Book: Блистательный недоносок



Сергей Могилевцев

Блистательный недоносок

Комедия в 7-ми картинах

Начинающий и практически никому неизвестный журналист Александр Немчинский работает в газете «Верное направление», и пишет дешевые статейки о вредителях комнатных кактусов и пользе обливания холодной водой по утрам. Совершенно неожиданно он подслушивает перебранку двух бомжей, в которой упоминаются таинственные слова: «Блистательный Недоносок». Сам не понимая, зачем он это делает, Немчинский тут же пишет статью: «Грядет Блистательный Недоносок», и обманом, с помощью своей возлюбленной Марины, работающей секретаршей шефа, публикует ее в газете. И завертелась история! Главному реда­ктору газеты, Турандотову, тут же звонят с разных сторон, в том числе из Кремля, и требуют объяснить, кого конкретно имел в виду автор статьи. Турандотов в панике. После целого ряда объяснений и визитов в газету разных лиц в его голове рождается безумная идея: объявить о создании партии Блистательных Недоносков, ибо это единственный выход и для него, и для его окружения остаться в живых. Безумная эта идея, однако, вызывает такой энтузиазм в обществе, что уже в ско­ром времени в партию Блистательных Недоносков записывается множество людей. Тем временем Немчинский, автор статьи, спу­скается в московские катакомбы, и выясняет, что Блистатель­ный Недоносок – это реальная личность, более того – талант­ливый поэт, который на его глазах трагически гибнет, оста­вив ему пачку своих стихов, некоторые из которых он успел прочитать вслух. Немчинский выходит на поверхность, появляется в газете, и попадает на банкет по случаю явления народу Блистательного Недоноска, руководителя вновь созданной партии. Он пытается объяснить гостям, как на самом деле об­стоят дела, и даже читает им стихи погибшего поэта, но в ответ слышит лишь издевки и оглушительный хохот. Опустив голову, покидает молодой журналист обезумевших гостей, а тем временем в зал торжественно входит человек в маске, ко­торого все считают Блистательным Недоноском, и который воз­главит новую партию. Медленно, остановясь посередине сцены, снимает он маску с лица, чем приводит гостей в неописуемый ужас. Гости застыли в самых нелепых позах, и остаются в них бесконечно долго, а Блистательный Недоносок подходит к краю сцены, и так же долго, практически бесконечно, смотрит в зрительный зал. История закончилась. Время остановилось. Началось царствие Недоноска.


УЧАСТВУЮТ:


Н е м ч и н с к и й А р к а д и й Г а в р и л о в и ч, начинающий журналист, позже бомж.

Н е з н а к о м е ц в м а с к е, он же Б л и с т а т е л ь н ы й Н е д о н о с о к.

Т у р а н д о т о в А п о л л и н а р и й И г н а т ь­ е в и ч, главный редактор газеты «Верное направле­ние».


Г о н д у р а с о в.

М е с о п о т а м о в.


М а р и н а, его секретарша.

А н т и п о д о в Т р о я н Б о р и с о в и ч, милли­онер, владелец газеты «Верное направление».

С о ф и я А н д р е е в н а, его жена.


В л ю б ч и в ы й.

В н и м а т е л ь н ы й.


З и н д е л ь ш т е й н.

Ш а л у н.


К р а п и в а.

Е р ш.

К о л о т у н.

Н е д о н о с о к.


Л и м п о п о Д ж у зе п п е П е т р о в и ч, писатель.

З н о й н а я А в д о т ь я Н и л о в н а, литературовед.

К л и к у ш а М а т р е н а П ет р о в н а, очень сильная прорицательница.


В с е т а к о в с к и й.

С м е х о т в о р н ы й.

Х а р и з м а т и ч е с к и й.


Л ю с я Ш п и ч а к, светская львица, и с ней с т а­ й к а п о к л о н н и ц.

К в а з и м о д о В а н я, стриптизер.

Н е к т о П р о к о ф и й Ф и л и п п о в и ч, про­ездом из Нижнего.

Г о с т и н а б а н к е т е, о ф и ц и а н т ы, л ю­ д и в у н и ф о р м е, п р и с л у г а.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Набережная Москва-реки, ночь, светит луна. А р к а д и й, М а р и н а.


М а р и н а. Ах, как здесь романтично!

А р к а д и й. Не больше, чем в нашей с тобой газете. Здесь, милая девочка, реальность первого плана, здесь то, что создано некогда Господом Богом из хаоса и непрерывного дрожания атомов, а потом лишь немного подправленное людьми, которые одели в гра­нит эту реку, и пустили по ней речные трамваи впе­ремежку с двумя-тремя неуклюжими баржами. Здесь еще все очень наивно: лунный свет, настоянный на вздо­хах влюбленных, сияние звезд, которого, впрочем, в большом мегаполисе увидеть нельзя, туманы полуночи и неизбежная проза рассвета, который всегда прихо­дит слишком поспешно. Иное дело наша с тобой газета, где властвуют максимы совсем иного порядка, где каж­дый пишущий изначально равен Творцу, и может тво­рить из этой сырой глины (театральный жест по сто­ронам) то, что угодно его душе.

М а р и н а(прижимаясь к нему). Как загадочно ты говоришь! Впрочем, в такую волшебную ночь вовсе не хо­чется разгадывать ребусы и загадки. Скажи мне, если не трудно, что-нибудь простое и приятное для ушей влюбленной девушки, такое, о чем помнила бы она по­том долгие годы.

А р к а д и й(нетерпеливо отстраняя ее). Ах, Марина, ну как же ты не понимаешь, что мне сейчас не до этих пустых сантиментов! Я весь переполнен идеями и проектами, я каждый день кладу на стол нашему с тобой общему шефу одну статью за другой, в которых излагаю свою точку зрения на текущий момент. Свой взгляд на устройство мира, а также вселенной и общества, который его, к сожалению, абсолютно не тро­гает.

М а р и н а(насмешливо). А если проще, то главный редактор нашей газеты «Верное направление», в которой я работаю секретаршей, а ты начинающим журналистом, взятым с испытательным сроком, не воспринимает все­рьез твои великие сочинения. Мне каждый вечер при­ходится вытаскивать их из корзины, и выбрасывать в мусорный бак, который давно уже подружился с твоими выдающимися идеями и проектами.(Еще более нас­мешливо.) Не любит тебя наш шеф, милый Аркаша, ой, как не любит! Уже три месяца, как ты работаешь в нашей газете, а еще ни одной стоящей вещи так и не смог в ней напечатать. Не считая, конечно, заметок о пользе электронного осеменения кур и борьбе с вредителями комнатных кактусов. Мне кажется, после этих кур и этих вредителей наш Аполлинарий Игнатьевич еще больше тебя невзлюбил!

А р к а д и й(угрюмо). Ничего, Мариночка, придет время, и полюбит, как миленького. (Доверительно, беря ее за рукав.) Ты знаешь, мне тут на днях пришла идея умопомрачительной статьи, смысл которой я так до конца и не понял, но которую, тем не менее, уже накатал, и даже положил на стол нашему шефу. Если он от нее не свихнется и поймет хотя бы часть моих идей и посылов, то это будет бомба, которая взор­вет не только страну, но, возможно, и весь погряз­ший в интригах и мелочных дрязгах мир.

М а р и н а(с наигранным интересом). Правда? И как же называется эта твоя статья?

А р к а д и й(доверительным шепотом). «Блистательный Недоносок»!

М а р и н а(поперхнувшись, она поражена). Как-как, какой недоносок?

А р к а д и й(торжественно, широко улыбаясь). «Блистательный Недоносок», и это, Мариночка, есть самое великое и самое загадочное из всего, что я когда-либо написал. Что там несчастные куры с их баналь­ным и несчастным осеменением! Что там вредители ко­мнатных кактусов, о которых я теперь не могу вспо­мнить без смеха?! Бери, Мариночка, выше, бери так высоко, что даже задохнуться можно на такой высо­те, если не умеешь дышать и не привычен к суровым горным условиям. Речь, Марина, идет о пришествии некоего человека, а может быть даже явления, суть которого мне понятна не до конца, но которое непременно вторгнется в нашу общую жизнь. Одним словом, любимая, речь идет о вещах таинственных и загадоч­ных, сравнимых, возможно, с тайфуном, землетрясени­ем, а может быть даже с новым Потопом!

М а р и н а(она поражена). Но как же ты вышел на столь страшные вещи?

А р к а д и й(оживляясь). О, ты не поверишь, но все бы­ло просто и даже банально. Я, как ты знаешь, люблю в поисках идей и сюжетов посещать разные сомнитель­ные, а также вполне приличные места, вроде иппод­рома, собачьих боев, сеансов магов, колдунов и но­вых мессий, городских трущоб и ночлежек, в которых можно услышать то, что ни за какие деньги не услышишь и не увидишь в модных литературных салонах. И вот, представь себе, в одной из таких ночлежек, ко­торая, если честно, была просто задворками какого-то крупного супермаркета, я был свидетелем переб­ранки двух или трех бомжей, от которых, собственно, и услышал это выражение: «Блистательный Недоносок».

М а р и н а. Услышал его из уст дерущихся бомжей?

А р к а д и й. Да, не то дерущихся, не просто пикирую­щихся друг с другом. Среди бомжей ведь встречают­ся очень разные люди, некоторые весьма образованные и начитанные, есть даже бывшие доценты и профессора, и услышать из их уст что-нибудь стоящее и заслужи­вающее внимания не столь уж и мудрено. Некоторые выражения этих почтенных господ столь изысканны и благородны, что достойны внесения в книгу рекордов Гиннеса. Но на этот раз, ты знаешь, меня словно то­ком ударило!

М а р и н а. Тебя ударило током?

А р к а д и й. В переносном смысле, естественно, но эф­фект был примерно таким же. Я услышал всего два сло­ва: «Блистательный Недоносок», – а передо мной сло­вно бы открылась другая вселенная. Я тут же бросил­ся домой, и, засев за письменный стол, стал писать статью о пришествии не то человека, не то, возмож­но, какого-то духа, который, очевидно, поработит всех нас и подчинит своей страшной воле. Понимаешь, я не знаю, когда это будет, и что это будет конкре­тно, но в то, что это грядет, верю решительно, и ни капли не сомневаюсь в своей правоте!

М а р и н а(резонно). Как же ты можешь писать о том, чего не знаешь, и о чем конкретно не можешь толком сказать?

А р к а д и й(порывисто). Вот в том-то и дело, Марина, вот в том-то и дело, что меня околдовали эти два проклятые слова: «Блистательный Недоносок», – и я на­писал статью о том, чего толком не знаю, и чего то­лком представить себе не могу. Только лишь о том, что чувствую, и про что твердо знаю, что оно неп­ременно теперь придет.

М а р и н а(с сомнением). И ты думаешь, что наш шеф опубликует эту статью?

А р к а д и й(безнадежно). А мне уже не важно, опубли­кует он ее или не опубликует! Если не опубликует он, то опубликует другой. Я совершенно уверен, что напал на золотую жилу, и не слезу с этой жилы до тех пор, пока не вычерпаю ее всю до дна. Я теперь желаю лишь одного: разыскать того самого бомжа, ко­торый произнес эти загадочные слова и произвел в моей душе такие надежды и опустошения!

М а р и н а(с сомнением). Ты собираешься искать этого таинственного бомжа?

А р к а д и й(страстно). Да, Мариночка, да, и начну это делать прямо сейчас. Если понадобится, то я по­свящу этим поискам всю жизнь, но докопаюсь-таки до истины, и узнаю значение этих страшных и загадоч­ных слов!

М а р и н а(с сожалением). Ну что же, ищи, а все же лу­чше было посвятить эту ночь совсем другим поискам и открытиям!


Обнявшись, уходят.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Кабинет Т у р а н д о т о в а. Обстановка типич­ная для подобного рода кабинетов.


Т у р а н д о т о в(один, просматривая свежий номер га­зеты). Позвольте, позвольте, а это еще что такое? Что значит «Блистательный Недоносок»? (Качает голо­вой.) Нет, ну должны же быть какие-то границы доз­воленного! Я понимаю, что озаглавить можно по-вся­кому, и сам всегда настаиваю на броских названиях, особенно в материалах на разные житейские темы, я сам люблю парадокс и интригу, но нельзя нарушать неписанных правил! (Начинает внимательно читать статью, глаза его лезут на лоб.) Что, что? Что та­кое? «Из невероятных туманов неопределенного буду­щего грядет к нам блистательный Недоносок, и его появление избежать уже не удастся!» Нет, надо же, неопределенное будущее, и почему-то без согласова­ния со мной и с коллегами, хотя будущее нам изве­стно доподлинно, и никаких явлений в нем не предвидится. (Читает дальше.) «Он весь конечен и нес­мел, он только лишь рождается из розовой пены ут­ренней прекрасной Зари, он выходит из океана буд­ней, как выходила богиня любви, прекрасная Венера, из океана мифов и сказок, созданных воображением античных народов. Он только лишь рождается, но это рождение, возможно, есть рождение грядущего Бога». (Задумчиво смотрит в даль, неопределенно покачива­ет головой.) Нет, это уж очень круто, это как-то даже революционно и вызывающе. Это что же получа­ется, что мы, в нашей газете, намекаем на рождение некоего существа, фактически Бога, и ставим всех перед фактом, не посоветовавшись даже заранее там, где обычно советуются, и не получив необходимого одобрения? (Читает дальше.) «Так упадем же, друзья, на колени, и протянем руки к тому, кого мы еще не знаем, и ни разу не видели, чье имя Блистательный Недоносок, и чей приход уже начинает преображать наши унылые и беспросветные будни!» (Вскакивает из-за стола, начинает нервно ходить по кабинету, кричит в сторону двери.) Марина! Марина!


Входит М а р и н а.


М а р и н а(с кипой документов в руках). Доброе утро, Аполлинарий Игнатьевич!

Т у р а н д о т о в(показывая ей газету). Ты это чита­ла?

М а р и н а(удивленно). Нет, а что здесь такое?

Т у р а н д о т о в(возмущенно). Если сказать, что это черт-знает что, то этим невозможно высказать и со­той доли моего возмущения. А также негодования, не­понимания и неведения, ибо я действительно не пони­маю, что здесь написано. Думаю, что этого не пони­мает и сам автор этой статьи. Ты знаешь, кто это все написал?(Протягивает ей газету.)

М а р и н а(берет газету, с любопытством). Что, Аполлинарий Игнатьевич? «Люстра, состоящая из чистого зо­лота, упала на голову самой выдающейся певице нашей страны»? Вы это имели в виду?

Т у р а н д о т о в(разъяренно). Нет, не это. Читай ни­же!

М а р и н а(читает другую заметку). «Депутат променял больную жену на гастарбайтера из ближнего зарубе­жья»? Это, Аполлинарий Игнатьевич?

Т у р а н д о т о в(еще более разъяренно). Нет, нет, еще ниже!

М а р и н а(наигранно, отложив в сторону документы). «Грядет Блистательный Недоносок»? Вы это, Аполлина­рий Игнатьевич, имели в виду?

Т у р а н д о т о в(кричит). Да, черт возьми, да, имен­но это! Кто разрешил, кто пропустил, кто утвердил эту статью? Кто нас всех подставил под монастырь, ибо неизвестно еще, чем эта статья аукнется для нашей газеты, и я не уверен, будем ли мы все живы к завтрашнему утру?! (Доверительно, подходя к М а­ р и н е, беря ее за подбородок, внимательно загля­дывая в глаза.) Поверь мне, девочка, как старому газетному волку, который сменил уже не один десяток разных, как толстых, так и не очень, газет и журна­лов, что эта статья, если ее вообще можно назвать статьей, содержит внутри себя водородную бомбу! Она страшна уже своей неопределенностью и намеком на будущие перемены, которые мы, при нашей направленно­сти и нашем нынешнем руководстве, позволить себе никак не могли. Эта статья таит в себе яд гремучей змеи, и ее трещотка (указывает на телефон) вот-вот начнет пугать нас всех что было силы! Одним словом, милая девочка, я предполагаю самое худшее, и хочу знать, кто позволил этой статье появиться в газете?

М а р и н а (глядя на Т у р а н д о т о в а честными и невинными глазами). Вы, Аполлинарий Игнатьевич, все статьи, идущие в печать, визируете и утвержда­ете вы. Сейчас посмотрим, есть ли ваша подпись под этой статьей?! (Берет со шкафа кипу бумаг, начинает листать их, находит нужную, радостно.) Вот, Аполли­нарий Игнатьевич, это как раз то, что вы вчера под­писали. Статья Аркадия Немчинского, очень, между прочим, талантливого, хотя и начинающего, журналис­та, называется, как вы уже сказали до этого: «Гря­дет Блистательный Недоносок», и подписана вами вче­ра в половине шестого. Вместе со всем номером, ко­торый сегодня с утра поступил к подписчикам, а так­же во множество газетных киосков нашей необъятной страны.

Т у р а н д о т о в(выхватывает у нее из рук верстку статьи, разглядывает на ней свою собственную резо­люцию). О Боже, это действительно я подписал, и именно вчера в половине шестого, как ты и говоришь, невинное и непорочное создание, хранительница всех этих таких нужных сегодня и совершенно бесполезных завтра бумаг. (Внимательно смотрит на секретаршу, кричит.) Но кто, кто подсунул мне эту ста­тью, кто дал мне ее на подпись, кто вообще дает мне подписывать всю эту гадость?! (С отвращением обводит рукой свой кабинет, заваленный множеством разных бумаг.)

М а р и н а(с совершенно невинным взглядом, ангельским голосом). Я, Аполлинарий Игнатьевич, именно я даю вам на подпись все те статьи и заметки, которые готовятся для нового номера.(Еще более ангельски и невинно смотрит на шефа.)

Т у р а н д о т о в(некоторое время изучает ее, потом безнадежно машет рукой). Да, ты действительно невин­на, и никакой оплошности, разумеется, допустить не могла. С таким ангельским видом невозможно быть внедренным агентом, засланным конкурентами и моими недоброжелателями с целью погубить и меня, и газе­ту. С таким ангельским видом можно только лишь ви­тать в высших сферах (начинает небольшими шажками бегать по комнате и смешно взмахивать руками) и петь песни о невинности мира.(Отеческим тоном.) Смотри, милый мой ангел, смотри, невинная пчелка, как бы тебя жестоко не обманули, и в одно прекрасное утро ты бы не проснулась в сетях жестокого и расче­тливого паука, какого-нибудь негодяя со стажем, ка­кого-нибудь прожженного лицемера, возможно даже ре­дактора крупной газеты, обманом заманившего тебя в свою паутину! Будь бдительной, мой ангелочек, и не верь никому, кроме меня, потому что я самый чес­тный и самый неподкупный из всех редакторов крупных газет, которые когда-нибудь встретятся у тебя на пути!



М а р и н а(все так же невинно, делая реверанс). Хоро­шо, Аполлинарий Игнатьевич, я буду иметь это в ви­ду!

Т у р а н д о т о в(немедленно меняя тон). Ну все, все, хватит этих лирических отступлений, дельце сделано, и славное дельце, черт побери, хоть я здесь и предполагаю чей-то подвох. Однако надо жить и постара­ться хоть как-то спастись. Немедленно ко мне Гондурасова и Месопотамова, и пусть посмеют только ска­зать, что они ничего до сих пор не знают!

М а р и н а(опять приседая). Сию минуту, Аполлинарий Игнатьевич! (Забирает с собой документы, исчезает.)


Т у р а н д о т о в некоторое время один, ходит по комнате, делает неопределенные жесты, говорит сам с собой, крутит пальцем около виска, показывает кому-то кукиш и другие неприличные знаки, потом опять садится.

Входят Г о н д у р а с о в и М е с о п о т а м о в.


Т у р а н д о т о в(бросаясь к ним с газетой в руках). Вы видели это?

Г о н д у р а с о в. Видели, Аполлинарий Игнатьевич!

М е с о п о т а м о в. Видели, но не знали, что это такое!

Т у р а н д о т о в. Я тоже не знаю, что это такое, и догадываюсь, что я такой не один!


Телефонный звонок.


Т у р а н д о т о в(берет трубку, слушает, потом гово­рит). Да, Троян Борисович, это я! (Закрывает трубку рукой, заместителям.) Э то Антиподов, хо­зяин газеты. (В трубку.) Конечно, Троян Борисович, мы видели эту заметку! Что сие означает, и как надо ее понимать? Видите ли, Троян Борисович, это, оче­видно, эксперимент, я сам еще не во всем разобрал­ся, и как только составлю полное мнение… (Закаты­вает глаза, и показывает гостям, в каком он затруднении.) Хорошо, Троян Борисович, немедленно составлять полное мнение, и звонить, как только во всем разберусь. И немедленно доложить, кого имел в виду автор статьи. (Пауза.) Хорошо, Троян Борисович, сейчас же спросим у него, и вам перезвоним. (Пауза.) Разумеется, Троян Борисович, он имел в виду не вас, и не кого-то конкретно. Он, видимо, просто так, по­мечтал немного, и таинственный Недоносок… Да, да, разумеется, не таинственный, а возмутительный Недо­носок… Да, да, все понятно: выяснять немедленно, кто такой Недоносок, и звонить вам несмотря на по­году, на гром, на град, на небесные молнии и на на­беги монгольской конницы! И только лишь Конец Света может оправдать мое бездействие в этом вопросе. И вообще мое нынешнее нахождение в кресле главного редактора зависит исключительно от моей растороп­ности… Хорошо, Троян Борисович, все сделаем, сил не пожалеем, всей редакцией поляжем, как один, как воины на поле брани, а выясним, кого конкретно имел в виду автор статьи… До свидания, Троян Борисович, до скорой встречи. Немедленно перезвоню и все вам сообщу!


Кладет трубку, вытирает платком лоб, г о с т я м.


Вы слышали? Еле жив остался, и не уверен еще, уси­жу ли до вечера в кресле редактора. Одним словом, дорогие мои, такой неопределенности и таких нехо­роших предчувствий не было у меня уже долгие годы. С тех пор, как юным и неоперившимся юношей (мечта­тельно закатывает глаза, смотрит вдаль) … Но, вп­рочем, оставим эти ненужные сантименты. Говорите немедленно, кто написал эту статью, и почему он еще не здесь, не в моем кабинете, со связанными руками и в ножных кандалах, не молит о пощаде, и не объяс­няет, что он хотел всем этим сказать?! (Потрясает в воздухе свежей газетой.)

Г о н д у р а с о в. Позвольте мне, Аполлинарий Игнатье­вич, я сейчас вам все объясню. Автор статьи о таин­ственном Недоноске (помимо воли ухмыляется и стара­ется скрыть это) какой-то мелкий и начинающий жур­налист, практически стажер, принятый к нам с испы­тательным сроком. Ничего путного он еще написать не успел, кроме пары заметок о разведении кактусов и о пользе обливания холодной водой по утрам. Или что-то в этом роде, такое же незначительное и ничтожное. Зовут его Немчинским Аркадием Гавриловичем, и мы вообще хотели его увольнять, или, во всяком случае, не собирались продлять первоначальный кон­тракт. А как эта заметка появилась в газете, я, убе­йте меня, Аполлинарий Игнатьевич, не знаю, и ничего конкретного сказать не могу! (Умолкает.)

М е с о п о т а м о в(подавшись вперед). Позвольте мне, Аполлинарий Игнатьевич, дополнить слова коллеги об этом таинственном Недоноске… То есть, прошу про­щения, об этом Недоноске вообще, который все вокруг поднял на дыбы и поставил на уши, так что торчим мы все по уши известно в чем, и как это все закончит­ся, одному Богу известно!

Т у р а н д о т о в(рявкает). Короче, ближе к делу!

М е с о п о т а м о в(суетясь). Да, да, Аполлинарий Иг­натьевич, чем ближе к делу и чем короче, тем, ра­зумеется, вернее, и тем ближе к правде, но дело в том, что этот самый Немчинский, сумевший неизвестно как просунуть в газету эту статейку (кивает на газе­ту, лежащую на столе Турандотова), с се­годняшнего дня ушел в кратковременный отпуск, и где он сейчас находится, никому не известно. То есть, конечно, у нас есть его адрес, и при желании мы могли бы его найти, но стоит ли это делать, ведь дело сделано, то есть, я хочу сказать, статья напечатана, и ничего изменить, в сущности, невозможно! (Выжида­тельно смотрит на Турандотова.)

Т у р а н д о т о в(кричит). Стоит, еще как стоит! Не­медленно искать, и притащить ко мне хоть связанным по рукам, хоть в ножных кандалах, хоть вообще в ни­жнем белье и в невменяемом состоянии! Вон, вон, не­медленно за работу, за дело, за поиски автора, за поимку этого негодяя! Изловить, притащить, доста­вить немедленно! Иначе мы все не доживем до завтра­шнего утра, а мир вообще провалится в тартарары! Такое у меня на сегодня предчувствие! Блистатель­ный Недоносок! Блистательный Недоносок! Блистательный Недоносок!


Кричит, раскрыв рот, наклонившись вперед, согнув ноги в коленях и расста­вив в стороны руки.

Г о н д у р а с о в с М е с о п о т а м о в ы м в испуге убегают из кабинета.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Жилище московских бомжей, расположенное где-то глу­боко под землей, рядом со станцией метро. Время от времени слышен гул прибывающих и отправляемых поез­дов, а также голоса пассажиров. Н е м ч и н с к и й, переодетый бомжем.


Н е м ч и н с к и й(один, говорит сам с собой). Уже третий день живу я здесь, в подземном обиталище бомжей, и сам не знаю, зачем я это делаю? Какую правду я ищу, ответы на какие вопросы хочу я полу­чить? У меня есть любовь, и я не знаю, настоящая она, или выдуманная? У меня есть работа, и я не знаю, фарс ли это, или действительно необходимая людям профессия? Я писал бессмысленные заметки, я не знал, к чему приложить свои силы, я думал, что уже погиб окончательно, и никогда не смогу стать стоящим журналистом. И вот передо мной, как искра, как вспышка света, мелькнуло какое-то видение, я ухватился за кончик истины, всего лишь подозревая, что это нечто большее, такое огромное и необъятное, что изменит в корне всю мою жизнь, а, возможно, и жизнь окружающих. Я услышал всего лишь два слова: «Блистательный Недоносок», – и был околдован их мра­чной и тайной магией, о сути которой я еще не дога­дывался. Я стал разматывать этот клубок, я спустил­ся в московские катакомбы, я стал временным бомжем, я пробирался по лабиринтам и подземным коллекторам, я полз по заброшенным шахтам, ходил на дело со свои­ми новыми друзьями, вступал в стычки со случайными конкурентами. За три дня я узнал жизнь так, как не мог узнать ее за двадцать три ранее прожитых года, И вот наконец-то я раскопал то, что искал, ухватив­шись за кончик ниточки, всего лишь за два гипноти­чески подействовавших на меня слова; я наконец-то выяснил, что Блистательный Недоносок – всего лишь имя одного московского бомжа, который обитает в этой норе (обводит рукой свое тесное жилище), временно ставшей и моим вынужденным прибежищем. Ну и что дальше, ну и что мне это дало? Ровным счетом ничего, и моя бессмысленная статья, обманом, с по­мощью, очевидно, Марины тиснутая в газету, так и останется, по всей видимости, набором бессмысленных метафор и восклицаний, за которую меня, разумеется, уже успели с треском уволить. Вот итог моих неяс­ных и полумистических прозрений, вот итог моей не­удавшейся жизни. Я сижу в крысиной норе и жду воз­вращения моих новых товарищей, и, по всей видимос­ти, путь наверх, в мир света и настоящей человечес­кой жизни, мне отрезан уже навсегда!


Некоторое время удрученно молчит. Входит Н е д о н о с о к.


А р к а д и й. Привет, Недоносок!

Н е д о н о с о к. Привет, Крапива! (Вынимает из сумки припасы, расставляет на столе, наливает в стаканы вино. А р к а д и ю.) Давай, Крапива, выпьем, се­годня был хороший день, и неизвестно еще, что будет завтра, так что давай ловить миг удачи! (Поднимает вверх стакан.) За тебя, Крапива, за твое приобще­ние к миру московских бомжей!

А р к а д и й(поднимает в ответ свой стакан). За тебя, Недоносок, и за удачу, которая сегодня есть, а зав­тра может исчезнуть, как исчезает все в этой жизни!


Чокаются, пьют, некоторое время молча едят.


А р к а д и й. Расскажи мне, Недоносок, откуда ты получил такое странное имя? Если, разумеется, это не очень большой секрет, и ты не прячешь его от своих това­рищей по несчастью?

Н е д о н о с о к(смеется, откидывается на стуле, или на каком-то подобии стула). О нет, это, разумеется, не секрет, и о нем знают все, кроме тебя, Крапива. Недоноском меня прозвали из-за того, что я действи­тельно недоношенный, и родился семимесячным потому, что мою матушку, царство ей покойной, небес­ное (крестится), кто-то по глупости испугал. Но зна­ешь, Крапива, родиться семимесячным гораздо лучше, чем восьмимесячным. Восьмимесячные живут очень не­долго, а у семимесячных шанс дожить до седин и до солидных годов гораздо больше, и многие этим шансом успешно пользуются!

А р к а д и й. Вот оно что! Все, оказывается, очень про­сто. Ну, а приставку «Блистательный» ты за какие подвиги к своему имени получил?

Н е д о н о с о к. А приставку «Блистательный», Крапива, я получил к своему имени уже гораздо позже, после того, как стал поэтом, переехал в Москву и издал здесь свою первую, а также и последнюю, книгу сти­хов.

А р к а д и й(удивленно). Ты был поэтом и издал в Москве свою первую книжку стихов?

Н е д о н о с о к(продолжая закусывать). А что тут странного? Многие люди приезжают в Москву и изда­ют здесь свои первые книги стихов. Пробиться в Москве вообще гораздо проще, чем в провинции. Москва – открытый город, это блистательный мегаполис, и во­обще вселенная духа, здесь происходят стремительные взлеты и не менее стремительные падения вниз, здесь делаются состояния и имена, пишутся романы и стихи, ставятся блистательные спектакли и совершаются гну­сные преступления. Здесь можно все получить и все потерять, и я, как видишь, тоже испил до конца эту сладкую чашу соблазна!

А р к а д и й(заинтригованно). Ну а потом, что было по­том? После того, как ты издал свою первую книгу стихов. Тебя заметили, ты стал известен? Тебя приг­лашали на какие-то презентации и вечера?

Н е д о н о с о к(грустно улыбаясь). Что стало потом? Потом, Крапива, произошло то, что происходило до меня уже не с одним поэтом, – я испугался. Я испугался своих несовершенных стихов, я испугался большого пространства, яркого света пюпитров и люстр, который вдруг осветил меня всего, с головы до ног, со всем моим несовершенством и самомнением. Со всем моим блистательным несовершенством и блистательными, очевидно, блестками таланта, который во мне был и никуда не ушел, и который как раз и дал мне при­ставку к моему первому прозвищу.

А р к а д и й. Ты испугался собственных стихов? Их воз­можного несовершенства и незаконченности? Да, я го­тов допустить, что так может быть, что люди дейст­вительно страшатся того, что родилось в их душе. И что же ты сделал после этого?

Н е д о н о с о к(грустно улыбаясь). После этого? После этого я утопил свои стихи в ближайшем пруду.

А р к а д и й. Ты утопил в пруду собственные стихи?

Н е д о н о с о к. Да, Крапива, я поступил именно так. Их было очень много, не меньше пятидесяти пачек, и я утопил их все до одной, методично, со слезами на глазах, с судорожными всхлипываниями и с осознанием того, что топлю в пруду собственное творение, свое родное дитя, которое сам же взрастил и взлелеял, сам дал жизнь, а теперь эту дарованную жизнь отни­маю. Я смотрел на свои пачки стихов, которые не хо­тели тонуть, которые плавали посередине пруда, а на них садились лягушки и утки и лили вместе со мной горькие слезы. Но я был упорен и беспощаден, я на­шел на берегу какую-то длинную палку, и методично, одну за одной, пустил на дно все злополучные пачки стихов, и к тому времени, когда они наконец-то ушли на дно, я действительно стал Поэтом. Поэтом с бо­льшой буквы, которому не страшно уже ничего. За мо­ими подвигами у пруда наблюдали собаки, дети и бом­жи. Последние отвели меня, полубольного и полубезум­ного, в эти подземные катакомбы, и дали мне мое ны­нешнее имя, то есть Блистательный Недоносок. Наверное, я и есть на самом деле такой, то есть гений и ничтожество одновременно, но это все временно, до тех пор, пока я не закончу писать новую книгу сти­хов, и не выйду наверх, чтобы снова издать ее, и на­чать все сначала.

А р к а д и й. Ты продолжаешь писать стихи? А не прочитаешь ли мне что-нибудь из вновь написанного?

Н е д о н о с о к. Пожалуйста, Крапива, я охотно сделаю это! (Читает.)

Эх, Рассея моя, Рассея,

Ненаглядная сторона,

Я тебя до поры засеял,

И собрал урожай сполна.

Я ходил по тебе до срока,

Я лежал на твоих боках,

Не давал никаких зароков,

Уходил, не сказав «Пока!».

Погуляли с тобой мы вволю,

Погуляли с тобой мы всласть,

Пронеслись по лихому полю,

Подержали за вымя власть.

Озверевши от злой работы,

Ухватив коней под уздцы,

И давясь от припадков рвоты,

Мы сосали твои сосцы.

Эх, Рассея моя, Рассея,

Потому я такой больной,

Что давно уже все посеял,

И ушел другой стороной.

Ты бросала нас всех в атаки

На последний немецкий дзот,

И лизали мы, как собаки,

Твои руки и твой живот.

Ну так вой же, как эта сука,

Ощенившись в который раз,

Как последняя сладкая мука,

Зачарованный вечный Спас.

Брось скулить, и давайте выпьем

За озера и эту синь,

И надрывной болотной выпью

Будем на небо голосить.

Эх, Рассея моя, Рассея,

Неба синь и звериный вой.

Оттого я не жну, не сею,

Что навеки пленен тобой.


Пауза.



А р к а д и й(восхищенно). Вот это да! А можешь еще?

Н е д о н о с о к. Могу и еще. Охотно продолжу! (Читает.)

Трогай, ямщик, уже кони заждались,

Утренний свет уже манит в полет,

Все опоздавшие сзади остались,

И за тобою никто не придет.

Ты теперь волен скитаться, как птица,

Ты теперь волен сквозь небо лететь,

Пусть ослепительно вспыхнет зарница,

Пусть оглушительно щелкает плеть.

Плакать не надо и требовать сдачи,

Жалкой полушки не стоит жалеть,

Не вспоминай про былые удачи,

Не вороши потускневшую медь.

Так подними же повыше ладони,

Пусть подбородок не чувствует дрожь,

В звездном полете распластались кони,

То, что прошло, ты опять не итожь.

Вот и свершилось все так, как хотелось,

Вот и пришло все к простому концу,

Знать, не терпелось тебе, не терпелось

С Богом столкнуться лицом да к лицу.

Так погоняй же покруче, служивый,

Что наши кони и наши года!

Прошлой дорогой, нелепой и лживой,

Ты не поедешь уже никогда.


Пауза.


А р к а д и й (восхищенно). Обалдеть можно! Ты действи­тельно Блистательный Недоносок, и это самое верное прозвище изо всех, что я когда-либо слышал! Прошу тебя, почитай мне еще!

Н е д о н о с о к. Ну что же, могу и еще, тем более, что товарищи пока не пришли, и не будут смеяться над моим скромным творчеством! (Читает.)

Париж ушел, и больше не вернется,

Над ним горит уставшая звезда.

Он был таким, как в песенке поется:

«Уехал ты, как видно, навсегда!»

Ты был моим прощальным поцелуем,

Ты был моей пещерой тайных грез,

И я, свиданьем сладостным волнуем,

Хотел тебя надолго и всерьез.

Но, видно, нам не суждено проститься,

Поскольку мы не встретились опять,

А потому давайте веселиться,

И пить за то, что нужно оставлять.

За блеск свечей и Эйфелеву башню,

За парижанок, трахнутых другим,

За утра стон, и за глоток вчерашний,

И за мечты, истаявшие в дым.

За твой уход и за мою потерю,

За то, что надо трезво принимать,

За то, что я тебе давно не верю,

А за одно уж за едрёну мать.

Прощай, Париж, ты был моим кумиром,

И не моя беда, что ты пропал,

Пускай дрожит над изумленным миром

Твоей улыбки пепельный оскал.

Париж ушел, и больше не вернется,

Над ним горит уставшая звезда.

Он был таким, как в песенке поется:

«Уехал ты, как видно, навсегда!»


Пауза.


А р к а д и й (восхищенно). Ты, Недоносок, очень большой поэт, и ты не должен больше ничего топить из своих стихов. Возможно, тебя захотят утопить другие, но это уже другая история, и ты, я думаю, полностью к ней подготовлен.

Н е д о н о с о к. После пруда с лягушками, моих слез и моего отчаяния, а также этих катакомб, Крапива, я подготовлен уже ко всему. Ну а ты, почему тебя про­звали Крапивой?

А р к а д и й. Я пытаюсь жечь, но у меня это не очень-то хорошо получается. Возможно, к моему первому имени, «Крапива», следовало бы прибавить второе: «Ласко­вая». А, каково тебе это, Недоносок, – Ласковая Крапива, прямо как прозвище у американских индейцев!

Н е д о н о с о к (хохочет). Вот это точно, прямо как прозвище в племени американских индейцев! Не хвата­ет еще Сломанного Пера, и каких-нибудь Сладенькой Злючки и Востренькой Штучки, чтобы было не так тос­кливо коротать долгие зимние вечера!




Оба смеются, разливают вино, пьют, закусывают. Появляется К о л о т у н.


Н е д о н о с о к(насмешливо). А вот и наше Сломанное Перо, то есть, прошу прощения, Колотун! Привет, ста­рый бродяга, где это ты шатался так долго? Уж не на именинах ли у президента был ты, старый пропойца?

К о л о т у н(ставя свой узелок в уголке, вытаскивая из него разного рода добро, и внимательно разгляды­вая его в свете тусклой лампочки, висящей под пото­лком). Нет, не на именинах у президента – у меня не было для этого подходящего смокинга. Да и зубы себе я еще не успел вставить, а на именины к пре­зиденту щербатого ни за что бы не пустили.

Н е д о н о с о к(удивленно). Это почему же?

К о л о т у н. Потому что на именинах у президента, как на всякой важной попойке, обязательно должен быть мордобой, а без мордобоя какая же это попойка? Ну а раз мордобой, то и выбитые зубы на нем тоже дол­жны присутствовать. Так что туда пускают только тех, у кого можно хоть что-то выбить, а у меня давно уже все выбито, и я для президентской вечеринки не подхожу!

Н е д о н о с о к(смеется). Резонно, вполне резонно. Ну а скажи мне, Колотун, как там дела наверху, и не намечается ли какого нового веяния и поворота в отношении к нам, жителям подземелья?

К о л о т у н(серьезно). Облава сегодня намечается но­вая, и не будь я Колотун, старый бомж, который в свое время имел и смокинг, и возможность ходить на вечеринки хоть к президенту, хоть к самому черту, если это не так. Советую тебе, Недоносок, забрать из тайника те деньги, которые копишь ты на свою книгу стихов, и держать их на всякий случай поближе к сердцу. Как гарантию от случайной пули, которая и сюда, в подземелье, иногда залетает.

Н е д о н о с о к(блаженно-расслабленно). Кому мы нуж­ны, Колотун, и кому нужны наши несчастные миллионы?

К о л о т у н. Тем и нужны, кто сюда скоро придет! Мое дело предупредить, а дальше делайте, как хотите. Что до меня, то я пакую свои чемоданы и сматыва­юсь отсюда к чертовой бабушке!


Набивает барахлом свои сумки. Появляется Е р ш.


Н е д о н о с о к(поворачивается к Аркадию). А это Ерш, еще один индеец из нашего славного племени…

Е р ш(с порога). Полундра, облава, спасайся, кто может! Выследили нас, голубчиков, выследили, согласно зако­ну о зачистке стоков и коммуникаций, и сейчас будут мочить!


Пробегает через помещение и скрывается в его противоположном конце.

Туда же, взвалив на себя сумки с добром, устремля­ется К о л о т у н.

Где-то рядом слышатся свистки и раздается топот тя­желых ног. Потом крики: «Стой, всем оставаться на местах, стреляем без предупреждения!»

А р к а д и й прячется в углу, и замирает, в ком­нату врываются л ю д и в у н и ф о р м е. Крики, шум, брань, отчаянный голос Н е д о н о с к а: «Ребята, за что?! Я поэт! Это деньги на мою заветную книжку!» Ответные слова: «В гробу своей бабушке будешь про книжку рассказывать!»

Неровное освещение, лампочка под потолком то гаснет, то загорается снова. Несколько выстрелов, потом рез­кая тишина.

В мертвенном свете лампочки на полу тело Н е д о­ н о с к а с разбросанными в стороны руками и лужей крови около головы. Он мертв. Рядом несколько мятых купюр.

Пауза.

А р к а д и й выбирается из укрытия, подходит к Н е д о н о с к у, пытается приподнять его, прикла­дывает ухо к груди, потом выпрямляется, поняв, что он мертв. Плачет, размазывая слезы по щекам.


А р к а д и й(сквозь слезы). Прощай, поэт, ты так и не издал свою заветную книгу! Но не волнуйся, эту кни­гу издам за тебя я, и, поверь, ее не надо будет топить в пруду!


Идет в угол, забирает там рукописи Н е д о н о с­ к а, и скрывается в темноте.

Неровный свет раскачивающейся из стороны в сторону лампы. Черно-белые тени по сторонам.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Кабинет главного редактора газеты «Верное направ­ление».

Т у р а н д о т о в и М а р и н а.


Т у р а н д о т о в. Звонил кто-нибудь?

М а р и н а. Звонили из Кремля, требовали разъяснений, говорили, что позвонят опять, и если вы не разъяс­ните суть известной статьи, они сотрут вас в поро­шок. Лучше бы, говорили они, вам вообще было не ро­ждаться на свет, чем намекать в своей статье на кого-нибудь из Кремля.

Т у р а н д о т о в(хватаясь за голову). О Господи, да не намекал я в этой статье ни на кого! Я вообще не знаю, откуда она появилась, и зачем этот сумасшед­ший ее написал?! Уже три дня я живу в подвешенном состоянии, и не знаю, что мне предпринять: то ли бе­жать на Москва-реку топиться, то ли объявить, что Блистательный Недоносок – это я сам. А заодно уж и Наполеон Бонапарт, и Чингис-Хан, и Малюта Скура­тов в обнимку с Навуходоносором. А кто конкретно звонил из Кремля?

М а р и н а(смотрит в блокнот). Советник президента Труффальдино Порфирий Борисович.

Т у р а н д о т о в(хватаясь за голову). О Господи, Труффальдино, я пропал! Это очень влиятельный человек, и уж раз он сюда позвонил, значит, наверху определен­но решились на смертоубийство! Пятьдесят на пятьдесят за то, что или выживу, или погибну. Послушай, Мариночка, у тебя нет какой-нибудь очень сильной прорицательницы или колдуньи, мне сейчас все равно, кто именно, лишь бы она предсказала мою дальнейшую судьбу и посоветовала: то ли действительно утопи­ться во избежании еще худших казней, то ли ждать разрешения ситуации?

М а р и н а(с удивлением глядя на Т у р а н д о т о в а). Да есть тут одна, действительно очень сильная прорицательница, зовут Кликуша Матрена Петровна, к ней все наши обращаются, если надо кого-нибудь опо­ить любовным напитком или отыскать пропавшего моп­са.

Т у р а н д о т о в(хватаясь за предложение, как за со­ломинку). Мариночка, умоляю тебя, веди ее сюда по­быстрее! Пусть будут любовные напитки и пропавшие мопсы, но только лишь бы она предсказала мою судьбу!

М а р и н а(весело). Хорошо, Аполлинарий Игнатьевич, бе­гу, сейчас приведу. А не хотите ли узнать, сколько она берет?

Т у р а н д о т о в. Да сколько угодно, Мариночка, мне все равно, рубашку с себя сниму, последнее отдам, лишь бы только остаться в живых!

М а р и н а. Рубашкой своей вы не отделаетесь, придется снять и все остальное. Ну хорошо, бегу, а вы пока что держитесь, и молитесь, если умеете! (Убегает.)

Т у р а н д о т о в(вдогонку ей). Не могу, Мариночка, в том-то и дело, что не могу, не верил никогда ни во что, а теперь готов схватиться хоть за соломинку!


Телефонный звонок.


Т у р а н д о т о в(берет трубку). Главный редактор газеты «Верное направление»! (Слушает, встает с крес­ла, и вытягивается в струнку.) Да, Порфирий Борисо­вич, это я! Да, понимаю, что вы звоните из Кремля! Да, конечно же, Кремль недоволен, и главным образом потому, что неизвестно, на кого намекают в статье? А мы, Порфирий Борисович, ни на кого в ней не наме­каем, мы просто так для смеха напечатали эту ста­тью. Чтобы всем было смешно, и все посмеялись, по­тому что последнее время всем было не очень смешно. А если честно, Порфирий Борисович, всем было немножечко грустно, вот мы и решили их рассмешить. Что­бы не плакали. Что-что? Как бы я сам не заплакал? Хорошо, Порфирий Борисович, как скажете, вам, безус­ловно, виднее. Если надо будет, то и заплачем, а ес­ли скажете, то животики от смеха себе надорвем.(Слу­шает, что ему говорят.) Что-что? Не ерничать, и ис­кать выход из сложившейся ситуации? Объяснить вст­ревоженной общественности, что в статье нет никако­го намека, и попытаться повернуть дело так, чтобы все успокоилось и улеглось? Хорошо, Порфирий Бори­сович, задание понял, и приступаю немедленно к его исполнению! (Некоторое время слушает в трубку, по­том медленно отнимает ее от уха, убеждаясь, что с ним больше не говорят, опять прислушивается, и на­конец кладет трубку на рычаги.)


Пауза.


Т у р а н д о т о в(вытирает платочком лоб). Уф ты, ка­жется, пронесло! С Кремлем шутки плохи, могут или на месте убить, или дать пожить еще какое-то время. Но что же мне делать теперь? Приказали успокоить взбудораженную общественность, и спустить дело на тормозах. Но одно дело советовать, а совсем другое: действительно эту общественность успокоить. Если она действительно где-то имеется, и ее не успокои­ли еще до меня!


Нажимает кнопку звонка.

Входят Г о н д у р а с о в и М е с о п о т а­ м о в.


Т у р а н д о т о в. Ну что, нашли автора этой статейки?

Г о н д у р а с о в. Нет, не нашли, как в воду провалил­ся, чертов пачкун. Исчез из квартиры, и где он сей­час находится, неизвестно.

М е с о п о т а м о в(заискивающе). Как бы это не было, Аполлинарий Игнатьевич, происком конкурентов из га­зеты «Прекраснейшее сегодня»! Вполне могли подло­жить свинью в виде засланного казачка!

Т у р а н д о т о в. Что, засланный казачок? Под видом стажера, работающего у нас с испытательным сроком? Вполне возможно, и очень похоже на конкурентов; я бы, во всяком случае, при необходимости поступил точно так же. Впрочем, сейчас это уже не важно, сейчас речь идет об общественности, которая может неправильно все понять. Неправильно понять, и, как следствие, не на шутку разволноваться. Кстати, и в Кремле придерживаются аналогичного мнения. Поэтому надо общественность успокоить, и напечатать какое-нибудь опровержение. В том смысле, что Блистатель­ный Недоносок – это просто такая метафора, и газе­та ни на кого конкретно не намекала.

Г о н д у р а с о в. А это действительно метафора, и чер­тов пачкун, запустивший ее, действительно ни на ко­го конкретно не намекал?

Т у р а н д о т о в(кричит). Да я-то почем знаю, наме­кал он на кого-то или не намекал! Я знаю не больше вашего, и нахожусь в неведении вместе со всей обще­ственностью!

М е с о п о т а м о в. Да плюньте вы на эту общественно­сть, не было ее никогда, и не будет, хоть в микрос­коп ее разглядывайте, хоть каблуком к земле прида­вите!

Т у р а н д о т о в. Нельзя, дорогой мой. В Кремле реши­ли, что лучше не плевать, и не придавливать каблу­ком, а лучше от греха подальше чем-нибудь успокоить. Так что идите, и подготовьте парочку опровержений, в том смысле, что это шутка вроде первоапрельской, и что никаких перемен в стране пока что не намеча­ется. Общественность любит первоапрельские шутки, особенно если их ей подробно растолковать.

Г о н д у р а с о в. Растолковывать общественности суть шуток и анекдотов – мое, Аполлинарий Игнатьевич, лю­бимейшее занятие как в свободное, так и в служебное время.

М е с о п о т а м о в. А меня вообще хлебом не корми и водкой не пои, только дай истолковать смысл какой-нибудь хохмы и сплетни.

Т у р а н д о т о в(облегченно). Вот и хорошо, идите и растолковывайте. И пока не успокоите обществен­ность, живыми лучше не возвращайтесь!


З а м е с т и т е л и уходят.

Дверь открывается, входят В л ю б ч и в ы й и В н и м а т е л ь н ы й.


В л ю б ч и в ы й(с порога). Вы – Турандотов Аполлина­рий Игнатьевич?

Т у р а н д о т о в(он смертельно испуган). Да, то есть нет. То есть да, это я.

В л ю б ч и в ы й(очень мягко). Не пугайтесь, мы не аре­стовывать вас пришли. Пока что. Позвольте предста­виться: Влюбчивый, сотрудник спецслужб. А это мой коллега, Внимательный, и тоже сотрудник соответст­венной спецслужбы. Разрешите задать вам пару вопро­сов.

Т у р а н д о т о в(наигранно, все еще во власти испу­га). Да, конечно же, задавайте, и даже не пару, а сколько вам будет угодно! (Суетится.) Садитесь, про­шу вас, располагайтесь, как вам будет угодно, я весь внимание, и расскажу вам все, ни о чем не утаивая! (Суетится, усаживая гостей.)

В л ю б ч и в ы й(очень доброжелательно). Это хорошо, что вы такой внимательный, это говорит в вашу пользу.

В н и м а т е л ь н ы й(очень мягко). Почти что в вашу, но не совсем. Скажите, вы женаты?

Т у р а н д о т о в(опять смертельно пугается). Я? Да, то есть нет, то есть да. Извините, я не знаю точно, и поэтому не могу сказать однозначно.

В л ю б ч и в ы й. Это нехорошо, что вы путаетесь в по­казаниях.

В н и м а т е л ь н ы й. Это не повышает ваши шансы, а, напротив, понижает.

Т у р а н д о т о в(он совершенно раздавлен и сбит с толку). Простите, шансы на что?

В л ю б ч и в ы й. На то, чтобы выйти сухим из воды.

В н и м а т е л ь н ы й. А также не раскаиваться потом по поводу содеянного.

Т у р а н д о т о в(зловещим шепотом). Разрешите, я сде­лаю чистосердечное признание?

В л ю б ч и в ы й. А вот это вы правильно поступаете.

В н и м а т е л ь н ы й. Давно пора, а то водите нас за носы, как мальчишек, а я, между прочим, майор с бо­евым опытом, а он (кивает на В л ю б ч и в о г о) – настоящий полковник!

Т у р а н д о т о в(он поражен). Неужели полковник?

В л ю б ч и в ы й. Да, полковник, хоть и не люблю хвас­таться этим. Вот, пожалуйста, распишитесь, и не за­бывайте, что обо все здесь услышанном вы должны хра­нить обязательное молчание!(Протягивает Т у р а н д о т о в у отпечатанные на машинке и соединен­ные скрепочкой листы бумаги.)

Т у р а н д о т о в(он очень оживлен и необыкновенно весел, принимая бумаги и подписывая их). Конечно, я буду нем, как могила, и не выдам ни за что тайну ис­поведи. То есть, прошу прощения, следствия. (Внеза­пно падает на колени и ползет вперед к п о с е т и т е л я м, протягивая подписанные бумаги, сквозь слезы.) Простите меня, я больше не буду!

В л ю б ч и в ы й(строгим голосом, вставая). Бог прос­тит, а нас разжалобить вам не удастся! (Забирает бумаги.)

В н и м а т е л ь н ы й. И не таких голубчиков раскалыва­ли, поверьте уж моему немалому опыту!


Уходят, унося подписанные бумаги и презрительно по­глядывая на Т у р а н д о т о в а. Турандотов смотрит им вслед, потом встает с колен и отряхивается, идет, как ни в чем не быва­ло, к своему рабочему месту, садится.


Т у р а н д о т о в(удивленно). Надо же, пронесло, а я думал, что это конец! (Внезапно преображаясь, пере­дразнивая только что ушедших г о с т е й.) «И не таких раскалывали!», «Поверьте уж моему немалому опыту!» Нет, это вы поверьте уж моему немалому опы­ту, потому что подписывался я на бумажке специаль­ным пером, и через два часа от этой подписи ничего не останется. Так что можете смело сходить с ней в одно место и употребить на одно нужное дело! (Само­довольно смотрит в сторону двери. Спохватывается.) Но все же, зачем они приходили?


Некоторое время сидит в задумчивости.

Дверь открывается, и заходят З и н д е л ь ш т е й н и Ш а л у н.


З и н д е л ь ш т е й н(с порога). Я депутат Государст­венной Думы Зиндельштейн!

Ш а л у н. А я Шалун, депутат той же Думы!

Т у р а н д о т о в(удивленно). Вы шалун?

Ш а л у н(гордо). Я Шалун с большой буквы. Понимаете: Ша – лун!

Т у р а н д о т о в(он ничего не понимает). Понимаю: ша – лун!

З и н д е л ь ш т е й н. Мы пришли, чтобы донести до вас мнение большинства депутатов: ваша статья о скором пришествии Блистательного Недоноска очень своевре­менна и написана, несомненно, талантливым автором!

Т у р а н д о т о в(он поражен, сразу же оживляется). У нас все авторы необычайно талантливы. Вы, батенька, может быть, не знаете, но у нас, в газете «Верное направление», других просто не держат!

З и н д е л ь ш т е й н. Вы не Ленин и не говорите мне поэтому «батенька»! Впрочем, это совершенно не важ­но, потому что речь идет о статье и о вашем Блис­тательном Недоноске.

Ш а л у н. О нашем Блистательном Недоноске!

Т у р а н д о т о в(пытается что-то понять). О нашем?

З и н д е л ь ш т е й н. Ну разумеется, о нашем, ведь мы все его так долго ждали, и верили, что он непремен­но придет. Не мешало бы, товарищ главный редактор, пригласить его на заседание Думы!

Т у р а н д о т о в. Кого пригласить?

Ш а л у н. Блистательного Недоноска, пусть поделится с депутатами своими дальнейшими планами.

З и н д е л ь ш т е й н. И своей предвыборной программой, если у него таковая имеется.

Т у р а н д о т о в(он, кажется, что-то сообразил). Видите ли, господа, Блистательный Недоносок – это по­ка что проект. Это не конкретный человек, а всего лишь ожидание конкретного человека. Это всего лишь ожидание грядущих событий, ожидание грядущей талантливой личности, которая объединит вокруг себя мно­жество разнонаправленных партий и мнений. Это, гос­пода, центр притяжения сил, центр новой партии, соз­дание которой уже началось, и членом Оргкомитета по подготовке которой я, с вашего позволения, явля­юсь уже несколько дней.

Ш а л у н. Как так являетесь членом Оргкомитета вновь создаваемой партии? А почему же нам об этом ничего неизвестно?

Т у р а н д о т о в. Потому, что это пока что очень бо­льшой секрет, и там (показывает наверх) специально просили поостеречься и не слишком засвечиваться!

З и н д е л ь ш т е й н. А как будет называться эта но­вая партия?

Т у р а н д о т о в(не моргнув глазом). Партия Блиста­тельных Недоносков.

Ш а л у н(он поражен). Вот это да!

З и н д е л ь ш т е й н(он не менее поражен). Вот это гениально, нечего сказать! Обскакали всех, и глав­ное, так блистательно, что никому не оставили ни малейшего шанса!

Ш а л у н. А какова программа партии Блистательных Недо­носков?

Т у р а н д о т о в. Об этом, господа, будет объявлено специально, и обязательно через нашу газету. Ждите, господа, специальных сообщений, и вы станете свиде­телями необыкновенных событий!

Ш а л у н(заторопившись). Вот это да, вот это сенсация! Надо немедленно обо всем доложить в Госдуме! (Поворачивается к двери.) Большое спасибо, и при случае замолвите за меня словечко новому руководству!

З и н д е л ь ш т е й н(тоже пятясь к двери). И за меня тоже, если не трудно, замолвите!


Уходят.


Т у р а н д о т о в(ласково глядя им вслед). Замолвлю обязательно, куда же я денусь теперь?! Обо мне бы только замолвил кто-нибудь, если дело не выгорит, и придется-таки отправляться в места не столь от­даленные! Впрочем, может быть, оно и хорошо, что все так обернулось, ведь это если и не выход из тупика, то хотя бы попытка спасти положение!


Нажимает кнопку звонка.

Входят Г о н д у р а с о в и М е с о п о т а ­м о в.


Т у р а н д о т о в(весело). Ну что, додумались до че­го-нибудь?

Г о н д у р а с о в. Пока что не до чего, Аполлинарий Игнатьевич.

М е с о п о т а м о в. И так крутили вопрос, и эдак, но ничего в голову пока не пришло.

Т у р а н д о т о в(так же весело). Зато мне пришло, и так неожиданно, что даже сам удивился, до чего же все просто решается. Впрочем, гениальное всегда очень просто. Учитесь, школяры, будете потом детям рассказывать! Итак, все обернулось совершенно удиви­тельной стороной, и статья этого идиота, этого недо­носка, этого стажера, скрывшегося от страха неизве­стно куда, принесет нам такую известность и так по­высит тираж, что конкуренты только локти от зависти будут кусать! А этого болвана, этого бледного юношу, написавшего полную бессмыслицу и белиберду, придет­ся повысить в должности и представить на соискание какой-нибудь премии.

Г о н д у р а с о в. Но что же случилось, Аполлинарий Игнатьевич, что пришло вам неожиданно в голову?

М е с о п о т а м о в. Не томите души уставших товари­щей, расскажите нам все по-порядку!

Т у р а н д о т о в. По-порядку рассказывать слишком до­лго, а вкратце суть дела сводится к следующему. Там (многозначительно показывает пальцем вверх) одобрена идея о создании партии Блистательных Недоносков.

Г о н д у р а с о в(с сомнением). А действительно ли там это одобрено?

Т у р а н д о т о в. А это не имеет никакого значения. У нас вообще все создается и все начинается с одоб­рения там (опять многозначительно показывает наве­рх), и поэтому если что-то возникло, оно возникло не просто так, и не без нужного одобрения свыше.

М е с о п о т а м о в(пытаясь понять). Вот оно что! И в чем же суть этой партии? В чем ее стержень, в чем ее основная идея?

Т у р а н д о т о в. Партии Блистательных Недоносков? Об этом, батенька, решать не нам, а членам Оргкомитета, который соберется в самое ближайшее время, и о создании которого завтра с утра проинформирует всех наша газета.

Г о н д у р а с о в. Прямо так с завтрашнего утра?

Т у р а н д о т о в. Да, прямо с завтрашнего утра, и вы оба лично ответите мне головой, если утром в газе­те не будет соответствующего объявления. Оргкомитет должен собраться, и объявить о создании новой пар­тии, это единственный для всех нас шанс остаться в живых, и даже наварить неплохие проценты. Нам те­перь отступать некуда, сами заварили эту кашу, са­ми ее и будем расхлебывать! Идите, и сделайте все, что требуется, иначе встретимся после всего не в узком кругу за бокалом шампанского, а на лесопова­ле в обнимку с чайничком и махоркой!


Г о н д у р а с о в и М е с о п о т а м о в по­спешно уходят.

Входит М а р и н а под руку с К л и к у ш е й.


К л и к у ш а(с порога, бросаясь к Т у р а н д о т о в у). Знаю, миленький, все знаю, и ничего от тебя не буду скрывать! Большое дело затеял, рискуешь сильно, и играешь по-крупному! Главное, миленький, напустить побольше туману и так всем запудрить моз­ги, чтобы думали, что они самые умные, хотя на са­мом деле они последние дураки, и ни на что не го­дятся. Так что стой до конца и прикидывайся дура­ком, вот и выйдешь потом из воды самым умным!

Т у р а н д о т о в(с любопытством поглядывая на К л ­и к у ш у). Так я, по-вашему, останусь в живых? Простите, не знаю имени-отчества…

К л и к у ш а. Кликуша я, Матрена Петровна, прорицатель­ница и колдунья, вижу то, чего не видят другие, пре­дсказываю мор, землетрясения, глад и повальный раз­врат, а также пришествие разных сильных героев, ко­торые к нам на Русь приходят один за другим, как чертики из табакерки.

Т у р а н д о т о в. А нет ли среди этих героев, среди этих чертиков из табакерки, некоего по имени Блистательный Недоносок?

К л и к у ш а(весело). А как же, родимый, конечно же, есть! И тот, кто будет ему помогать, обретет очень большую силу и власть. Так что, миленький, дело твое очень верное, можно сказать беспроигрышное, и если ты не испугаешься, и дойдешь до конца, то обязательно получишь и деньги, и власть. После ко­нечно, все переменится, после будут войны, моры и глады, но это будет потом, и нам об этом знать не положено. (Неожиданно начинает канючить.) Позолоти, родимый, ручку старой гадалке, дай что не жалко на поправку здоровья! (Протягивает вперед скрюченную птичью лапку.)

Т у р а н д о т о в(роется в столе, достает пачку ку­пюр, отсчитывает несколько, и подает Кликуше). На, возьми, старая сводница, сам копил на протезы, да вот, отдаю за доброе слово!


К л и к у ш а, приняв деньги, пятясь, исчезает за дверью.

М а р и н а провожает ее.


Т у р а н д о т о в(один). Да, не зря говорят, что су­дьба индейка, а жизнь копейка! Вишь, как все оно повернулось!

КАРТИНА ПЯТАЯ

Квартира Т р о я н а Б о р и с о в и ч а А н т ­и п о д о в а, миллионера и владельца газеты «Вер­ное направление». Здесь же ж е н а его, С о ф и я А н д р е е в н а, и Т у р а н д о т о в. Карти­ны, люстры, антикварная мебель, несколько дорогих икон, цветы в вазах. У с у п р у г о в Анти­подовых на груди большие значки с надписью: «Блистательный Недоносок».


А н т и п о д о в(поддерживая за локоть Т у р а н д о т о в а). Дорогой Аполлинарий Игнатьевич, как хо­рошо, что вы к нам пришли! То есть, разумеется, не прийти вы не могли, ибо вы же сами и заварили всю эту кашу, но, слава Богу, все образумилось! Вы не представляете, как я перепугался, увидев в своей газете эту статью! Что за Недоносок, откуда Недоно­сок, зачем Недоносок? И, самое главное, на кого тут намекают? Вы знаете, положение миллионера, или, как обзывают нас теперь, олигарха, очень не­прочно, тем более олигарха, имеющего собственную га­зету!

С о ф и я А н д р е е в н а(поддерживая мужа). Мы долго сомневались, покупать ли нам эту газету, и не лучше ли оставаться в тени, собирая потихоньку иконы и дорогие картины?

Т р о я н Б о р и с о в и ч. Мы с женой неравнодушны к иконам.

С о ф и я А н д р е е в н а. И к картинам, а также к породистым лошадям!

Т р о я н Б о р и с о в и ч(укоризненно). София Анд­реевна, не ставьте в один ряд картины и породистых лошадей, все же это разные вещи!

С о ф и я А н д р е е в н а(возражая). Ну почему же, Троян Борисович, не ставить в один ряд картины и породистых лошадей?! Очень даже можно поставить их рядом друг с другом, особенно когда картина в при­личной рамке, и ее не зазорно повесить на стену.

Т р о я н Б о р и с о в и ч. Вы еще скажите – поста­вить в стойло, чтобы Аполлинарий Игнатьевич совсем смутился от наших пристрастий!

С о ф и я А н д р е е в н а. А чем нехороши наши прист­растия? Иная картина, особенно в позолоченной раме и с приличным пейзажем, выглядит не хуже, чем поро­дистый жеребец, да и стоит ничуть не меньше. Я бы, например, если бы моя воля, дорогие картины стави­ла в стойло, а породистых рысаков помещал в кар­тинные галереи. Больше бы порядка стало в стране, и не так зазнавалась всякая интеллигентская сволочь!

Т у р а н д о т о в(смущенно, опуская глаза). Да, да, о вкусах не спорят…

С о ф и я А н д р е е в н а. У нас очень утонченные вкусы. Мы, между прочим, кроме породистых жереб­цов, еще собираем иконы. Иная икона, Аполлинарий Игнатьевич, особенно в старинном окладе, может сто­ить несколько миллионов и заменить собой дорогую конюшню.

А н т и п о д о в(виновато улыбаясь). Не слушайте ее, Аполлинарий Игнатьевич, это особый конек Софии Ан­дреевны, если позволить себе такой каламбур: рысаки и дорогие иконы. Она для иного породистого жеребца готова построить целый дворец, а иную икону пове­сить у себя в ванной комнате.

С о ф и я А н д р е е в н а. Вечно ты подшучиваешь надо мной, Троян Борисович, а ведь это очень удобно: принимать утром ванну, и глядеть на икону ценой в миллион долларов. Все, так сказать, рядом, все не отходя от кассы, и можно прямо здесь же выби­вать покупателям чек за покупку.

Т р о я н Б о р и с о в и ч(так же виновато). София Андреевна, до того, как мы с ней познакомились, до­лго сидела за кассой в одном маленьком магазинчике и продавала покупателям чепчики и распашонки. Очень трогательно, не правда ли? Я ее за эту трогатель­ность и полюбил с первого взгляда.

С о ф и я А н д р е е в н а. Да, а теперь я продаю ры­саков и картины, и покупаю себе газеты и иконы для ванной комнаты!

Т р о я н Б о р и с о в и ч. У Софии Андреевны появи­лись новые вкусы.

С о ф и я А н д р е е в н а. Почему же новые? Я и рань­ше, сидя за своим кассовым аппаратом, любила вкусно поесть. А теперь приходится сидеть на диете, а гос­тей кормить бутербродами ценой в тысячу долларов.

Т р о я н Б о р и с о в и ч(А н т и п о д о в у, оза­боченно). Кстати, о гостях: вы уверены, что сегод­няшнее заседание Оргкомитета по созданию новой пар­тии пройдет без сучка и задоринки, и приглашенные гости не будут выдвигать собственных требований? Опасаюсь я всех этих инициатив снизу, особенно та­ких спонтанных, как в нашем случае.

Т у р а н д о т о в. Наша инициатива снизу одобрена све­рху. Сам Труффальдино Порфирий Савельевич, советник президента и не последний человек в Кремле, одоб­рил эту спонтанную, как выразились вы, инициативу!


Телефонный звонок.


А н т и п о д о в(берет трубку, некоторое время слушает, сразу же изменившись в лице). Да, да, Порфирий Савельевич, это я, доброе утро! Уже собрались в уз­ком кругу, и ждем инициативную группу снизу. Конеч­но, конечно! кто придет снизу? придет общественно­сть, Порфирий Савельевич, люди очень надежные и про­веренные, соль земли, если можно выразиться. Придут выразители воли народа, который спал, и видел при­шествие Недоноска. Что вы говорите, Порфирий Саве­льевич, в Кремле пока не решили, кого именно объявлять Недоноском, и поэтому не особенно акцентиро­вать на этом вопросе? Хорошо, Порфирий Савельевич, так и сделаем: констатируем, что движение недонос­ков проросло из глубин народной жизни и дало обиль­ные всходы, и что пора это движение поставить в конституционное стойло, то есть, прошу прощения, в конституционное поле. А о лидере движения, о гла­вном недоноске, пока что не будем упоминать. Пусть рядовые недоноски пока окрепнут и набухнут, словно опара, словно тесто в кадушке, словно брага в дубо­вом жбане, а что потом с ними делать, вы сами ре­шите и нам сообщите? Хорошо, Порфирий Савельевич, так и сделаем! До свидания, Порфирий Савельевич, привет вам от преданных недоносков! То есть, прошу прощения, привет вам от Софии Андреевны!

С о ф и я А н д р е е в н а(шепотом). Спроси у него, как поживает тот породистый жеребенок, которого послала я ему в прошлом месяце? Встал ли уже на ноги, и не слишком ли резв для кремлевского стой­ла?

А н т и п о д о в(отмахивается от нее). Тс-ссс, тш – шшш, замолчи, не о жеребятах сейчас и не о стойлах! (В трубку.) Это я не вам, Порфирий Савельевич, это я муху от жены отгоняю! Что вы говорите! Передать ей, что гнедой жеребенок превратился в каурого, и что он очень уж резв для кремлевской конюшни, здесь таких не любят, здесь таким роги ломают? Хорошо, Порфирий Савельевич, обязательно передам! До свида­ния, Порфирий Савельевич, привет президенту, очень обяжете, если замолвите за меня пару словечек! (Ве­шает трубку.)

С о ф и я А н д р е е в н а(недоуменно). Какие роги, никак не пойму? Я ведь жеребенка, а не козла ему подарила!

Т р о я н Б о р и с о в и ч. Это в переносном смысле сказано, и к твоему жеребенку отношения не имеет.

С о ф и я А н д р е е в н а(возражает). Если жеребе­нок мой, то очень даже имеет. Я, слава Богу, лоша­дям пока что рогов не наставляла!


Звонок в дверь.


А н т и п о д о в(озабоченно). А вот и общественность снизу! Сейчас прислуга откроет, а вы, Аполлинарий Игнатьевич, нацепите пока что значок. Раз все мы теперь блистательные недоноски, то и нечего скры­вать это от людей и от мира!


С о ф и я А н д р е е в н а вешает на грудь Т у р а н д о т о в а большой значок с надписью: «Бли­стательный Недоносок».

Входит Л и м по п о Д ж у з е п п е П е т р о ­в и ч.


Т у р а н д о т о в(представляя г о с т я). Разрешите представить: Лимпопо Джузеппе Петрович, писатель, постоянный автор нашей газеты!


Л и м п о п о картинно кланяется.


Т у р а н д о т о в(поворачивается к хозяевам). А это хозяева дома: Антиподов Троян Борисович, вла­делец газеты «Верное направление», и его супруга, Софья Андреевна.


А н т и п о д о в пожимает Л и м п о п о руку, а С о ф и я А н д р е е в н а подставляет руч­ку для поцелуя.


А н т и п о д о в(гостю). Прошу садиться. Не желаете ли чего-нибудь выпить?

Л и м п о п о(усаживаясь). Нет, покорнейше простите, де­ло превыше всего. Ведь, насколько я правильно понял из объяснений Аполлинария Игнатьевича (кивок в сто­рону Т у р а н д о т о в а), именно здесь, и имен­но в этот час состоится заседание Оргкомитета пар­тии Блистательных Недоносков?

А н т и п о д о в. Совершенно верно, и я, с одобрения некоторых лиц, имена которых пока не хочу называть, являюсь председателем этого Оргкомитета. Да, не хотите ли, кстати, надеть на себя значок новой пар­тии? (Показывает на значок у себя на груди.)

Л и м п о п о(подскакивая на месте). С превеликим удо­вольствием сделаю это. Я вообще, знаете ли, теорети­чески, умственным путем пришел к выводу, что я не­доносок. То есть самый обыкновенный, ничтожный и униженный и глубине души недоносок, который чувст­вует собственную ущербность, и подозревает, что во­круг все точно такие же. (С жаром.) О, вы не пове­рите, но нас, недоносков, очень много, можно ска­зать, что нас вообще большинство, и мы составляем главную часть населения этой страны. (Еще более воодушевленно.) Да, мы, маленькие, мохнатенькие, шевелящие, как гусеницы, своими лапками, недоноски, составляем хребет нашей могучей державы, и желаем объединиться под общим флагов, общей хоругвью, ко­торая и поведет нас к новым свершеньям. Нам нужен только лишь клич, только лишь первый пример, только лишь призыв выйти на улицу и становиться один за другим в полки и колонны, которые запрудят все от горизонта до горизонта, и будут шевелить, как гу­сеницы, своими маленькими ложноножками, и петь об­щую песнь нашей грядущей мечте!


По окончании этого монолога Л и м п о п о уже стоит с ногами на диване, и хочет переместиться оттуда на стол, но С о ф и я А н д р е е в н а его удерживает одной рукой, а другой пытается прикрепить к груди значок с надписью: «Блистательный Недоносок». В конце-концов ей это удается.

Звонок в дверь.

Л и м п о п о понемногу приходит в себя, отгоняет от глаз сказочные видения, явившиеся ему, и неохот­но садится на место.

В прихожей голоса, прислуга открывает дверь и впускает В с е т а к о в с к о г о, Смехо­творного и Х а р и з м а т и ч е с к о г о. Т у р а н д о т о в вскакивает на ноги, и одного за другим представляет г о с т е й.


Т у р а н д о т о в(торжественно). Прошу любить и жало­вать: представители общественности, посланные сюда своими коллективами, и, можно сказать, одобренные всеобщим и тайным голосованием. Господин Всетаковский, господин Смехотворный, и господин Харизмати­ческий! Прошу приветствовать новых гостей!


В с е пожимают друг другу руки и рассаживаются. Слышатся возгласы: «Очень приятно!», «Душевно рад!», «И мне очень приятно!». С о ф и я А н д р е е в н а прикрепляет в н о в ь прибывшим зна­чки.


А н т и п о д о в(откашливается, торжественно). Ну что ж, теперь все члены Оргкомитета в сборе, и можно приступить к основной части сегодняшнего заседания. Все мы посланы сюда сплоченными и дружными коллективами, все прошли строжайший отбор и селекцию, и все мы согласны с тем, что в обществе, подспудно и незаметно, вызрело нечто огромное, страшное и прек­расное, вызрела необходимость в организации новой партии, которую мы, члены этого Оргкомитета, назы­ваем партией Блистательных Недоносков. Надеюсь, ни у кого из присутствующих нет против этого возраже­ний?


Все молчат. Наконец С м е х о т в о р н ы й нес­мело тянет вверх руку.


А н т и п о д о в(доброжелательно). Да, вы хотели что-то сказать?

С м е х о т в о р н ы й. Моя фамилия Смехотворный.

А н т и п о д о в. Как вы сказали?

С м е х о т в о р н ы й. Смехотворный. Если по буквам, то: Сме-хот-вор-ный. Но это не от того, что мне все время смешно, а от того, что надо мной все время смеются. Я, господа, можно сказать, самый ос­меянный и самый охаянный человек на земле. И фами­лия моя как раз и констатирует это. Я, господа, со­всем уже извелся и разочаровался во всем, и даже несколько раз хотел наложить на себя руки, но, сла­ва Богу, теперь мне все становится ясно, ибо нынеш­нее мое состояние – состояние смехотворного чело­века, – на самом деле блистательно, и даже востре­бовано в обществе. Я, господа, типичный блистатель­ный недоносок, и я обеими руками голосую за новую партию. Конечно же, лучше бы было ее обозвать пар­тией божественных недоносков, но и старое название тоже неплохо. Одним словом, я, как член Оргкомитета, готов подписать любые бумаги, и рад за этот подарок судьбы, который свел меня с моими единомышленниками!

С о ф и я А н д р е е в н а(удивленно). Вот интересно, а как же я попала в блистательные недоноски? У ме­ня вроде бы все доношено (ощупывает и оглядывает себя перед зеркалом со всех сторон), однако какой-то червячок во мне все же живет. (Наивно, при­сутствующим.) Вы не поверите, господа, но чем больше человек имеет, тем больше ему хочется изваляться в грязи! Просто потребность, господа, какая-то, просто патология чрезвычайная: и самому в грязи изваляться, и других рядом с собой извалять! Нет, решено, господа, записывайте и меня в блиста­тельные недоноски, я тоже люблю блистать, и желате­льно среди недоношенных и неупакованных, чтобы лу­чше были видны меха и бриллианты!

А н т и п о д о в(подбегает к с у п р у г е, падает перед ней на колени, припадает к ручке). Милая моя, ненаглядная, солнце мое, взошедшее над кассовым аппаратом в маленьком провинциальном городе! В па­ршивом маленьком городишке, где отыскал я тебя, из­немогающую под взглядами тысяч похотливых и наглых глаз, всех этих покупателей, клиентов и прочее! Солнце мое, и олигархи тоже бывают блистательными недоносками! Ведь это, радость моя, диалектика, это совмещение несовместимого, это огромный сундук с сокровищами, украденный у других, и отданный в лапы ничтожного человека! Вот, вот в чем суть олигарха, вот в чем моя суть, дорогая моя, и вот почему я, Троян Борисович Антиподов, по зову свыше, а также по велению сердца, являюсь председателем этого Орг­комитета!


Обнимает за колени с у п р у г у, прижимается к ней лицом, растирает рукой бегущие слезы.


Всетаковский(вскакивая на ноги). И я, госпо­да, и я хочу объясниться, более того – покаяться за прошлые поступки и преступления! Нет, господа, я так далеко, к сожалению, не зашел, но я, простой бухгалтер по фамилии Всетаковский, оттяпал-таки у общества солидный кусок общего пирога, и тоже поэ­тому являюсь блистательным недоноском. Недоноском потому, что поступок мой, затянувшийся на долгие годы, – а оттяпывал я постепенно и незаметно, – не­сомненно гнусный, и заслуживает осуждения. А блис­тательный оттого, что все мы, маленькие камушки в общей короне низости и обмана, блестели под солн­цем общего греха и общей ответственности, и блеск нашей общей низости затмевает вокруг все остальное! И меня, и меня записывайте в партию Блистательных Недоносков, и я обеими руками голосую за ее немед­ленное создание!


Бросается к с у п р у г а м А н т и п о д о в­ ы м и прижимается к ним, становясь на колени, и покрывая поцелуями ноги С о ф и и А н д р е е в н ы.


Х а р и з м а т и ч е с к и й(в свою очередь вскакивая на ноги). И мне позвольте, и я тоже хочу поучаство­вать!

С о ф и я А н д р е е в н а. Милости просим, для общего дела не пожалею ни рук, ни ног!

С м е х о т в о р н ы й(с колен). Сначала покайся, а потом уж и присоединяйся к товарищам!

Х а р и з м а т и ч е с к и й. А, была – не была, в омут, так в омут! Я, други мои, оттого блистательный не­доносок, что в душе еще больший негодяй, чем все остальные здесь находящиеся. Я тайный человеконе­навистник и подлый доносчик, заложивший за свою долгую жизнь множество невинных людей, хоть и ра­ботаю обыкновенным нотариусом. Я, господа, классический недоносок, и блистаю среди вас, как алмаз первой величины! (Присоединяется к остальн­ым.)

С о ф и я А н д р е е в н а(из-под горы тел). Нет, мои алмазы ярче блистают, но все это в прошлом, я те­перь принадлежу всем вам, и готова отдать всю себя без остатка на общее дело!

Л и м п о п о. И все же, друзья, ваша недоношенность ни в коей мере не может сравниться с моей, ибо вы все дилетанты, хоть и есть среди вас олигархи, а я все же писатель, и изощренность моя не знает границ. Писатели вообще, господа, самые изощренные злодеи и недоноски, без этого и писать вообще было бы не­возможно. (Воодушевленно.) Я ваш, господа, без ос­татка, и готов тоже присоединиться к общему телу и общему делу. Свальный грех, господа, так свальный грех, чего уж ходить вокруг да около, все мы люди, все мы человеки, и во всех нас живут маленькие че­рвячки! (Бросается с разбега на С о ф и ю А н д ­р е е в н у, но попадает на Всетаковского, и застывает, прижавшись ртом к его пухлой щеке.)

Т у р а н д о т о в(в сторону). До чего же иногда дохо­дит народный энтузиазм! До чего же доходит движе­ние снизу! Хотели создать Оргкомитет, а получился Лаокоон, облепленный змеями! Только кто Лаокоон, и кто змеи, – вот в чем вопрос!


С размаху кидается на остальных. Все па­дают на пол.

Звонит телефон. А н т и п о д о в с трудом высовы­вает руку, дотягивается до трубки, слушает, потом говорит радостным голосом.


А н т и п о д о в(радостно и торжественно). Да, Порфирий Савельевич, это я. Да, собрание Оргкомитета но­вой партии Блистательных Недоносков можно считать успешно и блистательно завершенным. Все документы подписаны, и новая партия, рожденная инициативой снизу, наконец-то вышла из подполья на солнце. Бле­стит она, Порфирий Савельевич, блестит и переливается под солнечными лучами. Теперь и о всенародном съезде можно подумать, так и передайте это куда следует. Обязательно передадите? Благодарю, Порфирий Савельевич, а нам самое время выпить шампанско­го! (Кричит.) Зойка, шампанского!


Входит п р и с л у г а с подносом и раздает всем присутствующим, сидящим и лежащим на полу, бокалы с шампанским.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Берег Москва-реки, ночь, редкие фонари. М а р и н а и А р к а д и й.


М а р и н а(бросаясь к А р к а д и ю). Это ты? Но от­куда, и почему так долго? Знаешь, когда ты позвонил мне по телефону, я не поверила, и решила, что меня кто-то разыгрывает. Мне показалось, что это звонок с того света!

А р к а д и й. Это было недалеко от истины, потому что там, куда я спустился, нет солнца и нет жизни, там царят совершенно другие законы, и это вполне можно назвать другим светом. Но там тоже, Марина, есть жизнь, там тоже есть правда, пусть и другая, пусть и отличная от той, к которой привыкли мы, и там тоже живут люди. Живут и умирают, и им так же больно и так же страшно, как нам!

М а р и н а. О чем ты говоришь? Куда ты спускался? Ты бредишь!

А р к а д и й(нетерпеливо, отстраняя ее). Нет, Марина, это не бред, это правда, только другая, и, возмож­но, более чистая и более истинная, чем та правда, к которой привыкли мы. Наберись терпения, и я тебе обо всем расскажу.

М а р и н а. Рассказывай, а то заинтриговал, и столько наговорил, что я и не знаю, о чем думать теперь.

А р к а д и й. Хорошо, хорошо. Все дело в том, что я, Марина, был бомжем. Я решил провести собственное журналистское расследование и выяснить, кто же он, этот таинственный Блистательный Недоносок, о кото­ром написал я в своей дурацкой статье.

М а р и н а(резонно). Не забывай, что это я помогла тебе ее напечатать!

А р к а д и й(так же нетерпеливо). Да, да, я это знаю! Мою первую, совершенно невообразимую и дурацкую статью, которая так меня напугала, что я решил бе­жать куда угодно от вполне справедливого гнева редактора и читателей, и ухватился за это журналист­ское расследование, как за соломинку, которую бро­сила мне судьба.

М а р и н а. Ты ухватился за расследование, как за со­ломинку?

А р к а д и й. Да! и эта соломинка заставила меня на время изменить мою внешность и мой образ жизни, отправив в такие места, о которых я раньше и не подозревал!

М а р и н а. И что же это за места?

А р к а д и й. Это места, в которых живут отверженные: бродяги, бомжи, воры, проститутки, сонмы беспризо­рных детей, которых, кажется, не меньше, чем детей, живущих с родителями, уроды, убийцы и наркоманы, проходимцы разных мастей, – одним словом, Марина, отверженные, которым нет места в нормальном мире.

М а р и н а. Отверженные?

А р к а д и й. Да, отверженные, ютящиеся на вокзалах, в заброшенных домах, на чердаках, в подвалах, в под­земных катакомбах, и вообще на задворках общества, которое отвергло их и высокомерно не замечает. Но это люди, Марина, которые живут и дышат, так же, как мы, и которые страстно желают вновь стать нор­мальными и свободными.

М а р и н а. Нормальными и свободными?

А р к а д и й. Да, хотя я и не уверен теперь, где боль­ше нормальности и свободы: здесь, у нас, или там, под землей, где я жил последнее время.

М а р и н а. Ты жил под землей?

А р к а д и й. Да, я жил под землей, в катакомбах, в за­брошенных шахтах метро, в душных сырых тупиках, и видел, как погибают люди, которые лучше и чище, чем многие, живущие наверху!

М а р и н а. Неужели такое возможно?

А р к а д и й. Возможно, Марина, возможно! О, ты не по­веришь, но там, глубоко под землей, я познакомился с замечательным человеком, поэтом, который издал свою первую поэтическую книгу, и испугался этого точно так же, как я, напечатав свою первую в жизни статью!

М а р и н а. Он испугался своей первой поэтической кни­ги?

А р к а д и й. Да, Марина, да, но он не чета мне, он настоящий поэт, я по сравнению с ним пустое ничто­жество! Вот, слушай, слушай, это его стихи, кото­рые теперь стали моими! (Читает навзрыд.)

Урод и Слепая составили чудную пару,

Урод и Слепая на маленьких скрипках играли,

А после, забывшись, терзали большую гитару,

И пели про гурий, живущих в восточном серале.

Урод и Слепая, обнявшись, встречали рассветы,

Урод и Слепая не знали, что были безумны,

И виделись им нисходящие в бездну кометы,

И слышались им голоса и сладчайшие струны.

Они проходили по жизни, как светская пара,

Они посещали приемы, банкеты, собранья,

И даже Войтыла, святой католический папа,

Одобрил их вечный союз, как венец мирозданья.

Им было плевать на безумье, на зло, на картины

Паденья и чванства живущих в подлунных столицах,

Они открывали друг в друге такие глубины,

Что, кажется, были едины в отверженных лицах

Но все это кончилось вмиг, как кончаются реки,

Которые падают вниз, в бесконечное море, —

Они вдруг прозрели, и стали, как те человеки,

Которых постигло большое и тяжкое горе.

Урод вдруг очнулся, Слепая ж открыла глазницы,

И все происшедшее стало им страшно и тяжко,

И долго глядели на вечность их бледные лица,

И долго сердца трепетали под тонкой рубашкой.

А после Урод застрелился, не выдержав пытки,

Слепая же, ставшая зрячей, разрезала вены,

И тихо стонали от горя столетние скрипки,

И пели про кровь, и про то, что грядут перемены.

Так кончился этот союз двух безумных созданий,

Так кончился этот визит на ристалища мира,

И долго еще утонченные пальцы латаний

Плели им венок, и рыдала скорбящая лира.

А следом иные безумцы пришли им на смену,

Но долго еще, повторяясь в бесчисленных масках,

Урод и Слепая не раз выходили на сцену,

И зрители плакали, веря свершившейся сказке.


Пауза.


Марина(удивленно). Как хорошо! А еще что-нибудь можешь прочесть?

Аркадий. Да, да, вот, пожалуйста, еще в том же духе! (Читает опять.)

Я молился не тем богам,

Плыл вперед не по той реке,

Ничего не прощал врагам,

Погибал в ледяной тоске.

Я глядел на пожаров медь,

Я дошел до края земли,

Зарекался влюбляться впредь,

И друзей забывал в дали.

Я иконы снимал со стен

Потемневших старых дворцов,

Разгребая руками тлен

Отошедших к богам отцов.

Я не знал, что такое боль,

Я надеялся жить всегда,

И моя проходная роль

Удавалась мне без труда.

Мне светила удача вслед,

Нет страны, где бы я не бывал,

И на мой отчаянный след

Набегал океанский вал.

Я всегда пел то, что хотел,

Я всегда пил много вина,

Плел венок из прекрасных тел,

И не знал, в чем моя вина.

Но теперь я понял, что был

Только пешкой в чужой игре,

Что стремительный бег кобыл

Вдруг закончился в декабре.

Что моя удача была

Только ширмой чужих утех,

И моя золотая стрела

Сгоряча полетела не в тех.

И поэтому я стою

На краю большого пути,

И уже ничего не пою,

И не знаю, куда идти.


Пауза.


М а р и н а(удивленно). Ты читаешь так, будто это твои собственные стихи.

А р к а д и й. Ты почти что права. Дело в том, Марина, что этого человека, этого поэта, больше нет, его убили, и я поклялся издать вновь все то, что он написал. Ты не поверишь, но я сам начал писать, и делаю это безостановочно, не зная уже, где конча­ются его стихи, и начинаются мои!

М а р и н а(внимательно глядя на него). Да, ты изменил­ся. Скажи, а как звали этого погибшего поэта?

А р к а д и й. Его звали Блистательный Недоносок!

М а р и н а. Как, как? Ты не шутишь?

А р к а д и й. Нисколько. Так прозвали его бродяги, с которыми он жил, и которым читал свои только что написанные стихи. Они были его первыми слушателями, и, поверь мне, очень благодарными слушателями!

М а р и н а. Значит, ты докопался до истины? Впрочем, эта истина теперь никому не нужна!

А р к а д и й. Почему?

М а р и н а. Потому что Блистательный Недоносок, по мне­нию многих, – это спаситель отечества, явление ко­торого ожидается со дня на день. А если точнее, то завтра, и по этому случаю в нашей газете организо­ван грандиозный банкет. Гости, приглашенные на не­го, уже вступили в партию Блистательных Недонос­ков, – да, да, дорогой, уже есть и такая! Им не хватает лишь одного – лидера, чтобы заявить о себе еще более громко.

А р к а д и й. Ты не шутишь?

М а р и н а. Нисколько. Твоя безумная статья вызвала в обществе такой безумный ажиотаж, какого, конечно же, не ожидал ни ты, ни руководство. Наш Турандотов вместе с Антиподовым, владельцем газеты, входят в руководство партии Блистательных Недоносков, и ждут – не дождутся, когда же к ним явится таинственный ли­дер.

А р к а д и й. А откуда он явится?

М а р и н а. Это никому неизвестно. Но все знают, что из гущи народа, что он придет на зов маленьких обездоленных недоносков, которые составляют то ли большинство, то ли значительную часть нашей страны, и этот приход будет прекрасен!

А р к а д и й. Но это безумие!

М а р и н а. Это безумие, придуманное тобой!

А р к а д и й. Блистательный Недоносок – это имя погиб­шего бомжа, поэта, чьи стихи я только что здесь читал!

М а р и н а. Попробуй прочитать их на завтрашнем банке­те.

А р к а д и й. И попробую, мне теперь терять нечего.

М а р и н а. Им тоже терять нечего.

А р к а д и й(с пафосом). Сила поэзии способна победить любое безумие!

М а р и н а(насмешливо). Недоноскам плевать на поэзию. Скажи спасибо, если завтра тебя не разорвут на ма­ленькие клочки!

А р к а д и й. Меня – их создателя?

М а р и н а. Это обычная участь гениальных творцов – быть растерзанным собственным детищем!

А р к а д и й(заторопившись). Тогда до завтра. Мне нужно еще многое успеть и многое передумать. (Хочет поцеловать М а р и н у, но в последний момент не делает этого.)

М а р и н а(тоже порывисто бросаясь к нему и в послед­ний момент останавливаясь). До завтра, и будь осто­рожен. Помни про участь гениальных творцов, и про чудовищ, которых они случайно создали!


Расходятся.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Актовый зал газеты «Верное направление». Банкет по случаю явления народу Блистательного Недоноска. В глубине зала настежь открытая дверь, через которую неторопливо, один за другим, проходят гости. У входа их встречает Марина, прикалывающая на грудь каждому из них значок с надписью: «Блиста­тельный Недоносок». Г ости проходят по красной ковровой дорожке, и в противоположном конце зала их встречают по очереди Т у р а н д о т о в, Антиподов и С о ф и я А н д р е е в н а, ра­зговаривают, а также, если необходимо, знакомятся с ними, и направляют к большим, накрытым белыми скатертями столам с напитками и закусками, которые стоят по бокам зала. Из боковых дверей время от времени выходят о ф и ц и а н т ы, обслуживающие г о с т е й. Справа на стене телефон. Все возбуж­дены и радостны от предчувствия встречи с великим человеком, имени которого никто не знает, и появ­ление которого ожидают, как появление Мессии. Жен­щины, а вместе с ними и некоторые мужчины, экзаль­тированы до предела. То тут, то там слышатся раз­ного рода выкрики и нервные смешки, а иногда даже и женские визги. Между столами с невозмутимым ви­дом прохаживаются Влюбчивый и Вним­ательный, одетые во все черное, заглядыва­ющие бесцеремонно в тарелки г о с т е й, и тут же совершенно открыто делающие пометки в больших пухлых блокнотах.

Через настежь открытую дверь в глубине зала входят Г о н д у р а с о в и М е с о п о т а м о в, на­правляются по красной ковровой дорожке к встречаю­щему их Т у р а н д о т о в у. В руке у него спи­сок приглашенных г о с т е й.


Гондурасов(трясет за руку Т у р а н д о т о в а). Аполлинарий Игнатьевич… (задыхается от ду­шащих его слез, машет рукой, отходит в сторону, вытирает платочком глаза, жалобно). Нет, не могу, со­бытие-то какое, впору напиться, как последняя зюзя, и лежать под забором, похрюкивая и посапывая от удо­вольствия, или выйти на улицу под красными флагами и кричать во всю глотку: «Мы победили!» (Опять ути­рает слезы платочком, безнадежно машет рукой.) Нет, не могу, пойду приму пятьсот капель успокоительно­го, забудусь в одиночестве в преддверии неизбеж­ного!


Уходит к накрытым столам, выпивает залпом один за другим несколько бокалов шампанского, облокачива­ется рукой об стол, с любовью поглядывает на Т у р а н д о т о в а.


Месопотамов(также трясет за руку Т у р а н д о т о в а). И мои поздравления тоже примите, Аполлинарий Игнатьевич, вместе работали над светлой идеей! Не ждали, не гадали, Аполлинарий Игнатьевич, а вот дождались-таки, и отступать теперь некуда! Шутка ли: явление народу самого Блистательного Не­доноска! И все благодаря нашей газете, все мы с ва­ми придумали! (Смотрит на Т у р а н д о т о в а кристально-честными глазами.) Думаю, что и явле­ние Христа народу вызывало в душах такое томление!

Т у р а н д о т о в(добродушно, похлопывает его по пле­чу). Ну-ну, успокойся, никто пока не явился, все еще впереди. Пойди, поддержи нашего Гондурасова, но будь начеку, если что, лети ко мне на помощь!

М е с о п о т а м о в. Буду бдителен, как барышня в пер­вую брачную ночь! (Отходит к Гондурасову, и также выпивает залпом несколько бокалов ша­мпанского.)

Т у р а н д о т о в(безнадежно махнув рукой). Как же, будешь ты бдителен, как барышня в первую брачную ночь! Вот от такой бдительности и рождаются дети!


В зал через настежь открытую дверь входят депутаты Госдумы З и н д е л ь ш т е й н и Шалун. Т у р а н д о т о в смотрит в список гостей, шевелит губами, находит нужные фамилии, бежит нав­стречу.


Т у р а н д о т о в. Господа, почту за честь! (Пожимает обоим руки.)

З и н д е л ь ш т е й н(жмет руку). Зиндельштейн, депу­тат Госдумы. Мы с вами уже встречались!

Ш а л у н(также жмет руку). Шалун, и, как вам известно, не прозвище, а депутат!

Т у р а н д о т о в. Как вы сказали?

Ш а л у н. Я сказал, что Шалун – это не прозвище, а де­путат!

Т у р а н д о т о в(он поражен). Не может быть. Нет, вы это серьезно?

Ш а л у н. Я вообще очень серьезен, в отличие от Зиндельштейна (кивает на З и н д е л ь ш т е й н а), который явление Блистательного Недоноска народу предлагал устроить в стенах Госдумы. Но я его от этого отговорил, и депутатов убедил, что не надо спешить, что пусть все появится снизу, как и поло­жено народной инициативе, а потом уж пойдет и пой­дет гулять по полям и лесам, как свежий ветер, или как Потоп, после которого уже никого не будет. Ска­жите, а скоро ожидается прибытие Недоноска?

Т у р а н д о т о в. Я сам точно не знаю, все держится в большом секрете, но, думаю, как все соберутся, он нам и объявится!

З и н д е л ь ш т е й н. А сами-то вы его хоть раз во­очию видели? Кто он таков? на кого похож? мужского, или женского полу? большого росту, или не очень?

Т у р а н д о т о в. Сам не видел, скрывать не буду, но думаю, что росту он страшного, такого, как и поло­жено быть главному генералиссимусу. Да и с полом, думаю, у него тоже что-нибудь грандиозное.

З и н д е л ь ш т е й н. Это в каком смысле?

Т у р а н д о т о в. В смысле, что он выше простых пре­драссудков, и сможет удовлетворить любое желание. Или что-нибудь вроде этого. Одним словом, пол у него тоже достаточно страшный.

З и н д е л ь ш т е й н(он ничего не понял). А, вот оно что! Можно, мы с Шалуном пока в сторонке пона­блюдаем? (Показывает в сторону накрытых столов.)

Т у р а н д о т о в. Да, да, конечно, оттуда наблюдать очень приятно!


З и н д е л ь ш т е й н с Ш а л у н о м отхо­дят к накрытым столам.


Т у р а н д о т о в (вытирая платочком мокрый лоб). О Господи, пронесло, хорошо, что хоть не вся Дума сю­да явилась, а только лишь эти двое. Всей Думы я, по­жалуй, не вынес бы. И потом, откуда я знаю, как вы­глядит и какого полу ожидаемый Недоносок? Быть мо­жет, он такой страшный, что мы отсюда уже вообще не выйдем! Быстрее бы сменили меня на этом посту, страх как хочется присоединиться к Гондурасову и Месопотамову! (Смотрит на пьющих в обнимку товари­щей.)


Заходят В с е т а к о в с к и й, С м е х о т ­в о р н ы й и Х а р и з м а т и ч е с к и й. М а р и н а у входа прикрепляет им на лацканы бо­льшие значки. В с е т а к о в с к и й пытается ее ущипнуть, но она ловко уворачивается в сторону.


В с е т а к о в с к и й(подходя к Т у р а н д о т о в у). Ловкая девица! Такая уж если прищепит что-ни­будь (показывает на значок с надписью «Блистатель­ный Недоносок»), то прищепит надолго. (Пожимая ру­ку.) Всетаковский, мы с вами на заседании Оргкоми­тета уже познакомились.

Т у р а н д о т о в(в ответ пожимая руку). Как же, как же, очень хорошо помню, вы еще тогда упали очень неловко. Скажите, не ушиблись ли вы, и не повреди­ли себе какой-нибудь член?

В с е т а к о в с к и й(оглядываясь на М а р и н у, грозя ей издали пальчиком). Я если падаю, то только сверху, так что, прошу прощения, не повредил ниче­го! (Еще раз оглядываясь на Марину.)

С м е х о т в о р н ы й (отодвигая его в сторону, протя­гивая руку). А я Смехотворный, мы все трое делегаты от нашей общественности.

Т у р а н д о т о в(делая понимающие глаза, пожимая ру­ку). Вот как, от общественности?

С м е х о т в о р н ы й. Общественность ждет появления Недоноска. Я, например, хоть и ношу такую смешную фамилию, но очень серьезно воспринимаю ожидание об­щества. Партия Блистательных Недоносков нуждается в лидере, ведь без этого, то есть без лидера, люди не могут существовать!

Т у р а н д о т о в(сразу же соглашаясь). Да, да, коне­чно, как только лишь явление состоится, так, думаю, и успокоим людей. Впрочем, нам сейчас только день простоять да ночь продержаться, то есть, я имею в виду, прожить сегодняшний вечер.

Х а р и з м а т и ч е с к и й(отталкивая С м е х о т ­ в о р н о г о). Не говорите так долго со Смехотвор­ным, он хоть и носит смешную фамилию, но очень бо­льшая задница. Он хоть и представитель обществен­ности, но самой косной и занудливой ее части. Кста­ти, я Харизматический, мы с вами недавно бумаги по­дписывали.

Т у р а н д о т о в(жмет ему руку). Простите, а вы к какой части общественности имеете отношение?

Х а р и з м а т и ч е с к и й. Я вообще к общественности никакого отношения ее имею.

Т у р а н д о т о в. Это как же?

Х а р и з м а т и ч е с к и й. Общественность имеет ме­ня в качестве ее представителя. Я, если надо, пре­дставляю общественность то в судах, то в разного рода президиумах, как сегодня: на банкетах по слу­чаю и без случая, на похоронах, поминках и именинах уважаемых лиц. А я сам по себе к общественности не отношусь совершенно, и рядом с ней никогда не сто­ял!

Т у р а н д о т о в(зачарованно глядя ему в рот). А, вот оно что… (В с е м т р о и м.) Вы пока отой­дите в сторонку (указывает на столы с закусками и напитками), и постойте там, поскольку тут от обще­ственности еще кое-кто ожидается! (Смотрит список приглашенных г о с т е й, шевелит губами.)


В с я т р о и ц а отходит к столам и набрасыва­ется на напитки с закусками. Слышатся возгласы: «Я бы эту общественность, будь моя воля, близко в при­сутственные места не пускал!», «Я не Смехотворный в смысле ничтожный, я тоже в некотором смысле пре­дставляю общественность!», «Иные девицы, други, па­дают так неловко, что от этого население увеличива­ется!», и т д.

Появляется Л и м п о п о вместе со З н о й н о й А в д о т ь е й Н и л о в н ой.


Т у р а н д о т о в(бросаясь навстречу им). Джузеппе Петрович, и вы здесь! По зову сердца, или по призыву общественности?

Л и м п о п о(скривился, будто от кислого). Какая обще­ственность, батенька? Общественность – это шлюха, которая продается за деньги на каждом углу. Общественность – это общественные туалеты, которых у нас тоже практически нет. Одно, извините, общее отхо­жее место без всяких удобств, без подогрева и сту­льчака, прямо в голом поле, или, извините, в подъе­зде. А в стране, где нет общественных туалетов, не может быть и приличной общественности. Так что я, батенька, не от общественности, а от своей писате­льской организации. Кстати, разрешите представить: Знойная, Авдотья Ниловна, литературовед, пишет дис­сертацию о моем скромном творчестве.

З н о й н а я(жмет руку Т у р а н д о т о в у). Авдо­тья Ниловна, доктор наук, специализируюсь на поис­ках необыкновенных талантов. Таких, которые дейст­вительно невинны и девственны, как дочери китайс­кого императора. Подобные таланты особенно редки, и рвать их зубами, то есть, прошу прощения, брать под опеку и под защиту одно наслаждение для старе­ющей женщины. Сожрать живьем, то есть, прошу про­щения, помочь встать на ноги какому-нибудь талант­ливому драматургу, написавшему гениальную пьесу, – это все равно, что обрести райское счастье, или вы­играть миллион в беспроигрышную лотерею!

Л и м п о п о(смеется). Я для Авдотьи Ниловны никакого интереса уже не представляю, так как пишу в основ­ном мемуары, или езжу на заграничные форумы.

З н о й н а я(со смехом). Да, старые мерины мне абсолю­тно неинтересны, мне подавай свежатинку, подавай неофитов, которые меня возбуждают почище «Виагры». Скажите, а нельзя ли мне познакомиться с автором этой вашей гениальной статьи, в которой впервые было упомянуто о Блистательном Недоноске?

Т у р а н д о т о в(разводит руками). Нет, к сожалению, нельзя, ибо он сбежал, не выдержав груза славы, и где находится в настоящий момент, неизвестно.

З н о й н а я(хищно). Как жаль, а у меня как раз в живо­те забурчало в предчувствии лакомого кусочка! Вы мне сообщите, если не трудно, когда он опять на ра­боту вернется. (Л и м п о п о.) Пойдем, Джузеппе Петрович, выпьем по маленькой; нет авторов, так хоть сандвичей пожуем!

Т у р а н д о т о в(с преувеличенной вежливостью). Да, да, вы пока выпейте и закусите, неизвестно еще, что будет после пришествия Недоноска: то ли сухой закон, то ли всеобщая мобилизация!


Л и м п о п о и З н о й н а я закусывают и вы­пивают.

В банкетный зал заходит К л и к у ш а.


Т у р а н д о т о в(удивленно). А тебя каким чертом сю­да занесло, старая сводница?

Кликуша. Вот в том-то и дело, что чертом, милый мой человек, не к ночи будет помянуто это имя. Чув­ствую, что пахнет жареным, и не могу удержаться, ибо страсть как люблю все с пылу и с жару. Позволь, мил человек, в сторонке постоять, и посмотреть на грядущее светопреставление. Мне много не надо, кро­шку в рот да водички глоток, а все остальное сами дадут.

Т у р а н д о т о в. В том-то и дело, что дадут, ибо без таких, как ты, к сожалению, не обойтись. Ладно, постой в сторонке, да смотри не проси никого руч­ку позолотить – тут такие люди, что вмиг своей золо­той ручки лишишься!


К л и к у ш а кланяется и отходит в сторону.

Появляется Л ю с я Ш п и ч а к и с ней с т а ­й к а п о к л о н н и ц. По залу прокатывается сдержанный ропот.


Л ю с я(проходя вперед по ковровой дорожке). Спокойней, ребята, спокойней, это пока что не Недоносок, а я, Люся Шпичак, светская львица. (Т у р а н д о т о ву.) Извините, папаша, что без приглашения и без бриллиантов, все брилики оставила в сейфе. Воруют, папаша, воруют безбожно, что в Каннах, что в оте­чественных забегаловках. Ну да ладно, это все ме­лочи, в обществе недоносков и без бриликов можно вполне обойтись (пренебрежительно оглядывается по сторонам).

Т у р а н д о т о в(растерянно глядя в список гос­тей). Но позвольте, вас нет в числе приглашенных!

Л ю с я(беря Т у р а н д о т о в а двумя пальчиками за лацкан). Послушай, папаша, мне не нужно никаких приглашений, я и без них бывала везде! (Загибает пальцы.) Я бывала в Каннах и в Ницце, я посещала скачки на приз президента, меня приглашали в Чечню, и я танцевала там для бородатых и вооруженных муж­чин: прямо на столах с фантастическими яствами, со­вершенно голая, прострелянная насквозь несколькими сотнями обезумевших глаз. Я бывала везде, понимаешь: вез-де, – потому что я светская львица, и без ме­ня не может обойтись ни один прием и банкет. Я очень любвеобильная и очень добрая, меня желают и любят одновременно очень многие, я вызываю оргазм сразу у огромной толпы, и могу заменить собой несколько публичных домов. Я – уникальный феномен не хуже ва­шего ожидаемого Недоноска, и я ни за что не пропу­щу появление такого блистательного супермена!

Т у р а н д о т о в(растерянно, с дрожащими губами). Но почем вам известно, что это супермен, почем вам из­вестно, что это мужчина? Никто не видел Недоноска в лицо, его только все ждали, но что он конкретно из себя представляет, никому неизвестно. Это вооб­ще может быть женщина, или существо иного порядка, которое поразит всех так, что мы вообще больше не встанем!

Л ю с я(снисходительно). Папаша, а почему ты думаешь, что Люся Шпичак спит только с мужчинами? Да от муж­чин меня давно уже тошнит, как от не знаю чего. И это даже хорошо, что Недоносок окажется женщиной или внеземным трансвеститом!

Т у р а н д о т о в(в отчаянии кричит). Но здесь вам не публичный дом, здесь редакция известной газеты!

Л ю с я(снисходительно). Это у вас, у недоносков, не публичный дом, а у Люси Шпичак везде публичный дом! (С т а й к е п о к л о н н и ц.) Пойдемте, девушки, освежимся перед предстоящей работой!


Уходят к накрытым столам, вызвав там ажиотаж и переполох.


Т у р а н д о т о в(сам себе, растерянно). Но как же так, ведь их не было в списке! (Бессмысленно смот­рит в изрядно помятый уже список гостей.)


В дверях появляется м н о ж е с т в о г о с т е й, которые шумно заходят в зал и растекаются по всему помещению.

М а р и н а не успевает выдавать всем значки и надписью: «Блистательный Недоносок».


Т у р а н д о т о в(растерянно, перебегая от одного г о с т я к другому). Господа, но так же нельзя, здесь же официальный банкет! (Пытается остановить одного из г о с т е й.) Кто вы, откуда, предста­вьтесь, так же нельзя!

Г о с т ь. Квазимодо Ваня, стриптизер. Вы только не пере­бивайте и выслушайте меня до конца. Понимаете, это я сейчас стриптизер и все такое, в том числе и секс-символ для многих как женщин, так и не женщин вообще, но это все наносное, и в душе я очень раним. Пропустите меня, добрый человек, я вам что хотите наедине покажу!


Заискивающе улыбается Т у р а н д о т о в у. Т у р а н д о т о в отшатывается.


Т у р а н д о т о в. Нет, нет, лучше не надо!

К в а з и м о д о(очень проникновенно). Нет, вы не по­няли, я, видимо, уже вообще никому ничего не буду показывать, и даже очень знойным старушкам, кото­рым за восемьдесят, и которые платят мне за это ог­ромные деньги. А зачем мне огромные деньги, если в душе я раним и заброшен, если я недоношен по жиз­ни, и только прикрываюсь крепкими мускулами? (Очень жалобно.) Пропустите меня, дядя, а не то я в обмо­рок упаду!

Т у р а н д о т о в(слабо машет рукой). Проходите. Раз вы недоносок по жизни, то вам тут самое место! То­лько не обнажайтесь и не падайте в обморок!


К в а з и м о д о идет за столы, машет ручкой, как знакомой, Л ю с е Ш п и ч а к. Л ю с я машет в ответ.


Т у р а н д о т о в(хватая за шиворот другого неп­рошенного г о с т я). А вы кто такой?

Г о с т ь.А я Прокофий Филиппович, приехал из Нижнего. Где тут у вас комплексный обед можно приобрести? Мотался, знаете-ли, весь день по Москве, ничего, кроме слухов о каких-то не то недоношенных неграх, не то извращенцев с блестящей прической, не смог почерпнуть. А так хочется в Третьяковку сходить!

Т у р а н д о т о в(тупо глядя на него). Если насчет недоношенных и извращенцев, то это как раз к нам. А комплексный обед вам сейчас подадут. Вы на вто­рое что предпочитаете: котлету по-киевски, или биточки с подливкой?

П р о к о ф и й Ф и л и п п о в и ч(жалобно). Мне лу­чше биточки, у меня денег не очень много, а так хо­чется в Третьяковскую галерею попасть!

Т у р а н д о т о в(орет). Туда, туда, если в Третья­ковскую, то туда! (Показывает на столы.)

П р о к о ф и й Ф и л и п п о в и ч. Большое спасибо, только мне без подливки, пожалуйста, у меня изжо­га и застарелая язва!

Т у р а н д о т о в. Хорошо, что не застарелый сифилис!

П р о к о ф и й Ф и л и п п о в и ч. Это как?

Т у р а н д о т о в.Это шутка. Идите, вас обслужат по первому классу!


П р о к о ф и й Ф и л и п п о в и ч идет обедать. Появляется Н е м ч и н с к и й, взгляд его полу­безумный, в руках пачка листов со стихами. Идет вперед, не замечая М а р и н ы, которая в испуге отшатывается от него, и натыкается на Т у р а н д о т о в а.


Т у р а н д о т о в. Ба, вот это явление! Откуда, друг, какими судьбами? А мы уж, брат, совсем тебя со сче­тов списали; хотели вот только к премии посмертно представить, да взять на твое место нового челове­ка.

Н е м ч и н с к и й(тянет руки к Т у р а н д о т о в у). Аполлинарий Игнатьевич, я все выяснил!

Т у р а н д о т о в(удивленно, потом с досадой махнув рукой). Что ты выяснил? А, впрочем, это неважно! Ты, друг, не можешь уже ничего ни выяснить, ни, наоборот, запутать и замутить, потому что след свой в истории ты уже оставил, и больше от тебя не требуется ничегошеньки.

Н е м ч и н с к и й(все так же протягивая руки в сто­рону Т у р а н д о т о в а). Аполлинарий Игнатье­вич, я каюсь, я сознаю, что написал безумную, со­вершенно бессмысленную статью, которую обманом, с помощью Марины, поместил в вашей газете. Мне не давало покоя имя, услышанное вполуха и мимоходом – Блистательный Недоносок, – оно действовало на ме­ня гипнотически и наркотически, я заболел сочетани­ем этих двух слов, и итогом этой болезни явилась эта необдуманная статья.

Т у р а н д о т о в(внимательно глядя на него). Мне кажется, ты и сейчас болен!

Н е м ч и н с к и й. Да, я болен, я болен поиском исти­ны и новым, совершенно ошеломляющим знанием! Ибо я бросил все, что имел до этого: газету, семью, дру­зей, любимую, и, спустившись под землю, проникнув в страшные московские катакомбы, отыскал наконец-то того, кто зовется Блистательным Недоноском!

Т у р а н д о т о в(скептически). Ну и кто же это та­кой, чье это имя?

Н е м ч и н с к и й(страстно). Блистательный Недоносок – это имя одного московского бомжа, к тому же талант­ливого поэта, и вот его стихи, которые, я уверен, вы напечатаете в вашей газете. К сожалению, его нет больше на свете, он трагически погиб, но я поклялся издать его книгу стихов, и, что бы мне это ни стои­ло, выполню свою клятву!

Т у р а н д о т о в(так же скептически). И это все?

Н е м ч и н с к и й. Да, все, но разве этого мало? Раз­ве это не сенсация, которой стоит посвятить целый номер газеты?

Т у р а н д о т о в(мягко, укоризненно). Миленький мой, твоя сенсация ровным счетом ничего не стоит. Блистательный Недоносок – это вовсе не бомж, и уж тем более не поэт, ибо неизвестно еще, кто более неудобен и опасен для общества! (Воодушевляется.) Блистательный Недоносок – это высшее существо, пре­дел мечтаний всех нас, маленьких и не блещущих ни­чем недоносков, на банкет по случаю явления кото­рого ты сегодня попал. Понятно тебе – не бомж и не поэт, а высшее существо, которое с минуты на минуту явится нам и миру, и, возможно изменит во­обще ход истории. (Пренебрежительно показывает на стихи.) А свои стишки ты можешь выкинуть в ближай­шую урну, они здесь абсолютно никого не интересу­ют!

Н е м ч и н с к и й(растерянно). Почему же выкинуть? Но как же так! Ведь я действительно все выяснил, и все это правда! Нет, я не буду молчать, я не хо­чу молчать, ведь смерть человека не может пройти бесследно, тем более смерть поэта! (Бросается к накрытым столам, перебегает с одной стороны на дру­гую, обращается к г о с т я м.) Послушайте, пос­лушайте меня, ничтожного, начинающего журналиста, практически стажера, который бросил все, спустился в московские катакомбы, и узнал страшную правду. Правду о жизни, которую ни я, ни вы, никогда не видели, и никогда не увидим. Послушайте стихи стра­нного бомжа по имени Блистательный Недоносок, кото­рые он написал глубоко под землей, и которые я вы­нес наверх, чтобы читать солнцу и свету! Слушайте! Слушайте! Слушайте! (Читает стихи.)

Мочить в сортирах,

Мочить в пещерах,

Стрелять в квартирах,

Играть на нервах,

Все в мире просто,

Когда ты храбрый, —

Абракадабра,

абракадабра!

Когда ты храбрый,

Когда ты честный,

И взгляд открытый,

Как у невесты,

Мундир отлично

Сидит на малом, —

Дерьма навалом,

дерьма навалом!

Дерьма навалом,

И денег тоже,

Сажай в подвалы

И бей по роже,

Мы вправе делать

Все это сами, —

Прости, Сусанин,

прости, Сусанин!

Прости, Сусанин,

За наше время,

За то, что врали,

И за евреев,

И за чеченов

Прости уж сразу, —

Добей заразу,

добей заразу!

Мы не заразы,

И не вампиры,

И нас не надо

Мочить в сортирах,

И нас не надо

Стрелять в пещерах, —

Игра на нервах,

игра на нервах!

Игра на нервах,

Игра на вылет,

Кто не был в стервах,

Тот не осилит,

А, значит, будет

Поставлен к стенке, —

Дрожат коленки,

дрожат коленки!

Дрожат коленки

У всех без спроса,

Поставить к стенке,

И нет вопросов,

Тошнит в сортире,

Тошнит в пещере, —

Дай всем по вере,

дай всем по вере!

Дай тем мундиры,

Кто жил без веры,

Дай им сортиры,

Дай им пещеры,

Дай им навалом

Дерьма в придачу, —

И денег с дачей,

и денег с дачей!

Дай им, о Боже,

Того, что просят,

Дай им по роже,

Пусть их заносит,

Пускай до гроба

Сидят в пещере, —

Дай им по вере,

дай им по вере!


Некоторое время после того, как Н е м ч и н с ­к и й кончил читать, стоит пронзительная тишина, а потом раздается оглушительный смех. Г о с т и смеются и корчатся в пароксизмах и судорогах бе­зумного смеха, который валит их с ног, бросает друг на друга, заставляет бить об пол посуду и вскакивать на столы, чтобы совершать на них отвра­тительные и дикие танцы.

Н е м ч и н с к и й стоит растерянный посреди актового зала, держа в опущенных руках пачку стихов.


Н е м ч и н с к и й(грустно). Простите, господа, но я, кажется, понял вашу главную мысль. Вам не нуж­ны стихи мертвых поэтов, как, очевидно, не нужны и живых. Вы предпочитаете быть недоносками, ну так будьте же ими, а я ухожу, чтобы вновь спусти­ться под землю. Здесь, наверху, слишком все подло и гадко, слишком отчетливо видны ваши пороки, а мне необходимы тишина и покой, чтобы решить, как жить дальше!


Уходит, прижимая к груди пачку стихов. Смех и улю­люканье сопровождают его уход.

Появляется чета А н т и п о д о в ы х, с интересом оглядывает уходящего Н е м ч и н с к о г о.


Т у р а н д о т о в(бросаясь к Т р о я н у Б о р и с о в и ч у). Ну что, слышно что-нибудь?

А н т и п о д о в. Нет, пока ничего не слышно.

Т у р а н д о т о в. А видно что-нибудь?

А н т и п о д о в. Нет, и не видно покамест, но чую, близко уже.

С о ф и я А н д р е е в н а(начинает завывать). Гул по земле идет, земля слухом полнится, шаги слышу тяжелые, поступь слышу командную!

А н т и п о д о в(жене). Не вой, София Андреевна, как сука на луну, или на мертвых щенят, держись до конца, как ты держалась за своим кассовым ап­паратом! Одним словом, София Андреевна, становись за кассу, и управляй этим борделем! (Делает рукой вокруг широкий жест.)

С о ф и я А н д р е е в н а(так же весело-истерич­но). Бордель так бордель, а все же поступь тяже­лую явственно слышу!

Т у р а н д о т о в(обалдело-полуобморочно). Вот и прекрасно, что вы решили меня сменить. Я, если сейчас не выпью чего-нибудь, то или старуху пришью, или заговорю разом на двунадесяти языках!


Присоединяется к г о с т я м и залпом выпивает несколько бокалов шампанского.

Безумие продолжается еще с больше силой. Г о с ­т и по очереди выбегают на середину банкетного зала, кто один, кто вдвоем, кто в с т а е с та­кими же г о с т я м и, кто голышом, кто в галсту­ке и в ботинках, держа в руках то вилку, то тарел­ку, то недопитый бокал, и выкрикивают местами неч­ленораздельное и непонятное. Потом возвращаются назад, и на их месте тут же появляются новые. Неко­торые танцуют и пытаются петь. В л ю б ч и в ы й и Внимательный строчат в свои блокно­ты не переставая, заглядывая в рот гостям то с одной, то с другой стороны, то просовывая голову им под мышку, то забираясь под стол, то даже вска­кивая на них сверху.


Г о н д у р а с о в и М е с о п о т а м о в(обняв­шись). Кто сказал, что журналистика – это вторая древнейшая профессия в мире? Протестуем, она ро­дилась самой первой, ибо еще змий в райском саду выпускал газету для Адама и Евы, в которой рекла­мировал райские яблочки, как панацею от одиночест­ва, поноса, туберкулеза, куриного гриппа и ночно­го недержания мочи. Неудивительно, что Ева подда­лась на эти дешевые штучки! (Уходят.)

З и н д е л ь ш т е й н и Ш а л у н(обнявшись). Кто сказал, что в Государственной Думе работают одни недоноски? Протестуем, здесь все несут и несутся, как следует! Ура, да здравствует президент! Да здравствует Государственная Дума, самая честная Дума в мире! (Довольные, исчезают.)

В с е т а к о в с к и й, С м е х о т в о р н ы й и Х а р и з м а т и ч е с к и й(обнявшись). Про какую общественность вы говорите? Мы слышали про общественные работы, общественный договор и обще­ственные туалеты. Общественность – это аппендикс, от которого давно избавились путем хирургического вмешательства. Общественность – это то, что заформалинено и лежит на полке в кунсткамере. Общест­венность вообще надо приравнять к непотребным сло­вам, и писать ее на заборах и в общественных туа­летах, тужась от собственного величия и от вели­чия твоей великой страны. (Орут.) Меняем общест­венность на общественные туалеты, тем более, что последних действительно мало! (Исчезают, шатаясь.)

В л ю б ч и в ы й и В н и м а т е л ь н ы й(оба в черных очках и с прежними блокнотами, в которые они записывают ответы з р и т е л е й). Вы жена­ты? вы имеете родственников за границей? вы инте­ресуетесь государственными секретами? вас кусали в детстве собаки? как вы относитесь к однополым бракам? вы диссидент? вы потенциальный шпион? не спорьте, в душе все диссиденты! вы готовы продать Родину за миллион долларов? а за два миллиона? а за десять? не готовы? тогда вы еще опасней, и вас нужно немедленно расстрелять. А мы готовы, и поэ­тому не опасны, и задаем вам эти вопросы! Молчать, не разговаривать, повернуться спиной, снять обувь, она вам уже не понадобится; вы дышите? вы спите, вы мечтаете о прекрасном? не будьте наивными, нам известны все ваши мечты; можете пока что идти, но не думайте, что это надолго! (Улыбаются, и, обняв­шись, уходят.)

Л и м п о п о. Вы не слыхали про новую национальную идею: все становятся недоносками, и срок беремен­ности автоматически сокращается на пару месяцев. Большая экономия будет в масштабах огромной стра­ны! (Уходит.)

З н о й н а я. Скажите, как вы относитесь к вопросам языкознания? Не думали об этом? Вот и напрасно! (Протягивает вперед руку.) Слышите шелест стра­ниц – это верстается второй том «Вопросов языкоз­нания», и, поверьте, чтение его сплотит всех не хуже любой национальной идеи! (Язвительно улыба­ется, уходит.)

К в а з и м о д о. Квазимодой Ваней меня зовут, и вы не смотрите, что я такой накачанный и любимец сла­бого полу. Я на самом деле тоже слабый, и маму очень люблю, потому что лучше мамы нет никого на земле. Меня в детстве папа очень сильно бил, и издевался разными нехорошими способами, а мама жа­лела, и гладила по голове. Вот поэтому я и вырос такой нехороший, но в душе я другой, и очень ра­нимый!(Уходит.)

К л и к у ш а. Кликуша я, Матрена Петровна, предсказы­ваю землетрясения, моры и глады, вспышки сверхно­вых и рождение младенцев с тремя головами. Позолотите, родимые, ручку, скоро у вас на двоих будет одна голова и все небо в алмазах! (Отходит.)

Л ю с я Ш п и ч а к(на столе, совсем голая). Разврат, разврат! Да здравствует разврат, как новая нацио­нальная идея для недоношенных и озабоченных! (Тан­цует на столе в окружении восторженных п о к л о ­н н и к о в и п о к л о н н и ц.)

Н е к т о П р о к о ф и й Ф и л л и п п о в и ч. А все же хорошо, что я не взял котлету по-киевски! Очень, знаете, хочется попасть в Третьяковскую галерею!(Вежливо отходит.)


Телефон, висящий на стене, начинает звонить.


А н т и п о д о в(снимает трубку). Але, кто говорит, Кремль? (Сразу же вытягивается в струнку.) Да, Порфирий Савельевич, это я, Антиподов. Все ли со­брались? Все, Порфирий Савельевич, все до единого, и ждем-не дождемся явления Недоноска! Что вы гово­рите? Недоносок уже идет? Уже грядет, и шаги его гулко раздаются по коридору? Внимать шагам Недо­носка, и отложить все ненужные мелочи? Хорошо, Порфирий Савельевич, все отложим, и будем внимать! (Несколько мгновений прислушивается, а потом осторожно вешает трубку. Торжественным и звонким го­лосом.) Господа, господа, Недоносок уже идет!


Г о с т и продолжают веселиться по-прежнему.

Дверь внезапно захлопывается, а потом открывается настежь. Слышится торжественный гимн и чьи-то твердые, уверенные шаги. Через дверь на красную ковровую дорожку уверенно заходит Н е з н а к о ­м е ц в м а с к е. Останавливается, ни на кого не глядя, посередине зала, на мгновение замирает, и медленно снимает маску с лица.


А н т и п о д о в(торжественно и подобострастно). Го­спода, Недоносок пришел!


Немая сцена. Г о с т и застыли в тех позах, в которых были они в последнее мгновение. На лицах у всех написаны удивление и испуг. Рты перекошены, головы и туловища наклонены вниз, руки и ноги рас­ставлены в стороны, глаза выпучены. Какое-то время играет торжественный гимн, а потом наступает долгая, пронзительная тишина.

Н е д о н о с о к подходит к краю сцены, и зами­рает, глядя в зрительный зал.

Общение Н е д о н о с к а с публикой продолжается бесконечно.


Конец.


2006


home | my bookshelf | | Блистательный недоносок |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу