Book: Голубка



Сергей Могилевцев

Голубка

КОМЕДИЯ

Действие пьесы – это классическая история о пире во время чумы. События происходят в старой даче под названием «Голуб­ка», стоящей над морем на краю высокого утеса. Сваи, поддер­живающие дачу, от времени давно прогнили, и она висит в воз­духе неизвестно на чем. Одним ее обитателям кажется, что на честном слове, другим, что на злости, третьим, – что на люб­ви. Все жильцы старой дачи давно уже съехали, кроме двух се­мей, которые, несмотря на угрозу обрушения и гибели, упорно продолжают здесь жить. Одна из них – это семья известного писателя Сперанского, поселившегося здесь десять лет назад, и мечтающего в тишине и в обстановке античности написать супер-роман. Всем давно ясно, что никакого супер-романа он никогда не напишет, и своей идеей-фикс просто обрекает на гибель своих близких. Все видят, что с дачи надо немедленно съезжать, что гибель близка и неминуема, но, несмотря на это, упорно продолжают здесь жить. Более того, – странное безумие охватывает всех обитателей дачи. Сперанский мечтает о своем супер-романе, его друг и по совместительству лите­ратурный критик Рихтер – о том, как он прославит и роман, и его автора; жена Сперанского изменяет ему с местным чинов­ником, дочь бежит из дома с малознакомым человеком; их сосе­ди, вместо того, чтобы немедленно съехать, заняты лечением от сумасшествия своего абсолютно нормального сына Саши. Кон­чается все застольем во дворе дачи на краю высокого обрыва, и неизбежной катастрофой, которая наконец-то прекращает всеобщее безумие.


С п е р а н с к и й.


Р и х т е р.


В л а д и м и р.


О л ь г а.


М а р и я П е т р о в н а.


К о р е ц к и й.


С а ш а.


В а с и л и с а И в а н о в н а.


А н д р о н о п у л о.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Берег моря. Старая дача на склоне холма.

Вечер. Беседка слева от дачи.

С п е р а н с к и й и Р и х т е р.


Р и х т е р.Вы считаете, что это все же произойдет?

С п е р а н с к и й.Да, я в этом уверен.

Р и х т е р. Вы уверены, или вы знаете наверняка?

С п е р а н с к и й. Наверняка я знаю лишь то, что мы все умрем. Одни раньше, другие позже.

Р и х т е р. И все же, есть ли у вас уверенность наверняка? Или это только ваши предположения?

С п е р а н с к и й. Это не только мои предположения. Так думают многие.

Р и х т е р. Многие просто напуганы, и несут Бог знает что.

С п е р а н с к и й. Если бы они несли Бог знает что, они бы не жили с этим так долго.

Р и х т е р(презрительно). Что это за жизнь, – непрерывно думать все об одном! Так можно сойти с ума.

С п е р а н с к и й. Очень многие так и сделали. Сошли, но претворяются, что они совершенно нормальны.

Р и х т е р. И долго это продлится, как вы считаете?

С п е р а н с к и й. Не так долго, во всяком случае, как думают некоторые.

Р и х т е р. Фактор времени очень важен.

С п е р а н с к и й. Не для всех. Некоторым просто начхать на время.

Р и х т е р. Да, многие живут, как будто они боги. Как будто у них впереди целая вечность.

С п е р а н с к и й. У нас у всех впереди целая вечность.

Р и х т е р. Это очень спорный вопрос.

С п е р а н с к и й. Скорее философский, чем спорный.

Р и х т е р. Вы не философ, вы писатель, зачем вам лезть в философские дебри?

С п е р а н с к и й. Всегда полезно копнуть немного поглубже. В этом мой метод, как литератора.

Р и х т е р. Ваш метод – воспевать природу и красоту, а также людей на фоне этой природы.

С п е р а н с к и й. Мне надоело поверхностное описание. Я жажду копнуть немного поглубже.

Р и х т е р. Вы не боитесь утонуть в глубине?

С п е р а н с к и й. Я надеюсь найти там невероятные тайны. Что-то вроде сокровищ с затонувшего галеона.

Р и х т е р. Вы снова ищите новые формы?

С п е р а н с к и й. Не только формы, но и их наполнение.

Р и х т е р. Вас не устраивает прежнее содержание?

С п е р а н с к и й. Все мы рано или поздно решаем начать новую жизнь.


Оба уходят.

Появляются В л а д и м и р и О л ь г а.


В л а д и м и р. Тебе не холодно? Ты вся дрожишь. (Накидывает ей на плечи пиджак.)

О л ь г а. Нет, мне хорошо. (Оглядывается по сторонам.) Какой чудесный вечер!

В л а д и м и р.И море лазурное, и горы синеют, как шатры неведомых великанов.

О л ь г а. Ты говоришь, как поэт.

В л а д и м и р. Я литератор, я просто так вижу.

О л ь г а. Как мой отец?

В л а д и м и р.Твой отец, – крупный писатель. Мне до него расти и расти.

О л ь г а. В последнее время он стал таким раздражительным.

В л а д и м и р.Он просто ищет новые формы.

О л ь г а. Я знаю, это Рихтер его подбивает. Он уже десять лет паразитирует на творчестве папы.

В л а д и м и р.Рихтер – критик, это обоюдный процесс. Он не может паразитировать. Он, как пчела, опыляющая цветок. Для нормального роста нужен и тот, и другой.

О л ь г а.И все же я его ненавижу!

В л а д и м и р.Ты просто ревнуешь.

О л ь г а. Ревнует пусть моя мать, но ей, кажется, давно уже на все наплевать!

В л а д и м и р. Она тоже собирается уехать отсюда?

О л ь г а. Она уже давно отсюда уехала. Ее присутствие здесь – одна лишь видимость.

В л а д и м и р. Твой отец – человек сильный. Он это переживет.

О л ь г а. Мне кажется, что он единственный, кто не сможет всего этого пережить.

В л а д и м и р. Ты думаешь, что это все же произойдет?

О л ь г а. Я в этом уверена. Как, впрочем, и все остальные.

В л а д и м и р. Все делают вид, что этого никогда не случится.

О л ь г а. Все дрожат, как зайцы в норе, и ждут – не дождутся, чтобы разбежаться в разные стороны.

В л а д и м и р(после паузы).Скоро я уезжаю в Москву. Возможно, через несколько дней.

О л ь г а(пристально смотря ему в глаза). Что ты хочешь этим сказать?

В л а д и м и р. Просто я уезжаю в Москву.

О л ь г а(наигранно, с надрывом). Как просто, – взял, и уехал! Как будто ударил по бильярдному шару. Или съел мороженое с клубникой.

В л а д и м и р. Я давно хотел это сделать.

О л ь г а. Ты совсем не думаешь обо мне.

В л а д и м и р. Я постоянно думаю о тебе.

О л ь г а. Ты только так говоришь.

В л а д и м и р. Мы уедем вместе с тобой.

О л ь г а. А как же отец?

В л а д и м и р. У него есть жена.

О л ь г а. Она ему давно не жена.

В л а д и м и р. Тогда у него есть Рихтер.

О л ь г а. Не говори мне о Рихтере.

В л а д и м и р. Мне кажется, что ему уже никто не поможет.

О л ь г а. Что ты имеешь в виду?

В л а д и м и р. Его поиски новых форм, – он обречен искать их целую вечность. А лучшей вечности, чем здесь, даже и придумать нельзя. Здесь все в одном шаге от вечности.

О л ь г а(зябко передергивает плечами). Ты не поверишь, но временами я думаю точно так же.


Уходят.

Появляются К о р е ц к и й и М а р и я П е т р о в н а.


К о р е ц к и й(пытаясь обнять М а р и ю П е т р о в н у.) Слава Богу, наконец-то мы остались одни! От этого вашего мужа-писателя и его преданного визави не так легко отделаться!

М а р и я П е т р о в н а(шутливо отталкивая его). Не преувеличивайте, Корецкий, он рад будет отделаться и от меня, и от всех нас вместе взятых! Как только засядет за новый роман, так сразу же и позабудет о всех до единого.

К о р е ц к и й(повторяя попытку обнять М а р и ю П е т р о в н у, со смехом.) Но сначала ему надо найти новую форму!

М а р и я П е т р о в н а. Да, форму, а потом за формой и содержание. Это длится семнадцать лет, и ничего принципиально нового я в этом не вижу. Всю жизнь одно и то же, изо дня в день, из года в год. У нас ничего не меняется, мы живем по правилам, установленым в день нашей свадьбы.

К о р е ц к и й. Но теперь все должно измениться.

М а р и я П е т р о в н а. И не надейтесь на это!

К о р е ц к и й. Но это причина глобального, я бы даже сказал – космического характера. Это стихия, и он не может ее игнорировать!

М а р и я П е т р о в н а(насмешливо).Вы в этом уверены?

К о р е ц к и й(протягивая к ней руки). Я уверен только в одном: в моей любви к вам, Мария Петровна!

М а р и я П е т р о в н а. Не смешите меня! Встаньте с колен.

К о р е ц к и й. Вы не понимаете, Мария Петровна, всей серьезности вашего положения! Еще два или три дня, быть может, неделя…

М а р и я П е т р о в н а(считает, про себя).Один день, два дня, неделя… Вы думаете, что все случится так скоро?

К о р е ц к и й(скороговоркой). Так скоро, или не так скоро, это уже не имеет значения! Для вас это значения уже не имеет. Вы, конечно, вправе подумать, что я смешон, и не имею права говорить эти слова. Да, я клерк, я маленький провинциальный чиновник, никому неизвестный, и, может быть, совсем безполезный. Но я люблю вас так, как никогда не будет любить этот свихнувшийся человек. Которому нужны не вы, а некие отвлеченные формы, наполненные не менее загадочным содержанием. Тем более, как вы знаете, он ничего не хочет менять. Повторяю вам, Мария Петровна, еще два-три дня, и никому не нужны будут ни формы, ни то, что в них наливают!

М а р и я П е т р о в н а. В них не наливают, Корецкий, их заполняют отвлеченной субстанцией, называемой писательским вдохновением.

К о р е ц к и й. Тем хуже и для него, и для форм. Я предлагаю вам жизнь простую, быть может, даже примитивную в чем-то. Но это жизнь, а не полет неизвестно куда. Это не падение в бездну, которое может постигнуть вас в любую минуту!

М а р и я П е т р о в н а(вздрогнув, зябко передернув плечами). Падение в бездну? Вы думаете, что конец уже близок?

К о р е ц к и й(убеждено). Если бы я так не думал, я бы здесь с вами не разговаривал. Пойдем, Маша, пойдем, и пусть он летит в тартарары со всеми своими гениальными формами!

М а р и я П е т р о в н а(решительно, словно падая в бездну). Ах, Корецкий, ну как я могу тебе отказать?!


Целуются, потом уходят.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Море, пляж, на краю пляжа эстрада.

У моря, на лежаке, сидят В л а д и м и р и О л ь г а.

Светит луна.

На эстраде, свесив ноги, расположились

С п е р а н с к и й и Р и х т е р.


С п е р а н с к и й(воодушевленно). Вы знаете, Рихтер, я чувствую необыкновенный прилив сил. Все эти десять лет, наполненные надеждой и переменами, вдохновили меня на поиски новых форм. Новое время требует новых форм, Рихтер. О, как мы надеялись, как мы верили в свободу и счастье, какие необыкновенные речи говорили на митингах, вспыхивающих по каждому ничтожному поводу на каждом углу! Нам казалось, что сама свобода, в первоначальном, античном понимании этого слова, пришла к нам из невероятной, тысячелетней дали. Все это толкало меня на поиски нового, еще неведомого доселе способа выражения мыслей. Старые способы, Рихтер, старые формы, вроде повести и романа, давно устарели. Грядут формы новые, более достойные той эпохи, в которой мы с вами живем. Грядет супер – роман, и это будет нечто невиданное и неслыханное до сих пор, такое, чего люди еще не видели. Или видели, но очень давно, в эпоху порядком подзабытой античности. Возможно, это будет поэма в духе Гомера, возможно, что-то еще, но это будет, Рихтер, обязательно будет! Сам воздух этих античных мест толкает меня на подвиг, сравнимый, возможно, только лишь с покорением Трои. Да, милый мой друг, только лишь Трои, и никак не меньше, поверьте уж старому сочинителю, нюхом учуявшему приход новой литературы! (Блаженно улыбается, раскидывает в стороны руки, сощурившись, разглядывает луну.)

Р и х т е р(робко). Но ведь вы знаете, что…

С п е р а н с к и й(недовольно перебивая). Да, знаю, знаю! Но какое отношение имеет это к моим поискам!? Знаете, Рихтер, когда приходит время великих свершений, когда рушатся империи и государства, когда целые народы срываются с насиженных мест, и устремляются в поисках счастья в другие страны, – тогда, Рихтер, все неизбежно падает в бездну, и остановить это уже нельзя. Живущие в эпоху перемен, мой друг, живут над бездной, которая однажды непременно разверзнется. Все мы в итоге провалимся в тартарары, но до этого споем свою последнюю песнь, и эта песнь будет прекрасна!


Р и х т е р молчит, не зная, что возразить.

Подходят В л а д и м и р и О л ь г а.


О л ь г а. Папа, я уезжаю с Владимиром.

С п е р а н с к и й. Куда, голубка моя?

В л а д и м и р(решительно). Мы едем в Москву. (Волнуясь.) Поймите меня правильно: я литератор, мне двадцать пять лет, и я еще ничего не успел написать. Так, маленькие рассказики, мелкий и дешевый успех в местных провинциальных газетах. Провинция душит меня, я здесь задыхаюсь. Я не вижу поэзии там, где ее видите вы. Мне нужен простор, нужна перспектива, новая точка для приложения своих сил. Я чувствую, что способен гораздо на большее, я жажду новых встреч и новых больших впечатлений. Мне необходимо кругосветное путешествие, такое, которое бы перевернуло меня всего с головы и до ног. Я не такой, как вы, я не вижу поэзии в этом провинциальном заброшенном городишке. Я не ищу новые формы, я чужд гигантизма и мессианства. Я не верю, что на болоте можно создать что-то великое. И, кроме того, есть причина иного порядка, и вам о ней прекрасно известно. Отпустите Ольгу со мной, не дайте ей погибнуть вместе со всеми. Неужели вы не чувствуете, как все здесь незримо падает в бездну?!

С п е р а н с к и й(снисходительно). Ну-ну, друг мой, не надо драматизировать события. Там, где бездна, там и глубина, – вам, как литератору, это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было. В большом падении заключено много поэзии. В бездне можно прозреть то, чего не увидишь на ровном месте. Впрочем, я вас понимаю, – вы молоды, и вам необходимы новые впечатления. А Ольга… Ну что же, – берите ее с собой! Летите, мои дорогие, летите, но помните, что подлинная глубина именно здесь, у этих священных вод, у этих брегов, по которым некогда ступала нога Овидия. Летите, но знайте, что в конце-концов вы возвратитесь сюда, к этой, как вы выражаетесь, бездне, и тогда, возможно, все повторится сначала. Тогда, возможно, вы вновь взрастите здесь белокрылую птичку, и новый мальчик, марающий перо в склянке с чернилами, вновь соблазнит ее честолюбивыми планами!

О л ь г а(подскакивая к С п е р а н с к о м у, целуя его.) Ах, папа, как я люблю тебя за твою доброту!


Убегает вместе с В л а д и м и р о м.


С п е р а н с к и й(глядя им вслед). Ну вот, полетели, белые птицы! У них все впереди, а нам, как старым сычам, век сидеть в прогнившем гнезде!

Р и х т е р. Слишком прогнившем, Сперанский, слишком прогнившем!

С п е р а н с к и й(добродушно). Ну-ну, не надо повторять без конца избитую истину, она от этого не становится более свежей. Взгляните-ка лучше на эту луну, которой плевать на все: и на мои поиски новых форм, и на ваши поиски во мне неких загадок, которые, если честно признаться, ничто иное, как глупость и суета. Нет во мне, Рихтер, ни загадок, ни большого таланта, и вы это знаете лучше других. Я кропаю целых семнадцать лет, и за это время не создал ничего выдающегося, такого, что затронуло бы читателя больше, чем первый солнечный луч, пробившийся в комнату сквозь плотную занавеску, или капля росы, сбегающая по листу на влажную землю. Я провинциальный писатель, мой друг, и за пределами этой провинции обо мне решительно никому неизвестно. Я звезда первой величины на местном ублюдочном небосклоне, подобном закопченному оконцу в курной крестьянской избе. На таком закопченном пространстве не может возникнуть что-нибудь по-настоящему яркое. И мы, мой друг, навеки связаны единой веревочкой. Я вечно кропаю, а ты вечно исследуешь мое бездарное творчество. Мы две клячи, навеки впряженные в одну постылую вагонетку. Мы труженики в одной угольной шахте, из которой нам не выбраться до конца своих дней. Нас может спасти только провал, который откроет нам новые горизонты. Тогда, возможно, я напишу что-нибудь гениальное, открыв неожиданно новые формы, а ты прославишь меня, как нового гения. Нас с тобой спасет только лишь катастрофа. Мы или погибнем, или обретем второе дыхание. Бездна, друг Рихтер, это наша надежда!

Р и х т е р(отшатываясь от него). Ты сумасшедший, Сперанский! Ты гибнешь сам, и хочешь утащить в бездну меня!

С п е р а н с к и й(равнодушно, глядя на луну). Извини, друг, но это реальность, такая же, как эта луна, для которой, повторяю, все равно, кто мы такие: гении, или ничтожества, погрязшие в мелочи и пустоте повседневности.

Р и х т е р(спрыгивая с эстрады). Нет, извините, но это все слишком серьезно! Ваше упрямство ставит под удар и меня, и вашу семью; хорошо еще, что хоть Ольга наконец-то уедет куда-то. Но как быть с вашей женой, вы ведь и ее тянете в бездну!

С п е р а н с к и й(отмахиваясь). Поверьте, мой друг, ей решительно все равно, куда я падаю, и падаю ли я куда-то вообще. Она одинаково мужественно перенесет и мое падение, и мое неожиданное спасение. Таковы, впрочем, все женщины, и я ее в этом ни капли не осуждаю. Кстати, вы не знаете, куда она делась?

Р и х т е р. Пойду поищу, а заодно и немного пройдусь.


Уходит.

С п е р а н с к и й остается один.

Лунный свет. По пляжу, ковыляя, бредет

А н д р о н о п у л о. Он сильно пьян.


А н д р о н о п у л о(останавливаясь напротив С п е р а н – с к о г о). Все сгнило и превратилось в труху. Я сам видел. Андронопуло не какой-нибудь безмозглый дурак, он сам все все видит и пробует на язык. Повторяю вам, – все опоры прогнили, и мы с вами повисли в воздухе, как мотыльки. Нет, не как мотыльки, а как голуби в голубятне. Вы понимаете, о чем я говорю? Андронопуло всегда говорит то, что видит. Он сам все щупает и пробует на язык. Скоро всех нас пощупают и попробуют на язык. Там, в воде, где ходят стаями хищные рыбы. Вы не видели случайно моего Сашку? Не видели? И Василиса Ивановна тоже не видела. Никто не видел нашего Сашку. Наверное, он опять пошел встречать последний троллейбус. Пойду и я, а вы тут пока посидите. Может быть, вернется Мария Петровна. Она тоже, наверное, пошла кого-то встречать. (Пьяно смеется.) Андронопуло не обмануть, он видит, что все прогнило и превратилось в труху.




Уходит.


С п е р а н с к и й(после паузы). Что он там такое говорил про Машу? Как странно, но отсутствие жены тревожит меня больше, чем отъезд дочери. Пойду и я к троллейбусной станции, в эту ночь все равно не уснуть.


Уходит.

Свет луны. Появляется О л ь г а. Подходит к эстраде,

садится на освободившееся место.


О л ь г а(некоторое время молча глядит на луну). Я чувствую необыкновенную легкость. Как птица, парящая высоко над землей. Как белый голубь, покидающий родное гнездо, свитое на краю седого утеса. Как голубка. Я голубь. Я голубка, вынужденная улетать далеко-далеко. Туда, где все еще неизвестно, все дышит тайной и закрыто неведомыми горизонтами. Я лечу к неведомым горизонтам, и знаю, что это правильно, потому что в гнезде оставаться нельзя. Гнездо скоро рухнет в пучину, и от него не останется ничего, кроме перьев и пуха на краю мрачной скалы. Кроме мокрого следа, который вскоре смоет волнами. Я кружу над водою, я издаю призывные крики, но никто на них не обращает внимания. Такое ощущение, что все заранее смирились с бедою. Все словно бы специально желают погибнуть, и этим доказать что-то важное, то, что, живя жизнью обычной, они доказать никогда не сумеют. (Задумывается). Как странно, но папа у меня совсем не спросил, собираемся ли мы с Владимиром пожениться. Ему, наверное, все равно. Или, может быть, он действительно хочет, чтобы я улетела. Как голубь. Как голубка, покидающая родное гнездо.


Некоторое время сидит молча.

Свет луны. Появляется С а ш а.


О л ь г а. Где ты был, Саша?

С а ш а.Я встречал последний троллейбус.

О л ь г а. Ты верен себе.

С а ш а. Я всегда верен себе.

О л ь г а(помолчав). Да, я это знаю. Ты знаешь, Саша, я уезжаю.

С а ш а. Нет, ты не уезжаешь, – ты улетаешь.

О л ь г а(удивленно). Откуда ты догадался?

С а ш а.Я знаю о тебе все.

О л ь г а. Ты не можешь знать обо мне все.

С а ш а(упрямо). Нет, я знаю о тебе все. Я знаю, какого цвета у тебя глаза, какие песни ты поешь по утрам, и какой помадой ты мажешь губы. Я даже знаю, сколько родинок у тебя на спине, и какой они формы, – там, под левой лопаткой, где сама ты не можешь увидеть.

О л ь г а(после паузы). Ты влюблен в меня, Саша?

С а ш а. Нет. Просто ты мне очень нравишься. Иногда. Тогда, когда не хочешь никуда уезжать. Особенно с этим Владимиром. (Отрывисто.) Не верь ему, Оля, он обманет тебя! Я знаю таких, они способны только срывать цветы.

О л ь г а(смеется). Что-что срывать?

С а ш а. Цветы. Цветы наслаждения. Он натешится, и бросит тебя.

О л ь г а(тихо). Ты хочешь, чтобы я осталась?

С а ш а. Нет не хочу.

О л ь г а. Почему?

С а ш а. Ты сама знаешь, почему. Потому что тогда ты погибнешь.

О л ь г а. Так что же мне делать?

С а ш а. Не знаю. Я вообще уже с некоторых пор ничего не знаю и не понимаю вокруг.

О л ь г а(с любопытством). А зачем ты каждый вечер встречаешь троллейбус?

С а ш а. Последний? Я не знаю, зачем. Возможно, я хочу встретить там человека, который бы мне все объяснил. Почему за весной приходит лето и осень, почему у тебя на спине родинка в форме звезды, и почему я не могу с тобой уехать отсюда. (Доверительно.) Знаешь, они считают меня сумасшедшим.

О л ь г а. Кто?

С а ш а. Мать, и этот Андронопуло, ее новый муж. Он каждый день залезает на утес, и смотрит на сваи, которые поддерживают в воздухе дачу.

О л ь г а. И что же он там увидел?

С а ш а. Он говорит, что сваи совсем прогнили, и дача держится неизвестно на чем. На честном слове, или на злости.

О л ь г а. Это, Саша, давно всем известно. Это тайна полишинеля.


Появляется В а с и л и с а И в а н о в н а.


В а с и л и с а И в а н о в н а. Где ты был, Саша, опять встречал свой последний троллейбус?

С а ш а(тихо). Да, мама, я опять встречал свой последний троллейбус.

В а с и л и с а И в а н о в н а(всплескивая руками). О Боже, Саша, но почему именно последний троллейбус; почему не первый и почему не второй? Ты болен, Саша, тебе надо делать электрошоковую терапию. Я не вижу, Саша, иного выхода. И профессор из области думает то же самое.

С а ш а(так же тихо). Как скажите, мама, вам с профессором, конечно, виднее.

В а с и л и с а И в а н о в н а(обращаясь не то к луне, не то к небесам). О Господи, Саша, нам с профессором, конечно, виднее! Но ведь после электрошоковой терапии ты станешь совсем другим человеком, и тебя придется возить на коляске. А я не хочу возить тебя на коляске, я хочу видеть тебя молодым и здоровым. Одно слово, Саша, одно лишь только твое слово, и не будет ни электрошока, ни областного профессора. Ну хочешь, я стану перед тобой на колени!? (Падает на колени.)

С а ш а(все так же тихо). Я не могу сделать этого, мама. У меня остался только этот троллейбус, все остальное вы у меня уже отобрали.

В а с и л и с а И в а н о в н а(вскакивая с колен, хватая Сашу за руку). Что мы у тебя отобрали, мерзавец! Нет, ты мне немедленно обьясни, что мы такое у тебя отобрали? (Тянет С а ш у домой.)

С а ш а(увлекаемый В а с и л и с о й И в а н о в н о й). Я не могу объяснить этого, мама.


О л ь г а остается одна.

Светит луна. Над морем стоит тишина. О л ь г а некоторое время сидит на эстраде, а потом прыгает вниз, и медленно идет в сторону дачи, пока тьма не поглощает ее.

Появляется С п е р а н с к и й. Он неуверенно бредет по пляжу, не разбирая дороги. Навстречу ему из темноты выходит М а р и я П е т р о в н а. Волосы ее растрепаны, она явно пьяна.


С п е р а н с к и й(удивленно глядя на М а р и ю П е т р о в н у). Маша, это ты? Где ты была? Ответь мне, Маша, прошу тебя, не молчи!

М а р и я П е т р о в н а(улыбаясь С п е р а н с к о м у). А, это ты! Какой чудный вечер, не правда–ли? И это море, и эта луна, все такое тихое и не слышно ни звука. (Неожиданно смеется.) Ты искал меня, милый?

С п е р а н с к и й(трясет ее за плечи). Опомнись, Маша, ты ведь мать взрослой дочери! Ответь мне, Маша, где ты была? Я искал тебя по злачным местам, я оббегал весь город, и один Бог знает, что пережил!

М а р и я П е т р о в н а(удивленно). Ты искал меня по злачным местам? Но зачем, милый, зачем ты это делал?

С п е р а н с к и й(отчаянно). Потому что я люблю тебя, Маша! Потому, что ты мать взрослой дочери. Потому, что ты мне изменяешь.

М а р и я П е т р о в н а(удивленно). Я? Тебе изменяю? Но это, милый, совсем не так, это неправда, ты не должен верить таким небылицам. Пойдем, милый, домой, пойдем, уже поздно, а завтра утром тебе обязательно надо написать что-нибудь гениальное. (Берет С п е р а н с к о г о под руку, и, нетвердо ступая, ведет его в сторону дома.) Ах, милый, ну что за луна сегодня, и этот свет, все от него, и все скоро пройдет.


Оба уходят в тень.

Пляж пустой и залит лунным светом.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Ночь. Пляж. Светит луна.

На эстраде А н д р о н о п у л о и К о р е ц к и й

возятся с занавесом.

Напротив эстрады, на пляже, в беспорядке расставлены

несколько стульев, на которых сидят С п е р а н с к и й,

Р и х т е р и М а р и я П е т р о в н а.

За эстрадой шум и движение.


М а р и я П е т р о в н а. Что это за странная идея – устраивать представление ночью?

Р и х т е р. Это все Владимир придумал.

С п е р а н с к и й. Не ночью, а в полночь, это большая разница.

М а р и я П е т р о в н а. Почему большая разница?

С п е р а н с к и й. Потому что в этом заключен большой смысл. Полночь означает перелом, переход от света к тьме, падение в бездну, из которой, возможно, уже не удастся вырваться.

Р и х т е р. Или как переход от бодрствования – ко сну. Никогда не знаешь заранее, проснешься ты утром, или останешься витать в мире снов. В мире призраков и вечных иллюзий. Который, очевидно, и есть то, что мы называем смертью.

М а р и я П е т р о в н а. Не нравятся мне эти мысли. Все это звучит как-то фатально.

Р и х т е р. Это опять же задумка Владимира. Он ведь тоже писатель, и тоже ищет новые формы. Он хочет, чтобы стихии природы, день, ночь, близость моря и безмолвие полночи участвовали в сегодняшнем представлении.

М а р и я П е т р о в н а(С п е р а н с к о м у). А что это за пьеса, о чем в ней говориться?

С п е р а н с к и й(небрежно). Так, безделица. Пьеса о переломе в жизни писателя. Впрочем, все это известно исключительно со слов автора. Нам он пьесу свою не читал. Возможно, он написал сам о себе.

М а р и я П е т р о в н а. О переломе?

С п е р а н с к и й. Да, о переломе, который неизбежно приходит к любому из нас. Который неизбежно ставит перед нами все те же вопросы, волнующие людей во все времена: «Быть или не быть?», «Любить, или не любить?», «Уходить или остаться еще немного?». Впрочем, потерпи, скоро мы все сами увидим.


Из-за эстрады доносятся возбужденные голоса В л а д и м и р а, О л ь г и и В а– с и л и с ы И в а н о в н ы.


М а р и я П е т р о в н а(удивленно). И Василиса Ивановна там играет?

Р и х т е р. А как же, она здесь, по слухам, главное действующее лицо. Владимир и Ольга исключительно на вторых ролях, для придания колорита главной фигуре.

М а р и я П е т р о в н а. Она что, играет мужчину? Вы говорили, что пьеса о переломе в жизни мужчины.

С п е р а н с к и й. Я говорил, что пьеса о переломе в жизни писателя. Василиса Ивановна играет писателя.

М а р и я П е т р о в н а. Как так писателя?

Р и х т е р. Очень просто: писателя-мужчину, занятого поиском новых форм. Неужели женщина не может играть писателя?

С п е р а н с к и й. И не искать новые формы?

М а р и я П е т р о в н а(она сбита с толку). Разумеется, может. Однако все это, повторяю, очень странно.

С п е р а н с к и й. Потерпи еще немного, и все поймешь.

(Начинает хлопать в ладоши.)


Р и х т е р и М а р и я П е т р о в н а присоединяются к нему, и тоже начинают хлопать в ладоши.


Р и х т е р(кричит). Музыка, музыка! Полночь пробила, просьба начинать представление!


Из-за занавеса поочередно показываются испуганные головы О л ь г и, В л а д и м и р а и В а с и л и с ы И в а н о в н ы, потом исчезают. Слышится возбужденный шепот.

К о р е ц к и й и А н д р о н о п у л о уходят с эстрады и присоединяются к з р и т е л я м.

Занавес открывается.

На сцене, за письменным столом, рядом с горящей свечой, с пером в руке, перед склянкой с чернилами и кипой белых листов В а с и л и с а И в а н о в н а в просторном белом балахоне, спадающем до самой земли и закрывающем ноги. На голове у нее лавровый венок.


В а с и л и с а И в а н о в н а(завывая, глядя на луну). О поиски новых форм! О нелегкая доля быть современным писателем! О вы, Байрон, Шекспир и Пушкин, о ты, божественный Гомер! Все вы, мои собратья-писатели! Я занят теми же поисками, которыми занимались и вы! Как и вы, я страдаю в безмолвной полночи, и тщетно обмакиваю перо в склянке с густыми чернилами, ожидая, когда же ко мне придет вдохно­вение!


Яростно опускает перо в чернила.


Я жду тебя, о божественное вдохновение! Я ловлю твой приход, и готов измарать кипу листов бумаги в предвкушении тайных, невероятных открытий! Я знаю, что должен создать нечто новое, такое, чего люди не видели еще никогда. Написать супер-роман, который прославит меня не меньше, чем Пушкина, или Толстого. О приди же ко мне, мой супер-роман, плод моих бессонных ночей и награда за мои непрестанные поиски. О придите ко мне, бессмертные Музы, и при­несите на блюдечке этот супер-роман, который поставит меня рядом с известными именами! Рядом с Гоме­ром, Пушкиным и Шекспиром!


Вздымает руки вверх, призывно глядя на луну.

Появляются В л а д и м и р и О л ь г а, одетые Музами. Они в таких же длинных, ниспадающих до зем­ли, балахонах; на головах у них лавровые венки, а за спиной белые крылышки.


В л а д и м и р(строго). Ты звал нас, несчастный?!

В а с и л и с а И в а н о в н а(радостно). О, Музы, великие Музы! Вы вняли моим страстным призывам!

О л ь г а(строго). Кто это ничтожество?

В л а д и м и р(небрежно). Так, местный писака, мечтает написать супер-роман.

О л ь г а. Он что, совсем спятил?

В л а д и м и р. Похоже на то. Мечтает стать вровень с Гомером.

О л ь г а. Он что, хочет ослепнуть? Он разве не знает, что великий Гомер был ослеплен, чтобы видеть то, чего не видно другим?

В л а д и м и р. Куда там, он на это не пойдет ни за что. Он и рыбку выудить хочет, и ноги боится в пруду замочить.

О л ь г а(презрительно). Я так и знала! Он недостоин божественной милости. Он недостоин помощи Муз!

В а с и л и с а И в а н о в н а(падая на колени). О Музы, сжальтесь, не бросайте меня!

В л а д и м и р. Да замолчи ты, несчастный писака! Кропай себе потихоньку бездарные сочинения, и не вы­зывай к себе тех, чьей помощи недостоин! Запомни – ты никогда не напишешь свой супер-роман! Музам на тебя наплевать!

О л ь г а(беря за руку В л а д и м и р а). Пошли, под­руга, не будем терять время на это ничтожество!

В л а д и м и р. Пошли, подруга!


Удаляются, взявшись за руки.

Все аплодируют, кроме С п е р а н с к о г о.


С п е р а н с к и й(вскакивая). Нет, это подлость! Это фарс, это недостойно пера гуманиста! Как низко, как невероятно низко, и с каким подлым подтекстом!

М а р и я П е т р о в н а. Сперанский, опомнись, о чем ты говоришь? Пьеса хорошая, и мне очень понравилась. Такое ощущение, что написано о хорошем знакомом. О ком-то, с кем видишься каждый день.

С п е р а н с к и й. Маша, и ты туда же! Вам хочется на­до мной посмеяться! Вы все сговорились, и вместо хо­рошей пьесы, вместо сцен, действительно отражающих поиск художника, подсунули мне эту гадость! Да, я ищу! Ищу постоянно, дожив уже до седых волос! Но разве в этом моя вина? Разве я виноват в том, что современная литература находится в тупике? Зачем же так жестоко и несправедливо?!


Уходит, опрокинув стул.

В а с и л и с а И в а н о в н а, до этого стояв­шая на сцене, спускается вниз.

Из-за эстрады выходят В л а д и м и р и 0 л ь г а.


О л ь г а. Мама, что с папой? Он, кажется, сильно расст­роился!

В л а д и м и р(сконфуженно). Извините, Мария Петровна, мы только хотели слегка подшутить.

М а р и я П е т р о в н а. Ничего, ничего, он просто очень впечатлительный последнее время.

В а с и л и с а И в а н о в н а(стягивая с себя бала­хон). Никогда больше не буду актрисой! Неблагодар­ная профессия, и обозвать могут ни за что, ни про что!

Р и х т е р(смеется). Это потому, что вы играли мужчину. Надо было играть женщину!

В а с и л и с а И в а н о в н а. Нет, все равно, больше в актрисы меня не заманите. Андронопуло, пойдем, братец, домой!(Оглядывается по сторонам.) И Саша опять куда-то пропал. Придется все-таки везти его в область к профессору!


Уходит вместе с А н д р о н о п у л о.


О л ь г а(переглядываясь с В л а д и м и р о м). Мы тоже, мама, пойдем.


Уходят.


Р и х т е р.Пойду и я, успокою Сперанского. А сцена, ей-ей, была хороша!


Уходит.

М а р и я П е т р о в н а и К о р е ц к и й ос­таются одни.


К о р е ц к и й.Твой муж – форменный псих! Я об этом всегда говорил.

М а р и я П е т р о в н а. Ты же знаешь, над ним тяго­тит эта проблема.

К о р е ц к и й.Над нами всеми тяготит эта проблема.

М а р и я П е т р о в н а. Ему тяжелей, чем другим. Он чувствует глубже и тоньше.

К о р е ц к и й.Не только у него есть душа.

М а р и я П е т р о в н а. Ольга с Владимиром могли быть поделикатней. Он узнал себя в аллегории.

К о р е ц к и й. Ничего, пусть посмотрится в зеркало!

М а р и я П е т р о в н а. Зеркало уж больно злое се­годня.

К о р е ц к и й(притягивает ее к себе). Маша, оставь его, умоляю, оставь! Ты же видишь, он не желает смотреть правде в глаза!

М а р и я П е т р о в н а(слабо обороняясь). Я прожила с ним семнадцать лет!

К о р е ц к и й.Он губит и себя, и всех вас!

М а р и я П е т р о в н а. Ему сорок два, и он все еще большой ребенок.

К о р е ц к и й(целуя ее). Маша, прошу тебя, сделай вы­бор! (Тянет ее за руку.)

М а р и я П е т р о в н а. Если бы это было так просто!


Уходят.

Появляется С а ш а, с интересом осматривает эстра­ду, на которой стоит стол с кипой бумаг, пером и склянкой чернил, потушенную свечу, брошенные ря­дом балахоны, лавровые венки и крылышки Муз.


С а ш а(опускаясь на стул, задумчиво). Я люблю, но ни­когда не буду ей обладать. Скоро я вообще ничем не смогу обладать. Мне сделают электрошок, и мама будет возить меня на коляске. oна будет жаловаться соседкам на рынке, и те будут ее за это жалеть. А меня обзывать маленьким идиотом. (Задумчиво, после пау­зы.) Я тоже птица, и тоже хочу улететь, только не знаю, куда.


Встает, и уходит.

Пляж пустой и залит лунным светом.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Двор дачи. Вблизи, на фасаде, полуобвалившаяся, по­росшая травой, в овальной гипсовой раме надпись: «Голубка». На второй этаж ведет металлическая лест­ница, на нем балкон с несколькими проросшими дере­вьями. Фасад дачи старый, покрытый трещинами, кров­ля из жести, сбоку островерхая башенка. Во дворе большое миндальное дерево. Склон холма также порос деревьями и кустарником. Внизу видно море. Двор отгорожен от остального пространства решетчатыми воротами, в них калитка. Во дворе стол и несколькостульев; посередине, над обрывом, скамейка; справа флигель, возле него тоже скамейка.

Вечер.

За столом С п е р а н с к и й и Р и х т е р.

С п е р а н с к и й давно остыл, он добродушен, расслаблен, настроен на философский лад.


С п е р а н с к и й(разливая вино). Жизнь, Рихтер, пре­красна, а порой даже и удивительна. Причем настоль­ко, что все мелочное и суетное внезапно исчезает куда-то, и взору открываются такие прекрасные дали, что дух захватывает от величия Божьего замысла. Мы, Рихтер, козявки и ничтожная тля перед грандиознос­тью мироздания, мы отжили свое и скоро уйдем. Мы допотопные монстры, ископаемые чудовища, уже давно спевшие свою последнюю песнь. Нам в спину дышат другие, молодые и рьяные, которые допоют то, что не допели мы, и допишут то, что мы только задумали.



Р и х т е р(прихлебывая вино). Но зачем же так мрачно? Зачем записывать себя в ископаемые?

С п е р а н с к и й. Потому, что это свершившийся факт. Я вот вспылил, обиделся на этого мальчика, вывевшего меня в своей пьесе эдаким идиотом. А ведь я и есть идиот, Рихтер! Мои поиски новых форм не что иное, как бессилие старости, которая боится рьянос­ти молодых и устраивает по этому поводу безобраз­ные сцены. А ведь будущее за ними, будущее за этим мальчиком, приставившим мне к носу беспощадное зер­кало. Это он напишет супер-роман, попутно похитив мою дочь, и попутно же посмеявшись над моей немощью и бессилием.

Р и х т е р. Он всего лишь автор одной простенькой пьес­ки. Быть может вашу дочь он и похитит, но насчет супер-романа еще ничего неизвестно. Вы еще молоды и полны сил, и вам еще многое по плечу.

С п е р а н с к и й. Нет, Рихтер, я глубокий старик. Внутри я весь выгорел и подернулся пеплом. Мы оба с тобой такие: колоссы на глиняных ногах. Как та империя, которая недавно рухнула, и к которой мы оба с тобой принадлежали.

Р и х т е р(возражая). Мы оба боролись против нее.

С п е р а н с к и й. Не возражай, Рихтер, это было все наносное: наша борьба, наши митинги, сборы подпи­сей, речи и хождение на демонстрации. Мы рождены там, в недрах тысячелетней империи, мы такие же монстры, как и она. Произошла смена геологических эпох, Рихтер, сдвиг глубинных пластов, влекущий за собой землетрясения и катаклизмы. Наша эпоха безвозвратно ушла. Рождается новый день, чистый и светлый, и нам в этом дне места, увы, не будет!

Р и х т е р. Неужели не будет?

С п е р а н с к и й. Нет, друг мой, не будет. Мы люди заката, мы участники грандиозного катаклизма, по­ложившего конец старому царству. Рождается царство новое, и жить в нем предстоит молодым: Владимиру, Ольге, этому бедному Саше, который в новом царствии обязательно встретит свой последний троллейбус. И, поверь, эта встреча будет прекрасна!

Р и х т е р. Неужели все так мрачно?

С п е р а н с к и й. И мрачно, и прекрасно одновременно! Мы присутствуем при финале замечательного спектак­ля, но этот спектакль закончился, зажегся яркий свет, отгремели аплодисменты, и пора уходить по домам. Но завтра начнется новый спектакль, новое, невиданное и неслыханное представление, билеты на которое, увы, нам уже не достанутся!

Р и х т е р. Вы в этом уверены?

С п е р а н с к и й. Да. Уверен. В этом спектакле все будет другое. Совсем не то, с чем жили мы. Потухнет свет, упадут тяжелые занавеси, и на сцене откроют­ся такие потрясающие виды, которые затмят все, что было до этого. Чудесные здания, прекрасные города, чистые, одухотворенные лица, – вот, что будет там! Это будет мир без войн и насилия. Это будет идеаль­ное общество, о котором веками мечтали лучшие умы человечества! Вот, Рихтер, вот (показывает на море), вот закат нашей с тобой жизни, вот этот занавес, ко­торый завтра поднимется для кого-то другого!


Стоят, обнявшись, со стаканами в руках, на краю утеса, и смотрят в сторону моря.

На втором этаже раздаются крики. На балконе появля­ется В а с и л и с а И в а н о в н а, она тащит за собой огромный тюк с вещами.


В а с и л и с а И в а н о в н а(стаскивая вещи по лес­тнице во двор). Все, хватит, сил моих больше нет! Не хочу жить в голубятне! Все жильцы давно съехали, остались одни полоумные. Ну эти-то (показывает на Р и х т е р а и С п е р а н с к о г о), эти по­нятно, что здесь делают. Им нужна глубина, они ее и получат. Пойдут рыбам на корм. Но что здесь де­лаю я, вот в чем вопрос? (Кричит.) Андронопуло! Андронопуло!


На балконе появляется А н д р о н о п у л о.


В а с и л и с а И в а н о в н а. Андронопуло, решено, съезжаем немедленно! Все уже съехали, съедем и мы. Тащи вещи вниз, что под руку подвернется, то и та­щи! Нам еще жить и жить, нам рыбам на корм идти рано. (Проверяет содержимое тюка с вещами.)

А н д р о н о п у л о. Хорошо, Василиса Ивановна, съез­жать, так съезжать!(Уходит с балкона в комнату.)

В а с и л и с а И в а н о в н а(кричит). Андронопуло!

А н д р о н о п у л о(выходит на балкон). Я здесь.

В а с и л и с а И в а н о в н а. Андронопуло, ты не знаешь, где Саша?

А н д р о н о п у л о(разводит руками). Не знаю, Васи­лиса Ивановна. А мебель, Василиса Ивановна, пожа­луй, через балкон не пройдет. Буфет, пожалуй, при­дется опускать из окна.

В а с и л и с а И в а н о в н а(кричит). Какой буфет, какое окно? Ты что, Андронопуло, совсем спятил? Вы что, хотите меня до судорог довести? Один буфет через окно хочет спускать, другой, наверное, опять ушел на остановку троллейбуса. Нет, Андронопуло, все отменяется. Завтра же едем в область к профессору, и пусть делает этому чокнутому электрошоковую терапию! Или я, или он, другого выхода нет! А вещи и буфет пусть пока подождут. (Затаскивает тюк с вещами обратно по лестнице вверх.)

А н д р о н о п у л о. Как скажите, Василиса Ивановна. А все же лучше съехать сегодня, а то все сваи прогнили, и дача висит неизвестно на чем.


Оба уходят внутрь дома.

С п е р а н с к и й и Р и х т е р, обнявшись, продолжают стоять на вершине утеса.

Во двор через калитку заходят В л а д и м и р и

О л ь г а.


О л ь г а. Папа, извини нас за нашу глупую выходку!

В л а д и м и р. Ей-Богу, это была невинная литературная шутка.

C п е р а н с к и й(оборачиваясь). Нет, нет, это была не шутка. Это, дети мои, было страшное зеркало, в которое вы заставили меня посмотреться. И правильно сделали, ибо в конце-концов приходит момент, когда человек должен увидеть свое собственное лицо. Многие, к сожалению, не делают этого никогда.

О л ь г а. Так ты прощаешь нас?

С п е р а н с к и й. Прощаю.

В л а д и м и р. И не сердитесь?

С п е р а н с к и й. И не сержусь.

Р и х т е р. Очень благородно, Сперанский, с твоей сто­роны, но сам я, как критик, хотел бы добавить, что пьеса ваша, молодой человек, слишком сыра. Собст­венно говоря, это не пьеса, а некая сцена, до пье­сы ей еще расти и расти. С таким сырым материалом вам в Москве не пробиться. Может быть, вам лучше начать в провинции?

В л а д и м и р. Нет, все уже решено, скоро мы уезжаем. А что касается до достоинств пьесы, то я с вами полностью солидарен: это вовсе не пьеса, а некая сцена, и она, безусловно, слаба.

С п е р а н с к и й. Все, все, хватит литературных разборов! Все уже сказано, и ничего изменить уже не­возможно. Летите, дети мои, летите, а мы пока по­любуемся на чудесный закат! (Опять обнимает Р и х ­т е р а, и увлекает его к обрыву.)


О л ь г а с В л а д и м и р о м исчезают.

Во двор заходит К о р е ц к и й.


К о р е ц к и й(решительно, С п е р а н с к о м у). Прошу прощения, я, может быть, не ко времени. Хотя, с другой стороны, как человек честный и благород­ный… Одним словом, я больше молчать не намерен, и вынужден изложить все обстоятельства дела. Пове­рьте, откладывать больше нельзя, все очень запута­лось, и висит буквально на волоске. Ваша нерешительность и амбициозность… (С удивлением смотрит на С п е р а н с к о г о, не обращающего на него ни­какого внимания.) Впрочем, я вижу, что вам все рав­но. В таком случае я должен уйти. Но завтра я снова вернусь, и вам придется выслушать меня до конца.


Поворачивается, и уходит.


С п е р а н с к и й(с удивлением глядя на удаляющегося К о р е– ц к о г о). Ты не знаешь, что ему было нужно?

Р и х т е р.Должно быть, приходил с какой-нибудь бю­рократической просьбой. У этих чиновников все очень официально.


Из дверей выходит М а р и я П е т р о в н а.


М а р и я П е т р о в н а.Мне показалось, здесь кто-то был?

С п е р а н с к и й. Нет, Маша, не было никого. Корецкий только заходил поздороваться.

М а р и я П е т р о в н а. Как странно, но вы с ним уже утром виделись.

Р и х т е р.У этих чиновников все не как у других. Воз­можно, он собирается о чем-то просить.

М а р и я П е т р о в н а(странно глядя на него). Вы так считаете?


Уходит вглубь дома.


Появляется молчаливый С а ш а, и, ни с кем не здо­роваясь, садится во дворе на скамейку, молча глядя прямо перед собой.

С п е р а н с к и й и Р и х т е р поворачиваются к обрыву, и, обнявшись, продолжают смотреть в сторо­ну моря.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Утро. Двор дачи. На мощеном булыжником дворе, че­рез который также пробивается трава, в тени, за столом, у раскрытой двери первого этажа, сидит С п е р а н с к и й, и пьет чай.

Снизу, со стороны моря, поднимается испачканный и взъерошенный А н д р о н о п у л о. Он, как все­гда, слегка пьян.


А н д р о н о п у л о(удивленно разводит руками, обра­щаясь к С п е р а н с к о м у). Все сваи прогнили и превратились в труху, я нарочно сегодня еще раз смотрел. Меня Василиса Ивановна каждый день посыла­ет смотреть. Она по утрам обязательно загадывает: упадет дача сегодня, или продержится до завтрашнего утра?

С п е р а н с к и й(отставляя в сторону чашку). Почему же вы не уезжаете отсюда? Все жильцы давно уже съехали, остались только две наши семьи.

А н д р о н о п у л о. Василиса Ивановна говорит, что не уедет отсюда из принципа. Она говорит, что пока не уедете вы, до тех пор не уедем и мы. Она уверена, что вы знаете какой-то секрет.

С п е р а н с к и й(удивленно). Секрет? А, впрочем, сек­рет действительно есть. Передайте Василисе Иванов­не, что эта дача не упадет никогда. Даже если про­гнили все сваи, и мы давно уже висим в воздухе не­известно на чем. Дело в том, Андронопуло, что это не дача, а голубятня. А голубятни, мой друг, не па­дают никогда. Их специально строят повыше, чтобы их обитателям было легче взлетать. Впрочем, если вы все же боитесь, вам лучше съехать. Я бы на вашем месте съехал прямо сегодня.

А н д р о н о п у л о. Нет, Василиса Ивановна сегодня, пожалуй, не съедет. Теперь, когда Саше сделали электрошоковую терапию, и он не пойдет встречать свой последний троллейбус, она радуется, и не хочет съезжать рань­ше вас.

С п е р а н с к и й(рассеянно). А, ну это дело ее, это дело ее. Передайте Василисе Ивановне мой нижайший поклон и пожелание всех благ в ее нелегких педаго­гических хлопотах.

А н д р о н о п у л о. Обязательно передам, а заодно уж и про секрет расскажу.


Поднимается на второй этаж.

Во двор входит С а ш а. Голова у него забинтова­на.


С п е р а н с к и й. Что, друг мой, больно?

С а ш а. Сначала, когда прикрепили два провода и про­пустили ток, было больно, а потом ничего, только голова немного кружилась.

С п е р а н с к и й. И как, помогло тебе это лечение?

С а ш а. Нет, по-моему, не помогло. Только зря выжгли десять процентов мозга, а так, по-моему, все оста­лось, как есть. Только голова немного кружится.

С п е р а н с к и й. Ты не переживай, у тебя осталось еще девяносто. Человеческий мозг вообще большая за­гадка. Мне иногда кажется, что он дан нам по очень большой ошибке. Люди и со ста процентами не знают, что делать, и куда их приложить. Большой мозг их тяготит. А другие, вообще не имея мозгов, делают поразительные успехи на разных поприщах. Так что ты с оставшимися девяносто можешь сделать неплохую карьеру. Только ты их больше не зли, и не ходи вст­речать этот свой последний троллейбус, а то они постепенно выжгут тебе весь мозг до конца. Некото­рых любящих мамаш, мой друг, а также усердных про­фессоров не остановишь ничем. Они могут залечить человека до смерти.

С а ш а. Нет, я им не поддамся. Сегодня я опять пойду встречать свой троллейбус.

С п е р а н с к и й. Тогда послушай моего совета, и сде­лай это не сегодня, а завтра. Если послушаешься, то останешься со своими девяносто процентами, и смо­жешь жить дальше, как ни в чем ни бывало. Не лучше, и не хуже, чем остальные.

С а ш а. Хорошо, я пропущу один день. Все равно кружит­ся голова и мелькают перед глазами белые точки.

С п е р а н с к и й. Это не точки, это птицы, мой друг. Мы ведь живем с тобой на голубятне, и видим в окно птиц, да синее небо.


С а ш а подходит к флигелю справа от дачи, опуска­ется на скамейку, и неподвижно сидит, смотря прямо перед собой.

Во двор входит Р и х т е р, садится за стол нап­ротив С п е р а н с к о г о.


Р и х т е р. Все готово. Я только что говорил по теле­фону с издательством. Они готовы составить договор на твой роман с моим предисловием. Это, безусловно, большая победа, и за нее стоит выпить.

С п е р а н с к и й. Ты так считаешь?

Р и х т е р.Безусловно. Они были заинтригованы твоим поиском новых форм, особенно когда я им все это растолковал. Договор непременно будет подписан, и в самое ближайшее время. (Кричит.) Мария Петровна! Мария Петровна!


Из дверей выходит М а р и я П е т р о в н а.


Р и х т е р. Вина и бокалы для меня и господина писате­ля! Сегодня особый день, Мария Петровна. Сегодня мы подводим черту под долгим периодом неудач. Се­годня мы прощаемся с длинным этапом, наполненным падениями и недолгими взлетами, закончившимся блистательным и несомненным успехом. Одним словом, Мария Петровна, мы пьем за новую книгу, пускай еще ненаписанную, но которая в ближайшее время появится на прилавках множества магазинов. За книгу, которая принесет нам баснословную прибыль!

М а р и я П е т р о в н а(удивленно). Вы это серьезно?

Р и х т е р. Серьезней не бывает, моя дорогая. Гулять, так гулять! Несите вино и бокалы.

М а р и я П е т р о в н а. Хорошо, сейчас принесу. (Ухо­дит вглубь дома.)

С п е р а н с к и й(слегка морщась). Послушайте, Рихтер, вы хоть сами верите в то, что сказали?

Р и х т е р. Мне нельзя не верить, мой друг. Мы связаны с вами одной веревочкой, и нам теперь не развязать­ся до смерти. Десять лет я сообщал всему миру о ва­шем поиске новых форм, которые в конце-концов выльются в нечто потрясающее и фантастичное. Мне теперь отступать не с руки. Да и вы сами не далее, как вчера, разве не говорили мне о предчувствии, живущем в вас последнее время? О новом супер-романе, сродни твореньям Гомера или Шекспира, который непременно появится на этих брегах. Ибо там, где ступала нога Овидия, где закололся могущественный Митридат, где все овеяно запахом вечности и антич­ности, такой супер-роман не появиться просто не может?

С п е р а н с к и й. Все правильно, только про Митридата я вам не говорил. Это из Пушкина.

Р и х т е р(нетерпеливо). Какая разница, что не говори­ли, и что это из Пушкина? Но ведь про супер-роман говорили определенно. Вот я и уговорил сегодня из­дательство на этот договор, и, между прочим, на вполне приличный аванс, который они нам сюда пере­числят. Неужели я сделал что-то не так?

С п е р а н с к и й. Все так, мой друг, все правильно, но с одним небольшим уточнением. И про античность правильно, и про поиски, и про атмосферу, распола­гающую к писательству. Но почем вы знаете, что этот супер-роман напишу я, а не этот друг моей дочери, с которым она, даже не зарегистрировавшись, уезжает в Москву? Почем вы знаете, что это буду я, а не он?

Р и х т е р. Я слишком много вложил в вас, как критик, чтобы думать иначе. Я слишком много поставил на кон, чтобы дать другой лошади прийти к финишу первой.


Входит М а р и я П е т р о в н а с вином и бокалами. Разливает, а потомсадится за стол рядом с Р и х т е р о м и С п е р а н с к и м.


Р и х т е р(поднимает бокал). За успех!

С п е р а н с к и й. За успех!

М а р и я П е т р о в н а. За успех!


Пьют, некоторое время молчат.


Р и х т е р(после паузы). Теперь о том, о чем все так упорно молчат. Об этой чертовой даче, которая ви­сит в воздухе уже много лет, и которую покинули все ее обитатели. Кроме вас и еще одной ненормаль­ной семьи. Но они, разумеется, не в счет, они меня совершенно не интересуют. Меня интересуете вы, рис­кующие в любой момент стать пищей для рыб и морских каракатиц.

С п е р а н с к и й. О Господи, вы опять про свое! Неу­жели у вас нет темы получше? Поговорим, наконец, о погоде, или о видах на урожай в здешних злачных долинах. Все же приятней, чем об этих рыбах и кара­катицах.

М а р и я П е т р о в н а. Мой муж не любит, когда под­нимают эту неприятную тему.

Р и х т е р. Вы что, самоубийцы? Вам что, хочется уме­реть?

С п е р а н с к и й. Видите-ли, мой друг, большие темы приходят именно в критических ситуациях. Для того, кто стоит на краю, все видится гораздо глубже и гораздо масштабней. Я не напишу свой роман, если съеду отсюда.

М а р и я П е т р о в н а(загадочно). И, кроме того, на краю, над бездной, к человеку приходят новые чувства. Вспыхивают страсти, о которых раньше нель­зя было даже мечтать.

С п е р а н с к и й. Вот видите, Рихтер, вы и получили ответ на свой сакраментальный вопрос. Мы висим на краю, и вынуждены висеть здесь до конца, потому что ни на каком другом месте не видно так глубоко и не вспыхивают такие сильные страсти.

Р и х т е р. Вы оба сумасшедшие, вас надо лечить!

С п е р а н с к и й.Вы хотите сделать нам электрошоковую терапию? Здесь вы тоже не оригинальны, мой друг, вас опе­редили наши соседи (кивает на С а ш у). Только ведь и электрошок, пожалуй, ничего вам не даст. Лю­ди прекрасно живут и с оставшимися кусочками мозга, и их по-прежнему тянет встречать свой последний троллейбус.


Р и х т е р подавлен, и не знает, что отвечать.

Через ворота во двор входят В л а д и м и р и О л ь г а.


О л ь г а. Мама, завтра мы с Владимиром уезжаем.

М а р и я П е т р о в н а.Ну что ж, раз ты так реши­ла… Надеюсь, Владимир тоже все обдумал и взвесил, и поведет себя в этой ситуации, как человек благо­родный.

О л ь г а. Пойми, мама, мы не можем больше здесь оста­ваться! Нас обоих душит провинциальная жизнь. Нам нужны новые горизонты и новые впечатления.

М а р и я П е т р о в н а. Новые горизонты и новые впе­чатления? Когда-то и я так говорила. Впрочем, это не важно. Да, решено, завтра же вы должны отсюда уехать! Лети, моя голубка, лети, и дай тебе Бог удачи в твоем первом полете!

О л ь г а. Мне это нравится: как голубка в ее первом полете!


Берет В л а д и м и р а за руку и вместе с ним выбегает на улицу.


Р и х т е р.Пожалуй, пойду и я. Еще раз зайду на почту, потом прогуляюсь по набережной, а вечером, как обы­чно, встречайте к ужину. (Уходит.)


Во двор через калитку входит К о р е ц к и й. Раз­вязно подходит к столу, останавливается напротив С п е р а н с к о г о.


К о р е ц к и й(развязно). Прекрасная погода, не так ли, стоит для этого времени года? Я, впрочем, по совсем иному вопросу. Имею честь просить руку ва­шей жены!

С п е р а н с к и й. Что вы несете? Вы пьяны!

К о р е ц к и й(гордо поднимая голову). Нет, я не пьян, и я не несу. Вы, быть может, не знаете, но мы с Марией Петровной давно уже любим один другого. Проще говоря, мы с ней любовники, но хотели бы стать чем-то большим.

С п е р а н с к и й. Я не верю вам, вы лжете, Корецкий!

К о р е ц к и й. Вы не хотите смотреть правде в глаза. Вы обуяны грандиозными планами, а мы здесь, в про­винции, извините, довольствуемся малым. Куда нам до ваших наполеоновских замыслов! Только бы ночь прожить, да день продержаться!

С п е р а н с к и й. Не ерничайте!

К о р е ц к и й.Я говорю о том, что давно всем известно: вы не обращаете на жену никакого внимания; вы эго­ист, и должны ее отпустить. Я человек маленький, но, уверяю вас, со мной ей будет намного лучше.

С п е р а н с к и й.Вы клоун!

К о р е ц к и й(упрямо). Пусть так, пусть я клоун, но, вместе с тем, я ее тайный любовник. Она предпочла клоуна вам, и хотела бы пойти еще дальше, порвав с вами всяческие отношения.

С п е р а н с к и й. Маша, скажи, это правда? Правда ли то, что говорит это ничтожество?

К о р е ц к и й. Я не ничтожество, я человек! Не вашего, быть может, полета, и не вашей фантазии, но человек, который имеет в этом городе прочные корни. Вы здесь птица залетная, сегодня вы есть, а завтра, может быть, вообще исчезнете неизвестно куда, пойдете рыбам на корм, или курам на смех, смотря что пер­вым случится. А Мария Петровна еще молода, ей еще жить и жить, так пусть хоть поживет по-человечески, а не как ваша прислуга!

С п е р а н с к и й(вскакивая, и тряся за плечи жену). Маша, ответь мне, правда ли то, что говорит этот наглец? Правда ли то, что вы с ним любовники?

М а р и я П е т р о в н а(снимая с себя его руки). Послушай, Сперанский, не стоит так драматизировать ситуацию! Ну какая разница: любовники, или нет? Какое это имеет значение?

С п е р а н с к и й. Опомнись, Маша, ты говоришь чудо­вищные слова! Мы с тобой муж и жена, у нас растет взрослая дочь, а ты заводишь шашни с каким-то мест­ным чиновником!

М а р и я П е т р о в н а(горько). Наша дочь уезжает от нас с чужим человеком, и тебе на это решительно наплевать. Тебя не интересует ничего, кроме твоего супер-романа: ни я, ни дочь, ни наше возможное, или невозможное счастье. Ты эгоист, Сперанский, и сам довел ситуацию до нынешнего состояния. Впрочем, если хочешь, давай найдем какой-то приемлемый ком­промисс. Пусть Корецкий поживет какое-то время с нами, пока мы не узнаем друг друга поближе, и при­мем окончательное и мудрое решение.

С п е р а н с к и й. Ты хочешь узаконить присутствие любовника в нашем доме?! Нет, я этого, пожалуй, не вынесу, это, Маша, удар из-за угла прямо в спи­ну. Это предательство, которого я от тебя не ожидал. Ну что же, пусть все рушится, пусть все падает в бездну, теперь это уже не имеет никакого значения! (Расхаживает по двору, то жестикулируя, то, наоборот, сжимая голову руками, потом опускается на ска­мейку рядом с С а ш е й.)

М а р и я П е т р о в н а(садясь рядом и обнимая его). Ну полно, милый, полно, не надо слишком расстраи­ваться, ведь ничего страшного, в сущности, не слу­чилось. Все целы – здоровы, солнышко светит ярко, ты самый талантливый и самый умный из всех, умней лю­бого из здесь присутствующих. Мы просто никто рядом с тобой, ты выше на голову любого из нас, и у тебя все еще впереди.

С п е р а н с к и й(кладя голову ей на колени, жалобно). Нет, Маша, это не так, у меня все позади. Мне уже сорок два, а я все еще, как мальчишка, строю гранди­озные планы. Другие в моем возрасте уже все написа­ли, а я только лишь собираюсь начинать свой гени­альный роман. А гениальные романы, Маша, заранее никто не планирует, они рождаются сами собой, лег­ко и играючи, и специально их создать невозможно. Обо мне никому неизвестно дальше этой прекрасной провинции. Я провинциальный писатель, Маша, и ос­танусь таким до конца моих дней. Все мои наполео­новские планы затеряны там, в туманной молодости, о которой я уже почти и не помню. Я несчастлив, Маша, я глубоко и безнадежно несчастлив, а тут еще ты добавляешь каплю яда в мое и без того пе­реполненное горечью сердце.

М а р и я П е т р о в н а(гладя его по голове). Все хорошо, милый, все хорошо, не надо слишком отчаи­ваться, все со временем образуется, и станет прекрасным! А Корецкий пусть немного поживет здесь на даче. Места теперь здесь достаточно, и никому от этого плохо не будет.


С п е р а н с к и й затихает у нее на коленях, сло­вно уснувший ребенок.

С а ш а все так же сидит молча и смотрит прямо пе­ред собой.

К о р е ц к и й, до этого продолжавший стоять, нео­жиданно ухмыляется, садится за стол, и, налив себе полный бокал вина, залпом выпивает его.

На балкон второго этажа выходят А н д р о н о п у л о и В а с и л и с а И в а н о в н а.


В а с и л и с а И в а н о в н а(скептически разглядывая С п е р а н с к о г о, лежащего на коленях у М а ­р и и П е т р о в н ы). Все мужчины, Мария Петров­на, одинаковы, что писатели, что простые водопровод­чики. Вот мой Андронопуло, когда выпьет лишнего, то­же называет меня мамочкой, и просит, чтобы я его гладила по голове.


А н д р o н о п у л о изображает некое подобие улыбки.

М а р и я П е т р о в н а продолжает машинально гладить С п е р а н с к о г о.

С а ш а по-прежнему сидит неподвижно, глядя прямо перед собой.

К о р е ц к и й неожиданно хватает бутылку, выливает ее до конца, залпом осушает бокал, и начинает хохотать, запрокинув кверху голову. Хохот его по­хож на вой.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Днем.

Двор дачи.

С п е р а н с к и й и Р и х т е р.


С п е р а н с к и й. Эти краски августа, Рихтер, способ­ны свести человека с ума.

Р и х т е р. Вы так думаете?

С п е р а н с к и й. Я это знаю. И еще эта дымка, кото­рой временами тянет на берег. От нее вообще нет спасения. Это хуже, чем сумасшествие.

Р и х т е р. Что может быть хуже, чем сумасшествие?

С п е р а н с к и й. Смерть, Рихтер. Смерть хуже, чем сумасшествие.

Р и х т е р. Не переживайте. Глотните вина. Сегодня та­кое яркое солнце.

С п е р а н с к и й. В августе, Рихтер, не помогает даже вино. Знаете, когда-то, в молодости, я спасался ви­ном и любовью. Но теперь не помогает ни то, ни дру­гое. Любовь ушла, а вино просто горчит.

Р и х т е р. Это все август, Сперанский, это август на вас так действует.

С п е р а н с к и й. Да, это как лихорадка. Ее надо пе­ретерпеть.

Р и х т е р. Глотните все же вина.

С п е р а н с к и й. Мы пьем, Рихтер, с утра. Нам будет нечего делать вечером.

Р и х т е р. Вечером мы придумаем что-то иное.

С п е р а н с к и й. Что-то иное здесь придумать уже не­возможно. Здесь все изжито: любовь, слава, надежды. Здесь больше уже ничего не осталось.

Р и х т е р. Ну а роман? Вы здесь начнете новый роман. Тот, о котором так долго мечтали.

С п е р а н с к и й. Там, где нет ничего, нельзя ничего и начать. Вы правы, Рихтер, давайте пить, и ждать, когда кончится август.


Пьют. Молчат.

Из дверей выходят К о р е ц к и й и М а р и я П е т р о-

в н а.


М а р и я П е т р о в н а(смущенно). К вам можно при­соединиться?

С п е р а н с к и й(с преувеличенной вежливостью). Ко­нечно. Садись дорогая, здесь всем места хватит. (Пододвигает стул М а р и и П е т р о в н е.)

К о р е ц к и й(также садясь за стол). К вам сюда не так-то легко добраться. Эта дача находится так да­леко, что действительно похожа на голубятню. Вок­руг только небо и море.

Р и х т е р. А кипарисовая аллея? Вы обратили внимание на кипарисовую аллею, которая сюда ведет? Это слов­но лестница в небо.

С п е р а н с к и й(оживляясь). Кипарис вообще дерево смерти. Его садят на кладбищах. Эта аллея, особен­но в августе, в полдень, когда стоит тишина и вокруг поют одни лишь цикады, напоминает дорогу на кладби­ще. До сих пор не могу понять, как я прожил здесь все эти годы.

М а р и я П е т р о в н а(поясняя). Мы первые годы здесь очень радовались тишине и возможности спокой­но работать. Но эта аллея нас очень нервировала.

С п е р а н с к и й. Она напоминала нам о бренности жиз­ни. И о том, что надо спешить.

Р и х т е р. И дымка. Дымка, которой тянет с моря. Она тебе тоже мешала.

К о р е ц к и й(также оживляясь). О, вы не поверите, но с этой дымкой у нас тоже многое связано. На некото­рых она действует так же, как полнолуние. Регулярно в городе от нее кто-то сходит с ума. Местная лечебница уже переполнена. Доктора специально советуют пить в эти дни, особенно некоторым впечатлительным людям. Есть, знаете, некоторый процент людей, особо восприимчивых к дымке.

М а р и я П е т р о в н а. Мы тоже столкнулись с этой проблемой. Я, например, к ней совершенно индифферен­тна. Зато Сперанский первые годы просто на стенку лез.

С п е р а н с к и й. Лучше сказать – выл на луну. Меня спасала только работа.

Р и х т е р. Всех в итоге спасает только работа.

К о р е ц к и й. Не скажите. У нас, например, город люм­пенов, и многие просто неспособны работать. Роются с утра на мусорных свалках, собирают бутылки, и во­обще живут неизвестно на что. На таких, кстати, и дымка не действует.

М а р и я П е т р о в н а. У нас на Андронопуло она тоже не действует.

С п е р а н с к и й. Да и Василиса Ивановна к ней рав­нодушна.


Смотрит на балкон, на который в этот момент выходят А н д р о н о п у л о и В а с и л и с а И в а н о– в н а.


Василиса Ивановна, спускайтесь к нам!


В а с и л и с а И в а н о в н а и А н д р о н о­ п у л о спускаются вниз и садятся за стол.


С п е р а н с к и й. Рихтер, прошу вас, разлейте вино.


Рихтер разливает вино.


В а с и л и с а И в а н о в н а. За что пьем?

С п е р а н с к и й.За солидарность, Василиса Ивановна. За надежное плечо друга, поддерживающее тебя в кри­тической ситуации. Здесь, в вышине, практически в вечности, куда ведет лишь одна кипарисовая аллея, где вокруг под ногами скалятся камни и шумит вечное пенное море, это особенно важно и ценно. Здесь, в вышине, где рукой подать до солнца и неба, где под ногами колышется бездна, стирается грань между жен­щиной и мужчиной. Здесь есть лишь любовники и дру­зья, да этот вечный запах античности, которым про­питался здесь, кажется, каждый камень. Так будем же любовниками и друзьями! Сдвинем бокалы и ближе подвинем стулья, чтобы слиться в этом вечном покое, в этом вечном экстазе, выше которого, поверьте, нет ничего!


Сдвигаются бокалы и стулья. Все пьют, очарованные тостом С п е р а н с к о г о.


В а с и л и с а И в а н о в н а. Хорошо говорит.

М а р и я П е т р о в н а. Он еще и не так может!

А н д р о н о п у л о. Когда я работал на спасательной станции, мы однажды вытащили двух утопленников, муж­чину и женщину. От них уже почти ничего не осталось, но они обнимали друг друга, словно живые.

Р и х т е р. Такова сила любви.

В а с и л и с а И в а н о в н а. Андронопуло тоже, ког­да любит, бывает очень силен. Иногда даже синяки остаются.(Разглядывает свои руки.)

К о р е ц к и й. А у нас, вы не поверите, в обществе «Знание» был один случай!

М а р и я П е т р о в н а(поясняя). Корецкий руководит городским обществом «Знание». Он вообще очень начи­танный человек!

С п е р а н с к и й(не может удержаться от колкости). Тебе вообще, Маша, нравятся люди начитанные!

М а р и я П е т р о в н а. Не надо язвить, Сперанский! Смирись, и пиши новый роман!

К о р е ц к и й(продолжая). Да, вы не поверите, но при­шло письмо из Германии, от владельцев дачи «Голуб­ка». Точнее, от их потомков. Ей, кстати, уже лет сто, а то и больше. Так вот, они утверждают, что под дачей зарыты большие сокровища. Что-то вроде сундука Монте-Кристо. Мы думаем провести здесь не­обходимые изыскания.

А н д р о н о п у л о. Если успеете. Я сегодня нарочно лазил с утеса. Все сваи прогнили, и дача висит неизвестно на чем.

В а с и л и с а И в а н о в н а. На честном слове.

Р и х т е р. Скорее, на злости.

М а р и я П е т р о в н а(с вызовом). Нет, она висит на любви!

С п е р а н с к и й. Нет, други, она висит на братстве людей, которые, сдвинув свои бокалы, пьют за веч­ность, ибо она выше любых сокровищ!


Все пьют. Шум, смех, разговоры. К о м п а н и я встает, подходит к обрыву, и, обнявшись, долго стоит возле него.

Через калитку входит С а ш а, садится на скамейке у флигеля, и, как всегда, молча сидит, глядя в сто­рону моря.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Беседка слева от дачи.

Вечер. О л ь г а и В л а д и м и р одни.


В л а д и м и р. Завтра мы уезжаем.

О л ь г а.Я знаю.

В л а д и м и р. И никогда больше не вернемся сюда.

О л ь г а. Никогда не говори никогда.

В л а д и м и р. У меня такое предчувствие.

О л ь г а. Предчувствие, или ты знаешь наверняка?

В л а д и м и р. Я чувствую, что знаю наверняка. (Смот­рит в сторону дачи.) Двор освещен и шум праздника.Значит, вся компания в сборе.

О л ь г а. Да, у них теперь прибавление.

В л а д и м и р. Ты хочешь присоединиться к ним?

О л ь г а. Не знаю. Скорее всего нет.


Слышится шум и всплеск воды.


В л а д и м и р. Что это?

О л ь г а. Наверное, начался шторм.


Молча смотрят друг другу в глаза.

Появляется С а ш а.


С а ш а. Наконец-то она упала. Никто не выжил, кроме меня. И вас. Теперь мы свободны, как птицы.



К о н е ц.


2002


home | my bookshelf | | Голубка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу