Book: Лиса и виноград



Сергей Могилевцев

Лиса и виноград

Комедия в 2-х действиях

Пьеса о баснописце Эзопе. Эзопу только что исполнилось 50 лет. Он уродлив, горбат, нетерпим, местами даже бесноват, а порой и необыкновенно агрессивен. Он горит желанием высмеивать всех и вся, и накидывается, как пылкий греческий юноша, на все, что шевелится, мечтая перетрахать всю глупость и всю подлость на свете. Непонятно, как вообще этот бесноватый урод (с точ­ки зрения большинства) достиг такого возраста. Ему и не да­дут прожить больше пятидесяти; его остановят в Дельфах, городе божественного Аполлона, куда он приехал вместе со своим учеником Хереем. Эзоп желает воздвигнуть здесь святилище Мнемозине, богине памяти, своей божественной покровительнице, которая и диктует ему его басни. Но саркастическому и нетер­пимому горбуну не дадут это сделать. Он, правда, успевает воздвигнуть святилище, но его сразу же арестовывают, судят за оскорбление горожан, а также божественного Аполлона, а затем сбрасывают с высокой скалы. Перед смертью Эзоп гово­рит о том, что его басни переживут века, а его эзоповский смех навечно застрянет в глотках всех глупцов и всех невежд мира. Баснописец умирает, а над сценой и зрительным залом, нарастая все больше и больше, не переставая, звучит смех Эзопа.


У Ч А С Т В У Ю Т:


А п о л л о н. П е р в ы й м у ж ч и н а.


М н е м о з и н а. В т о р о й м у ж ч и н а.


Э з о п. П е р в а я ж е н щ и н а.


К о р и н н а. В т о р а я ж е н щ и н а


Х е р е й. Т о р г о в е ц ф и г а м и.


А н т и ф о н т. Р а з н о с ч и к в о д ы.


М е н е к р е т. П р о д а в е ц п т и ц.


П и ф и я. С т а р у х а.


П р е д с е д а т е л ь А р е о п а г а.


Народ, торговцы, жрецы, гетеры, стража, нищие и пр.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Площадь в Дельфах. Посередине статуя Аполлона, бо­га-покровителя искусств, бога света и мщения, с дли­нными позолоченными волосами и кифарой в руках.

На земле у подножия н и щ и йс протянутой рукой, невдалеке скучающая г е т е р а.


Входят Э з о п и Х е р е й.


Х е р е й. Наконец-то, господин мой, мы добрались. Слав­ное местечко, нечего сказать! Стоило ли совершать такое трудное путешествие, чтобы в итоге увидеть статую бога, а у ее подножия нищего и гетеру, кото­рые, очевидно, скучают здесь с прошлых Пифийских игр? А где же толпы восторженных горожан, где горя­чие поклонники вашего литературного гения, где восторженные греческие девушки, жаждущие заполучить ав­тограф Эзопа и умереть от счастья прямо у его ног, ибо большей удачи им в жизни выпасть просто не мо­жет? Одним словом, мой господин, я не вижу здесь толпы ваших фанатов, и оттого этот город не вызыва­ет у меня большого доверия. Извините, господин Эзоп, но, по-моему, вас здесь не очень-то уважают.

Э з о п. Уважение, Херей, это такая субстанция, которой сегодня нет, а завтра появится столько, что мы не будем знать, в какой валюте ее лучше хранить: в гре­ческих талантах, индийских рупиях, или египетских динарах? Кроме того, не забывай, что от большой любви до большой ненависти бывает обычно всего один шаг. А потому выбирай всегда нечто среднее, и оста­нешься в итоге с головой на плечах, и с кошельком, в который никогда не стыдно залезть. Одним словом, Херей, выбирай середину.

Х е р е й. Так-то оно так, господин, но, помнится, на острове Самосе, где вы сначала были рабом, а потом, разгадав смысл чудесных знамений, сделались свобод­ным и знаменитым, вас почитали, как почитают богов. Помнится, самосцы вас даже не хотели от себя отпус­кать, и заучили наизусть все ваши басни, повторяя их к месту и не к месту с утра и до вечера. Тогда, господин Эзоп, вы не говорили о славе в том смысле, что ее не должно быть чересчур много.

Э з о п. Тогда, Херей, я был намного моложе и не таким изощрённым. Мне казалось, что выше литературы в мире нет ничего, разве что боги, снисходительно взирающие на меня с вершины Олимпа.

Х е р е й (продолжая). Да и потом, в Сирии, у царя Креза, который записал все ваши басни и издал вашу первую книгу, – вы еще, кстати, за этот бестселлер получи­ли всегреческую национальную премию, – ведь и там, в Сирии, вы не чурались ни славы, ни уважения. Что же с вами, господин, случилось теперь? Вы что, поте­ряли весь свой задор и весь свой эзоповский пыл?

Э з о п. Нет, Херей, я не потерял ничего; ни былого задора, ни своего эзоповского пыла, заставляющего меня высмеивать всякого, кто покажется мне подозрительно скучным, или, наоборот, подозрительно самоуверенным. Во мне по-прежнему кипит божественный огонь безжа­лостного сарказма. Я, Херей, все тот же Эзоп, которого уважает толпа, и, как огня, боятся власть предержащие, справедливо опасающиеся за свою чересчур благовидную репутацию. Просто, друг мой, мне на днях исполнилось пятьдесят, – мы с тобой, кстати, выпили за это в придорожной харчевне пару-другую кружек скверной местной кислятины; пятьдесят, друг мой, целых, черт возьми, пятьдесят, и эта более чем кру­глая дата усмиряет и мой эзоповский пыл, и мой че­ресчур пылкий сарказм баснописца. Одним словом, Херей, пришло время мне задуматься о душе.

X е р е й. Побойтесь богов, господин мой! вы что, собира­етесь умирать?

Э з о п. Нет, Херей, не собираюсь, но у меня такое пред­чувствие, что нельзя слишком долго высмеивать всех и вся, ничего за это не заплатив. В конце-концов придется платить, и, возможно, эта плата окажется непосильной даже для автора множества литературных бестселлеров.

Х е р е й. Ну хорошо, мой господин, хорошо, пятьдесят лет, – это действительно выдающаяся дата. Сам я до этих лет еще не дожил, но вполне допускаю, что она заставляет задуматься о душе. Однако при чем здесь эти Дельфы, в которые мы с таким трудом притащились? При чем здесь этот прославленный город, резиденция златокудрого Аполлона (отвешивает поклон неподвиж­ной статуе) , всех девяти божественных Муз и таинственной пифии, которая загробным голосом вещает мало­понятные вещи? Вам что, было мало других греческих городов? Вы что, в них не могли размышлять о своей душе баснописца?

Э з о п. Дельфы мне нужны для того, чтобы основать в них святилище Муз и установить в нем статую Мнемозины.

Х е р е й. Мнемозины, богини памяти?

Э з о п. Да, моей божественной покровительницы и вдохно­вителя моего эзоповского сарказма. А лучшего места для такого святилища, чем Дельфы, и придумать нель­зя. Пора, наконец, Херей, отдать дань богам, – тем самым богам, которые и диктовали мне все мои знаме­нитые басни. Я слишком долго высмеивал все, что видел и слышал, слишком долго накидывался на все, что шевелится, и должен теперь хоть немного обезопасить себя, посвятив святилище божественным Музам. Ведь это они вдохновляли меня на безумие творчества.

Х е р е й. Так-то оно так, господин, но, думается мне, посетив очередной город, вы вместо того, чтобы раз­мышлять о душе, начнете по привычке высмеивать от мала до велика всех его жителей. Кидаться, одним словом, на все, что шевелится, как кидается черес­чур пылкий юноша на первую попавшуюся гетеру, встре­тившуюся у него на пути. (С интересом осматривает стоящую невдалеке г е т е р у.)

Э з о п. Поживем, мой друг, – увидим, не стоит раньше срока предвосхищать события!


Во время всего этого разговора н и щ и й постоян­но меняет позу, протягивая вперед то одну руку, то другую, то обе вместе, а г е т е р а несколько раз проходит через сцену, покачивая бедрами и демонстри­руя все свои прелести.


Х е р е й ( Э з о п у) . Посмотрите, господин мой, на эту женщину, – она оказывает вам знаки внимания.

Э з о п. Скорее тебе, Херей, чем мне. Я слишком уродлив, чтобы получать знаки внимания от столь юных особ. Уродлив и стар. Впрочем, спроси, что ей нужно?

Х е р е й (обращаясь к г е т е р е) . Послушай, красотка, мой господин, – между прочим, известный писатель, – шлет тебе свой привет и желает здравствовать долгие годы. Не хочешь ли и ты отблагодарить его ответным посланием и сказать в свою очередь что-то приятное?

Г е т е р а (презрительно). Я? этому низкорослому горбу­ну? Этому старику с выпученным животом, похожей на котел головой, короткими руками и темной, как у ара­па, кожей? Да за кого ты принимаешь меня, негодник? Я, слава богам, еще не настолько упала, чтобы строить глазки такому калеке. Что я, старуха какая-ни­будь, или последняя деревенская шлюха? я, между про­чим, городская гетера, живу в Дельфах, и строила глазки не ему, а тебе.

Х е р е й (протестующе). Но я всего лишь слуга этого гос­подина! Он, как я уже говорил, известный писатель, и достоин куда как большего уважения, чем то, которое ты ему оказала!

Г е т е р а (с вызовом). А мне плевать, писатель он, или не писатель! Пусть он будет хоть жрец самого Аполло­на, я и тогда ни за что с ним не пойду, пусть он мне заплатит хоть десять драхм, хоть целую мину! Что я, совсем из ума выжила, чтобы взойти на ложе с подобным красавцем, будь он хоть трижды, хоть сто раз писателем? Да я, между прочим, и читать не умею, так что все эти достоинства для меня пустой звук. Мне важно то, что я вижу.

Х е р е й (назидательно). Послушай, красотка, не суди людей по одежке, суди по уму!

Г е т е р а. Да кто ты такой, чтобы заступаться за этого горбуна? Ты что, его близкий родственник?

Х е р е й. Я его раб, а по совместительству ученик, секретарь, слуга, и вообще доверенное лицо, посвященное в самые сокровенные тайны. Говорю тебе, это известный писатель, и его чтит вся Греция!

Г е т е р а (с интересом, немного смягчаясь) . Что, дейст­вительно, известный писатель? А как его звать?

Х е р е й. Звать его господином Эзопом, он родом из Фри­гии, и пишет басни на греческом языке, которыми вос­торгается вся Эллада.

Г е т е р а (еще больше смягчаясь) . А не мог бы ты рас­сказать мне одну из его басен? Страх как люблю слу­шать всякие занимательные истории. Особенно жалост­ливые, и со счастливым концом,

Х е р е й. Пожалуйста. Вот тебе история про лисицу и бар­са. Лисица и барс спорили, кто красивей. Барс на все лады хвастался своей испещренной шкурой, но лиса ему на это сказала: “Насколько же я красивее, раз у меня не тело испещренное, а душа изощренная!” Басня пока­зывает, что тонкость ума лучше, чем красота тела. Это, между прочим, к нашему разговору имеет непос­редственное отношение.

Г е т е р а (еще больше смягчившись). Ты так думаешь? А что, много он сочинил подобных историй?

Х е р е й. Достаточно, чтобы рассказывать их с утра и до вечера целый год. Да не хочешь ли послушать какую-нибудь из них в исполнении моего господина? Уверяю, он делает это гораздо лучше, чем я.

Г е т е р а. Пожалуй, хочу.

Х е р е й (обращаясь к Э з о п у) . Пожалуйста, господин Эзоп, расскажите этой юной особе что-нибудь трогательное, из ваших новых вещей. Если не трудно, то про ласточку и ворону. Мне эта басня кажется наиболее уместной в нынешнем разговоре.

Э з о п. Охотно, Херей, но сначала я хотел бы спросить, как зовут нашу очаровательную собеседницу,

Г е т е р а. Коринной. Меня зовут Коринной. Я здешняя ге­тера, и имею право работать у статуи Аполлона. Я, ме­жду прочим, девушка честная, и не прошу больше, чем требуется по закону. Пять драхм за ночь – это не сли­шком дорого, как вы считаете?

Э з о п. Что ты, Коринна, совсем не дорого. Если хочешь, я дам тебе десять драхм, и вовсе не за право про­вести с тобой ночь, а за возможность рассказывать тебе свои новые сказки. Или, как говорит мой друг Херей, басни, хоть слово это мне и не совсем по ду­де. А сейчас слушай обещанную историю про ласточку и ворону. Ласточка и ворона спорили, кто красивее. И ворона ласточке сказала: “Твоя красота цветет лишь весной, а мое тело и зиму выдерживает”. Так и мое уродство, Коринна, выдерживает злобу и ярость лю­дей. (Роется в карманах и вынимает оттуда деньги.) Вот тебе, дитя, десять драхм, и если захочешь, я буду давать тебе столько же за каждую новую басню, Не бойся, я не собираюсь с тобой спать, как осталь­ные, ты вполне устраиваешь меня в роли слушателя.

К о р и н н а (берет деньги). Но вы так вполне можете разориться. Я буду слушать вас с утра и до вечера.

Э з о п. Большего счастья я не мог бы пожелать себе даже в мечтах.

К о р и н н а (засовывает деньги за подвязку). В таком случае, до встречи, господин Эзоп, вы самый загадоч­ный человек из всех, кого мне довелось встречать!


Убегает.


Э з о п (задумчиво) . Чудесная девушка!

Х е р е й. Да, несомненно. Но это не помешает ей вытянуть из вас все до последней монетки.

Э з о п. Я был бы счастлив, если она это сделает.

Х е р е й (восхищенно) . Вы, господин Эзоп, действительно самый удивительный человек из всех, кого мне довелось видеть!


Н и щ и й, до этого пытавшийся привлечь к себе вни­мание жестами, не выдерживает, решается на отчаян­ный шаг, и цепляется за край хитона Э з о п а.


Н и щ и й. Господин, господин!

Э з о п. Чего ты хочешь? Впрочем (бьет себя кулаком по лбу) , о чем я говорю? встреча с этой юной гетерой совсем помутила мой разум! (Роется в карманах.) На вот, возьми, во славу Аполлона и его девяти Муз! (Кивок в сторону статуиАполлона.)

Н и щ и й. Премного благодарен, господин, я помолюсь Апо­ллону за ваше процветание и долголетие. (Берет день­ги.) Только, прошу вас, не делайте этого!

Э з о п (удивленно). Не делать чего?

Н и щ и й. Не посвящайте святилище Музам, мой господин, а тем более не устанавливайте там статую Мнемозины!

Э з о п (удивленно). Но почему, старый пройдоха? почему я не должен этого делать? Мнемозина – это моя пок­ровительница, она вдохновляет меня уже долгие годы.

Н и щ и й. Дельфы, мой господин, – это город светоносного Аполлона. Здесь все крутится вокруг его божественной милости. Здесь пророчествует пифия, вещающая от его имени страшные истины, здесь проводятся Пифийские игры, которым покровительствует бог света и музыки; здесь с его именем люди утром встают с постели, и вечером сладостно засыпают, воздав хвалу златокуд­рому божеству. Посвятите храм Аполлону, установите внутри его статую, и ваше творчество будет цвести еще многие и многие годы.

Э з о п (недовольно). Уж больно ты прыткий, старик, и не похож вовсе на грязного нищего!

Н и щ и й. Я нищий, господин, я всего лишь несчастный нищий. Несчастный и грязный, как изволили вы метко выразиться. Я знаю свое место, и этим местом вполне доволен (кивок в сторону статуи). Но и вам, господин Эзоп, не следует прыгать выше своей головы. Не гне­вите Аполлона, не посвящайте святилища Мнемозине, вспомните судьбу несчастного Марсия. Как бы и с ва­ми не произошло нечто подобное!

Х е р е й. Судьбу сатира Марсия? Того самого, с кого Апо­ллон живьем содрал кожу? Не приведи боги повторить кому-то его участь!

Э з о п. Уж не сам ли ты Аполлон, таинственный прорица­тель? в таком случае знай: тебе не запугать баснописца Эзопа! я верю лишь в свой божественный разум, который выше любых угроз и любых суеверий! Но, ско­рее всего, ты каркаешь просто так, от нечего делать, Я бы мог по этому случаю рассказать необходимую бас­ню, но уже темнеет, а нам нужно добраться до прилич­ной гостиницы. Прощай, старик, и если ты действитель­но Аполлон, то помни: меня не так-то легко запугать! (Уходит вместе с Х е р е е м.)

Н и щ и й. Прощай и ты, баснописец, и не сердись понап­расну на глупого старика!


Некоторое время молча смотрит вслед уходящему Э з о п у, потом проводит рукой по лицу, встряхивает волосами, и они рассыпаются по плечам великолепной золотой волной. Выпрямляется, и молча смотрит в зри­тельный зал. Теперь его лицо точь-в точь похоже на лицо статуи, стоящей посередине площади. Зловеще улы­бается, уходит в ту же сторону, куда и Э з о п.



КАРТИНА ВТОРАЯ

Городской рынок.

Э з о п, Х е р е й, т о л п а д е л ь ф и й ц е в. Здесь же А п о л л о н и К о р и н н а.


Э з о п (прогуливаясь с Х е р е е м) . Обрати внимание, Херей, какие самодовольные лица у этих дельфийцев! Они полны напускного величия и так довольны собой, что с них вполне можно ваять скульптуры на тему глупости и дешевого чванства. Здесь не хватает велико­го Фидия, которому вместо божественной Афродиты надо было увековечить в мраморе эти тупые и нахальные морды. Но ничего, Херей, мы восполним эту образовавшуюся пустоту, мы займем место великого Фидия, и тоже увековечим, пускай и не в мраморе, всю под­лость и ложь этого города. Нашим камнем будет бу­мага, а вместо резца мы заострим гусиные перья, ко­торых, я это чувствую, придется купить несколько дюжин.

Х е р е й (испуганно, уворачиваясь от торговцев и покупателей). Побойтесь богов, госпо­дин Эзоп, чем вам досадили эти дельфийцы? Мы прие­хали сюда всего лишь вчера, и ни с кем, кроме хозяина гостиницы, решительно не встречались. Когда вы успели составить столь превратное мнение о горожа­нах?

Э з о п. Мне не требуется, Херей, много времени, чтобы составить мнение о нравах того или иного города. Я, друг мой, читаю по лицам. А лица здешних людей все до единого настолько гнусны, настолько испещрены следами пороков, что таким же – порочным и гнусным, – должен быть и сам город. Ну а, кроме того, у меня просто чешутся руки. Я, видишь ли, не могу сидеть без работы, и не сочинять басен на тему людского тщеславия и непотребства. Это, друг мой, у меня неч­то вроде болезни, и ничего поделать с собой я не могу. Осмеивать и записывать, осмеивать и записывать, – вот призвание всей моей жизни!

Х е р е й (испуганно). И вы что же, действительно ничего не можете с собой поделать?

Э з о п (сокрушенно, с долей притворства). Не могу. Хотел бы, да не получается, и в этом моя трагедия.

Х е р е й. Но, господин, в таком случае, вы можете нар­ваться на крупные неприятности. Что, если эти дельфийцы не столь просвещенные, как жители Афин или Коринфa, и воспринимают насмешку не так спокойно и не так добродушно?

Э з о п. Насмешку, Херей, вообще никто не воспринимает спокойно. Просто одни рядятся в шкуры овец, а дру­гие откровенно не прячут своей волчьей сущности. Во­лков, мой друг, бояться, – в лес не ходить! Кстати, на эту тему есть одна великолепная басня.

Х е р е й. Побойтесь Зевса, господин Эзоп, – хотя бы ме­ня, своего секретаря, не кормите своими великолеп­ными баснями!


Мимо проходят т о р г о в е ц ф и г а м и и р а з н о с ч и к в о д ы.


Т о р г о в е ц ф и г а м и. А вот сладкие фиги! а вот сладкие фиги!

Р а з н о с ч и к в о д ы. А вот вода из горного озера! а вот вода из горного озера!

Э з о п. Посмотри на этих двух местных ослов! они воображают, что несут дары в священных сосудах, и напус­кают на себя такой торжественный вид, что кажутся жрецами самого Аполлона. Рядом с ними сама пифия выглядит уличной девкой. Эй, приятель, почем твои фиги?

Т о р г о в е ц ф и г а м и. Четыре обола, мой господин.

Э з о п (приглядываясь к фигам). Четыре обола за такую несвежую дрянь? да они ведь давно прогнили и покры­лись червями! впрочем, твое лицо выглядит еще хуже: оно похоже на одну огромную фигу, упавшую с дерева, и раздавленную телегой. Где ты его хранишь по ночам? в корзинке с другими протухшими фигами? Впрочем, оно и понятно, – подобное идет к подобному, как и пове­лели бессмертные боги; фиги – к фигам, деньги – к деньгам, а дураки, торгующие фигами, – к дуракам! Впрочем, быть может, ты носишь фигу в кармане, и только прикидываешься несведущим простачком? Если так, то это было бы просто великолепно; три фиги в одной упряжке, влекомой одним несносным ослом! С чем я вас, господин хороший, и поздравляю! (Отвеши­вает т о р г о в ц у низкий поклон.)


Т о р г о в е ц ф и г а м и стоит, широко открыв рот, и не знает, что ответить.


Х е р е й (вполголоса). Господин, не дразните его, он мо­жет обидеться!

Э з о п (отмахиваясь от Х е р е я) . Пустое, Херей, пус­тое, он даже не понял, о чем я ему говорил! Такие болваны обижаются только в одном случае – если их обсчитывают на рынке. Впрочем, он сам кого хочешь обсчитает в два счета. Купи у него пару фиг, и он забудет все, о чем здесь говорилось. ( Р а з н о с ­ч и к у в о д ы.) А ты, приятель, почем продаешь свою хрустальную воду?

Р а з н о с ч и к в о д ы. По два обола, мой господин. Вода свежайшая, утолит жажду и вам, и вашему спут­нику. Попробуйте глоточек, если хотите; всего один глоточек, и выпьете до дна весь кувшин, не оставив ни капли.

Э з о п (принюхиваясь к кувшину) . Ба! да от твоей хрус­тальной воды разит не лучше, чем от лошадиной мочи! Ты что, решил меня отравить, подсовывая это неудобо­варимое пойло? Все вы, дельфийцы, как я погляжу, на одно лицо, никому из вас нельзя доверять: того и гляди, оставите без гроша доброго путешественника! вы и родную мать не постесняетесь обсчитать, как последнюю шлюху. Да и чего от вас ждать, если вмес­то лиц у вас печеные фиги, а вода воняет лошадиной мочей?! Нет, видимо, не остается мне иного выхода, как рассказать всей честной и благородной Элладе о ваших гнусных и отвратительных нравах!

Х е р е й (на ухо Э з о п у, вполголоса). Побойтесь бо­гов, господин, вы восстановите против нас весь город! Вы опять кидаетесь на все, что шевелится, вы опять трахаете всех без разбора!

Э з о п (также вполголоса). Пустое, Херей, пустое, это всего лишь торговцы на рынке, они привыкли к подоб­ному обращению.

Т о р г о в е ц ф и г а м и (неожиданно начинает вопить). Немыслимо, непостижимо! требую справедливости! Этот человек оскорбил не только меня, но и всех дру­гих торговцев на рынке! Никто не может назвать мои фиги гнилыми, да еще в придачу мое лицо, полученное в наследство от почтенных родителей!

Р а з н о с ч и к в о д ы. Эти иностранцы совсем обнаг­лели! Еще мой дед и отец торговали на рынке хруста­льной водой! Мы добываем ее с большими издержками из горного озера, которое находится рядом со святи­лищем Аполлона! Никто не смеет называть эту воду мочей, никто не смеет оскорблять светоносного бога!

Х е р е й (с опаской, оглядываясь по сторонам). Нам луч­ше побыстрее уйти отсюда, мой господин. Мне кажется, вы слишком сильно раздразнили гусей.

Э з о п. Пустое, Херей, пустое, – дразнить гусей – это моя специальность. Именно этим я и занимаюсь послед­ние тридцать лет. Если бы я, мой друг, не дразнил жирных гусей, скоро бы в Элладе жить было нельзя из-за их мерзкого жирного гогота.


Вокруг начинает собираться т о л п а т о р г о в ­ц е в, с интересом прислушивающихся к разгорающему­ся скандалу. То тут, то там мелькает лицо А п о л л о н а, который переходит от одного торгов­ца к другому, и что-то шепчет им на ухо. Здесь же К о р и н н а.


П р о д а в е ц п т и ц. Возмутительно, отвратительно! Какой-то заезжий горбатый урод сравнивает наши лица с гнилыми фигами!

С т а р у х а. Сам низенький, пучеглазый, и брюхо вспуче­но, а туда же – говорит, что мы провоняли мочой!

Г о л о с а в т о л п е. Мы честные дельфийцы, мы жите­ли священного города! не позволим наглому иностран­цу оскорблять наши нравы и наш образ жизни! Не поз­волим обезьяньему старосте смеяться над нами!

Х е р е й (выходя вперед, закрывая рукой Э з о п а) . По­стойте, граждане дельфийцы, постойте, никто не соби­рается оскорблять ваши обычаи; никто не собирается смеяться над вами; просто мой господин, известный в Элладе писатель и баснописец, выражается образно и несколько отстраненно. Что поделать, господа, таковы все писатели, и не стоит их за это судить слишком строго!

Г о л о с а в т о л п е. А нам плевать, писатель он, или нет! Мы требуем справедливости за фиги и за мочу!

Э з о п (выходя вперед, отстраняя Х е р е я) . Постой, Херей, постой, я не нуждаюсь в твоей благородной помо­щи. О чем ты им говоришь, о какой отстраненности и о каких писательских приемах? Да они сроду не слыхали таких слов, им привычней разговоры о репчатом луке да о ценах на помидоры или прошлогоднюю репу. Не надо метать перед ними бисер, не надо делать из мухи слона. Если их не трахать время от времени, они совсем обленятся, и, чего доброго, разучатся разговари­вать. (Обращаясь к т о л п е.) Вы, друзья мои, сво­им радением о справедливости и заботой о чистоте собственного лица заслуживаете, безусловно, самых высо­ких похвал. Тем более, что оскорбил вашу честь ка­кой-то ничтожный и гнусный старик. К тому же горба­тый, пучеглазый и низкорослый, почти что карлик, ос­мелившийся давать оценку вашему образу жизни.

Г о л о с а в т о л п е. Да, карлик, да, горбун, да, последний коротышка и плут! А еще в придачу дикообраз, горшок толстопузый и мешок наизнанку!

Э з о п. Все так, господа, все так, но послушайте по эту тему одну невинную басню. Зевс сотворил людей и при­казал Гермесу влить в них разум. Гермес сделал себе мерку и в каждого вливал поровну. Но получилось, что людей малого роста эта мерка наполнила до краев, и они стали разумными, а людям рослым питья на всех не хватило, а хватило разве что до колен, и они ока­зались глупее. Так и вы, господа дельфийцы, ростом, быть может, и вышли, но что касается разума и яснос­ти мысли, то здесь боги явно проявили халатность.

Т о р г о в е ц ф и г а м и. Он по-прежнему издевается над нами!

Р а з н о с ч и к в о д ы. Он оскорбляет наших богов!

Э з о п. Вовсе не так, господа, вовсе не так, тем более, что боги у нас с вами одни и те же, ведь все мы живем в Элладе, и дышим одним эллинским воздухом. Что же касается ваших мозгов, то не могу удержаться, и не процитировать еще одну басню. Лиса забралась в мастерскую лепщика и обшарила все, что там было. И тут ей попалась трагическая маска. Подняла ее лисица и сказала: “Какая голова, а мозгу в ней нет!” Так и вы, господа, телом, быть может, величественны, а душой неразумны, как ослы, или бараны!

П р о д а в е ц п т и ц. Он обозвал нас ослами!

С т а р у х а. Он сравнил нас с баранами!

Э з о п. Вовсе нет, господа, вовсе нет, вы, безусловно, гораздо разумнее, чем эти бессловесные и покорные твари. Хотя, как я до этого уже говорил, лица ваши настолько схожи с перезрелыми фигами, что вполне способны со временем превратиться в морды неразумных скотов. Все дело, очевидно, в вашей внутренней сущности, и вот на этот счет еще одна басня. Один человек незрячий умел про каждое животное, которое ему давали в руки, на ощупь угадать, что это такое. И вот однажды ему подложили волчонка; он его ощупал и сказал, раздумывая: “Не знаю, чей это детеныш – волка, лисицы, или еще какого подобного животного, – и одно только знаю: в овечье стадо его лучше не пус­кать”. Так и ваши, дельфийцы, дурные свойства видны по вашей мерзкой наружности.

Х е р е й (вполголоса). Ну, господин, вы перехлестнули через край! не стоило ворошить это осиное гнездо, теперь и до беды недалеко.

Э з о п (отмахиваясь от него). Вы, дельфийцы, все тунеядцы, вы живете за счет всей остальной Эллады, несущей дары к святилищу Аполлона. Вы питаетесь объедками с жертвенного алтаря, вы подобны падальщикам, кружащим вокруг пиршества львов. (Замечает А п о л л о н а в облике н и щ е г о.) Что, нищий, разве я не прав? Разве они не тунеядцы? разве они не питаются падалью?

А п о л л о н (ерничая и кривляясь). Все так, господин, все так, падальщики, еще какие падальщики! Сами жи­руют вокруг приношений светозарному Аполлону, а нам, нищим, даже крошки не могут подать. (Начинает вопить.) Подайте, господин хороший, несчастному нищему! подай­те, чего не жалко, во славу бессмертных богов!

Э з о п. Полно, полно, не строй из себя юродивого, ты не так прост, как кажешься с первого взгляда; твои глаза тебя выдают; на тебе обол, и помолись богам за здоровье Эзопа, оно ему, чувствую, еще пригодит­ся. (Бросает деньги.)

А п о л л о н (поднимая монету). Премного благодарен, го­сподин, премного благодарен! Громи, господин, этих трутней дельфийцев, не оставляй от них мокрого мес­та! (Поспешно смешивается с т о л п о й.)

Т о л п а. Святотатство, святотатство, он ставит нищего выше дельфийцев!

Э з о п. Это ли, друзья мои, святотатство? Не только ни­щие, но и гетеры, последние базарные шлюхи, отдаю­щиеся за обол первому встречному, выше, чем лучшие ваши граждане! (Вытаскивает за руку из толпы К о р и н н у.) Вот, смотрите, смотрите, это Коринна, гетера из Дельф. Я провозглашаю ее царицей вашего города, отныне вы должны ей поклоняться и оказы­вать необходимое уважение. На вот, милая, на (вынимает из кармана пригоршню монет, и сует ей в руки) , купи себе соответствующее одеяние и какой-нибудь трон; будешь сидеть посреди рыночной площади, и при­нимать почести от этих ослов; на большее они просто-напросто неспособны!

Т о л п а. Святотатство, святотатство! он провозгласил гетеру царицей города, он оскорбил нас до глубины души !


К о р и н н а берет деньги, вежливо приседает, го­ворит: “Благодарю, господин!”, и сразу же исчезает.

Т о л п а расступается и пропускает вперед А н т и ф о н т а и М е н е к р а т а.


А н т и ф о н т. Я Антифонт, а это Менекрат, мы оба чле­ны городского Ареопага. Кто вы такие и что здесь происходит?

Э з о п. Я Эзоп, литератор, прибыл в Дельфы по личному делу, а это Херей, мой секретарь.

М е н е к р а т. Дельфы – священный город, здесь нахо­дится оракул нашего покровителя Аполлона. Здесь все личное так или иначе подчинено общественной необхо­димости. Не могли бы вы конкретно сказать, в чем суть вашего личного дела?

Э з о п. Охотно, в этом нет никакого секрета. Я хочу воздвигнуть святилище Мнемозине, моей покровитель­нице.

А н т и ф о н т. Мнемозине? Но почему именно ей, и почему именно в Дельфах? Разве вы не могли выбрать для этой цели какой-то иной город?

Х е р е й (выходя вперед). Сейчас, господа, сейчас я вам все объясню. Видите – ли, мой покровитель (жест рукой в сторону Э з о п а) , известный в Элладе литератор и баснописец, пользуется особым расположением Мнемозины. Именно она диктует ему все те истории, скромно называемые баснями, которые вы, очевидно, читали.

М е н е к р а т. Разумеется, мы читали басни Эзопа и при­ветствуем его появление в Дельфах (отвешивает Э з о п у поклон, то же самое делает и А н т и ф о н т) . Но основывать здесь святилище Мнемозине было бы великой ошибкой, Аполлон не простил бы такого пре­небрежения к своей священной особе. В Дельфах святи­лища воздвигаются ему, и только ему. Вам следует поискать для этой цели другой город.

Э з о п (упрямо наклоняя голову) . И все же я воздвигну его в Дельфах!

М е н е к р а т. Дело ваше, но мы доложим обо всем высо­кому Ареопагу.


Из толпы выходит А п о л л о ни, на цыпочках подойдя к А н т и ф о н т у, что-то шепчет ему на ухо.


А н т и ф о н т (удивленно, подняв брови). Нам докладывают о беспорядках на рынке.


А п о л л о н переходит к М е н е к р а т уи, в свою очередь, что-то нашептывает ему.


М е н е к р а т. А также о богохульственных высказываниях.

Т о р г о в е ц ф и г а м и. Этот иностранец сравнил дельфийцев с перезрелыми фигами!

Р а з н о с ч и к в о д ы. Он утверждал, что мы провоня­ли лошадиной мочой!

П р о д а в е ц п т и ц. Он обозвал нас тунеядцами, пи­тающимися крошками с жертвенника Аполлона, и обещал рассказать об этом всей остальной Элладе!

С т а р у х а. Он объявил гетеру царицей Дельф! Он оскор­бил Аполлона, сравнив его с грязной шлюхой!

Г о л о с а в т о л п е. Требуем суда высокого Ареопа­га! Требуем суда высокого Ареопага!

А н т и ф о н т. Глас народа – глас божий! обо всем здесь происшедшем будет доложено Ареопагу. Что же касается вас, господин Эзоп, то до окончательного прояснения дела вам возбраняется покидать Дельфы. Вполне возмо­жно, что за богохульство и оскорбление горожан вы бу­дете осуждены.

Г о л о с а в т о л п е. Осужден! осужден! Этот кухон­ный огрызок будет осужден высоким Ареопагом!

Э з о п. Я свободный человек, и волен жить там, где хо­чу. Судить меня могут лишь бессмертные боги. На зем­ле еще никому не удавалось осудить Эзопа. Вообще же, господа, на эту тему есть один поучительный анекдот. Или, если желаете, басня. Птицелов взял птичий клей и прутья и отправился на охоту. Увидел он дрозда на высоком дереве и захотел его изловить. Он связал свои прутья конец с концом и стал зорко всматрива­ться вверх, ни о чем более не думая. И, засмотревшись ввысь, не заметил у себя под ногами аспида, на­ступил на него, а тот извернулся и его ужалил. Испу­ская дух, сказал птицелов сам себе: “Несчастный я! хотел поймать другого, а не заметил, как сам попал­ся и погиб!” Так и вам, господа, не стоило бы строить козни против Эзопа. Не по зубам вам эта птица!

М е н е к р а т. Ничего, суд в Дельфах скорый и справед­ливый. Он быстро решит, по зубам ты нам, или не по зубам!


Делает знак т о л п е, и та расходится.

Э з о п с Х е р е е м также уходят.

М е н е к р а т и А н т и ф о н т молча глядят в зрительный зал.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Открытое место в горах. Только что построенное святилище Мнемозины: белый храм с колоннами, в глубине которых видна статуя богини. В стороне справа храм Аполлона, перед ним треножник, рядом с которым п и ф и я и осуждающие фигуры ж р е ц о в. Рядом с новым святилищем Мнемозины – т о л п а н а р о д а, здесь же Э з о п, Х е р е й, К о р и н н а с царской шутовской короной на голове и в таком же царственном одеянии, М е н е к р а т, А н т и ф о н т, другие ч л е н ы А р е о п а г а. Среди т о л п ы то тут, то там мелькает лицо А п о л ­л о н а.




П е р в а я ж е н щ и н а. Нам объявили, что будет необыкновенное зрелище, а мы толпимся здесь уже три часа, и видим только горы, да рожи своих же товарок по рынку, от которых тошнит не меньше, чем от этого бесконечного ожидания.

В т о р а я ж е н щ и н а. Твоя правда, подруга, ждать да догонять – самое последнее дело. Уж лучше бы я стояла на рынке, и торговала свежими овощами, чем видела эти подлые хари, в том числе и твою, которая осточертела мне еще в позапрошлом году.

П е р в а я ж е н щ и н а. Ах ты, мерзавка, украла у меня тележку со спаржей, и до сих пор не вернула четыре обола! Сама ты подлая харя, а овощи у тебя лежалые и воняют селедкой!

В т о р а я ж е н щ и н а. Это у меня овощи воняют селедкой? Да у тебя самой лицо как селедка, и покупа­тели предпочитают брать товар у других, и не подхо­дить к такой тухлой рыбе, как ты!

П е р в а я ж е н щ и н а (колотит ее по спине). Это я тухлая рыба? Вот тебе, вот тебе, получай, базарная шлюха!

В т о р а я ж е н щ и н а (хватает ее за волосы). Это я базарная шлюха? Ну погоди, сейчас мы посмотрим, какого качества твои жидкие пакли!


Умолкают, и молча возятся на земле, стараясь выца­рапать друг другу глаза и вырвать как можно больше волос.


П е р в ы й м у ж ч и н а. Мне сказали, что приехал цирк из Коринфа, а вместо этого я вижу какого-то карлика с головой, похожей на огромный котел, и рядом с ним шлюху, одетую в царственные одежды, которая еще не­давно продавалась на площади за четыре обола. Если это и есть обещанное представление, то я даром те­ряю драгоценное время. Уж лучше бы я стоял в очере­ди к жертвеннику Аполлона, надеясь получить кусок обгорелого мяса, которым жрецы снабжают всех горо­жан.

В т о р о й м у ж ч и н а. Да нет, вовсе это не цирк, а открытие какого-то храма, во время которого, твоя правда, обещали показать живые картины. Эта шлюха для того так и оделась, чтобы посмешить народ перед тем, как храм будет открыт.

П е р в ы й м у ж ч и н а. Если так, то быстрей бы она смешила, и быстрей бы его открывали, а то солнце уже в зените, а мы еще не видели ничего, кроме оде­той царицей девки, и двух дерущихся из-за пучка зелени баб! (Показывает на дерущихся ж е н щ и н.)

А н т и ф о н т (беря за локоть М е н е к р а т а, и отводя его в сторону).Как вам нравится нынешнее представление? Мало того, что этот горбун нарушил постановление Ареопага, и в короткие сроки воздвиг-таки святилище Мнемозине, так он еще и устраивает дешевое представление, приводя сюда эту шлюху, раз­ряженную, как царица. А ведь его официально предупреждали, чтобы он не возводил никаких святилищ, кроме тех, которые посвящены Аполлону!

М е н е к р а т. А вы знаете, что происходит на рынке? Эта дешевая шлюха, которую он объявил царицей горо­да, восседает теперь на троне, купленном у заезжих артистов, и народ поклоняется ей, как божеству. Народ вообще у нас не видит разницы между божественным и комическим, и готов поклоняться кому угодно, в том числе и продажной девке, сидящей на золотом табурете посреди телег с щавелем и укропом!

А н т и ф о н т. И это лишний раз, дорогой коллега, пока­зывает, что мы должны действовать в высшей степени осмотрительно, и не позволить этому безумцу, назы­вающему нас тунеядцами, основать здесь новый культ. Мы все, чего греха таить, кормимся от жертвенника Аполлона (жест в сторону храма Аполлона) , и возве­дение здесь иного святилища в конце-концов приведет к упадку города. Может быть, Мнемозина и диктует ему его басни, но нас она баснями не накормит. Надо быть бдительным, и ждать любой его, даже самой ма­лейшей, оплошности. Надеюсь, стража уже наготове, и выполнит то, что ей было приказано?

М е н е к р а т. Да, его схватят по первому же нашему жесту.


Уходят в сторону.

Около святилища Мнемозины начинается оживление.


Х е р е й (выходя вперед, поднимая вверх руку). Внимание, внимание, господа, еще немного, и вы будете вознаг­раждены за столь долгое ожидание, вызванное тем, что в святилище Мнемозины устранялись последние недодел­ки. Разные, знаете ли, мелочи, вроде покраски стен и придания торжественного выражения богине, которая является покровительницей моего достославного госпо­дина Эзопа. Вы все, очевидно, слышали его нравоучи­тельные басни, которые в огромном количестве разош­лись по Элладе и всему остальному античному миру. Эти басни принесли ему всемирную славу, и вот те­перь господин Эзоп, желая возблагодарить мудрую бо­гиню памяти, посвящает ей это святилище. Отныне в вашем городе будет два божества, и это раздвинет ваш суженный кругозор, сделав значительно воспитанн­ей и просвещенней. Впрочем, пусть лучше сам господин Эзоп скажет это вам своими словами. Слушайте, граждане Дельф, речь великого баснописца, и запоминайте ее, чтобы потом, по прошествии лет, передать своим детям и внукам!

Г о л о с а в т о л п е. Святотатство, святотатство! Нам не нужны новые боги! Мы поклоняемся златокудро­му Аполлону, богу света и мщения! Нас не накормят басни какого-то заезжего коротышки! Нам ни к чему святилище Мнемозины!

Э з о п (выходя вперед, также поднимая вверх руку). Спо­койней, граждане Дельф, спокойней, не надо так вол­новаться, поберегите свои волнения на потом, когда в конце сегодняшней церемонии вы все получите значительные подарки: сборники басен с моими автографами, а также дождь из разного рода монет, который вот эта прелестная девушка (выталкивает вперед К о р и н н у) прольет на вас из своей чудесной корзинки! (Берет из рук К о р и н н ы наполненную монетами корзинку, и с трудом поднимает ее вверх). Кроме то­го, позвольте решать просвещенным людям, нужны вам басни заезжего литератора, или они вам не нужны. Многое, знаете – ли, видится гораздо проще и глубже, ес­ли получишь классическое образование, а не будешь, как многие из вас, влачить свою жизнь в грехах и пороках, питаясь крохами с жертвенника Аполлона. Вот вам, кстати, на эту тему одна чудесная басня. Лисица и крокодил спорили, кто знатней. Много наговорил кро­кодил о славе своих предков, и, наконец, заявил, что праотцы его были гимнасиархами. Лисица на это отве­тила: “И не говори! даже по шкуре твоей видно, как усердно ты трудился в гимнасии”. Так и по вашим лицам, дельфийцы, видно насколько вы глупы, и наско­лько необразованны, ибо зачем образование тем, кто побирается около священного жертвенника? По вашим дубленым крокодиловым шкурам видно, насколько вы ту­пы и нахальны, живя за счет остальной Эллады, кото­рая носит дары светоносному богу. Вы, дельфийцы, хищ­ные крокодилы, деклассированные элементы, предпочита­ющие проводить свои дни в собирании крошек рядом с храмом светоносного бога. Вы тунеядцы, живущие за счет всей остальной Греции. Вы провоняли лошадиной мочой невежества и разврата. На ваших лицах, похожих на перезрелые фиги, навек застыла печать лени и чва­нства. И вот наконец, образно выражаясь, нашлась сре­ди вас лисица, которая, возможно, расшевелит ваше сонное и тупое благополучие. Идите же сюда, под сво­ды этого нового храма, и несите дары богине мудрости и прогресса, а не светоносному жестокому богу, кото­рому вы нужны как муравьи, копошащиеся в крошках с его жертвенного стола!

Г о л о с а в т о л п е. Богохульство, богохульство! Он оскорбил светоносного бога!

Э з о п (поднимая вверх руку). Тише, дельфийцы, тише, не стоит так громко выражать возмущение. Вот вам в ка­честве компенсации за крокодилов и перезрелые фиги несколько горстей полновесных монет, которые сразу же успокоят ваше встревоженное самолюбие!


Делает знак К о р и н н е, и та швыряет в т о л п у несколько горстей монет из корзинки. В т о л п е начинается давка. Слышатся возгласы: “Это мое, это я первый заметил!”, “Куда прешь, грязная торговка салатом, сейчас как дам в харю, и не обрадуешься, что на свет родилась!”, и пр.


Э з о п (некоторое время с удовольствием взирает на су­матоху, вызванную градом монет). Ну все, господа дельфийцы, все, хватит ползать на брюхе, пора поднять голову вверх, и взглянуть на этот прекрасный храм, который отныне, я на это надеюсь, станет мест­ным центром образования и прогресса.

П е р в а я ж е н щ и н а (сжимая в руке мелкую монету). Это что же получается: что я теперь стану образован­ной и буду говорить о высоких материях? Я, всю жизнь торговавшая шпинатом на рынке?

В т о р а я ж е н щ и н а (пробуя надкусить золотую дра­хму). А я, чьи родители, а также родители их родите­лей, а также все предки до двенадцатого колена сна­бжали зеленью жрецов Аполлона, и получали за это то кусок обгорелого мяса, то совсем еще свежие внутрен­ности жертвенного животного, – что же теперь буду делать я? Кормиться баснями от щедрот Мнемозины?

Х е р е й (успокаивает их). Вам, почтенные женщины, надо будет теперь перестроиться. Стыдно быть попрошайка­ми, и служить насмешкой для всей Эллады.

П е р в ы й м у ж ч и н а. Мы ничего не умеем, кроме как обслуживать туристов, вопрошающих пифию. Это наш образ жизни, и мы не можем себя изменить!

В т о р о й м у ж ч и н а. Может быть для вас, образованных, люмпены – это ругательство, а мы не можем жить по-другому. Да, мы город люмпенов, только не надо говорить об этом всей Греции!

Х е р е й. Господа, господа, посещая храм Мнемозины, вы вскоре станете совершенно иными. Вы станете с отвра­щением взирать на свое прошлое, и будете отправлять своих сыновей в лучшие университеты Европы!

Т о р г о в е ц ф и г а м и. Нам не нужны университеты Европы, с нас хватит и Дельф, мы не претендуем на что-либо большее!

Р а з н о с ч и к в о д ы. Мы люди маленькие, нам доста­точно два-три обола, поданных туристами, да кусочек обгорелого мяса, которым исправно снабжают нас жре­цы Аполлона!

П р о д а в е ц п т и ц. Мы привыкли быть тунеядцами, и просить милостыню у светоносного бога! Мы привыкли обслуживать заезжих туристов, нам нравится жить в шкуре лакеев!

Э з о п (гневно). Тупые скоты! лакеи, люмпены, живущие за счет заезжих туристов! вы не просто провоняли лошадиной мочой, она впиталась в вашу кровь, и размягчила ваши мозги настолько, что вы уже неспособ­ны мыслить. Ваши хари на просто похожи на перезре­лые фиги, на них написаны все пороки, все язвы, ко­торые только возможно найти в этом мире. Вы действи­тельно достойны того, чтобы последняя шлюха была вашей царицей! (Отвешивает поклон К о р и н н е.) То­ржествуйте же, убогие рабы собственного невежества, и кормитесь хотя бы сегодня крохами со стола басно­писца Эзопа, который искренне и от души вас презирает! (Хватает из корзинки пригоршнями монеты, и швыряет их в т о л п у.) Вот вам, вот вам, местные падальщики, вот вам золото баснописца Эзопа, которое гораздо весомей жалких подачек вашего жалкого и надменного бога!

Г о л о с а в т о л п е. Кощунство, кощунство, он вновь оскорбил Аполлона! Эта собака в корзинке, эта ошиб­ка рода людского вновь осудила наш образ жизни! Тре­буем суда высокого Ареопага, требуем арестовать наглого иностранца!


Один из ж р е ц о в, стоящих около храма Аполлона, гневно указывает рукой на Э з о п а, и неожиданно появившаяся с т р а ж а хватает его. Корзинка вы­скальзывает из рук К о р и н н ы, и толпа бросается подбирать рассыпавшиеся монеты. А н т и ­ф о н т и М е н е к р а т подходят к Э з о п у.


А н т и ф о н т. Господин Эзоп, терпение дельфийцев пре­взошло всяческие пределы. Именем высокого Ареопага, который временно смотрел сквозь пальцы на ваши бе­зумства, вы арестовываетесь, и препровождаетесь в тюрьму для проведения следствия. Храм Мнемозины, который вы, вопреки советам, все же построили, бу­дет временно опечатан, а в дальнейшем превращен в склад для хранения подношений, полученных пифией!

Э з о п (протестующе, пытаясь вырваться из рук с т р а ж и) . Вы не можете так поступить с богиней! Мнемозина не простит вас, и лишит тех жалких остатков разума, который еще сохранился у некоторых ваших сограждан.

М е н е к р а т (насмешливо). Быть может, она еще и перестанет диктовать нам забавные сказочки, которые вы называете баснями? Кормите своими баснями, господин Эзоп, каких-нибудь других соловьев, но только не здешних. Здесь вы не найдете себе благодарных слу­шателей.

Э з о п. Возможно, господин Менекрат, возможно, но все же позвольте по этому случаю процитировать одну за­бавную, как выражаетесь вы, сказочку. Лисица никог­да в жизни не видела льва, И вот, встретясь с ним нечаянно и увидев его в первый раз, она так перепу­галась, что еле осталась жива; во второй раз встре­тясь, опять испугалась, но уже не так сильно, как впервые; а в третий раз увидев его, она расхрабри­лась до того, что подошла и с ним заговорила. Ко всему страшному, господа, можно привыкнуть, и я, слыша ваши угрозы не первый раз, отношусь к ним спокойно. Ваша львиная сущность не сможет испугать баснописца Эзопа!

А н т и ф о н т. Поглядим, господин всезнайка, что вы запоете в тюрьме. Интересно, какими сказочками бу­дете вы кормить здешних львов? Дельфы не простят вам оскорбления Аполлона! Дельфы не простят поку­шения на образ жизни своих сограждан!

Э з о п. Такая ничтожная букашка, как человек, не может оскорбить всесильного бога. Каждый должен знать свое место, и баснописец Эзоп знает свое. Впрочем, от судьбы уйти невозможно. Вот вам, кстати, еще одна сказка на эту тему. Одна женщина гадала о су­дьбе своего сына, и гадатели сказали ей, что смерть ему принесет ворон…

А н т и ф о н т (перебивая его). Полно, господин басно­писец, полно, будете тюремным крысам рассказывать свои страшные байки. Думаю, что они оценят их по до­стоинству. Жителям же Дельф ваше присутствие не по нутру. Так же, как и божественному Аполлону. Думаю, что он еще напомнит вам о себе. (Делает знак с т­ р а ж е.) Уведите преступника, он оскорбил светонос­ного бога, и до особого указания Ареопага должен содержаться в тюрьме!


С т р а ж а уводит Э з о п а.

Из т о л п ы внезапно показывается А п о л л о н, на миг распускает свои золотые волосы, и они рассы­паются у него по плечам нестерпимо блестящей волной. Потом исчезает.

Э з о п, увидев златокудрого бога, испуганно закрывает рукой глаза.

К о р и н н а в царском одеянии растерянно протя­гивает руки в сторону уводимого Э з о п а.

М е н е к р а т делает знак толпе, и та пос­пешно уходит.


Х е р е й ( К о р и н н е) . Пойдемте, царица, и мы. Ду­маю, что наши золотые денечки закончились, и мы теперь осиротели навечно.


Уходят

Сцена пустая. В стороне, у храма Аполлона, группа неподвижных ж р е ц о вв белых хламидах. Около них одетая в черное п и ф и я.


П и ф и я (выходя на середину сцены, пророческим голо­сом).

Белые мухи,

Черные вороны,

Вейтесь над нами,

Кружитесь в веселье!

Пойте победную песнь

Свету, любви, божеству!

Бог светоносный придет,

Кровью испачкан весь рот,

Смерть осквернителя ждет,

Враг от судьбы не уйдет!

Тянутся нити судьбы,

Прялка чуть слышно жужжит,

Скоро окончится срок,

Кровью умоется бог.

Бог светоносной судьбы,

Бог небывалых затей,

Будут дарованы всем

Радость, печали и смерть,

Белые мухи,

Черные вороны,

Вейтесь над нами,

Кружитесь в веселье!

Пойте победную песнь

Свету, любви, божеству!

Бог светоносный придет,

Кровью испачкан весь рот,

Смерть осквернителя ждет,

Враг от судьбы не уйдет! 

Долго, молча, не отрывая глаз, смотрит в зрительный зал.


З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Помещение в виде амфитеатра, в котором заседает го­родской Ареопаг. О р а т о р ы и с в и д е т е л и выступают внизу, на ровной круглой площадке, ч л е н ы А р е о п а г а сидят на полукруглых скамьях, расположенных выше. Здесь же А н т и ф о ­н т и М е н е к р а т.


А н т и ф о н т (обращаясь к п р и с у т с т в у ю щ и м) . Позвольте, господа, изложить вам все обстояте­льства этого дела. Оно крайне серьезно, и требует нашего немедленного вмешательства. Я бы даже сказал, что мы никогда еще не встречались со столь серьез­ной проблемой, и от того, как мы к ней отнесемся, зависит будущность Дельф. Мы, без преувеличения, по­дошли к той опасной черте, когда весь наш привычный уклад, спокойствие горожан, годами проверенный биз­нес и даже покровительство самого Аполлона, – все это может вмиг рухнуть из-за амбиций одного единст­венного человека.

П р е д с е д а т е л ь (с места). Не преувеличиваете ли вы, Антифонт, важность проблемы?

А н т и ф о н т. Ничуть. Быть может, я ее даже преумень­шаю. Вы, господин председатель, конечно, знаете, что наше благополучие держится на покровительстве Аполлона, и на тех толпах туристов, которые стекаются сюда со всей Греции, чтобы услышать предсказание пифии. Мы все живем за счет этих туристов, мы все живем за счет тех даров, которые текут к нам полноводной рекой со всей остальной Эллады, и напол­няют изо дня в день наши кошельки и наши желудки. Я буду говорить откровенно: мы давно разучились рабо­тать, ибо нам не к чему это делать. Дары, приноси­мые к жертвеннику Аполлона, полностью покрывают все наши потребности. В некотором смысле мы тунеядцы, но зачем же говорить об этом так громко? Тем более за­езжему иностранцу, который грозится разоблачить нас перед всем эллинским миром?

П р е д с е д а т е л ь. Расскажите еще раз, кто он та­кой, и с какой целью явился к нам в город? Все необ­ходимые бумаги мне подготовили (смотрит в бумаги) , но, тем не менее, хотелось бы услышать мнение оче­видца.

А н т и ф о н т. Это известный баснописец Эзоп, сказки которого изучают даже в гимнасиях, и который вдвой­не опасен именно из-за его литературного дара. Яви­лся же он к нам для того, чтобы основать здесь свя­тилище Мнемозины, своей, как он считает, божествен­ной покровительницы, которая, якобы, и диктует ему его сказки. Святилище это, кстати, было открыто два дня назад, о чем все здесь присутствующие, разумеет­ся, хорошо осведомлены. Это взбудоражило город настолько, что люди уже не знают, какому богу служить, и кому теперь поклоняться: Аполлону, или новоявлен­ной Мнемозине? К тому же, во время открытия нового храма баснописец Эзоп говорил непристойности, заде­вающие честь самого Аполлона. Такое, господин пред­седатель, не прощается ни на земле, ни на небе.

М е н е к р а т (спускаясь вниз). Позвольте, уважаемые члены Ареопага, я расскажу об этом немного подроб­нее.

П р е д с е д а т е л ь. Разумеется, Менекрат, внесите ясность в этот вопрос.


А н т и ф о н т отвешивает поклон п р и с у т с т в у ю щ и м и садится на место.


М е н е к р а т. Мой коллега и друг Антифонт говорил, что появление в Дельфах господина Эзопа поставило под сомнение существование самих наших основ. Этот слишком пронырливый борзописец, – а иного слова я, господа, подобрать не могу, – подобен нашествию полчища варваров, и против него необходимо выступить сомкнутым строем и в полном вооружении. Оставим в стороне все его мелкие прегрешения, вроде оскорбле­ний торговцев на рынке, угроз рассказать всей Элла­де о нашем якобы недостойном образе жизни и о жела­нии написать об этом едкие басни. Оставим в стороне это шутовское коронование грязной уличной шлюхи, ко­торая теперь целыми днями восседает на рынке на шу­товском троне, и с такой же шутовской короной на го­лове, и, говорят, пользуется огромным успехом у ме­стной черни. Что скрывать, господа, мы – город люм­пенов, питающихся крохами с жертвенника Аполлона. До сих пор нам удавалось держать их в узде, проводя политику кнута и пряника, умело играя на грязных инстинктах черни. Но долго так продолжаться не может ибо у черни появился новый кумир, а вскоре, чего до­брого, появится новый бог. Они пойдут за этим Эзопом и этой новоявленной рыночной королевой, и будут мо­литься не светозарному Аполлону, а сборнику едких сказочек, которые напишет для них этот пачкун. Пра­ктически это уже происходит, ведь теперь, с открыти­ем святилища Мнемозине, многие отказываются прино­сить дары Аполлону. Это грозит огромными бедствиями не только нам, но и всей Греции, ибо люди, специаль­но приезжающие сюда, чтобы задать вопрос пифии, бу­дут лишены этой возможности. Полководцы не будут знать, когда им надо выступать против врага; города не смогут задать вопрос, следует ли им мириться с соседними полисами; невозможно будет определить на­чало и конец Олимпийских и многих других игр; я уж не говорю об оракулах, данных обычным людям, которые обращаются к пифии с личными просьбами. Во имя проц­ветания Дельф, во имя процветания Греции, ваша честь, этот человек должен быть осужден!

П р е д с е д а т е л ь. А что говорят жрецы Аполлона?

М е н е к р а т. Они возмущены оскорблением нашего глав­ного божества. Они уверены, что Аполлон отвернется от Дельф, если означенный баснописец Эзоп не понесет наказания.

П р е д с е д а т е л ь. А что говорит пифия?

М е н е к р а т. Она предрекает страшные бедствия: войны, мор, глад, и разрушение Дельф до полного основания. Она говорит, что смягчится только тогда, когда умо­ет лицо и руки в крови Эзопа.

П р е д с е д а т е л ь. Но мы не можем осудить человека заочно! Пусть даже такого злодея, как этот извест­ный всей Греции баснописец. Мы должны выслушать мне­ние самого обвиняемого, и, кроме того, надо назна­чить ему адвоката.

М е н е к р а т. Адвокат уже есть, это его секретарь Херей, бывший раб, а ныне вольноотпущенник, и поверен­ный самых потаенных мыслей этого наглеца. Он ждет вместе со своим господином за дверью, и уже готов, в случае необходимости, его защищать.

П р е д с е д а т е л ь. Ну что же, пусть введут их обо­их!


М е н е к р а т делает знак, дверь открывается, и на просцениум выводят скованного цепью Э з о п а.

Следом за ним входит Х е р е й.

М е н е к р а т возвращается на место.


Э з о п (обводя глазами п р и с у т с т в у ю щ и х) . Ба­снописец Эзоп приветствует высокий Ареопаг! Не оби­жайтесь, господа, но все это собрание напоминает мне разговор, который однажды произошел между льва­ми и зайцами. Зайцы в народном собрании говорили ре­чи, что все во всем равны, но львы возразили: “Вашим доводам, зайцы, не хватает только наших зубов и когтей!” Так и я предвижу заранее, что все мои доводы в собственную защиту разобьются о ваши зубы и когти, и что, попав к вам в лапы, я уже не смогу из них вы­браться!

П р е д с е д а т е л ь. Вы догадливы, господин Эзоп, ибо обвинения, выдвинутые против вас, настолько серьез­ны, что я даже не представляю себе, как вы сможете их опровергнуть. Впрочем, Ареопаг города Дельфы не осуждает никого без достаточных обвинений, и вы вп­раве воспользоваться защитой своего собственного секретаря.

Э з о п. Так это что, суд?

П р е д с е д а т е л ь. Да, господин Эзоп, суд, и, если вы ничего не вместе против, мы приступим к рассмот­рению дела.

Э з о п (с вызовом). В чем меня обвиняют?

П р е д с е д а т е л ь. Все обвинения, господин баснопи­сец, суммируются в одно: вы обвиняетесь в богохуль­стве и в нанесении смертельного оскорбления нашему покровителю Аполлону. Хочу сразу же предупредить, что, если вы не сможете оправдаться, вас ждет позор­ная смерть.

Э з о п. Какая именно?

П р е д с е д а т е л ь. Вы будете сброшены со скалы.

Э з о п. Вы не имеете права судить баснописца Эзопа! Я свободный человек, мое творчество принадлежит всей Элладе, и судить меня может лишь вся Эллада!

П р е д с е д а т е л ь. В нашем городе существуют свои законы! (Смотрит в бумаги.) Итак, вы подтверждаете, что вы – известный в Греции баснописец Эзоп, автор многих бестселлеров и даже престижных всегреческих премий?

Э з о п. Да, подтверждаю.

П р е д с е д а т е л ь. Вы родились во Фригии, и были рабом на Самосе, где, по легенде, вас пожалела жри­ца Исиды, и после ее молитвы к богине вы неожиданно обрели дар баснописца?

Э з о п. Да, все было именно так,

П р е д с е д а т е л ь (опять смотрит в бумаги). Вы пу­тешествовали по Греции, были в Сирии и Египте, дру­жили даже с царем Крезом, и по его просьбе записали свои основные басни?

Э з о п. Вы хорошо осведомлены.

П р е д с е д а т е л ь. Пустое. Всего лишь работа моих секретарей. (Продолжает.) Вы считаете своей покро­вительницей Мнемозину, богиню памяти, которая, яко­бы, и диктует вам ваши басни?

Э з о п (выпрямляется, гордо). Да, это так!

П р е д с е д а т е л ь. Вам недавно исполнилось пятьдесят, и вы без приглашения явились в Дельфы, осно­вав здесь святилище Мнемозине? Почему вы не выбрали для этой цели какой-то иной греческий город?

Э з о п. Я свободный человек, и волен путешествовать там, где хочу.

П р е д с е д а т е л ь. Вы понимаете, что, построив свя­тилище в Дельфах, вы смертельно оскорбили не только его жителей, но и Аполлона, который по праву счита­ет этот город своим?

Э з о п. Меня не интересует мнение Аполлона. Он волен оскорбляться на что угодно, к баснописцу Эзопу это отношения не имеет!

П р е д с е д а т е л ь. Вы что, атеист!

Э з о п. Я верю лишь в свой божественный разум, который выше любых суеверий.

П р е д с е д а т е л ь. Вы богохульствуете, господин баснописец, и это лишает вас какой-либо возможности оправдаться! Врочем, предоставим слово вашей защи­те! (Делает знак Х е р е ю.) Итак, господин секре­тарь, что вы можете сказать в защиту своего подопе­чного?

Х е р е й (выходя на просцениум). Прежде всего то, что Эзоп – это достояние всей Греции. Судить его – зна­чит нанести оскорбление всему эллинскому сообществу. Вы поднимаете руку на всеобщее достояние, и будете за это неизбежно наказаны!

А н т и ф о н т (с места) . Не смешите нас, господин сек­ретарь, нас не запугать призрачными угрозами. Вы можете сказать что-то конкретное?

Х е р е й. Раз уж я выступаю, как адвокат, то заявляю, что мой подзащитный полностью невиновен. Он ни разу не оскорбил Аполлона, и должен быть поэтому выпущен на свободу!

А н т и ф о н т (с места). У нас, господин адвокат, име­ются противоположные доказательства! (Делает знак с т р а ж е.) Введите свидетеля!


На просцениум выходит А п о л л о н в облике н и щ е г о.


А н т и ф о н т. Свидетель, вы узнаете этого человека? (Указывает на Э з о п а.)

А п о л л о н. Да, господин, я его узнаю. Он поносил на­шего покровителя Аполлона, плевался на его статую, и даже пару раз помочился на его божественное изва­яние. Я простой нищий, и собираю милостыню рядом с памятником златокудрого бога, но даже меня возмути­ло поведение этого человека. (С вызовом смотрит на Э з о п а.)

Х е р е й. Неправда, нищий, тебя подкупили! Мой подзащитный – человек благородный, и не мог совершить таких низких поступков!

А п о л л о н (гордо выпрямляется, и на миг п р и с у­ т с т в у ю щ и х ослепляет нестерпимый блеск его золотых волос). Я простой нищий, но одновременно я человек свободный, и меня нельзя подкупить в таких важных вопросах. Заявляю вам, что сказанное мной чистая правда, и этот человек действительно оскор­бил божественного Аполлона!

А н т и ф о н т (наигранно). Чего же вам еще надо, уважа­емые члены Ареопага? Каких еще иных доказательств вы потребуете, чтобы осудить этого иностранца? Мочить­ся на статую Аполлона, плеваться на нее, и наносить ему словесные оскорбления, – разве может быть что-либо ужаснее этих деяний?!

М е н е к р а т (вскакивая с места). Баснописец Эзоп дол­жен быть осужден на позорную смерть!

Х е р е й. Вы не посмеете, свидетеля подкупили!

Г о л о с а с м е с т. Смерть осквернителю! Смерть иностранцу!

П р е д с е д а т е л ь (поднимаясь с места). Прошу членов Ареопага проголосовать. Тот, кто голосует за смерть, должен подняться с места. Тот же, кто при­держивается противоположного мнения, пусть сидит, как и раньше.


Все ч л е н ы А р е о п а г а встают.

Х е р е й в ужасе закрывает лицо руками.

Э з о п невозмутим и с презрением смотрит на п р­ и с у т с т в у ю щ и х.


П р е д с е д а т е л ь (обводит взглядом амфитеатр). Итак, все решено. Вы, господин Эзоп, признаны винов­ным в оскорблении нашего покровителя Аполлона. Судом Ареопага города Дельфы вы приговариваетесь в позорной смерти. Завтра утром вас сбросят с высокой ска­лы, которая, кстати, расположена рядом со святилищем Мнемозины. Само же святилище будет разрушено, и тем самым хаос и смута, принесенные вами в наш город, исчезнут сами собой. Если хотите, можете сказать свое последнее слово. Не думаю, что у вас еще когда-либо появится возможность выступать перед столь ува­жаемой аудиторией. Разве что на небесах, в окружении Мнемозины и ее божественных Муз.

Э з о п. Благодарю вас, господин председатель, я восполь­зуюсь этой возможностью. Баснописец Эзоп привык к разным аудиториям. Он выступал и перед царями, и в жалких придорожных харчевнях, где его слушателями были шлюхи и нищие, скрывающиеся от непогоды в обни­мку с кувшином дешевой кислятины. Но такого, господа, собрания жестоковыйных сердец Эзоп не встречал за всю свою жизнь. Вам кажется, что вы львы с отточен­ными когтями и безжалостными зубами, но на самом деле вы трусливые зайцы, дрожащие от страха при ви­де маленькой мышки. Вы испугались баснописца Эзопа, который слаб телом, но силен духом, вы одели его в позорные кандалы, опасаясь за свою подмоченную ре­путацию. Вы страшитесь его язвительных басен, спра­ведливо предполагая, что в них будет сказано о вашем убожестве и позорном образе жизни. И вы справедливо опасаетесь, господа, ибо такие басни уже написаны, и отправлены в разные концы Эллады. Вам не остано­вить их торжественное шествие из города в город, вам не остановить тот гомерический хохот, который будут они вызывать у людей, увидевших моими глазами ваше ничтожество и ваши пороки. Ваши души, дельфийцы, та­кие же, как ваши лица, ибо похожи на перезрелые фи­ги, раздавленные колесом проезжей телеги. Вы действи­тельно тунеядцы, ибо питаетесь крошками с жертвенника Аполлона, и живете за счет остальной Греции. Вы трусливы, ничтожны, и не вызываете ни капельки сни­схождения. И это не вы мне выносите приговор, а я, баснописец Эзоп, стоящий здесь перед вами в позорных цепях. Смеясь над вами, я смеюсь над всей человечес­кой глупостью и всеми пороками, какие только сущес­твуют на свете. И вы не сможете заткнуть мне рот ни вашим дешевым судилищем, ни вашей дешевой набожнос­тью, которая на самом деле есть большее оскорбление для богов, чем искренний эзоповский смех. Этот смех, господа, будет звучать в ваших ушах до конца ваших дней, и вы не избавитесь от него даже в Аиде. Начав звучать здесь, он будет звучать уже вечно, до тех пор, пока люди еще умеют читать, и способны откры­вать книжечки моих басен, написанных искренне и с любовью к богам. С любовью к тебе, божественная Мнемозина, и к вам, бессмертные Музы. Вот он, господа, вот он, язвительней эзоповский смех, который, начавшись здесь, не кончится уже никогда! (Начинает сме­яться, запрокинув кверху голову, и подняв вверх ру­ки, закованные в цепи.)

П р е д с е д а т е л ь (испуганно, с т р а ж е). Неме­дленно увести осужденного!


С т р а ж а уводит Э з о п а, который не перес­тает смеяться и потрясать закованными в цепи руками.

Смех Э з о п а не умолкает, но, наоборот, звучит все громче и громче, заполняя всю сцену и весь зри­тельный зал. От него, кажется, нет спасения никому, в том числе и ч л е н а м А р е о п а г а, кото­рые застыли в неестественных позах, заткнув уши, раскрыв рты и широко выпучив глаза, застигнутые врасплох этим безжалостным смехом.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Э з о п в темнице. Входят Х е р е й и К о р и н н а.


Х е р е й (бросается к Э з о п у) . Господин! Вы все-таки добились своего, и угодили в эту темницу. Весь го­род настроен против вас, все только и ждут завтраш­него утра, когда по приговору суда вас сбросят с вы­сокой скалы. Чернь в Дельфах беснуется, и ждет – не дождется, когда увидит вас бездыханным, распластан­ным на острых камнях,

Э з о п. Чернь, Херей, беснуется не только в Дельфах, а вообще по всем мире. Она бесновалась раньше, и бу­дет бесноваться до скончания света, которое, очевид­но, в итоге наступит. Чернь вообще не умеет ничего, кроме как бесноваться, это ее отличительная черта. Но гораздо опасней, Херей, другая чернь, – та, которая живет во дворцах, и заседает в парламентах, –этой черни, мой дорогой, надо опасаться больше все­го, и именно против нее боролся я всю свою жизнь. К сожалению, мой дорогой, этот вид черни невозможно победить ничем, кроме своей собственной смерти. То­лько лишь вид умирающего певца, только лишь картина растерзанного львами поэта способна на время остано­вить ее, и дать миру немного передохнуть. Но этот способ останавливать зло слишком дорого обходится певцам и поэтам, – он стоит им собственной жизни,

Х е р е й. Не хотите ли вы сказать, мой господин, что вы специально довели ситуацию до нынешнего состояния, и спровоцировали весь этот судебный процесс, всю эту темницу, и завтрашнюю казнь на рассвете?

Э з о п (с усмешкой). Ах, мой дорогой Херей, в конце-концов человек, который всю жизнь бросался на все, что только шевелится, который перетрахал больше глу­пцов и невежд, чем их родили все жены в Элладе, – в конце-концов такой человек становится перед выбором: а что же ему трахать еще? И не следует ли закончить этот великий трахательный процесс, этот бесконечно затянувшийся акт одним последним, но оглушительным действием? Таким, чтобы круги от этого акта разош­лись далеко по земле, и достигли ее самых дальних концов, а также самых дальних эпох, которые бы вос­хитились этим последним актом немощного человека, бросившего вызов обстоятельствам и богам. Любой ху­дожник, Херей, неизбежно думает о красивом конце, и готовит его, замирая от ужаса и восторга.

Х е р е й. Ах, господин, вы действительно подготовили грандиозный конец, и, возможно, им вы действительно перетрахаете всех глупцов на земле, – разом, и на все времена. Но, может быть, вам стоит повременить? Пятьдесят лет – это еще не тот срок, когда нужно прощаться с жизнью. Тем более, что у нас есть обна­деживающие известия.

К о р и н н а (бросается к Э з о п у). Господин Эзоп, благодаря вам я стала царицей Дельф! Это что-то не­бывалое и невиданное: я восседала на троне посреди городских площадей, и меня приветствовали толпы на­рода, заваливая подарками и цветами; из-за меня ссорились с женами богатые горожане, а недавно один купец из Коринфа сделал мне серьезное предложение.

Э з о п (с улыбкой, изучающе глядя на К о р и н н у) . Я рад за тебя, девочка, это действительно большая удача – превратиться из шлюхи в добродетельную суп­ругу. Но справишься ли ты с этой задачей?

К о р и н н а (неуверенно). Я постараюсь. Конечно, сто­ять ежедневно около статуи Аполлона, встречая проезжающих иностранцев, было куда веселей, чем сидеть взаперти в лавке купца, и хранить ему верность до гроба. Да и королевой на рынке быть намного прият­нее, чем рожать ежегодно наследника своему благоверному. Но ведь должен же человек стремиться к чему-то высшему, разве не так? (Неуверенно поправляет корону на голове.)

Э з о п (улыбается). Так, деточка, так. Ты своими рассуждениями о добродетели и стремлению к лучшему доставила мне радостную минутку. Хотелось бы рассказать по этому поводу достойную басню, но отчего-то мрач­ные мысли одолевают голову старика Эзопа.

К о р и н н а (радостно, подавшись вперед). Это оттого, что вы не знаете самого главного. Мой купец из Ко­ринфа так влюбился в свою рыночную королеву, что дает огромные деньги на подкуп местных тюремщиков. Уже все всем заплачено, и ночью мы сможем бежать из Дельф. Осталось совсем немного, всего лишь два или три часа, и вас снова ожидает свобода!

Э з о п (с горькой улыбкой). Ах, милая деточка, как это просто – всего лишь два или три часа, и я снова ста­ну свободным! А что будет потом, когда мы все вместе: я, ты, Херей и твой щедрый купец очутимся где-нибудь в безопасности и в недосягаемости для местных стрел и пращей? что, я спрашиваю, будет потом? Ты будешь по вечерам слушать сказки баснописца Эзопа и восхи­щаться очередным оборотом его отточенной аттической мысли?

К о р и н н а (неуверенно). Но, господин Эзоп, я ведь к этому времени стану законной женой, и мне нельзя будет коротать вечера в компании другого холостого мужчины.

Э з о п (горько). В том-то и дело, Коринна, в том-то и дело. Ты недосягаема для меня ни в этой темнице, ни там, на воле, куда ты меня приглашаешь. Ты для меня все равно, что та виноградная гроздь для лисицы из самой известной эзоповой басни. Послушай вниматель­но, сейчас я тебе ее расскажу. Голодная лисица увидела виноградную лозу со свисающими гроздьями и хо­тела до них добраться, да не смогла; и, уходя прочь, сказала сама себе: “Они еще зеленые!” Так и у людей, Коринна, иные не могут добиться успеха по причине того, что сил нет, а винят в этом обстоятельства. Ты, Коринна, тот виноград, который мне никогда не удастся сорвать. Всю жизнь я был голодной лисицей, проходящей лишь по краешку человеческого счастья, которого в избытке было у других, и никогда не было у меня. Но я не роптал, Коринна, ибо прекрасно пони­мал, что превращение волею Исиды из глухонемого ра­ба в известного баснописца – это уже баснословное счастье, о котором даже невозможно мечтать. Нельзя желать слишком многого, моя девочка, нельзя быть слишком жадным, таких людей не прощают боги. Лучше быть голодной лисицей, всю жизнь обделенной простым человеческим счастьем, но все же живым, уважаемым другими, и уважающим себя человеком. Вот так-то, моя девочка, извини за эти сентиментальные откровения, и не сердись за то, что старик Эзоп посвятил тебя в самую страшную и самую главную свою тайну!

Х е р е й (встревожено). Что означают эти ваши призна­ния, мой господин?

Э з о п. Это означает, что я остаюсь. Мне не нужна ваша помощь.

Х е р е й. Но почему?

Э з о п. Потому, что пришло мое время. Потому, что одной басней больше, или одной басней меньше – это уже не имеет никакого значения. Потому, что лишь собственной смертью поэты могут хотя бы на время остановить торжество мировой глупости. Потому, наконец, что виноград давно уже перезрел, а голодная лисица так и не смогла до него дотянуться. Слишком много причин, Херей, слишком много, и все они в совокуп­ности означают смерть баснописца Эзопа.

Х е р е й (отчаянно). Ваше решение окончательное, и вы больше не передумаете?

Э з о п. Окончательное, мой секретарь, и я больше не передумаю. Спасибо тебе за все, и, если это возможно, издай еще две или три мои книги. Хотя, впрочем, из­дание их уже ничего не изменит, – старик Эзоп так прочно вошел в вечность, что она уже скрипит у него на зубах своим желтым невесомым песком.

Х е р е й. Тогда прощайте, мой господин, времени у нас уже не осталось!

Э з о п. Прощай, Херей! Прощай и ты, милая девушка! Вст­ретимся в вечности, или не встретимся никогда! Иди­те, не заставляйте старого баснописца плакать в этих мрачных стенах. Тем более, что мне надо беречь силы для новых встреч, которые, я чувствую, мне еще пре­дстоят!


Х е р е й и К о р и н н а уходят.

Э з о п некоторое время остается один.

Появляется А п о л л о н в образе нищего.


Э з о п (всматриваясь в темноту). А, это ты, нищий? Впро­чем, я не уверен, что ты действительно тот, за кого себя выдаешь. Перестань притворяться, покажи свой истинный облик, не води за нос баснописца Эзопа, его не так-то легко провести на мякине!

А п о л л о н (начинает ерничать и кривляться). Я нищий, обыкновенный нищий, который ежедневно просит милос­тыню у статуи Аполлона! Я грязный смердящий червь, недостойный развязать шнурок от сандалий такого из­вестного господина, как вы, И все же я еще раз молю: откажитесь от того, что уже вами сделано, приз­найте первенство Аполлона в этом городе, и вы вновь обретете свободу.

Э з о п (хрипло). Кто ты, нищий? Открой свой подлинный облик!

Н и щ и й (продолжает ерничать). Я нищий, всего лишь нищий! Но, господин, находясь ежедневно у статуи Апол­лона, я иногда слышу нечто, чего не слышат другие. Некий шепот, мой господин, некие тайные знаки, кото­рые позволяют мне говорить то, что я сейчас говорю. Всего лишь признание, мой господин, одно лишь приз­нание первенства Аполлона, – без всякого публичного покаяния, и даже без разрушения святилища Мнемозины. Ведь боги, мой господин, так ревнивы, и им так не­легко уступить свое место в душах людей кому-то дру­гому. Признайте старшинство Аполлона, и все чудес­ным образом переменится. Вы станете героем Дельф, вас будут, как и в других городах, вновь носить на руках, и почитать за величайшее эллинское достояние. Члены Ареопага принесут вам свои извинения, а чернь, как и положено всякой черни, будет боготворить того, кого вчера хотела распять.

Э з о п (выпрямляется, глухо). О, я догадываюсь, нищий, кто ты на самом деле! Я догадываюсь, и отвечаю так, как должен ответить Эзоп: нет, я не изменю ни Мнемозине, ни тем бессмертным Музам, которые и диктуют мне мои эзоповские истории. Аполлон никогда не займет первенства в моем сердце. Слышишь ты – никогда, пусть даже постигнет меня судьба несчастного Марсия!

А п о л л о н (выпрямляясь, распуская по плечам золотые волосы, и принимая свой настоящий облик). Вот как, судьба несчастного Марсия? Сатира, который бросил вызов самому Аполлону, и с которого разгневанный бог живьем содрал кожу, повесив его вверх ногами?! Да будет так, господин сочинитель! и да видят другие боги, что я проявил к тебе невиданное великодушие, пытаясь уговорить наглеца, которого другие давно бы уже повесили вверх ногами!

Э з о п (хрипло, закрываясь руками от сияния, исходящего от А п о л л о н а). Да будет так, светоносный бог, и да поможет мне Мнемозина достойно вынести то, что мне еще предстоит!

А п о л л о н (зловеще). Да будет так, баснописец Эзоп, ты сам выбрал свою судьбу! Прощай, маленький чело­век, бросивший вызов богам!


Исчезает.

Э з о п подавлен, некоторое время молчит, в волне­нии ходит из угла в угол.

Появляется М н е м о з и н а.


Э з о п (поднимает голову, и видит б о г и н ю; расте­рянно). Мнемозина…

М н е м о з и н а. Да, мой Эзоп, это я.

Э з о п (падает на колени, и прижимается к ногам М н е м о з и н ы) . Богиня…

М н е м о з и н а. Ничего, Эзоп, ничего, не надо ничего говорить. Ты уже все сказал своей жизнью, ты уже все сказал своим творчеством, и большего, поверь мне, сказать на земле просто нельзя. Теперь за тебя будут говорить твои книги, и ты будешь вечно жить в них для новых и новых поколений читателей, кото­рые будут воспринимать тебя, как современника. По­верь мне, это и есть бессмертие, по крайней мере один из его вариантов.

Э з о п (поднимает голову кверху). Но богиня…

М н е м о з и н а (прикладывает палец к его губам). Тс-ссс! не говори ничего. Не надо слов, мой Эзоп, по­береги силы на завтра, они тебе еще понадобятся для твоего самого последнего слова. Для твоих новых ба­сен, которыми ты напоследок попотчуешь своих пала­чей. Поверь мне, – они будут сыты этими баснями до конца своих дней. Они, эти басни, застрянут у них в горле, и они не смогут проглотить их до тех пор, пока в конце-концов не испустят дух, видя перед гла­зами картину убийства баснописца Эзопа. Они, эти ба­сни, навечно застрянут в глотках глупцов и невежд всех эпох, которые не смогут избавиться от тебя, сколько бы они тебя не казнили. Даже если бы каждый день они казнили поэта, который кричит им в лицо правду, корчась от боли и от собственного несовер­шенства, – даже и тогда они не смогли бы заткнуть всем рот. Ибо пока существуют на свете поэты, я, Мнемозина, богиня памяти, и мои вечные Музы будем диктовать им в тиши бессмертные строки, которые уже никто не сможет забыть. Ты вечен, Эзоп, и о тебе будут помнить всегда!

Э з о п (жалобно). Я немощен, Мнемозина!

М н е м о з и н а. Нет, ты силен, как никто другой. И это неправда, что ты, как та лиса из эзоповой бас­ни, не смог сорвать с лозы свою кисть винограда. Это не так, Эзоп, ибо ты в конце-концов все же сор­вал ее, написав свои бессмертные строки. А все оста­льное: любовь женщин, нормальный человеческий облик, семья, дети, спокойная мещанская жизнь, лишенная бурь и страстей, – оставь все это другим. Не будь слишком жадным, надо же и им, несчастным, иметь хоть что-то, ведь тогда у них не останется вообще ничего. А это, согласись, будет несправедливо.

Э з о п (сквозь слезы). Так ты считаешь, что моя жизнь все-таки удалась, и я все же сорвал с лозы эту про­клятую виноградную гроздь?

М н е м о з и н а (тоже сквозь слезы). Да, мой Эзоп, да, твоя жизнь удалась, и ты, вопреки всему, все же сорвал с лозы эту чертову виноградную гроздь. А потому я удаляюсь с уверенностью, что помогла тебе всем, чем только могла, и полностью сыграла свою роль во­дителя Муз. Мы, мой Эзоп, были достойной парой на этой сцене под названием жизнь. Прощай, и не бойся того, что будет завтра. Любимцу богов не следует бо­яться уже ничего. Будь тверд в своих убеждениях, и боги не оставят тебя никогда!


Целует его в голову, медленно отходит назад, исчезает во тьме .

Э з о п некоторое время стоит на коленях, потом поднимается, и смотрит в ту сторону, куда ушла М н е м о з и н а.

Появляется п и ф и я.


Э з о п (отшатываясь назад). Это ты? Но зачем, для чего смущаешь ты дух баснописца Эзопа? Разве мало тебе того, что завтра меня казнят, что еще хочешь напро­рочить мне ты, черная ведьма?

П и ф и я (зловещим голосом).

Белые мухи,

Черные вороны,

Вейтесь над нами,

Кружитесь в веселье!

Пойте победную песнь

Свету, любви, божеству!

Бог светоносный придет,

Кровью испачкан весь рот,

Смерть осквернителя ждет,

Враг от судьбы не уйдет!

Тянутся нити судьбы,

Прялка чуть слышно жужжит,

Скоро окончится срок,

Кровью умоется бог.

Бог светоносной судьбы,

Бог небывалых затей,

Будут дарованы всем

Радость, печали и смерть.

Белые мухи,

Черные вороны,

Вейтесь над нами,

Кружитесь в веселье!

Пойте победную песнь

Свету, любви, божеству!

Бог светоносный придет,

Кровью испачкан весь рот,

Смерть осквернителя ждет,

Враг от судьбы не уйдет! 

Умолкает, исчезает в темноте.

Э з о п падает на пол, и лежит неподвижно, вытянув вперед руки.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Утро. Ровная площадка в горах рядом с храмом Аполло­на, заканчивающаяся отвесным обрывом. Сбоку слева – новое святилище Мнемозины. Перед храмом треножник, рядом с ним одетая в черное п и ф и я и ж р е ­ц ы в белых хламидах. Вокруг – т о л п а д е л ь ф и й ц е в, среди них Х е р е й и К о р и н н а с неизменной уже царской короной на голове и в таком же царственном одеянии; здесь же – ч л е н ы А р ­е о п а г а. В т о л п е то тут, то там мелькает лицо А п о л л о н а. Среди т о л п ы неподвиж­ная М н е м о з и н а в траурном одеянии, похожая на обыкновенную женщину. Рядом с треножником – зако­ванный в цепи Э з о п и молчаливая с т р а ж а.


П е р в ы й м у ж ч и н а. Смотри-ка, весь город собрал­ся посмотреть на казнь этого нечестивца. Давненько не было у нас такого веселого зрелища. Живем, как мухи, от одной кормежки – до другой, от одной подач­ки, которую выносят нам жрецы Аполлона – до следую­щей, а в перерывах подохнуть можно от скуки. Нет, что ни говори, а хорошо, что к нам приехал этот на­хал, оказавшийся закоренелым преступником. Хорошая казнь на рассвете – это как раз то, что нужно, что­бы немного взбодриться,

В т о р о й м у ж ч и н а. Твоя правда, приятель, живем мы здесь скверно и грязно, обслуживаем заезжих ту­ристов, и ничего, кроме подачек от них, сроду не видим. Разве что бабы какие-нибудь подерутся на рынке, да пифия произнесет свое очередное прокля­тие, которое, впрочем, никто не сможет истолковать, – вот и все здешние развлечения. Для такого темного города, как наш, казнь иностранца – это истинное спасение, хоть и говорят, что после нее нас постиг­нут страшные бедствия.

П е р в ы й м у ж ч и н а. Пусть лучше постигнут бедст­вия, зато немножко взбодримся, и не будем ходить по городу, как сонные мухи,

В т о р о й м у ж ч и н а. Твоя правда, приятель, хоро­шая казнь – это как свежий ветер, подувший с гор, и надувающий паруса неподвижного корабля!

П е р в а я ж е н щ и н а. Ага, попался, голубчик! Сей­час тебя четвертуют и зальют внутренности кипящим свинцом! Будешь знать, как порочить Дельфы перед всей остальной Грецией!

В т о р а я ж е н щ и н а. Да нет, вовсе не четвертуют, а колесуют, а потом повесят на потеху честного на­рода, чтобы помнил, собака, как писать свои наглые байки! Тоже мне, поразвелось грамотных умников, вот они и разъезжают из города в город, да смущают про­стой народ, а сами, поставь их на рынке торговать в рыбном ряду, за целый день не заработают и гроша!

П е р в а я ж е н щ и н а. Да уж, такому умнику обсчи­тать да обвесить кого-нибудь, все равно, что обидеть маму родную. Понастроили университетов, и плодят в них недоносков, а как дойдет дело до драки, да выяс­нения отношений, то никого из них и близко не будет, кроме разве твоей наглой рожи.

В т о р а я ж е н щ и н а. Ах, это у меня наглая рожа?! Да ты на себя посмотри, старая склочница, ведь у тебя, если честно сказать, и рожи-то вовсе нет, а одно сплошное нахальство!

П е р в а я ж е н щ и н а. Это у меня сплошное нахаль­ство? ах ты, змея подколодная, ах ты, шлюха базар­ная! вот тебе, вот тебе, получай, старая перечница!


Молча возятся на земле, стараясь выцарапать друг другу глаза и вырвать как можно больше волос.


К р и к и в т о л п е. Пора начинать! Пора начинать! Солнце уже взошло, а мы еще ничего не увидели! На­чинайте казнь, а не то мы сами казним этого недо­носка!

П р е д с е д а т е л ь А р е о п а г а (поднимая квер­ху руку) . Тише, жители Дельф, тише, всему свое вре­мя. Мы еще не зачитали обвинительное заключение, и пифия еще не произнесла своего очередного проклятия а без этого нельзя казнить человека, пусть он хоть трижды клятвопреступник и богохулец. Быстро, граж­дане дельфийцы, только мухи роятся на тех кусках жирной падали, что получаете вы ежедневно от жре­цов Аполлона. Имейте терпение, и вы дождетесь того, чего так страстно желаете.

Т о р г о в е ц ф и г а м и. Мы желаем справедливости и восстановления попранных прав!

Р а з н о с ч и к в о д ы. Мы хотим, чтобы выскочка получил по заслугам!

П р о д а в е ц п т и ц. Нам не будет покоя, пока этого коротышку не столкнут со скалы. Пока он жив, мы бу­дем чувствовать себя недоносками и лакеями!

С т а р у х а. Смерть собаке! Я сама не своя, пока он здесь еще дышит, я чувствую, что зря прожила жизнь, и не смогу теперь с чистой совестью сойти в преисподнюю!

П р е д с е д а т е л ь А р е о п а г а (добродушно) . Это от того, почтенная женщина, что у тебя, как и у всех остальных, нечистая совесть. Этот заезжий поэт, или, иначе говоря, баснописец, у всех нас пробудил чувство вины. Мы все теперь чувствуем се­бя лакеями и попрошайками, питающимися, как мухи, со стола Аполлона. Нас всех освободит лишь смерть этого наглеца. К счастью, он еще и смертельно оскор­бил Аполлона, и поэтому мы с чистой совестью, не испытывая никакого чувства вины, можем отправить его к праотцам. Этот гордец сам подсказал нам, как нужно действовать.

Г о л о с а в т о л п е. Да, действовать! да, немедлен­но избавиться от нечестивца! Он разбудил в нас чув­ство вины, он лишил нас покоя и сна! Только лишь казнь горбуна сможет вернуть нам прежний покой!

П р е д с е д а т е л ь А р е о п а г а (опять поднимая вверх руку). Ну вот, все и сказано, граждане Дельф: мы казним его потому, что потеряли душевный покой, но казнь эта справедливая, и проводится по закону. Теперь самое время сказать свое слово пифии. (Делает знак рукой.)

П и ф и я (выходя вперед, устремляя пристальный взгляд на Э з о п а, зловещим голосом).

Мир расступается,

Бездна смыкается,

Все возвращается,

Все открывается!

Тьма надвигается,

С жизнью прощается,

Смерть улыбается,

Путник скрывается!

Вижу проклятия,

Вижу заклятия,

Стоны подземные,

Вопль неприкаянный!

Город рассыплется,

Череп оскалится,

Кости появятся,

Люди развеются! 

Падает на землю, и корчится, издавая хрипы и стоны.


П р е д с е д а т е л ь А р е о п а г а. Ну что ж, граж­дане дельфийцы, как всегда, малопонятно, зато впе­чатляюще. Теперь остается только произнести приго­вор. Итак, именем светоносного бога и по решения городского Ареопага, святотатец Эзоп, повинный в бесчисленных преступлениях, о которых нет нужды здесь говорить, ибо они и так всем известны, сбрасывается со скалы в назидание всем остальным!


Ж р е ц ы поднимают вверх руки, и, раскачиваясь из стороны в сторону, начинают тихонько выть.

П и ф и я продолжает лежать на земле.

Возгласы в т о л п е: “Ура высокому Ареопагу!”, “Защитам город от наглых пришельцев!”, “Очистим свою нечистую совесть!”, “Принесем жертву свето­носному богу!”


П р е д с е д а т е л ь. Да будет так! Стража, привести приговор в исполнение!

Х е р е й (бросаясь вперед, обращаясь к т о л п е ). Опо­мнитесь, безумные граждане! Вас постигнет чума, град и потоп. Боги не простят вам этого преступления!

К о р и н н а (присоединяясь к Х е р е ю) . Послушайте меня, рыночную царицу, бывшую когда-то гетерой, а теперь вознесенную так высоко, что сами же вы пок­лоняетесь мне, как богине! Не казните этого челове­ка, он своими баснями превращает шлюх в цариц, и пробуждает в людях уснувшую совесть!

А н т и ф о н т. Ваша заинтересованность в деле, госпо­дин Херей, слишком прозрачна, чтобы жители Дельф испугались страшных прогнозов! Наша пифия вещает куда более страшные вещи!

М е н е к р а т. А ты, рыночная королева, лучше уезжай поскорей со своим коринфским купцом, пока и тебя не арестовали за соучастие в преступлении!

Э з о п (протягивая вперед закованные в цепи руки). Оста­новитесь, граждане дельфийцы, остановитесь! Вы думаете, что со смертью Эзопа вам станет спокойней жить? Вы думаете, что вас освободит моя смерть? Что с ней к вам вновь вернется покой и сон? Вы глубоко ошибае­тесь, жители священного города, ибо, казнив меня, вы будете вечно испытывать чувство вины, которое неза­метно будет вползать в ваши дома, проникая через самую малую щелочку, заползая через одеяло в вашу кровать, и отравляя постепенно ваш мозг до тех пор, пока вы уже не будете годны ни на что; даже на то, чтобы собирать подаяние у жертвенника Аполлона, ро­ясь вокруг него, как разжиревшие мухи. Но вы ни на что не годны уже и сейчас, ибо полностью утратили чувство свободы, променяв его на жизнь низких лаке­ев, пресмыкаясь перед заезжими иностранцами, готовые выполнить любую их прихоть. Вы ведете жизнь презрен­ных червей, и вы обречены в любом случае, независи­мо от того, убьете вы Эзопа, или отпустите.

Г о л о с а в т о л п е. Он насмехается над нами, даже стоя на краю пропасти! Этот злодей упадет сам, и утащит за собой всех нас!

Э з о п. Вы давно уже в пропасти, жители священного го­рода, и все же, если в ваших мозгах осталась хотя бы одна капля разума, не действуйте сгоряча, и не совершайте ошибки, за которую потом придется дорого заплатить. Послушайте лучше басню, которую я сейчас вам расскажу. Кошка поймала петуха и хотела сожрать его под благовидным предлогом. Сперва она обвинила его в том, что он беспокоит людей, когда кричит по ночам, и не дает им спать. Петух ответил, что он это делает им же на пользу: будит их для привычной дневной работы. Тогда кошка заявила: “Но ты еще и нечестивец; наперекор природе ты покрываешь и мать, и сестер”. Петух ответил, что и это он делает на благо хозяев – старается, чтобы у них было побольше яиц. Тогда вскричала кошка в замешательстве: “Так что же ты думаешь, из-за того, что у тебя на все есть отговорки, я тебя не съем?” Басня показывает, господа дельфийцы, что когда дурной человек решит сделать зло, то он поступит по-своему, не под благо­видным предлогом, так в открытую. Не будьте таким дурным человеком, отпустите баснописца Эзопа, он тот петух, который будит вас и всю остальную Элладу, не давая никому проспать час рассвета!

Г о л о с а в т о л п е. Со скалы, со скалы! Нам не нужны нравоучительные истории! Нам не к чему вста­вать слишком рано!

П р е д с е д а т е л ь. Вот видите, господин сочинитель, народ не желает слушать ваши мольбы о помиловании. Вам уже никто не поможет: ни боги, ни жалость, к которой вы призываете! стража, привести приговор в исполнение!


С т р а ж а тянет Э з о п а к обрыву .

Э з о п вырывается, и скрывается в святилище М н е м о з и н ы.


Э з о п (отчаянно) . Убежища, убежища! Прошу убежища у моей покровительницы!


М н е м о з и н а, стоящая в толпе, несколько раз порывается броситься на помощь Э з о п у, но потом возвращается назад, в отчаянии заламывая свои руки.

А п о л л о н, ни от кого не скрываясь, гордо стоит во всем блеске своих золотых волос, торжествующе гля­дя на Э з о п а.


П р е д с е д а т е л ь (глядя на А п о л л о н а) . Нам покровительствует Аполлон, а не богиня памяти, на­шептывающая на ухо безумным калекам свои нелепые ба­сни. Стража, заберите его из святилища!


С т р а ж а выволакивает Э з о п а из святилища, и тянет его к краю обрыва.


Э з о п (умоляюще). Минутку, господа дельфийцы, минутку, жестоковыйные граждане священного города! Всего лишь минутку, во время которой хочу рассказать я вам сме­шную историю. Минутка уже ничего не решит, а вы, че­го доброго, расхохочетесь напоследок, и раздумаете казнить безумного старика. Двое врагов плыли на од­ном корабле. Чтобы держаться друг от друга подальше, один устроился на корме, другой – на носу; так они и сидели. Поднялась страшная буря, и корабль опрокинулся. Тот, что сидел на корме, спросил у кормчего, какой конец корабля грозит потонуть раньше? “Hoc”, – ответил кормчий. Тогда тот сказал: “Ну, тогда мне и умереть не жалко, лишь бы увидеть, как мой враг захлебнется раньше меня”. Так иные люди, господа дельфийцы, из ненависти к ближним не боятся постра­дать, лишь бы увидеть, как и те страдают. Не казни­те Эзопа, отпустите безумного баснописца; боги не простят вам этого преступления, и вслед за ним вы сами пойдете ко дну!

Т о л п а. Скала! Скала! Сбросить его со скалы! Пускай мы скоро пойдем ко дну, зато сегодня увидим цвет твоей крови!

Э з о п (горько, но одновременно и радостно, просветлен­но, отодвигая в сторону с т р а ж у) . Хорошо, гос­пода дельфийцы, хорошо, вы уговорили старого басно­писца. Вы умеете хорошо уговаривать, и у вас беспо­лезно искать милосердия. Вы убиваете меня потому, что боитесь. Вы боитесь своей разбуженной совести, и считаете, что со смертью Эзопа она вновь заснет на долгие годы. Но вы, господа, ошибаетесь, ибо мож­но убить поэта, но нельзя убить то, что он написал. Вам не нужны смешные истории, и вы не хотите смеять­ся, так слушайте же, как смеется Эзоп, сочинивший этих историй больше, чем растет волос на ваших схо­жих с фигами лицах и чем находится крошек на жерт­веннике Аполлона, с которого вы питаетесь, как презренные мухи. Прощай, Мнемозина, прощайте и вы, Музы я ухожу, чтобы вечно остаться с вами!


Начинает смеяться, потом прыгает со скалы.

Смех Э з о п а сначала становится тише, и умолка­ет совсем, но потом начинает звучать все громче и громче, разливается над сценой, зрительным залом и всем миром.

Т о л п а в ужасе корчится, пораженная нестерпимым смехом Э з о п а.

Смех Э з о п а звучит бесконечно.


К о н е ц.


2003


home | my bookshelf | | Лиса и виноград |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу