через границу; вот если бы, допустим, пол­мешка, или даже мешок, но по частям провезти в разных местах вагона, тогда еще может быть; а целый мешок – нет; целый мешок таможня ни за что не пропустит! и не пытайтесь, Бронислава Львовна, все равно ничего не по­лучится, только штраф солидный заплатите, а толку все равно никакого не будет; вот ежели, к примеру, полмеш­ка, – тогда дело другое, тогда еще с таможенниками мож­но договориться; а целый мешок – и не пытайтесь, ниче­го у вас не получится, только зря деньги потратите.

З а о з е р с к и й(приветливо, с доброй улыбкой). Не ска­жи, Василий Петрович, есть способ провезти и полный мешок. Все дело в смекалке, в природной выдумке и находчивости; вот вы мне ответьте, Бронислава Львовна, есть ли у вас дача где-нибудь под Москвой?

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(растерянно). Конечно есть. Андрей Викторович, как заслуженный физик и работ­ник науки, получил под Москвой солидную дачу; и участок у нас на даче хороший, и домик неплохой на участке име­ется; слава Богу, не догадались еще, не отобрали дачу по сокращению штатов.

З а о з е р с к и й(радостно кричит). Но ведь это же отлич­но, что имеется дача! Это ведь отлично, что имеется участок на ней! это сразу решает проблему с таможней, которой теперь можно вообще ничего не платить, и про­блему с пресловутым мешком; да что там мешок, Бронис­лава Львовна, вы теперь не то, что мешок, вы теперь сто мешков можете спокойно через таможню переправлять; и ни одна собака, будь она хоть сто раз ищейка, не до­нюхается и не докопается ни до чего!

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(растерянно). Сто мешков через границу перевезти? и ни одна таможня не донюха­ется ни до чего?

З а о з е р с к и й(радостно). Ни одна таможня, повторяю вам, не донюхается и не докопается решительно ни до чего; все дело лишь в смекалке и в научном подходе; я, как наблюдатель природы и свободный философ, могу под­сказать вам способ до того оригинальный и безопасный, что вы вообще можете основать в Москве луковую монопо­лию; будете, так сказать, луковая царица и главный пос­тавщик этого овоща для целой столицы.

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(она крайне заинтригова­на). Да какой же это способ, Иосиф Францевич, скажите мне его побыстрей; назовите немедленно, не тяните время, не томите душу бедной и разочарованной женщины! (Растерянно.) Надо же, какой год к вам сюда приезжаем, а вы только теперь о главном решили заговорить!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(победоносно). А вот какой способ: провозить через границу не лук, а его семена; мешочек семян эквивалентен десяти мешкам спелого лука; как провезете, так сразу же на даче и сажаете на учас­тке весь этот мешочек; а к весне, с первыми листьями, получаете вагон отборного лука; и никакая таможня вам теперь решительно не нужна, можете отныне смело пле­вать на таможню; никто семена отбирать у вас на грани­це не будет, а как весной лук поспеет, так десять меш­ков вместе с Андреем Викторовичем и накопаете на за­висть соседям; пусть после этого бегают, пусть локти кусают от зависти!

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(она не вполне еще осоз­нала сделанное предложение, и не оценила как его дос­тоинства, так и недостатки). Но ведь это же… но как же можно…

З а о з е р с к и й(так же радостно и приветливо). Можно, Бронислава Львовна, можно! можно, если обладаешь науч­ным знанием и предвидением разных природных закономер­ностей; наука, дорогая вы моя столичная отдыхающая, это та самая сила, которая не подвластна никакой та­можне в мире!


А н д р е й В и к т о р о в и ч во время этого гимна науки и природной сообразительности сначала вниматель­но слушает З а о з е р с к о г о, потом решительно ставит вещи на землю, и начинает возражать, в волнении жестикулируя руками и сняв с головы свой пробковый шлем, под которым, кстати, скрывалась необъятная профессорская лысина.


А н д р е й В и к т о р о в и ч(протестующе). Но позвольте, Иосиф Францевич, причем здесь научный подход? то, о чем вы здесь рассказали, относится скорее к области обычной смекалки; к бытовой, так сказать, непритязате­льной ситуации; эту задачку, извините меня, любая баба на рынке мигом решит; это к науке никакого отношения не имеет.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(лукаво). Не скажите, Андрей Викторович, имеет, еще как имеет! вот вы, к примеру, кто будете по своему научному званию и недавнему еще положению? до отставки вашей и до сокращения штатов?

А н д р е й В и к т о р о в и ч(гордо, выпятив грудь). И до сокращения штатов, и сейчас я являюсь профессором физики и доктором соответствующей дисциплины; я, доро­гой Иосиф Францевич, две диссертации в свое время по физике защитил! Я, милый мой человек, являюсь автором трехсот шестидесяти семи публикаций, двенадцати моног­рафий, шести учебников и тридцати четырех зарегистри­рованных открытий; о чем, смею уверить вас, имеются специальные, удостоверенные печатью дипломы.

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а. Да, да, все правильно, он по этой самой науке собаку съел, и не одну, а десяток; вы ему, Иосиф Францевич, можете любой вопрос зада-вать; он вам на любой вопрос как дважды два тут же ответит.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(все так же лукаво). А если вы диссертации по физике защитили, то ответьте мне на такой пустяковый вопрос: может ли обыкновенная килька превратиться в керченскую селедку, и в чем вообще при­чина такого и других превращений в природе и в мире?

А н д р е й В и к т о р о в и ч(снисходительно, усажива­ясь за стол, расставляя в стороны локти). Вопрос для детского сада. Причина всех превращений в природе, а также изменчивости вообще, в том числе упомянутых вами селедки и кильки, заключена в законе борьбы за сущест­вование; закон этот открыт Дарвином, и, в частности, из него вытекает, что килька в селедку просто так пре­вратиться не может; требуются специальные условия, из­менение климата, быть может даже природные катаклиз­мы, вроде резкого похолодания и наступления ледников, а также длительный период времени; вопрос, извините, очень простой, его неудобно задавать даже школьникам, я уже не говорю про современных студентов, которые, если пожелают, съедят и проглотят вас с вашими вопро­сами целиком, даже не поморщась при этом; задавайте, пожалуйста, что-нибудь посложней.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(ехидно улыбаясь, торжественно и тихо). А вот и не так, уважаемый Андрей Викторович; а вот и не так, любезный вы мой профессор с дипломом! вовсе и не нужны эпохи и тысячи лет для превращения кильки в керченскую селедку; ибо жена моя, Антонида Ильинична, производит эту операцию практически ежед­невно, с небольшим перерывом на сон и подсчет очередного навара, – на посрамление всех ваших высоких дип­ломов; что же касается причин изменчивости в природе, то вовсе и не закон великого Дарвина, не борьба за су­ществование изменяют все на планете; не она, эта борь­ба, воздвигает высокие горы, ибо горы ни с кем в мире не борются, не она движет материки, ибо нет у материков соперников под Луною; не она взрыхляет твердую, как кремень, промороженную холодом, или, наоборот, прожжен­ную солнцем землю, – чтобы потом, упав на свежую, взры­хленную почву, выросли на ней новые, доселе неизвест­ные виды; выросли дыни и огурцы, груши и сливы, перси­ки м виноград, киви и манго, яблоки и картофель; выро­сли дубы и секвойи, карликовые ели в суровой тундре и гигантские, необъятные африканские баобабы. (Воодушевляется.) Она, эта чудесная, поистине божественная сила всемирного роста камней – роста оттуда, из глуби­ны, из таинственной тишины и прохлады земли, – и есть истинная причина изменчивости в природе; изменчивости всего, что происходит вокруг; именно она превращает кильку в керченскую селедку, хотя супруга моя Антонида Ильинична, а также соседка ее Полина Матвеевна (кивок в сторону К о з а д о е в а) и думают, что они могут это делать самостоятельно. Именно она, конкретная, зримая и весомая, против которой невозможно никому усто­ять – ибо невозможно противиться тяжести камня, лежа­щего на вашей ладони, – и есть истинная причина измен­чивости в природе, дорогой мой профессор в отставке; она, а не эфемерная, и неощутимая на ладони борьба за существование вашего Дарвина!

А н д р е й В и к т о р о в и ч(решительно вставая из-за стола, брезгливо выпячивая губу). Нет, это что-то не­вообразимое и доморощенное! это плевок в лицо целой науки! говорить о первопричинах вещей на таком прими­тивном уровне, я, извините великодушно, не в состоянии! у меня, в конце-концов, три сотни с лишком печатных работ; я, в конце-концов, профессор, а не какой-нибудь шарлатан, имеющий два класса образования!

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(не зная, что же сказать, скороговоркой). У нас и дипломы за изобретения на сте­нке висят! мы сорок лет, верой и правдой, науке служим; а ежели когда через таможни лук провозили…

Явление пятое

Калитка со скрипом распахивается настежь, и во двор вбегает Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а Б р и т о у с о в а, необычайно рассерженная и агрессивная. За собой она катит тележку, нагруженную товаром для тор­говли на рынке; кое-где из этой поклажи выглядывают рыбьи головы и хвосты.


Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(угрожающе направляясь к И о с и– ф у Ф р а н ц е в и ч у). Aга, вот он где, явился – не запылился! возвратился наконец со своей со­бачьей прогулки! накрутил собакам хвосты, находился по своим узким тропинкам, насозерцался красот природы и моря, нафилософствовался и наверняка разгадал еще какую-нибудь мировую загадку! (Бросает тележку, под­бегает к столу, хватает в руку пригоршни разноцветных камней и пытается запустить ими в И о с и ф а Ф р а н ц е в и ч а.) Ага, вот они, вот они, продукты твоих бесплодных мечтаний! продукты твоего изучения тайн, со­зерцаний прекрасного и философствования в обществе вши­вой дворняжки! не рубли, не карбованцы, не гривны и не копейки, а всего лишь дешевые мокрые камни, от которых проку не больше, чем от твоих прекрасных рассве­тов, великолепных закатов, и великих законов природы, открытых в часы тайного вдохновения! я тебе покажу, старый козел, тайное вдохновение, я тебе разменяю гри­вны, доллары и рубли на мокрые разноцветные побрякушки; которые нельзя даже продать туристам на набережной, на­столько они никчемны и лишены всякого смысла! я тебе покажу, кто я такая; я тебе наконец-то напомню, что я пока что твоя сестра, а не какая-нибудь посторонняя тетка с базара; я тебе сейчас по-родственному разук­рашу физиономию; я тебя сейчас поучу уму-разуму, я тебе покажу, где раки зимуют!


Швыряет в лицо З а о з е р с к о м у горсть зажатых в руке камней; И о с и ф Ф р а н ц е в и ч порядком струхнул, ибо вовсе не ждал с утра появления Н и н е л ь Ф р а н ц е в н ы, и не в состоянии объяс­нить ее необычное, агрессивное нападение.


Ч е т а Б а й б а к о в ы х с интересом наблюдает семейную сцену; выведение на чистую воду И о с и ф а Ф р а н ц е в и ч а им очень приятно.


З а о з е р с к и й(пытаясь закрыться рукой и отступая назад). Но послушай, Нинель, к чему такое агрессивное по­ведение, к тому же с утра, когда необходим покой и по­рядок: и в мыслях, и в словах, и в делах? о, знаешь, Нинель, дни человеческие так тяжелы и суетны, столько тяжести, столько грязи, ссор и тоски, столько непони­мания скапливается у человека к концу рабочего дня, что, право, надо ценить эти чистые утренние часы; на­полненные свежей, невысохшей еще под солнцем росой, пением райских птиц в зарослях волшебных цветов, плес­ком ленивой волны и скрипом мокрого камня под башмаком скромного путешественника; о Нинель, не разменивай эти утренние часы прохлады и неги на гнев; не порти и себе, и мне настроение; не порти его и этим уважае­мым людям (жест в сторону Б а й б а к о в ы х), при­бывшим издалека в нашу обитель неги и тишины, в надеж­де насладиться местным покоем и открыть для себя что-нибудь новое, тихое, вечное; такое, что в суете и гу­ле большого города сделать просто немыслимо.

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(разъяренно, превращаясь в тигрицу). Я тебе покажу обитель неги и тишины; я тебе покажу открыть себе что-нибудь новое, тихое, вечное; я, как сестра, заменившая тебе покойную мать, покажу наконец суету и гул большого столичного города! ты как миленький у меня позабудешь провинциальную глушь и бесплодное созерцание; ты сейчас сознаешься мне во всех своих преступлениях против семьи; против несчаст­ных и бедных родственников, сытых уже по горло и твои­ми булыжниками, и твоей облезлой собакой, и твоим бес­полезным, вечно штормящим морем; годным разве что на туман поутру, да на вечный шум днем и ночью!

К о з а д о е в(внезапно вмешиваясь). Однако, Нинель, за­мечу тебе, что ты решительно не права. Причем тут веч­ный шум днем и ночью, который, якобы, издает бесполез­ное море? я, как бывший моряк (поправляет фуражку с ко­кардой) и капитан дальнего плавания, решительно с то­бой не согласен в этом вопросе; конечно же, я не сов­сем одобряю образ жизни и поведение Иосифа Францевича, но все же и в его словах есть доля истины; особенно когда говорит он о красоте того самого моря, которое, Нинель, ты так сильно ругаешь; вообрази только себе: раннее утро, палуба стремительного и легкого корабля, белоснежные паруса, надутые легким бризом, крики чаек, летящих вровень с волной, брызги пены, падающие за поднятый брезентовый воротник, скрип старой, но проч­ной деревянной обшивки…


Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а долго и тупо смотрит на

К о з а д о е в а, словно не понимая, откуда он появился, затем решительно подскакивает к нему и лов­ко срывает с головы белую засаленную фуражку; гневно размахивает ей в воздухе.


Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(сердито). Да ты кто такой? да ты откуда здесь взялся? да по какому праву вмешива­ешься ты в разговор двух любящих родственников?

К о з а д о е в(растерянно). Я… я… я здесь живу.

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(так же гневно). Я тебе пока­жу здесь живу! я тебя научу, где раки зимуют; я тебе подскажу, как вежливо не встревать в посторонний и лас-ковый разговор! ты что думаешь, – раз нацепил фуражку на голову, так уж и капитаном для всех можешь казать­ся? да может быть ты эту фуражку купил на рынке, или выменял в кабаке у такого же несчастного пьяницы, как ты сам; да может быть ты ее украл у настоящего, взап­равдашнего капитана, а на самом деле моря этого и в глаза никогда не видел? может ты всю жизнь прожил на земле, может быть ты просто сухопутная крыса, а только прикидываешься взаправдашним капитаном?!

К о з а д о е в(возмущенно). Это кто сухопутная крыса, это я сухопутная крыса? да я потомственный капитан дальне­го плавания; да я исходил все на свете океаны вместе с проливами туда и обратно; да я три раза тонул, да меня черти морские давно бы уже уволокли на дно вмес­те с моей грешной душой, если бы не эта самая, закон­ная и заслуженная морская фуражка, которую ты так не­мыслимо оскорбляешь; да за такие незаслуженные и обид­ные для капитана слова… (Не знает, что сказать, об­ращает вопросительный взгляд к З а о з е р с к о м у.)


Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а, однако, потеряла уже всякий интерес к К о з а д о е в у, и, оглянувшись по сторонам, увидела неожиданно ч е т у Б а й б а ­к о в ы х, скромно стоящую в стороне, и до сих пор не ушедшую со двора.


Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(подскакивая к А н д р е ю В и к т о р о в и ч у). А это еще кто такой? это что за шут гороховый здесь объявился?

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(закрывая грудью с у п р у г а). Это не кто-нибудь, а профессор физики Байба­ков; автор, между прочим, множества научных трудов! вы не смеете так сходу обижать незнакомого человека, к тому же ученого и заслуженного профессора!

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(зловеще). Ага, еще один уче­ный нашелся! приятель, значит, нашего здешнего, домо­рощенного ученого? яблочко, значит, падает к яблочку, денежка к денежке, а ученый к ученому; собутыльник, значит, идет к собутыльнику, идиот к идиоту, а перво­открыватель великих законов – к такому же первооткры­вателю без штанов? (Подходит вплотную к Б а й б а ­к о в у.) Ну, выкладывай, ничего не отрицая и не тая, что ты там открыл в этой своей профессорской должнос­ти? в этом своем бескорыстном служении науке и истине; тоже, небось, какой-нибудь идиотский закон всемирного тяготения, от которого всем становится тошно, и нет решительно никакой прибыли для семьи? от которого мес­тные суки так дерут на Луну свои глотки, что по ночам невозможно заснуть?

Б а й б а к о в (решительно возражая). Да как вы смеете?! Закон всемирного тяготения открыл великий Ньютон; без этого закона решительно невозможна ни жизнь человечес­кая, ни существование в безвоздушном пространстве лю­бой ничтожной и незаметной пылинки, – будь она разме­ром с планету, или с обыкновенный камень, валяющийся у обочины.

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(торжествующе). Ага, опять камень! опять всемирные каменные чудеса! да знаешь ли ты, кто после этого для меня твой Ньютон? да он для меня после этого такой же никчемный шут и скиталец, как этот мой свихнувшийся братец! такой же нищий, та­кой же пропащий и ни на что не способный; да знаешь ли после этого, кто для меня ты сам? для меня теперь ты не профессор и не ученый из далекой столицы, а самый что ни на есть последний придурок, верящий сказочкам о всемирных законах!


Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а, не зная, что воз­разить Б р и т о у с о в о й, расставляет в стороны руки, пытаясь таким способом защитить от нее А н д ­р е я В и к т о р о в и ч а.

Явление шестое

Калитка открывается, и во двор, держась за руки и влю­блённо глядя один на другого, вбегают О к с а н а с А р к а д и е м.


О к с а н а (радостно, отцу и тетке). Ах, папа, ах, тетя, вы так сильно кричите, что слышно на том краю улицы; опять ругаетесь из-за какого-нибудь пус­тяка? из-за собаки, или этого папиного увлечения (по­казывает рукой на камни, которые Н и н е л ь Ф р а ­н ц е в н а еще не все успела скинуть на землю). Сто­ит ли так кричать из-за каких-то несчастных камней? есть, между прочим, дела и поважнее, чем камни; и да­же, тетя, поважнее, чем ваша торговля в рыбном ряду; дело в том (на мгновение делает паузу, пытливо огляды­вая присутствующих), дело в том, что мы с Аркадием решили немедленно расписаться! да, немедлен­но, и чем немедленнее, тем лучше; может быть, даже се­годня, или в крайнем случае завтра; и не возражайте, тетя, и не возражай, пожалуйста, папа, поскольку дело это решенное, и обжалованию совершенно не подлежит; вот только маму поставим в известность, и сразу же, не откладывая ни на минуту, распишемся!

А р к а д и й(радостно). Да, вот только Антониду Ильиничну поставим в известность, и сразу же, не откладывая ни на минуту, распишемся; возьмем, так сказать, быка за рога! а потом – прости-прощай, маленький городок! от­правимся отсюда пешком, в дальние страны; будем жить на природе, и любить друг друга, как дети!

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(растерянно). Какого быка, какие рога? что значит жить на природе, и любить друг друга, как дети? что вы такое мелете, глаза бы мои на вас не смотрели?! уж не с этого ли полоумного собирае­тесь вы брать пример? (Показывает на И о с и ф а Ф р а н ц е в и ч а.)

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(радостно, суетясь, подбегая к О к– с а н е с А р к а д и е м). И правильно, что решили, и давно пора это сделать; не на рынке же вам, в самом деле, торговать после школы селедкой!

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(угрожающе надвигаясь на брата). А где же им еще торговать, твоим несчаст­ным и брошенным детям? где же еще торговать твоей нес­частной и брошенной дочери? которую не может содержать ее свихнувшийся и полоумный отец? которая решается в шестнадцать лет на такой непростой шаг, как замужест­во, не видя для себя никаких иных перспектив? на рын­ке, только на рынке; и не просто на рынке, но обязате­льно рядом со мной, в рыбном ряду; уж я свою племянни­цу в обиду не отдам никому; уж мы с Антонидой Ильинич­ной убережем ее от скороспелых и ненужных решений! (Пре­зрительно смотрит на улыбающегося А р к а д и я.) Нам оборванцы в роду не нужны; хватит нам в роду и одного оборванца!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(патетически). Ах ты, невежли­вая и агрессивная торговка селедкой!

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(внезапно успокаиваясь). Да, это уж точно, чего не отнять, того не отнять! хочешь жить – торгуй селедкой на рынке! суетись, работай лок-тями, занимай пораньше с утра место в рыбном ряду; рас­кладывай селедку к селедке, отгоняй огромных прожорли­вых мух, рви глотку на покупателей и товарок; гони пин­ками уличных нахальных воришек, радуйся каждой совер­шенной покупке, упивайся густым селедочным духом, настоянным на звоне медных монеток, а также монеток серебряных, гривен, рубликов, карбованцев, долларов, – веч­ной, пьянящей наваром, манящей тугою мошною, наживе; ра­дуйся тугой заветной мошне, кричи от радости прямо в раскаленный, похожий на рыбий зрачок, небесный зенит; мы своего не упустим; мы в своем праве, мы – гильдия наварщиц и базарных хозяек; мы, – твердо стоящие на земле женщины из рыбных рядов; мы, – законодатели мес­тных бесхитростных нравов, сурово наказывающих любого, кто станет у нас на пути; мы, мы, мы, – одним еловом мы, хозяева жизни из рыбного ряда!


Голос Н и н е л ь Ф р а н ц е в н ы вздымается ввысь, грохоча над городом подобно торжествующей ие­рихонской трубе; гимн ее селедке и вообще рыбной тор­говле подобен чтению высокой поэмы; п р и с у т с т ­в у– ю щ и е совершенно подавлены и повержены ниц этим мощным и торжественным гимном.

Явление седьмое

Из своих дверей, собравшись идти на рынок, выходят А н т о н и д а И л ь и н и ч н а и П о л и н а М а т в е е в н а; в руках у них большие сумки с не­обходимым для торговли товаром; кое-где из щелей этих сумок также видны рыбьи головы и хвосты; последние реплики Н и н е л ь Ф р а н ц е в н ы товарки встречают бурными аплодисментами.


А н т о н и д а И л ь и н и ч н а.Браво, браво, Нинель Францевна, сам себя не похвалишь – никто не похвалит! и то правда – мало говорится хорошего в наш адрес, в адрес торговых базарных женщин, особенно женщин из рыбного ряда; из каких-нибудь других, не таких важных рядов, – к примеру из мясного, или из овощного, – то и дело слышатся похвалы покупателей; и картошка, дес­кать, у них уродилась с голову человека, и свиные хари чуть ли не как живые лежат на прилавке, разве что не моргают, не хрюкают, и не бьют копытом о землю; и толь­ко из нашего, из рыбного ряда, то и дело слышим мы не­довольные возгласы о якобы большом количестве мух, о недостаточном весе, посоле, и даже обмане и обсчете клиентов, который мы, продавцы, якобы допускаем.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(весело). Конечно, если прев­ращение кильки в селедку считать не обманом, а ежеднев­ной узаконенной операцией, вроде завтрака, ужина, или обеда, то ругают вас, безусловно, напрасно.

О к с а н а(отчаянно). Мама, ну о чем вы сейчас говорите? ведь вы не об этом должны сейчас говорить, – не о се­ледке, и не о том как ругают женщин из рыбного ряда; потому что, мама, сегодня произошло нечто прекрасное; такое необыкновенное и большое, что ты должна хотя бы на день забыть о своих рыбных проблемах.

А р к а д и й(восторженно и бессмысленно улыбаясь). Да, хо­тя бы на день, а может быть, и на два дня, и на три, и даже на пять; потому что, Антонида Ильинична, сегод­ня случилось невероятное происшествие; вы просто ахне­те, когда я вам все расскажу.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(ни на кого не обращая внимания, продолжая развивать начатую ранее тему). И только нас, стойких и закаленных бойцов рыбного ряда вечно попрекают за разного рода грехи и обман, вечно чистят на чем свет стоит; как будто в других рядах не происходят безобразия куда более страшные; как будто там не обсчитывают покупателей на суммы куда более крупные.

К о з а д о е в(задумчиво). Нет, на более крупные, чем у вас с Полиной Матвеевной, думается мне, обсчитать не­возможно.

П о л и н а М а т в е е в н а (укоризненно). И ты туда же, Василий Петрович, идешь по стопам своего собутыльника? тоже бросаешь камушек в свой огород, тоже рубишь сук, на котором сидишь? ну что же, давай, заведи себе лох­матую жучку, уйди из дома, ночуй на берегу, на кучах старых засушенных водорослей, в компании чаек, крабов, и открывателей таиных законов вселенной; дело нехитрое, дорожка к нему давно уж протоптана.

О к с а н а(кричит). Ах, мама, ну что же вы все не о том, да не о том?! почему не хотите остановиться, и не пос­лушать наконец-то меня? вы, мама, совсем считаете меня глупой девчонкой!

А р к а д и й(бессмысленно и весело). Эх, мама, где наша не пропадала! прощай, жизнь холостая, прощайте, зака­дычные друзья и подружки, прощаюсь с вами теперь нав­сегда! возьмемся за руки, уйдем на природу, и будем любить друг друга, как птицы!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(игнорируя и эти репли­ки). И вот наконец находится женщина, истинный патри­от рыбного ряда (торжественно указывает пальцем на Б р и т о у с о– в у), которая дает отпор всем этим гнусным и позорным наветам; всем этим слухам, распус­каемым людьми никчемными, и ни на что в жизни не год­ными.

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(продолжая стоять с рас­ставленными в стороны руками, неожиданно опуская их, говорит невпопад). Уж мы-то годные, будьте уверены! уж мы-то одних научных трудов несколько сотен за жизнь накопили! уж мы-то занимаемся настоящей наукой!

Б а й б а к о в(так же неожиданно, в том числе и для себя самого). Уж мы-то великому Ньютону возражать не наме­рены!

З а о з е р с к и й(презрительно). Подумаешь – Ньютон! са­мое главное как раз и не смог разглядеть!

К о з а д о е в. Это ты про камни, Иосиф Францевич, гово­ришь?

З а о з е р с к и й. А про что же? конечно, про них; ему ведь только яблоко на голову сорвалось, вот он и не сумел распознать закон всемирного роста камней; вот если, к примеру, ему бы камень на макушку упал…

О к с а н а(в отчаянии). Мама, папа, вы что, с ума все посходили?

А р к а д и й(вопит). Ура, женись, сегодня же вечером не­пременно женюсь!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(игнорируя и эти репли­ки). Да, говорю я, – и вот наконец находится женщина, в прошлом скромный труженик медицинского фронта, вынужденная не от хорошей жизни влиться в наши ряды; во­все не оратор, не писатель, и не поэт; которая так хо­рошо говорит о нашем труде, как не скажет и сам Лев Толстой, хоть проси его об этом целый день на коленях.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч. Да уж точно, – Лев Толстой, будь он даже и жив, о рыбном ряде писать ни за что бы не стал!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(и глазом не моргнув). А потому, спасибо тебе большое, Нинель Францевна, и дай я тебя за все расцелую! (Спускается вниз, целует­ся с Б р и т о у с о– в о й.)

П о л и н а М а т в е е в н а. А меня, а меня забыли за­чем? (Присоединяется к обеим т о в а р к а м.)

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(язвительно). Какое трогатель­ное начало дня! труженики местных рыбных рядов брата­ются накануне большой и тяжелой путины!

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(гневно сверкнув очами). Да что же это такое творится, Антонида Ильинична?! да что же он себе позволяет, этот выродок, этот изгой, это несчастье в нашей семье? да до каких же пор будем тер­петь мы это издевательство над нашим нелегким трудом? до каких пор будем нести на себе этот нелегкий крест? ведь вот уже и Оксана из дома уходить собирается, наш­ла себе первого попавшегося кавалера (пренебрежительно показывает на А р к а д и я), того гляди не сегодня-завтра дитё в дом принесет; другой бы отец взял в руки прут, да выдрал ее по мягкому месту, а этому все еди­но; радуется, идиот, и ничего, кроме своих камней, в жизни не видит!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(растерянно, потом реши­тельно). Как так собирается из дома уйти, как так дитё в дом принесет, как так ничего в жизни не видит? Нет, хватит, сил моих больше нет терпеть этого идиота! Хва­тайте мерзавца, вяжите его! или пусть отречется от своих преступных теорий, или засадим его до скончания века в психушку; или он, или мы, – другого, дорогие женщины, не дано!


Срывает с веревки висящую на ней простыню и бросается вязать И о с и ф а Ф р а н ц е в и ч а.


И о с и ф Ф р а н ц е в и ч, пытаясь спастись, заби­рается с ногами на скамью.


П о л и н а М а т в е е в н а и Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а, вдохновленные А н т о н и д о й И л ь ­и н и ч н о й, бросаются вслед за ней вязать бедного И о с и ф а Ф р а н– ц е в и ч а.


Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(неожиданно для себя и для п р и с у т с т в у ю щ и х). И я, и мы, и нам дайте дорогу! во имя науки вязать этого идиота!

Б а й б а к о в(вслед за женой, неожиданно для само­го себя). Чего уж там, давайте и я подсоблю; чего не сделаешь во имя науки! (Помогает вязать 3 а о з е р с к о г о.)

К о з а д о е в.Где все, там и я! Извини, сосед, но раз общество так порешило!.. (Решительно присоединяется к о с т а л ь– н ы м.)

О к с а н а(растерянно оглядываясь по сторонам). Остано­витесь, прошу вас, иначе ноги моей в этом доме не будет!

А р к а д и й(все с той же бессмысленной и глупой улыбкой). Эх, времечко удалое, женюсь, братцы, женюсь, и ничего теперь уже не попишешь!

З а о з е р с к и й(по рукам и ногам повязанный белыми простынями). На помощь, друзья, все те, кто верит в науку и в разум! ко мне, братья мои по мечте и науч­ному поиску!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а. Отрекись, безумец, от своей беспутной и скитальческой жизни; отрекись от своих безумных законов; отрекись от своей паршивой собаки!

З а о з е р с к и й(кричит). Ко мне, жучка моя, ко мне, моя лохматая псина; ко мне, подруга моих трудных до­рог! подай голос, лети на всех четырех сбитых в кровь лапах, выручай своего гибнущего хозяина!

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(держась за конец прос­тыни). Ах, какая трогательная дружба с животным!

К о з а д о е в(тоже за что-то держась). Эх, жизнь, и у меня в детстве была канарейка, да сдохла!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а. В последний раз закли­наю – отрекись от своих гнусных камней!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(звонким голосом). Да здравст­вуют камни, – вечный двигатель всего изменяющегося во вселенной! да здравствует всемирный закон роста камней!

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а. Окончательно свихнулся, те­перь уже не поправится; вяжите его, и отправим на при­нудительное лечение!


В я ж у щ и е с азартом возятся вокруг стоящего на скамье З а о з е р с к о г о, старательно пеленая его простынями, кряхтя от излишнего рвения и помогая себе необходимыми репликами.


З а о з е р с к и й(звонким и торжественным голосом). На баррикады, друзья, на баррикады, и да будут посрамле­ны все на свете мучители и тираны! (Бьется, как птичка в силках, спеленутый по рукам и ногам белыми простынями).


Совсем рядом раздается звонкий и жалобный собачий лай.



З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина та же. Летний вечер. Прошел ровно год со вре­мени описываемых событий.

Явление первое

Во дворе за столом сидят З а о з е р с к и й и К о з а д о е в. Перед ними открытая бутылка вина, два стакана и закуска из хлеба и фруктов. Оба соседа изрядно выпили, говорят громко, размахивают руками, время от времени обнимаются и даже целуются; отмеча­ется возвращение З а о з е р с к о г о из психиат­рической лечебницы; у ног его, как и следовало ожидать, видавшая виды спортивная сумка, полная свежими, только что собранными камнями.


З а о з е р с к и й(обнимает за талию К о з а д о е в а). Одно скажу тебе, дорогой Василий Петрович, – нет там ничего хорошего, в этой психушке; одна тоска и потеря необходимого времени; начнешь, бывало, с врачами или медсестрами разговаривать о чем-то возвышенном, – об искусстве, к примеру, или о законе всемирного роста камней, – так веришь ли, Василий Петрович, иногда в ответ или по морде тебя ударят, или наденут смирительную рубашку, и держат в холодной три дня без еды и питья; до того необразованный персонал, что я даже порой удивлялся, – как можно таким неграмотным людям доверять лечение сумасшедших?

К о з а д о е в(задумчиво, делая глоток из стакана). Да, низок уровень культуры в нашем народе; мельчает народ, теряет необходимые навыки; нынче уж и узел морской пра­вильно завязать не всякий сумеет, и под одним лишь парусом, в шторм, с одним лишь компасом в руках, из од­ного порта в другой вряд ли дойдет.

З а о з е р с к и й(радостно, делая торопливый глоток). Так я ведь об этом и говорю, Василий Петрович! до то­го необразованный персонал попадается порой в этих ле­чебницах, до того нечуткий и грубый к нуждам отечест­венных идиотов, что порой удивляешься, не коновалы ли это, не извозчики, и не пьянчужки из местной грязной пивной? никакого уважения к пациенту, того и гляди, норовят по уху стукнуть, или клистир в неподходящее время поставить; а это, скажу тебе, друг Василий, ху­же всего, хуже даже холодной и смирительной рубашки; потому что и в холодной, и в смирительной рубашке, можно все же мечтать о прекрасном, можно даже делить­ся своими мыслями с кем-то другим, – с тем, разумеется, кто до этих мыслей дорос; ибо не все, друг Василий, до них доросли, и не все их, естественно, понимают; но после клистира, к сожалению, нельзя рассуждать уже им о чем, – ни о возвышенном, ни о прекрасном, ни даже о самом низком предмете; после него, друг Вася, сов­сем пропадает тяга к общению.

К о з а д о е в(с умным видом). Да уж, чего там, дело, как говорится, житейское и простое; не умеешь завязать мор­ского узла, так и не суйся, понимаешь-ли, в морскую науку!

З а о з е р с к и й(радостно, не слыша его). Никто, никто на земле не может судить о нормальности человека! ник­то, даже самые умные, ибо порой последний безумец ста­новится самым известным гением, а величайший из мудре­цов оказывается в итоге на свалке истории; вспомни, хотя бы, безумца Циолковского, вспомни этого глухого учителя, с крыши своего дровяного сарая простиравшего руки к далеким звездам! о, как жестоко смеялись над ним; порой даже бранили и били, но чем в итоге обер­нулось все это ерничанье и посмешище? чем, спрашиваю я тебя, благородный и честный моряк?

К о з а д о е в(вскидывает голову, словно услышав вдали звуки склянок, отбиваемых на корабле). Чем, чем, Иосиф Францевич? говори скорей, не томи душу уставшего моря­ка!

З а о з е р с к и й.Громовыми раскатами мощных ракет, фан­фарами усыпанных цветами праздничных аэродромов, лико­ванием бесчисленных толп, триумфом разума, света и жи­зни, – вот, чем обернулось безумие несчастного и глу­хого учителя из Калуги! И так, дорогой Василий Петрович, бывает всегда, ибо дерзание и стремление ввысь всегда оплачивается признанием идущих вслед за тобою. (Внезапно задумывается, сникает.) Да, вот в том-то я трагедия, друг мой Вася, в том-то и печаль, что совре­менники, живущие рядом с тобой, живущие рядом с Циол­ковскими и Коперниками, не замечают этих великих поры­вов; их или жестоко высмеивают, или, того хуже, сжига­ют на площадях под улюлюканье черни.

К о з а д о е в(нарочито равнодушно). Или вяжут всем миром белыми простынями.

З а о з е р с к и й(он совсем сник, восторженный порыв его сошел на нет). Да, в том-то и дело, что иногда их просто сажают в психушку; а там, друг Вася, тоска и несчастье, там плач и скрежет зубовный; лучше, Вася, сгореть на площади под улюлюканье черни, чем три дня провести без еды и питья, в вонючем карцере, повязан­ным по рукам и ногам старым смирительным балахоном; меч­тая о вольной жизни, о море и о камнях, и временами, поверишь-ли, слыша совсем рядом, под стенами заведе­ния, лай моей верной жучки, – единственного товарища по скитаньям, неизвестно как учуявшего мои страдания и тоску.

К о з а д о е в. Да, уж тосковала она без тебя, уж тоскова­ла! сначала выла без перерыва три дня на Луну, так что заснуть было нельзя, а потом и вообще неизвестно куда убежала; мы уж думали, что пропала собака, но через год примерно опять возвратилась, а потом и ты из узи­лища вышел. (Пытливо смотрит на З а о з е р с к о г о.) Опять, я думаю, будешь свои камни искать? опять бродить по берегу с утра и до вечера?

З а о з е р с к и й(улыбаясь блаженно). Опять, друг Вася, опять; ведь если не я, то кто из ныне живущих откро­ет законы вечности и красоты?

К о з а д о е в.Ну-ну, открывай; без тебя, очевидно, их теперь уже никто не откроет. Коперников нынче днем с огнем не сыскать, особенно в нашем заброшенном горо­дишке.

Явление второе

Калитка открывается, и во двор заходит ч е т а Б а ­й– б а к о в ы х. Одеты они так же странно, как и в прошлом году, и, кажется, нисколько не изменились.


Б а й б а к о в(как ни в чем не бывало). Здравствуйте, Ио­сиф Францевич; с возвращением вас из мест не столь от­даленных!

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(замахивается на м у ж а). Ах, Андрей Викторович, перестаньте иронизиро­вать! человек, можно сказать, вышел из ада, вернулся с того света, где, между прочим, пребывал не без на­шей активной помощи, а вы зачем-то не к месту ирони­зируете; нехорошо это, Андрей Викторович, не солидно, не по-мужски и не по-профессорски; стыдились бы луч­ше, ведь все туда можем попасть, и никому от этого зарекаться не надо!

Б а й б а к о в(смущенно). Да уж, что верно, то верно, от сумы и от тюрьмы на Руси зарекаться не след.

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а.И от желтого дома, батюшка, и от желтого дома! все мы туда можем попасть, все от мала до велика, ежели эти проклятые цены, осо­бенно на репчатый лук, не упадут в самое ближайшее время! (Внезапно спохватывается.) А мы ведь, Иосиф Францевич, послушались в прошлом году совета вашего насчет таможни и мешка контрабандного лука; не лук повезли через границу, а семена его, расфасованные по разным карманам; всем нос утерли этим вашим сове­том: и таможенникам, и друзьям, и нашим соседям по даче; спасибо за добрый совет, будем рады любым ва­шим мудрым словам.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(польщенный напоминанием о своем прошлогоднем совете, забывший, кстати, и о пре­дательстве Б а й б а к о в ы х). Не меня надо благо­дарить, а науку; научный подход и любознательность в каждом предмете, – от низменного выращивания огорода до исследования законов природы, – дает иногда пора­зительные результаты! (Обращается к Б а й б а к о ­в у.) Вы, Андрей Викторович, может быть, не поверите, но иногда там, в заточении, сидючи в карцере, без еды и питья, в обществе, извините меня, последних придур­ков, предавался я величайшим раздумьям о сущности все­го, что происходит в природе.

Б а й б а к о в(угрюмо). И что же, додумались до чего-ни­будь путного?

З а о з е р с к и й(воодушевляясь). О да, додумался, еще как додумался, дипломированный собрат мой по научному поиску! Хотите верьте, хотите нет, но там, в желтом доме, в обители ужаса и гробовой тишины, в стоне, хрипах я скрежете бессильных зубов, подходил я иногда к границам таких важных открытии, которых, кажется, не замечал еще никто до меня; вы не поверите, но сосед­ство с людьми, лишенными элементарного разума и рас­судка, окрыляет иногда человека на полет столь высо­кий, что даже далекие звезды кажутся ему родными и близкими, расположенными не дальше вытянутой руки.

Б а й б а к о в(все так же угрюмо, усаживаясь за стол). Да, в это трудно поверить.

З а о з е р с к и й.Сидя там, вдали от родных сердцу бре­гов, а заодно уж и родных сердцу камней, – основе все­го, что существует в мире прекрасного и возвышенного, – я, как наблюдатель природы и самобытный философ, имел достаточно времени для анализа всех своих прошлых трудов; и, знаете, Виктор Андреевич, чем больше сидел я и копался в своей собственной биографии, тем более удивлялся собственной прозорливости; тем более восхи­щался величием научного подвига, который мне удалось совершить.

Б а й б а к о в(нарочито). Да ну? прямо-таки восхищались, несмотря на временные, так сказать, неудобства?

З а о з е р с к и й.Да, восхищался, и даже больше того, – вскакивал временами с кровати, и на всю палату кричал: «Ай да Заозерский, ай да сукин сын!» Прямо как Пушкин, даже самому иногда совестно становилось.

Б а й б а к о в.Ну а после что? что было после того, как вы это кричали?

З а о з е р с к и й(грустно). После, конечно, меня опять садили в холодную. (Воодушевляется.) Но и там, и тишине, спеленутый по рукам и ногам, оставшись один на один с моим великим открытием, – с законом всемирного роста камней, – я гордо и стойко переносил все испы­тания; меня вдохновляла незримая близость не менее, чем я, великих людей: Ньютона, Лейбница, Леонардо да Винчи… впрочем, вам, как бы вы ни старались, понять такие переживания невозможно; не обижайтесь, Андрей Викторович, но вы всего лишь простой эпигон; рядовой исполнитель; один из тех, кто всего лишь использует достижения небожителей; будь то закон великого Ньюто­на, или открытый мною не менее великий закон.

Б а й б а к о в(зловеще, глядя прямо в глаза З а о з е р с к о м у). Ваш закон всемирного роста камней – это ваша больная и вздорная выдумка; идея-фикс, фата-моргана, несуществующая в природе мечта идиота! а сам вы – законченный и рафинированный шарлатан, опасный маньяк, которого, к сожалению, совершенно напрасно выпустили на свободу.

З а о з е р с к и й(все так же грустно). Будущее, Андрей Викторович, покажет, кто из нас прав, а кто заблужда­ется; великие идеи не раз встречали непонимание и хулу; вы можете говорить что угодно, к непониманию и коснос­ти ретроградов я отношусь с олимпийским спокойствием.

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а. Андрей Викторович не ретроград; он заслуженный физик и профессор академи­ческого института!

К о з а д о е в(с неожиданно философской улыбкой). Эх, други, все мы философы, да только сидим по горло в дерьме; и никому-то она, наша распрекрасная философия, не нужна ни даром, ни за приличные деньги!

Явление третье

Калитка распахивается, и во двор, рука об руку, вбе­гают О к с а н а с А р к а д и е м.


О к с а н а(подбегает к отцу, целует его). Ах, папа, как хорошо, что ты снова вернулся! (Доверчиво, ласка­ясь к нему.) Знаешь, здесь без тебя было так скучно; мама и тетя весь день торговали на рынке своей тухлой килькой, которая у них почему-то превращалась в кер­ченскую селедку; собака твоя сутками напролет выла я кидалась на несчастных прохожих; мы с Аркашей поссори­лись, и он уплыл, как и хотел, в дальние страны, из которых только вчера вернулся с большими деньгами; как странно, – все вокруг только и делают, что гоня­ются за большими деньгами; все: мама, тетя, Полина Ма­твеевна, и даже Аркаша, который еще недавно собирался жить, словно птица.

З а о з е р с к и й(радостно). Не все, дочка, не все; ис­тинные философы довольствуются лишь тем, что дает им природа

О к с а н а(продолжает). Так надоели эти глупые разговоры; о том, что надо набивать потуже мошну, искать прибыль­ного жениха, бороться за место на рынке в рыбном ряду и вообще работать локтями; потому что, если ты не бу­дешь работать локтями, не будешь торговать в рыбном ряду и копить деньги в толстой кубышке, тебя в два счета обставят на повороте; оттяпают все, что зарабо­тал честным трудом, и даже прощения не попросят при этом. (Неожиданно делаясь хитрой, прищуривая глаза.) Знаешь, такова современная жизнь! таковы ее суровые бу­дни, и поэтому ничего в ней изменить невозможно.

З а о з е р с к и й(все так же радостно). Возможно, дочка, еще как возможно!

О к с а н а(смягчаясь). Но ты, пожалуйста, не унывай; ходи опять с собакой вдоль берега моря, собирай свои мокрые камни, и открывай законы и загадки вселенной; потому что, как говорят мама и тетя, тебя все равно не испра­вишь, и раз уж упекли тебя однажды в психушку, то при­дется упечь и второй раз, и третий; пока не превратишься в нормального человека; пока не откажешься от соба­чьей скитальческой жизни. Так что можешь пока что нем­ного опять погулять, а потом мы все вместе отправим тебя по прежнему адресу; а собаку твою кому-нибудь от­дадим, лучше всего на опыты или на шкуру; пускай не бегает, не воет, как бешеная, и не кидается на прохо­жих! (Спохватывается.) Ой, что я такое наговорила сей­час! ты, папа, не обращай внимание на мои глупые разго­воры; я ведь девушка глупая и незамужняя, на меня вни­мания не следует обращать.

З а о з е р с к и й(ласково). А я и не собираюсь этого де­лать; на девушек обижаться, – особенно на девушек не­замужних, – все равно, что обижаться на законы природы.

Б а й б а к о в(с вызовом). Да, это уж точно, – на законы природы обижаться не следует!

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(в тон ему). У нас, у ученых, такого сроду не принято! мы на законы природы не приучены обижаться; мы на кого угодно можем обидеться: хоть на торговок репчатым луком, хоть на таможен­ников, хоть на сокращение штатов; но чтобы обижаться на законы природы, – этого от нас, ученых, ни за что не дождетесь!

К о з а д о е в(философично). Бывает, ребята, что и на за­коны природы приходится обижаться честному мореплава­телю; особенно когда на барометре ясно, а за кормой штормит и качает, как в преисподней.

Б а й б а к о в.Это не законы природы, а синоптики винова­ты, это к законам природы никакого отношения не имеет.

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а.У нас в Москве это обыч­ное дело: пообещают одно, а к вечеру закончится ура­ганом.

О к с а н а(радостно). Да ну их, эти законы природы! поду­маешь – законы природы! ты, папа, если захочешь, и не такие законы придумаешь на прогулке; не о них сейчас следует говорить, потому что, папа, сегодня произошло нечто невероятное; такое, что поважнее любых законов и ураганов на свете; все дело в том, что мы с Аркашей опять решили немедленно расписаться; прямо завтра, или даже сегодня; вот только дождемся прихода мамы, и сразу же пойдем с Аркашей расписываться.

А р к а д и й(с блаженной улыбкой, похлопывая себя по кар­ману). Мы теперь люди богатые, мы теперь все себе мо­жем позволить; нам теперь все едино: что жениться, что опять в плавание уходить! можем даже путешествовать ав­тостопом, жить на природе, и любить друг друга, как дети.

З а о з е р с к и й(торопливо, беря О к с а н у за руку). Вот и хорошо, дочка, вот и отлично; можешь считать, что ваше решение расписаться я полностью одобряю; расписы­вайтесь, путешествуйте автостопом, живите на вольной природе, и не обращайте ни на кого никакого внимания.

К о з а д о е в. Ох-хо-хо-оо! он, видите ли, все одобряет! да главное-то препятствие не в нем, а в Антониде Ильиничне; она этого Аркашку на дух не переносит; она его за шарлатана считает; она Оксану за него ни за что не отдаст!

А р к а д и й(весело, опять похлопывая себя по карману). Не боись, папаша, отдаст, еще как отдаст! мы теперь не голодранцам чета, мы теперь сами капиталы имеем; захотим – семью заведем, захотим – опять уплывем за деньгами!

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(умильно). Ах, как все это трогательно! как будто и не прошел год со времени нашей последней встречи; как будто все опять повторя­ется, и не хватает только Антониды Ильиничны, вернув­шейся с рынка после работы.

Явление четвертое

Во двор заходят А н т о н и д а И л ь и н и ч н а и К о з а д о е в а; в руках у них огромные базар­ные сумки; из сумок, как обычно, торчат рыбьи головы и хвосты.


А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(неодобрительно погляды­вая на компанию за столом). Опять старая песня? не успел вернуться после леченья, как сра­зу же хватаешься за стакан, и врешь всем подряд про своя законы природы? про свои мокрые камни, без кото­рых ты не можешь прожить и дня, и на которых, якобы, держится все в этом мире?

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч. Ну конечно же, Антонида, все так именно и происходит; все в мире держится на камнях, все обязано им своим прочным и незыблемым основанием; на камнях, Антонида, держится наша Земля, держится наш город, наша улица, и твой, Антонида, вечный рынок; ко­торый в противном случае давно бы уже провалился в тартарары, сгорел от стыда при виде тебя и твоих хищных товарок; которые не то, что кильку превратят в керчен­скую селедку, но и дохлую кошку запросто выдадут за породистую свинью.

Б а й б а к о в(иронично). Вы говорите, что все в мире дер­жится на камнях? но позвольте, коллега, а почему в та­ком случае не на китах? или на черепахе, плавающей в огромном доисторическом океане? мне кажется, что на китах и на черепахе все было бы намного солидней.

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а. Да, нам, ученым с боль­шим стажем работы, кажется, что на китах и на черепахе все было бы намного солидней!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(с жаром). А потому все в мире держится на камнях, а не на слонах, или китах с чере­пахами, как утверждал кто-то из древних, что на камнях все покоится надежней и основательней, чем на животных, с которыми в любой момент неизвестно что может случить­ся; камни просто более предсказуемы. ( К о з а д о е в у.) Вот ты, к примеру, Василий Петрович, на чем построил бы свой предполагаемый дом: на прочной скале, или на спине большого кита?

К о з а д о е в. Конечно же, на скале; хотя, если честно, как бывший моряк и капитан дальнего плавания, я про­тив этих самых китов ничего решительно не имею; животные надежные и солидные, особенно зубастые кашалоты, которых лучше вообще обходить стороной.

З а о з е р с к и й(торжествующе). Ага, вот в чем секрет! дом лучше всего установить на скале, а китов, и осо­бенно кашалотов, по возможности нужно обходить сторо­ной; а вы, уважаемый Андрей Викторович, утверждаете, что все в мире покоится на черепахах и на китах; не на черепахах и не на китах со слонами, а на больших и про­чных камнях, держащих на себе все в атом мире; держащих и берег моря с его прекрасными закатами и рассветами, и местный рынок с его свиными и человечьими харями; ко­торый, как было уже здесь сказано неоднократно, давно бы от стыда провалился в тартарары.

Б а й б а к о в(всплескивает руками). Нет, это немыслимо! вы применяете в споре ненаучные методы! так научные дискуссии не ведутся, это что-то немыслимое и невоз­можное!

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а. Да, это что-то немысли­мое и невозможное! мы, как ученые и авторы многих на­учных трудов, в таких дискуссиях участвовать не наме­рены!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(до этого от возмущения потерявшая дар речи). Это кто в нашем рыбном ряду про­дает дохлых кошек вместо розовых упитанных поросят? это кто превращает кильку в керченскую селедку? это когда все вместе провалимся мы в тартарары? опять, зна­чит, берешься за старое, опять высмеиваешь всех под­ряд и попрекаешь своими выдуманными законами? высосанными из пальца и ненужными никому, кроме твоих собу­тыльников и твоей облезлой лохматой шавки, лающей на всех без разбору и негодной даже дом сторожить? ну по­годи, мы тебе покажем, законы природы! мы тебя рассудим за все окончательно: и за законы, и за твою драную жучку!

П о л и н а М а т в е е в н а(до этого стоявшая на вто­рых ролях в стороне, неожиданно набрасывается на м у ж а). А заодно и тебя, старый морской козел, рассудим, как миленького! чтобы не рассуждал тут про китов и не смущал покой своего больного и погибающего соседа.

К о з а д о е в(отодвигаясь в сторону). А я что? а я ниче­го! как все, так и я; а кашалоты, Полина Матвеевна, все же очень солидные и сильные звери; про кашалотов, Полина Матвеевна, множество ходит легенд и рассказов, и даже сложены матросские песни.

П о л и н аМ а т в е е в н а(давая ему подзатыльник). Я тебе покажу легенды и сказки, я тебе покажу морские рассказы! не можешь деньгу в дом принести, так хоть молчи, и не вмешивайся а поучительный разговор!

К о з а д о е в. Как скажешь, Полина Матвеевна, как ска­жешь; куда все, туда и я побегу! (Отодвигается в сто­рону от З а о з е р с к о г о.)

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(вскакивая со скамьи, протяги­вая руку в сторону А н т о н и д ы И л ь и н и ч н ы). Не ты мне судья, любезная Антонида, и не тебе поэтому решать, прав я, или не прав в своем споре с природой; не тебе меня судить, Антонида, есть для этого инстанции куда как посолиднее и поважней.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(презрительно). И что же это за инстанции за такие?

Б а й б а к о в(ехидно). Да, да, и что же это за научные институты?

З а о з е р с к и й(торжественно). Мне кажется, что таким ответственным институтом могла бы стать французская Академия; в конце-концов, ведь разобрались французы с метеоритами, падавшими на землю; разберутся, я ду­мав, я с моими камнями; чем, в самом деле, небесные камни отличаются от камней земных и привычных? подоб­ное приходит к подобному, метеориты становятся булыж­никами под ногами, и французские академики, без сом­нения, оценят мои научные изыскания; быть может, даже меня самого сделают таким же пожизненным академиком, учитывая мои заслуги перед наукой; и тогда уж прости-прощай, Антонида, покину и тебя, и твою вонючую кильку; вот только собаку с собой прихвачу, и укачу от вас навсегда без всякого сожаления!

А н т о н и д аИ л ь и н и ч н а(зловеще). Укатишь ты снова в лечебницу без всякого сожаления; а жучку твою отправят на мыло, и снова наступят в природе покой и порядок; а про свою французскую Академию будешь дру­зьям в палате рассказывать.

П о л и н а М а т в е е в н а(строго, В а с и л и ю П е ­т р о в– и ч у). Вот видишь, изверг морской, до чего довела человека эта собачья беспутная жизнь? без штанов по берегу бродит с собакой, а туда же, – собрался вступать во французские академики!

Б а й б а к о в(ошарашенный заявлением З а о з е р с к о г о вступить во французскую Академию, начинает смеять­ся, подпрыгивая на месте). Нет, это что-то немыслимое, дорогой вы мой коллега и друг! да ежели вас примут во французскую Академию, то я не знаю, что сейчас же пос­ле этого сделаю! пятки ваши буду лизать, хвостом вилять, валяться у ног и лаять на всех случайных прохожих; в народ уйду босиком, жену брошу и квартиру в Москве, порву навеки с профессорским прошлым, удавлюсь на пер­вой попавшейся ветке; рабом вашим стану до скончания века, укачу в Париж на вашу инаугурацию в качестве веч­ного мальчика на побегушках; не побрезгуйте, коллега, не оттолкните искреннего и рьяного почитателя! (Судо­рожно всхлипывает, продолжая подпрыгивать, словно мя­чик.) Надо же, – образования научного не имеет, а со­бирается вступать во французскую Академию!

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(растерянно). Кажется, еще один тронулся на этой науке!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а.С этим придурком троне­шься! с ним скоро мы все в академиков превратимся!

П о л и н а М а т в е е в н а( м у ж у). Вот видишь, до чего дошел твой собутыльник? опять придется скорую вызывать!

К о з а д о е в.А я что? а я ничего! как общество пожелает, так пусть и будет; вызовем хоть скорую, хоть катафалк на колесах; почему бы и не вызвать, в конце-концов, раз общество просит об этом?!

О к с а н а(отчаянно). Мама, папа, вы что, с ума все посходили? перестаньте немедленно, или сейчас же сбегу с Аркашей на поиски счастья; год назад не сбежала, так хоть сейчас уеду подальше!

З а о з е р с к и й(ласково). Сбегай, дочка, сбегай, не всем же в рыбном ряду торговать!

А р к а д и й(самодовольно, похлопывая себя по карману). Не бродяги мы, не пропойцы, а кое-что а кармане имеем!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а. Не слушай его, дочка, они все так заявляют вначале; а потом в этих карманах не оказывается ничего, кроме горсти мокрых и ничтож­ных камней; не иди путем своей бедной матери, не бро­сайся в объятья еще одного идиота; кончишь тем же, чем кончила я: будешь в рыбном ряду продавать тухлую киль­ку, выдавая ее за керченскую селедку, а он в это вре­мя будет скитаться вдоль берега моря и открывать зло­вещие тайны природы.

О к с а н а(рассудительно). Что делать, мама? таково, ви­димо, проклятие нашего несчастного рода!

Явление пятое

Во дворе появляется Б р и т о у с о в а с тележкой в руках, доверху нагруженной разнообразным товаром.


Б р и т о у с о в а(вмиг оценив обстановку, З а о з е р с к о м у). Ага, не успел покинуть психушку, как снова смущаешь людей своими бредовыми и опасными мыслями! снова из-за тебя происходят сражения, льется кровь и ломаются копья? снова бродишь ты по берегу поря, вороша всякую дрянь, и выдавая себя за собирателя разных сокровищ? за открывателя великих законов вселенной?

З а о з е р с к и й(с достоинством, вставая из-за стола). Не понимаю, Нинель, зачем ты так сильно кричишь? да, я, как природный философ и тонкий наблюдатель природы, предпочитаю тихое и ненавязчивое уединение, прогулки пешком вдоль берега моря, во время которых нисходят на меня великие озарения; но я, Нинель, вовсе не нов в этом своем подходе к природе; вспомни, в конце-концов, француза Руссо, вспомни Декарта, Лейбница и Спинозу; вспомни, наконец, грека Сократа, который вообще счи­тался в народе распутником и пропойцей, и кончил весь­ма и весьма плачевно, отравленный насмерть по пригово­ру суда; а между тем, Нинель, имя его пережило эпохи.

Б р и т о у с о в а(зловеще). Ты тоже скоро кончишь пла­чевно; если не бросишь своих собутыльников, слушающих тебя раскрыв рот (небрежный кивок в сторону К о з а д о е в а), если не бросишь свою драную шавку, свои бесцельные прогулки у моря и наблюдения за тайнами глупой природы, то скоро снова возвратишься в психуш­ку.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(скороговоркой). Он и о дочери совсем не заботится, и на семью ему совсем нап­левать! вернулся из отпуска таким же блаженным, каким туда когда-то отправился! мало ему своего сумасшест­вия, так еще и зятя сумасшедшего одобряет; станет те­перь в семье два дурака, станут теперь на пару откры­вать законы природы!

Б р и т о у с о в а(так же зловеще). Это мы еще посмотрим, сколько дураков в семье сохранится!

А р к а д и й(с блаженной улыбкой, похлопывая себя по кар­ману). А что, и откроем, нам теперь все нипочем! нам татарам что в лоб, что по лбу! женюсь, мама, женюсь; год терпел, а теперь женюсь окончательно! а там уж прости-прощай, – отправимся на природу путешествовать ав­тостопом.

П о л и н а М а т в е в н а(пытаясь быть агрессивной). И зря ты, Нинелъ, причислила к собутыльникам моего заслу­женного моряка Козадоева; он, между прочим, никакой не Сократ, и в пьяных делах никогда не замечен!

К о з а д о е в(поправляя фуражку, слегка отстраняясь от З а– о з е р с к о г о); Да уж, чего не бывало, того не бывало; со многими плавал, везде побывал, а ни с какими Сократами в жизни не знался; мы люди морские, мы чего не положено, того никогда делать не будем!

О к с а н а(кричит). Вы что, опять взялись за старое? опять с ума все посходили? кричите Бог знает о чем, а на меня и Аркадия вам совсем наплевать?!

Б а й б а к о в(важно выдвигаясь вперед). Позвольте, дру­зья, позвольте, но я, как представитель науки, должен внести в дискуссию необходимую ясность; упоминаемые здесь имена Руссо, Сократа и Лейбница, относятся ско­рее к области созерцательной философии, чем к науке серьезной, основанной на точном математическом исчис­лении; общение с природой, безусловно, необходимо, и даже полезно современному теоретику; но, господа, не будете же вы всерьез утверждать, что просто так, похо­дя, от нечего делать, созерцая красоты бездушной природы, можно открыть что-нибудь путное? времена созер­цателей, живущих в тиши, на лоне природы, давно и прочно канули в Лету; нельзя повторить подвиг Ньютона, от­крывшего в цветущем саду, с помощью обыкновенного яб­лока, упавшего ему, извините, прямо на голову, один из основных законов вселенной; а потому все разговоры, все намеки уважаемого Иосифа Францевича о неких гло­бальных и необычайных законах, открытых им во время прогулок, у моря, в обществе, извините, обыкновенной собаки, являются попросту выдумкой и шарлатанством; они несерьезны, друзья, да, несерьезны, и строгой на­учной критики попросту не выдерживают! (Расшаркивается перед с л у ш а т е л я м и.)

З а о з е р с к и й(кричит). Протестую! Тысячу, миллион, сто миллионов раз протестую! Времена Ньютонов отнюдь не прошли; метод Жан-Жака Руссо, метод тихого и нена­вязчивого созерцания, отнюдь не утратил значения и сегодня; открытый мною закон всемирного роста камней возник как раз из тихого созерцания, из ненавязчивых прогулок вдоль берега моря, прерываемых разве что ла­ем собаки да вечным шумом прибоя, настраивающим на ти­хие и глубокие мысли. (Воодушевленно, не так громко.) Думаю, что не за горами то время, когда мой закон бу­дет признан лучшими учеными современности; метеориты, между прочим, тоже долгое время отрицались наукой; а ведь они такие же камни, как и мои простые булыжники, – основа и скрижали всего, что происходит в подлунном мире! (Поднимает с земли спортивную сумку, высыпает из нее на стол кучу мокрых камней, многие из которых не отличишь от простого булыжника;подносит камни к глазам, рассматривает со всех сторон, некоторые даже целует, причмокивая от удовольствия, полностью погло­щенный этим занятием.)

Б р и т о у с о в а(возмущенно). Нет, я этого не переживу! Основа и опора всего – ежедневная торговля на рынке! Приходят и уходят народы, гибнут цивилизации, строятся я разрушаются города, и только лишь он – вечный и проч­ный рынок, гордо стоит посреди хаоса и разрухи; вновь воскресает из пепла и дыма, как легендарная птица Феникс; не было бы рынка, не было бы и жизни на нашей планете; не было бы рыбного ряда, не было бы и продолжения человеческого рода; о, этот прекрасный запах ле­жалой рыбы, – не овощей, не свинины, не тухлых яиц, а именно долго лежащей рыбы, – как сладко, как восхити­тельно ласкаешь ты ноздри усталой рыночной женщины! о бальзам, о целебная влага на раны всякого уставшего человека! слава тебе в веках, в тысячелетиях, в долгой и нескончаемой вечности! (С пафосом.) Пройдут годы, истлеют века, потухнет Солнце, замерзнет Земля, и над руинами разрушенных, вмерзших в вечную мерзлоту горо­дов будет виться лишь он: почти что исчезнувший, уже никому, к несчастью, ненужный, запах тухлой селедки; последнее, что осталось от погибшего человека; и поэ­тому любое покушение на рыночную торговлю, на рыбный ряд и запах селедки, любое отрицание их первородства, признание в качестве основы чего-то другого, есть по­кушение на самое сокровенное. (Пронзительно кричит.) Такое покушение есть святотатство, и человека, его допустившего, необходимо распять. (Зловеще, вытянув палец в сторону брата.) Отрекись от своих мокрых камней, отрекись от их мнимого первородства, признай первородство рыбного ряда, рыбной торговли и рынка вообще; признай, безумец, или погибнешь ты смертью ужас­ной и страшной; ибо это говорю тебе я, Бритоусова, женщина из местного рыбного ряда!

З а о з е р с к и й(вскакивая на скамейку, протягивая впе­ред руку). Протестую, во имя науки и справедливости, – протестую! Проходят тысячелетия, гибнут цивилизации, сгорают в огне и вновь воскресают цветущие города, и только лишь они, – вечные камни, остаются незыблемыми и неподвластными разрушению! на камнях выбиты скрижали и эпитафии, из них отесаны могильные плиты и камни стен бесчисленных городов; ими мостят улицы и дороги; из них сложены пирамиды; под толщей вод неведомого океа­на хранят они тайну исчезнувшей Атлантиды; дом, пост­роенный на каменном основании, переживает дом, постро­енный на песке; из камней построены Колизеи, театры, дворцы, бани, плотины, а заодно уж и ваши презренные рынки, на которых в рыбных рядах торгуете вы своим за­лежалым товаром; они, вечные и неподвластные времени камни, непрерывно растут, выталкивая вверх горы и континенты, являясь тем чудным перпетуум мобиле, тем веч­ным двигателем цивилизации и прогресса, на котором и вертится все на Земле; они, безусловно, являются глав­ным изобретением Господа Бога, ибо из них, из каменно­го праха земного, создал Творец первого человека; они растут везде и повсюду, наполняя вселенную чудесной музыкой, названной по незнанию музыкой сфер; ибо даже они, хрустальные небесные сферы, сложены опять же из них, из драгоценных хрустальных камней; каменные пла­неты движутся в вышине под эту хрустальную и неслышную музыку; каменные кометы распускают по невидимым траек­ториям свои роскошные блестящие шлейфы; каменные дож­ди падают на землю метеоритным дождем; все это вместе называется жизнью, в которой немощному и непрочному человеку, подвластному соблазнам, горестям и болезням, отводится совсем незаметная роль; и только лишь он, единственный, – закон всемирного роста камней, откры­тый мной в уединении и тиши, – властвует над миром, природой и человеком; а заодно уж и над вашими воню­чими рынками, наполненными вашим залежалым товаром; камни протестуют против вашей торговли, они являются вечным укором вашему запаху порченой рыбы, и поэтому вы так ненавидите их, а заодно и меня, певца их камен­ной и незыблемой красоты; вот они, вот, – округлые и блестящие, белые, черные, зеленые и коричневые, – бес­ценное сокровище древнего мира, основа всего возвышен­ного и прекрасного!


Стоя на скамейке, подхватывает со стола горстями мок­рые камни, и швыряет их вверх, в стороны, а также в лица о ч а р о в а н н ы х с л у ш а т е л е й.


Б р и т о у с о в а(в гневе, зловеще простирая вперед ру­ку). Или он, – или мы! третьего не дано! или рыночная торговля, – или прогулки вдоль моря в обществе старой лохматой шавки; во имя стабильности и мира под небеса­ми, во имя торговли и благополучия государства хватай­те безумца! таким злодеям место одно – на костре; неси­те дрова, рубите деревья, ищите огонь и смолу, очистим еретика от пагубных заблуждений; ответим на вызов та­ким же вызовом; если в последний момент не покается, то пусть сгорит синим пламенем; час пробил, и отсту­пать нам теперь некуда!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(неуверенно, показывая на белые простыни). Зачем жечь на костре, можно ведь и в лечебницу, как прошлый раз, отвезти. (Воодушевля­ясь этой идеей.) Вяжите больного, звоните в психушку, покончим с несчастным старыми методами! (Срывает с ве­ревки белую простынь, бросается с ней к И о с и ф у Ф р а н ц е в и ч у.)

Б р и т о у с о в а(подхватывает лозунг). Вязать, так вя­зать, а все же лучше было сжечь на костре! (Срывает такую же простыню и также бросается вязать З а о з е р с к о г о.)

П о л и н а М а т в е е в н а. Делать нечего, если не повя­зать, то вся торговля прахом пойдет! (Присоединяется к т о в а р к а м.)

В а с и л и й П е т р о в и ч(деловито встает со скамьи). А я что? а я так же, как все; прости, сосед, но если уж общество порешило в психушку, то делать нечего, на­до вязать! (Помогает вязать З а о з е р с к о г о.)

О к с а н а(весело). Не бойся, папашка, мы тебе передачи будем носить! Мы вместо тебя будем с Аркашей гулять у берега моря.

А р к а д и й(так же весело). Вот только поженимся, и сра­зу же в психушку с передачей придем; а потом непременно погуляем у моря! (Пытается поймать прыгающую О к с а н у.)

Б а й б а к о в(азартно). Во имя науки, – только вязать! Нам доморощенные Ньютоны ни к чему; мы во французскую Академию писем не отсылали; мы зарубежных патентов по­лучать не намерены! (Азартно обматывает З а о з е р с к о г о простыней.)

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а(так же азартно). Он не только патент во Франции добивался, он еще и академи­ком стать собирался! (Присоединяется к м у ж у.)

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч (обмотанный простынями по ру­кам и ногам, с трудом забираясь на стол, звонким и тор­жественным голосом). Будущие поколения оценят мою пра­воту! Во имя разума и торжества справедливости, – сме­юсь над вашим безумством и косностью! Ко мне, жучка моя, ко мне, лохматая псина, подай голос в защиту хо­зяина; подай хоть ты, раз все другие окончательно оз­верели!


Присутствующие на мгновение отступают назад, неуверенно оглядываются по сторонам, но, нико­го там не обнаружив, вновь бросаются к плененному З а о з е р с к о м у.

Явление шестое

Калитка открывается, и появляется п о ч т а л ь о н с большим фирменным конвертом в руках.


П о ч т а л ь о н(с удивлением оглядываясь вокруг). Письмо из Парижа Иосифу Францевицу Заозерскому.

З а о з е р с к и й(кричит). Открывай, открывай немедлен­но, это я, – Заозерский!

П о ч т а л ь о н(вскрывает конверт, вынимает оттуда большую красивую грамоту и ее перевод на русский язык;рас­терянно). Грамота какая-то, с печатями и золотыми ри­сунками; а это, очевидно, ее перевод на русский язык. (Читает бумажку.) «Этот патент выдан Иосифу Францевичу Заозерскому за открытие им закона всемирного роста кам­ней. Вопрос о принятии во французскую Академию будет решен в Париже по прибытии автора. Секретарь Академии мэтр Флогистон.» Подпись, дата и большая печать.


Некоторое время стоит неподвижно, держа наотлете обе бумажки.


П р и с у т с т в у ю щ и е словно окаменели в самых экзотических позах.


Издалека, нарастая все громче и громче, приближается радостный лай собаки.


К о н е ц


1999


home | my bookshelf | | Собачья жизнь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу