Book: Девять граммов пластита



Девять граммов пластита

Марианна Баконина

Девять граммов пластита

У каждой мышки есть ушко.

У каждой стенки есть мышка

Персидская поговорка

Коврик для мыши – 0,5 у. е.

Ценник в магазине

ПЕРВЫЙ ЗВОНОК

Террористы любят звонить по телефону, особенно журналистам. Не поболтать, а по суровой «производственной» необходимости.

«Производство» у людей, ставших на тропу террора, тяжелое, кровавое, нервное. К тому же многое зависит от трудно учитываемых факторов. Ведь мало удачно подсунуть бомбу к какому-нибудь памятнику или разместить ее на том или ином вокзале. Надо, чтобы все об этом узнали – испугались, засуетились и выполнили определенные условия.

Рассчитывать на сотрудников спецслужб – рискованно. Их чуть не с пеленок учат молчать. Лучшие из них, точнее, лучше других вымуштрованные молчат, даже когда от вовремя сказанного слова зависит спасение собственной жизни. Те, что похуже, разрешают себе поделиться информацией, но, как правило, с заграничными коллегами. И только потом, от полной безысходности, могут пойти на контакт с журналистами, министрами и прочими взволнованными смертными.

А террористы, они ждать не могут, их дело ковать политику, пока горячо. И потому из опасения потопить задуманную акцию в глупом молчании или нарваться на тайную операцию с горой трупов и абсолютным отсутствием шумихи вокруг они не связываются с профессионалами, а действуют через любителей «жареного». Ведь большинство журналистов, как бы они не кричали на всех углах о своем профессионализме, – самые настоящие любители. И это правильно. Только любитель может квалифицированно и доступно рассказать широким массам о происходящем вокруг. Слепить статейку об аварии в космосе. С пафосом обличить министра, моющегося в баньке с девочками. Взять интервью у телефонной террористки, которая уже в двадцать второй раз «заминировала» многострадальную Вторую гимназию. Интервью получилось бы поучительным: дама пошла по стопам Радуева и Басаева, потому что ее не взяли на место уборщицы в эту самую престижную школу Петербурга. По-разному люди приходят в терроризм.

Дело в том, что у профессионалов замыливается глаз. Они знают, как надо и как не надо. Они чаще всего действуют механически, по схеме. А дело журналиста – поразить, удивить, взволновать. Для того чтобы сделать это на высоком техническом уровне, следует быть по-детски непосредственным и по-детски же нахальным. Только репортер и полуторагодовалый младенец могут с одинаково блаженной улыбкой тянуть руки к тому, что «низзя». Знают, что «низзя», знают, что могут получить по попе, и все равно тянутся.

Террористы – народ сообразительный. Быстро расчухали, куда лучше всего обращаться. Где их непременно поймут и оценят. И теперь только бытовые хулиганы звонят непосредственно в милицию или в какую-нибудь там ФСБ. Человек серьезный выберет редакцию теленовостей или информационное агентство. А человек серьезный и предусмотрительный позвонит в несколько мест сразу.

Ясным апрельским утром в петербургском офисе информационного агентства «Интерпост» зазвонил телефон – многофункциональный «Панасоник» с автоответчиком, цифровой записью голоса и обширной памятью. В агентстве, открытом еще на заре перестройки на комсомольские деньги, на оргтехнике явно не экономили. Там вообще не экономили – комсомол давно умер, а деньги работали. На рубли наматывались доллары, на доллары – марки и франки. Правда, рачительный немец или аккуратный скандинав отметили бы, что деньги здесь если и тратят, то с каким-то недоступным им смыслом. Отделанные «под евростандарт» стенки уже облупились, жалюзи провисли, мебель, некогда белая, напоминала свадебное платье валютной проститутки – сказывались годы прожитой «не зря» жизни. Но все равно по сравнению с редакциями прочих городских газет офисная обстановка «Интерпоста» смотрелась на пять с плюсом.

Кирилл Айдаров, в свои тридцать два года старейший и лучший корреспондент уважаемого в стране информационного агентства, точнее, его петербургского представительства, пришел на работу раньше обычного. Не к одиннадцати, а в десять тридцать. Пришел, потому что его замучили хандра и бессонница. Именно чтобы совладать с хандрой, Кирилл, человек довольно внушительной комплекции, да и роста не маленького, услышав телефонный звонок, прыгнул к своему столу и схватил трубку. Кабы не тоска и сплин, он не обратил бы на пиликающий телефон ни малейшего внимания, а, следуя заведеннному утреннему порядку, включил бы кофеварку, предоставив черную работу автоответчику.

– Алло, Айдаров, «Интерпост», говорите. – У них в агентстве отвечали на западный манер: имя, фирма, вежливое приглашение к беседе.

– Парень, слушай меня внимательно, я повторять не буду. Хлеб, который сейчас пойдет в мини-пекарне «Тутти-Фрутти», отравлен. Весь. Понял?

– Не понял! – Кирилл уже собрался было бросить трубку. Психи… Есть такие телефонные психи, которые неведомо как запоминают номера, опубликованные в газетах или мелькнувшие на телеэкране, постоянно перебирают в голове все газетно-телевизионные телефоны и названивают целыми днями. Более или менее известные журналисты знают их по именам – Геночка, Женечка, Галя. Иногда эти психи открывают справочник, дабы отыскать что-нибудь пооригинальнее, и выходят на информационные агентства тоже.

– Тогда повторю. Хлеб в «Тутти-Фрутти» отравлен.

– Не понял! Кто говорит? – Кирилл машинально нажал на кнопку «запись». Абонент говорил хоть и хриплым приглушенным голосом, но зато внятно, четко, вразумительно. У телефонных психов обычно поток сознания. Их несет сразу и далеко. Разок дозвонившись, услышав знакомую фамилию журналиста, они стараются выплеснуть все, что накопилось за долгий день или долгую ночь. Замечания, впечатления, предложения. Этот был не из таких.

– Повторите, я не понял, что вы сказали! – Айдаров покосился на панель телефона. Огонек, показывающий, что запись идет, мигал, как положено. Впрочем, невидимый собеседник оставил без внимания просьбу Кирилла.

– Жаль, – откликнулся он, и в трубке пошли короткие гудки.

Журналист Айдаров прекрасно знал мини-пекарню «Тутти-Фрутти». Помнил, с какой помпой ее открывали несколько лет назад. С криками об успехах малого бизнеса. С рассказами о том, как хлеб, выпеченный по точно такой же технологии, в Дании или Норвегии идет нарасхват. О том, как это здорово – иметь чуть ли не в каждом доме мини-пекарню и горячие, с пылу с жару хлебцы и булочки.

Мини – пекарен тогда понаоткрывали тучу. Разбогатели, скорее всего, те, кто продавал оборудование – его хватали многие, соблазненные рассказиками о быстрых деньгах малого бизнеса. Тогда Россия была впереди планеты всей по числу продаж кирпичных заводиков, мини-пекарен, спиртовых и свечных фабричек.

Потом про малый бизнес забыли, в моду вошли ГКО, займы, банки, паевые инвестиционные фонды и многое другое, «о чем не говорят»…

Однако мини-пекарни, эти островки былой моды, остались. Их хозяева и работники не бедствовали, но и не процветали. Гнали в ближайшие булочные и супермаркеты хлеб, не очень привычный для тех, кто с детства ел «Дарницкий» или «Бородинский», и к тому же черствеющий чуть быстрее обычного, но зато упакованный в шуршащий целлофан, а иногда и порезанный ломтиками, что особо ценили лентяи, холостяки, любители пикников и профессионалы распития спиртных напитков в антисанитарных условиях подворотен.

Некоторые мини-пекарни еще продавали в собственных магазинчиках всяческие булочки – марципановые, шоколадные и прочие. «Тутти-Фрутти» представляла собой как раз такую типичную мини-пекаренку с магазином. Место было бойкое, богатое, на Таврической улице. Нельзя сказать, что от покупателей отбою не было, но все же…

Кирилл Айдаров знал, какие сейчас дела у «Тутти», потому что ухаживал за девушкой из хорошей семьи, жившей со своими почтенными родителями в просторной квартире с видом на Таврический сад. Девушку звали Маша. Она частенько покупала хлеб в «Тутти», а Кирилл иногда ее сопровождал.

Собственно, хандра журналиста Айдарова имела непосредственное отношение к Машеньке. Эта девушка пока не смогла оценить бесчисленные достоинства лучшего и старейшего сотрудника петербургского отделения «Интерпоста». Последний раз она даже не захотела говорить с ним по телефону. До Айдарова донеслось, как вежливая мама, плохо зажав ладонью трубку, поинтересовалась, дома ли ее дочка для Кирилла. Он даже расслышал капризный голосок Машеньки. Но к телефону она не подошла.

Кирилл страдал, а потому решил использовать звонок телефонного психа в личных, корыстных целях.

Если бы он по-настоящему серьезно отнесся к сообщению неизвестного, то принялся бы звонить в пресс-службы всяких ведомств, соединился бы с газетными и телевизионными коллегами, поехал бы, в конце концов, по указанному адресу. Но журналист Айдаров бестрепетной рукой набрал совсем другой номер. Машенька, студентка Театральной академии, раньше одиннадцати не вставала, и Кирилл рассчитывал застать ее дома. Расчет оказался верным, правда, ответили не сразу.

– Але. – Голосок был чуть охрипший: не выспалась, бедняжка.

– Доброе утро. – Кирилл старался говорить бодро. – Не разбудил?

– Конечно, разбудил.

– Ну извини.

– Я подумаю… – Машенька капризно зевнула. – Если это все, тогда пока.

– А если нет? – Журналист Айдаров еще в юности усвоил, что все дамы своевольны с теми, кто им потворствует, и покорны тем, кто с ними груб. Усвоил он это чисто теоретически, а вот на практике часто сбивался и путался.

– Тогда что еще?

– Нет, если ты действительно спишь, я могу и по-другому проверить эту информашку.

– Какую? – тотчас оживилась Машенька.

Кирилл иногда проверял у нее достоверность театральных сплетен. Подтвердить или опровергнуть что-либо Машенька не могла, поскольку не так давно варилась в этом котелке, зато потом она блистала в кругу подруг осведомленностью. Вероятно, именно поэтому Машенька время от времени все же встречалась с Кириллом. Если бы он был не политическим журналистом, а театральным или музыкальным критиком, его акции котировались бы куда выше.

– Ты в булочной сегодня была?

– Ты спятил! Я еще не встала! – возмутилась Машенька.

– Тогда выгляни в окно, «Тутти-Фрутти» работает?

– Я и так знаю, что работает, они в десять открываются…

– Ну выгляни, пожалуйста…

Он услышал шорох: Машенька все же встала и подошла к окну.

– Ой, знаешь, там какое-то столпотворение, люди, машины… Сейчас маму спрошу…

У журналиста Айдарова екнуло под ложечкой. Он собирался только попугать ветреную подружку, но случайно попал в десятку.

– Слушай, – затараторила Машенька, – мама говорит, она спускалась за рогаликами к завтраку, магазин только-только открылся, но всех сразу повыгоняли, она ничего не купила, там повесили табличку «Санитарный день», а какой может быть санитарный день, если они открылись…

Кирилл ее уже не слышал.

– Ладно, я потом перезвоню.

Оборвать беседу с Машенькой на полуслове! Раньше Кириллу ничего подобного и в голову не могло прийти. Но сейчас он не стал задумываться, какое впечатление произведет на ветреную и избалованную девушку его хамская выходка. Дело – особенно такое дело – важнее.

Кирилл поколдовал с умным телефоном и запустил запись. Аппарат запомнил только одно слово, последнее слово неизвестного. «Жаль…» Голос хриплый, словно у говорившего пересохло во рту. Ни акцента, ни каких-либо иных примет речи не прослушивалось. Кирилл попытался припомнить разговор в деталях. Это оказалось несложно. Человек по ту сторону провода был лаконичен: «Хлеб в „Тутти-Фрутти“ отравлен…» И все дела.

Плюс переполох в булочной. Надо звонить, выяснять подробности. Только звонить – кому? Или лучше сразу туда поехать? Наверняка там крутится кто-то из знакомых оперативников. За восемь лет работы в «Интерпосте» журналист Айдаров оброс связями в правоохранительных органах, как днище корабля обрастает ракушками за время кругосветного плавания.

Подумав еще немного, Кирилл решил ехать. Только дураки ловят вслепую, на удочку, подводное ружье куда эффективнее.



ВОСПОМИНАНИЯ О ЛОНДОНЕ

Лизавета нежилась в постели и вспоминала ночной телефонный разговор. Впереди три дня выходных. Она честно отстояла у телевизионного станка две полные смены и имела право на отдых. А отдых обещал быть увлекательным. Совершенно неожиданно позвонил ее лондонский друг, Сергей Анатольевич Давыдов. Правда, вот уже три года он писал свою фамилию чуть иначе: Davidoff. И не потому, что хотел примазаться к славе табачного короля. Просто там, где он жил, так было удобнее.

Они познакомились полгода назад. В Лондоне. Познакомились очень хорошо, хотя и при печальных обстоятельствах. И общались с той поры довольно регулярно. Сергей назначал ей свидания в самых неожиданных местах. Например, пригласил встретить Рождество в Будапеште.

Телефонный звонок был неожиданным потому, что Сергей не признавал такого древнего способа связи. Он был компьютерным гением. Типичным представителем нового поколения, которое выбрало вовсе не пепси, а файлы, браузеры и электронную почту. Именно к компьютерной почте прибегал Сергей, когда хотел оповестить Лизавету о своих планах и намерениях. Между прочим, он-то и заставил ее обзавестись модемом. И теперь Лизавета, включив домашний компьютер, могла получить на экране букет роз, рассыпающийся фейерверком, или забавного мишку с коробкой конфет в лапах. К экранным подаркам прилагались веселые записочки: «Вспомни меня неуклюжего и чулуг в будапештской пивной».

Только очень несправедливый человек мог назвать худого, поджарого и мускулистого Сергея «неуклюжим». Разве что некоторая погруженность в себя придавала его движениям плавную отстраненность или, наоборот, отстраненную плавность. А вот чулуг Лизавета запомнила надолго. Блюдо, судя по названию, венгры унаследовали от турок (зря, что ли, полтораста лет маялись под игом), но придали ему изысканную нежность, веселую пикантность. И даже заменили баранину свининой. Чулуг – это бедро молодого свинтуса, запеченное в печке до розовой нежности. Тогда, в Будапеште, Лизавета первый раз в жизни пила пиво с удовольствием, потому что пиво было единственным напитком, который отлично дополнял чулуг, избавляя весомость от тяжеловесности, остроту от ожога, а изысканность от причудливости.

Вспомнив чулуг, Лизавета вспомнила и о завтраке. Правда, по ее представлениям, на завтрак это дивное блюдо не годилось ни при каких обстоятельствах. Утреннюю еду Лизавета предпочитала легкую, постную.

– С тобой удобно жить в европейских гостиницах, – говаривал Сергей. – Тебя вполне устраивают и кукурузные хлопья, и тосты с джемом или сыром.

Сам он изводил вышколенный персонал неприличными, с точки зрения европейца, требованиями. Один раз вдруг заказал на завтрак борщ, а потом долго плевался и даже хотел вызвать шеф-повара, чтобы объяснить ему, неразумному, как следует готовить настоящий борщ, но, по счастью, в тот день у них с Лизаветой было запланировано посещение Музея истории человечества, где ровно в полдень должен был начаться урок гончарного мастерства, и времени на кулинарную экзекуцию не оставалось…

Лизавета поежилась и огляделась в поисках теплого халата. Вылезать из-под одеяла не хотелось. Апрель был прохладным, если не сказать холодным, а топить перестали точно по календарю. Она никак не могла понять, почему осенью всякие там РЭУ и ПРЭО внимательно слушают прогноз погоды и, пока температура держится выше плюс десяти, даже не думают начинать отопительный сезон, а вот весной совершенно забывают о радиоприемниках, телевизорах и синоптиках, предпочитая заглядывать исключительно в календарь. Пятнадцатое апреля – и прости-прощай теплые батареи.

Но вставать все же надо. Даже ленивый кот Масон уже покинул уютное гнездышко, созданное из уголка Лизаветиного одеяла, и, нежно мурлыкая, требовательно поглядывал на хозяйку.

Лизавета зажмурилась и, совершив насилие над собственным организмом, выбралась из постели.

Ее европейские вкусы позволяли готовить завтрак быстро и непринужденно. Хлопья в миску, молоко туда же, щелкнуть кнопкой чайника – утром она чаще пила чай, а не кофе, чем и отличалась от прочих людей, живущих на европейском континенте западнее Бреста. Потом включить духовку и затолкать туда булочку. Все.

С завтраком для кота временами возникали трудности. Как правило, он охотно поедал «Вискас», «Китти-кэт», «Катинку» и прочие сухие деликатесы, придуманные для удовлетворения кошачьего аппетита и облегчения жизни кошачьих хозяев. Но иногда Масон бунтовал и требовал чего-нибудь натурального, весомого, зримого. Тогда приходилось варить ему кашу с рыбой. Сейчас у него был как раз «кашный» период, и накануне вечером Лизавета сварила ему геркулес.

Получив положенное, животное еще разок благодарно мурлыкнуло и приступило к трапезе. Лизавета взяла пиалу с корнфлексом, отчего ей снова вспомнился Лондон.


Лондон ей понравился, как только они туда приехали. Сразу и навсегда. Так бывает, когда город, что называется, подходит именно для тебя.

В группе были еще журналисты из Сочи и Владивостока. Они посчитали Лондон сырым и холодным. Но это уж кто к чему привык. Не коренной петербурженке сетовать на сырость.

Лондон оказался на удивление знакомым. Все названия что-нибудь да говорили уму и сердцу. Каждая улица открывалась страницами Диккенса, Голсуорси, Конан Дойля и Агаты Кристи, а в некоторых уголках отчетливо виделся Шекспир. Вот только Темза не говорила стихами Байрона или Шелли. Темза оказалась рекой узкой, глинистой и промышленной. Она если и могла рассказать что-нибудь, то лишь о первой промышленной революции, доках и фабриках, эксплуатации человека человеком и мрачной эпохе работных домов.

Все остальные названия – Риджент-парк, Оксфорд-стрит, Пиккадилли, Сохо – на разные голоса нашептывали о семейных неурядицах Форсайтов, прогулках Шерлока Холмса, шутках завсегдатаев Пиквикского клуба и чаепитиях мисс Марпл.

Лизавета Зорина чувствовала себя в Лондоне, как рыба в воде. Ей нравилось все – и медленные прогулки по центру после деловых встреч, и поездки на двухэтажных автобусах. Лондонские водители сущие лихачи, на своих махинах они носятся сломя голову даже по довольно узким улицам. Сначала жутковато, а потом привыкаешь. Лизавете это нравилось. Если можно было выбрать автобус, она ехала на нем, а не спускалась в мрачноватую лондонскую подземку. Старую, самую старую в мире. Она именуется здесь не метро, а просто «Труба» – «Тьюб».

«В Лондоне построили метро в том же году, когда в России отменили крепостное право. Вот и вся разница между двумя цивилизациями» – так прокомментировал их первую поездку в «Тьюб» журналист из московских «Вестей». Он представлял собой весьма гремучую смесь англофила и патриота одновременно. Лизавета тогда еще подумала, что чудаков в России не меньше, чем в Британии, и это помогает взаимопониманию.

Поездка российских журналистов в Англию была задумана Министерством иностранных дел Великобритании. Уайтхолл решил, что если русские поближе познакомятся с тем, как работают британские средства массовой информации, а попутно поделятся собственным опытом, то это сделает жизнь в общеевропейской коммунальной квартире если не мирной, то хотя бы понятной.

Журналисты, и российские, и британские, старались, как могли. Встречи, визиты, круглые столы, лекции, пресс-конференции… Заодно россиян решили на практике познакомить с тем, как британская пресса взаимодействует с правоохранительными ведомствами. Именно поэтому в Буш-Хаус, где располагается штаб-квартира Внешнего вещания Би-би-си и где проходило большинство лекций и семинаров, явился рыжий веснушчатый полицейский, ответственный за связи полиции Большого Лондона с газетчиками и тележурналистами.

Он коротко и внятно изложил принципы сотрудничества. Говорил на литературном английском, смотрел прямо, на вопросы отвечал по существу, чем выгодно отличался от начальника пресс-службы ГУВД Петербурга и области. Этот начальник слыл легендарной в своем роде фигурой. Достаточно было посетить любую пресс-конференцию, чтобы заметить, что он предпочитает предложения без подлежащих и сказуемых, путается в спряжениях и падежах и тайной следствия прикрывает нежелание или неумение рассказать даже о тех делах, которые давно переданы в суд.

Вторая часть знакомства с работой лондонской полиции задумывалась как своеобразный практикум. Журналистов распределили по разным полицейским участкам, и уже полицейские «на земле», если пользоваться терминологией отечественных стражей порядка, растолковывали им, что, как и почему.

Лизавете и парню из «Вестей» достался «противоречивый» участок – именно так заявил принявший их суперинтендент, а по-нашему – начальник РУВД. Он ткнул пальцем в карту Лондона:

– Видите, это как нарезанный пирог с рыбой. Здесь кварталы богатые, благополучные. Вот тут дом нашей Маргреты. – Так фамильярно многие лондонцы называют бывшего премьера и вечную «железную леди» мадам Тэтчер. – А здесь трущобы, многоэтажные муниципальные дома. Тут творится Бог знает что. И наркотики, и грабежи, и… В общем, сами увидите.

Проведя инструктаж и показав собственно участок, грузный суперинтендент сдал журналистов с рук на руки патрульным группам (если по-российски – ПМГ), которые и по вызовам ездили, и просто катались по своим улицам, за порядком следили.

Каждого отправили в отдельной патрульной машине. Коллеге из «Вестей» достался «Форд», а Лизавете выпало ехать на «Фольксвагене». Вообще, судя по автопарку данного полицейского участка, избыточным патриотизмом здесь не страдали. Покупали что дешевле и качественнее.

– Уолтер, – представился Лизаветин спутник, длинный костлявый парень с лошадиными зубами и обаятельной улыбкой. – А это Джимми. – Он кивнул в сторону своего напарника, уже сидевшего за рулем. – Самый молчаливый «бобби» в Лондоне, а может, и в Уэльсе.

– Почему в Уэльсе? – сразу удивилась Лизавета.

– Он к нам оттуда приехал, говорит с ошибками, вот и предпочитает помалкивать.

Сам Уолтер говорил чисто, не на кокни – лондонском просторечии, а на языке, который раньше называли королевским английским, но теперь, в эру телевидения, переименовали в язык Би-би-си. Безупречное произношение выдавало в Уолтере выскочку. Он явно не учился в хорошей частной школе или Оксфорде. Там ставят особую разговорную речь – с чудесной кашей во рту, чтобы свой свояка отличал с первого же слова. А может, Лизавета ошибалась. Ее представления о классах и социальных прослойках в Великобритании были почерпнуты из английских романов начала века. Но с той поры богатейшая Британская империя, где солнце не заходило ни на минуту, благополучно превратилась в самое обыкновенное государство на острове – побогаче одних, победнее других. Так что Уолтер мог быть и сыном герцога, решившим послужить родине в полиции.

– Значит так, леди. Вы садитесь сзади. – Уолтер приветливо распахнул дверцу синего «Фольксвагена». – Если что будет непонятно, спрашивайте.

Лизавета уже привыкла, что здесь всех плохо знакомых дам называют леди, а потому не сделала книксен, прежде чем залезть в автомобиль.

– Меня зовут Элизабет, по-русски Лизавета, но если вам трудно выговорить такое длинное имя, можете называть меня Лиз.

– Ли-за-фетта, – пропел Уолтер. – Как-нибудь справимся. Правда, Джимми?

Джимми только кивнул и тронул машину с места.

– Это наш участок, мы знаем здесь каждый дом, каждую улочку и закоулок, – начал полицейскую экскурсию Уолтер.

Они ехали очень медленно. Километров тридцать в час, не больше. Джимми спокойно рулил и помалкивал. Уолтер болтал. Но оба зорко поглядывали по сторонам. Один раз притормозили – Джимми высунулся в окно и что-то крикнул компании юнцов, игравших на обочине в футбол.

– Что он им сказал?

– Что пора спать.

Лизавета машинально глянула на часы.

– У нас школьники не имеют права шляться по улицам после девяти вечера, – ухмыльнулся Уолтер.

– Вчера около одиннадцати я была в Сохо. По-моему, половина гуляющих там в это время – школьники лет шестнадцати.

– Это не наш участок.

Путешествие, точнее, патрулирование продолжалось. Резко и невнятно пролаяла рация. Уолтер взял трубку, коротко с кем-то переговорил. Сказал несколько слов напарнику. Тот ударил по газам. Теперь они не тащились, а неслись по внезапно стемневшим улицам, лихо вписываясь в крутые повороты. Вообще-то Лизавета не боялась скорости, но в Англии она никак не могла привыкнуть к левостороннему движению, и всякий раз, когда они круто сворачивали от поребрика влево, ей казалось, что они лоб в лоб поймают встречный автомобиль. Молчаливый Джимми был классным водителем, и в аварию они не попали.

– Куда мы приехали? – поинтересовалась Лизавета, когда «Фольксваген» остановился у темного многоэтажного дома.

– Был звонок, что здесь подростки курят травку, – охотно ответил Уолтер. – Пойдем проверим…

– Можно я с вами?

– Только тихо!

Они крались по черной и темной бетонной лестнице. От лифта, к которому было шагнула Лизавета, полицейские отказались, пояснив, что шум может вспугнуть теплую компанию.

Ступеньки были грязные и крутые, от стен пахло не то рыбой, не то кошками, в общем, бедностью. «Самое подходящее место для жуткого преступления», – подумала Лизавета. А заодно стала прикидывать, как они втроем, вернее, вдвоем – свои бойцовские качества Зорина оценивала не слишком высоко, – справятся с группой обдолбанных тинейджеров, которым после двух-трех косячков и море по колено, и вообще все по барабану.

Однако ни преступников, ни преступления они не нашли. Благополучно дотопали до шестого этажа, где, по словам заявительницы, обосновалась компашка курильщиков. Кроме тяжелого запаха конопли и горки окурков, там ничего не было.

– Ушли, – вздохнул Уолтер. Лизавета не поняла, что скрывал вздох – сожаление или облегчение.

Джимми опять ничего не сказал. Молча повернул к лифту. Вниз они уже ехали, а не шли. Лифт был как лифт, если не считать того, что здесь писали и рисовали на стенах с таким же удовольствием, как и в далекой варварской России. Значит, Россию считают варварской не поэтому.

Когда они вернулись к машине, рация пищала отчаянно. Уолтер – вероятно, из опасения нашуметь – оставил трубку в «Фольксвагене». Не особенно прислушиваясь к писклявым выкрикам, он схватил трубку и принялся названивать в участок. Затем, переговорив с дежурным, запрыгнул в автомобиль. Джимми и Лизавета сделали то же самое. Уолтер продиктовал Джимми адрес, и опять началась гонка по темным улицам. Лизавета не спрашивала, что происходит, – сами скажут. И сказали.

– Разбойное нападение на винный магазин, здесь неподалеку. – Уолтер чуть не подавился последним словом – Джимми выжимал из быстрого «Фольксвагена» все, что тот мог дать умелому шоферу.

Тем не менее они опять опоздали – возле магазинчика уже стоял полицейский фургон. Впрочем, патруль без дела не остался. Уолтер и Джимми даже не вылезли из машины – снова короткие радиопереговоры, и они опять в пути. Но теперь ехали медленно, даже очень медленно. Уолтер решил разъяснить иностранной журналистке, что, собственно, происходит.

– Понимаешь, они приехали поздно. Налетчики успели скрыться. Однако, судя по показаниям хозяина, далеко уйти не могли. У нас есть приметы. Сейчас попробуем их найти. Они, конечно, уходили дворами, но путь через дворы ведет именно сюда. Так что никуда они не денутся.

И не делись. Буквально через десять минут Лизавета заметила низкорослого негритенка, уныло бредущего по обочине.

– Этот похож, – почти не разжимая губ, бросил напарнику Джимми.

Он резко затормозил, и оба полицейских бросились наперерез мальчику. При этом хором приказали Лизавете не двигаться. Она послушно осталась на месте и только смотрела в два глаза и слушала в два уха, благо по теплой погоде окна в автомобиле были открыты.

Маленький негритенок с круглой испуганной физиономией не производил впечатления особо опасного гангстера. Тем не менее первое, что сделали патрульные, – это развернули его лицом к стене и обыскали. Извлекли из-под курточки бейсбольную биту и только потом стали задавать вопросы. Негритенок молчал, молчал и вдруг плюнул на отглаженную форму Джимми. За что получил легкий подзатыльник от оплеванного. Уолтер повысил голос. Его пристойный английский тут же куда-то исчез. Лизавета сумела разобрать лишь одну фразу:

– Все, едешь с нами!

Они подвели негритенка к машине.

– Мы задержали его за ношение опасного оружия. – Уолтер, одной рукой сжимавший локоть мальчонки, а в другой державший бейсбольную биту, не забыл о своей роли гида.

Мальца усадили рядом с Лизаветой. Потом Уолтер галантно попросил леди переместиться на переднее сиденье, а Джимми не менее галантно защелкнул пряжку ремня безопасности. По дороге Уолтер что-то тихо втолковывал малышу, а Джимми вполголоса разговаривал по телефону. Лизавета прислушивалась, но разобрать ничего не сумела.



Они остановились возле винного магазина, строго параллельно полицейскому фургону. Уолтер вытолкал негритенка на улицу, там они пробыли несколько минут, затем вернулись в машину.

– Он тебя узнал с первого взгляда. – Теперь Уолтер говорил на своем прежнем языке, четком и разборчивом. Он наклонился к Лизавете и добавил: – Мы предъявили его хозяину лавочки, тот его опознал. Едем домой.

Домой – значит, в участок.

По дороге Уолтер беседовал уже только с задержанным, правда, достаточно громко, так, чтобы слышали все.

– Послушай, пострадавший тебя узнал, так что ты в большом дерьме. Мы тебя прокачали, имеется информация, что это не первое задержание. Сейчас в участок придет твой опекун, только вряд ли он сумеет тебя вызволить – вооруженный грабеж не шуточки. Лучше скажи, с кем ты был. Они ведь старше.

Негритенок, насупившись, молчал. Уолтер продолжал долбить в одну точку:

– Парень, ты прекрасно знаешь – мне для галочки хватит тебя одного, но я не хочу, чтобы ты пострадал за других. Зачем тебе расхлебывать чужую дерьмовую кашу? Лучше скажи…

Лизавета усмехнулась про себя. Эти английские парни, на синем новеньком «Фольксвагене», в синих свитерах с сатиновыми заплатами на локтях, на первый взгляд были совсем не похожи на российских парней в форме мышиного цвета, вечно жалующихся на плохой транспорт и отсутствие бензина. Но только на первый взгляд. Едва дошло до дела – и повадки те же, и аргументы.

Наконец негритенок не выдержал и назвал несколько имен.

Джимми тут же передал, чтобы по указанным адресам были посланы бригады.

Но когда они приехали в участок, выяснилось, что предполагаемые сообщники, названные негритенком, давно мирно спят в своих кроватях.

– Как же так? – спросила Лизавета.

– Значит, он боится своих больше, чем меня. – Уолтер пожал плечами. – Посидит – может, одумается.

– Вы его сейчас сдадите, и мы поедем дальше?

– К сожалению, нет, леди. По нашим законам тот, кто задержал, тот и оформляет все документы, так что нам предстоит много бумажной работы.

Лизаветино патрулирование закончилось досрочно.

Ее спутники отправились оформлять бумаги на несовершеннолетнего бандита, прекрасно понимавшего, что дружки гораздо опаснее мирной британской полиции, которая на патрулирование выходит без оружия.

На одной из лекций россияне были крайне обескуражены этим фактом, поданным как великое достижение. У нас спорят, как вооружить всех, чтобы избранные с пистолетами не становились всевластными. У них решили, что, выпустив на улицы безоружную полицию, они заставят криминальный мир закопать стволы в землю. То есть в Британии, конечно, имеются спецслужбы и особые, до зубов вооруженные подразделения полиции, которые могут достойно ответить и на гранатометный обстрел, и на шквальный огонь из «узи», но их мало, и в обыденной жизни они не встречаются. Обыкновенные же, рядовые полицейские вооружены лишь улыбкой и жетоном с номером, а единственная их защита – традиционное английское законопочитание и законопослушание.

Судя по британской полицейской статистике, после того как у полиции изъяли оружие, число насильственных преступлений резко сократилось. Впрочем, статистика – дама капризная. Именно об этом размышляла Лизавета, неприкаянно бродившая по полицейскому участку.

Уолтер и Джимми о ней, разумеется, побеспокоились – показали, где столовая, представили русскую журналистку дежурному в комнате оперативной информации и даже открыли производственную тайну: объяснили, где взять ключи от комнаты для игры в снукер – именно эту разновидность бильярда предпочитают английские полицейские в редкие минуты отдыха.

Лизавета уже выпила шоколадного молока, послушала жалобы полицейских на трудности с горячей пищей между двумя и тремя часами ночи, потолкалась среди любителей погонять шары, посидела рядом с оперативным дежурным – и убедилась, что полицейский Лондон похож на милицейский Петербург или даже Жмеринку. Большинство вызовов были с так называемой «бытовухи» – пьяный парень избивает подружку, скандалит одинокая старушка…

Лизавета заметила, что на экране мигает информация о происшествии и рядом цифра «один». Это означало убийство. По указанному адресу до сих пор не выехала машина – не хватало резервов.

В общем, Лизавета Зорина поняла, что кое-что здесь – как у нас, а кое-что – совсем иначе. Чего и следовало ожидать. Коллега из «Вестей», как ей объяснили, завис на выезде. Он попал на какой-то наркоманский притон и вернется не раньше двух часов ночи. Ждать его смысла не имело, и Лизавета решила самостоятельно выбираться из этого малознакомого района Большого Лондона. Ведь нельзя же считать «знакомством» гонки по темным улицам. В участке к ее решению отнеслись с пониманием – дорогие хозяева оценили ненадоедливую гостью. Лизавету устроили в попутную патрульную машину, которая и довезла ее до ближайшей станции подземки.

– Вы сразу на поезд, леди, не надо здесь прогуливаться. – Такими словами проводил Лизавету веселый толстый «бобби» лет сорока. Она кивнула в ответ и тут же решила заглянуть в ресторанчик рядом с метро. Журналисты жили на Куинзуэй, в районе, где обычно селят туристов, поэтому Лизавета не могла упустить возможность посмотреть на реальный Лондон.

Полицейский, предупреждавший, что здесь пустынно, оказался прав. В ресторанчике, точнее, в пивной было тихо и безлюдно. Лизавета скромненько заказала традиционные «фиш энд чипс», рыбу с картофелем во фритюре, и заскучала: рядом с их гостиницей в это время жизнь била ключом, бары, кафе, ресторанчики были набиты битком, народ веселился, развлекался и соответственно развлекал всех остальных. В этом же пабе, кроме нее, было еще три посетителя. Высокий худой парень в очках, со светло-русыми волосами, так походил на преуспевающего банковского служащего, что скорее всего им не был. Он сидел через четыре столика и не без интереса поглядывал на одинокую рыжеволосую девушку в отлично сшитых серых брюках и полосатой шелковой блузке, отделанной хорошим кружевом ручной работы, то есть на Лизавету. Блузка всегда привлекала внимание, ее сшила Лизавете одна петербургская художница, она же кружевница, и получилось нечто невероятное – строгий английский фасон, экстравагантный французский шелк в тонкую серую полоску и кружева в вологодском стиле цвета топленого молока. Правда, парень, скорее всего, обратил внимание, не на блузку, а на то, что ее обладательница твердо и решительно отказалась от пива, чем повергла юного официанта в шок. Рыба с жареной картошкой и без пива – нонсенс.

В дальнем углу сидели два черноволосых молчаливых человека, постарше и помоложе. Дома Лизавета приняла бы их за кавказцев – черные узковатые и почти одинаковые костюмы, усики, носы с горбинкой, напускное безразличие. Но они вполне могли оказаться пакистанцами или ливийцами.

Стараясь не обращать внимания на пристальный взгляд русоволосого «клерка», Лизавета доедала свою рыбу и все посматривала в сторону служебного входа – официант куда-то запропастился. Поэтому она не заметила, когда и как в ресторанчике появились новые посетители. Если, конечно, людей в масках и с маленькими автоматами в руках можно считать посетителями. Их было трое. Они в три прыжка добрались до дальнего столика, за которым сидели молчаливые мужчины. Стрелять они принялись прямо с порога. Так, по крайней мере, показалось Лизавете. Все происходило в полной тишине, выстрелы были похожи на сухие щелчки. Тот, что помоложе, упал сразу. Тот, что постарше, успел выхватить пистолет. Но если даже он и выстрелил в ответ, то слишком поздно – голова пожилого дернулась, и он рухнул рядом со своим молодым сотрапезником.

Все произошло так быстро, что Лизавета даже не успела испугаться. «Вот вам и мирный Лондон, где полиция не вооружена» – не успела эта дурацкая мысль мелькнуть у нее в голове, как кто-то крикнул «ложись!», почему-то по-русски, сильные руки обхватили ее за талию и повалили на пол вместе со стулом, а следом посыпались остатки рыбы и картошки. И очень вовремя: люди с автоматами развернулись на сто восемьдесят градусов и принялись палить вокруг, а поскольку, кроме Лизаветы и «клерка», в ресторанчике никого не было, то стреляли именно в них. «Клерк» довольно бесцеремонно затолкал Лизавету под стол и улегся сверху, плотно прижав ее к полу. Впрочем, Лизавета не обиделась, было не до церемоний. Пальба шла всерьез. В них непременно попали бы, но вдалеке послышались завывания полицейской сирены. Троица синхронно развернулась, рысцой пробежала к выходу и скрылась в темноте пустынной улицы.

– Полиция, очень кстати, – сказал русоволосый, теперь уже по-английски. Потом он приподнялся на локтях и скатился с Лизаветы, при этом опять задел стол, и на их головы посыпалось то, что еще не успело упасть: корзинка с хлебом, солонка и склянка с уксусом.

– Извините. – Русоволосый кашлянул и поднялся на ноги, на этот раз не опрокинув ничего. Лизавета тоже встала.

– Почему вы кричали «ложись» по-русски?

– А вы знаете этот язык? – живо отреагировал клерк.

– В общем, да…

– Я, в общем, тоже. Я – русский.

– Какое совпадение! – Лизавета тут же перешла на язык родных осин. – И как вы здесь оказались?

Русоволосый задумчиво посмотрел на нее.

– Так же, как вы, – случайно… Но сейчас надо думать не об этом, а о том, что мы скажем полиции… Четыре посетителя в ресторане, двое из них убиты, и все с паспортами Российской Федерации в карманах…

Так, в стиле крещендо, Лизавета познакомилась с Сергеем Анатольевичем Давыдовым.

Далее их знакомство то скакало галопом, то кружилось вальсом, то жеманничало в котильоне. Аллегро, модерато, престо – они знакомы чуть более полугода, а сколько оттенков. Надо будет обсудить с ним эту тему, он любит игру ума и игру слов. Лизавета опять погрузилась было в воспоминания о бессонной ночи в полицейском участке, но довспоминать ей не позволили. Запиликал злейший враг – пейджер.

Задремавший на кухонном диванчике Масон подпрыгнул как ошпаренный. Он, по своему обыкновению, улегся на Лизаветину сумку. Но сумка была с неприятным для него секретом. Какое-то время назад всех сотрудников редакции снабдили пейджерами – современными эквивалентами цепей и колодок, которые ограничивали свободу рабов, строивших водопроводы Рима. Очень удобная штука. Человека везде достают с различными служебными поручениями и распоряжениями. Или почти везде. Спрятаться можно только в катакомбах, то бишь в метро. Но под землей жить не будешь – опасно для здоровья.

Лизавета решила, что сначала она допьет чай, а уж потом посмотрит, какую весть принес черный пластмассовый гонец. Через пять минут пейджер запищал снова – значит, сообщение передали с тройным повтором, то есть случилось что-то серьезное. Лизавета потянулась к сумочке, достала машинку, нажала на нужные кнопки и прочитала благую весть: «Елизавета! Перезвони на выпуск, по возможности срочно. Светлана Владимировна».

Лана Верейская по пустякам беспокоить не станет. Но прежде чем звонить, Лизавета все же допила чай. Из принципа.

Трубку сняла сама Верейская.

– Алло! – Ее низкий поставленный голос невозможно спутать ни с каким другим.

– Доброе утро, Светлана Владимировна, это Зорина. – Слова были обычные, но интонация особая. Лизавета постаралась дать понять, что звонить в одиннадцать утра человеку, который вчера, позавчера и позапозавчера пахал, аки пчела, с утра и до позднего вечера, домой являлся за полночь, а уходил на службу ни свет ни заря, по меньшей мере, невежливо.

Лана Верейская и без ее намеков все прекрасно понимала.

– Разбудила я тебя, наверное… Но тут вот какое дело…

Беда. Если Лана переходит к делу без обычной светской болтовни – значит, курятина тухлая.

– Светлана Владимировна, я…

– Да ты дослушай, мне надо срочно послать бригаду в пекарню «Тутти-Фрутти»…

Лизавета решила пустить в дело танки. С точки зрения Верейской, единственная уважительная причина, освобождающая женщину от съемок и вообще всех служебных дел, – это личная жизнь.

– У меня личные планы, Светлана Владимировна. Хороший знакомый, можно сказать, друг из Лондона приезжает. Я…

– Это да, это серьезно. Но понимаешь, у меня и так полтора рудокопа. Маневич с камерой в Громове, у них там полеты, еще одна камера в командировке. И никого из тех, кто имеется, я не могу послать в «Тутти-Фрутти». Странная история. У нас утром был звонок, сообщили, что там весь хлеб отравлен. Отвечала Рыбкина. Сама можешь представить, что она ответила. И в журнал какую-то ерунду записала. Могу ознакомить. – Лана откашлялась и процитировала: – «Десять ноль-ноль, звонил неизвестный, приглашает на съемку в мини-пекарню „Тутти-Фрутти“, Таврическая, четыре…» Или девять, не разберешь. «Там весь хлеб отравленный. Телефона не оставил». Подпись… Представь, прихожу на работу, а в журнале такая дурь.

– Может, кто-нибудь гвоздь в батоне нашел, вот и позвонил?

– Я тоже так решила и в голову эту «Тутти» брать не стала, но затем пришла информашка от «Интерпоста». Читать?

Лизавета промолчала, лишь тихонечко вздохнула. Она-то надеялась провести день мирно, почистить перышки, а вечером во всем блеске встретить Сергея, он обещал заехать за ней в восемь…

Верейская сделала вид, что не услышала вздоха.

– Значит так, это передает «Интерпост», время – десять пятьдесят пять. Читаю. «Сообщение о чрезвычайном происшествии пришло из Петербурга. В десять двадцать утра в офис Петербургского отделения „Интерпоста“ позвонил неизвестный и сообщил, что весь хлеб, выпеченный сегодня утром в мини-пекарне „Тутти-Фрутти“, отравлен. При выяснении обстоятельств стало известно, что булочная при пекарне сегодня сразу после начала работы была закрыта якобы по техническим причинам. На место происшествия прибыли представители правоохранительных органов, там же находится корреспондент „Интерпоста“. Пока нельзя с уверенностью заявить, что имел место террористический акт, идет проверка».

Лизавета даже присвистнула:

– Ой, дела!

– Вот видишь, я знала, что тебя это заинтересует. – Верейская явно почувствовала, что потенциальный корреспондент уже заглотнул наживку и трепыхается у нее на крючке. – Думаю, ты сможешь собраться минут за двадцать. Я высылаю бригаду, они за тобой заедут. Оператор Гайский.

Имя оператора названо, следовательно, корреспондент завербован, сопротивляться бессмысленно.

– Хорошо, через двадцать минут я их жду. – Лизавета покорно вздохнула. – Пусть возьмут радиотелефон, радиомикрофон и аккумуляторную подсветку.

Не имело никакого смысла объяснять свои проблемы ответственному выпускающему, у которого голова болит о том, чем заполнить выпуск и кого послать на ответственную съемку при общем и тотальном дефиците толковых и пишущих корреспондентов. Например, говорить, что Сергей заедет за ней домой в восемь. А Лизавета вряд ли окажется дома в восемь, потому что вечерний выпуск, для которого она будет готовить репортаж, в это время только начнется. Значит, они с Сергеем разминутся, и он, скорее всего, обидится. А она не хочет его обижать… Хотя, конечно, можно оставить ему записку прямо на дверях с просьбой заехать за ней на студию.

Лизавета улыбнулась и пошла в ванную. У нее есть еще время на то, чтобы привести себя в порядок.

Ровно через двадцать минут она выглянула в окно, увидела бежевый «рафик», проверила, в сумке ли ключи, и, схватив куртку, захлопнула дверь. Последнее, что она сделала, – это прилепила рядом с глазком листочек, адресованный господину Давыдову.

«ТУТТИ-ФРУТТИ», ИЛИ ВСЕ ВМЕСТЕ

– У нас «уходящее событие» и криминал. Подсветку и радиомикрофон взял? – этот вопрос Лизавета задала, даже не поздоровавшись.

– С трудом, но вырвал, – солидно пробасил в ответ Славик. И нисколько не обиделся.

Он знал, что такое «уходящее событие». Так телевизионщики называют некое мероприятие или акцию, которые следует снимать с наскока, без подготовки и без дублей. «Уходящее событие» – это когда нельзя подойти к участникам и попросить их сделать все то же самое еще раз, специально для съемки. Тележурналисты и телеоператоры часто проделывают это. Лизавета сама не раз просила повторить интервью или, обаятельно улыбаясь, предлагала участникам передачи снова пройтись по аллее к памятнику. Особо ей запомнилась съемка возложения цветов на Сенатской площади в день памяти декабристов. Бригада опоздала буквально на две минуты, все произошло на их глазах, пока машина разворачивалась на Сенатской. Лизавета была тогда начинающим репортером и страшно расстроилась, когда, выйдя с оператором из машины, увидела, что цветы – красные гвоздики – уже лежат строгим каре, как когда-то стояли взбунтовавшиеся полки. Но оператор был старым и мудрым, он посоветовал Лизавете не вешать носа и подошел к группе людей, участвовавших в церемонии возложения цветов. Улыбнувшись, он зычным голосом возвестил: "Товарищи, большая просьба, соберем сейчас цветы и возложим их еще раз, специально для «Курьера» – тогда они снимали репортаж именно для этой передачи. Люди послушно разбрелись, собрали цветы, построились и по команде повторили всю процедуру. Получилось даже лучше, синхроннее. Среди тех, кто возлагал цветы вторично, были и потомки декабристов. И ни один не возмутился. Все восприняли просьбу как должное. Телевидение у нас любят. Американская поговорка насчет того, что любое событие становится значительным фактом лишь после того, как попало в телевизор, справедлива и для России.

Событие, на которое ехали Лизавета и Славик, было по-настоящему уходящим. Не попросишь президентов двух супердержав подписать договор еще разок, не попросишь террориста, угнавшего лимузин, еще раз приставить пистолет к виску заложницы. Сейчас их ждало нечто в этом духе.

Съемки предстояли сложные, и вопрос о радиомикрофоне и подсветке не был праздным: скорее всего, будет некогда раскидывать провода, искать розетки, пристегивать к лацкану чьего-нибудь пиджака микрофон-петличку. Затребованная Лизаветой аппаратура в данном конкретном случае была предметом первой необходимости. Но… Всегда бывают неизбежные производственные «но». В редакции на шесть вполне приличных камер приходилось только три радиомикрофона и две подсветки. Значит, имела место драка-собака. И Славика следовало похвалить за то, что он вышел из драки победителем.

– Умница, ты всегда был профессионалом. – Лизавета забралась в «рафик» и устроилась у окна во втором ряду – на корреспондентском месте. Первый ряд отводили оператору: там удобнее нянчить камеру.

Они подъехали к дому, где располагались мини-пекарня и булочная «Тутти-Фрутти», без четверти двенадцать. Естественно, возле входа стояло оцепление, а возле оцепления толклись журналисты, которые встретили Лизавету дружным хихиканьем. Коллега из «Невского экспресса» оформил хихиканье в каламбур:

– Идут пионеры, салют мальчишам!

– Привет, привет мальчишам! – откликнулась Лизавета. Она уже привыкла и к хохоту, и к едким шуточкам.

Причиной шуточек был претенциозный девиз на лобовом стекле их «рафика». Когда-то всех водителей, работавших на «Петербургские новости», заставили вытравить на лобовом стекле сакраментальное «Мы всегда первые». Лозунг неверный ни по существу, ни по форме. Теперь, когда они приезжали куда-нибудь вторыми, их вышучивали, а когда являлись к шапочному разбору, над ними откровенно глумились. Вторыми и последними они оказывались довольно часто, а посему шутки превратились в обыкновенные приветствия.

– Всем привет! – повторила Лизавета. – Что происходит?

– Не пускают, козлы, как обычно, – ответил коллега из «Экспресса».

– А-а-а… А вы уже аккредитации получили?

– Какие, к черту, аккредитации!

– Ну, чтобы пройти… – многозначительно бросила Лизавета. Она оглянулась, увидела, что Славик, как и положено, стоит за ее левым плечом, подошла к человеку из оцепления и помахала у него перед носом международной журналистской карточкой – она почему-то производит на служилых людей куда более сильный эффект, чем редакционное удостоверение. Возможно, из-за нестандартного формата.

– Где начальники? – Лизавета намеренно не стала пробиваться через кордон. Человек при погонах – существо подневольное. Разум его усыплен приказом вышестоящего начальника. Будить этот разум аргументами, слезами или кокетством – бесполезно. Обращаться следует по инстанции. Что сказать этой самой инстанции, Лизавета уже придумала.

Парень в берете и пятнистой куртке выслушал ее просьбу, никакого криминала не обнаружил, кивнул и что-то пошептал в рацию. Через две минуты появился молодцеватый человек в штатском, но с военной выправкой.

– Майор Семенов, – представился он. – Что случилось?

– Пока вроде бы ничего… – радостно улыбнулась ему Лизавета. – Просто вас, вероятно, заинтересует информация, что по поводу яда звонили не только в «Интерпост».

– А куда еще?

Лизавета протянула ему карточку и как можно внушительнее сказала:

– Вероятно, майор, эту тему лучше всего обсуждать не здесь.

Майор Семенов глянул в карточку, потом на Лизавету, затем посмотрел на толпу журналистов и зевак и принял решение:

– Это свидетель, пропусти.

Лизавета победно оглянулась, небрежно бросила парню в берете:

– Оператор со мной, – и зашагала следом за майором. Славик Гайский безмолвно шествовал сзади.

Майор Семенов несомненно был майором. Штатский костюм не мог скрыть многолетнюю привычку носить форму. От него даже пахло кадровым военным. Одно время в новые милицейские структуры типа РУБОП или налоговой полиции охотно брали демобилизованных военных. Приняв во внимание специфику происшествия, Лизавета решила, что майор служит в Региональном управлении по борьбе с организованной преступностью. А вот был ли он Семеновым, Лизавета не знала. Он вполне мог оказаться Петровым или Иванченко. Военные, переодевшиеся в милицейскую форму, часто злоупотребляли конспиративными прихватами. Впрочем, так ли важно, Сидоров он или Ованесян? Главное, майор по-военному быстро принял решение и разрешил им пройти. И, приехав чуть не последними, на месте происшествия они будут первыми.

Майор Семенов галантно придержал дверь перед Лизаветой, впустил ее и Гайского, затем шагнул в сторону и исчез в толпе.

Первыми они не стали. Прямо у входных дверей Лизавета увидела Кирилла Айдарова, корреспондента агентства «Интерпост». Однако других журналистов она не обнаружила, хотя тесная булочная была забита битком. Люди в форме, без формы, с фотоаппаратами, с порошками и с начальственными замашками. Там были даже люди с собаками.

– Снимай, – шепнула Лизавета Славику, а сама стала озираться в поисках знакомых.

Знакомых в полном смысле этого слова она не обнаружила. Мелькнул эксперт с худым и усталым, цвета темного дерева, лицом. Лизавета снимала его около года назад, когда из-за отсутствия финансирования служба государственной криминалистической экспертизы чуть было не перестала существовать.

Люди несколько месяцев сидели без зарплаты, за неуплату отключили воду и электричество. Тогда экспертный начальник вполне вразумительно объяснил, что без его службы пропадет вся система правозащиты: любое более или менее сложное преступление будет оставаться нераскрытым – некому будет проверять пистолеты, анализировать отпечатки пальцев, проводить сравнительный анализ ДНК…

Лизавета называла подобные сюжеты «Плачем Ирода над Мариамной». Таких «плачей» «Телевизионные Петербургские новости» снимали по три-четыре в неделю. То в больнице прекратят все операции по диализу, то институту нейрохирургии отключат телефоны, то помещение детского садика передадут банку. Схема репортажа-плача стандартная: немного о важном и исчезающем учреждении, немного о катастрофической ситуации с деньгами – как правило, бюджетными – и в заключение интервью с представителем администрации о том, что, собственно, произойдет, если ситуация не изменится. Многие корреспонденты даже не пытались измыслить вопросы для каждого отдельного случая, просто лепили в лоб: «А если ситуация не изменится?»

Лизавета любила снимать с изюминкой. Ее коллега и товарищ Савва Савельев называл это «репортажики с кучеряшками». Лизавета старалась записывать интервью не только с начальниками – у руководства может быть свой интерес. К тому же именно специалисты, влюбленные в свое дело и готовые работать при любых условиях, особенно выразительно говорят в кадре.

У Лизаветы даже где-то валялась визитная карточка темнолицего эксперта, но его фамилия ускользала из памяти. Кажется, он был химиком… Лизавета смело шагнула наперерез эксперту, предварительно махнув рукой Славику и передвинув рычажок на радиомикрофоне в положение «работа».

– Добрый день, вы не ответите на один вопрос для телевизионных «Петербургских нов…» – Она не успела договорить: эксперт прошел мимо, даже не повернув головы.

– Они тут все жутко озабоченные, – подал голос неведомо как возникший прямо перед Лизаветой Кирилл Айдаров. – Я битый час пытаюсь из них хоть слово вытянуть. Ноль эмоций. А меня из московского офиса теребят – там нужна дополнительная информация.

– Остальных вообще сюда не пустили, – молвила Лизавета.

– А ты как пробралась?

– Думаю, так же, как и ты. Нам тоже звонили… Ты хоть что-нибудь выведал?

– Ничего. Когда я приехал, здесь уже было столпотворение, меня сразу в оборот взяли. Хорошо я, перед тем как в «Тутти» мчаться, информашку заслал. Отсюда даже позвонить не разрешили. Зато полчаса выспрашивали про детали телефонного разговора. А там и было-то две фразы.

– Что же ты полчаса им растолковывал?

– Какой голос, нет ли акцента… Да сама узнаешь, в чем их интерес, вон к тебе идут. – Кирилл движением головы показал на высокого человека с рябыми щеками, который, уверенно расталкивая набившихся в булочную людей, двигался в их сторону.

– Боюсь, мне нечего ему рассказать, – хмыкнула Лизавета и сделала приветливое лицо.

– Это вы Елизавета Алексеевна Зорина? – угрюмо спросил рябой.

Лизавета обычно терялась, когда ей задавали такие вопросы. По правилам строгого европейского этикета в ответ следовало протягивать визитку. Хотя этот товарищ наверняка предпочел бы паспорт с пропиской и отметкой о воинской обязанности. Уж больно угрюм, и глаза пустые. С таким лицом палачом работать, а не вопросы людям задавать.

Отвечать Лизавете не пришлось. Журналист Айдаров весело подмигнул рябому и уверенно заявил:

– Я с ней знаком и могу подтвердить, что эта девушка действительно Елизавета Алексеевна Зорина. Присягать надо?

– Нет необходимости, – буркнул рябой. – Пойдемте.

Конечно, Лизавета могла бы устроить небольшой цирк зверей дедушки Дурова и, ссылаясь на действующее законодательство и свое старомодное воспитание, попросить грубияна представиться. Окружающие, в частности Айдаров, получили бы удовольствие, слушая, как она, растягивая слова, рассказывает о том, что бабушка не велела ей ходить неизвестно куда с незнакомцами.

Но дело – прежде всего. А для дела этому бирюку следует, как минимум, понравиться. (Мухи летят на мед, а не на уксус.) Лизавета покорно кивнула и пошла за рябым. Славик потянулся следом.

– Вы подождите здесь, – распорядился рябой.

– Лизавета, будут пытать – не сдавайся. Родина тебя не забудет, – крикнул вдогонку Кирилл Айдаров.

Комнатка, в которую ее привели, раньше была конторой или бухгалтерией. Два стола впритирку, четыре стула, компьютер и сейф. Теперь комнатку превратили в оперативный штаб по расследованию попытки массового отравления.

За одним из столов сидел улыбчивый толстяк в джинсовой куртке, надетой на костюмную рубашку с галстуком. Лизавета непроизвольно глянула под стол – так и есть, темные брюки. Вероятно, толстяк – большой начальник, привык ходить на работу в костюме. А тут срочно дернули на чрезвычайное происшествие, и он переоделся лишь отчасти.

Напротив него очень прямо сидела высокая сероглазая блондинка лет сорока пяти.

– Серафима Валентиновна, мы с вами еще продолжим. Может, получится что вспомнить, поэтому далеко не уходите, – пророкотал толстяк приятным баритоном. Женщина встала и вышла. Лизавета заметила, что двигается она напряженно, будто у нее вместо суставов деревянные шарниры, как у Буратино. Эта походка совершенно не вязалась с ее обликом и одеждой. На женщине было дорогущее платье из магазина «Барон». Деловое и романтичное одновременно. Стоило оно почти тысячу баксов. Лизавета знала точную цену, потому что всего три дня назад приценивалась к такому же. Женщина, которая не боится носить широкую юбку с рюшами в стиле «фольк», просто обязана быть раскованной. А эта…

– Присаживайтесь, Елизавета Алексеевна. Меня зовут Бойко Иван Степанович, я занимаюсь расследованием этого происшествия.

Лизавета удовлетворенно кивнула и села на стул, освобожденный Серафимой Валентиновной. За столом сбоку устроился рябой.

– Вы тоже занимаетесь этим делом? – Лизавета подняла на рябого наивные глаза.

– Да, меня зовут полковник Тарасов.

– Так прямо все и зовут? – не удержалась Лизавета.

– Я тоже полковник, работаю в РУБОПе, – вмешался Иван Степанович. – А полковник Тарасов, Сергей Сергеевич, – из ФСБ, из антитеррористического центра.

Лизавета решила откликнуться на эту откровенность.

– Что касается меня, то я…

– А вы журналист, – перебил ее Иван Степанович. – Знаем, знаем, смотрим, смотрим.

Он улыбался, но выражение лица и интонации полковника Бойко как-то не настраивали на веселый лад.

– Итак, Елизавета Алексеевна, что вы знаете о происшествии в булочной? – Иван Степанович улыбнулся еще шире. Второй полковник тем временем нахмурился.

– Почти ничего, – честно ответила Лизавета.

– То есть как?

– Так. Если быть честной, то уж до конца.

– Вы совсем-совсем ничего не знаете?

– Меньше, чем вы.

– Ну, что-нибудь вы можете рассказать?

– Что-нибудь рассказать может любой.

– То есть вы солгали, чтобы проникнуть сюда? – вмешался в разговор полковник Тарасов. – Воспользовались нами в личных целях!

– Я, знаете, сюда не за пирожками пришла! – возмутилась Лизавета. Ее давно раздражали люди, уверенные, что только они занимаются общественно полезным и важным делом, а все остальные пашут на личном огороде, причем норовят отобрать трактор у общественников. – Люди имеют право на информацию!

– Тогда вы должны стоять там, где все прочие журналисты! – полковник-антитеррорист чуть не кричал. Рябое лицо сделалось злым и страшным. Он теперь еще больше походил на палача. – Заявляете, что вы свидетель, и прорываетесь через кордон!

– Ничего подобного я не заявляла, – холодно посмотрела на него Лизавета.

– Но вы же сказали майору, что у вас есть информация о звонке в редакцию, – вновь заговорил рубоповец.

– Да, сказала…

– Тогда почему вы отказываетесь об этом говорить?

– Потому что вы меня спрашиваете не об этом, а о происшествии в булочной. – Лизавета снова сделала большие глаза. Она намеренно начала играть дурочку, рассчитывая, что, если полковников немножко подразнить, они размякнут и расскажут ей хоть что-нибудь. Однако такой неадекватной реакции Лизавета никак не ожидала. Вместо того чтобы задавать конкретные вопросы, они кричат и топают ногами. А еще настоящие полковники! Растерялись и не знают, что делать. Теперь понятно, почему они так долго мурыжили Айдарова. Лизавете даже стало их немного жаль. Но пути назад не было.

– Так вы будете отвечать или отказываетесь?! – опять крикнул рябой.

– Только если вы будете спрашивать. И по возможности тихим голосом.

– Хорошо, что же это за звонок? – Иван Степанович уже не улыбался, но говорил по-прежнему спокойным голосом.

– Он зафиксирован у нас в журнале информационного центра. Позвонили около десяти. – Лизавета запамятовала точное время, которое называла ей Верейская. – Кто-то сообщил, что весь хлеб в мини-пекарне «Тутти-Фрутти» отравлен, пригласил на съемку и повесил трубку.

– Когда именно был звонок?

– После десяти. Можно проверить по журналу, но там время пишут приблизительно. Плюс минус десять минут.

– Какой голос был у звонившего? Акцента не было? – наконец-то пошли конкретные вопросы.

– На звонок отвечала не я, а сотрудник информационного центра.

– Кто конкретно?

– Ирина Рыбкина.

– Вы пересказали разговор дословно?

– Я практически дословно пересказала запись в нашем журнале.

– Что было дальше? – вопросы по-прежнему задавал полковник из РУБОПа. «Антитеррорист» молчал и что-то записывал в блокнот.

– Когда – дальше? – опешила Лизавета.

– После телефонного разговора, – уточнил Иван Степанович. – Как действовали ваши сотрудники после звонка террориста?

– А вам уже наверняка известно, что это был террорист? – оживилась Лизавета.

– Иван, она нам голову морочит! – подал голос рябой.

Бойко пропустил реплику коллеги мимо ушей.

– Кто же, по-вашему, это мог быть?

– Маньяк-одиночка, – охотно ответила Лизавета. Разговор становился все более плодотворным. – Может, он решил прославиться и бросил горсть яда в тесто!

– Мы проверяем и эту версию. Но маньяки обычно не звонят в газеты. К тому же звонок был и у нас.

– Даже так?! А я-то думаю, почему вы раньше нас приехали! Значит, вам и позвонили раньше! Да?

– Давайте вернемся к вашему звонку. Почему ваши сотрудники никак не отреагировали на предупреждение? – Ивану Степановичу явно надоело трепаться с глуповатой девицей.

– Они не приняли его всерьез. Решили, что кто-то купил булочку с запеченным тараканом и бьет теперь во все колокола.

– А почему не сообщили в соответствующие службы?

– В какие? В санэпидстанцию? Я же говорю – решили, что звонит недовольный покупатель. Это вы по долгу службы должны все проверять и перепроверять, а у нас на это ни сил, ни мозгов не хватает.

– Очень даже понятно, – пробормотал, не отрываясь от блокнота, полковник Тарасов. Очевидно, он имел в виду слабенькие умственные способности сидевшей перед ним особы.

– А к нам позвонили раньше, чем в «Интерпост»? – спросила Лизавета.

– Вы же сами не знаете, во сколько вам позвонили, – снова улыбнулся рубоповец. – Спасибо, Елизавета Алексеевна, вы нам очень помогли… – Он хотел мирно завершить допрос, начавшийся со взаимного непонимания. Полковник даже встал и протянул руку.

– Ну, не так уж чтобы очень. – Лизавета с самого начала хотела жить дружно, а хорошие манеры для милиционеров не обязательны. Так что протянутую мужчиной руку она пожала. Второй полковник не попрощался.

– До свидания. – У Лизаветы мелькнула хулиганская мысль оставить включенный радиомикрофон рядом с грудой бумаг на столе и еще минут двадцать пописать здесь всякие разговоры. Но потом стало жаль казенное имущество – неизвестно, удастся ли выцарапать его обратно.

Славик и Кирилл ждали ее прямо у дверей конторы, в узком коридорчике, который соединял торговый зал булочной с помещением собственно мини-пекарни. Молодец Славик, сумел пристроиться как надо.

Включая радиомикрофон во время этого, с позволения сказать, «допроса», Лизавета очень рассчитывала, что Славик услышит звук и постарается пристроиться поближе к его источнику. Так и вышло. Один синхрон у них есть. Правда, без лиц. Ну да это можно обыграть – мол, специалисты, занимающиеся расследованием террористических акций, вынуждены скрывать свои лица, соображения безопасности и все такое.

– Как там? – немедленно спросил Айдаров.

– Видишь, со мной они беседовали не так долго! У меня не было информации на полчаса. Но козлы редкостные. Особенно этот, с лицом палача.

– Значит, тебя все-таки пытали, – повторил шутку Айдаров, однако Лизавета уже повернулась к оператору. – А в пекарню не пускают?

– Нет, но я подснял через окно, куда они толкают противни. Там какие-то дядьки суетились, соскребали копоть с печки…

– Ты гений! Гений оперативной съемки! Попробуем найти еще того самого эксперта.

– Он как раз в пекарне был, можно через эту дыру посмотреть.

Они стали проталкиваться к окошку, но тут Лизавета заметила в дальнем углу женщину, которую рубоповец называл Серафимой Валентиновной. Она стояла очень прямо, неестественно прямо, так же неестественно, как недавно сидела напротив полковника.

– Ты не знаешь, кто это? – спросила Кирилла Лизавета.

– Это же хозяйка заведения! Красивая мадам! Пойдем потолкуем с ней, раз официалы молчат!

– А откуда ты ее знаешь?

– Так ведь я был на открытии этой мини-пекарни. Шумиху тогда устроили знатную – программа содействия малому бизнесу, развитие предпринимательства в России, то да се…

– Понятно. Чур мой вопрос первый!

– Твой вопрос, мой вопрос – нам нечего делить! – благородно согласился Айдаров. – Только не уверен, что она захочет говорить. Очень гордая дама. Она и тогда, на открытии, интервью сквозь зубы цедила, а уж сейчас!

– Пишем на пушку, – шепнула Лизавета оператору Гайскому. Звук, записанный на примонтированный к камере микрофон, будет, конечно, похуже. Но у Лизаветы были все основания полагать, что батарейки сели еще во время долгого допроса, поэтому радиомикрофон отпадал. А размотать провод динамического микрофона в такой толчее не представлялось возможным.

РЕПОРТАЖ С ПЕТЛЕЙ НА ШЕЕ

Лизавета отсматривала материал в компьютерной. Вообще-то сие помещение было предназначено для обработки видеоматериалов. Тут делали карты, коллажи, портреты и прочие картинки, которые должны визуально подкреплять то, о чем рассказывает ведущий. Аппаратура в компьютерной стояла очень даже неплохая. Отличный сканер, довольно мощный компьютер, нормальные бетакамовские плейер и рекордер. Здесь, не разгибая спины, трудились компьютерные художники. Скрещивали лица и образы. Иллюстрировали все и вся. Иногда получалось забавно. Например, известие об очередном полете американского «шаттла» то ли по рассеянности, то ли за неимением американских снимков, проиллюстрировали российской космической фотографией. Так что, когда ведущий говорил об успехах НАСА, на экране светилась орбитальная станция «Мир». Вышел своеобразный «наш ответ Чемберлену».

По правде говоря, для отсмотра здесь была особая кабинка. Но, во-первых, она была проходной, а иногда материалом не хотелось светиться. А во-вторых, там поставили старенький плейер и тайм-код на экран не выводился. Лизавета же любила расписывать планы и синхроны по тайм-коду. Когда знаешь, на какой минуте и секунде кто-то прокукарекал самую нужную фразу, на монтаж уходит значительно меньше времени. Поэтому Лизавета выбрала момент, когда компьютерщики ушли пить кофе, и забралась в их комнату.

Видео ей понравилось. Славик удачно запечатлел суету и неразбериху в булочной и пекарне. Самые разные люди бегали с выпученными глазами, как угорелые коты. Кто-то выскребал печи, кто-то посыпал порошком горизонтальные поверхности… Звук с «допроса» прописался вполне удовлетворительно, хорошо вышло и краткое заявление для прессы. Его сделали тогда же, когда из «Тутти-Фрутти» выставили Лизавету и Айдарова. На разговор к журналистам вышел полковник Бойко. Лизавета признала выбор правильным. Нервный антитеррорист наверняка сорвался бы после первого же вопроса, наговорил бы гадостей, а журналисты не любят, когда им грубят.

Правда, Иван Степанович тоже не слишком распространялся. Коротко отрапортовал о случившемся, по сути, повторил первое сообщение «Интерпоста». Потом ответил на два вопроса, причем ответил одинаково: «Пока неизвестно. Идет следствие». Он даже не стал упоминать, что звонили не только в «Интерпост», но и на телевидение, и куда-то в органы. Лизавету это вполне устраивало.

Особенно же ей понравился не ублюдочный брифинг, а интервью с Серафимой Валентиновной.

Она классно смотрелась в кадре. Высокая холеная блондинка с холодными голубыми глазами и очень правильными чертами лица. Про нее любой сразу скажет – красавица. Завистливый прибавит: ледяная красавица. Злой уточнит: крашеная блондинка. Крашеная она или нет, знают только сама Серафима Валентиновна и очень хорошо знакомые с ней мужчины. А лед и иней – результат чрезмерной выхоленности. Безупречный макияж, безупречный маникюр, безупречный туалет. И облачко духов «Иден» вокруг.

Потом в машине Славик Гайский нашел для нее очень верное определение – «Снежная королева».

На вопросы Серафима Валентиновна отвечала не то чтобы неохотно, а свысока, так вдовствующие монархини благодетельствуют придворных.

Она тоже ничего не могла сказать по существу вопроса и все недоумевала, почему эти бандиты выбрали именно ее заведение. Лизавета решила использовать лишь одну ее фразу. Повторив, что она знать ничего не знает, ведать не ведает, Серафима Валентиновна, высоко подняв тонкие брови, заявила: «Это могло случиться где угодно! Что в стране-то творится!» Но эту фразу она произнесла так, что сразу стало ясно: ей глубоко по барабану и то, что происходит в стране, где взрывают, убивают, похищают и грабят, и то, что случилось в ее драгоценной мини-пекарне, которую закрыли на неопределенный срок. А на убытки и потерю клиентов – плевать!

Репортаж получился аккуратный. Пошло в дело и неосторожное упоминание полковником Бойко о том, что они прорабатывают версию маньяка, но эта версия сомнительна, поскольку маньяки, как правило, не знают секретные телефоны спецслужб.

Явный недостаток информации Лизавета восполнила архивными материалами. Собрала все возможное об аналогичных преступлениях на «проклятом» Западе. Там нехорошие экстремисты уже давно практикуют веселые шалости с ядом и прочими интересными «наполнителями». То отравят крем какой-нибудь, то в банку с соусом стекла напихают. И раструбят на всю вселенную: мол, в баночке крема «Пленэтюд» обнаружен мышьяк. А о потребителе на Западе заботятся – сразу товары изымают, аптеки закрывают, по радио объявляют: «Граждане, будьте бдительны». И граждане бдят. Отказываются от кремов и соусов вообще. Для профилактики.

В России, конечно, не отказались бы. Если бы наши потребители были такими впечатлительными, они давно бы уже умерли от голода и жажды, причем немытые, вонючие, с грубой кожей. Бывали времена, когда «Тест-контроль» браковал до восьмидесяти процентов завезенных в страну гигиенических товаров – мыла, шампуня, зубной пасты. О бодяжных водке, коньяке и вине рассказывают по радио-телевидению и пишут в газетах едва ли не ежедневно, а подпольные спиртзаводики процветают. Пьют граждане. И зубы чистят, и голову моют.

Финал сюжета получился на диво складный, даже с элементами анализа. Лизавета поставила точку и с удовольствием перечитала текст:

"…Итак, пока версия номер один – террористический акт. Если она подтвердится, то можно говорить, что в России зарегистрирована первая попытка потребительского терроризма. В Европе он известен уже давно. Как правило, такими методами там пользуются экологические радикалы. Защитники природы мстят косметическим фирмам, не пожелавшим отказаться от опытов на животных. В зону их внимания попадают агрофирмы, использующие стероиды или другие гормоны. Но в любом случае террористы всегда представляются и всегда излагают свои требования и пожелания.

Российские террористы известны своей склонностью действовать анонимно и намеками. Те, кто организовывал взрывы в домах, на станциях метро, в троллейбусах, на вокзалах, не афишировали себя, о том, чего именно они добивались, можно было только догадываться. В случае с мини-пекарней «Тутти-Фрутти» тоже полная анонимность, здесь не выдвинуто никаких требований. И с этой точки зрения отравленный хлеб в мини-пекарне «Тутти-Фрутти» чисто российский террористический акт".

Лизавета посмотрела на часы: половина восьмого. Она возилась дольше, чем предполагала. Архив, то-се… На монтаж оставалось минут сорок. Сергей приедет за ней в восемь. С трудом, но успеть можно. Она быстренько скинула текст репортажа на дискету и понеслась вниз в ньюсрум – «комнату новостей», – чтобы представить сюжет на подпись редактору.

Только сначала материал надо распечатать. Принтер у нее в кабинете изъяли после ремонта, когда в редакции организовали «конюшню» для совместной работы.

По мысли устроителей «конюшни», все корреспонденты должны были дружно работать в одной, очень большой комнате, скидывать сюжеты на компьютер редактору, визировать у него тексты, затем распечатывать их на единственном принтере и идти на монтаж. Монтажеров тоже хотели запихать в общую «конюшню», однако не нашлось достаточно большого помещения. А журналисты просто обязаны были стать общественниками. И вот чтобы дух коллективизма не зачах, индивидуальные компьютеры из комнат поснимали и переставили в «конюшню». Получилось что-то вроде коллективизации и раскулачивания «по-телевизионному».

Лизавета всегда считала творчество интимным процессом. Ей не мешали шум и гам. Но она не могла сочинить что-нибудь саркастическое или трогательное, когда сзади стоит очередь – компьютеров в «конюшне» не хватало – и кто-то особо нетерпеливый обязательно заглядывает через плечо.

Она затолкала дискету в ньюсрумовский, подключенный к сети компьютер и отыскала файл, обозначенный «yad».

Едва на мониторе появились первые, стандартные строчки ее репортажа – «автор Зорина, оператор…», – как буквы рассыпались, и по почерневшему экрану запрыгали искорки, постепенно превратившиеся в прелестную цветочную чехарду. Ромашки, лютики, колокольчики прыгали и бегали секунд сорок, а потом слетелись букетиками и образовали цветочную записку:

"Ох, какая ты не ласковая, не близкая,

Репортерка моя, журналистка моя!

Могла бы и отменить съемки ради редкого свидания. Обижен, но все равно жду. 20.30, «Астория», комната 342. Встретить не могу по уважительной причине, а не из лени или от обиды".

Подписи не было. Но Лизавета знала только одного человека, который так легко и просто мог направить электронную записку куда угодно и кому угодно. Причем точно адресату. Лизавета ни секунды не сомневалась, что этот текст прочитала только она, хотя все компьютерные сообщения шли на сервер в компьютерном центре, а уж потом транслировались в ньюсрум.

Записочка повисела минуту, потом появилась веселая рожица, подмигнула, в пузыре возле губ появилась надпись «Романтический ужин гарантирую» – и все вернулось на свои места: пошли первые строчки репортажа об отравленном хлебе в «Тутти-Фрутти».

За сорок минут до эфира возле редакторского стола всегда столпотворение. Ленивые журналисты, даже те, кто съездил на съемку еще утром, тянут до последнего. Пьют кофе, болтают по телефону, вымучивают текст в час по чайной ложке. Но вот наступает время «икс», и они веселым табуном бегут сдаваться. Потому что если не успеешь, то сегодня сюжет не пойдет, а если он не пойдет сегодня, то может не пойти никогда – кому в новостях нужна осетрина второй свежести? Или пойдет, но в утреннем выпуске, когда ставить больше нечего и редактор готов заткнуть дыру в эфире хоть мультфильмом, хоть клипом Влада Сташевского. Ходить в эфир утром в корреспондентской среде считается уделом лохов и начинающих. Так что, кроме лени, в этих оттяжках есть и журналистская хитрость. Если смонтируешься слишком рано – репортаж откатают днем и выкинут. Тут надо ловить «исторический» момент. Это как Октябрьская революция – двадцать четвертого рано, двадцать пятого поздно. Вот корреспонденты и осаждают редактора со своими текстами за час до вечернего эфира.

В дни дежурств Светланы Владимировны Верейской традиционное корреспондентское столпотворение превращается в сущие Содом и Гоморру. Лана не только просматривает тексты, но и внимательно читает их. Читает и правит. Правит и комментирует. Послушать ее комментарии слетаются все свободные от текущих дел сотрудники. Так что народу становится втрое больше.

Когда Лизавета появилась возле редакторского стола, Верейская смотрела текст новенькой белокурой журналисточки в джинсах и драном свитере.

– Ты зачем мне тут физиологические подробности излагаешь? На этой пресс-конференции что, люди в исподнем были?

Толпа радостно загудела.

– Нет, вы послушайте! – Светлана Владимировна заводилась от публики не хуже Хазанова. – «Можно сказать одно: там был только один запах. В красивом зале висел густой аромат грязного белья!» Вычеркни, вычеркни эту гадость!

– Но это образ… – заупрямилась журналисточка. – Он там в интервью говорит, что дело с обвинением в коррупции плохо пахнет…

– И пусть говорит, у него имиджмейкеры, гешефтмахеры и прочие писари. Я тексты твоего героя не редактирую. А про аромат убери. У тебя перверсия обоняния.

Девушка зарделась. Наверное, она не знала, что значит перверсия, или знала только в одном значении.

– Но он же сам про запах говорит. Я только повторяю.

– Милая, посмотри в Ожегове. – У Верейской под рукой всегда лежал толковый словарь для особо тупоголовых или упрямых. – Посмотри, что значит аромат. И подумай. А это я вычеркиваю!

Лана бестрепетной рукой ампутировала три последние фразы репортажа, которыми молодое дарование наверняка собиралось удивить мир. Но в этот раз мир остался без «густого аромата грязного белья».

Лизавета вежливо дождалась, когда Верейская завершит уже начатую работу, и протянула ей свой текст. Никто не роптал. Многим было известно, что Лизаветин репортаж стоит в верстке первым номером. Благодаря разговорчивости Верейской многие знали, что ради этого репортажа и ради красивых глаз самой Светланы Лизавета сегодня отказалась от личной жизни с каким-то британцем. Так что ее право идти без очереди никто не оспаривал.

Верейская справилась с текстом за минуту. Несведущему наблюдателю могло показаться, что она читала через строчку. На самом деле Лана была предельно внимательна. С подлежащими и сказуемыми у Лизаветы все было в порядке. В том, что она не запутается в падежах, Верейская тоже не сомневалась. Прежде чем поставить подпись, она задала только один вопрос:

– Мы с этим твоим источником не вляпаемся? Он потом не станет называть паровоз мотороллером?

– Все записано, Светлана Владимировна, а кассету я пока сохраню.

– Иди и поторапливайся, меня уже режиссер подгоняет. Не хочет первый сюжет с плейера пускать.

Лизавета ничего не сказала, только махнула рыжей гривой и побежала монтироваться.

Потом ей предстоит внимательно разглядеть себя в зеркале и произвести невероятные улучшения, благо на работе у нее полный набор косметики: чаще всего Лизавета гримировалась сама. Или лучше сходить к гримерам и придумать что-нибудь экстраординарное? Пусть компьютерный гений поразится!

Сделать нечто удивительное со своим лицом и прической Лизавета не успела. Едва она смонтировала сюжет, как ее вызвали к руководству.

– Зайди ко мне прямо сейчас, – ласково пригласил Борюсик, позвонив в монтажную.

Повышенная ласковость Лизавете не понравилась. Начальство становится ласковым в двух случаях: либо когда хочет впрячь в трудную и противную работу, либо когда намеревается устроить разбор прошлых полетов. Никаких грехов Лизавета за собой не знала, а потому готовилась к худшему. Наверняка выяснилось, что кто-нибудь заболел, и на ближайшие две недели ей придется забыть о выходных.

В просторном кабинете, кроме их Главного, веселого и трусоватого Борюсика, сидел Ярослав, генеральный продюсер и первый заместитель председателя компании. Осторожный Ярослав всплывал только тогда, когда дело пахло политическим керосином. По существу, он был пожарным, который приходил с брандспойтом, ведрами, лопатами и тушил разведенные веселой журналистской братией костры. С его точки зрения, журналисты, во всяком случае некоторые, распоясались дальше некуда. Шляются по политико-экономическим дебрям, играют со спичками, не вникая в тонкости политических игр, и вольно или невольно тревожат медведей в их берлогах. Медведи, поворочавшись, рычат на Ярослава, и ему приходится отдуваться за всех.

Ярослав искренне полагал, что защищает своих неразумных детей, когда заставляет их складывать на полку репортажи о коммерческих махинациях губернаторских племянников или уголовных делах, возбужденных по фактам злоупотреблений в Смольном или Мариинском дворце. «Зачем, зачем гнать волну? – спрашивал он, гулко придыхая и закатывая глаза. – Вдруг суд еще ничего не подтвердит?» Любые возражения и пламенные рассуждения о том, что, кроме юриспруденции, есть еще и этика и что во всем мире считается предосудительным подсовывать родному человечку выгодный бюджетный контракт, если ты делишь казенные деньги, Ярослав отметал сразу и навсегда. «Мы не весь мир!» – бросал он, и в определенной логике ему нельзя было отказать.

Ярослав и Борюсик особенно неистовствовали в страдную предвыборную пору. В редакции теленовостей даже появился новый вид спорта. Молодые репортеры и немолодые комментаторы, отягощенные опытом работы еще при развитом социализме, принимались скрупулезно подсчитывать, сколько сюжетов «завернуто» по идеологическим соображениям. На доске рядом с расписанием вывешивались тексты, отвергнутые по политическим мотивам. Каждый вечер переполненную доску чистили – то главный редактор лично, то его верный референт.

Иногда дело доходило до абсурда. Например, с эфира был снят очаровательный и совершенно невинный сюжет о том, как на школьном подсобном участке увлеченные ботаникой пятиклассники выращивают забытый вид пшеницы – полбу. Репортаж был сделан с любовью, автор даже помянул пушкинского Балду, которого поп кормил полбой. Причина опалы коренилась, конечно, не в Пушкине, а в том, что школьный учитель биологии на общественных началах работал микрорайонным агитатором за «не того» претендента на губернаторское кресло. В сюжете об этом не было ни слова, но учитель как политический активист где-то мелькал раньше, и пшеничный репортаж был признан некорректной предвыборной рекламой.

Корреспондент искренне недоумевал, как можно найти политический душок в полбе, бегал к начальникам, а те убежденно доказывали: «Сейчас не время». Они едва ли кривили душой. Лизавета порой даже завидовала их способности видеть и поступать «как надо». Они все или почти все родились со специальными шорами на глазах – когда надо, видели и соломинку, а когда надо, не замечали бревна.

Впрочем, предвыборная страда миновала, рожь на всех политических делянках была сжата, жить журналистам стало полегче. Так что экстренный вызов и присутствие Ярослава в кабинете главного показались Лизавете подозрительными. Последний раз Ярослав трепал их компанию – Лизавету, Савву и Сашу Маневича, – когда разразился скандал со «школой двойников». После того как выяснилось, что журналисты оказались правы даже не на сто, а на двести процентов, Ярослав оставил их в покое. Видимо, считал, что они обзавелись источником в высших политических сферах. Теперь, значит, пошло по-новой.

– Здравствуйте, вы хотели меня видеть? – Лизавета терпеть не могла стандартное «вызывали». Этот глагол пах чиновничьим присутствием и армейской субординацией.

– Присаживайтесь, Елизавета Алексеевна. – Борюсик указал на свободный стул. Главный сидел на своем, председательском месте, в торце широкого и дорогого офисного стола. Справа на приставном столике – компьютер, естественно, «пентиум», хотя вся редакция знала: Борюсик боится техники, как черт ладана и как вампир осинового кола.

«По имени-отчеству обращаются – значит, будет публичная казнь», – подумала Лизавета.

Ярослав сидел сбоку, вальяжно устроившись на стульчике, добротно сработанном фирмой «Раумамебель». Рядом лежал сотовый. В общем, было совершенно ясно, кто здесь на самом деле главный.

– Да, Лизавета, садись, – повторил приглашение Ярослав. Обращение это ничуть не было фамильярным. Они перешли на «ты» год назад, после настойчивых приставаний Ярослава. Он очень убедительно рассказывал, что все «информационщики» всегда общаются на «ты», традиция сия возникла еще во времена царя Гороха, пережила смутные времена царизма и военного коммунизма и не нам ее губить.

– Спасибо. – Лизавета постаралась устроиться на фирменном стульчике как можно удобнее.

– Разговор будет неприятный. – Генеральный продюсер вытащил пачку «Парламента», достал сигарету и закурил. Сигареты эти были самые обыкновенные и отличались от других только ценой.

– Отчего же неприятный?

– Зачем тебе нужен репортаж о страховой медицине? – спросил Ярослав. Главный редактор кивнул, подтверждая вопрос.

«Ах, вот откуда ветер дует!» – Лизавете все стало ясно-понятно. Их генеральный продюсер еще в стародавние времена питал особую слабость к медицине. То ли по причине не слишком крепкого здоровья, то ли потому, что в ту эпоху сия тематика считалась благодатной и безопасной. А может, это дело ему поручили вышестоящие начальники. На студии уже лет пятнадцать ходили слухи, что Ярослав или при погонах, или только что их снял. Только откуда он узнал, что у Лизаветы запланировано продолжение?

– Это важная тема… – расплывчато сказала она.

Страховой медициной, точнее, Фондом обязательного медицинского страхования Лизавета начала заниматься полгода назад. Через день после того, как первый сюжет вышел в эфир, ей позвонили из газеты «Финансовый Петербург».

«Вы на телевидении первая, кто затронул эту тему. – Девушка на том конце провода явно нервничала. – Вы знаете, что у нашей газеты два иска от этого Фонда?»

«Нет», – осторожно ответила Лизавета.

«Понимаете, там творятся жуткие злоупотребления. Наш городской закон об обязательном медицинском страховании противоречит общероссийскому. Вы затронули только один аспект проблемы. Там крутятся колоссальные деньги!»

Лизаветин репортаж, вышедший в эфир два дня назад, был снят по материалам проверки Счетной палаты Законодательного собрания. Ревизоры обнаружили, что на деньги, выплаченные предприятиями и бюджетом, Фонд построил шикарный офис, обставил его дорогостоящей мебелью. Кроме того, функционеры обзавелись компьютерами и дорогими автомобилями, активно пользовались сотовыми телефонами и прочими благами высокой технологии. При этом катастрофически не хватало денег на операции, медикаменты и прочее. Больницы бедствуют, а чиновники процветают. Лизаветин репортаж был именно об этом.

«Мы уже полгода занимаемся Фондом. Тут возник конфликт интересов», – прерывисто говорила девушка из «Финансового Петербурга».

«Конфликт интересов» – понятие коммерческое. Есть все основания быть осторожной. После этого звонка Зориной показалось, что она разворошила змеиное гнездо. Хотя, когда Лизавета принималась за страховой репортаж, картина выглядела простой и ясной, как сама правда. Злые чинуши против несчастных больных. Все получилось, как теперь принято говорить, сложнее.

Как только Ярослав помянул Фонд обязательного медицинского страхования, Лизавета успокоилась. Материалов о злоупотреблениях было больше, чем достаточно. В эфир попало меньше половины. Причем каждое прошедшее в репортаже слово было подкреплено документами Счетной палаты.

Ярослав повторил вопрос, немного изменив его:

– Объясни, зачем тебе эти медицинские разборки?

Лизавета решила, что ничего не потеряет, если прочитает начальникам небольшую лекцию.

– Как вам должно быть известно, наше здравоохранение находится в критическом состоянии. Социалистическая бесплатная медицина умерла. Ее должна была заменить медицина страховая. Но к денежному делу присосались пиявки, тратившие перечисляемые средства, – Лизавета кашлянула, – скажем так, нерационально.

На Ярослава политинформация не подействовала. За четверть века на студии он выслушал миллион лекций. И за советскую власть и против нее.

– Послушай, там ситуация по-настоящему сложная. Я не думаю, что нам стоит вмешиваться.

– А мы и не вмешиваемся. Мы только отражаем происходящее. Счетная палата…

– Не приплетай Счетную палату! У нее своя задача. И здравоохранение тут ни при чем! Только сейчас назначен новый председатель комитета. Начинаются преобразования. Их работе не стоит мешать. – Ярослав тонко улыбнулся. Борюсик в очередной раз многозначительно кивнул. Лизавета тоже улыбнулась в ответ:

– А мы и не мешаем. Мы хотим помочь.

– Вот помогать как раз и не следует. И вообще, неужели вам не о чем снимать сюжеты? – Это был вопрос «ниже пояса». Ярослав давал понять, что дальнейшие споры бессмысленны.

– Тем много, но здравоохранение одна из самых…

– Тогда пока и снимай другие самые!

– Вот, например, сегодня. – Борюсик поддержал генерального продюсера. – Ты что-то там снимала про терроризм. Тоже важная тема…

Лизавета чуть не застонала от ужаса и отчаяния. Человек работает начальником информации. Она стажировалась в США, Дании, Германии, Великобритании, наконец. Общалась с разноязыкими главными редакторами газет и шеф-редакторами телестудий. Попадались всякие. Педанты, политиканы, пьяницы. Но ни один не мог позволить себе роскошь заявить в конце дня: «Тут у нас что-то про терроризм», – когда речь шла о новости номер один.

Что же у них происходит, в конце-то концов?

С утра Лана Верейская мучается, как бы сюжетом о ядовитом хлебе не вызвать в городе панику, и выдергивает из постели Лизавету, у которой выходной. Лизавета пускается во все тяжкие, разыгрывает специально для полковников круглую дурочку, лишь бы заполучить плохонький, но оригинальный синхрон, копается полдня в архивах, почти опаздывает на свидание, а глубокоуважаемое начальство мямлит «что-то там про терроризм».

Иногда Лизавете казалось, что подведомственную ему программу Борюсик вообще не смотрит. А за сюжетами следит исключительно «по звонкам». Будь то звонки из соседнего корпуса, от руководства компании или из других контор и учреждений. Что можно объяснить этим людям? Лучше ничего и не объяснять.

– Да, про терроризм тоже важно…

– И репортаж про обязательное страхование можно сделать…

– Да, можно… – Лизавета решила поработать нимфой Эхо.

– Но надо как следует подготовиться. А пока не стоит…

– Пока не стоит…

Что ж, если они хотят затянуть у нее на шее петлю запретов, пусть затягивают. Ничего не попишешь. К тому же в ближайшее время у них должен пойти репортаж про гемодиализ, а обязательное медицинское страхование – тема, судя по всему, вечная. Может подождать.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно хмыкнул Ярослав. – Договорились.

Он тут же включил свою ненаглядную трубку цвета бордо. Творение фирмы «Бенефон» откликнулось веселым трезвоном, и Ярослав погрузился в переговоры.

«Даже телефон отключал, очень задела его медицинская темка», – отметила про себя Лизавета.

– Значит, про страхование пока не планируйте, – решил вставить руководящее словечко Борюсик.

Лизавета не стала объяснять главному, что планирование выпуска вообще не входит в сферу ее служебных обязанностей. Это работа ответственного выпускающего редактора. Как ведущий программы, она может придумать тему для корреспондента. Как корреспондент – выполнить задание редактора. Но планы – не по ее части.

– Про страхование ничего не будет. – Лизавета встала. – До свидания.

Начальники не стали ее задерживать. Когда Зорина вышла из кабинета Борюсика, на часах было четверть девятого. Из-за воспитательно-профилактической беседы она не только пропустила собственный репортаж, но и лишилась последней возможности успеть на свидание.

Если Бог решает кого-нибудь наказать, он подсовывает ему дурака начальника или сразу двух дураков – этот неутешительный вывод не помешал Лизавете быстро собраться, выскочить на Каменноостровский и поймать машину. Она опаздывала на сорок минут. «Будем считать, что это пустяк», – решила Лизавета. Во всяком случае, по меркам Интернета, в котором столько времени проводил Сергей Анатольевич Давыдов.

СУД СОЛОМОНА

Кирилл Айдаров просмотрел Лизаветин репортаж от начала до конца и даже пожалел, что не записал его на видео. Обскакать она его, конечно, не обскакала. После брифинга, организованного милицией, Кирилл пошел к Машеньке. Ее словоохотливая мама рассказала ему, как она утром пошла в «Тутти-Фрутти» за рогаликами к завтраку.

– Очередь была небольшая. У них, знаете ли, всегда около десяти очень свежая выпечка. – Оксана Максимовна придвинула блюдечко с вареньем поближе к гостю. – Вы попробуйте, попробуйте. Я сама делала это крыжовенное желе.

Кирилл с удовольствием положил себе и крыжовенного. Вишневое и клубничное он уже попробовал. Журналист Айдаров был сладкоежкой и сибаритом. Причем нисколько этого не стеснялся. Он откровенно наслаждался уютом Машенькиной квартиры и чаепитием, устроенным ее мамой.

Графинчик с самодельной наливкой на столе, крохотные рюмочки, красивый сервиз, печенье в сухарнице, льняные салфетки. Все как в лучших домах Филадельфии и Лондона.

Мама его подружки, черноглазая, пухленькая, с ямочками на щеках, была воплощением семейственности и безмятежности. Кирилл и за Машенькой стал серьезно ухаживать только тогда, когда познакомился с Оксаной Максимовной. Сама девочка, худая и капризная, носившая коротенькие юбчонки и мечтавшая стать не то Комиссаржевской, не то Мишель Пфайфер, казалась совсем другой. Но Кирилл свято верил в народную мудрость, которая гласила: «Хочешь узнать, какой станет твоя суженая через двадцать лет, взгляни на будущую тещу».

Оксана Максимовна была хранительницей домашнего очага. Папа – академик, ученый-физик – вечно торчал на работе или трудился в домашнем кабинете. А вот красивый, хлебосольный дом, всегда пирожки, торты, всегда жаркое, всегда чистота, простор и порядок – это была мама.

Именно такой дом хотел бы иметь Кирилл Айдаров. Ему в этом году исполнилось тридцать три. И он твердо решил жениться. Отчасти потому, что пора становиться солидным. Отчасти потому, что три месяца назад, когда он сидел на собственном, устроенном по-холостяцки в «Интерпосте» дне рождения, его охватила невыразимая тоска.

Застеленный газетой стол, небрежные и неизбежные бутерброды с полукопченой колбасой, шумные, бестолковые тосты, повизгиванье девиц. Как все это ему нравилось пять лет назад! А теперь он чувствовал себя чужим на этом празднике своей персональной жизни. Хотелось комфорта, хотелось ежедневно менять рубашки, хотелось, чтобы кофе подавали в кабинет, и непременно на изящном подносе. Некстати вспомнилась древняя студенческая песенка:

Мне сегодня ровно тридцать два.

У меня лысеет голова, зубы начинают выпадать,

На меня с укором смотрит мать…

Ему уже тридцать три. Зубы в полном порядке. За волосами он тщательно следит, носит аккуратный хвостик. Мать на него с укором не смотрит. Но жениться все равно хочется. Видно, сказывается татарская кровь – сидеть в плюшевом халате, почесывать брюшко и тиранить супругу.

Вот он и зачастил к Машеньке. Оксана Максимовна явно поощряла его. Еще бы, хоть и с хвостиком, но серьезный человек. Профессия престижная, зарабатывает неплохо, не то что голодранцы из Театральной академии. Машенька же вдруг стала холодна. Но Кирилл не переживал. Он знал, что если чего-то хочет, то непременно добьется. Ведь стал же он, парень из Самары, почти столичным журналистом.

– Мы все ждали, когда вынесут рогалики, – продолжала рассказывать Оксана Максимовна. – Потом вдруг появились эти люди. Объявили, что булочная закрывается. А потом даже стали обходить окрестные дома. Представляете – хлеб отбирали. У Павловых из десятой квартиры изъяли буханку «Бородинского». Оказалось, он весь ядовитый какой-то. А такая славная выпечка была. Ни за что больше не буду там покупать!

Кирилл согласно кивнул и опрокинул в себя очередную рюмку вишневки.

– Очень вкусно!

– Это рецепт еще моей бабушки. Но, Кирилл, что же делается-то, а? Теперь и в булочную сходить страшно! Это как – диверсия или вредительство? – Машенькина мама очаровательно всплеснула руками.

– Скорее всего, террористический акт, – солидно произнес Кирилл.

– В булочной?! Кошмар! Жизнь стала кошмаром! Вернется Николай Николаевич, я ему непременно расскажу. – Кстати, еще одним доводом в пользу Машенькиной кандидатуры был тот факт, что в этой семье жена называла мужа по имени-отчеству.

Кирилл посмотрел на висевшие в гостиной старинные часы с боем: половина шестого. После брифинга он уже продиктовал промежуточной материал. Теперь пора ехать в редакцию верстать итоговую статью.

– Засиделся я у вас, а мне давно пора на работу. Москва ждет репортаж. – Кирилл с явной неохотой встал. – Уж больно хорошо у вас. Если бы не дела…

Он совершенно сознательно соединил Москву с комплиментом. Пусть знают, что персона важная, и пусть пригласят приходить еще. Журналист Айдаров своего добился. Когда он в прихожей поцеловал руку Оксаны Максимовны, а потом приложился и к Машенькиной лапке, предполагаемая теща сказала:

– Что-то вы редко у нас бываете. Заходите, заодно расскажете, чем кончилась вся эта история.

В итоговый репортаж Кирилл впихнул и хлеб, изъятый у несчастных Павловых, и выставленную из магазина «Тутти-Фрутти» очередь, и описание владелицы булочной. Получилось нечто душераздирающее и предостерегающее.

Айдаров проглядел, что написали по этому поводу другие агентства. У них получилось сухо и сжато. То-то, там-то, ведется следствие, подробности письмом…

Потом посмотрел, что сделали на телевидении. У Зориной было не так, как у него. Она не располагала агентами среди постоянных клиентов булочной, зато сильно украсила свое творение импортными аналогиями. Что ж тут скажешь – молодец. Айдаров вздохнул. Впрочем, у него тоже хорошо получилось, а опыт телевизионных товарищей он еще использует. После того как Кирилл отправил материал, ему позвонили из центрального офиса и сообщили, что завтра планируют продолжить тему, поэтому от него ждут более развернутого интервью с хозяйкой заведения и, по возможности, комментарий компетентных органов.

Завтра – это завтра, но уже сейчас стоит подготовиться. Раз Москва так заинтересовалась материалом, который упал ему как снег на голову, следует отработать на полную катушку. Это ему зачтется.

Несмотря на поздний час, Айдаров принялся обзванивать знакомых. Кирилл знал, что добиться комментариев от РУБОПа или ФСБ будет не просто трудно, а очень трудно. Они постараются отделаться общими фразами, вроде тех, что уже прозвучали на брифинге. У них есть универсальная волшебная отмазка: мол, ничего не скажем в интересах следствия. Значит, надо искать неформальные выходы на экспертизу или на низы.

Найти и вызвать на разговор ледяную мадам Арциеву будет еще труднее. Кирилл принялся копаться в своих записных книжках, обычной и электронной. Потом выписал десять фамилий и повис на телефоне.

Тотальный обзвон оказался результативным. Правда, Кирилл не сумел дозвониться до Лизаветы – со студии она ушла, а домой еще не явилась. Зато через одну подружку, трудившуюся в самой желтой городской газете, он зацепил человечка в Региональном управлении по борьбе с организованной преступностью. Их общий однокашник, вместе учились на журналистике. А теперь тот работал в пресс-службе РУБОПа. Это было неслыханное везение. Ритка продиктовала ему телефон, Айдаров немедленно позвонил, застал Эдика Туманова на работе и предложил встретиться. Особо дружны они не были. Туманов колебался, ссылался на семейные обстоятельства, но потом уступил.

– Через пятнадцать минут я у тебя, на Чайковского, – решительно заявил Айдаров и принялся звонить директору отделения, чтобы тот разрешил потратить определенную сумму на представительство. «Интерпост» был фирмой частной и новой, работал по западным образцам, и там, в отличие от бывших советских газет и журналов, создали рептильный фонд: так, по-старинному, называли в агентстве специальные денюжки, которые тратились на оплату информации и содержание постоянных агентов – поставщиков секретных сведений… Шеф разрешил взять сотню баксов, и Кирилл помчался на Чайковского.

Офис «Интерпоста» находился недалеко от Литейного, так что Кирилл на встречу успел. Даже пришлось подождать. Он поставил свою темно-синюю «восьмерку» напротив входа в РУБОП и настроился на «Эльдорадио». Автомобиль заполнился низким баритоном Михаила Круга, страдавшего о бедах во «Владимирском централе».

Эдик появился минут через десять.

– Привет! – Кирилл выскочил ему навстречу. – Ну, ты совсем не изменился! – воскликнул он и слегка замялся.

Эдика Туманова Айдаров знал плохо. Тот почти не жил в общежитии. Богатенький Буратинка из Махачкалы, армянин с русскообразной фамилией, он почти все время учебы снимал квартиру. Впрочем, воспоминания об экзаменах и зачетах, рассказы о том, как и где устроились однокурсники, помогли рассеять неловкость.

Через пятнадцать минут они уже сидели в армянском кафе «Эребуни», которое показал Туманов и в котором его хорошо знали. На столике стояла бутылка настоящего армянского коньяка, блюдо с лавашом, а на кухне специально для дорогих гостей готовили настоящий кебаб. Гости, приняв по рюмке, весело болтали.

– Ритка? О, Ритка в порядке. Замужем за каким-то банкиром. Работает для души. Зато все про всех знает. Это она мне твой телефон дала.

– А Сергей?

– Ковалев? Пропал куда-то…

– Лешку Бондаренко ранили в Чечне, под Ведено. По-моему, сам подставился. Полез куда не надо. Он же в Москве, в каком-то еженедельнике… Его то и дело в «горячие точки» посылали. А ты где работал до РУБОПа?

– Так, по-разному… Потом в пресс-службе ГУВД, – сдержанно улыбнулся Эдик. Отщипнул от пресной лепешки кусочек и принялся тщательно его пережевывать. Сероглазый и рыжеватый, он никак не походил на «лицо кавказской национальности». Туманов был на их курсе чужим, ни с кем не ссорился, ни с кем не сближался, в пьянках участвовал редко, романов с девушками не заводил. Учился не плохо и не хорошо, стипендия его не волновала, денег у сына махачкалинского врача-гинеколога было много. Поговаривали, что этот самый гинеколог еще лет двадцать назад самостоятельно разработал технологию и делал операции по восстановлению девственности. Учитывая тамошних темпераментных дам и тамошние строгие нравы, предприятие несомненно процветало.

– В РУБОП-то как попал? – гнул свою линию Кирилл.

– Пригласили… – туманно ответил Туманов. – А что наша звезда? Андрей Говоров?

Эдик явно не хотел говорить о себе.

– Какое-то агентство расследований учредил. Говорят, они там шантажом занимаются. – Айдаров решил не давить и начал пространно рассказывать о деятельности их самого шумного однокурсника. Андрей еще на первом курсе держался так, словно у него весь мир в кармане. Слог у него был неважнецкий, но почему-то все были уверены, что он пойдет далеко и взлетит высоко. Наверное, из-за успешно организованной саморекламы.

Айдаров знал: сам себя не похвалишь – никто не похвалит, но хвастовство Говорова его всегда бесило. А теперь, когда тот открыто и нахально процветал, разъезжал по городу на черном шестисотом «Мерседесе» и частенько кутил в «Гранд-отеле» с красивыми телками, он бесился еще больше. Главное, что никто никогда не читал статей, написанных Говоровым. Писать он, видимо, так и не научился.

– Он, я слышал, с авторитетами дружит. Кто-то ему сливает оперативную информацию, а он готовит материальчики и показывает героям: мол, решайте сами, печатать или не печатать. Хороший бизнес.

Туманов промолчал.

– Давай еще по одной. – Кирилл наполнил рюмки. Что-то этот Туманов больно угрюмый. А встретиться согласился. Надо поддать в общение тепла.

– Ты как? Не женился?

– Женился…

– Я тоже подумываю. Пора, пора остепениться, за тридцатник уже. Пора вить гнездо. А как с финансами?

– Мы на федеральной службе…

– Да, там не густо… А халтуры?

Вообще говоря, Туманов был одет явно не на федеральную зарплату. Сколько у них в пресс-службе РУБОПа могут платить? Тысячи полторы-две? Откуда тогда джинсы от Версаче, кожаные мяконькие ботиночки, шелковые носочки? Эдик был одет дороже и элегантнее, чем Айдаров, хотя Кирилл любил хорошие вещи и на себя денег не жалел. Но спросить об этом впрямую – непозволительная глупость.

– Да, разметала нас всех судьба, редко встречаемся… – ушел от ответа Туманов.

Официант принес долгожданный кебаб, и разговор на время увял. Готовили в «Эребуни» замечательно. И порции хорошие, не жалеют продуктов. Приличное заведение, хотя интерьер более чем скромный. Голые крашеные стены, пластиковые столы и кресла. Не люкс.

– Ох, благодать! – Кирилл раскинулся на пластиковом креслице. Пластик был жидковат для его внушительной комплекции. – Грешным делом люблю хорошо покушать. Особенно после трудного рабочего дня… Я же сегодня с вашим полковником беседовал. Ну, по этому делу в булочной. Они нам в «Интерпост» позвонили. Ужасная история. Ты думаешь, чеченцы?

– Не исключено… – Эдик опять отреагировал сдержанно. Ничем его не проймешь! Тогда Айдаров решил играть в открытую.

– Не знаю, как и быть. Мне тут Москва заказала подробности. Какой яд, сколько подозреваемых. А у вас молчат, как в рот воды набрали… Вот и ты молчишь. – Кирилл решил добавить чуть-чуть обидчивости.

– А что говорить? Яд самый примитивный, цианид. В аптеке его не купишь. Но и никакой экзотики. Стандартный препарат, так что след не возьмешь.

– А этот ваш полковник Бойко, он толковый?

– Я ж при погонах. У меня четыре маленькие звезды, у него три большие. Он по субординации толковый. – Эдик дал понять, что обсуждать начальство не намерен.

– Ладно, давай еще выпьем, отличный коньяк. Не хуже, чем в «Гранд-отеле».

– Не знаю, не пробовал, – как-то очень поспешно откликнулся Туманов. Но рюмку допил. Кирилл тут же налил по-новой.

– Слушай, а ты мне встречу с кем-нибудь из следственной группы не можешь организовать? Век не забуду!

– Можно попробовать. – Эдик пожал плечами. – Но обещать не могу…

– Тогда я тебе завтра утречком позвоню, часиков этак в одиннадцать. – Кирилл знал, что к этому времени Москва наверняка сформулирует задание. – Я звякну по служебному, но на всякий пожарный дай-ка домашний.

– Домашний мне сейчас отключили. А по служебному – конечно, звони. Но интервью все же не обещаю.

– Твой отец-то сейчас где? В Ереван не вернулся? – Журналист Айдаров, получив часть желаемого, решил перейти к темам, приятным для собеседника. Однако Эдик опять напрягся:

– Нет.

– Как можно жить сейчас в Дагестане – не представляю. После всех этих событий, после чеченской войны…

– Да, трудно там…

Не выходил у них с Тумановым общечеловеческий разговор. Ну, никак не выходил. Придется совсем нейтральные темы выбирать.

– Хорошо здесь, уютно. – Айдаров огляделся. Уютом от пластмассы и голых стен даже не пахло. – Атмосфера хорошая. Ты давно это заведение обнаружил?

– От работы близко.

Коньяк заканчивался.

– Ну что, кофе?

Эдик подозвал официанта. За кофе они снова говорили об однокурсниках. Кто, где, когда. Вспоминали поездки в колхоз и в стройотряд, экзаменационные хитрости и преподавателей. Туманов несколько оживился. Простились они вполне дружески.

– Тебя подвезти?

– Поедешь под газом?

– Да чего там, сто грамм. Для моей комплекции – не доза.

– Нет, я тачку поймаю…

– Тогда до завтра!

– Пока!

Кирилл ехал домой и удивлялся. Странный парень этот Туманов. Вел себя словно шпион, который не уверен в собственной легенде и потому старается быть предельно осторожным. Молчит. Таится. Впрочем, Бог ему судья, лишь бы помог.

До дома журналист Айдаров добрался благополучно и так же благополучно лег спать. Надо отдохнуть, завтра трудный день.

ОН НЕ ПРИДЕТ, ОН ОЧЕНЬ ЗАНЯТ

Без четверти девять Лизавета вошла в «Асторию». Швейцар в замысловатой шляпе и ливрее вежливо придержал дверь, но никаких вопросов не задал. Прошли времена, когда каждую входящую в гостиницу даму принимали за работницу койки и презерватива и либо не пускали, либо старались слупить побольше денег. За вход, за столик в ресторане, за любой чих. Теперь – демократия, свобода. По крайней мере, свобода входить в четырехзвездочный отель в любой час дня или ночи. Хотя не исключено, что и сегодня представительниц древнейшей профессии обирают, а Лизавету не тронули только потому, что швейцар опытный гусь и навскидку отличает профессионалку от гостьи. Или же в рыжеволосой, скромного облика девушке узнал звезду экрана.

Скромность облика объяснялась выбранным Лизаветой стилем, который назывался «девушка в моем костюме». Серый брючный костюм был сшит для женщины, но так, чтобы казалось, будто она взяла его у приятеля пофорсить.

Лизавета купила этот костюм в лондонском «Баркерзе». Он стоил дороже, чем она могла себе позволить, но ей понравился стиль. И она решила его примерить – просто так, чтобы понять, идут ей такие вещи или нет, – а уж потом подыскать нечто подобное в универмаге подешевле. Все же «Баркерз» – это для верхнего слоя среднего класса.

Едва Лизавета надела пиджак, как продавщица принялась охать и восторгаться:

– На вас сшит, точно! Вы первая у нас такая – только примерили, и сразу тип-топ.

Они, конечно, обязаны восторгаться по службе. Покупательницы в «Баркерзе» капризные, избалованные. Но Лизавета и без кудахтанья продавщицы видела, что вещь для нее.

Ей всегда было достаточно просто покупать готовые вещи. Высоким и стройным все идет, если, конечно, есть одежда подходящего роста. В свое время в СССР на швейных фабриках были довольно суровые представления о женских фигурах. Считалось, что если женщина высокая, то непременно толстая, а если ростом метр пятьдесят, то может быть и худенькой. Лизавете с ее метром семьюдесятью и сорок четвертым размером подыскать что-либо было нелегко. Но те проклятые времена канули в Лету.

Она еще раз критически осмотрела себя в зеркале – удобно примерять одежду не в узенькой кабинке за занавеской, а в просторной комнате. Вот ведь умеют капиталисты ухаживать за клиентом. У нас отечественные капиталисты тоже пооткрывали «бутики» для толстосумов. Цены там круче, чем в «Баркерзе», а примерочные все равно напоминают канцелярские шкафы.

– Брюки, кажется, коротковаты. – Лизавета встала на цыпочки.

Продавщица стремительно нагнулась и посмотрела подшивку.

– Можно удлинить.

– Я еще не знаю, буду ли покупать. Все-таки двести тридцать фунтов…

– Сейчас позову управляющего. Для леди мы можем сделать скидку.

Продавщица убежала. Через минуту явился управляющий. Благообразного вида седой джентльмен в синем блейзере с золотыми пуговицами и черных брюках с кинжальными стрелками. Он окинул критическим взглядом сначала Лизавету, а потом ее развешанную на крючках одежду и валявшиеся рядом туфельки. Вероятно, решал, достойна ли она носить одежду из «Баркерза». Завершив осмотр, управляющий откашлялся, поздоровался и спросил:

– Вы у нас первый раз покупаете?

Видимо, у них постоянным клиентам положены льготы.

– Я вообще первый раз в Лондоне. Я журналист из России.

– Русская? – Седые брови джентльмена поползли вверх. Наверное, управляющий вспоминал ставшие уже стандартными легенды о новых русских, разбрасывающих стодолларовые купюры.

«Не видать мне скидки, как шведам Полтавы. Может, это и к лучшему, найду что-нибудь не такое дорогое». Лизавета принялась решительно расстегивать пиджак.

– Костюм действительно к лицу и фигуре мадам. Его многие примеряли, но… До Рождества, конечно, далеко, однако осень на исходе, и, пожалуй, я могу уступить… Тридцать процентов… Даже тридцать пять… Скажем, сто шестьдесят фунтов…

Лизавета еще раз глянула в зеркало. Гулять так гулять!

– Хорошо, только, если можно, удлините брюки.

– Пожалуйста.

Работать в «Баркерзе» умели. В половине восьмого вечера у них где-то сидел портной, и, пока Лизавета ходила к кассе, продавщица все устроила.

Сергей ждал ее у входа в универмаг.

– Я думал, что тебя опять забрали в полицию.

– Нет, просто я купила костюм. Жутко дорогой. Если бы этот напыщенный управляющий знал, что я зарабатываю четыреста долларов в месяц, он выгнал бы меня, как самозванку. Или вызвал бы службу охраны…

– Им не важно, сколько ты зарабатываешь, их интересует только, сколько ты можешь потратить!

– Я теперь должна экономить даже на еде.

– Значит, идем в тайский ресторан. Я знаю один неподалеку. Отмечать покупку. Не скажу, что ресторан дешевый. Но… будь моей гостьей!

Господи, сколько у нее теперь общих с Сергеем воспоминаний! Лизавета остановилась у стойки портье:

– У вас должно быть письмо для Елизаветы Зориной.

Девушка с хорошей прической и лицом несообразительной мышки лениво посмотрела на нее, потом покопалась в ящичках и протянула конверт.

Все правильно. Сергей, презиравший русские линии связи и особенности русского национального сервиса, подстраховался. Оставил ей записку на входе. Всего шесть слов:

«Тоскующий романтик и ужин ждут Вас!»

– Номер триста сорок два?

– Ключ не сдавали, – оглянулась Мышка.

– Спасибо.

Лизавета двинулась в сторону лифта.

Интересно, что он придумал к ужину? В том, что Сергей Анатольевич Давыдов что-нибудь да придумал, она ни секунды не сомневалась.

Лизавета шла по длинному гостиничному коридору и вспоминала митинги в защиту «Англетера». Заря перестройки. Чуть ли не первый совместный с финнами проект. Реконструкция «Астории» и «Англетера». Страсти бушевали нешуточные. Кричали в мегафоны литературоведы-любители. Толкались энтузиасты митингового дела. Учителя-активисты выводили школьников на Исаакиевскую площадь. Все беспокоились о том, куда денется мемориальный гвоздь, о который споткнулся белокурый великий поэт. Митингующие бушевали так, словно Есенин никогда не был полузапрещенным поэтом, словно все шестьдесят лет после его смерти вызолоченный гвоздь в номере «Англетера» был объектом общегосударственного масштаба. Старое здание все равно снесли. Построили новое. Точно такое же, по прежнему проекту. «Астория» стала одним из лучших отелей Петербурга. Митинговавшие литературоведы забыли о поражении и ушли в политику. Правда, и там они остались любителями – любителями гнать гнилую волну.

Лизавета остановилась у триста сорок второго номера. Дверь приоткрыта. Она осторожно заглянула. Полумрак. Изящный бело-золотой интерьер. В центре гостиной – стол, накрытый на две персоны. Два коктейля. Судя по плавающим в бокалах оливкам – излюбленный давыдовский «сухой мартини». В ведерке шампанское. Икра на черном поджаренном хлебе. Дыня. Креветки. И никого нет. Любопытно.

Лизавета минутку поразмышляла, дошла до дверей, ведущих в спальню, прислушалась, зашла и туда – опять никого. В прятки Сергей Анатольевич с ней еще не играл. Но прятки так прятки. Лизавета вернулась в гостиную, удобно устроилась в бело-золотом, сделанном под «Гамбса», полукресле и придвинула к себе бокал.

Психологи утверждают, что они открыли нового человека, который идет на смену «человеку разумному». Приручивший огонь «гомо сапиенс» десятки тысяч лет занимался серьезной и унылой работой. Пахал, сеял, укрощал лошадей, изобретал колесо и придумывал, как выдолбить дерево так, чтобы оно стало плавучим. Потом совершенствовал карету, извлекал энергию из пара, расщеплял атом и, наконец, дошел до логической точки. Создал искусственный интеллект – мыслящую машину. Больше делать вроде бы нечего, следовательно, нет смысла быть разумным. Пришла новая пора, на смену человеку разумному приходит человек играющий. Сейчас «хомо сапиенс» и «хомо луденс» сосуществуют, как некогда сосуществовали неандертальцы и предки «разумных». «Играющих» пока немного. Но за ними будущее.

В том, что Сергей Анатольевич Давыдов игрок, Лизавета убедилась в вечер знакомства.

Двух очевидцев перестрелки доставили в полицейский участок. Не в тот, где она только что знакомилась с работой лондонской полиции, а в соседний – точную копию участка, где работали Джимми и Уолтер.

Всю дорогу новый знакомый молчал. Только один раз разлепил губы:

– Мы не знакомы. Здесь оказались случайно. В остальном постарайтесь быть правдивой.

Лизавета, оглушенная перестрелкой, молчала. Когда люди в масках ворвались в мирный ресторанчик, она не успела испугаться, а в полицейской машине ее начало трясти.

Лондонской полиции все-таки не откажешь в вежливости. Объективно говоря, у них не было никаких оснований выпендриваться, ведь Лизавета теперь предстала перед ними уже не иностранной гостьей, а свидетельницей преступления. Причем свидетельницей крайне подозрительной. У двух убитых обнаружились российские паспорта. У двух свидетелей тоже. Больше посетителей не было. Налицо разборки в среде русской мафии. Тем не менее все разговаривали с Лизаветой предельно учтиво, а когда она предъявила клубную карточку и пропуск в штаб-квартиру Би-би-си, даже предложили кофе.

Допрашивали ее в специально оборудованной комнате. Буквально час назад ей показывали и объясняли, как в таких комнатах устанавливают аппаратуру для видео – и аудиозаписи. Аппаратура дорогая, а потому подобных комнат обычно немного, одна или две – для особо важных допросов.

Впрочем, Лизавета и без дополнительной, столь недавно полученной информации понимала, что в Лондоне стреляют нечасто. Значит, дело серьезное.

Напротив нее сидел очень похожий на Уолтера парень с усталыми глазами. Он был не в форме, а в штатском. Парень представился в самом начале разговора, но Лизавета не запомнила ни имени, ни звания, да и не разбиралась она в полицейской иерархии, но раз в штатском – значит, не обычный патрульный. Кажется, он назвался инспектором. На место происшествия приехали люди в форме. А этого парня, наверное, выдернули прямо из постели. Пока Лизавета растолковывала, как и почему она оказалась в ресторане рядом с метро, он выхлебал три стаканчика кофе. И ей настойчиво подливал.

– То есть вы были на экскурсии, потом пошли перекусить, а затем началась стрельба? – Инспектор поморгал и снова потянулся за термосом.

Лизавета и так чувствовала себя идиоткой, а когда инспектор коротко пересказал ее показания, поняла, что поверить ей может только имбецил. Но такие в лондонской полиции, скорее всего, не служат.

– В общем, да.

– Насчет посещения соседнего участка мы проверим. – Парень, похожий на Уолтера, чуть прикрыл глаза: мол, подумай, милая…

– Вообще говоря, я должна была возвращаться позже. Просто из-за налета на винный магазин мои провожатые прекратили патрулирование…

– Да, сейчас…

Инспектор встал и вышел. Покопавшись в сумочке, Лизавета нашла сигареты. Надо успокоиться. Щелкнуть зажигалкой она не успела. Полицейский вернулся.

– Вы знаете, как звали других посетителей этого ресторана?

– Я же сказала, что нет. Мы сидели в разных местах. – Что-то она совсем поглупела, несет явную ересь, мало ли кто где сидел, будто знакомые всегда и непременно садятся за один столик.

– Я поняла, что этот парень русский, только когда он закричал «ложись».

– По-русски?

– Да.

– Почему? – резонный вопрос полицейского показался Лизавете провокационным. Прежде чем ответить, она помолчала.

– Может, от волнения?

– А он впечатлительный человек?

Точно, инспектор ее ловит.

– Я думаю, автоматная пальба на каждого произведет впечатление. – Лизавета поискала глазами пепельницу. Полицейский заметил это и протянул пустой стаканчик из-под кофе.

– Спасибо.

– А тех двоих вы тоже не знали?

– Нет, я ведь уже сказала. Я зашла туда случайно. Перекусить. Можете перемотать пленку и послушать.

Серые, круглые глаза полицейского сделались еще круглее.

– С чего вы взяли, что идет запись? Вам уже приходилось отвечать на такого рода вопросы?

– Это даже не смешно. – Не успев погасить сигарету, Лизавета достала новую. – Мне три часа назад подробно рассказали о методах вашей работы. Я даже посидела на месте допрашиваемого, а мой коллега включал кнопку «запись». При других обстоятельствах в вашу полицию я не попадала. Можете проверить по своим хваленым компьютерам.

– И вы не знали, что они русские?

– Нет.

– Хорошо. И ваш товарищ не знал?

– Какой товарищ? – Лизавета вспомнила фразу банковского клерка: «Как мы объясним, почему все посетители здесь с русскими паспортами?»

– Ваш знакомый по ресторану.

– Я даже не знаю, как зовут этого человека. Так что знакомым его можно назвать с большой натяжкой.

– Хорошо, этот «незнакомый», – полицейский голосом дал понять, что не верит ей ни на грош, – тоже не знал, что они из России?

– Странный вы человек. Если я не имею о нем ни малейшего представления, то откуда мне знать, что ему известно, а что нет!

– Логично. – Инспектор помолчал. – А фамилии Дагаев и Расулов вам ничего не говорят?

– Ну, как вам сказать… – Лизавете растерялась. – Это, если можно так выразиться, русские мусульманские фамилии. Или просто русские…

– И больше ничего? У убитых найдены паспорта Российской Федерации. – Полицейский скосил глаза на лежавшую перед ним бумажку. – Один на имя Лемы Абдуллаевича Дагаева, второй на имя Умара Расуевича Расулова. И еще они были вооружены. Два пистолета, «магнумы» сорок пятого калибра. Мощное оружие, не правда ли, леди?

Лизавета затолкала в стаканчик второй окурок и подавила в себе острое желание немедленно зажечь третью сигарету.

– Я в оружии не очень разбираюсь. А этих людей в ресторане вообще приняла за пакистанцев.

– Но у них ведь не пакистанские имена, не так ли, леди? – В предыдущем полицейском участке Лизавету тоже непрестанно именовали леди, но там это не раздражало и не пугало.

– Нет, не пакистанские. Я же сказала, я их не знаю. – Впрочем, фамилия Дагаев показалась Лизавете знакомой. То ли в газетах попадалась, то ли в «тассовках». Лема… Наверняка чеченец или ингуш. Пусть сами разбираются. О своих догадках она будет молчать.

– В Великобритании ношение оружия запрещено законом. – Инспектор посмотрел так, будто это из ее сумочки извлекли «магнумы».

– Я оружие не ношу. Кстати, на том участке мы проходили через подкову. А что касается оружия у всех прочих – это ваша проблема, сэр.

Совершенно неожиданно полицейский весело прыснул. Попробовал сдержаться, не сумел и весело расхохотался. Кажется, смех помог ему окончательно разогнать сон. Он уже не был таким хмурым и мрачным.

– Верно, это наши проблемы из вашей страны. – У инспектора даже голос изменился. Стал мягче. Лизавета тоже улыбнулась. По большому счету этот полицейский не виноват, что она решила хлебнуть ночной жизни в незнакомом районе и нарвалась на перестрелку.

– Не я выдавала им визу. И не у меня они покупали оружие. И не на моей территории шляются люди с автоматами.

– Тоже верно. Но вы один из двух свидетелей. И почему-то не хотите нам помочь…

Ой, какой он стал ласковый. И глаза добрые-предобрые. Ладно, она тоже не будет злиться.

– Я помогаю чем могу. Проверьте, то, что я рассказала, – чистая правда. Вы думаете, что я оказалась в этом ресторане не случайно? Что все было спланировано? Но судите сами. Я не могла так точно рассчитать время и не знала, во сколько будет налет на винную лавку, сколько времени еще проведу в участке ваших соседей. Я даже не знала, к какой станции метро они меня повезут!

– Это вы так говорите! – махнул рукой инспектор.

– Проверьте у них! – Лизавета все же схватила третью сигарету. Очень сложно доказывать, что ты не верблюд, особенно если у тебя за спиной горб в виде двух трупов и подозрительного скопления россиян в заштатном лондонском ресторанчике.

Резко зазвонил телефон. Лизавета даже вздрогнула. Полицейский внимательно выслушал невидимого собеседника, задал несколько коротких вопросов и положил трубку. Потом долго и задумчиво смотрел на Лизавету – видимо, проверял взглядом.

– Соседи подтвердили ваши слова, – наконец сказал он. – Так что вы свободны. Только придется подождать, пока подготовят протокол. А потом мы отвезем вас в гостиницу.

– Можно просто до метро, – хмыкнула Лизавета.

– Метро уже закрыто.

Ждать пришлось долго. На этот раз ей не разрешили беспрепятственно шляться по полицейским помещениям. Отвели в отдельную комнату – хорошо, что не в камеру, – дверь не заперли, но караульного поставили. Предложили бутерброды. Лизавета отказалась:

– Спасибо, я уже поужинала.

Через полтора часа все тот же полицейский принес ей на подпись ее собственные показания. Он опять был сонный и злой.

– Через несколько минут придет машина.

– Лучше вызовите мне такси.

– Как хотите, леди. Сейчас я распоряжусь. – Он обернулся к охраннику и отдал указание. – А пока можно я задам вам еще один вопрос, без протокола?

– Ладно. И я потом тоже!

– Идет. Тогда вот что. – Инспектор на секунду замялся. – Почему вы пошли в ресторан, хотя вас предупредили, что лучше никуда не заходить? Вам же Питерсон сказал, что район небезопасный.

Лизавета не знала, как звали патрульного, который ее подвозил. Значит, Питерсон.

– Он не предупредил, что настолько небезопасный. Меня подвело любопытство. Я решила посмотреть, как выглядят рестораны в далеких от центра местах.

– Что ж, любопытство уголовно не наказуемо…

– В отличие от ношения оружия? Для вас эта перестрелка – эпохальное событие? Вы удивились, что они вооружены?

– Это ваш вопрос? – Инспектор вздернул брови. – В Британии за пистолет в кармане можно получить срок. Поэтому люди стараются не лезть на рожон.

– В России тоже за ствол срок светит. Поэтому наши носят в одном кармане пистолет, а в другом заявление: мол, только что нашел, несу сдавать в полицию. Тех, кто случайно нашел, вы же не сажаете?

– Нет. – Инспектор стал еще серьезнее.

– И тех, кто идет сдавать, тоже! Значит, можно носить оружие без опаски, сэр!

– Верно, – покачал головой англичанин. – Не рассказывайте нашим, леди!

– Я думаю, они и без моего содействия найдут, у кого перенять ценный опыт.

Охранник сообщил, что такси ждет. Лизавету бережно усадили в машину.

До отеля она добралась около четырех утра. А вставать и плестись на очередные дебаты с коллегами надо было в девять.

На следующее утро, не выспавшаяся, с полузакрытыми глазами, Лизавета шагала к станции метро. Неожиданно ей преградил дорогу неведомый нахал.

В Лондоне это редкость. Там люди в толпе обычно вежливы и предупредительны. Не поднимая глаз, Лизавета попыталась обойти его с одной стороны, с другой. Нахал упорствовал. Тогда она проснулась и решила объяснить этому типу, что знакомства на улице в ее планы не входят. Особенно сегодня утром.

– Все-таки правду говорят, что девичья память коротка. Не далее как вчера я своим телом заслонял вас от пуль, а сегодня вы меня и знать не желаете!

Перед ней стоял давешний парень из ресторана. Только на этот раз он был не в костюме и галстуке, а в джинсах и шелковом джемпере. И совсем не походил на банковского клерка. В голливудских фильмах так выглядят веселые и благородные авантюристы.

– Как вы меня нашли?

– Лондон город маленький, – рассмеялся он. – Маленький и тесный. Куда вы идете? Давайте подвезу!

Так она познакомились с Сергеем Давыдовым.

Лизавета не заметила, как приговорила оба приготовленных коктейля и съела тосты с икрой. Она была по-настоящему голодна. Съемки, монтаж, разборки с руководством. Времени пообедать попросту не было. А на часах уже без четверти десять. Она ждет час! Куда же запропастился ее кавалер из номера триста сорок два? Ключи он не сдал. Или замыслил что-то невероятное, или с ним что-то приключилось? А может, проверяет ее на добрый нрав?

Как – то, во время первого или второго свидания, Сергей сказал ей, что проверить, хороший или нет характер у женщины, можно только одним способом. Надо заставить ее ждать в общественном месте. И если она, протомившаяся на публике в одиночестве, встретит тебя шуткой, а не проклятиями и руганью, значит, с ней можно иметь дело.

Но здесь зрителей нет.

Лизавета посмотрела на часы и решительно придвинула к себе салат из креветок. Голодать она, во всяком случае, не обязана. Может, вызвать официанта и попросить откупорить шампанское? Впрочем, обойдется и без обслуги. Не белоручка. Салат был очень вкусным. Жаль, Сергею не достанется. Она съела обе порции. Теперь Лизавета была сыта. А времени – начало одиннадцатого. Пора и честь знать. Ладно, она ждет еще пятнадцать минут и уходит.

Лизавета уже сочиняла веселую записочку насчет того, что ужин был, а с романтиками в конце двадцатого века напряженка, но она не в претензии, дефицит есть дефицит, как зазвонил телефон. Он звонил и до этого. Несколько раз. Но Лизавета не брала трубку. Зачем? Чтобы голоском вежливой секретарши проворковать: «А Сергей Анатольевич вышел»? Телефон замолчал и принялся мигать. Значит, оставили сообщение на автоответчике. У автоответчика есть одно прелестное качество: он с тобой говорит, а ответа не требует. Лизавета быстренько нашла папку гостиничной мудрости, где бесталанным гостям растолковывают, как пользоваться прачечной, как позвонить портье и как включить автоответчик. Нажала требуемую комбинацию кнопок.

– Значит, ты в номере? Тогда жди! Мы слов на ветер не бросаем! – прокричала послушная телефонная машина. Голос не Сергея. И вообще неприятный. Лизавета вдруг вспомнила – Сергей как-то невзначай бросил, что на родину ему не хочется и вряд ли он туда поедет. Это когда они встречали Новый год в Будапеште. В январе не хотелось, а сейчас приехал. Неожиданно. И такой странный звонок. С явной угрозой. Лизавета встала и осторожно подошла к выходу: вроде тихо, можно уходить. Она слегка приоткрыла дверь, высунула нос. Тихо.

Лизавета бросилась почему-то не к лифту, а к лестнице. Почему? Она не знала и никому не смогла бы объяснить. Точно так же она не смогла бы объяснить, почему ее вдруг охватила паника, чего она испугалась. Текст-то был самый безобидный. Может быть, кто-то обещал Сергею бутылку коньяка и слов на ветер не бросает? А она бросилась бежать, как угорелая кошка.

Только в вестибюле Лизавета немного отдышалась и даже взяла себя в руки. За стойкой портье стояла уже не мышка, а, скорее, кошка. Черноволосая девица с раскосыми, обведенными зеленой тушью глазами.

– Номер триста сорок два? – спросила ее издалека Лизавета.

– Ключ не сдал. – «Кошка» даже не обернулась. Значит, кто-то уже спрашивал ее об этом постояльце.

Лизавета быстро, но стараясь не бежать, добралась до выхода из «Астории». Гостиничные такси – к черту. Направо, еще раз направо. На Большой Морской полно машин, которые нравятся ей гораздо больше.

Таксист попался болтливый. Но он вполне устраивал самого себя в качестве собеседника. Сам спрашивал, сам отвечал, а Лизавета тем временем думала, каким ветром и куда унесло ее одинокого романтика.

ПОКУДА КРОВЬ НЕ ПРОЛИЛАСЬ

Кавалергарда век не долог, и потому так сладок он…

Трубит труба, откинут полог, и где-то слышен сабель звон…

Серега лежал на низком топчане и тихонечко напевал. Скучно и делать нечего. Надо себя развлекать. Вообще-то хозяин о них позаботился – тут на чердаке и гири есть, и два тренажера. Но не будешь же качаться с утра до вечера, а выйти нельзя. Хозяин положил их на матрасы.

Точнее, хозяин привел их сюда и велел никуда не выходить. Выражение «залечь на матрасы» Серега вычитал в книжке про мафию. Там, когда вспыхивала межклановая война и начинали свистеть пули, боссы, чтобы спасти людей, прятали их на разных конспиративных квартирах. Серега книжку читал давно, еще в школе, а сейчас вспомнил. И про себя называл их житье на чердаке «лежанием на матрасах».

Не обещайте деве юной любови вечной на земле…

– Слушай, прекрати выть! – подал голос Арслан. Он сидел на табуретке и сторожил микроволновую печку с бутербродами.

– Я не вою, я пою! – лениво откликнулся Серега, не думая прекращать.

Крест деревянный иль чугунный назначен нам

в грядущей мгле…

– Песни у тебя какие-то дурацкие! – не унимался Арслан.

– Это не дурацкая песня, а Окуджава, темнота, – обиделся Серега.

Он любил Окуджаву с детства. Сколько себя помнил, столько и любил. Каждое слово в этих песнях было из другой, не Серегиной жизни. Каждое слово рассказывало о неведомых и больших чувствах. Любовь, верность, надежда. Кавалергарды и комиссары в пыльных шлемах, генералы свиты и виноградная косточка. Сереге, родившемуся и выросшему в унылом шахтерском поселке на Донбассе, нравилось все далекое и красивое.

Он зачитывался Майн Ридом, Вальтером Скоттом, Джеком Лондоном и Стивенсоном. Глотал книги пачками, только чтобы отъехать от действительности. Действительность – это погоня за видаками и пуховиками, которые вдруг стали завозить в обмен на уголь, это разговоры о том, кто, где, когда, с кем и сколько выпил, почему Гришка опять поставил фингал своей жене Люське, и все такое прочее. Ему казались скучными отец, вдруг активно занявшийся профсоюзной работой, и мать, украшавшая свое родовое гнездо чем попало. Мысленно Серега жил в других родовых замках.

Там смелый Айвенго добивался нежной леди Ровены, там отчаянный Квентин Дорвард спасал от злодеев богатую наследницу де Круа, там мудрый Мейлмют Кид знал, как заставить новоиспеченного клондайкского миллионера вернуться к своей жене-индеанке. Там, а не здесь. Здесь – смены в забое, несмываемая угольная пыль под ногтями… И китайская тушенка, гонконгский видеомагнитофон, малайский «Адидас» как символы благополучия.

Поэтому, когда шахту закрыли и выяснилось, что работы для окончившего школу Сереги нет и не предвидится, он обрадовался.

Из дома его отпустили легко. Раз парень так много читает, ему действительно стоит учиться, решили родители. И Серега уехал. Поступал и поступил в петербургский Политех, но сопромат и теплофизика ему тоже не показались. Он по-прежнему читал не учебники, а про «другую жизнь». Книжек стало больше. Переводная литература обрушилась на Серегу, как камнепад. Он понял, что другая жизнь – это не обязательно давно. Другая жизнь есть и сейчас. За три года он проглотил еще сотни четыре книг: про мафию, про Джеймса Бонда, про японских ниндзей… Протащился три курса с троечки на троечку и был отчислен. Домой не хотелось отчаянно. Так Серега оказался на Апраксином рынке, то бишь на Апрашке. Там его и нашел хозяин.

Хозяин тоже был из другой жизни. Молчаливый, сильный, могущественный. Он ездил на красном «Cаабе» с откидным верхом, и он понимал Серегу.

– Будешь мне помогать, – неожиданно сказал он никому не известному парню из ларька, снял ему квартиру и привел в тренажерный зал. Спортом Серега занимался еще в школе, только фехтованием. «Туше», «рокада» – ему очень нравились эти слова из другого мира. А еще нравилось воображать себя то Д'Артаньяном, то Атосом.

Качка из Сереги не получилось, но его жилистое, выносливое, крепкое тело стало еще крепче и выносливей. Он не носил пресловутые кожанки, «адидасы» и золотые цепи. Не стригся так, чтобы открыть жирный затылок. Да и жирного затылка у него не было. Нормальный паренек, в меру мускулистый, не слишком высокий, смуглый. Носит джинсы, футболки, свитера и джинсовые куртки. Единственная особая примета – круглая темно-вишневая родинка над верхней губой.

Но служил Серега верно, как и должен служить благородный вассал, преданный самурай или член семьи, живущей по закону «Омерты». Хозяин никогда не говорил ему красивых слов. Никогда не рассказывал, чего, собственно, они добиваются. Он просто приказывал сделать то-то и то-то, и Серега, не задавая лишних вопросов, делал. И без слов было ясно, что шанс попасть в другой мир есть только один – с помощью хозяина.

Хозяин не походил на прибандиченных жирнюков с Апрашки, которые хоть и зарабатывали, но тратили заработанное на кабаки, водку и траченных этой самой водкой девок. По крайней мере, пока Серега работал на Апрашке, ничего другого он не видел.

Водка, кабаки и девки хозяина не интересовали.

У хозяина было дело, какое – Серега точно не знал, была дама сердца, больше похожая на королеву, Серега видел ее два раза и оба раза терял дар речи, и был отряд. Серега служил бойцом в отряде и делал, то, что приказывали.

Последний приказ был прост – его привели на этот чердак и велели пожить, не высовываясь. Серега выполнял его так же, как и предпоследний, самый странный.

Здесь он познакомился с Арсланом и Стивом. Они тоже, наверное, были из отряда. Но сказать точно Серега не мог – раньше он ни с тем, ни с другим не встречался.

Арслан не понравился ему сразу. Много ноет и постоянно куда-то стремится. Все ему не так: жратва плохая, тренажеры поношенные. Вот теперь с пением привязался.

Стив главным образом молчит. Делает, что надо, и молчит. Еду готовит. Стирает. В душе моется. Серега так и не понял, знает этот Стив русский язык или нет. Иногда казалось, что знает: зовешь к столу – идет, просишь свет погасить – гасит. Но больше ни слова. Иностранная душа – потемки. А в том, что Стив иностранец, Серега не сомневался. И вовсе не из-за имени. Иностранная кличка может быть у кого угодно. Серегиного лучшего школьного друга все звали Эндрю, и ничего, наш был, посконный, с веснушками.

А Стив – другой, из другой жизни. Все было другое – острый профиль с крючковатым носом, обритый наголо череп, бородка в три волоска. Даже зарядку он делал какую-то другую. Сергей с Арсланом, как нормальные люди, отжимались, с гантелями баловались, на тренажерах потели. А этот сядет в угол и замрет, потом ноги перекрестит и опять замрет. Или на голову встанет, или вдруг поклоны бить начинает. И все без единого звука. Только дышит шумно, с присвистом.

Но Стив хоть и другой, а договориться с ним проще, чем с Арсланом. По крайней мере, петь не запрещает, как эта черножопая образина.

Серега про себя называл Арслана черножопой образиной и совершенно не замечал, насколько они похожи.

Оба невысокие, жилистые, смуглые, с усиками. В метро у обоих непременно потребовали бы паспорта, как у подозрительных личностей кавказской национальности. Только Серега говорил с мягким южным «г», а у Арслана русский был почти чистый, и лишь ухо опытного лингвиста уловило бы легкое «и» там, где должно быть «ы». Правда, словарный запас у Сереги больше, Арслан даже Окуджаву не знает.

Течет шампанское рекою и взор туманится слегка…

– Слушай, брат, прекрати, надоело и про шампанское тоже! – закричал Арслан. Он наконец извлек из микроволновки свой гамбургер и теперь рылся в холодильнике.

Их чердак Сергей находил довольно комфортабельным, хотя телевизор и телефон отсутствовали, а вместо кроватей были топчаны. Но все остальное по высшему разряду. Душевая кабина. Кухонька, отделенная от спальных мест и тренажеров занавеской. Раз в день приходит специальный человек. Спрашивает, кому что купить из еды. Стив в основном налегает на овощи. Берет себе морковку, капусту, будто кролик. А Серега с Арсланом питаются гамбургерами. Проще готовить. Заказывать можно что угодно, кроме выпивки. Хозяин сразу предупредил: сухой закон. Серега это понимает. Раз «легли на матрасы», значит, война. А в войну надо быть трезвым. Зато Арслан все время по пиву тоскует или по вину.

Сергей перестал петь. Не драться же с этим черножопым. Пошел к тренажеру, проверил, какой заведен вес, поудобнее устроился на сиденье и ухватился за перекладину. Раз-два… раз-два… Пусть Арслан схавает свою булку и успокоится. Но тот немедленно взъелся, правда, уже по другому поводу:

– Слушай, а потише нельзя? Скрипит…

Ну никак ему не угодишь! Серега ущипнул себя за щеку. Ладно, займемся едой. Ушел за занавеску, к холодильнику. Сделал гамбургер, засунул его в микроволновку.

– Чай будешь делать? – опять высунулся неугомонный Арслан.

– Буду.

– Сделай и мне, будь другом.

Борзеет черножопый. Правду говорят, им палец протянешь – плечо вывихнут. Очень хочется указать этому хмырю, где его место, но нельзя. Хозяин распорядился дружить.

– Сделаю, – буркнул Сергей.

Через несколько минут он протянул Арслану чашку с пакетиком. Налил кипятку.

– Вах, спасибо…

Какое – то время они молчали. Но, видно, у Арслана внутри свиристело. Не мог он усидеть спокойно.

– Слушай, не знаешь, когда мы отсюда выйдем? Скоро?

Этот вопрос Арслан задавал по триста раз в день, то к Стиву приставал, то к Сереге. Стив отмалчивался. Потрясное самообладание у парня. Когда хочет, все знает-понимает, а когда не хочет, сидит, как чурка, по-турецки и молчит. Серега так не умел. Он, как правило, отвечал. Вот и в этот раз ответил:

– Слушай, я тебе сто раз говорил. Не знаю, так же как и ты.

– Чего грубишь? – обиделся Арслан. – Я тебя как человека спросил!

– А я тебе как человек ответил. – Серега уже кипел, словно чайник, из которого он только что наливал Арслану чай. Нет, достал его черножопый! Только чайник автоматически отключается, а он, Серега…

На этот раз отключиться помог Стив. Вышел из душа – полотенце через плечо, на голом черепе, словно жемчужинки, блестят капли воды. Огляделся, обрадовался.

– О, тшай, можно мне тоже?!

И так он это сказал, что весь пар из Сереги мгновенно вышел. Арслан тоже вроде успокоился. Сели пить чай. Благолепная картина!

«Интересно, как это Стиву удается все спускать на тормозах? – размышлял Серега, прихлебывая из чашки горячий и ароматный чаек. – Ведь уже не первый раз нашу грызню он останавливает. Ничего вроде особенного не говорит, ничего не делает, за руки не хватает, советы не дает, не воспитывает, как училка в школе, а ругаться уже не хочется…»

Арслан тем временем снова начал вспоминать, как он воевал в горах. Эти рассказы уже надоели Сереге хуже редьки и хрена, вместе взятых, но пусть лучше горец несет белиберду о своих подвигах, а к Сереге не цепляется.

Чай они допили под монотонное бормотание Арслана. Была очередь Сереги мыть посуду, и он ушел за занавеску.

Скоро и спать можно, уже девять часов. Третий день прошел, а от хозяина никаких вестей. Привел сюда Серегу, сказал, что Стив и Арслан – друзья и что какое-то время следует пожить на чердаке, а затем испарился. Даже не похвалил Серегу за то, как он здорово умудрился выполнить предыдущее задание, хотя на хозяина это не похоже. Он на похвалу не скуп. Да и вообще скупым его назвать нельзя. Он подарил Сереге самое дорогое – другую жизнь. И поэтому теперь Сергей стерпит и занудство Арслана, и молчание Стива, и вообще все.

Домыть посуду и придумать, на что еще он готов ради хозяина, Серега не успел. Тот сам появился, собственной персоной. Как говаривала Серегина бабушка, помяни черта, как вот он и сам. А хозяин всегда казался Сереге демоном – всемогущим и всезнающим. Ведь узнал же он, каким хочет быть Серега в этой жизни, и помог стать именно таким.

– Привет, орлы!

Хозяин, как обычно, на высоте. Яркий, значительный, властный. Строгий серый костюм, красивый галстук, в руке – кожаный чемоданчик-дипломат. Герой фильма про Джеймса Бонда. Только говорит по-русски.

– Ну что, не заскучали? Все в порядке?

– Вроде да, – ответил за всех Стив.

– Теперь будет еще интереснее. Правда, придется немного поучиться…

– Дело делать хочется, – перебил хозяина Арслан. Серега чуть в лоб ему не заехал. Вечно лезет с идиотскими заявлениями.

– Прежде чем дело делать, его надо изучить, – невозмутимо продолжил хозяин. – Поэтому с завтрашнего дня будете по пять часов в день заниматься. Стив – инструктор. Поучитесь делать мины.

Серега сначала удивился, но промолчал. И тут же сообразил: все правильно – мины. Ведь идет война, раз их «уложили на матрасы».

– Да я эти мины тысячами ставил. В горах после моих мин можно железо добывать! – опять не выдержал Арслан.

Но хозяин демонстрировал чудеса выдержки и терпения. На то он и хозяин.

– Это другие мины, Арслан. Завтра, когда начнутся занятия, ты все поймешь. Понимаешь, набить зеленку тротилом, поставить растяжки – это одно, а нам нужно совсем другое. Леча говорил, ты парень толковый, так что поучишься. Возражений нет?

Все молчали. Хозяин удовлетворенно кивнул.

– Завтра Алексей доставит необходимые материалы. По твоему списку. – Он повернулся к Стиву. – Если еще что-то понадобится, сразу сообщай. Лады?

– Коньешно, – улыбнулся Стив в тридцать три зуба.

– Тогда пока, ребята. Не скучайте.

Хозяин ушел так же стремительно, как и появился.

Серега лег спать умиротворенный – опять дело. С прошлым он справился неплохо. Правда, он так и не понял тогда, зачем надо было незаметно подменить банку с солью какой-то другой банкой.

ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

Эдик Туманов сдержал слово. Устроил Айдарову встречу не только с полковником Бойко, но и с оперативниками, которые тянули дело об отравлении хлеба в мини-пекарне.

Полковник был все такой же ласковый. По-прежнему нежно рокотал его онегинский баритон. Правда, ничего нового Иван Степанович журналисту не сообщил.

– Ведем проверку на причастность. Пока ясности нет, но раз наша пресс-служба считает, что надо поделиться с прессой, – мы поделимся. Можете поговорить с операми.

Сказал как отрезал. Больше Кирилл из него ничего не смог вытянуть. Хотя и с той стороны заходил, и с этой. Задал тысячу и один вопрос: прослеживается ли чеченский след? К какой версии склоняется следствие? Маньяк-одиночка или террористический акт? Можно ли подозревать конкурентов «Тутти-Фрутти»? Где злоумышленники могли раздобыть цианистый калий? Насколько возможно повторение ЧП в других мини-пекарнях и на других хлебозаводах города?

Полковник отвечал лаконично:

– Проверяем… Ведем работу по всем направлениям… И это тоже проверяем… Исследуем мотивы… Усилен контроль в местах потенциальной угрозы…

В криминальном жанре российская пресса, как бумажная, так и электронная, работает не слишком профессионально. Замах страшенный, но все уходит в гудок. Нет такого в заводе, чтобы возле туалета в прокуратуре караулить следователя, вышедшего во время важного допроса отправить естественные надобности. Толпы людей с камерами и диктофонами не дежурят по ночам возле ворот РУБОПа. Никто не выкрикивает неудобные вопросы, следователи и оперативники не бегают, прикрывая лица воротниками плащей, не бормочут растерянно: «Никаких комментариев». На пресс-конференции пишущий народ, конечно, ходит. Охотно используют утечки информации, причем им неважно, какая сторона организовывает утечки – казаки или разбойники. А планомерной работы действительно нет.

Суха теория… Теоретически Кирилл Айдаров знал и понимал, как следует работать. Но работать таким образом ему отчаянно не хотелось. Слишком много беготни и слишком мало славы. Только этот аргумент в центральном офисе не примут…

Кирилл честно задал полковнику Бойко массу трудных вопросов, честно записал его ответы и уцепился за идею поработать с оперативниками. Полковник Бойко вызвал старшего группы и велел помочь журналисту.

«Все – таки молодец Эдик. Расстарался. Старая дружба не ржавеет!» – благодарно думал Кирилл Айдаров, вышагивая по коридорам РУБОПа следом за грозного вида оперативником. Тяжелые, опущенные и сутулые плечи боксера, короткая шея, низкий лоб, еще и прикрытый редкой челочкой, толстые, слегка вывернутые губы, мрачный взгляд маленьких глазок неопределенного цвета. Слабонервную старушку хватил бы удар при случайной встрече с таким персонажем в малоосвещенном подъезде. На Кирилла Айдарова, журналиста отнюдь не робкого, внешность оперативника тоже произвела впечатление. А уж когда тот раскрыл рот… Нет, излагал он грамотно и связно, но очень нелюбезно. Рубоповец начал говорить, едва они вышли из кабинета Бойко.

– Слушай! Я не знаю, в какие игры играет с тобой мой начальник. И, признаться, знать не хочу. Но если ты пришел за сенсацией, то ее не будет. Мне скомандовали показать тебе все не таясь. Я покажу. Но тебя не порадует то, что ты увидишь, потому что мы работаем в пустоте. Версий – ноль, подозреваемых – ноль. Даже не понятно, кому и зачем это отравление могло понадобиться. Никто ничего не знает. Зато все требуют – давай, давай! А тут вы еще под ногами крутитесь, к начальству подходы ищете! Ну что я могу дать? Я же не Инга Зайонц, которая могла дать Косте Остен-Бакену все, что угодно!

Начитанный парень, отметил про себя Айдаров, слушая собеседника.

Когда они дошли до комнаты, выделенной специальной сводной оперативно-следственной группе, рубоповец умудрился нарисовать абсолютно безнадежную картину их бесперспективной работы.

– Вот так-то, парень. – Оперативник вежливо распахнул дверь и уступил дорогу журналисту.

– Понятно, – протянул Кирилл и мужественно перешагнул порог комнаты, где его, если верить этому гориллоподобному оперу, совсем не ждали.

Комната была самой обыкновенной: поношенные канцелярские столы и стулья, диван в уголке, два сейфа. К покрашенной обычной масляной краской стенке прибит гвоздями флаг Российской Федерации. Прямо под флагом сидел веселый русоволосый парень с прозрачными голубыми глазами и с конопушками на щеках. Парень начал тараторить, едва они переступили порог:

– О-о-о, явился, да еще и не один! Какие новости из верхних сфер? Когда мы должны представить им отравителя с чистосердечным и добровольным признанием? Или ты его уже привел? Тебе его полкан выделил? А что, похож… Хвостик, глазки с фанатичным блеском. И впрямь зеленый, как и предположила эта красотка из телевизионных новостей.

Кирилл сразу почувствовал в этом парне союзника. Весельчаки всегда охотно идут на контакт. И он немедленно подхватил:

– Привет, я пока еще не подозреваемый, а просто заинтересованное лицо.

– Это журналист. Мы должны ему все показать, – мрачно перебил Кирилла старший группы. – Так начальство захотело.

– А почему бы и нет?! С прессой надо дружить. Министр газетку почитает – полковника Бойко на заметку возьмет. Только лучше бы он мадемуазель из телевизора прислал. Мы бы с ней сработались, а телевизор министр еще чаще смотрит. Представляешь, рыжекудрая красавица, нежно улыбаясь, рассказывает с экрана, как группа под руководством Ивана Бойко перелопатила всю страну в поисках злобного отравителя. Даже если мы ничего не найдем, министр дрогнет – раз такие девушки за нашу группу душой болеют, значит, мы не зря хлеб жуем. Повышение гарантировано. Тут у полковника недоработка вышла. Может, он передумает?

– Не балаболь! – Гориллоподобный старший оборвал поток иронического сознания.

– Действительно, и без тебя голова болит, – поддержал его третий оперативник, сидевший за столом возле окна.

Кирилл только сейчас обратил на него внимание. На столе лежала годовая подшивка газеты «Невский курьер», и этот оперативник быстро перелистывал газетные страницы.

– Извини, извини, я понимаю, чтение для тебя нелегкая работа! – немедленно отреагировал русоволосый.

Айдаров решил вмешаться в дружескую перепалку.

– Ребята, раз нам работать вместе, давайте познакомимся. Сколько можно стоять и слушать, как тебя обсуждают и просят обменять на другого! Даже на другую!

– А красотку точно не пришлют? – не унимался русоволосый.

– Заткнись! Ты со своими гетеросексуальными пристрастиями уже всех достал! – Худой опер в углу даже не поднял головы.

– Женечка, что я слышу! Ты газет начитался или ориентацию сменил? Тогда ты должен быть доволен. Парень хоть куда. Широкоформатный!

Кирилл опешил от наглости весельчака. Такого себе не позволяют даже стажеры в третьеразрядных рекламно-бесплатных еженедельниках. Пришел человек, рекомендованный непосредственным начальством, а его в глаза «голубым» кроют.

– Усмири Сункова, или я за себя не отвечаю, – все так же, не отрывая глаз от какой-то статьи, бросил худой опер с газетами.

– Да, Митя, ты что-то переборщил, лучше поработал бы чуть-чуть, – мягко отчитал подчиненного старший группы. Он, видимо, почувствовал себя виноватым и вдруг заговорил с Кириллом так, словно и не было суровой отповеди в коридоре.

– У нас тут некоторый нервоз, напряженная работа… Вы не обижайтесь…

Кирилл Айдаров скоренько прикинул, что ему выгоднее со стратегической и тактической точек зрения: обидеться на грубость или спустить все, как безобидный треп. Он решил быть своим в доску и не обижаться. К тому же достойный ответ был уже готов:

– Я не очень в курсе вкусов и пристрастий гомосексуальной богемы. Вам, должно быть, виднее, но сдается мне, что в тех кругах предпочитают более пикантные внешние данные. Что-нибудь с веснушками и с чувством юмора.

– Ой, тридцать баллов. Почти Блэк Джек! – рассмеялся весельчак, и инцидент был исчерпан.

Они быстро перезнакомились. Попили кофе. Айдаров угостил новых друзей сигаретами. Рассказал, как ему звонил неизвестный террорист. Пленка, на которую перезаписали обрывок разговора, была на экспертизе, но результатов еще не получили.

– И ничегошеньки там не будет, в лучшем случае туманные рассуждения об особенностях голоса и речи. Можно подумать, что у нас есть голосовая картотека. У нас даже система «Дактиль» с отпечатками пальцев не во всех районах работает, а они про голоса, – усмехнулся старший группы.

Все выглядело не так страшно, как мерещилось поначалу, ребята попались нормальные. Игорь Горный, суровый гориллоподобный начальник, на поверку оказался добрым и чутким человеком. Митя Сунков, оказывается, привык рискованно шутить даже с начальником главка. Женя Кадмиев, длинный и худой любитель чтения, хоть и не отрывался от газетных строчек, тоже общался по мере сил. Они трое и были скелетом, на котором держалась работа сводной оперативно-следственной группы.

– Мы – соль земли, которую при необходимости сотрут в порошок, если, конечно, мы не преподнесем им завтра отравителя на блюдечке с золотой каемочкой! – уверенно заявил Сунков.

– А вы не преподнесете?

– Мы преподнесем кучу бумаг с отчетами. Дело пахнет тухлятиной, значит, надо строить бюрократические баррикады!

– А вы не боитесь, что я все это опубликую или передам начальству?

– А что нас тогда – на Колыму сошлют? Бойко не глупее меня или Горного. Он знает, что почем в нашей работе. Кончик с ядом мы не найдем!

– Что, так и писать?

– Пиши! – весело заблестел голубыми прозрачными глазами Митя Сунков. – Пиши, журналюга, что ребус с отравленными рогаликами нашему родному РУБОПу не по зубам! Мы что попроще можем. Ну, например, жена инсценировала собственное похищение. Уединилась с хахалем, а чтобы муж не беспокоился, брякнула по телефону, мол, твою ненаглядную похитили и вернут, если выложишь штуку баксов. Вот тогда мы могем и телефончик определить, и всем специальным кагалом в любовное гнездышко вломиться. А пончики с цианистым калием – это не для нас!

– Митя, заткни фонтан! – попробовал остановить языкастого подчиненного старший группы, а потом объяснил Кириллу: – Я же говорил, у нас нет никаких успехов, одни трудности, вот он и переживает. Нет у нас сенсаций!

Такой ответ Кирилла никоим образом не устраивал. Написать пламенную и гневную статью о том, что родная милиция не может уберечь сограждан, он сумел бы без отрыва от родного редакционного кресла. Ему нужны подробности, детали поиска преступников, пусть и безрезультатные.

– Я правильно понял, что вы вот здесь сидите, плачете о своей тяжелой участи и ни черта не делаете?

– Фу, сэр, как это «ни черта»?! Я же сказал – мы бумажки пишем. А слова не с потолка берем. В деле о пирожных с запахом горького миндаля брать данные с потолка чревато разжалованием. Ведь после тебя по следу может пройти какая-нибудь не растерявшая энтузиазма ищейка. И если выяснится, что пекарь Пупкин в день отравления был на больничном, а ты в протоколе написал, что он отстоял смену у плиты и ничего подозрительного не заметил, то тебя по комиссиям так затаскают – любимую девушку не узнаешь! Потому мы делаем все очень старательно, аккуратно встречаемся со всеми причастными и слова их записываем верно.

– И с кем же вы встречались?

– И с пекарями, и со слесарями. Вон у него полна коробочка бумажек. – Митя кивнул на старшего. – Если хорошенько попросишь, даст почитать. Но там все рутина, шестерки. А вот Женечка сегодня идет на встречу к козырной даме. С мадам Арциевой будет беседовать. Хочешь с собой возьмет?

– Опять глупости болтаешь. – Кадмиев скинул со стола подшивку «Курьера» и положил перед собой новую пачку газет. Тоже подшивку, только другой городской газеты – «Поколение».

– А что, хорошая мысль! – Кирилл немедленно вступил в борьбу за козырную мадам. – Это мне очень помогло бы, так сказать, оперативная работа изнутри.

Он уже видел будущий репортаж. Журналист в роли оперативника. Расследование «изнутри». Конфетка, а не репортаж! Мечты рассеял Игорь Горный:

– Это незаконно!

– Зато интересно! И вам может быть полезно. Вдруг я увижу что-нибудь такое, чего вы не заметите. Я эту Арциеву еще по открытию булочной помню. Держится, словно царствующая особа.

– Тем более не годится, раз она тебя в лицо знает!

– Да ни черта она не знает, – возразил Айдаров. – С момента открытия пекарни прошло уже три года. А два дня назад, когда все случилось, она вообще глаз не открывала. Цедила сквозь зубы что-то невразумительное. Она же никого в упор не видит!

Кирилл, если очень хотел чего-нибудь добиться, мог и мертвого уговорить вступить в фиктивный брак с наследницей Рокфеллеров. Уговорил и в этот раз. Едва ли не самым сильным аргументом в пользу участия Айдарова стало наличие у него автомобиля. Тогда машина, выделенная на группу, оставалась для других дел. Но рубоповцы не сказали этого Кириллу.

Через час они с Женей Кадмиевым уже ехали на Петроградскую – именно там, в фешенебельном доме на улице, носящей курьезное в данных обстоятельствах имя Ленина, жила Серафима Валентиновна Арциева, роскошная дама и владелица мини-пекарни «Тутти-Фрутти».

– Слушай, а у вашей бригады разве нет машины? Как же вы бандитов ловите? На их «Мерседесах»?

– Отчего же, есть одна, – улыбнулся худой и длинный, очень похожий на Дон Кихота оперативник. – Только ее Горный забрал. Ему надо прошвырнуться по местам боевой славы славных тружеников хлебопекарного дела. Что же до ловли бандитов, то на «Жигулях» «мерс» все одно не сделаешь. Так что мы по преимуществу мозгом работаем.

– И как же ты собираешься брать Арциеву мозгом? – немедленно подпустил шпильку Кирилл.

– А это мы сейчас обсудим. Дамочка не простая, с секретом. Бухгалтерские документы этой самой «Тутти» у нас специалисты смотрят. Вроде все чисто. Доходное получается заведение. А я тут газетки полистал и выяснил, что мадам Арциева очень даже активно занималась благотворительной деятельностью. Едва намечается какой-нибудь круиз в пользу сирот из детских домов, как «Тутти-Фрутти» непременно в числе спонсоров-благодетелей. Она и за восстановление храмов Золотого кольца радела, и в марафоне «Чернобыль» блистала, и зоопарку помогала. Я даже нашел несколько ее фотографий. Мадам в круизе, на верхней палубе теплохода, печалится о том, что тускнеют фрески Ферапонтова монастыря. Мадам в платье от Версаче привезла детишкам коробку бананов. Мадам вместе с петербургским «Диором» дает обещание перевести трехдневную выручку своего заведения в пользу беспризорных собак и кошек.

– Это само по себе не криминал. – Кирилл воспользовался пробкой перед поворотом на Кировский мост и достал сигарету. Он заботился о своем здоровье, а потому курил только «Мальборо Лайтс». Женя, тоже курящий, от слабеньких сигарет отказался, предпочел свой «Союз-Аполлон».

– Да, но, когда маленький частный бизнес жертвует чуть не столько же, сколько банк или нефтяной концерн, возникают вопросы. Вот мы их и зададим. К тому же у нее есть весьма интересные знакомые, из числа питомцев нашего ведомства. И о них спросим… В общем, разговор будет содержательный.

– А ты уверен, что она дома?

– Должна быть, договаривались, – пожал плечами Кадмиев. – Давай лучше прикинем, под каким соусом мы ей тебя продадим. Вдруг она все-таки помнит твою физиономию?

– Да не может такого быть! – Кирилл забеспокоился, что оперативник Кадмиев использует его как транспортное средство и бросит у порога. – И вообще – мало ли похожих людей!

– Врать не хочется. Значит так, я представлюсь и покажу документы, ты пробурчи что-нибудь невнятное, а в беседу постарайся не вмешиваться. Сиди и на ус мотай…

Дом, в котором проживала Серафима Валентиновна Арциева, построили в начале века. В те годы российский капитализм мощно пошел вперед. Нобели разрабатывали нефтепромыслы, Дизели и Путиловы возводили машиностроительные заводы, страна покрылась сетью железных дорог. Хищному капиталу понадобились специалисты. И для того, чтобы без юридической дури образовывать всякие товарищества и акционерные компании, и для того, чтобы дорогие станки и машины пыхтели добросовестно, без сбоев. Специалистам платили хорошие деньги. И этими деньгами они оплачивали собственный комфорт и удобства. Для процветающей интеллигенции и был построен этот четырехэтажный дом. Там устроили всяческий комфорт вроде парового отопления и ванных комнат. Комфорт, немыслимый в доходных домах более ранней постройки. Потом дом захирел, но калориферы в стиле модерн и обширные ванные, долгое время служившие дровяными складами, выжили.

Новая капиталистическая волна вытащила дом из нищеты, вернула ему прежний блеск, который начинался с лестницы, точнее, с парадного подъезда, украшенного со всей тщательностью и заботой. Там были матовые полупрозрачные стекла, полированное красное дерево, фонари, явно современные, но под старину, сложное домофонное устройство и консьержка. Правда, на роль консьержки, которая во французском детективном романе стала бы бесценным источником знаний о житье-бытье обитателей дома, здесь пригласили дядьку в камуфляже и с тучами на лице.

Именно он открыл дверь, когда Женя попытался набрать код квартиры Арциевой на панели домофона.

– Вам кого? – пасмурно пробасил он.

– Девятая квартира. – Женя почему-то не представился.

Дядька невежливо захлопнул дверь прямо перед их носом, но через минуту все же пропустил визитеров.

– А чего ты документы не показал? – спросил журналист, пока они шлепали на высокий четвертый этаж. Лифт в фешенебельном доме почему-то не работал.

– Это еще зачем?

– Ну, рассказал бы он что-нибудь про нашу мадам. Ведь сутками здесь сидит. Наверняка знает, кто к ней ездит, и все такое прочее.

– Тогда его надо пытать, как Зою Космодемьянскую. Я таких множество перевидал. Их в богатых домах чуть ли не везде понасажали. В общей сложности полк, если не дивизия. Кто-то из гувэдэшной вневедомственной, кто-то из бывших вояк. Но они работу, а точнее, зарплату любят больше, чем братьев по погонам. Ничегошеньки он не скажет, даже если я его над растущим бамбуком подвешу.

Кирилл промолчал. Его опыт отличался от опыта опера, он знал, как можно развязать язык самому угрюмому сторожу, если он, конечно, не реальный доберман-пинчер. Но рептильные фонды, если они в РУБОПе и были, видимо, расходовались без участия оперативника Кадмиева.

Лестница, по которой они поднимались, была украшена со всей постсоциалистической затейливостью. Разумеется, ковер только на площадке первого этажа, а цветы в горшочках на каждом подоконнике и голубые стены, выкрашенные почему-то в трогательный горошек. Наверное, дизайнер решил, что так будет модерновее. Деревянные перила начищены воском. Стилистический разнобой вносили двери квартир. Тут вкусы владельцев никто не ограничивал. Самое слабое место своей крепости хозяева укрепляли с заслуживающей уважения тщательностью. Попадались бронированные двери с круглым штурвалом вместо ручки, словно здесь находился филиал подвалов Центробанка, а также забитые рейками металлические щиты. Кто-то навесил на вход затейливую решетку с бутончиками.

Дверь квартиры номер девять была самой обыкновенной на вид – старой, деревянной и отреставрированной. Но по тому, как медленно и с каким усилием ее открыла изящная хозяйка, нетрудно было догадаться, что и эту дверь начинили для надежности парой-тройкой пуленепробиваемых пластин.

На пороге стояла Серафима Валентиновна собственной персоной.

– Вы ко мне? Из милиции? – довольно дружелюбно поинтересовалась она.

Кирилл видел госпожу Арциеву раза три-четыре. Женя был знаком с ней только по фотографиям. Они ждали чего угодно. Она могла выйти в сильном декольте и бриллиантах. Могла встретить их в волнующем неглиже цвета электрик или в банном махровом халате и с косметической маской на лице. В конце концов, ее могло просто не оказаться дома – подумаешь, договорилась о встрече с какой-то мелкой ищейкой, а потом вспомнила, что была записана к парикмахеру. Ко всем этим неприятностям и журналист, и милиционер были готовы. Но они никак не ожидали, что мадам Арциева будет облачена в простенькие джинсики и широкую рубаху, что на ней будет миленький фартук с оборочкой, а руки перепачканы в тесте. Ну просто добрая хозяюшка из кофейни «Три слона».

– Я тут пирожки затеяла печь. – Серафима Валентиновна локотком поправила выпавший из прически белокурый локон. – Так что вы подождите минутку.

Она грациозным кивком показала, как пройти в гостиную.

– Фу-ты, ну-ты, какие мы плюшевые и домашние! Оказывается, мы по пекарской работе истосковались, – шепнул Кириллу Женя, когда они уселись в мягкие вельветовые кресла благородного коричневого цвета.

Гостиная в доме Серафимы Валентиновны была обставлена со вкусом, редким в богатых домах нуворишей. Три цвета, бежевые стены, коричневая мягкая мебель. Помимо тяжелых кресел, изящный диван, козетка и три пуфика. Отделанный керамикой журнальный столик. Легкие, светлого дерева стеллажи. В углу настоящий камин, тоже отделанный керамической коричневой плиткой. На камине – фарфоровая вазочка с фиалками. Такие же фиалки, только целая корзина, на столе. Вместо тяжелой люстры – большой шар матового стекла. Изысканно, ничего не скажешь.

Минут через десять появилась Серафима Валентиновна – уже без фартука, но с подносом в руках.

– От кофе или чаю не откажетесь? Пироги в печке, но они, я думаю, не поспеют. – Очень милый способ дать гостям понять, что на долгий разговор они могут не рассчитывать. – Вот печенье, конфеты, могу сделать бутерброды.

– Нет, спасибо, мы не голодны, – отказался за них обоих Женя.

Серафима Валентиновна склонилась над чашками, а Кирилл ошалело вспоминал холодную королеву, которая не поднимала глаз на собеседника и бросала слова, словно милостыню. Метаморфозы получались покруче Овидиевых.

– Так чем я могу вам помочь? – организовав все для кофе и придвинув чашки поближе к гостям, Серафима Валентиновна уселась на козетку. Вернее, не уселась даже, а прилегла, закинув обтянутую джинсами ножку на полукруглый валик.

Поза была расслабленной и спокойной. Все выглядело так, будто друзья собрались, чтобы испить кофейку и обменяться сплетнями.

– Вообще-то я уже все рассказала. В тот кошмарный день.

– Хотим уточнить кое-какие детали. – Женя сделал глоток и воспитанно заметил: – Хороший кофе.

– Да, мой кофе хвалят, – жизнерадостно ответила мадам Арциева. – У меня и в кафе варили превосходный, я специально за этим следила…

Сейчас коротенько, минут за пятнадцать, она расскажет, как заботилась о своем бизнесе и как поражена чудовищным преступлением, совершенно невозможным в столь образцовом заведении. Кирилл приготовился слушать бессмысленную болтовню. Он знал: пока не дашь человеку сказать то, что он хочет сказать, на твои вопросы толком отвечать не будут. Но милиционера медленный стиль общения не устраивал.

– То-то и странно, Серафима Валентиновна, – вмешался он.

– Можно просто Серафима, – поощрительно улыбнулась красавица. – А вас я буду называть Евгений и…

– Кирилл.

– Отличное имя, мужчины с таким именем всегда мужественны и оригинальны. Имя много значит в судьбе человека…

– Вернемся к делу. – Женя не поддержал разговор о мистической силе имен. – Контроль, если вам верить, был очень серьезный. Значит, яд мог пронести и всыпать в тесто только служащий. Или у вас другое мнение?

– Право, не знаю, все мои люди работают давно, почти с момента открытия. Я не могу им не доверять. Только один новенький – подсобник, не помню, как его зовут… Но ведь кто-то посторонний тоже мог воспользоваться моментом и…

– Нет, не мог. Замесы на хлеб, пирожные и выпечку идут в разное время и в разных местах. Яд же мы обнаружили везде…

– Да, ума не приложу… Случайный человек не мог знать нашу технологию. – Серафима Валентиновна тоже взяла чашечку и сделала чисто символический глоток.

– Попробуем зайти с другой стороны. Если в своих сотрудниках вы уверены, то, может быть, вам захотели насолить конкуренты?

– В каком смысле – насолить? – вдруг перепугалась мадам Арциева. Она даже ножку с валика сняла. – В каком смысле?

– Ну, ваш бизнес может кому-то мешать.

– Да нет… – Серафима Валентиновна моментально взяла себя в руки и снова стала вальяжной и безмятежной. – О конкуренции и речи быть не может. У каждого своя клиентура, свой сегмент рынка.

– Но ваше предприятие приносит куда больший доход, чем, скажем, пекарня «Дойч», это видно по документам.

– Они не так интенсивно работают, – спокойно ответила Серафима Валентиновна. – К тому же мои булочки вкуснее. И район у них не выигрышный.

– Соседняя улица! – не выдержал Кирилл Айдаров. Ухаживая за капризулей Машенькой, он хорошо выучил магазинную топографию в районе Таврического сада.

– Ну и что? – досадливо поморщилась Арциева. – Многое зависит от конкретных жильцов. На той улице дома не прошли капремонт, там в основном коммуналки. Жильцы не в состоянии платить за качество.

– Хорошо, предположим, публика там победнее, – не унимался Кадмиев, – но вы же не продаете хлеб по десятикратной цене! А судя по доходам, живете раз в десять лучше. Да и ваша благотворительная деятельность…

– Ах, всем она почему-то мешает. Хотя это капитализм с человеческим лицом. Я вообще не понимаю, почему благотворительность должна кого-то волновать. Я плачу налоги до копеечки, плачу своим работникам деньги, кстати весьма неплохие, помогаю культуре и нуждающимся… Почему это вызывает у вас…

– У меня это ничего не вызывает, – невозмутимо перебил ее Кадмиев. – Просто я вычисляю, кому ваше заведение могло показаться бельмом на глазу.

– Я же уже сказала, мои конкуренты тут ни при чем. – Серафима Валентиновна досадливо поморщилась

– Это понятно. Но проверить все равно нужно.

Кадмиев говорил мягко, однако за этой мягкостью чувствовались немалая воля и целеустремленность. Сбить его с курса было нелегко. Впрочем, красавица предприняла еще одну попытку – не интеллектуальную, а кулинарную. Она вдруг всплеснула руками:

– Ой, пироги! – и немедленно исчезла.

– Какие мы добросовестные, – шепнул Кирилл.

– И законопослушные, – подхватил рубоповец. – Прямо-таки идеал. И у плиты, и с калькулятором, и с банковским счетом. Да еще глазу приятно. Героиня журнала «Космополитен»!

Мадам Арциева появилась через минуту – опять в кокетливом фартуке и с огромным блюдом в руках.

– Вот попробуйте. – Она радостно улыбалась. Так и должна улыбаться хлебосольная хозяйка, угощающая дорогих гостей.

Пирожки были отменные: с капустой, мясом, луком… Устоять оказалось невозможно.

– Теперь вы понимаете, почему моя продукция пользуется успехом? – поинтересовалась Серафима Валентиновна, указав на стремительно пустеющее блюдо. – Вы можете проверять меня и моих друзей до второго пришествия и все равно убедитесь, что работаем мы чисто. А яд… Что ж, безумцев много! – Она сделала приличествующие случаю грустные глаза. – Так ведь?

Никто не стал возражать. Женя Кадмиев задал еще несколько вопросов. В частности, спросил, почему депутат Законодательного собрания Петербурга Леча Абдуллаевич Дагаев решил кормить неимущих именно через «Тутти» и некоторое время назад специально перевел на банковский счет мини-пекарни целый миллион рублей из своего личного четырехмиллионного депутатского фонда. Мадам Арциеву вопрос не обескуражил.

– Вы же знаете, я активно занимаюсь благотворительностью. А почему Леча Абдуллаевич выбрал именно нас?… Наверное, ему нравится наша выпечка, так же как и вам…

Пустое блюдо было этому подтверждением.

– Вот тебе и нахлебались мутного кофию с пирогами, – в сердцах произнес Женя, едва за ними захлопнулась дверь. – Гребаный театр одного актера! Актриса она превосходная. Ей бы не в бизнес, а в драму пойти! Татьяна Доронина и Евгения Симонова в одном лице! В сериалах миллионы заработала бы! Не меньше, чем под этим Дагаевым!

– Она его подруга? – Кирилл даже вздрогнул. Какой материал ползет в руки! Дагаев – один из самых влиятельных политиков в городе, хотя и держится в тени. Только бы не спугнуть. Айдаров спускался по лестнице чуть впереди рубоповца. Он замедлил шаг и переспросил: – Арциева – любовница Дагаева?

– Была. В прошлом году. Если верить нашим оперативным разработкам.

– А в нынешнем?

– А в нынешнем они в поле зрения не попадали. Только это не для печати. Договорились?

– Конечно, конечно, слово чести. – Как это ни странно, журналист собирался сдержать слово. – А почему вы Дагаевым интересовались?

– Знакомые и друзья у него странные, образ жизни непонятный. – Женя пожал плечами. – Денежки на выборы он не получал разве что от ассоциации карманников. А в прошлом году его брата убили в лондонском ресторане.

– То есть как?

– Да просто пришли люди, постреляли и ушли. Нам через Интерпол запрос присылали. Вот мы и собрали что могли для британских коллег. Только им это не помогло. У них, как и у нас, брат за брата не отвечает. Ладно, закончим.

Они молча прошли мимо охранника и уселись в машину.

Ни Кирилл, ни оперативник Кадмиев не почувствовали пристальный женский взгляд с балкона. Арциева проводила глазами машину, вернулась в комнату, аккуратно заперла балконную дверь и подняла трубку сделанного под старину телефонного аппарата:

– Леля, они ушли. Но это какая-то провокация. Один из них вовсе не рубоповец, а журналист. Я его хорошо запомнила, он три дня назад задавал мне в булочной дурацкие вопросы. С ним еще была телевизионная дива. – Арциева помолчала, слушая невидимого собеседника. – Да, ты прав, волноваться не стоит. Но они и про тебя спрашивали… Имя? Он представился. Сейчас… – Серафима прикрыла глаза рукой. – Кирилл, фамилия начинается на «А». А второй некто Евгений Кадмиев. Удостоверение? Да, показал… Я не знаю, как выглядит фальшивое… Да, номер я запомнила…

ЖДАТЬ И ДОГОНЯТЬ

Лизавета все выходные просидела дома с трубкой в руках. Компьютер тоже был включен, рядом с мышкой лежал пейджер. Этакая современная вариация на тему картины Константина Васильева «Ожидание». Вместо инея на окне – мерцающий экран дисплея. А тоска в карих глазах такая же тягучая.

Раз двадцать Лизавета звонила в комнату 342 фешенебельной и комфортабельной гостиницы «Астория». Откликался автоответчик, любезно предлагавший оставить сообщение и суливший взамен ответный звонок. Она вешала трубку. Судя по тому, что она то и дело нарывалась на короткие гудки, звонила туда не только она. Многие искали постояльца, запропастившегося неведомо куда.

За два выходных дня Лизавета выпила двадцать чашек кофе и выкурила три пачки сигарет. В гостиной висел табачный дым. Кот Масон ходил вокруг хозяйки и жалобно мяукал. Он тоже ничего не ел, хотя в кошачьем блюдечке на кухне лежала горка его излюбленного лакомства «Вискас».

За сорок восемь часов непрерывного ожидания Лизавета сорок раз решала больше не думать об исчезнувшем друге и возлюбленном. В конце концов, мужчина, который способен сбежать без предупреждения, не отменив приглашение на ужин, не достоин того, чтобы о нем думали, и уж тем более не достоин того, чтобы о нем беспокоились. Лизавета ругала себя дурой и все равно переживала. Убеждала себя, что с Сергеем ничего не могло случиться. Не такой он человек. И тут же вспоминала свое паническое бегство.

В тот вечер в воздухе роскошного гостиничного номера висела непонятная угроза, а она ее не заметила. Человек, только что снявший репортаж о попытке массового отравления, может не обратить внимания на неуловимый запах страха. А в комнатах, оставленных (или не оставленных?) хозяином в спешке, пахло именно страхом.

Чего может бояться человек, весело шутивший после перестрелки в пабе? У Лизаветы была возможность убедиться, что Сергей Анатольевич Давыдов не боится ничего.

Перехватив новую знакомую возле метро, он довез ее до Стрэнда, прямо до Буш-Хауса, где размещается «Внешнее вещание Би-би-си». По пути Сергей весело и непринужденно развлекал Лизавету байками из жизни русских лондонцев, а потом так же непринужденно оповестил ее, что будет ждать у выхода весь день, если она сразу не скажет, в котором часу они обедают сегодня вечером. Отказать ему было невозможно.

– Ладно. В шесть тридцать. Здесь. – Лизавета уже вылезла из открытой пижонской машины, тогда она еще не знала, что это «Остин». – Только не думайте, что я пошла на уступки из-за глупой угрозы. Отсюда, – она глянула на серо-бурое здание, – есть выход еще на четыре улицы. Так что улизнуть проще простого.

– Только не думайте, что я этого не знал, чуть не улизнувшая Лизавета, – рассмеялся в ответ клерк, превратившийся в авантюриста. – Нанять четырех нищих, сообщить им ваши приметы, дать по трубке – что может быть проще? В шесть тридцать у этого выхода.

Он уехал. Ровно в половине седьмого господин Давыдов ждал Лизавету у Буш-Хауса.

Обедали они в греческом ресторане в Сохо. Сергей уверял, что это подвальное заведение с белеными стенами, украшенными примитивными туристскими плакатами, домоткаными ковриками и грубой чеканкой, – излюбленный ресторанчик молодых «Роллинг стоунз».

– Это сейчас они богатые и разборчивые, а тогда молодым и начинающим хватало куска вкусно приготовленного мяса.

Мясо и прочая еда были действительно вкусными. Греческое вино, как ему и полагалось, чуть горчило – чтобы напоминать ценителям о дохолодильной эре и классической Древней Греции. Официант был любезен и предупредителен. Сергей мило шутил, рассыпал бисером комплименты и нипочем не хотел рассказывать о том, как ему удалось разобраться с полицией, хотя Лизавета настырно задавала вопросы. И делало это умело, профессионально.

– Не завидую я тем, кого вы пытаете прилюдно. Несчастному гарантирован крах политической карьеры. Я уже устал вертеться ужом.

– Тогда объясните, как вы попали под… этот обстрел.

– Как и вы – совершенно случайно. Зашел, знаете ли, перекусить, а тут кошмар, Армагеддон! О чем я честно рассказал полиции.

– А вы всегда проверяете паспорта у посетителей? Это у вас привычка такая?

Сергей хмыкнул и достал сигарету из коричневой круглобокой пачки.

– У кого это я паспорта проверял? У вас? Вы «мамочка» кричали, а в шоке все кричат на родном языке… Даже не осознавая этого. Вот я и догадался, что вы русская.

Улыбался он так же обворожительно, как Шелленберг в исполнении артиста Табакова.

– Это вы можете передать по инстанции, как Алекс – Юстасу. – Лизавета постаралась изобразить столь же чарующую улыбку. – Убитые не кричали. А если бы и кричали «в шоке», – она выделила этот оборот интонацией, – то не по-русски, а по-вайнахски. Но вы все равно определили, что у них краснокожие паспорта.

– Вы умны, остроумны, наблюдательны. И не болтливы. – Сергей кивком подозвал официанта и попросил принести десерт. Потом продолжил: – И у меня нет даже двух часов в камере, чтобы обдумать, как выпутаться из хитроумной ловушки папаши Мюллера. Скажем так, я слышал их разговор. Говорили они по-русски. Убедительно?

– Вы сидели слишком далеко. Можем провести следственный эксперимент. Хоть сейчас.

Появился официант с джезвой и какими-то сладостями типа пахлавы.

– Ну уж нет, сейчас я намерен доесть мой десерт. И вам рекомендую.

Лизавета отломила кусочек пахлавы.

– Не люблю сладкое. Такое сладкое.

– Учту в будущем. – Сергей передвинул ее тарелку на свой край стола. – Скажем так, одного из них я знал. Раньше. Вы ведь не побежите в полицию? Если побежите, меня могут лишить визы. Придется жить на Кипре. А там, на острове любви, я зачахну от голода.

– Там климат прекрасный. И кухня греческая. Наверняка кормят не хуже, чем здесь.

– Я же буду обедать в одиночестве, а без вас мне «бутерброд не лезет в рот…».

– И все же – серьезно: откуда вы их знали?

– А серьезно – я знал не их, а его. Господина Дагаева. Делали одно дельце. Я же говорил, Лондон город маленький. Но к стрельбе это дельце не имеет никакого отношения. Можете мне верить или не верить. Доказать я ничего не могу. И полиции не доказал бы…

Лизавета крутила пузатую кофейную чашку и смотрела в сторону. Она вспоминала, где раньше слышала фамилию Дагаев.

– Лучше, если вы мне поверите.

– Это еще почему?

– Потому что завтра суббота и, если вы мне поверите, мы снова встретимся. Тогда я поведу вас на урок гончарного дела в Музей истории человечества.

– Куда? – Лизавета чуть не поперхнулась кофе.

– На урок к замечательному гончару! – ответил невозмутимо Сергей.

Однако широкий кругозор у этого молодого человека! Вчера автоматная стрельба по знакомым, сегодня свидание со свидетельницей, а завтра он будет крутить гончарный круг!

– Я предпочитаю вышивать болгарским крестиком. Лепить горшки – не мой стиль!

Однако на урок гончарного искусства Лизавета все-таки попала. Вместе с Сергеем Анатольевичем. Он умел добиваться своего.

– Привет… Я не отрываю тебя от важных дел? – вежливо и холодно поинтересовался Савва Савельев.

– Вроде нет, – вяло ответила Лизавета. Она так надеялась, что звонит совсем другой человек.

– Ты можешь говорить? – задал дурацкий вопрос Савва.

– В каком смысле?

И вдруг Лизавета поняла, почему никто со службы два дня ее не дергал. Наверняка Верейская постаралась. Лана, которая считала, что личная жизнь у женщины должна быть на первом месте, предупредила всех-всех-всех, чтобы Лизавету не трогали, потому как у нее личная жизнь с приятелем из Лондона. Вот Савва и деликатничает: «Не помешал ли? Можешь ли говорить?»

– Насколько я в курсе, нас никто не подслушивает, – все так же вяло сообщила Лизавета. – Расслабься и выкладывай, что там у тебя.

– Просто хочу напомнить, что завтра мы едем на диализ. Я подтвердил все договоренности. Но если у тебя другие планы, могу отправиться и один…

– Не мели ерунды, – разозлилась Лизавета. – Я тебя на этих фронтовых съемках не брошу.

– Почему – фронтовых? – Савва говорил уже не таким деревянным голосом.

Лизавета коротко пересказала беседу в кабинете Борюсика.

– В общем, нас в триста сорок первый раз предупредили: ехидные медицинские репортажи не снимать. Но запретили только страхование. Слово «диализ» никто не произносил.

– А раз прямого запрета нет, – многозначительно произнес Савва, – значит, будет и триста сорок второе ярославское предупреждение. Кстати, тебя разыскивает милиция. – Последнюю фразу он бросил «между прочим» и ждал дополнительных вопросов.

У Лизаветы оборвалось сердце. Значит, случилось что-то серьезное и ее визит в «Асторию» не остался незамеченным. Хотя в таком случае они нашли бы ее и дома. Для доблестной милиции зоринский телефон, изъятый из общегородской справки, никакой не секрет.

– Да что ты! – Она старалась говорить небрежно. – И фотографии в фас и в профиль всюду развесили? Я последнее время из дома не выходила…

– И фотографии, и служебные собаки. Еще бы – такое шумное дело! Цианистый калий в булочной! Телезвезда как главный свидетель!

– А-а-а, «Тутти-Фрутти»…

– Они сегодня целый день Ирочку Рыбкину трепали. Кто звонил, как звонил… – Савва откровенно веселился.

Ирочка, работница информационной службы, медлительная, погруженная в мечты о муже, микроволновой печке и отдыхе на Майорке, давно стала редакционным мифом. Она путала улицы, номера домов, названия партий и театров. Записывала сообщения о пресс-конференциях и митингах, переспрашивая каждое слово, потому что два слова подряд Ирочка Рыбкина запомнить не могла и не умела. Все имеющиеся в ее распоряжении извилины были заняты грезами. Бригады, выезжавшие на съемки по информациям Рыбкиной, всегда готовились ко всевозможным сюрпризам. Вместо золотой свадьбы в семье потомственных академиков бригада вполне могла попасть на символические похороны троллейбуса в Купчино. А пресс-конференция блока «Яблока» спокойно превращалась в юбилей кулинарного техникума, на котором студенты пекли пирожки с яблочной начинкой. За путаницу и неразбериху Рыбкину проклинали, ругали, лишали премий, но сделать ничего не могли. Ее прозвали «Та, что грезит» и смирились. В конце концов, иногда Ирочка кое-что записывала правильно.

– Они ее спрашивают: вы сможете узнать голос? А она: какой голос? Они: во сколько точно был звонок? Она: я же записала… Короче, два опера бились с ней целый день. Потом переписали эту грандиозную запись в журнале и ушли, обозвав Ирку «трудным свидетелем». Она почему-то обиделась и твоего телефона им не дала. Сказала, что всяким не положено и вообще, мол, ты в командировке в Хакассии и будешь только через неделю. Но они тебя все равно найдут.

– А почему в Хакассии? – удивилась Лизавета.

– Об этом даже Ирочка не знает. Ладно, до завтра. Напоминаю, выезд в одиннадцать. Тебя будить по пейджеру?

Савва любил разыгрывать из себя педанта и ругать Лизавету за опоздания. Хотя сам опаздывал ничуть не реже, чем она.

Лизавета положила трубку и огляделась. Кругом чашки из-под кофе и переполненные пепельницы. Она вышла на кухню. Масон стоял на столе и интеллигентно лакал из чашки. Боже, она забыла налить ему воды! Корм есть, а блюдечко пустое. Несчастное, измученное жаждой животное даже кофе готово лакать. Лизавета плеснула коту блюдце воды. Масон благодарно мурлыкнул.

Все. Пора выходить из анабиоза и заниматься делами. А Сергей сам ее найдет. Разыскал же он незнакомку в огромном Лондоне, не зная ни имени, ни адреса. И сейчас найдет, если все в порядке. Если же с ним что-то стряслось, то Лизавета ему не поможет, пока не узнает, что именно случилось. А узнать она сумеет, только прекратив бессмысленные бдения рядом с телефоном и компьютером.

НА КОНЧИКЕ ЖИЗНИ

– Знаете, это жуткое состояние – ощущать, что твоя жизнь зависит вот от этого аппарата. – Женщина, лежавшая на больничной койке под капельницей, горько улыбнулась. – И еще постоянно помнить – стоит какому-нибудь чиновнику не перевести деньги, и все. Конец.

– Спасибо. – Лизавета стала сворачивать микрофон.

Они с Саввой и Ромуальдом Борисовичем работали в Федоровской больнице уже два часа. Раньше больница носила имя первого наркома здравоохранения, однако новые времена вернули старые названия. Изменилось и многое другое.

В период активной гуманитарной помощи многие медицинские учреждения получили довольно современную аппаратуру, кое-где обновили даже кровати. В этой клинике не было бросающейся в глаза ужасной нищеты. Чистые палаты, блестящая сантехника, лифты, сделанные явно после отмены крепостного права. Но благопристойный фасад скрывал ржавчину безденежья и недофинансирования. Эти два бедствия разъели практически все здравоохранительные учреждения Петербурга, да, впрочем, не только Петербурга. Больных предупреждали, что они должны приходить с собственным бельем, поскольку прачечные требовали долги и не обслуживали стационары. Накануне операции или госпитализации врачи вручали пациентам длинные списки необходимых лекарств, потому что на предусмотренные пятнадцать рублей в день при нынешних аптечных ценах можно вылечить только насморк. Кормились больные тоже сами. Правда, кухня, как правило, работала, однако и в социалистические времена на обыкновенном, не усиленном Четвертым управлением больничном питании продержаться могли не многие. Впрочем, находились больницы, где и кухни закрывались, и операции приостанавливались…

Российская медицина, которую вели от социалистической некачественной бесплатности к платному капиталистическому качеству, прочно увязла в трясине на переезде. Видно, поводырь попался слепой или слабоумный. Лечились теперь в большинстве своем плохо и дорого. Или совсем не лечились. Врачи паниковали. Эпидемия дифтерии, эпидемия полиомиелита, предэпидемия туберкулеза… Печальные репортажи о голодовках врачей, не получающих зарплату, о закрывающихся детских клиниках переполняли телевизионный эфир. Газетные заголовки кричали: «Палочка Коха в кошелек не заглядывает», «Смерть гуляет под видом ОРВИ».

В самый страшный капкан попали люди, нуждающиеся в дорогостоящем лечении, в трансплантации, химиотерапии, гемодиализе.

О таком капкане они и делали сегодняшний репортаж, брали интервью у больных, врачей, медсестер.

– Гемодиализ в Петербурге самый дешевый в России. Вот посмотрите сравнительную таблицу. Москва – сто двадцать долларов, Нижний Новгород – девяносто пять. Мы укладываемся в семьдесят… – Доктор Сливир, при этом еще и доктор наук, говорил авторитетно, не торопясь, завершенными фразами.

«Его будет просто монтировать», – подумала Лизавета.

Доктор Сливир кашлянул.

– И все равно увязаем в долгах. Клиникам, где проводят диализ, в этом году из бюджета не переведено ни копейки. Это при том, что в бюджет забита отдельная программа по диализу.

– Но ведь операции по-прежнему идут. Откуда вы берете лекарства, диализаторы? – За два часа в Федоровской больнице Лизавета вполне пристойно освоила местную терминологию.

– Нам пока верят, дают в долг. Фирмы нас знают, поставки не останавливают. А диализаторы… – В голосе Геннадия Ивановича Сливира отчетливо проступил скепсис. – Вот комитет закупил, одноразовые. Оптом и дешево. Только зачем они нам? У нас у каждого пациента свой шприц, именной. Дорогущая машина для стерилизации давно стоит, так что мы разовые вообще не покупали, а на сэкономленные деньги приобретали необходимые медикаменты. Это капельку незаконно. Но приходится крутиться. Иначе здесь вообще все рухнет.

– А больные?

– Они живы, пока работает аппаратура. А когда встанет… – Врач очень выразительно махнул рукой.

На прощание он угостил телевизионную бригаду кофе. Офис медико-консультативного центра «Диализ», который по совместительству возглавлял доктор Сливир, тоже располагался в Федоровской больнице. Но здесь все было оформлено по высшему классу: кожаные кресла и диваны, стеклянный журнальный столик, черный офисный стол – такие называют «столами руководителя». Чуть в стороне – рабочее место секретарши с компьютером и кофеваркой. Здесь не бедствовали. Кофе доктор Сливир любил. Иначе зачем понадобилось обзаводиться дорогущей кофеварочной машиной «Эспрессо»?

– Да, в центре не бедствуют. Кофе, печенье, цирлих-манирлих. Больница победнее смотрится… – заявил Ромуальд Борисович, как только они вышли из девятиэтажного здания.

– Центр коммерческий, больница бюджетная. Вот и вся разница, – рассудительно заметил Савва.

– А деньги общие крутятся. Нет, ты скажи мне, раз я не понимаю, как так может быть? Зарплата триста рублей, а очечки цейсовские!

– Врач должен хорошо зарабатывать, – сказала Лизавета, когда они устроились в стандартном телевизионном «рафике», как обычно оповещавшем всех, что «Петербургские новости» приехали «первые».

– И я должен хорошо зарабатывать. И он. – Ромуальд хлопнул по плечу Савву. – О тебе я уже не говорю. Классные телеведущие – штучный товар. Так что…

– Но ведь мы тоже не в джинсах «Ну, погоди» ходим. Кого-то они лечат за деньги и не скрывают этого. В дополнение к страховой медицине существует платная. Почечникам диализ – по особой программе, а тем, кто из запоя выходит или от чирьев лечится, – за деньги, – резонно ответил оператору Савва.

– Сложно все это. – Лизавета решила выступить со своими резонами. – Я бы не возражала против платной медицины, если бы страховая работала как следует. А то у нас все перепуталось: казенные деньги уходят в коммерческие структуры, минздравовские институты и клиники нищают, а созданные на их базе частные предприятия процветают. Директора с полным правом говорят, что они получают восемьдесят долларов в месяц, клянут государство, сгубившее науку, но при этом отдыхают на Канарах и катаются на «Пежо». Впрочем, не все… – Лизавета заметила грустный, ожидающий взгляд водителя. Увлеченные спором о судьбах российской медицины и моральном облике отечественных жрецов Эскулапа, они забыли сказать, куда ехать. – Домой.

«Домой» означало на студию.

– Зайдем ко мне, кофе попьем. – Савва многозначительно посмотрел на Лизавету. Что-то он, верно, надыбал, что-то разоблачительно-сенсационное.

Савва нарочито медлил, долго искал чашки – свою любимую, с черепом и перекрещенными костями, и Лизаветину, которой он обычно выделял большую кружку с портретом Мерилин Монро. Старательно отмерял пластиковой ложечкой сахар и кофе, озабоченно смотрел на колбу, в которую капал кипяток. Будто без его взгляда старенькая кофеварка вообще отказалась бы работать.

Лизавета удобно устроилась в единственном на весь кабинет более или менее безопасном кресле и вопросов не задавала. Раз Савва хочет ее подразнить, лучше его не поощрять. А потому она с безразличным видом разглядывала гильзу на тумбочке и гадала, сильно она заполнена или нет. Эту снарядную гильзу привез Саша Маневич, регулярно снимавший все и всяческие стрельбы. Она стала контейнером для окурков, причем очень быстро родилась традиция – контейнер освобождали от содержимого, только когда он был забит полностью. Обитатели комнаты считали гильзу универсальным индикатором общередакционной нервозности. Если проблем, интриг и прочих неприятностей было много, гильза заполнялась быстрее, чем за месяц, а в мертвый спокойный сезон ее хватало месяца на два с половиной.

– Ты молчать сюда пришла? – Савва протянул гостье чашку.

– Не в моих правилах отвлекать хозяев, свято чтящих законы гостеприимства. Я так поняла, что ты нашел нечто грандиозное…

– Да. И имеющее прямое отношение к нашему медицинскому сюжету.

Савва уселся на стоящий возле дверей шаткий двухместный диванчик.

– Одна дама из Счетной палаты, пожелавшая остаться неизвестной, передала мне очень любопытные документы. Там много чего есть. Например, подтверждение того, что страховые деньги уходят в коммерческие банки, а не в поликлиники и родильные дома…

– Эту тему мы…

– Да, да, пока не трогаем. Но там есть также кое-что о льготных и больничных лекарствах, а это имеет непосредственное отношение и к гемодиализу, и к тому, что в больницах, аптеках, поликлиниках хронически не хватает нужных препаратов.

Савва вытащил из кармана пачку сигарет.

– Схема проста и состоит из трех частей. Часть первая. – Он картинно щелкнул «Зиппо». – Бюджет ищет поставщика и находит его в «ближнем кругу» фирм и фирмочек. Далее закупки идут через подставную фирму, которая накручивает свой процент на цену производителя. Причем если зарегистрировать фирмочку за рубежом, на каком-нибудь оффшорном островке, то внутрироссийские ограничения на лекарственные ценовые накрутки не работают. Если же кто-то поймает за руку, то ничего, кроме обыкновенной халатности и неосведомленности, не пришьют. Ну, не знал человек мировые цены.

– Это стандартная схема, так еще заводы по производству детского питания покупали, при содействии вице-премьеров. – Лизавета решила добавить льда в восторженный коктейль Саввиной речи. – Тут доказательства нужны.

– Есть названия фирм, имена их учредителей и небольшая схема родственно-дружеских связей. Но ты меня не перебивай. Тут все в комплексе… – Савва затушил сигарету в квадратной стеклянной пепельнице и торопливо щелкнул зажигалкой, увидев, что Лизавета тоже достала сигарету.

– Часть вторая, основная. Надо изгнать других поставщиков с рынка. Для этого издаются всяческие циркуляры и постановления, предписывающие закупать лекарства для муниципальных нужд в определенных аптеках, на определенных складах, а следовательно, у определенных людей. Копии циркуляров прилагаются. По странному стечению обстоятельств цены в уполномоченных аптеках выше, чем в среднем по стране. А названия и фамилии там фигурируют те же. И наконец, третье. Крупные фармацевтические компании дают оптовым покупателям существенные скидки, плюс десять процентов от стоимости контракта тому, кто принес заказ. Там это нормальная практика… Рынок… И в списках контрактодобытчиков те же…

– Те же названия и фамилии… – задумчиво продолжила Лизавета незаконченную фразу.

– А теперь посчитаем… Десять процентов плюс процентов тридцать от накрученной цены – выходит, сорок процентов бюджетных медицинских денег преспокойненько расходятся по чьим-то персональным карманам.

Савва прошел к своему, стоящему возле окна столу и, покопавшись в нижнем ящике, извлек три пластиковые папки.

– Это материалы проверок, ксерокопии с оригиналов.

Лизавета наугад просмотрела три листа. Все очень убедительно. Злоупотребления налицо, колоссальные прибыли конкретных фирм и их хозяев тоже.

– Ну и что мы с этим будет делать?

– Репортаж. Сначала люди на диализе, который делается в долг, потому что задерживаются деньги, люди, пристегнутые к жизни этими аппаратами. А потом комментарий по материалам проверки – о том, куда и как уходят деньги, которых катастрофически не хватает.

– Что покажем? Бумажки?

– И их тоже! В архивах – аптеки, льготники, все дела…

– Савва, не притворяйся, будто ты глупее, чем есть на самом деле. Ты же видишь – нужен синхрон. Интервью. Иначе получится пустая говорильня, мы не в газете!

«Мы не в газете!» – излюбленное восклицание телевизионщиков. Некое противостояние между пишущими и снимающими журналистами существует во всем мире. Оно базируется на разнице в доходах. Телерепортер получает куда больше, чем газетчик, плюс личная слава, в смысле «слава лица». Узнают на улицах, на пресс-конференциях, в магазинах, в театре… А многим людям нравится, когда их узнают, нравится ловить пристальные взгляды, слышать шепоток за спиной, нравится, когда в метро или в булочной подходят люди и кто громко, а кто осторожно интересуются: «Вы случайно не Ваня Пупкин, который в новостях?»

Ликоблудие… В двадцатом веке этот грех пополнил список традиционных человеческих прегрешений. Ради «славы лица» газетчики придумали малюсенькие фотопортреты авторов наиболее шумных статей. Их помещают рядом с заглавием. Но кто там вглядывается в крошечный, не больше почтовой марки, лик? Поэтому газетные ликоблуды чувствуют себя обделенными по сравнению с ликоблудами телевизионными. Россия не исключение. Насчет денег – это у нас не всегда верно, в богатых издательских домах вроде «Коммерсанта» журналист получает больше, чем сотрудник государственной телерадиокомпании. Но «слава лица» – это «слава лица».

Впрочем, газетно-телевизионные противоречия основаны не только на деньгах и неудовлетворенном или, наоборот, удовлетворенном тщеславии. Телевидение работает с картинкой, с лицами и словами живых людей.

Другие принципы – другой эффект. Именно поэтому парламентарии и министры часто обижаются на телевидение и спокойно сносят куда более глумливые комментарии в газетах. Слова, напечатанные черным по белому, выглядят не такими черными, как реальное изображение на голубом экране. Но, с другой стороны, газетному журналисту для разоблачительной статьи достаточно пачки бумаг. Дальше все зависит от способности бойко изложить материал, от умения вовремя пошутить или поддать пафосного пара. Бумажка на телевизионном экране – это только бумажка. Слова, какими бы горькими или язвительными они ни были, – только слова. Нужны лица, нужны интервью. И Савва знал это не хуже Лизаветы. Документы без картинки – мертвый груз.

– Этот твой источник… Она не скажет пару слов перед камерой?

– Я даже просить не буду. – Савва покачал головой. – Ей и так принялись угрожать, лишь только она стала получать ответы на свои запросы. Женщина запугана донельзя…

– А если спецэффект? Измененный голос, черный квадратик на лице. Пусть расскажет про угрозы…

– Ты же прекрасно понимаешь, что все наши спецэффекты – для «чужих». «Свои» узнают наверняка, а она «своих» и боится. Знаешь, как она мне эти материалы передавала? Как в шпионском фильме. Встретились в Пассаже около прилавка, разговаривали, не глядя друг на друга. Потом она поставила на пол пакет, а я подхватил.

– Можно еще кофе? – Лизавета встала и принялась хлопотать у кофеварки.

Савва тут же пересел с дивана в кресло. Сущее мучение сидеть на шатком диванчике, купленном для студии в эпоху расцвета перестройки, когда дефицит был тотальным и вещи делались с учетом этого благоприятного фактора – мол, и так схавают. Теперь половина студийных кабинетов была меблирована кособокими столами, колченогими стульями, шкафами с незакрывающимися дверцами, а также диванами, давно прошедшими период полураспада.

– Как ты на нее вышел?

– Случайно…

Лизавета обернулась и посмотрела на Савву, прищурив один глаз. Это выражало крайнюю степень сомнения.

– Не верю я в такие случайности!

– На самом деле случайно. На дне рождения отца. Она жена отцовского одноклассника. Упомянула за столом про это дело, про угрозы, я и зацепился.

Что ж, от таких случайностей никто не застрахован, в том числе журналист.

– Значит, боится? Но ведь документы она передала. По ним ее тоже могут вычислить.

– Она говорит, что тут подозревать могут не только ее. Бюрократическая машина работает со скрипом, масло подтекает в разных местах, – возразил Савва.

– Можно попробовать реконструкцию. Западники так делают. Она нам все рассказывает без камеры, а потом попросим кого-нибудь изложить ее «показания». Ну, и обставим все соответственно: страх, угрозы, но интересы страны и ее граждан превыше всего. Правда, понадобится еще кто-нибудь из фигурантов. Ты смотрел документы? Среди получающих медицинские сверхприбыли надо найти слабое звено. Выдернуть его на интервью и задать нужные вопросы.

– Отделается общими словами, а потом нам перекроют кислород. Миллион раз так было. Привлекут того же Ярослава, который популярно объяснит тебе, почему эту бесспорно важную и актуальную тему не стоит трогать именно сейчас.

Савва знал, о чем говорил. Чиновники, околочиновничьи бизнесмены, бандиты, прикидывающиеся простыми предпринимателями, и прочие герои разоблачительных репортажей давно освоили правила игры. Они охотно общались с журналистами, устраивали брифинги и пресс-конференции и на самые прямые вопросы давали самые расплывчатые ответы. «Почему ваша подпись стоит на циркуляре о предоставлении беспроцентной ссуды в сто миллионов долларов господину такому-то, который, по данным МВД и Интерпола, возглавляет Южное преступное сообщество?» – «Основная задача реформ – содействовать развитию честного бизнеса в России». – «Каким образом кокаин попал в банки с тушенкой, закупленные вашей фирмой для поставки домам престарелых? Какое отношение имеют ваши торговые операции к крупнейшему в истории России грузу кокаина?» – «Наши правоохранительные органы еще в тридцатые годы были способны на любые провокации!»

Стиль «в огороде бузина, а в Киеве дядька» процветал. И участники пресс-конференций крайне обижались, если журналисты вдруг начинали сомневаться в том, что кредиты, данные бандитам, имеют отношение к реформам, а милиция потратила сотню миллионов баксов на покупку кокаина, лишь бы запятнать честное имя невиновного.

– Просто трясти перед камерой бумажками тоже не дело. Давай попробуем поговорить с этой твоей «источницей». Может, она подскажет, кто ответит на наши заинтересованные вопросы охотно и без проблем. Я думаю, в этой своре есть обиженные, обделенные, обойденные. Если их найти, они много интересного расскажут.

Савва, не сумевший предложить ничего более разумного, поупирался еще немного и пошел звонить своему источнику по «вертушке». Он предпочитал «вертушку», считая ее более безопасным средством связи. Насчет безопасности – неизвестно, а вот более надежным оно было точно: и дозвониться проще, и слышимость лучше. Единственный недостаток – смольнинский аппарат общередакционного пользования стоял в информационном центре, где всегда толклись люди. А у людей есть уши.

Лизавета осталась допивать кофе и читать документы. Они и в самом деле были убойными. В консервативной Британии такой материал повлек бы за собой серию скандальных отставок.

Зорина вздохнула. Шуму с помощью этой папочки наделать можно, а отставки последуют, только «если это кому-нибудь нужно». Пока она читала и размышляла, вернулся Савва.

– Все, подруга, я сделал, как ты велела. Изнасиловал тетеньку и добился встречи. В семь в Пассаже.

Лизавета посмотрела на часы над дверью. Когда строили студию, стенные часы вмонтировали в каждой комнате. Прямые эфиры – это прежде всего дисциплина и точное время. Где-то в недрах каменного здания тикала единая машина времени. Впрочем, с некоторых пор тикала не для всех. В кабинете Саввы часы работали: половина шестого. У Лизаветы на циферблате была вечная полночь или полдень. Это кому как нравится.

– Я на колесах, время есть. Туда ехать максимум полчаса.

– Как сказать… – Савва с чисто мужским презрением относился к водительскому мастерству Лизаветы. На пассажирское место он садился со страшными стонами и постоянно твердил, что Зорина делает все не так, что у нее постоянно что-нибудь ломается и что если она не хочет пользоваться общественным транспортом, то ей следовало бы купить осла – животное неприхотливое и безопасное, в отличие от ее старичка «Фольксвагена». Это при том, что у самого Саввы была вечно стоящая на приколе «копейка».

Лизавета считала машину не старичком, а старушкой. Причем хорошо сохранившейся старушкой. Пятнадцать лет – возраст, несомненно, солидный, но машинка старательно молодилась, после мытья блестела темно-красными боками, кокетливо подмигивала фарами и лампочками приборной панели. А то, что ездила не всегда, так женщина, пусть и пожилая, имеет право на каприз.

Лизавета окрестила ее «Ленивой Гердой». Эта «Герда» поселилась у Лизаветы случайно. Один из монтажеров долго мечтал об автомобиле. Парень он был основательный, а потому напряг всех имеющихся в его распоряжении заграничных друзей, которых насчитывалось целых два человека. Друзья оказались заботливыми и почти одновременно оповестили Вадима (так звали монтажера) о том, что его мечта сбылась. Одно письмо было из Голландии, второе – из Ганновера. Вадим выбрал голландскую «Ауди», машину более мощную и солидную, чем круглый и веселый «Фольксваген-Гольф». Немецкое авто Вадим предложил Зориной. Лизавета, с одной стороны, была не прочь ощутить, что такое собственное средство передвижения, а с другой – прекрасно понимала, что хлопот с автомобилем более чем достаточно. Но цена была, как говорят на Западе, «разумной». А тут еще Сергей поинтересовался, какой подарок она хочет получить на Новый год. Так четыре месяца назад Лизавета превратилась в автособственницу. С «Гердой» они заключили своеобразный пакт Келлога. Лизавета старалась не слишком гонять ее. Если в одно прекрасное утро «Герда» говорила хозяйке «нет», та покорно ехала на метро. Лизавета не забывала вовремя подкармливать и подлечивать старушку, а «Герда», в свою очередь, почти не глохла на перекрестках, не подводила при пассажирах или, что еще хуже, во время дальних поездок на Гражданку или в Купчино.

Машиной Лизавета пользовалась через два дня на третий. В основном когда, кроме съемок или эфиров, были еще какие-нибудь дела. И в этот день она спокойно приехала бы на метро. В планах были съемка, обговор завтрашнего выпуска и возвращение домой, к телефону. Однако, выйдя утром из дому, Лизавета, сама не зная почему, достала ключи и завела «Ленивую Герду». Еще во время завтрака она дала себе торжественное обещание временно выбросить из головы загадочное исчезновение Сергея Анатольевича Давыдова, но в подсознании, вероятно, сидела надежда, что он проявится и машина может пригодиться. Вот и пригодилась.

– Я не поеду, это опасно для жизни. А я, в отличие от тебя, не застрахован Международной федерацией журналистов.

– Савва, это жестоко! Ты со мной уже ездил. А если мы отправимся пешком, то потом мне придется возвращаться на студию за машиной. Если же поедем порознь, это будет похоже на эпизод из фильма про шпионов: группа поддержки, группа сопровождения, две автономные бригады выходят на трудное задание, и все такое прочее.

Савва нехотя согласился, потом вкратце рассказал о своем разговоре с дамой из Счетной палаты.

– Она по-настоящему боится. Это не напускное. Я попросил во время встречи порекомендовать кого-нибудь для интервью. И она согласилась! Слушай, может, камеру возьмем?

– Кто нам ее даст? Все выезды расписаны, а просить еще один выезд для съемок на завтра – негуманно. Они и этот-то со скрипом выдавали, выпускающий стенал так, будто я хочу обратить его в язычество и для начала требую принести в жертву дочь Ифигению. И вообще, что ты собираешься снимать? Твою скрытную даму? Это нечестно.

– Да нет, если она откажется наотрез, снимать не будем. Но можем сразу подъехать к тому, кого она назовет. Надо, чтобы материал прошел завтра. – Савва не умел и не любил ждать, когда рыбка уже в сетях. – А камеру возьмем у Маневича, Hi-8, она маленькая и удобная. Он и радиомикрофон уже прикупил. Сашка на съемках, а аппарат тут.

Его сосед по кабинету, Саша Маневич, вечно занятый поисками сенсаций, обзавелся камерой после первого же репортажа, снятого для иностранцев. Часто сенсации лезли в руки в самое неподходящее время – пока выбиваешь казенный выезд, новость недели уже испарилась.

Камера лежала в шкафу. О моральной стороне дела оба не задумывались – в принципе Саша всегда был готов пойти навстречу друзьям, если те не посягали на его эксклюзивные сенсации. Но в любом случае финансово-медицинские интриги – не его епархия.

– А снимать кто будет?

Саша научился работать вполне автономно. Лизавета, так же как и Савва, знала, на какие кнопки нажимать, но съемками это могут называть только в пресс-службах всевозможных ведомств. Там специально приставленный к камере человек поливает вокруг себя, как из пулемета, – фиксирует, так сказать, происходящее. А что там будет со звуком или монтажом – Бог весть.

– Сейчас найдем, уж стажера-то обязательно отыщем. – Савва достал из-под диванчика телефон и принялся дозваниваться в операторскую комнату.

Телефон в этом кабинете стоял в самых невероятных местах: на подоконнике, под диваном, в ящике стола. Обитатели комнаты находили аппарат легко, а вот чужому пришлось бы попотеть. Но кочевал телефон не потому, что все жители кабинета были завзятыми ксенофобами. Просто на столах, там, где положено держать этот аппарат, места катастрофически не хватало. Столы маленькие, а насущно необходимых в корреспондентском быту вещей много. Поставить на пол компьютер, принтер или кофеварку технически сложно, поэтому с места на место тягали телефон.

– Все тип-топ. Володя Баранович согласился. Придет в шесть. Он и машину вести может! – Савва сиял. – Сейчас придет за ключами и камерой.

– Ах, вот зачем ты придумал съемку – чтобы меня в пассажиры перевести. Твой коварный план не сработает. «Герду» я никому не доверю! Тем более стажеру!

– Баранович в автоделе ас! – не сдавался Савва. – Ты забыла, кто тебе жиклер починил? Твоя «Герда» вообще в мужских руках ведет себя гораздо лучше. Ты хоть раз в жизни можешь пойти мне навстречу?

Савва говорил правду: молодящаяся «Герда» к мужикам была снисходительнее, а Володя Баранович не раз помогал привести «Фольксваген» в чувство. Лизавета скрепя сердце согласилась. И они отправились в кафе – поглощать вечные в это время дня бутерброды.

В пять минут седьмого – на телевидении все и всегда делают с небольшим опозданием – они вышли из Саввиного кабинета. У лифта их перехватил возвращавшийся со съемок Маневич:

– Видел, видел твой шедевр об отравленных булочках. Версия насчет зеленых эффектная. Но у меня есть кое-какие дополнительные сведения.

– Привет, лучший репортер всех времен и народов! Мы твою камеру позаимствовали, не возражаешь? – вмешался в разговор Савельев.

Саша Маневич окинул Савву холодным взглядом – он не любил, когда его перебивали, а тем более, когда иронизировали насчет его профессионализма, особенно в присутствии дам.

– Не возражаю. Снимаете продолжение этой ядовитой истории? Так вот что я вам скажу – это не просто зеленые и не просто маньяк. Я тут перетер кое-что в РУБОПе… – Сашины связи в милицейской среде давно стали притчей во языцех. Он дружил с ГАИ, хотя у него не было автомобиля. Он пил водку в пресс-службах, хотя у него была язва. Он проталкивал «ура-героические» сюжеты про тренировки суперантитеррористических подразделений, хотя понимал, что теория антитеррористической борьбы без практики суха и ничтожна, а практическая деятельность соответствующих подразделений выглядит довольно жалко. Словом, связи и источники у него наличествовали, и Саша широко ими пользовался. – У меня есть вполне реальная наколка на того, кто и почему мог это сделать. Ты у мадам Арциевой интервью брала? А знаешь, кто ее лучший кореш, благодаря которому она и держит заведение? Один многоуважаемый депутат многоуважаемого Законодательного собрания Петербурга. Любопытная картинка получается, не правда ли, сэр? – Маневич одарил Савву взглядом петуха, только что нашедшего в куче навоза жемчужину. – Я вам выдам имена, явки, адреса, телефоны, а уж дальше вы справитесь…

– Мы не «Тутти-Фрутти» снимаем, – остановил победоносную и снисходительную речь приятеля Савва. У них с Маневичем уже не первый год кипела дружба-соперничество – кто лучше, кто осведомленнее, кто быстрее. Но с таким же успехом могли биться мастер тайского бокса со сторонником нежной школы ушу. Саша предпочитал материалы грубые, яркие, зримые – все мордой в снег, рядом автоматчики в масках и контейнер с украденной Джокондой. Савва работал в жанре глубинной и тонкой политической игры, вскрывал подводные течения и подкожные интересы.

– «Тутти-Фрутти» – дохлый материал, они никого не найдут! А кто у кого любовница – это к попытке массового отравления касательства не имеет? Или ты хочешь сказать, что депутату прискучила любовница и он ее решил убрать? Лермонтов, драма «Маскарад»!

– Я думал, вы профессионалы, – махнул рукой Саша.

Савва собрался было объяснять коллеге, что такое профессионализм, а что такое охота за «жареными», притянутыми за уши фактами, но тут вмешалась Лизавета, решившая прекратить бессмысленную пикировку:

– Нас уже минут пятнадцать Володя Баранович ждет. «Герду» под парами держит.

И в этот момент за толстыми стенами студии что-то грохнуло. Засуетились милиционеры у проходной. Один из них бросился к выходу.

Первым сориентировался Саша Маневич. Он в три секунды долетел до карусели и остановился. Кто-то из охраны блокировал вертушку, установленную в узеньком проходе для удобства тех, кто проверяет пропуска у сотрудников и гостей телерадикомпании.

– Понаставили рогаток, открой сейчас же!

Милиционер растерянно хлопал глазами. Саша, моментально вспомнивший службу в спецназе, в два приема перебрался через гнутые трубки карусели и, расталкивая скопившихся в маленьком тамбуре людей, начал пробиваться на улицу.

Пока Саша форсировал карусель, его догнали Савва и Лизавета. Милиционеры, видимо осознав, что перекрытый вход превращает проходную в мышеловку, распахнули обычно закрытые воротца, сделанные для проноса крупногабаритных грузов. Стало немного просторнее, поэтому на ступеньки рядом со студией, именуемые в просторечии «папертью», все трое выскочили практически одновременно.

Саша зорко огляделся.

– Кажется, машину взорвали… Кто у нас сегодня из великих на студии? Не в курсе?

– Это же моя «Герда»! – Лизавета бросилась вперед.

На противоположной стороне улицы, где она припарковалась перед съемкой, стояла «Ленивая Герда». Она уже не походила на кокетливую, моложавую старушку. Багажник вздыблен, все стекла вдребезги, правая дверца настежь.

– Это твою грохнули? Дела! Я сейчас быстренько, за оператором… Он еще не распаковался! – Маневич загарцевал, как почуявший атаку конь, и круто развернулся.

– Там же Володя Баранович! Надо вызвать милицию и «скорую»…

Вдалеке завыли сирены.

– Без нас вызвали, – мрачно бросил Савва. – Давай подойдем поближе.

Но Лизавета и шагу сделать не могла, все тело вдруг стало деревянным. В голове огненным колесом крутилась мысль: «Весь день я старалась жить как ни в чем не бывало, делала вид, что забыла о таинственном исчезновении друга, и вот результат. Встретились под треск автоматов, расстанемся под грохот взорванного автомобиля». Лизавета почему-то сразу решила, что происшествие напрямую связано с пропажей Сергея.

Она оцепенело смотрела на суматоху вокруг. Видела и не видела, как примчалась «скорая», а следом – сразу три милицейские машины. Слышала и не слышала крики и шепот. Лизавета пришла в себя, когда гориллоподобный шкаф, стоявший неподалеку, задал четкий вопрос:

– Так чей же это автомобиль?

Савва сделал шаг вперед:

– Наш!

И СЛУЧАЙ, ПАРАДОКСОВ ДРУГ

Кирилл Айдаров был так доволен собой, что даже не огорчился, когда Машенька в грубой форме отказалась с ним встретиться. «Никуда не денемся, все равно поженимся», – пробормотал журналист, выслушав рассказ своей барышни, в котором та разъяснила, что свободного времени у нее крайне мало, а немногие незанятые лекциями и практикумами часы она может потратить с гораздо большей пользой.

Айдаров отставил телефон в сторону. Надо придумать, как развлечь себя этим вечером. Успех следовало отпраздновать, именно поэтому Кирилл приглашал потенциальную жену, как он мысленно именовал капризную будущую актрису. Машенькино настроение скачет, словно стрелка барометра в Бермудском треугольнике. Два дня назад, когда Кирилл пил у них чай, она была почти ласковой. Правда, тогда они общались под бдительным контролем благосклонной к нему Оксаны Максимовны. Но девушка и сама живо интересовалась происшествием в «Тутти-Фрутти», блестела глазками. А сейчас – решительное «нет». Надо разузнать, с чего вдруг такие перепады. Может, то ссорится, то мирится с каким-нибудь сопливым хахалем из Театральной академии? В том, что у Машеньки есть хахаль, Кирилл ни секунды не сомневался. У барышни в осьмнадцать лет, да с такими ножками, должен быть кто-то. На досуге он этим непременно займется, конкурентов надо знать в лицо.

Сейчас думать о Машенькином хахале не хотелось – слишком хорошее было у Кирилла настроение. В центральном офисе все остались очень довольны его материалом. Он еще в три часа дня заслал подробный рассказ о следствии, об отсутствии зацепок, о допросах, о визитах к свидетелям, присовокупил подробные портреты действующих лиц. В Москве хотят подробности? Они их получат. Подробности получились сочные и смачные, особенно те, что касались хозяйки «Тутти-Фрутти». Конечно, Кирилл не стал писать о ее предполагаемых любовных связях. Зачем нарываться на иск о защите чести и достоинства? Но и без постельных сцен хватало фактов, которые можно превратить в многозначительные намеки. Хотя бы депутатские денежки, переведенные на кормление беженцев и неимущих.

Кирилл специально просидел несколько часов в офисе, ожидая реакции. И дождался. Заведующий корпунктами радостно заявил, что полный материал Айдарова заказали восемь центральных газет и две зарубежные, заодно велел не бросать тему. Они ждут продолжения на следующей неделе. Значит, надо будет подсуетиться. Но это тоже не сейчас. Задел у него есть.

Кирилл покосился на телефон. Это был самый обыкновенный аппарат. Тот «Панасоник», в памяти которого застряла одна-единственная фраза, произнесенная неизвестным террористом, милиция изъяла и отправила на звуковую экспертизу. Вот об экспертизе он в следующий раз и напишет. Теперь же надо отдохнуть – с чувством, с толком, с расстановкой. Айдаров шумно потянулся и зевнул. От души, не сдерживая себя. Стесняться некого, он опять один. Начальник уехал на очередную презентацию. Телефонная барышня ушла, как и положено, в пять. Три других журналиста и не появлялись сегодня. А он отправил текст, дождался положительного отклика. Блаженство…

С кем же отпраздновать событие? Можно, конечно, пригласить какую-нибудь прежнюю подружку. Решив жениться и остепениться, Кирилл старые связи не оборвал, а законсервировал – на случай непредвиденной беды. Нет, не хочется. Можно опять пригласить Эдика Туманова и угостить уже не за счет «Интерпоста», а от себя лично. В конце концов, именно Туманов вывел его на РУБОП. Кирилл полистал блокнот, набрал номер: никто не берет трубку.

Ладно. Он сам устроит себе праздник. Кирилл Айдаров родился сибаритом и гурманом. Он любил негу, уют, вкусную еду и вкусное питье. Разбирался в винах, знал, что к чему идет и почему нельзя запивать легким белым бордо острый сыр. При случае Кирилл мог развлечь сотрапезников целой лекцией о географии вкусовых рецепторов. Сладкое играет на кончике языка, кислое и соленое воспринимают края, а горечь лучше всего чувствуют рецепторы, расположенные ближе к горлу.

У музыкантов семь нот, у художников семь основных цветов, но для подлинного маэстро этого, в общем-то, скудного исходного материала достаточно, чтобы создавать бессмертные творения. Главное – оттенки, созвучия. Вкусовая палитра состоит всего из четырех красок. Но, играя на их силе и насыщенности, можно добиться невиданной гармонии. Вот, скажите мне, что такое шашлык? Это мясо с приправами. Чем надо запивать? Правильно, кьянти или «Саперави». Горечь приправ уравновешивает сладкую нежность жира, а кислота красного сухого вина добавляет остроты и становится завершающим аккордом.

После третьей, четвертой рюмки народ за столом слушал подобные пассажи и заслушивался. Но Кирилл Айдаров не только говорил о еде, он еще и любил поесть. Кирилл гордился тем, что знал в Петербурге практически все кафе и ресторации, где умели не пережарить бифштекс, где сациви было похоже на сациви, а не на курятину в сметане, и где коктейль из морепродуктов делали не из крабовых палочек и заправляли не майонезом. От вкусной еды Кирилл приходил в хорошее расположение духа, даже когда на сердце было муторно. А уж после служебных успехов побаловать себя сотерном и паштетом из гусиной печенки сам Бог велел.

Кирилл закрыл офис и отправился в неприметное, маленькое заведение на Литейном, рядом с работой. Машину он решил бросить, чтобы, если придет настроение, ни в чем себе не отказывать. Хозяин этого кафе под названием «Лель» был прежде всего энтузиастом барменского искусства. Поэтому там всегда держали неподдельные напитки, причем в ассортименте имелись не только стандартные джин, водка, мартини, вино, коньяк, но и экзотика, тот же сотерн, перно, несколько сортов ликера «Мари Бриззар». Официантки не вздрагивали, когда клиент просил «Поцелуй вампира» и не мотали головой, мол, у нас только «Чибо», когда посетители заказывали кофе по-ирландски. Готовили там тоже не плохо. Выбор, правда, небольшой, зато все качественное и свежее.

Журналиста Айдарова в «Леле» знали и любили, как частого и небедного гостя. Встретили его улыбками. Пухленькая малышка за стойкой даже бросила другого клиента:

– Здравствуйте, здравствуйте! Давно вас не видно, – заиграла она ямочками на щеках. Кирилл заходил в кафе пропустить рюмочку дня четыре назад. Но даже когда он появлялся каждый день, его приветствовали так, словно не видели сто лет.

– Добрый вечер, Леночка. У меня сегодня праздник. – Журналист решил сразу задать параметры вечера, чтобы девочки постарались. Как человек, склонный к лени, созерцанию и роскоши, он делил дни на праздничные и черные. В праздник следовало хорошо выпить и закусить, чтобы счастье было полным. В дни невзгод тоже следовало хорошо выпить и закусить, чтобы солнце засияло ярче. – Ты работай, а я подумаю. – Айдаров взял две увесистые папки с меню и прошел в дальний угол небольшого зала.

Интерьер «Леля» был выдержан в лучших традициях еще советского дизайна. Именно так в представлении измученных общепитом советских граждан должен был выглядеть настоящий западноевропейский ресторанчик. Именно такими были кафе в Эстонии. Деревянные столы и стулья, на стенах фотографии или эстампы в черных рамках, клетчатые салфетки, свечка на каждом столике, стойка бара, уставленная множеством бутылок и подсвеченная снизу лампой дневного света, весь остальной зал погружен во мрак, призванный скрыть гниение капитализма.

Настоящие знатоки знают, что в ресторане, куда приходят наслаждаться едой, а не снимать шлюх, и в баре, где смакуют напитки, а не тискают случайную знакомую, должно быть светло, потому что человек должен видеть, что он ест, должен любоваться игрой вина в бокале. Зрение для гурмана не менее важно, чем обоняние и вкусовые ощущения. В «Леле» было темно, но этот недостаток Кирилл прощал. Зато здесь не подавали сухой мартини в пластиковых стаканчиках и не втыкали в канапе зубочистки вместо вилочек.

Как только Леночка закончила работать с предыдущим клиентом и подошла к Кириллу, он отложил меню в сторону.

– Я придумал. Сегодня мы поработаем с шампанским. – Кирилл почесал затылок, потом взмахнул руками, словно дирижер перед началом концерта. – Значит так. Сто пятьдесят граммов полусухого шампанского… Нет, сначала наливается пятьдесят граммов малинового «Мари Бриззар», потом лед, а уж потом сто пятьдесят шампанского. Сделай в широком бокале. На тонкой ножке.

– Хорошо, – весело ответила Леночка. Ей нравилось обслуживать пусть капризного, зато любопытного клиента. А то придут – сто водки, двести апельсинового сока в разные стаканы и шоколадку. C Кириллом было интересно. Он мог оценить чужое произведение и умел придумывать сам.

Леночка отыскала под стойкой широкий бокал, аккуратно отмерила ингредиенты, чуть подумав, добавила от себя ломтик лимона.

– Правильно, лимон придает свежести, – оценил журналист ее добавку. – Теперь еда… Крабовый салат у вас сегодня…

– С кукурузой…

– Отлично! Тогда крабовый салат и охотничьи колбаски. Пить я буду сотерн.

Нельзя сказать, что в «Леле» обслуживали быстро. И это правильно. Для торопыг разогревают гамбургеры в «Макдональдсах» и «Грильмастерах». Нормальный человек ест не спеша, со вкусом. Кирилл любил цитировать фрагменты из «Собачьего сердца». И насчет горячих закусок к водке, и насчет газет за едой.

Теперь он тоже не торопился. Со вкусом допил первый коктейль, попросил второй, точно такой же. Комплименты из центрального офиса придали ему сил и легкости. Надо это ощущение закрепить. За салатом он приговорил коктейль номер три, все ту же смесь – малиновый ликер и шампанское. Когда дошла очередь до охотничьих колбасок и сотерна, Кириллу стало совсем хорошо, легко и весело. И уже надоело перебирать внутри себя успехи последних дней. Радостью хотелось поделиться, причем с человеком, который этого заслуживает. Он опять вспомнил про Туманова. На часах десять двадцать, но у рубоповцев, как известно, рабочий день ненормированный. Кирилл попросил у Леночки трубку.

– Алло! – Эдик Туманов откликнулся после первого же гудка.

– О, хорошо, что я тебя застал. Хочу сказать спасибо. Ты мне очень помог. Очень. Отличный материал вышел. Читай завтра в «Коммерсанте», в «Известиях». Даже импортные люди заинтересовались. Еще бы! Первая в России попытка пищевого терроризма. Чеченские террористы снова угрожают безопасности России! Бьют по святому, по хлебу!

Шампанское и «Мари Бриззар» пузырились в крови журналиста, он говорил не только о том, что уже написал, но и о том, что напишет позже, когда еще раз съездит на встречу со свидетелями или даже поучаствует в задержании преступников.

– С чего ты взял, что чеченские? – очень осторожно спросил Эдик.

Кирилл не почувствовал напряженности в вопросе.

– Ну как же, Арциева связана с Дагаевым, а Дагаев, скорее всего, в контакте с определенными лицами в Чечне.

– С чего ты взял? Потому что он чеченец?

– Не только. Его брат…

– Ты и про брата написал? Что именно?

Кириллу очень нравился последний репортаж, и он нисколько не удивился, что обычно вялый и молчаливый Туманов его столь активно расспрашивает.

– Ну, ведь его брата расстреляли в Лондоне. Да чего мы по телефону! Приезжай, отметим мой успех. Ты же на работе, это от вас пятнадцать минут. Кафе «Лель». Про всех расскажу. Кстати, у нас с тобой неплохо получается. Может, откроем свое агентство, переплюнем этого хвастунишку Говорова? И материал пойдет реальный. У тебя выход на информацию, у меня выходы на трибуну. – Кирилл хохотнул, каламбур ему понравился. – И никакого мошенства. Дешевый шантаж типа «дайте денег, а то мы все опубликуем» не для нас. Мы будем работать политически. Делать министров и разделывать, делать и разделывать. Подкожный компромат – это для уродов, не умеющих писать! А я умею! Ведь написал же, и так, что даже «Вашингтон пост» заторчала. В общем, двигай сюда, жду!

– Я не могу. Рад бы, но не могу, – твердо произнес Эдик. – А тебя поздравляю. И что, материал про Дагаева так и ушел в Америку?

– Да нет, ту часть надо еще подработать. Но я готовлю. Думаю, дня через три-четыре. С твоей, конечно, помощью. Не подведешь?

– Если сумею.

– Ты сумеешь! С твоими-то связями! Да мы с тобой еще о-го-го каких дел наворотим! У меня хватка бульдожья. Это дело я не отпущу!

Кирилл мог говорить еще долго, но Эдик поспешил распрощаться.

– Ладно, созвонимся завтра. Я надеюсь выйти на экспертов, там тоже есть зацепочки. Ох, насолим мы им всем и жару дадим!

– Конечно, насолим. Ну, пока. Извини, дела, – и Туманов повесил трубку.

Кирилл поразмыслил, кому бы еще звякнуть, но не придумал ничего стоящего. Он вернул телефон официантке и заказал десерт. Здесь подавали очень вкусные французские пирожные, ежевичные и малиновые, воздушные, без крема, с желе. Как раз для его легкого настроения. Потом, естественно, кофе и граммульку коньяку. Кофе Леночка варила превосходный. Выпив первую чашечку, он заказал еще одну. Пришлось повторить и коньяк тоже. Отличный вышел ужин.

Когда Кирилл вышел из «Леля» у него в желудке мирно уживались крабы, колбаски и ежевика, а в крови бродило шампанское, плескался сотерн, горели малиновый ликер и коньяк. Кирилл шел и чувствовал себя облаком в штанах, способным взлететь на невиданную высоту. Так, чтобы весь мир смотрел и дивился – какой журналист вырос в одном из региональных отделений информационного агентства «Интерпост».

Журналист шагал по Литейному и наслаждался теплым вечером – едва ли не первым в эту холодную весну. Машину он решил не ловить: небольшая прогулка ему не повредит. Прекрасное завершение хорошего дня и приятного вечера. После одиннадцати народу на улицах почти нет. Люди сидят по домам, запуганные тяжелой криминогенной ситуацией, затравленные безденежьем и отвратительно работающим транспортом. После десяти вечера в Купчино или на Гражданку добраться практически невозможно. «Метро закрыто, трамваи не ходют». Те же, кто не боится преступников и у кого в бумажнике шуршит пара-тройка лишних стодолларовых купюр, катят мимо на собственных колесах.

С Литейного Кирилл свернул на Некрасова, потом Лиговка, и он уже дома. Минут двадцать ходу. Сзади мелькнула тень, очень близко, почти вплотную. Кирилл инстинктивно посторонился.

– Тихо, парень, стой смирно!

– Это вы кому? – Айдаров не сразу сообразил, что прилипший к его спине человек называет парнем именно его и именно ему велит стоять смирно. – Вы ничего не перепутали? Мы, кажется, не знакомы!

– Не рыпайся! – Только сейчас боковым зрением Кирилл сумел разглядеть фигуру в черной кожаной куртке. Кепка надвинута на глаза, лицо в тени, видны только небольшие черные усики и довольно крупный нос.

– Да что вам нужно? – произнес Кирилл строгим голосом. Он знал, что уличная шпана, так же как и собаки, чувствуют запах страха и наглеют, поэтому нападают только на тех, кто боится. Он знал, что бояться нельзя, но все равно запаниковал. Сердце больно забилось о стенки полного желудка, в горле пересохло, ноги стали желеобразными. – Что вам нужно?

Паниковать не имело смысла. Прилипший к нему тип явно один, а мелкота опасна по-настоящему только в стаях. Кирилл в два раза тяжелее и в полтора раза выше этого шибздика. Если качнуться, он вомнет его в стену. Кирилл неловко дернул плечом.

– Смирно, я сказал! Не надо выпендриваться, а то плохо будет. – Нападающий слегка коснулся Кирилла рукой. Нет, не рукой. Это был нож. Журналист не увидел, а почувствовал лезвие.

– Ты что, псих?

– Не возникай! Стой спокойно!

С ножом шутки плохи. Одно неточное движение, и можно писать эпитафию. Это явный маньяк или грабитель-одиночка. Лучше, если второе. С грабителем можно договориться.

– Тебе деньги нужны, что ли? У меня не так уж много, но рублей пятьсот…

– Помолчи.

Кирилл послушно замолчал.

– Вот и правильно. Ты, как я вижу, понятливый. А теперь идем. И не вздумай дурить. Окажешься на том свете до срока!

Парень в кепке слегка подтолкнул журналиста. Кирилл лица не видел, но почему-то был убежден, что неизвестному не больше тридцати лет. Айдаров осторожно шагнул вперед.

– Давай! Давай! Не спеша! – скомандовал парень и пошел за журналистом. Они пересекли улицу Восстания, дошли до Лиговки. Будь Кирилл один, он свернул бы направо, поскольку жил на Расстанной. Но его повели налево.

Они перешли проспект. Рядом с Октябрьским концертным залом было еще пусто. Только машины любителей группы «На-на» на стоянке да два милиционера возле парадного входа. Но и милицию не удивила странная пара – высокий полный молодой человек в твидовой куртке и обнимающий его за талию парень в кепке. Милиция проводила парочку брезгливым взглядом. Совсем офонарели эти голубые, скоро прямо на улицах начнут целоваться взасос. И ничего им теперь не скажешь. Свобода сексуальной ориентации.

– Куда мы идем? – Кирилл старался говорить тихо, чтобы не дразнить маньяка. В том, что это маньяк, он не сомневался.

– Помолчи…

Они дошли до Греческого. Повернули направо. Еще три минуты, которые показались Айдарову тридцатью.

Кирилл неожиданно вспомнил американскую статью о преступниках и жертвах. Автор, вероятно, психолог-виктимолог, давал довольно внятные советы тем, кто подвергся нападению. Самое важное, по мнению американца, это установить с преступником человеческие взаимоотношения: мол, преступник не считает жертву таким же человеческим существом, как он сам. Для него жертва – некая абстракция, без имени, вкуса, цвета и запаха. А вот если ты сумеешь доказать преступнику обратное, то, может быть, он откажется от своих черных намерений.

– Тебя как зовут? Меня Кирилл, – задал вопрос журналист и немедленно почувствовал себя квадратным дураком, то есть дураком в квадрате. Вот он идет, ощущая затылком дыхание безумца, чувствует лезвие ножа где-то под четвертым ребром и блеет насчет того, что его зовут Кирилл. Парень в кепке никак не отреагировал на вопрос.

Хорошо виктимологам – сидят в комфортабельных кабинетах и расписывают, как и что надо делать в критической ситуации. Разрядите обстановку, загляните бандиту в глаза и в сердце. Это в кино какой-нибудь Аль Пачино легко шутит с Робертом де Ниро, который держит пистолет у его виска: «Не надо мужик, не стреляй, не время еще, рано мне умирать, жена просила кур купить». И шутка получается милой и элегантной. Потому что Аль Пачино знает: пистолетик у врага бутафорский, ассистент режиссера его тысячу раз проверил, а с де Ниро он не далее как вчера пил виски в баре и сегодня они тоже хрюкнут по стаканчику.

Шутить или вступать в душеспасительные беседы с малознакомым человеком трудно. Еще труднее сделать то или другое, если этот человек держит у твоего сердца нож.

– Слушай, что тебе все-таки надо? Может, поговорим? – Кирилл решил сделать еще одну попытку.

– Не сейчас и не здесь. А вот здесь. – Неизвестный заставил Кирилла свернуть в подворотню. Темную и изогнутую, как труба у печки-буржуйки. Изгиб каменного мешка делал двор-колодец совсем закрытым. Даже случайный прохожий не мог увидеть, что там творится.

Парень в кепке все так же спокойно провел Кирилла в дальний угол двора, завел в узкий и совсем темный аппендикс.

– Так куда мы… – Журналист Айдаров не успел задать свой последний вопрос. Он почувствовал, как сталь легко режет мягкий ворс его куртки и что-то еще более мягкое. Кирилл удивленно раскрыл глаза и подумал: «Зря я отказался от оружия, когда нам предлагали, поленился за разрешением…»

Последняя мысль тоже осталась недодуманной. Неизвестный тренированной рукой ударил Кирилла под лопатку, провернул нож, потом не торопясь обыскал карманы куртки, похлопал по брючным карманам журналиста, переложил что-то себе за пазуху и плавным движением через маленькое открытое полуокошко, на котором почему-то не оказалось решетки, спихнул в подвал обмякшее крупное тело. Чтобы пролезть в такое окно, живому журналисту Айдарову пришлось бы согнуться в три погибели, и он наверняка застрял бы.

СЛОВА, СЛОВА, СЛОВА

Сомнамбула – так назвал бы Лизавету любой сторонний наблюдатель. Она сидела в своем кабинете, скрючившись на диване. Колени подтянуты к подбородку, руки сцеплены в замок, лицо закрыто рыжими, вдруг ставшими тусклыми локонами. Впервые в жизни Лизавета заперла дверь своего служебного кабинета изнутри. Надо подумать, надо понять, что происходит.

Лишь только после того, как Савва взял на себя ее проблемы, выступив вперед и гордо назвав порушенную «Герду» общей, к Лизавете вернулась способность двигаться и говорить.

– Это моя машина. – Она посмотрела на гориллообразного мужика в черной кожаной куртке. – Только подождите. Там наш оператор.

Она кинулась было к машине, чтобы понять, что произошло с Володей Барановичем.

– Да постойте, его уже увезли, – остановил Лизавету гориллоподобный.

– Куда увезли? – Лизавете вдруг показалось, что она увидела растерзанное взрывом тело, лужи крови.

– Успокойтесь. Ничего страшного. Контузия и царапины, осколками задело руку и лицо. «Скорая» уже уехала. Повезло парню.

Ни черта себе, «повезло»! Володя Баранович – один из самых молодых и безотказных операторов теленовостей, черноглазый, веселый парень с жесткими курчавыми волосами и всегда готовым улыбнуться. «Повезло»! Савва выдернул его на неплановую съемку за пятнадцать минут до выезда. Тот согласился без колебаний и капризов. И за руль сел по просьбе Саввы, считавшего автомобильные поездки с Лизаветой чересчур опасными. Он мог отказаться, и тогда на его месте оказалась бы сама Лизавета. А если бы они не затеяли эту встречу с «источником», то рвануло бы, когда Лизавета собралась бы ехать домой!

– Елизавета Алексеевна Зорина, если не ошибаюсь? – спросил гориллоподобный. – Вас-то я и искал.

– Зачем?

– Я, знаете ли, занимаюсь делом «Тутти-Фрутти» и хотел бы прояснить некоторые детали.

– Я ничего не знаю.

– Это мы посмотрим.

– Тут и смотреть нечего. Я знаю ровно столько же, сколько и рядовой обыватель.

– Елизавета Алексеевна, – неожиданно ласково сказал гориллоподобный. От человека с такой внешностью ждешь чего угодно, только не ласковости. – Я понимаю, вы в шоке, вам надо немного отдохнуть. С вами, я думаю, захотят поговорить и насчет этого взрыва тоже. Молодой человек, проводите ее, пожалуйста. Пусть подождет где-нибудь.

– Она подождет в собственном кабинете, дорогой милиционер, – с достоинством ответил Савва. «Дорогой милиционер» было реакцией на «молодого человека». Двадцатишестилетний Савва выглядел очень юно и терпеть не мог, когда ему об этом напоминали.

Савва довел Лизавету до ее комнаты.

– Сварить кофе?

– Можно… Только тебе ведь ехать надо. Твоя дама из Счетной палаты ждет.

– Ничего, подождет. Да и не поеду я… Тут такое творится…

– Это глупо. Если эта дама так напугана, а ты не придешь, можно считать источник потерянным. Да и она распереживается. Ехать надо, иначе сюжет пропадет.

Нельзя сказать, что в данный конкретный момент Лизавета так уж дорожила репортажем о бюджетно-медицинском воровстве. Просто очень хотелось остаться одной.

– Ладно, тогда я туда и обратно. Машину поймаю.

Кофе Савва не приготовил, да ей и не хотелось кофе. Каждые пять минут тарахтели телефоны – то городской, то местный. Лизавета не снимала трубку – не было сил и желания говорить.

Она попробовала разобраться в ситуации. За последние четыре дня ее, в сущности, размеренная жизнь пошла наперекосяк. Раньше все было правильно и понятно: эфиры, съемки, срочные вызовы на работу, нотации руководства, выходные дни, домашние хлопоты, заботы о Масоне, электронные письма от Сергея, телефонные звонки мамы из Москвы. С тех пор как умерла бабушка, мама звонила минимум три раза в неделю. Теперь же Лизавета попала в другой мир. Первый сигнал новой жизни прозвучал в лондонском пабе. Тогда же появился господин Давыдов. Так что, во всем виноват он? Вряд ли. Ее жизнь, бывало, и раньше закручивалась криминальной спиралью. И когда она влезла в расследование убийства журналиста Кастальского, а тот оказался предателем и косвенной причиной смерти прокурора города. И когда они с Маневичем устроили пожар в школе политических двойников. Нет, не стоит обвинять таинственного программиста.

«Ты притягиваешь приключения, ты напрашиваешься на приключения, вокруг тебя постоянно что-нибудь происходит, словно ты живешь на полюсе нестабильности, – сказал ей прошлой осенью, как раз когда она собиралась в Лондон, Саша Байков. – Мы и так живем в эпоху перемен, в самой нестабильной стране на планете, а ты еще от себя добавляешь. Так жить нельзя». – «Ты не оригинален, о невозможности такой жизни первым заявил известный кинорежиссер», – ответила ему тогда Лизавета. Получилось банально, но только потому, что она не смогла подыскать нужные слова. Обвинения Саши казались ей несправедливыми. Она вовсе не искательница приключений, готовая на все, лишь бы попасть в историю. Она вполне рассудительный человек и вовсе не ищет бурь. Не ее вина, что из вполне благоразумных решений и благовидных поступков выходит черт знает что, да еще с похищениями и стрельбой. Саша должен это понимать, но он оказался непонятливым.

Зато когда Лизавета вернулась из Лондона, Саша Байков понял все и сразу, понял, что за месяц многое переменилось. И отошел в сторону.

Лизавета поежилась. Идиотские мысли лезут в голову. Она попала в опасную игру, причем сама толком не знает, кто еще участвует в этой игре и каковы ставки. Сейчас придут допрашивать насчет взорвавшейся машины. А она, вместо того чтобы проанализировать ситуацию и принять решение, вспоминает, кто, что и когда ей говорил, копается в подробностях своей личной жизни. Неужели правы оголтелые сексисты, утверждающие, что даже у самых умных женщин всего полторы извилины, да и те забиты всякими рюшечками, воланчиками и поцелуйчиками?

Лизавета вдруг вспомнила, как она сдавала курсовую работу в университете. Это был довольно смелый курсовик, в котором студентка Зорина вполне аргументированно доказывала, что те или иные глобальные идеи, будь то война за гроб Господень, борьба за чистоту веры или расы, трансформируются от эпохи к эпохе иногда до неузнаваемости и прекрасно обслуживают конкретные интересы вполне конкретных людей. Исследование было не слишком глубоким, но Лизавета покопалась в книжках и нашла довольно красноречивые примеры.

С крестовыми походами ходили в разные страны в зависимости от того, какой лакомый кусочек – Палестина или Лифляндия – попадал в поле зрения «борца за веру». И никому не приходило в голову вспомнить, что цель крестового похода – освобождение от власти неверных земли, где родился Иисус. Типичный двойной стандарт.

Умные арабы-завоеватели, покорив зороастрийский Иран, быстро причислили зороастрийцев к «людям писания», которых вовсе не обязательно обращать в истинную веру – пусть поклоняются прежним богам, только при этом следует платить определенную мзду. Очень мудрый ход: и казне пополнение, и не надо уничтожать население целой страны. А население потихоньку в большинстве своем все равно перешло в ислам, только чуть позже.

Двойной стандарт. Новые одежки для прежних идей и идеалов. Так было в двенадцатом веке, так было в девятнадцатом, так есть в веке двадцатом, и так будет всегда. «Рассматривая трансформацию базовых идей и идеологий, можно точнее представить себе политическую и экономическую историю того или иного народа», – писала Лизавета. Оппонент, высокоученый профессор с окладистой бородой, сначала расхвалил работу, а потом унизил Лизавету одной фразой: «Автор предлагает довольно любопытную концепцию, позволяющую взглянуть на историю не снизу вверх – от политики к идеологии, а наоборот; этот метод в некоторых случаях может принести определенные плоды, но сразу видно, что статью писала женщина, придающая слишком много значения мелочам».

Пятерку Лизавета, конечно, заработала, а потом ей приснился нелепый сон. Она пишет статью, радуется, что хорошо получилось, перепечатывает ее на машинке, после чего берет розовые кружева и старательно пришивает кружевную рюшечку к каждой странице. «Я же говорил – все очень хорошо, но женщина…» – заявляет бородатый профессор и брезгливо трогает руками розовые кружавчики.

Сон повторялся с завидной регулярностью. И когда ей не разрешили поехать в командировку в Абхазию на том основании, что она женщина. И когда она слышала разговорчики, что, мол, на этот корпункт баб не берут, такой у них жизненный принцип. И еще много-много раз. Лизавета вовсе не была ярой феминисткой, но ей казалось обидным, что кого-то считают умнее или способнее только на том основании, что этот «кто-то» носит штаны, а не юбку.

Неужели это действительно так? Ведь окажись на ее месте мужчина, он наверняка готовился бы к допросу, а не плавал по волнам лирической памяти…

Снова заверещал телефон, на этот раз местный. Взяв трубку, Лизавета услышала голос Саши Маневича:

– Ой, а я боялся, что ты ушла. Никто не отвечает, и дверь заперта. Борюсик сказал, что репортаж о взрыве надо делать обязательно и чтобы мы с тобой переговорили. Ты готова?

– Не знаю, Саш. – Лизавета растерялась. Вторично посылать коллегу к черту не хотелось. Но лепетать что-то перед камерой хотелось еще меньше. – Меня тут милиция собирается опрашивать… Я даже не знаю, как вы успеете.

– Успеем. Это три минуты, ты сама знаешь. Снимем прямо у тебя в кабинете. Или нет, лучше в студии. Ты у нас ведущая. Лицо компании. Пусть тебя увидят в знакомом интерьере. Спускайся, я с оператором буду там через пять минут.

Лизавета порылась в ящике своего письменного стола и извлекла рабочую косметичку. Потом подошла к зеркалу, осмотрела лицо и прическу критическим, предэфирным взглядом. «Выглядеть» в кадре надо несмотря ни на что. Прекрасный повод взять себя в руки.

Выглядит она неважно: тени под глазами, лохматая, как ведьма после шабаша. Но под луной нет ничего непоправимого, особенно когда речь идет о женском личике. Итак, карандаш, высветляющий тени и скрывающий следы невзгод, чуть-чуть тона, немного пудры, капельку румян, потом глаза – тушь и подводка – и кисточкой – цветной блеск для губ.

Лизавета перед эфирами то красилась сама, то ходила к гримерам. Конечно, гримеры – это более профессионально, но не хватало иногда времени, а иногда настроения. Поэтому Лизавета всегда держала в кабинете необходимый минимум средств. Она была сторонницей легкого грима. Ей казалось, что сильно накрашенное лицо выглядит вульгарным, особенно у ведущих новостей, там совершенно неуместна вызывающая боевая раскраска. Во всех заграничных командировках Лизавета покупала косметику из естественной или натуральной коллекции, специальный грим, помогающий создать эффект чисто умытого лица.

Когда она спустилась в студию, Саша Маневич и оператор уже ждали ее в полной готовности. Камера на штативе, место съемки определено, свет поставлен. Оставалось только приколоть микрофон-петличку. Саша сразу приступил к делу:

– Лизавета, с чем может быть связан этот взрыв?

– Не знаю, мне трудно говорить. Ранен наш оператор, Володя Баранович. Говорят, что ранение не опасное, но все равно… – Лизавета на секунду замолчала. Задавать вопросы гораздо проще, чем отвечать на них. Ей больше нравилось быть ведущей новостей, а не героем программы. – Я не понимаю, кому и зачем понадобилось подкладывать взрывное устройство в мой автомобиль.

– И никаких угроз, никаких предупреждений?

– Нет.

– Ты недавно делала репортаж о террористическом акте в мини-пекарне «Тутти-Фрутти»…

– Не думаю, что это как-то связано. Нас там было много.

– А другие репортажи, расследования?

– Ничего конкретного в голову не приходит. Может быть, кто-то что-нибудь перепутал?

– Все, снято. Спасибо. Бегу писать.

Бежать далеко никакой нужды не было. Саша устроился за одним из компьютеров в ньюсруме.

– Лизавета, Борюсик просил тебя позвонить, – отвлекся от экрана своей персоналки выпускающий редактор.

– Хорошо. – Лизавета подошла к редакторскому столу, где стоял прямой телефон к главному. Но в кабинете их шефа никто не отзывался. Она положила трубку.

– Ты в самом деле не знаешь, что произошло? – воспользовался случаем редактор. Все присутствующие насторожились. Лизавета почувствовала напряженную тишину. Чрезвычайные происшествия с родственниками и сослуживцами всегда вызывают жгучее любопытство, а здесь естественное человеческое любопытство было помножено на профессиональное репортерское. В огромной студии висели незаданные вопросы.

– Нет. Честно не знаю. И я честно не думаю, что это имеет отношение непосредственно ко мне.

– А к кому же? Машина-то твоя! – не выдержал кто-то из молодых.

– Могли заминировать любую студийную машину. А Лизаветина попалась случайно. Я эту версию не исключаю, – оторвался на секунду от текста Саша Маневич.

– Лизавета, там тебя милиция ищет, сразу трое, – просунула голову в двери студии Женя Хвостова, коллега Ирочки Рыбкиной по отделу информации. Лизавета кивнула и пошла к выходу.

– Ой, кошмар какой, – затараторила Женя, едва она с ней поравнялась, – взрыв ужасный, и Володю жалко. Наши ездили в больницу – поснимать и навестить. Говорят, ничего страшного, хоть завтра может выписываться, но все равно жуть. А тут еще эти кретины приволоклись. Вчера Ирочку целый день дурацкими вопросами изводили. Теперь за тебя взялись. Ходят, требуют, мандатами своими трясут, хорошо за оружие не хватаются. Я их в твой кабинет отправила.

Странное дело, медлительная в работе Женя могла тарахтеть со скоростью сто сорок слов в минуту. Остановить ее было практически невозможно. Особенно быстро и долго она говорила по телефону. Не с теми, кто хотел оповестить «Петербургские новости» о программе пребывания в городе Тони Блэра или об улетевшем из зоопарка попугае, а с подругами и поклонниками. Женя висела на телефоне так долго и так упорно не замечала окружающих, пристающих со своими дурацкими вопросами о работе, что как-то один из редакционных остряков заявил: «Когда Женя говорит по телефону, ее можно даже трахнуть, она ничего не заметит».

Шутка народу понравилась, и Хвостову за глаза стали называть «секс-по-телефону». Прозвище никоим образом не соответствовало действительности. Женя отличалась строгим нравом.

Поднявшись на свой этаж, Лизавета увидела трех мужчин в штатском, которые в живописных позах стояли и сидели возле дверей ее кабинета. Один, похожий на мускулистую обезьяну, – его она уже видела на «паперти», – стоял, устало опустив голову и свесив руки. Второй, среднего сложения и ничем не примечательный, разве что губы очень толстые, подпирал стену, сидя на корточках. Третий, маленький блондин с веселыми глазами, устроился удобнее всех – он просто сидел на полу. Блондин и заметил Лизавету первым.

– О, вот и она, точь-в-точь как на экране. Даже лучше!

– Елизавета Алексеевна, мы хотели бы с вами поговорить. Насчет сегодняшнего происшествия и насчет «Тутти-Фрутти».

– Проходите, – Лизавета распахнула дверь, – присаживайтесь.

Она оглядела имеющиеся в комнате сидячие места, собрала раскиданную на диване косметику. Высокий уселся в кресле, двое других выбрали освобожденный Лизаветой диван. Она же села за рабочий стол.

– Я готова.

– Вы хорошо себя чувствуете? – заботливо спросил гориллообразный.

– Вполне.

– Меня зовут Игорь Горный. Со мной мой коллега Дмитрий Сунков. – Он указал глазами на веселого блондина. – Мы из РУБОПа, занимаемся делом о попытке отравления в «Тутти-Фрутти». А Алексей Николаев – из Петроградского РУВД. Он старший оперуполномоченный уголовного розыска, будет заниматься взрывом. Учитывая ситуацию, мы решили объединиться, чтобы не отнимать у вас слишком много времени.

– Не думаю, что понадобится много времени. Я ведь ничего не знаю. – Лизавета пристально рассматривала своих гостей.

Примечательная троица. Три милицейских богатыря. Илья Муромец – как и положено, большой и слегка похожий на медведя, в наши дни таких могучих мужчин чаще сравнивают с заморскими гориллами. Маленький, русоволосый, веселый – типичный Алеша Попович. Такие лица бабам нравятся, как писал классик. Средний – менее заметный, но даже сквозь кожу куртки проступают ощутимые мускулы. Былинный Добрыня Никитич, скорее всего, выглядел посолиднее, но для современного Васнецова и так сойдет.

Все вместе они вполне могли бы попозировать плакатисту, вдруг решившему поднять престиж российских правоохранительных органов в стиле традиционного лубка.

Пока Лизавета рассматривала милиционеров, они изучали ее и все, что их окружало в комнате. Лизавета следила за тем, чтобы комната была свободной от политики, поэтому здесь не нашлось места для предвыборных плакатов. Зато были репродукция Магрита – облачко влетает в запертую комнату, картина Дейнеки – на афише из Русского музея, календарь «Красавицы глазами художников» и географическая карта мира. Ярким пятном у окна горел экран телевизора. И большое зеркало, на котором помадой был начертан вечный вопрос, гораздо более животрепещущий, чем «Кто виноват?» и «Что делать?»: «Ты доволен?»

Гости почему-то не спешили начать разговор.

– Вы хорошо себя чувствуете? – еще раз спросил Горный.

– Да, нормально. Насколько это возможно, – усмехнулась Лизавета.

– Я уже сказал, мы специально пришли вместе, чтобы не мучить вас повторными расспросами. Понимаете?

Лизавета кивнула.

– Только я действительно не вижу, чем могу быть полезна. Я ничего толком не знаю. И не понимаю, кто и зачем поставил это взрывное устройство.

– Довольно интересное устройство, – подал голос опер из Петроградского РУВД. – Пластит. И вы никого не подозреваете?

Лизавета отрицательно покачала головой.

– Но ведь так не бывает!

– Почему?

– Потому что не бывает. Обычно люди знают или хотя бы могут предположить, кто ненавидит их до такой степени, что готов пойти на убийство.

– Значит, ситуация не обычная.

– Ой, вы точно так же на экране брови поднимаете, когда что-нибудь ехидное говорите, – вклинился в разговор веселый Алеша Попович. – Вы вообще мой любимый диктор. Только на экране вы совсем другая, строже и старше выглядите.

– Это свет такой, мы смотримся, как переболевшие гепатитом. Только я не диктор, а журналист. Я пишу и снимаю, а не только чужие слова проговариваю. – Лизавета привыкла поправлять не посвященных в телевизионные тонкости граждан, полагающих, что каждое лицо на экране – это лицо диктора. Когда-то, на заре телевизионной эры, так оно и было, но позже стало ясно: хорошей дикции и смазливого личика мало. Пока держались дикторы первого набора, прошедшие театральную или кинематографическую школу, все было в порядке, а потом стал ощущаться дефицит личностей. И функции дикторов резко ограничили.

– Я, как только вас увидел, сразу понял – что-то тут не так. Не похожи вы на диктора. – Веселый Дмитрий Сунков, казалось, был готов довольно долго распространяться на эту тему, но его остановил Горный.

– И, как журналист, вы поехали снимать репортаж в «Тутти-Фрутти»?

– Да, хотя очень не хотела. Это был мой выходной день, у меня имелись другие планы.

– Но вы поехали и даже заявили, что располагаете важной информацией?

– Можно сказать, да.

– И что же это была за информация?

– Я уже рассказала вашему полковнику Бойко. Звонили не только в «Интерпост», но и нам, в «Петербургские новости». Это достаточно важно, если речь идет о терроризме.

– И больше ничего?

– Ничего. Ребята, мне честно больше ничего не известно! – воскликнула Лизавета.

В этот момент в кабинет заглянул Савельев.

– Я вернулся, все в порядке. Завтра можем ехать на интервью. – Тут Савва заметил гориллообразного Горного. – О-о-о, дорогой милиционер! Ты занята?

– Наверное, да. – Лизавета вопросительно посмотрела на присутствующих. Они промолчали.

– Тогда я у себя. Кстати, выпуск через двадцать минут. И еще… Вы уж извините, что отвлекаю. Меня Борюсик перехватил. Он распорядился текст Сашкиного сюжета разослать по газетам и агентствам, а то все звонят, хотят с тобой поговорить, а ты к телефону не подходишь или все время занято. Коллеги нервничают.

– Ладно, буду подходить. – Лизавета положила на место снятую с рычагов трубку. Она только сейчас заметила – кто-то позаботился о том, чтобы им не мешали звонки.

– Я думал, так будет быстрее, – сказал Горный, когда Савва исчез.

– Да Бога ради! Я совершенно не хочу говорить по телефону – ни с кем и ни о чем.

– Мы закончим как можно быстрее, – пообещал Горный. – Вот вы сказали, что вы журналист. Мог кто-нибудь отомстить вам за не слишком лицеприятный репортаж?

– Мне – вряд ли. Не было у меня таких материалов.

– Но бывают же случаи! – эмоционально вскрикнул Дмитрий Сунков.

– Очень редко. Из всех мне известных только одно убийство журналиста напрямую связано с его профессиональной деятельностью. Убийство Димы Холодова. Остальные – скорее коммерческие. Я не говорю про «горячие точки» вроде Чечни. Там другое. А здесь проще все решить, не прибегая к убийству.

– В каком смысле – проще? Угрожать? Или как? – Этот вопрос задал оперативник из Петроградского РУВД.

– Проще с моим начальником в баньку сходить или просто звякнуть по-дружески. По-своему, по-начальственному договориться. Или же письмецо прислать на бланке с грозными реквизитами.

– И что, банька помогает? – Сунков явно заинтересовался.

– Насчет баньки не знаю, не присутствовала. А письма, как правило, действуют. Вон, их у меня штук пять только за последний месяц накопилось. Все подписаны высокопоставленными чиновниками. И в каждом подробно объясняется, что журналист Зорина, в отличие от авторов писем, в восстановлении Ленинграда после войны не участвовала, ударными комсомольскими стройками не руководила и даже не имеет опыта административно-хозяйственной деятельности, а следовательно, не имеет морального права делать сюжеты о проекте замены фонарей на Невском, о плохом покрытии улиц и о строительстве вечной дамбы.

– Можно посмотреть? – живо откликнулся Алеша Попович.

– Смотрите, если не лень. Там и мои ответы подколоты. Только я не уверена, что Борюсик отправляет их адресатам.

Сунков зашуршал бумажками. Паузой воспользовался Николаев из Петроградского РУВД. Вопросы он задавал простые и резонные. Лизавета отвечала быстро.

– Во сколько вы сегодня взяли машину?

– Когда ехала на студию. У меня в одиннадцать был выезд на съемку.

– Машину где оставили?

– На «паперти». В смысле у входа.

– И больше к ней не подходили?

– Нет.

– А почему за рулем оказался оператор?

– Мы ехали на деловую встречу. Могла появиться необходимость кое-что отснять. Попросили Володю поехать с нами.

– То есть выезд именно в это время был незапланированным?

– Да, примерно за час Савва… Савва Савельев, мы с ним вместе готовим один репортаж… договорился о встрече. – Лизавета не захотела вдаваться в подробности.

Вопросы сыпались, как горох:

– Вы часто отдаете кому-нибудь ключи?

– Не очень. Только когда надо что-то починить или машина не заводится. В сервисе. Иногда – знакомым.

– Сами часто ездите?

– Как получится. Порой без машины выходит быстрее.

– Машина где стоит?

– Во дворе.

– Сигнализация есть?

– Да.

– И часто вам подобным образом угрожают?

– Кто? – Лизавета опешила, уж больно резко прозвучал вопрос Дмитрия Сункова.

– Ну, вот как здесь. Он протянул ей возмущенные письма и ее ответы.

– Если это считать угрозами, тогда часто. Каждый день. Каждый рабочий день.

Лизавета если и преувеличила, то совсем немного. Многим есть что скрывать. Многие пользуются своим служебным или общественным положением, чтобы предотвратить появление в эфире той или иной информации.

Как – то ей звонили люди, представившиеся «норильскими» и просили, правда, достаточно вежливо, не говорить о том, что задержан некто по кличке Гамадрил. Однажды позвонил пойманный на взятке директор театра. Взятку доказать не удалось, и именно об этом был репортаж, но финансовый жрец Мельпомены почему-то хотел, чтобы его дело не упоминалось вовсе. «Я не понимаю, зачем ворошить прошлое?» – уныло бубнил он в трубку. Еще чаще звонили не самой Лизавете, а руководству, и тогда ее вызывал Борюсик и читал проповедь о журналистской этике.

– И как вы поступаете в таких случаях?

– По обстоятельствам. Если информация проверенная – даем в эфир, а если есть какие-то сомнения – проверяем. – Лизавета не стала рассказывать о прямых начальственных запретах. Не хотелось посвящать посторонних в дела профессиональной кухни.

– А какие угрозы были в последнее время? – осведомился Горный.

– От «Тутти-Фрутти» не было. Я вообще не понимаю, почему вы меня расспрашиваете об этом. Я тут человек сторонний.

– Тогда какие были?

Ответить Лизавета не успела. Из тихо бубнящего телевизора послышались слова ведущего:

"…"Петербургские новости" смогли на собственном опыте убедиться, насколько просто сейчас стать жертвой преступления. Криминал наступает. Сегодня неизвестные подложили взрывное устройство в автомобиль ведущей нашей программы Елизаветы Зориной. Легко ранен оператор Владимир Баранович. С подробностями Александр Маневич".

На экране появилось лицо Саши.

«Сегодня криминальный взрыв прогремел на Чапыгина, шесть. В шесть вечера оператор „Новостей“ Владимир Баранович попытался завести машину тележурналиста Елизаветы Зориной, они должны были вместе ехать на съемки. Репортаж снят не был, раздался взрыв. Неизвестные прикрепили под днище „Фольксвагена“ взрывное устройство, в котором был использован пластит. Это свидетельствует о том, что преступники хорошо оснащены. Взрыв сильно повредил машину. По счастливой случайности пострадал только один человек. Журналисты, которые должны были ехать на съемку, задержались, остановившись переговорить с нашим корреспондентом. Оператор Баранович, сидевший на водительском месте, получил легкое ранение и контузию. По факту взрыва возбуждено уголовное дело. Ведется следствие, но конкретных версий пока нет. Елизавета Зорина, одна из самых популярных ведущих нашей программы, тоже не знает, кому и зачем понадобилось подкладывать бомбу в ее автомобиль».

Далее практически полностью шло интервью с Лизаветой. Сняли ее неплохо. Только тени под глазами замазать до конца не удалось.

«Два дня назад Елизавета представила репортаж о террористическом акте в мини-пекарне „Тутти-Фрутти“, а теперь новый теракт, жертвой которого должна была стать она сама. Но, возможно, взрыв на Чапыгина и не связан непосредственно с работой Елизаветы. Возможно, это просто акция устрашения. Напугать хотели всех, кто работает на телевидении, а машину Зориной выбрали случайно. Ответы на вопросы должно дать следствие, и мы с нетерпением будем ждать результатов, хотя опыт последних лет подсказывает, что ожидание может затянуться».

Как только на экране вновь появилось лицо ведущего, Горный повернулся к Лизавете:

– Вот видите, и он считает, что взрыв может быть связан с инцидентом в мини-пекарне.

Лизавета опять не успела ответить Илье Муромцу, так как снова зазвонил телефон, городской.

– Алло!

– Будьте добры, Елизавету Зорину, пожалуйста. – Голос женский. Незнакомый. Зря она подошла к телефону. Только что прошел репортаж, теперь начнут звонить близкие и далекие. Будут сочувствовать, расспрашивать…

– Я вас слушаю.

– Очень хорошо. Тогда запоминайте. Не надо пастись на чужом огороде, деточка! Или будет хуже, чем сегодня. Усвоили?

– В каком смысле?

Но женщина уже бросила трубку.

– Вас интересовали угрозы? – Лизавета вздохнула. – Вот вам очередная.

Маленький Сунков чуть не свалился с дивана.

– Не кладите трубку! Где здесь телефон? Я сейчас прозвонюсь! – Он умчался, не дождавшись ответа. Впрочем, нетрудно догадаться, что на телевидении в каждом кабинете есть телефон.

– Что вам сказали?

– Что? – Лизавета все-таки потянулась к телефону, чтобы положить трубку, но Горный перехватил ее руку:

– Вас же просили не класть трубку.

– Ох, я машинально…

– Что вам сказали? Кто звонил? – продолжал выпытывать рубоповец.

– Не знаю. Женщина. Голос незнакомый.

– То есть вы его не узнали? Он был изменен?

– Не знаю. По-моему, этот голос я раньше не слышала. Я не очень хорошо запоминаю лица, но слуховая память прекрасная. Если я слышала голос хоть один раз, я его обязательно узнаю. Этого голоса я не слышала.

– И что вам поведали?

– Чтобы я не паслась на чужом огороде, причем меня ласково назвали деточкой.

– С чем это может быть связано?

– С чем угодно! – Лизавета вдруг разозлилась. Такое впечатление, что ее вызвали на ковер сразу три Борюсика. – Я вам уже объясняла. Это телевидение. Сюда каждый день звонят сотни и тысячи людей. У кого-то телевизор плохо работает, кого-то интересует содержание триста сорок шестой серии мексиканской эпопеи «И это про любовь», человек пропустил ее, потому что был на даче; кто-то недоволен ассортиментом в гастрономе за углом; кто-то пропустил прогноз погоды; кто-то придумал, как вывести страну из кризиса и хочет поделиться сокровенным планом. И все звонят нам! Вам-то звонить боятся! Ведь уголовной ответственности за звонки на телевидение у нас пока еще нет!

– Это я знаю. Кстати, в милицию тоже можно звонить безнаказанно, – спокойно ответил Горный. – Как я понял, на этот раз речь шла не о пропущенной серии мыльной оперы, а о прямой угрозе.

– Прямой угрозы, по сути, не было… Кто-то увидел репортаж о взрыве и, видимо, решил пошутить. Бывают и неприятные звонки. Кому-то прическа не по душе, кому-то одежда, кому-то слова, кому-то мысли. Всем нравиться невозможно… – Лизавета не заметила парафраза из Чехова. – И сейчас решили… «поддержать» в трудную минуту. Позвонили.

– Звонили из автомата, как и следовало ожидать, – доложил вернувшийся Дмитрий Сунков. – Автомат на Большом проспекте Петроградской стороны, недалеко от «Юбилейного». Можете положить трубку.

– Неленивые у вас недоброжелатели, – заметил Горный. – В автомат звонить бегают…

– Какие есть, – совсем уже нелюбезно ответила Лизавета.

Илья Муромец опять не обиделся, остальные тоже. Пуленепробиваемые милиционеры ей попались.

– Но если серьезно – к чему это предупреждение может иметь отношение?

– Тот, кто звонил, наверное, знает. Я – нет.

– Так не бывает! – в очередной раз повторил рубоповец. – Мы не первый год работаем. Если предупреждают, то рассчитывают, что поймут.

Он был прав на сто процентов. Лизавета сама не раз снимала репортажи о неожиданных налетах с побоями, о взрывах устрашения, когда стекла вылетают, но все живы. Почти всегда пострадавшие твердили, что они понятия не имеют, почему напали именно на них. Почти всегда, если у истории было продолжение, выяснялось, что причина конфликта – неотданные долги, коммерческие разногласия с партнерами или банальный адюльтер. При любом раскладе взорванные и избитые знали, почему на них наехали. Но молчали.

– Послушайте, Елизавета Алексеевна, возбуждено уголовное дело. Мы ведем следствие. В ваших же интересах отвечать откровенно и честно. – Это раздался глас Добрыни Никитича, оперативника из Петроградского РУВД.

– Я честно и отвечаю. У меня такое ощущение, что мы переливаем из пустого в порожнее.

– Но вы же не ответили ни на один вопрос!

– Я ответила на все вопросы, на которые знала ответы. И про машину, и про мое расписание. А насчет угроз и подозрений – увольте. Вы из меня хотите сделать параноика? Не желаю я никого подозревать! Я знаю немало людей, которые постоянно живут с ощущением, что на них ополчился весь мир. Они в каждом встречном видят агента темных сил, а любой, самый невинный вопрос сослуживца или соседа воспринимают как попытку проникнуть в святая святых их собственной личной жизни. Они ходят, озираясь, а по телефону говорят полунамеками. Я не сделала ничего плохого, и ни у кого нет достаточных оснований подкладывать бомбу в мой автомобиль. Я ответила на ваш вопрос? Тогда до свидания. На часах десять, у меня завтра рабочий день, а мне еще надо обсудить с редактором верстку. – Лизавета лукавила. Если ей и надо было что-то обсудить, так это встречу Саввы с труженицей Счетной палаты.

– Хорошо, – кивнул за всех гориллобразный. – Мы, пожалуй, пойдем. Но не обессудьте, придется еще встретиться. Может, в более подходящее время.

Сборная команда милиционеров покинула игровую площадку. Лизавета посидела еще минут пять. Выкурила сигарету и лишь потом набрала местный номер кабинета Саввы. Вообще-то проще было дойти ногами или постучать в стенку – они сидели в соседних комнатах, но Лизавета выбрала телефон. Пятиминутный тайм-аут ей понадобился, чтобы выкинуть из головы тревогу по поводу исчезновения Сергея.

Лизавета на девяносто процентов была уверена, что бомба в ее «Фольксвагене» имеет прямое и непосредственное отношение к знакомству с этим молодым человеком. Он пропал, испарился, как вечерний туман, оставив нетронутый ужин в номере отеля. Ему угрожали какие-то люди. Она засветилась в «Астории», даже подошла к телефону. Ее засекли, и теперь через нее хотят дать понять сбежавшему программисту, что игра пошла по-крупному.

– Ну что, ушли? Сейчас приду. – Савва взял трубку после первого же гудка, а у Лизаветы появился через десять секунд.

– Расселись тут на два часа. Конечно, приятно с красивой девушкой поболтать.

– Не думаю, что их порадовала наша беседа. Ребятам работу надо делать, а я ничего не знаю, ничего не ведаю. Тут еще этот звонок насчет огорода.

Лизавета в двух словах рассказала о совете «не пастись на чужом огороде».

– Так вот зачем этот юморист прибегал ко мне по телефону звонить! «Извините, тут важное дело, телефончиком можно воспользоваться?» – Савва очень похоже изобразил звонкий тенор Алеши Поповича. – Но знаешь, тема выходит серьезная. Людмила Глебовна, как только я ей рассказал, что твой автомобиль рванули, аж вся побледнела. Она уверена, что это из-за документов.

– Тогда рванули бы твой автомобиль.

– У меня нет. И не шути. Ей тоже звонили, еще когда она затеяла проверки этих медицинских денег. Тоже просили оставить чужое поле. Видишь? – Савва многозначительно прищурился.

– Что я должна видеть?

– Там поле, тут огород – лексика идентичная. А в твоей машине должен был ехать я. Пассажирское место пострадало больше всего. Так что все сходится.

– Насчет поля-огорода… У нас американские боевики каждый смотрит, там примерно так и выражаются. А что касается тебя в моей машине – получается, что я работаю на здравоохранительную финансовую мафию: сдала тебя и «Герду» в придачу, пока ты искал оператора. Так, что ли?

– Конечно, не так. Нас кто-то слушал. Мы же говорили в моем кабинете. Людмила отдала мне документы два дня назад. Знаешь, сколько «жучков» можно насажать за это время? Вот и услышали. На подготовку взрыва у них было больше часа. Хватит, чтобы полгорода заминировать. Особенно при достаточной финансовой поддержке.

– Тогда давай искать «жучков»! – Лизавета знала, что разубедить Савву можно только делом. Когда он построил красивую схему и увлекся ею, слова не действуют.

– Пошли.

Ни один из них никогда не занимался поисками электронных подслушивающих устройств в замкнутом пространстве редакционного кабинета. О том, что на студии слушают и делают соответствующие выводы, журналисты шутили давно и упорно. Ломается в кабинете телефон – и тут же следует комментарий: пленка кончилась. Перегорает лампочка – говорят, что напряжение скачет из-за несанкционированного подключения дополнительного электроприбора. Быть «под колпаком» считалось престижным еще во времена тоталитаризма. Тогда слушали опасных, а следовательно, талантливых журналистов. Кто же не хочет попасть в списки талантливых? Больше всего шумели насчет подслушивания те, кто вольно или невольно «постукивал» в инстанции о настроениях в редакции. Поговорку «На воре шапка горит» придумали не глупые люди.

Савва и Лизавета занялись поисками всерьез. Оба молчали. Савва – потому что верил: микрофон есть. Лизавета – чтобы не расстраивать приятеля раньше времени. Искали они в меру сил и умения. Живого «жучка» не видели ни он, ни она, зато оба неоднократно наблюдали, как их находят в фильмах.

Савва первым делом начал энергично развинчивать телефон. Скептически настроенная Лизавета выглянула в окно. Запылившееся за зиму стекло было с точки зрения прослушивания чистым. Впрочем, «жучка» могли прилепить куда угодно.

Лизавета какое-то время наблюдала, как Савва борется с днищем добротного прибалтийского телефонного аппарата, а потом решила осмотреть ящики стола. Попыталась устроиться поудобнее. И коленкой зацепила странный выступ.

– Черт, понапихали крючков! Колготок не напасешься. – Колготки на колене действительно поползли – не выдерживает хваленая заморская лайкра сурового климата российских офисов. Лизавета автоматически сунула руку под столешницу – к металлической раме обыкновенного письменного стола была прицеплена странная штучка с остреньким хвостиком, который и погубил хваленые «Сан-Пеллегрино». Лизавета дернула посильнее, штучка отвалилась. На ее ладони лежал «жучок». Она никогда не видела их вблизи, но не сомневалась в том, что эта черненькая полусфера с дырочками – подслушивающее устройство.

– Эй, – почему-то шепотом окликнула она Савву, – посмотри.

Савельев тоже сразу понял, что это такое. Секунд тридцать они молча глядели то друг на друга, то на микрофончик. Потом Савва осторожно взял «жучка» за хвостик, аккуратно положил его на стол и потянул Лизавету к выходу.

– Давай там поговорим. – Он кивнул в конец коридора.

На подоконнике, возле туалетов, мужского и женского, велись многие конфиденциальные беседы. Люди уходили от чужих ушей. «Жучков» и поставленных на автозапись телефонов, пожалуй, не боялись. Но в кабинетах сидели по три-четыре человека, да и гости ко всем захаживали. Не гнать же людей. Для разговора с глазу на глаз и уходили к туалетам.

– Значит так, – сказал Савва, когда они заняли удобную для секретных бесед позицию. – Дело серьезное, Людмила Глебовна права. Поэтому поступим следующим образом…

Лизавета была ошарашена находкой (она удивилась бы меньше, если бы поймала за хвост тропического летающего таракана) и почти без оговорок согласилась действовать по придуманному Саввой плану.

ЛЮБОВЬ – ДЕНЬГИ – ЛЮБОВЬ

Фотография женщины, стоявшей у камина с телефонной трубкой в руке, украсила бы русское издание журнала «Космополитен». Яркая ухоженная блондинка с тонкими чертами лица, в меру подкрашенная, одетая в прелестное домашнее платье из серо-голубого синтетического бархата, отделанное серебристым кружевом.

Та же фотография, но в интерьере, вполне могла попасть в журнал «Домовой». Очаровательная кокетливая спальня была выдержана в фиолетово-коричневых тонах. Коричневая мебель на гнутых ножках, в полузабытом «венском» стиле, темно-фиолетовый ковер на полу. Тем не менее комната не казалась мрачной, вероятно из-за легких сиреневых занавесей на окнах. Мрачной была красавица. Она тихо и печально говорила в трубку:

– Я поняла, что ты приехать не сможешь… Да, дела прежде всего… Хорошо, я не буду беспокоиться из-за этих журналистов в милицейской форме, но я хотела бы знать, что все-таки произошло… Да, Леля, счастливо.

Женщина положила трубку на элегантный, упрятанный в шкатулку фиолетовой кожи телефон, села в кресло, безотчетно приняв изящную позу, и задумалась.

Думала она картинно, одна рука на круглом подлокотнике, вторая прижата к щеке, глаза полуприкрыты, губы слегка шевелятся. Так играют размышления на театре или в кино. Женщина была одна и играла не для зрителей, а по привычке. Она играла с той поры, как помнила себя.

Еще в детстве маленькую Симу называли артисткой. Потом изнурительные экзамены в театральный, провал. Скучная работа, по протекции дяди ее устроили лаборанткой на кафедру английской филологии. Затем все тот же дядя нашел заслуженного или народного, Сима уже не помнила точно, в общем, популярного артиста, который согласился позаниматься с девочкой. Занятия вскоре превратились в легкий флирт, и Сима поняла, что, разыграв небольшой этюд на тему любви, она сможет без напряжения пройти и три отборочных тура со стихами, баснями, песнями и танцами, и сами экзамены. Так и случилось.

Заполучив вожделенный студенческий билет, Сима про артиста забыла. Началась нормальная студенческая жизнь с прогулами, сессиями, поцелуйчиками под лестницей в доме на Моховой. Мастером у них был известный в городе, да и в стране театральный режиссер, студенты им восхищались и одновременно боялись его, но, в общем-то, были уверены в собственном будущем. Особенно Серафима, которая к тому моменту сумела изобразить этюд «романтическая студенточка обмирает по старому гению», да так, что мастер выкрикнул: «Верю!» – буквально процитировав Станиславского.

Своих питомцев мастер обычно не бросал. Но этих бросил на пятом курсе – просто уехал за море. Тогда, в начале семидесятых, как раз пришла мода на эмиграцию. А они, целый курс, в том числе Сима, остались. Принялись судорожно бегать на показы в ленинградские театры. Повезло немногим. Большинство получило блистательные распределения – кто в Магадан, кто в Замухрышинск.

За четыре года учебы Сима научилась себя подавать. Она немного пела, подыгрывая на гитаре, знала, как встать и как сесть так, чтобы даже слепой заметил точеную фигурку и длинные ресницы. А еще она научилась отличать хорошую игру от плохой и понимала, что актриса она весьма посредственная. Если бы в СССР тогда шили фильмы по голливудским меркам, у нее появился бы шанс пробиться, разыгрывая невинных соблазненных красавиц и трогательных брошенных жен. Играть в черно-белой гамме она могла и умела, но спроса на эти цвета уже или еще не было.

Оставалось одно: не дожидаясь смены кинематографического курса, исполнить лишь одну, но очень важную роль – сыграть в жизни самое себя, причем так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. От магаданского распределения удалось избавиться – Сима предъявила справку из женской консультации, что она беременна. Потом пришла пора выбирать амплуа. Сима знала, что хочет быть красивой, а чтобы сохранить и подчеркнуть красоту, нужны деньги, и немалые. Алмаз нуждался в огранке – значит, следовало искать достойного ювелира. Проституция, как легкий путь к деньгам, Симу не устраивала. Не так она была воспитана. У советских собственная гордость. В семидесятые даже в дурном сне никому не привиделось бы, что в недалеком будущем школьницы в сочинениях на тему «Кем быть?» будут писать о привлекательности профессии путаны.

Серафима Исаева стала женщиной, которая украсит любого мужчину. Женой и подругой, а не наемницей. Это и было ее амплуа – красивая, эффектная женщина. Когда нужно – светская и отстраненная. Когда нужно – простая и душевная. И еще нежно поет «под Вяльцеву».

Первый богатый и влиятельный друг помог ей найти работу – Сима устроилась корреспондентом в московский театральный журнал. В театре она худо-бедно разбирается, связи есть. Зарплата, правда, небольшая, зато масса свободного времени. А деньги… Сима считала неправильным спрашивать мужчину, откуда у него деньги.

Второй, не менее состоятельный друг стал ее мужем, и Сима Исаева сменила фамилию на Арциеву. Через пять лет Арциев умер от инфаркта прямо в ванной, что никого не удивило: нервная магазинная работа и лишний вес. Умер, оставив жену с маленьким сыном на руках. Зато к ней перешли значительные сбережения. Молодая интересная вдова пользовалась успехом и долго в одиночестве не горевала. Эксперименты с обувью сейчас не ставят, так что неизвестно, износила ли Серафима пару башмаков, оплакивая супруга.

Работу Серафима не бросала, но и в стахановки не рвалась. На излете перестройки журнал зачах из-за отсутствия государственной поддержки и подписчиков. В начале девяностых трудящаяся сорокалетнаяя женщина, вдруг лишившаяся работы, почувствовала бы себя собакой, жестоко побитой жизнью, но Серафима по-прежнему была красива. В то время в моде был частный бизнес, и очередной друг помог ей открыть мини-пекарню с кафе, даже выбил кредит. Следить за выпечкой хлеба и булочек оказалось ничуть не сложнее, чем следить за премьерами. Там репертуар, здесь рецептура. Убытки и прибыли Серафиму Валентиновну не беспокоили. Во-первых, есть бухгалтер, а во-вторых, друг, который непременно поможет, если что-то пойдет не так.

Но сейчас Серафиму Арциеву одолевали нехорошие предчувствия. Все вроде правильно. Леля помог, как только она позвонила. Однако Серафиму тревожила его холодность. Он отошел на почтительное расстояние. Не стремится показываться с ней на людях, а ведь ему явно льстило, что она накоротке со многими знаменитостями. Он всегда поощрял благотворительную деятельность Симы, потому что, мелькая вместе с ней на балах, приемах, раутах и концертах для избранных, укреплял имидж просвещенного политика и вообще «вращался в сферах». Но последние полгода Леля все чаще занят, нет времени сходить на премьеру, нет времени поехать в круиз. Даже Новый год получился скомканным – решили отпраздновать в Москве, а в результате он отвез ее в гости к каким-то странным, незнакомым людям. И вот теперь, после того как «Тутти-Фрутти» закрыли из-за идиотской попытки отравить хлеб, Леля избегает ее. Совсем нехороший знак.

Серафима Валентиновна, всегда так ловко изображавшая беззащитную инженю, которая погибнет без крепкой мужской руки, впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему беспомощной. Она подошла к зеркалу над туалетным столиком. Зажгла правильно повешенный свет – каким должен быть свет в гримерной, ей показали еще в институте. Принялась внимательно изучать лицо. С этой стороны все должно быть в порядке – она в форме. Не сорок восемь, а максимум тридцать шесть. Это если очень строгий судья. Выхоленная кремами и масками кожа плюс выжигание, которое ей сделали в Израиле. Глаза ясные. Линия шеи и подбородка, которая очень часто выдает возраст, нежная. Серафима может не бояться конкуренции. Даже если ей захочет перебежать дорогу профурсетка, выигравшая конкурс «Мисс Купчино», – длинные ноги и пустая голова, – посмотрим, кто кого. Да и Леля человек солидный, не склонный бросаться на первую попавшуюся самку.

Однако Леля действительно переменился. Может быть, дело не в ней? Может, проблемы – политические? Депутатская работа хлопотная. Они в Мариинском дворце грызут друг друга так же, как театральные примы. Только на театре две, максимум три примы, а их там сорок человек.

Серафима Валентиновна считала глубоко неправильным вмешиваться в дела мужчин. Но в этот раз решила вмешаться. Надо разобраться, что к чему. Она секунду подумала, подошла к фиолетовому ларцу с телефоном, из карманчика на крышке достала изящную записную книжку и нашла фамилию известной дамы-политика.

Эта политическая дама, грузная и самодовольная, ей никогда не нравилась. Знакомы они были уже лет семь, но особой близости не было. Серафима Валентиновна понимала, что Наталья Константиновна Воронова знает все и про всех политиков в городе и в разговоре тет-а-тет может рассказать нечто имеющее отношение к Леле. Только надо найти подход.

– Добрый вечер, можно Наталью Константиновну?… О, добрый вечер, я по голосу не узнала, это ваш сынок?… Как он?… Мой? Мой по-прежнему работает в Цюрихе. Банки, экономика, сами понимаете… Давно не виделись… Дело, да. Мы затеваем грандиозный благотворительный бал в день рождения Петербурга, и я хотела бы просить вас войти в оргкомитет… Я понимаю, время… Давайте завтра встретимся и все обсудим… Во сколько?… Хорошо, в два часа в кафе «Вена».

Довольная собой, хозяйка «Тутти-Фрутти» вернулась к туалетному столику и начала вечерние процедуры. Смыть весь макияж, потом питательный крем на лицо, тампоны с особым лосьоном на глаза. Через пятнадцать минут все смыть и тщательно расчесать волосы. Быть молодой и красивой в сорок восемь – прежде всего труд и дисциплина. Не изменив привычке, Серафима легла спать в одиннадцать. Как половчее разыграть импровизацию с мифическим благотворительным балом, она придумает утром.

Дорогое кафе «Вена» (чашка пакетикового чая – три доллара, причем такие пакетики в соседнем магазине продают по двадцать рублей за пачку) госпоже Арциевой очень нравилось. Цены – это своеобразная гарантия, что ты не окажешься в неподобающей компании. Она сама, без всяких пособий для алчных девиц, озаглавленных «Как выйти замуж за миллионера», вывела простенькое правило: надо соблюдать экономический ценз. Не хочешь нарваться на босяка – не общайся с теми, чей доход ниже выбранной тобой планки.

«Вена» в этом смысле – место идеальное. Хозяева отеля «Невский палас» справедливо решили, что за удовольствие попить кофе в пятизвездном отеле следует платить по мировым ценам, которые в России еще умножают на два – для надежности. Впрочем, пирожные и десерты здесь подавали действительно вкусные. Интерьер европейский, без излишней роскоши. Все строго, удобно, со вкусом. Вполне подходит для деловых встреч, которым хочется придать оттенок неформальности.

Серафима пришла на пятнадцать минут раньше назначенного и с толком выбрала столик – чтобы и не у входа, и не в углу, где кухня. Потом она заказала «каппучино» и удобно расположилась на обитой ситчиком полукруглой козетке.

Политическая дама явилась без опоздания.

– Добрый день.

– Добрый день, как давно не виделись. – Женщины обменялись сухими поцелуями в щеку. Поцелуй, больше похожий на касание клювом, заменяет светским дамам и политикам традиционное мужское рукопожатие.

– Что будете заказывать? – Официант в белой курточке был подчеркнуто предупредителен. Лица женщин показались ему знакомыми, и ту и другую он раньше видел, причем неоднократно. Только не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах. Дамы были очень уж разные.

Одна – безусловная красавица, блондинка в мягком кашемировом костюме «Шанель» цвета электрик, туфельки синие, глаза тоже, маникюр безупречный, осанка царственная. Вторая рядом с ней выглядела сущей каракатицей. Тоже, видать, старается. Костюм в леопардовых пятнах, жемчужные бусы. Только куда скроешь центнер веса, длинный нос уточкой, тусклые серые волосы и такого же цвета маленькие глазки? Их как ни подводи – все равно щелочки и щелочки.

Клиентки заказали еще один «каппучино» и пирожные.

– Что-то давно вы нигде не появлялись. И на апрельском приеме в Смольном вас не было! – начала формальную часть беседы госпожа Воронова.

– Дела… Там, я слышала, скандал получился… – Серафима Валентиновна дала понять, что хоть она теперь выходит в свет гораздо реже, но от жизни не отстала и знает о том, что волнует политическую общественность.

Скандал на приеме в Смольном выплеснулся даже на страницы городских газет. Вице-губернатор во всеуслышание заявил, что сковырнет главу департамента по здравоохранению, поскольку тот мешает работать. Присутствовавший там же главный здравоохранитель города немедленно отреагировал, сказав, что работать мешают непрофессионалы, которые путают карты специалистам-медикам. Кто из двух ссорящихся врач, а кто нет – знали все.

– Надо что-то решать, долго так тянутся не может. Они, каждый по отдельности, очень милые, порядочные люди. Но ведь медицина бедствует. Я как депутат знаю это лучше остальных. Катастрофическое безденежье. Тут какая-то интрига, борьба за власть. А Леча Абдуллаевич как считает? – Наталья Константиновна выложила свою порцию информации и ждала что-нибудь взамен.

– Я стараюсь держаться подальше от всяческих интриг. – Госпожа Арциева благодарно кивнула официанту, принесшему кофе и пирожные. – Я и не знала, что Леча имеет отношение к медицине!

Капкан сработал. Активные женщины, каковой была депутат Воронова, терпеть не могут, когда кто-то чего-то не знает. Они тут же бросаются объяснять:

– Непосредственно к медицине, разумеется, нет. Но как сопредседатель комитета по бюджету… Ведь львиная доля бюджетных расходов – это лекарства льготникам. Дотации, выплаты больницам и поликлиникам…

– Может быть. Но он лишь сказал, что публичный скандал – это большой прокол, вот, пожалуй, и все. – Комментарий Серафима Валентиновна придумала на ходу. Она достаточно хорошо знала Лелю. Если бы он говорил об этом конфликте на людях, то ограничился бы именно такой фразой.

– Да! Политик не может себе позволить прилюдной ругани. Это компрометирует власть, – согласилась Наталья Константиновна.

– Но ведь в Мариинском у вас тоже предостаточно склок. Я смотрю, Леча ходит чернее тучи. Это не из-за той ли истории с дурацким ремонтом? – Серафима Валентиновна хорошо знала, что к установке джакузи в депутатских квартирах, оплаченных из городской казны, Леля отношения не имел, но надо же было завести разговор о его настроении.

– Что вы! Тут нет никакой связи! Да и дело пока не раскрутилось, в Москве пытаются замять. Хотя, конечно, идет подковерная борьба – кто станет председателем в том случае, если… Но Дагаев слишком опытный политик, чтобы из-за этого переживать. Да он особо и не вмешивается. Леча Абдуллаевич очень переменился с того времени, как у него убили брата!

Серафима чуть не подавилaсь куском нежнейшей шарлотки. Она слыхом не слыхивала о том, что Лелин брат погиб. А ведь Арциеву и Дагаева считали чуть не супругами. Они даже официальные открытки-приглашения иногда получали – одну на двоих. И вдруг такая скрытность. Леча всегда был сдержанным. Все-таки восточный человек. Но он ценил ум своей подруги и зачастую обсуждал с нею весьма щекотливые политические проблемы.

Странная скрытность. Еще более странно, что сторонние доброжелатели ничего Серафиме не сообщили. Люди всегда готовы почесать языки, посплетничать насчет окружающих, особенно когда речь идет о преступлении, тем более об убийстве. Хорошо бы поподробнее разузнать, что случилось. Серафиме очень хотелось закидать мадам Воронову вопросами. Только ни в коем случае нельзя обнаружить свое неведение. Как быть? Сменить тему – грубо и нетактично. Она произведет впечатление черствого человека. Говорить об убийстве, о котором не знаешь ровным счетом ничего, – глупо. Лучше всего выдержать паузу. Еще лучше устроить антракт. Арциева решила улизнуть. Под самым благовидным предлогом.

– Извините, я на минуту. – Она решительно встала. По залу гулко процокали каблучки ее синих туфель.

В дамской туалетной комнате мирно дремала служительница. Тихо мурлыкало радио, одна из многочисленных музыкальных радиостанций. Много-много песен, чуть-чуть новостей и развязные рассуждения диск-жокея. Сейчас пела не то Калерия, не то Каролина, а может, и Земфира, – скорее, не пела, а вопила. Серафима сама умела исполнять романсы «под Вяльцеву» и знала цену современному эстрадному вокалу.

Делать в туалете было совершенно нечего. Значит, нужно попудрить носик. Серафима Валентиновна подошла к зеркалу и достала пудреницу. Не торопясь, провела по носу пуховкой. Дива повыла немного еще, и пошли новости. Диктор натужным голосом читал последние известия: «Президент выступил на коллегии МВД… Первый вице-премьер сообщил, что задолженность по пенсиям будет выплачена к концу июня… Снова набирает силу энергетический кризис в Приморье… Во Владивостоке возмущенные люди перекрыли…»

Серафима Валентиновна слушала вполуха и раздумывала о том, как лучше вывернуться из неловкой ситуации.

«Петербургские новости, – продолжал диктор. – Вчера был убит комментатор агентства „Интерпост“ Кирилл Айдаров. Его тело было обнаружено в подвале одного из домов на Греческом проспекте…»

Арциева сразу вспомнила фамилию журналиста, который брал у нее интервью в «Тутти-Фрутти», а потом заявился под видом милиционера, и она насторожилась.

«Его убили ударом ножа. Возбуждено уголовное дело. Милиция отрабатывает несколько версий. Предстоит выяснить, связано ли это преступление с профессиональной деятельностью журналиста. Его последний репортаж был посвящен террористическому акту в мини-пекарне „Тутти-Фрутти“. Напомню, два дня назад неизвестный позвонил в агентство „Интерпост“ и сообщил, что хлеб, выпеченный в этой пекарне, отравлен. Сообщение подтвердилось. Весь выпеченный там хлеб изъят. Мини-пекарня закрыта, ведется следствие. Нам известно, что Кирилл продолжал заниматься этим преступлением…»

У Арциевой потемнело в глазах. Звякнула, упав на пол, изящная пудреница от «Ланком». Туалетная служительница подняла глаза:

– Что-нибудь случилось? Вам помочь?

– Нет, спасибо, все в порядке. – Серафима Валентиновна с трудом выговаривала слова, мысли путались.

Убит этот толстенький журналист. О том, что он выдал себя за милиционера, она сообщила Леле. Леля потом сказал, что Серафима может не беспокоиться. Хорошенькое дельце – «не беспокоиться»! В связи с убийством уже упоминают «Тутти-Фрутти», скоро к ней опять придут!

Первый порыв – позвонить Леле. Он друг, он поймет, объяснит, что делать. Серафима Валентиновна уже открыла рот, чтобы спросить, где здесь телефон, но вовремя одумалась.

Во – первых, неизвестно куда звонить. У нее есть номер мобильного телефона Дагаева, однако обсуждать эту тему по сотовой связи опасно. Во-вторых, прежде чем говорить с Лелей, надо все тщательно обдумать. У нее сегодня день плохих новостей. Ей не понравился вчерашний разговор по телефону, когда Леля сказал, что она может не беспокоиться. Не понравились его холодность и отстраненность. Она и Воронову пригласила в кафе, чтобы выяснить, не идет ли игра помимо или против нее. Может быть, ей все почудилось? В любом случае спешка неуместна. Сейчас надо вернуться в кафе и доиграть сцену с политической гостьей.

Серафима Валентиновна покосилась на служительницу. Та, кажется, опять заснула. Потом еще раз посмотрела в зеркало, два раза глубоко вздохнула, улыбнулась своему отражению, постаралась запомнить выражение лица и двинулась к выходу.

– Извините еще раз, – Серафима Валентиновна села за столик, изящно отставив в сторону ноги, – я, наверное, отняла у вас кучу времени. А про бал мы так и не сказали ни слова. Дело вот в чем… – И она складно изложила госпоже Вороновой придуманную загодя историю про мифический благотворительный бал, приуроченный к дню рождения Петербурга. История была слеплена так, чтобы дама-депутат почувствовала себя польщенной приглашением поучаствовать в благородном деле наряду с другими великими, но при этом непременно отказалась бы от заманчивого предложения.

– В общем, это сейчас занимает массу времени. Поиск спонсоров, меценатов. Уже согласился приехать Ростропович, но этого мало, и от попечителей мы ждем активной помощи, дел, предложений… Придется крутиться. – Арциева знала, что политики типа Вороновой всегда готовы поблистать в президиуме и ради этого могут поделиться и финансовыми источниками, и временем. Но искать деньги, чтобы быть оттесненной на задний план музыкантом… Серафима сильно надеялась, что Воронова откажется.

Расчет оказался верным.

– Ох, спасибо. Но у меня сейчас такая запарка в Собрании. Идет битва за личные фонды депутатов, чуть не каждый день заседает согласительная комиссия. Да и с бюджетом много напутали. Нет, в совет попечителей никак не могу. Просто времени не хватит. Но если что, попробую помочь. Такое важное мероприятие, нужное городу. Законодательное собрание не должно оставаться в стороне…

Арциева произнесла несколько приличествующих фраз – мол, как жаль, без вас нам будет труднее работать… Оглянулась, протянула официанту, который подскочил очень вовремя, кредитную карточку. И дамы стали прощаться.

– Всегда буду рада помочь.

– Спасибо огромное, мы очень рассчитываем…

– Вы уж Лечу поберегите. Странный он какой-то стал, дерганый. До свидания, – сказала Воронова и величественно выплыла из кафе «Вена».

Серафима Валентиновна осталась за столиком – ей еще не вернули карту. Она была даже рада, что процедура расчетов по кредиткам достаточно долгая. Ей никуда не хотелось идти, а хотелось подумать.

– Знаете что, принесите мне коньяку, – заявила она официанту, когда тот положил на стол карточку, прикрытую счетом.

УТРО ВЕЧЕРА НЕ СЛАЩЕ

Лизавета проспала. Причина была, конечно, уважительная – весь вечер, до поздней ночи звонили знакомые и незнакомые журналисты. Спрашивали, что она думает по поводу взрыва. После десяти звонков пришлось отключить телефон, но и это не помогло.

Исчезновение Сергея, взрыв, раненый Баранович, микрофон в кабинете у Саввы… Этот калейдоскоп крутился в голове безостановочно. И ладно бы дельные мысли, а то так, обрывки впечатлений. Заснула Лизавета лишь под утро и будильника не услышала, так что глотать чай пришлось чуть не в душе. И все равно она выскочила из дому, уже безнадежно опаздывая. На часах было без пяти одиннадцать. Первый выпуск в час, то есть на работе следовало быть никак не позже одиннадцати. Лизавета выбежала на улицу и принялась размахивать руками в надежде остановить машину. Долго ждать не пришлось. Рядом с нею немедленно притормозил бежевый пикап. «Жигули» четвертой модели.

– На Чапыгина! Я опаздываю! – Лизавета даже не посмотрела на водителя.

– Поехали. – Редкий парень. Сейчас обычно спрашивают «сколько».

Лизавета запрыгнула в машину и честно призналась:

– Я очень опаздываю!

– Знаю, – ответил водитель. Девушка подняла глаза. За рулем сидел гориллообразный рубоповец. Он-то откуда здесь взялся?

– Мы, кажется, знакомы. У вас что, тоже зарплату задерживают и вы халтурите на казенном автомобиле?

– Бывает, но вас я ждал по службе. Разговор будет важный.

– У меня выпуск! – запротестовала Лизавета. – Вы, наверное, не знаете, что это такое, я вам объясню. Новости должны выходить точно в срок…

– А вы опаздываете! – укоризненно усмехнулся рубоповец. Лизавету опять поразило несоответствие между его грубой, даже грозной внешностью и мягкой, искренней манерой вести разговор.

– Именно. Я опаздываю, а вы меня еще больше задерживаете.

– Так вы сами в этом и виноваты.

– Ничего подобного, я ответила на все ваши вопросы.

– Не на все! Далеко не на все! Вот что, Елизавета Алексеевна, – он по-прежнему умудрялся говорить мягко, – я тоже работу работаю, а не с телезвездой кокетничаю. У меня сотрудник в больнице с ножевой раной, а вашего коллегу Айдарова нашли мертвым. И оба эти убийства тоже на мне…

– Что вы сказали?! Кирилл?…

– Убит. Вчера вечером. Когда вы играли в «ничего не знаю». Сейчас будете повторять то же самое?

– Я действительно… – Лизавета облизнула вдруг пересохшие губы.

– И я не знаю. Но посмотрите: вы с этим парнем работаете по «Тутти-Фрутти», потом у вас взрыв в машине, причем то, что пострадал другой человек, – это чистая случайность, а вот Айдарова, который расследовал дело об отравлении, убивают всерьез. И покушение на моего сотрудника, который работал с Айдаровым. Чудом жив остался, сейчас без сознания. Есть у меня основания полагать, что эти события связаны?

– Есть… А как… – Лизавета вдруг поняла, что не помнит имени гориллообразного рубоповца. – А как вас зовут?

– Игорь. Игорь Горный.

– Игорь, у вас есть все основания думать что угодно. Но взрыв, если он действительно был не случайным, не имеет отношения к «Тутти-Фрутти». Поверьте мне. И не в меня, по крайней мере, не в меня одну целились.

– Почему?

– Хорошо. Отвечу. На мой взгляд, взрыв связан с угрозой по телефону. Помните, ваш сотрудник еще бегал узнавать, откуда звонили? Так вот, мы тут поразмышляли. Эта угроза, скорее всего, имеет отношение к другому расследованию. Мы с журналистом Савельевым занимаемся делом о злоупотреблениях в здравоохранении: льготные лекарства, страховки и всякое такое. Мы как раз должны были ехать на внеплановую съемку. Предстояла встреча с одним человеком, который должен был передать материалы о злоупотреблениях.

– Но ведь съемка была внеплановой. О ней никто не мог знать.

– Это не совсем так. Уже когда вы ушли, мы нашли в кабинете у Саввы, так его зовут, подслушивающее устройство. Заметьте, не у меня в кабинете, а у него! Именно в этом кабинете мы обсуждали все документы, планировали съемки и прочее.

– И вы молчали об этом? – возмутился рубоповец.

– Почему? Савва уже, наверное, сообщил.

– А вы?

– А что я? «Жучок»-то не у меня!

– Но ведь машина ваша!

– Я это и не скрывала. Ну как, удалось мне вас убедить, что взрыв не имеет отношения к «Тутти-Фрутти»?

– Наполовину. Это все косвенные доказательства. Конечно, будем проверять…

Какое – то время они ехали молча. Надо отдать должное старшему оперуполномоченному Игорю Горному, машину он водил прекрасно. Правила не нарушал, но и клювом не щелкал. Уверенно обгонял на светофорах, знал проулки-закоулки, причем дорога не мешала ему разговаривать.

– Кстати, этот Айдаров, что он за человек? – вдруг спросил Игорь.

– Трудно сказать. – Лизавета, как раз размышлявшая, как бы половчее разведать насчет убийства и возможности сделать об этом репортаж, растерялась. – Я его не слишком хорошо знала. Встречались на съемках. В прошлом году раза два были в одной компании, праздновали что-то, не то двенадцатое июня, не то пятое мая…

– А пятое мая почему? – удивился милиционер.

– Это как для вас десятое ноября. День печати, только по-старому.

– И что?

– И все. Я не могу сказать, какой он был. Тщеславный – это точно. Честолюбивый, как все мы. Обидчивый, если ругали его лично, а так вполне объективный. Еще любил всем рассказывать про своего прадедушку перса, все повторял, что унаследовал от предка любовь к халатам и гаремам. Любил вкусно покушать. Больше ничего не скажу. Все-таки шапочное знакомство.

– Понятно. – Рубоповец затормозил. Пока Лизавета говорила, они добрались до студии. – А с кем он дружил, не знаете?

– Нет.

– Хорошо. Спасибо. И еще хорошо, что вы мне рассказали про это медицинское расследование. И насчет «жучка». Будут какие-нибудь новости, звоните. – Горный продиктовал телефон.

– Хорошо, – кивнула Лизавета. – А если я позвоню, чтобы узнать, можно ли сделать репортаж об убийстве Айдарова и возможной связи между этим убийством и происшествием в «Тутти-Фрутти»?

– Это повредит следствию, – стандартно ответил Горный.

Старая правоохранительная песня. Причем все поющие о тайне следствия отчего-то полагают, что, слушая этот напев, народ, и в частности журналисты, должен молчать, склонив головы. Лизавета пристально, не отрываясь, смотрела в глаза собеседника. Он не выдержал:

– Это действительно может повредить работе. Как вы не понимаете!

– А собственно, что я должна понимать? Я и так знаю про убийство. Знаю, что у вас есть определенные предположения. И могу сказать об этом в эфире. Картинку мы подберем. Так что по большому счету можно обойтись и без звонка. К тому же «Интерпост» наверняка даст сообщение об убийстве. Я же хотела проконсультироваться, именно чтобы «не повредить следствию».

– Ладно, – неожиданно согласился оперативник. – Этим занимается Центральное РУВД, их убойный отдел. А я через нашу пресс-службу попробую что-нибудь передать. Только ничего лишнего.

– Разумеется. – Лизавета взглянула на часы: оставалось ровно полтора часа на то, чтобы причесаться, просмотреть агентства и попросить выпускающего выделить корреспондента, который съездит в «Интерпост», свяжется с милицией и сможет дать хоть что-нибудь к первому выпуску.

Сообщение об убийстве комментатора «Интерпоста» пошло первой новостью в час дня. Лизавета сама перемонтировала и переписала материал о попытке отравить хлеб в «Тутти-Фрутти», а Саша Маневич занялся непосредственно убийством. Он, к счастью, был на работе и сумел за час прозвониться знакомым милиционерам и записать интервью с начальником петербургского отделения «Интерпоста». К концу дня он пообещал дать картинку с места происшествия. У него были хорошие связи в Центральном РУВД, где ему пообещали всяческое содействие.

К четырем дня вернулся со съемок Савва, очень довольный. Он действовал строго по разработанному накануне плану и рассказывал о своих приключениях долго, в красках.

Рано утром он договорился о встрече с начальником ГУВД. Василий Игнатьевич Коровин согласился принять назойливого журналиста, лишь когда тот сообщил, что только начальнику расскажет о возможных виновниках взрыва на улице Чапыгина, причем рассказать нужно немедленно, иначе что-то подобное может повториться.

Сводка с подчеркнутым красным маркером сообщением о взрыве в машине телеведущей Зориной уже лежала на столе Коровина.

Савва, как и было задумано, передал ему материалы, полученные в Счетной палате, и подслушивающее устройство.

Василий Игнатьевич перелистал сколотые скрепкой листки.

– Ну и что?

– Это имеет прямое отношение к взрыву в машине Зориной.

– Почему вы так думаете? – Василий Игнатьевич знал о медицинских деньгах и связанных с ними интригах и противоречиях значительно больше, чем Савва и даже чем Счетная палата. Но он сознательно сторонился политики, справедливо полагая, что в лесу, где растут политико-экономические сосны, ничего, кроме шишек, не найдешь. Поэтому без крайней нужды он не вмешивался в дела такого рода. И сейчас не хотел вмешиваться.

– Дело в том, что мы занимаемся этими злоупотреблениями. И как раз вчера должны были ехать на встречу, очень важную. Даже съемки планировали. Когда мы шли к машине, прозвучал взрыв.

– Ну и что? – упрямо повторил Коровин и дотронулся до вдруг покрасневшей лысины. Савву красная лысина изрядно развеселила.

– Да в принципе ничего. Просто все складывается так, что, кроме лекарственников, подозревать некого! Им потребовалось нас припугнуть, и они немедленно подсунули бомбу в машину. Они это подстроили! И вы должны принять меры!

– Какие меры! Меры! Только потому, что машину грохнули, когда вы собирались ехать на съемки по поводу злоупотреблений? Да ты, парень, псих! Если бы мы на основании таких улик принимали меры, то все камеры были бы уже забиты под завязку! – Генерал Коровин умел быть грозным, несмотря на краснеющую лысину и забавный курносый нос. Впрочем, Савва был не из пугливых.

– Они у вас и так забиты!

– Тем более! Не пори ерунды, парень! – повысил голос начальник ГУВД.

Когда на Савву кричали, он становился тихим и упрямым.

– Вы меня обещали выслушать! – И, невзирая на явное сопротивление, Савва изложил всю историю целиком. И про прослушку, и про угрозы. Тихий рассказ настырного журналиста произвел на начальника ГУВД впечатление. Или он просто решил сменить тактику, осознав, что крики в борьбе с прессой – не лучшее оружие.

– Хорошо. Не скажу, что ты меня убедил, но заняться темой можно.

Коровин поколдовал с клавишами на панели селекторной связи и вызвал какого-то полковника Гущина. Потом заставил Савву повторить все от начала до конца молодцеватому полковнику, который хотя и был в штатском, но, входя в начальственный кабинет, умудрился щелкнуть каблуками мягких ботинок.

– Кто у вас взрывом на Чапыгина занимается? – спросил Коровин, когда Савва закончил.

– Я лично курирую, – быстро сориентировался полковник. В милицейском главке, как и в любом другом учреждении, всегда хватает специалистов по карьере, которые хорошо усвоили: для того чтобы быть замеченным, надо вовремя понять, какое дело перспективное, и быстренько к нему пристроиться. А потом проследить, чтобы тебя не забыли вставить в список на поощрение.

Коровин передал полковнику Саввины листочки и подслушивающее устройство и распорядился внимательно проверить лекарственную версию.

Полковник пообещал сделать все возможное.

Савва ушел с Литейного крайне довольный. И не потому, что поверил в сыщицкие таланты щелкавшего каблуками полковника, а потому, что первый пункт плана, который они с Лизаветой утвердили вчера вечером, предусматривал как можно более широкую утечку информации. Они собирались выпустить на волю весь имевшийся в их распоряжении материал по бюджетным злоупотреблениям в здравоохранении. И, снабдив начальника ГУВД соответствующими бумажками, а также сделав акцент на лекарственной версии, они убивали сразу много-много зайцев.

Во – первых, Коровин, скорее всего, оповестит о готовящемся репортаже своих коллег в правительстве города, ведающих медициной. Заодно они узнают о подозрениях насчет взрыва и поостерегутся действовать дальше. Савва сознательно упомянул, что репортаж пойдет сегодня.

Во – вторых, это поможет договориться о нескольких интервью, которые усилят материалы Счетной палаты. По совету Людмилы Глебовны Савва решил сыграть ва-банк. Дело в том, что единства в стане лекарственных баронов не было. За прибыли и сверхприбыли в этом благом деле сражались две достаточно мощные группировки. Недавний скандал на приеме в Смольном приподнял лишь краешек ковра, под которым бились за бюджетные деньги мастера превращать аспирин и антибиотики в реальные банковские счета. Савва и Лизавета решили творчески переработать волшебную формулу «разделяй и властвуй» и использовать ее при подготовке сюжета. Снимать надо представителей обоих враждующих кланов. А чтобы договориться о съемках, следовало подстегнуть и тех и других.

Теперь Савва с чистой совестью может упоминать о том, что материалы Счетной палаты попали в милицию. Там ведется проверка этих документов, в том числе и в связи с попыткой убийства Елизаветы Зориной. И виноватые, и безвинные должны клюнуть и постараться выкрутиться, сваливая вину на других. А уж потом задача Саввы так задать вопросы и так смонтировать сюжет, чтобы даже глупые ежики в лесах Ленинградской области поняли: овечек в рядах закупщиков медикаментов нет, там все волки.

Именно это Савва с успехом и проделал.

– Ты бы видела, как они начинали со мной разговаривать и как закончили! – со смехом рассказывал он Лизавете за чашкой кофе. Памятуя о «жучках», они, чтобы подробно поговорить, предусмотрительно ушли в кофейню. – Сначала барственный тон, ссылки на крайнюю занятость и несвоевременность моих вопросов. А потом! Я мог бы их сюда приглашать. И они в коридоре толпились бы, ожидая своей очереди на интервью. Еще бы в волосы друг другу повцеплялись – кому первому идти. И все потому, что бумажки Счетной палаты уже попали в ГУВД.

– Тоже была бы «картинка»! – хмыкнула Лизавета. Под «картинкой» на телевидении подразумевают не просто забавное зрелище, а видеоряд, который может украсить репортаж. – Кстати, пока не забыла, я рассказала этому рубоповцу о документах и прослушке. Так вышло. Он меня поджидал утром, сказал, что убит Айдаров из «Интерпоста» и что взрыв «Герды» может иметь отношение к «Тутти-Фрутти». Тогда я ему все и выложила. В конце концов, это вписывается в общее направление нашего удара.

– Умница. Я, конечно, своих деятелей тоже спрашивал о взрыве, но легонько: мол, могло ли что-то подобное быть, и так далее. Они, естественно, все отрицали. Но зато уж как друг про друга пели! И про подставные фирмы, и про наградные проценты от компаний-производителей. Просто соловьи! – Савва не мог сдержать радости, предвкушая, как он будет писать текст под эти интервью.

– Скорее, соловьи-разбойники! – Лизавете не нравился чрезмерный оптимизм коллеги. – И сдается мне, они еще свистнут сегодня так, что мало не покажется.

Первый свисток прозвучал немедленно.

В кофейню вбежала Ирочка Рыбина.

– Ой, вот вы где! А то Борюсик нам все телефоны оборвал – вас ищет! Возмущается, что Савельева и Зориной нет на рабочем месте.

Если Борюсик возмущается – значит, устроит разбор сюжетов. Верная народная примета. Их босс прекрасно знал и понимал, что репортера, как и волка, кормят ноги. А потому репортер, с девяти до шести привязанный к своему рабочему столу, – это задохлик, который никогда не загонит красивого рогатого оленя. Борюсик понимал это в хорошие, то есть спокойные дни. Но стоило кому-нибудь из «вышестоящих» потревожить его редакторский покой, как он забывал обо всем и требовал дисциплины и постоянного присутствия на рабочем месте.

– Кофе будешь? Тебе какой, двойной? Шоколадку взять? – Савва чуть не силком усадил Ирочку за столик.

– Буду, – радостно согласилась она, тут же позабыв об истерзанных главным редактором телефонах. Савва был одним из героев ее вечных грез о семье и микроволновой печке. Пока он ходил к стойке за очередной порцией кофе для всех, Ирочка, не умолкая, трещала о мерзких рубоповцах.

– Не такие уж они и мерзкие, просто делают свое дело. А чего Борюсик-то звонит? – поинтересовалась Лизавета.

– Не разобрала толком. Какой-то вы сюжет в верстку вставили, который не надо было. Он разобраться хочет. Злой. На меня наорал, что я про заседание правительства города не то записала. Я думала, они в Шахматном зале, как обычно, а они куда-то на свалку ездили! Ну, при чем тут я? – хлопая ресницами, возмущалась Ирочка.

– Действительно, ни при чем! – Савва поставил на стол три пластиковых стаканчика и бросил плитку «Китти Кэта».

– У нас дела, а ты передохни, «Китти Кэт» откуси, – посоветовал Савва Ирочке, которую они собирались бросить одну за столиком. – Кстати, я считаю, что «Китти Кэт» любят только романтические девушки. Вроде тебя! – Теперь Савва мог быть уверен, что озадаченная работница информационного отдела минимум пятнадцать минут будет размышлять, сойдут ли его последние слова за комплимент. Савва знал о влюбленности Ирочки, но поскольку она точно так же была влюблена во всех остальных холостых сотрудников их редакции, то и не церемонился с «Той, что грезит».

– Я думаю, Борюсика наш сюжет интересует. Но как он прознал? Я же просила Лану написать в верстке что-нибудь расплывчато-непонятное. «Льготы и лекарства», нечто в этом роде.

– Да как бы она ни написала! Ты что, не знаешь, он верстку смотрит, только если кто позвонит! – мрачно сказал Савва. – Пей кофе, и в бой. Перед визитом на ковер порция кофеина нужна, как воздух.

– Ты бы лучше текст написал! Чтобы было с чем идти.

– Ты иди минут через десять, а я напишу через двадцать минут. У меня все придумано. – Савва всегда писал быстро, если было о чем писать.

Лизавета еще десять минут пряталась от всевидящего начальственного ока. Заглянула к парикмахеру поправить прическу, поболтала с гримерами и лишь потом поднялась на третий этаж. Она решительно открыла дверь кабинета Борюсика и попросила у секретарши бланки с логотипом «Петербургских новостей».

– Потом, потом, вас Борис Александрович разыскивает! – замахала руками секретарша.

– Да что вы? – разыграла удивление Лизавета. – А зачем?

– Не знаю, но срочно!

Лизавета пожала плечами и перешагнула порог редакторского кабинета.

– Здравствуйте!

– Ты меня почему вчера не нашла?

– Я звонила, никто не ответил.

– Что с машиной?

– Оттащили в сервис. Но там говорят, тысячи две надо на ремонт. У меня столько нет. – Неужели весь переполох только из-за покалеченного «Фольксвагена»?

– Ты вот что… Сегодня вы начинаете с сюжета про убийство Айдарова. Хороший сюжет. А потом про вчерашний взрыв тоже дайте что-нибудь. И подборки о преступлениях против журналистов. За год или два.

– Это сегодня во всех газетах!

– Ничего, можно повторить! – Преступления против журналистов с некоторых пор стали пунктиком главного редактора «Новостей». С тех самых «некоторых пор», как его самого подкараулили возле дома и зверски избили парни в черных кожаных куртках.

Следствие тянулось по сей день. Борюсик утверждал, будто крайне заинтересован в том, чтобы преступников нашли и задержали. Но при этом уверял всех, и милицию в том числе, что он понятия не имеет, кому и зачем могло понадобиться такое откровенное нападение на главного редактора «Петербургских новостей». Ему не верили – ни следователи, ни все остальные. И Лизавета не верила.

Но после вчерашнего взрыва «Ленивой Герды» она уже не так однозначно относилась к его «ничего не знаю, ничего не понимаю».

Ведь и Лизавета не знала в точности, кто и зачем прикрепил пластит к днищу ее автомобиля, то есть у нее были предположения. О некоторых она рассказала. Но лишь о некоторых, а не обо всех. Лизавета никому и словечком не обмолвилась о странном исчезновении ее близкого друга Сергея Анатольевича Давыдова. А ведь пластит – это скорее из близкого ему репертуара. Из тех арий, где поют «узи» и падают на пол лондонского ресторана перерезанные автоматными очередями тела российских граждан. Так что нечего на главного пенять, коли сама Мария Магдалина, причем не раскаявшаяся. Может, у Борюсика тоже личные причины молчать.

– В общем, побольше внимания этим темам, а другое можно отложить, – продолжал главный редактор. – А то у вас верстка переполнена. Лекарства там всякие. Это вечная тема. Может и подождать.

Ну вот наконец-то подано основное блюдо.

– Про взрыв мы сюжет сделаем. Непременно. Только тут не все просто. Милиция разрабатывает несколько версий. Одна из них как раз лекарственная. Взрыв может иметь отношение к репортажу Савельева о лекарствах.

– А при чем тут Савельев? – громко задышал Борюсик. – Машина твоя.

– Мы вместе должны были ехать. И Баранович, как оператор. Кстати, у нас запланирован сюжет и о нем, из больницы.

– Это правильно. Хотя мне сказали, что с ним ничего серьезного! – Реплика Борюсика показалась бы циничной любому, кто не работал в «Новостях». Но Лизавета знала, что такое «Новости». Знала, что главный редактор, беспокоящийся о начале выпуска и восклицающий «Ну, слава Богу!», узнав, что есть убойный сюжет об эпидемии дифтерии, вовсе не циник, а замотанный работой человек, и радуется он не самому факту, а тому, что его можно пустить в дело и сделать выпуск динамичным.

Профессионалы знают, что норма – это не новость. Работающий завод, засеянные поля, стабильный рубль не имеют к новостям никакого отношения. Новость – это навязший на зубах у всех студентов журфака человек, укусивший собаку; это – землетрясение, авария, засуха или налет саранчи. Бывают и новости со знаком плюс: родившаяся тройня, удачный запуск космического корабля, окончательно побежденная оспа или клонированные поросята. Все это, в принципе, хорошие новости, хотя могут быть и иные точки зрения. И не вина журналистов, что хорошие новости попадаются им реже, чем плохие. По крайней мере, в России.

– В больнице снимает Катя Петрова. Убийством Айдарова занимается Маневич. А у Савельева репортаж о лекарствах.

– Да объясни ты мне, при чем тут лекарства! – раздраженно повторил Борюсик.

Лизавета посмотрела на часы: десять минут прошло. Савва вот-вот появится. Он не заставил себя ждать. Вошел и, не дожидаясь дополнительных вопросов, протянул боссу текст.

Борюсик читал медленно и внимательно. Потом поднял глаза:

– Насчет «жучка» – это серьезно?

– Еще как! Приобщен к делу.

– И эту версию действительно разрабатывает уголовный розыск?

– Позвоните Коровину, спросите! – ухмыльнулся Савва.

– Не знаю, не знаю… – Борюсик принялся читать текст заново, чего не делал никогда. Лизавета и Савва понимали, что сейчас в сердце босса развернулась война Алой и Белой Розы. С одной стороны, раскрутить дело о злоупотреблениях, которым уже занимаются соответствующие органы и из-за расследования которого пострадали подчиненные ему журналисты, и лестно, и выгодно. Это слава, это успех. В том числе и его успех: каких мастеров вырастил! С другой стороны, Борюсику, видимо, позвонил кто-то с самого верха и просил репортаж о злоупотреблениях в здравоохранении не давать. Но этот «кто-то» и словом не обмолвился об уже начавшемся следствии и о том, что Лизаветину машину могли взорвать, только чтобы не пустить в эфир опасный репортаж.

– Если газеты нас опередят, будет обидно, – сказал Савва, увидев, что Борюсик одолел текст во второй раз.

– Вы знаете, что в Смольном запретили всем участникам медицинского конфликта давать интервью и вообще общаться с прессой? – Главный редактор нахмурился, продолжая высчитывать потери и прибыли от выхода лекарственного сюжета.

– Ну и что? Интервью подлинные. Права общаться с прессой их никто не лишал, за язык никто не тянул. Выполнить или не выполнить губернаторскую просьбу – это по большому счету личное дело каждого. – Лизавета слегка отодвинула кресло от стола для совещаний и закинула ногу на ногу. Она была почти уверена, что этот раунд они выиграли. Борюсик заколебался.

– Да… Пожалуй, да…

– Значит, я пошел монтировать? – подскочил Савва.

– Только отмонтированный материал покажите.

– Один – ноль, – сказал Савва, как только они вышли из кабинета.

– До восьми еще два часа. Матч не окончен, – ответила более опытная Лизавета. Она знала, что выкинуть сюжет из выпуска можно даже во время эфира. Савва тоже об этом знал, но предпочитал верить в лучшее.

ЛЕНИНСКИЙ ЗАЧЕТ

«Учиться всегда интересно!» – любила повторять Серегина классная руководительница. Ученики относились к ней, как к полусумасшедшей старухе, хотя ей было сорок или максимум сорок пять. Начитанный Серега всегда считал учительницу литературы фантазеркой. Обыкновенной фантазеркой в самошитом джинсовом сарафане и с допотопным гребнем в гладко зачесанных волосах. Она до полуобморока любила Пушкина, звонко и задорно читала стихи Блока, придумывала нестандартные темы сочинений – «Три дуэли», «Онегин и Печорин – кто умнее?», «Раскольников и революция». Она хотела научить их думать, дружить и любить. Обитателям шахтерского городка, где не зазорно навесить жене или невесте фингал под глаз, где любовь – это темный сарай и прилипшая к потной спине паутина, она как-то сказала, что Морозко из Фадеевского «Разгрома» не умел любить свою жену. Ученики гоготали долго. Литераторша дождалась, пока они отсмеются, и холодно бросила: «То, о чем вы подумали, умеют даже лошади».

Она была не глупая, но уж очень страшная. Совсем не походила на героинь фильмов про школу, всяких «Розыгрышей» и «Ключей без права передачи». Будь она посимпатичнее, одевайся помоднее, может, и сумела бы зажечь ответную искру в ученических душах. А так – чему может научить незамужняя и малооплачиваемая страхолюдина? Над ней потешались, и только. Мелко потешались. Кто журнал украдет, кто, закатывая глаза, прочтет письмо Татьяны, кто на «голубом глазу» спросит, правда ли, что все поэты болели сифилисом. Серега, начитавшийся рыцарских романов, в общеклассных шутках не участвовал, просто неинтересно было.

А насчет учебы литераторша оказалась права. Это Серега понял позже. Когда встретился с хозяином. Важно, чему учиться и у кого. Хозяин научил его быть независимым. Хозяин научил его подчиняться. Показал, что он, Серега, особенный, не такой, как другие, а потому может и должен уметь многое. Серега научился водить автомобиль, причем так, что автомобильные трюки в фильмах больше не производили на него впечатления. Научился стрелять и знал, что картинные позы – один глаз прищурен, рука в сторону, или же: ноги на ширине плеч, обе руки крепко сжимают пистолет – это все игры для дилетантов. Неважно, как ты целишься, важно, как ты чувствуешь мишень. Серега много чему научился, например переходить границу. Нет, не через контрольно-следовую полосу, нацепив коровьи копыта, а официальную границу в аэропорту или на вокзале. Это тоже не просто, если паспорт и виза в порядке, а в руках дипломат с долларами. Он научился заказывать номера в заграничных отелях и смотреть на русских официантов так, чтобы они, как тень, знали свое место. Он учился, и ему все время было интересно. Теперь Серега учился собирать бомбы. Тоже интересно. Литераторша была права.

Стив говорил по-русски с сильным акцентом. Тем не менее его запаса слов хватало, чтобы популярно рассказывать, какие бывают виды взрывчатых веществ, запалы, какие устройства следует применять в городе, а какие за городом.

Первую лекцию Стив начал весьма оригинально.

– Бомбу можьет сдьелать даже ребьенок, – тихо сказал он. Потом поморгал с минуту, дожидаясь вопросов, не дождался и продолжил: – Достаточно взьять коробочка сода, бутьилка уксуса, маленькие камушки, трубка и дьве пробки. Еще пустой рожок для младенца. Трубку затикаешь с один конец, насипаешь сода, одьна треть, потом камньи, потом в рожок уксус и туда же в трубку. Затикаешь с другой стороньи, болтай и кидай. Взорветься довольно сильно. Главное – успьеть убежать. Такие бомби ми изучать не будьем. Глупо. Ми будьем изучать другие.

Удивительное дело! Стив говорил по-русски кошмарно, путался в падежах и спряжениях и при этом вворачивал время от времени пословицы и поговорки, причем к месту. Серега так и не сумел догадаться, кто и где учил бритого Стива языку Пушкина и Тургенева. Но слушать его было интересно.

После нескольких лекций начались практические занятия. Еще более увлекательные, чем теория. Каждый день человек хозяина приносил заказанные Стивом материалы. Дальше – как ребус разгадываешь. Сделать бомбу из комочка пластита, банки «Кока-Колы», батарейки и двух проводочков. Или из пустой обувной коробки, мотка бечевки и двух армейских гранат. Сереге нравилось. Он чувствовал себя героем шпионского триллера. Он где-то видел нечто подобное или читал в книге. Мансарда, прикрытые жалюзи, полумрак, и три человека колдуют над столом, накрытым чистой бумагой, собирают «бомбу для председателя».

Сереге нравилось, а Арслан злился. Считал, что возиться с игрушками ниже его боевого достоинства.

– Слушай, зачем мне это? – Арслан отшвырнул на другой край стола две детали от конструктора «Лего».

Стив понимающе улыбнулся и, собрав разлетевшиеся кубики, протянул их нерадивому ученику.

– Надо придьюмать как.

– Не надо «придьюмать»! – Арслан схватил всю коробку с конструктором, повертел ее в руках и, не долго думая, швырнул в окно. День был теплый, и в своей комнате под крышей они маялись от духоты. Пришлось открыть окна и даже поднять жалюзи. Это противоречило правилам, установленным хозяином, но напротив были только другие крыши, и обнаружить трех мужчин могли лишь кошки и голуби. А кошки и голуби не знают, чем отличается человек, собирающий бомбу, от своего собрата, занятого выпиливанием лобзиком.

– Глупо. – Стив даже не выглянул в окно. – Будьем ждать. – Он взял телефонную трубку.

Телефона как такового в комнате не было. Но была прямая связь с квартирой внизу, и в случае экстренной необходимости они могли вызвать Алексея – маленького, похожего на гнома человечка, который доставлял им еду и все прочее. Стив держал трубку довольно долго, Серега тоже слышал длинные пронзительные гудки. Никто не отвечал.

– Ньикого. Придьется ждать долго. Перерыв для кофе, – хладнокровно заявил Стив. – Заньятия продолжьим вьечером.

– Слушай, ты, какие к бесу занятия! Ты скажи мне, сколько ты лично живых машинок сделал, сколько? – Этот вопрос Арслан задавал инструктору минимум четыре раза в день. Стив либо пропускал его мимо ушей, либо кротко улыбался:

– Такой вопрос не спрашивают.

На этот раз он ограничился улыбкой. Арслан, как обычно, разозлился. Он все время злился, но до драки дело дошло только один раз. Да и дракой это, по сути, не было. В первый день, когда Стив велел принести грифельную доску и пригласил их занять места за столом, Арслан, лежавший на своей койке, задрав ноги, пробормотал:

– Доски-моски… Как в школе! Тоже мне учи-и-тель! – Потом лениво встал и с силой опрокинул доску, причем так, чтобы край упал на пальцы Стива.

Серега сидел в углу, допивал чай и толком не видел, что произошло дальше. Стив вроде только пальцем его ткнул, почти дружеский жест, но Арслан взвыл, упал и откатился в сторону, а затем долго не мог отдышаться. С той поры он ворчал, возмущался, но, как пишут в милицейских протоколах, оскорблений действием не повторял. Серега на выпады Арслана внимания не обращал. Хорошо, что тот теперь совершенно не возражает против пения. А Стив и сам с любым разобраться может. Не зря каждый день то в позе лотоса, то в позе змеи отдыхает. Вот и сейчас сказал и замер, уставившись в пространство. Энергию копит.

Кофе так кофе. Серега отправился в кухонный угол и щелкнул кнопкой белого электрического чайника. Арслан упал на топчан. Неожиданно раздался стук в дверь. Все трое настороженно повернули головы.

Тук, тук – тук, тук, тук, тук – вроде все правильно, шесть ударов, длинная пауза, короткая и снова три длиных. Условный сигнал для этого дня недели. Но с чего вдруг пришли? У хозяина есть ключ. Алексей обычно приходит в заранее обусловленное время или когда его экстренно вызовут. Сейчас ждать вроде некого. Притворяться, что никого нет, глупо. Стив пошел открывать. Он повернул защелку, тут же отступил на два шага в сторону и напружинился.

На пороге стояла длинная худая девица с прямыми черными волосами. Она улыбалась во весь рот, показывая превосходные зубы.

– Привет, мальчики! Вы чего, сдрейфили? А еще боевички! – Девица вошла в комнату и тут же обошла ее по кругу, с любопытством оглядывая обстановку.

– Да вы не тряситесь, штукатурка сыплется. Я тут этажом ниже временно проживаю и про вас все знаю. Вы позвонили, Лешки нет. Я сначала не ответила. А потом думаю – может, у вас что срочное… Мало ли, крыша протекла, кран прорвало, то-се. – Она еще раз ослепительно улыбнулась.

Обитатели мансарды, ошеломленные несанкционированным вторжением, молчали. Девицу сей факт нисколько не смутил. Она продолжала непринужденно общаться:

– У вас тут ничего. Почти комфорт, хотя без ванны, конечно, не жизнь. – Пришелица сунула нос в кухонный угол. – О-о-о, чайничек готов! Может, кофейку предложите? А то вы какие-то угрюмые, негостеприимные.

Первым собрался с мыслями Стив:

– Да, ми собьирались кофе дьелать. А вы кто есть?

– Меня Ритой звать. А ты… постой, сейчас угадаю, Лешка говорил, что ты Стив.

– Да.

– А эти двое Арслан и Серега. Их и не отличить! – жизнерадостно выкрикнула девица. Потом крутанулась на пятке – она была обута в домашние тапочки – и заключила: – Вы все-таки тушуетесь, парни, а девушка без кофе сохнет. Ладно, я не гордая, сама сделаю.

Она немедленно принялась греметь посудой на полке, быстро раскидала по чашкам растворимый «Нескафе», плюхнула на стол пачку печенья, сахарницу и уселась на первый попавшийся стул.

– Давайте, присаживайтесь.

Стив и Серега подошли к столу.

– Вот и умницы. А тебе особое приглашение надобно? – Нахальная девица посмотрела на Арслана.

– Не хочу! – Он, не отрываясь, разглядывал обтянутые черными колготками ноги гостьи. Она этот взгляд заметила и покачала бедрами. Арслан отвернулся.

– Ну, дело хозяйское, – рассмеялась Рита.

Серега тоже обратил внимание на ее ноги. Девица была худая и длинная, а ноги словно от другого человека. Крепкие, даже мощные, как у кобылицы. И смеется, словно кобылица, призывно и раскатисто.

– Так чего звонили-то? Лешка вышел, может, моя помощь пригодится?

– Да, может… – Стив аккуратно отпил кофе из чашки. – Нужен конструктор. «Лего».

– И всего-то? – опять заржала Рита. – Это можно организовать. А что я получу взамен?

Ответа она не дождалась. Серега и Арслан промолчали, а Стив, скорее всего, просто не понял, о чем речь.

Рита, однако, ничуть не смутилась:

– Ладно, будет вам «Лего», боевички. Принесу. Внизу, кстати, лежат коробки. Я все думала, для чего? Оказывается, для вас, мальчишечки. – Она хихикнула. – Сейчас вернусь.

Рита медленно встала и выплыла за дверь, покачивая бедрами.

Вскоре она вернулась, опять постучала по всем правилам и вошла в комнату с двумя коробками «Лего» в руках.

– Распишитесь, боевички. Хлипкие вы какие-то, скучные. – Повернулась и, не удостоив их больше взглядом, удалилась.

Серега в сердцах выругался. Типичная шлюха. Он таких на Апрашке миллион видал. Сидят с товаром, с покупателями кокетничают, а при случае хозяина обслужат прямо в киоске, не отходя от кассового аппарата.

Стив разложил на столе коробки с конструктором и жестом пригласил продолжить занятия. Ученики склонились над кубиками, но собраться с мыслями было трудно. Нахальная Рита развлекла мужчин, безвылазно сидящих под крышей. За последние дни только Арслан один раз отлучался, и то на два часа. Каждый поневоле думал о девице, сломавшей скучный конспиративный быт. Даже Стив размышлял, откуда взялась эта посетительница и как оповестить командиров о возможной шпионке.

Серега ошибался. Рита не была шлюхой и никогда не работала продавщицей ни в ларьке, ни в магазине. За свои двадцать девять лет она вообще ни минуты не работала в привычном понимании этого слова. Шпионкой она тоже не была, опять-таки в привычном смысле слова.

Рита была дочерью профессора и внучкой академика. Дед – настоящее математическое светило, которого за талант и вклад в советскую науку оделили всеми возможными материальными и нематериальными благами: ордена, госпремия, просторная квартира на площади Мужества, дача в Комарово. Сын пошел по стопам отца. Особо не блистал, но докторскую защитил вполне достойно, на защите, конечно, кинули два черных шара, ну так мир не без завистников. Внучка закончила одну из самых престижных в Ленинграде школ – английскую, на Плеханова. Окончила не Бог весть как, с троечками. Карьера Софьи Ковалевской ее не прельстила, и она выбрала филологию. Имени и посмертного влияния деда хватило, чтобы Рита попала на филологический факультет, где она благополучно проболталась пять лет. Получила диплом и стала болтаться далее. Отец сначала пытался пристраивать ее на различные непыльные местечки – референтом в Академию, переводчицей в совместные предприятия. Сразу после завершения перестройки, как только в России начали строить капитализм, он ушел из своего института и довольно быстро оброс связями в мире бизнеса. Но дочь нигде дольше месяца не удерживалась. Точнее, разок сходив на очередную работу, она пропадала, никого не предупредив, и спустя месяц ее увольняли, предварительно уведомив папу, что при всем к нему уважении держать в офисе мертвую душу не будут. Тогда родители решили выдать ее замуж и даже нашли достойного жениха с перспективой дипломатической работы. Но и с ним Рита встретилась только один раз.

Родители перестали понимать дочь и махнули рукой. Пусть живет, как знает. То есть это они решили, что махнули на Риту рукой. Им не дано было уразуметь, что рукой-то на них махнула она – давно и навсегда. Давно – это еще в школе, когда Рита поняла, что делать можно все, что хочется. В случае чего прикроют. А делать ей по большому счету не хотелось ничего. Она росла равнодушной, скучающей и злой девочкой. И при этом до крайности самолюбивой и тщеславной.

Маленькая Рита равнодушно ходила в обязательную в их кругу музыкальную школу и на почти обязательные уроки тенниса, изводила домашнюю учительницу английского и отчаянно тосковала. Потом выросла и поняла, что выполнять родительскую обязательную программу ей невероятно скучно. И она стала жить по своей – произвольной. Рита всю жизнь пыталась себя хоть как-то развлечь. В школе она резвилась, задавая учителям «прямые вопросы»: «А правда, что Брежнев устроил переворот, чтобы сесть на место Хрущева?», «Почему комсомол называют передовым отрядом молодежи, если туда принимают всех, кому не лень?», «Отчего передовая советская промышленность не может освоить выпуск такой примитивной вещи, как джинсы?»

Рита не была диссиденткой. О правах человека, андеграунде, застое, геронтократах и Хельсинкской группе она даже не подозревала. Кое-что слышала от взрослых, а фрондерские вопросики, после которых учителя бледнели и начинали заикаться, были ей нужны просто для забавы.

В университете Рита держалась, как много повидавшая богемная девица. Вся богемная жизнь сводилась к бесконечным посиделкам на чьих-то квартирах или дачах, где пили портвейн или водку и покуривали план. Временами парочки удалялись в спальню или ванную, и никого не шокировало, если через час они удалялись туда опять, но уже в обновленном партнерском составе. В промежутках богема обсуждала качество привозных тряпок и недостатки иностранных сигарет.

От богемной жизни Рита тоже скучала, но ничего веселее придумать не могла и потому меняла компании, а не образ жизни. Она вертелась среди актеров, художников, банкиров и бандитов. Каждый раз ей казалось, что там, за углом, в другой квартире или в другой постели откроется чудесный новый мир. Но за свою взрослую жизнь она только два раза загоралась и забывала о скуке. Первый – когда вышла замуж по большой и страстной любви, и второй – когда эту любовь ей захотелось вернуть.

Замуж Рита выскочила в три дня и тайно, хотя ее избранника родители вполне могли одобрить. Но она не пожелала доставить им такое удовольствие. Жених не возражал, они скрытно расписались и уехали на медовый месяц в Таллинн, где стали жить на снятой квартире.

Ритин муж был аспирантом, приехавшим на стажировку из Москвы. Девушка увидела его в университетском коридоре. Он направлялся в библиотеку, а она как раз пришла устраиваться на работу по очередной отцовской рекомендации – в какой-то новоиспеченный институт менеджмента. Тот, кто не верит в любовь с первого взгляда, не поймет, что Рита почувствовала, поймав взгляд его серых глаз. Она и сама толком не поняла, только по телу пробежала дрожь. До потенциального места работы Рита не дошла, зато разузнала у библиотекарши, кто это пришел полистать толстенную подшивку математических журналов на английском языке.

Далее она действовала энергично и напористо. Рита вообще преображалась, когда у нее появлялся интерес к жизни, становилась изобретательной и коварной. За неделю она выяснила, как и чем живет объект ее внимания. Через две недели они познакомились. Три недели встречались, ходили в кино и на дискотеки. После одной дискотеки Рита и соблазнила удивившего ее своей робостью парня.

А через три дня они уже ехали на автобусе в Таллинн. Там все шло превосходно: узкие улочки, по которым так хорошо гулять, взявшись за руки; маленькие музейчики, в которых здорово целоваться; кафе, где подают вкусный кофе, вкусные пирожные и черный невкусный ликер «Вана Таллинн».

Потом они вернулись. Он что-то считал, просиживал дни и ночи у компьютера, а Рита начала скучать – отчаянно и бесповоротно. Ничего вроде бы не изменилось. Ее по-прежнему завораживали серые глаза мужа, ей нравилось гладить пепельно-русые волосы, нравилось его длинное и сильное тело. Но все равно было скучно.

Через месяц она сбежала. Не насовсем, а погулять. Встретила давнишнего приятеля, тот шел на вечеринку к общим знакомым, прихватил и Риту. Ей обрадовались, как долгожданной блудной дочери. И она зависла на неделю, шаталась из компании в компанию. А когда вернулась в общую с мужем квартиру, то никого там не нашла. Даже записки не было. Он исчез, испарился. И срок его ленинградской стажировки закончился. Рита не очень и сожалела. Какая разница – где и с кем скучать?

Она благополучно проболталась еще шесть лет, позабыв про штамп в паспорте. Денег у папы-банкира водилось все больше. И на непутевую дочку он их не жалел, да и о непутевости ее больше не думал. Новые времена, новые нравы. Понятие «тусовка» расправило плечи и укоренилось в общественном сознании. Теперь говорят не «плесень», а «золотая молодежь», не «тунеядка», а «светская дама». О наркотиках папа не думал. Он читал в газетах про экстази и амфетамин, но какое это может иметь отношение к реальной жизни?

Рита с новыми и старыми друзьями теперь ворчала, что делать нечего не только в Репино или Зеленогорске, но и в Ницце и Хургаде: тоска, пляж, всюду толстые немцы со своими шумными детьми. Оттянуться негде. Полиция свирепствует и взяток не берет. А ночные клубы – вылитая «Конюшня», только знакомых меньше.

Шмотки она покупала от Версаче или Кензо. Один раз ради эксперимента съездила к парикмахеру в Париж, заодно затарилась косметикой на всю оставшуюся жизнь. И все равно скучала.

Возможно, она долго еще томилась бы от безделья, но обстоятельства сложились так, что Рита вспомнила пропавшего супруга. И вдруг снова почувствовала вкус к жизни. У нее появилась цель – найти мужа. А цель для Риты всегда оправдывала средства.

Ребята, которые жили в мансарде над квартирой ее нового любовника, и должны были стать средством. Конечно, средством мог стать и сам любовник, но сначала боевички. Всему свое время. Первым делом их надо приручить.

Рита покопалась в плотно заставленном бутылками баре, смешала себе джин с тоником и прыгнула на обтянутый белым мехом диван. Надо только придумать, как объяснить свое поведение хозяину квартиры. Он строго-настрого запретил подходить к прямому телефону. И вообще, посоветовал забыть о существовании мансарды. До вечера время есть, раньше одиннадцати он не вернется…

СУЕТА СУЕТ И ВСЯЧЕСКАЯ СУЕТА

Когда Лизавета появилась в студии – это произошло позже, чем обычно, – на столе ведущего трезвонили сразу три телефона, все реально действующие. Городской пиликал по-японски – нежно и мелодично, местный звенел жизнерадостно, с оптимистическими переливами, и низко, на одной ноте, гудел аппарат прямой связи с режиссерской аппаратной.

Лизавета нажала на клавишу компьютера, вместо флегматичных вуалехвостов на экране появился список программ. Она запустила программу «Информационные агентства» и только потом взяла трубку, одну из трех – прямой связи с аппаратной. Вообще говоря, соблазн проигнорировать все звонки был очень велик. Времени до выпуска оставалось немного. Только-только прочитать сообщения агентств и написать связные комментарии. К тому же Лизавета знала, что на самом деле времени еще меньше, чем по часам. Наверняка Борюсик выдернет ее по поводу медицинского сюжета, а это минус верные тридцать минут. Однако трезвон стоял неумолчный, а Лизавете не очень-то хотелось работать под аккомпанемент сводного телефонного оркестра.

Отвечать она решила последовательно. Может, кто и отвалится. Важнее всего режиссер, потому что это наверняка про выпуск. Лизавета была права: звонил режиссер с самым обыденным вопросом:

– У нас верстка не меняется? Лана говорила, что может слететь сюжет Савельева…

– Нет, все пока по-прежнему. Он сейчас монтируется.

– Тогда мы начинаем собирать.

«Петербургские новости» работали по старой, некомпьютерной технологии. Все идущие в эфир репортажи сгоняли, по возможности, на одну эфирную кассету, и уже с нее они шли в эфир. В экстренных случаях можно было запустить только что привезенный материал, что называется, с колес, но с других магнитофонов. Один стоял внизу, в студии, другие были отделены от режиссера, который командует «мотор», звуконепроницаемой стенкой. Таким образом, если в работе участвовало несколько магнитофонов, то с монтажером приходилось связываться по телефону или по селектору. Это потерянные секунды. И вообще, чем больше людей задействовано, тем выше вероятность накладок. Один секундочку подумает, другой на три секунды замешкается, третий чихнет не вовремя, в результате ведущий сидит с умным лицом в кадре и ждет, когда пустят видео. Или того хуже, напутают с тайм-кодом, и тогда вместо сюжета о лесных пожарах выскакивает материал о гололедице. Потом ведущему приходится объяснять телезрителям: «По техническим причинам вы увидели тюрьму в Мексике, а не банкет в Букингемском дворце, но зато сейчас все-таки пойдет сюжет про банкет». А в режиссерской в это время кричат и судорожно мотают кассету, ищут злополучный банкет. Поэтому режиссеры предпочитают ходить в эфир с уже собранными выпусками и любят, когда все сюжеты готовы заранее – лучше всего, если утром, в крайнем случае днем.

А корреспонденты, наоборот, тянут, носятся где-то до самого вечера, снимают, притаскивают предмонтажные кассеты в самый последний момент. Вот и сейчас режиссер беспокоится. Первым номером в верстке стоит репортаж Маневича, а тот все еще на съемках.

– Маневичу под убийство сколько оставлять? Как написано – минуту сорок?

Лизавета заглянула в свой экземпляр верстки. Прикинула время: за минуту сорок об убийстве журналиста Айдарова Саша ни за что не расскажет

– Оставьте две с половиной.

– А перебор? – тут же поинтересовался режиссер.

Перебор – это кошмар всех, кто работает в живом эфире. После него пишут служебные записки и лишают премии. Кошмар не естественный, а искусственный. Созданный глупым распоряжением студийного руководства. Даже в строгие коммунистические времена, когда каждое подготовленное слово дважды проверялось и перепроверялось, когда первая репетиция программы «Время» или «Ленинград» проводилась в четыре часа дня, а вторая шла в шесть, «технологическая минута» – своего рода страховочное время – считалась вполне допустимой. В том числе в программах, где часы были собственным элементом передачи.

Работавшие в знаменитых «Секундах» знали, что счетчик, заведенный на экран над плечом ведущего, при необходимости, пока идет сюжет, можно отмотать, чтобы прощальная улыбка появилась вместе с нулями. И это не жульничество. Просто все посчитать невозможно, люди не автоматы, ведущий может кашлянуть или замешкаться, точно так же кашлянуть или замешкаться может любой другой человек в телевизионной цепочке. И все это драгоценные секунды.

Но теперь для удобства рекламодателей, которые хотят увидеть свой ролик в точно обозначенное время, «технологическую минуту» убрали. И над сотрудниками повис дамоклов меч перебора времени.

Лизавета еще раз просмотрела верстку:

– У меня про «Тутти-Фрутти» на сорок секунд меньше. И на комментариях сэкономим.

– Как же, ты сэкономишь! – скептически хмыкнул режиссер, но все же согласился. – Ладно, Маневичу две с половиной. Убийство все-таки.

Пока Лизавета беседовала с режиссером, два других телефона продолжали звонить. Настойчивый народ, упорный. Дозваниваются так дозваниваются. Хорошо, послушаем, кто там терзает местный телефон.

Оказалось – Лана Верейская. Начала она с привычного:

– Ты где ходишь, пока я, как кочегар, уголь в топку бросаю? Почернела вся! – Это был ее любимый зачин.

– Вы же сами знаете, Светлана Владимировна. Я разбиралась с Борюсиком насчет медицинских репортажей.

– И как? – оживилась Лана.

– Все идет.

– Вот и хорошо, верстку переписывать не надо. Я почему звоню, тут тебя по вертушке достают из департамента по здравоохранению. Хочет поговорить их начальник. Этот… – У Верейской была плохая память на имена чиновников. Артистов, писателей, ученых она запоминала превосходно, а тут – ступор, барьер. – Ковалев? Коваль? Что-то кузнецкое, но с хохляцким акцентом… Что? Опять он? – Лизавета поняла, что Лана отвлеклась от телефона и разговаривает с кем-то, находящимся поблизости. – Не с хохляцким, а с венгерским. Ковач, вот кто! – Эти слова снова адресовались Лизавете. – Ты подойдешь? Он ждет на телефоне. Его секретарши с референтами, видимо, решили, что сегодня я у них работаю диспетчером. Каждые пятнадцать минут сообщали о местонахождении своего начальника: «Ковач едет в департамент… Ковач уже подъезжает… Ковач идет по коридору…» Можно подумать, я народный контроль, проверяющий у них трудовую дисциплину. Ты чего молчишь? Поднимешься?

– Пусть лучше девочки дадут мой городской, внизу. У меня запарка. Я еще даже агентства не смотрела. А лучше всего, если он вообще не позвонит.

– Дать ему, что ли, неправильный номер? – предложила Лана, но тут же отказалась от этой затеи. – Нет, милая. Тогда они опять меня в оборот возьмут: «Ковач набрал первую цифру, Ковач не туда попал, Ковач набирает номер повторно». Сами с Саввой заварили эту медицинскую кашу, сами и пенку снимайте. Кстати, тебя еще журналисты достают, хотят узнать про взорванную машину. Девочки говорят, ты уже все сказала и больше не даешь интервью.

– Правильно! Все, я пишу комментарии. – Лизавета отключилась и тут же сняла третью трубку.

– Наконец-то! Я уж думал, вы все вымерли, как динозавры, – прокричал Саша Маневич, не дождавшись даже «алло». – Лизавета есть поблизости?

– Не только есть, но и внимательно тебя слушает. И готова передать, что тебя с нетерпением ждут монтажер и режиссер, потому как для того, чтобы смонтировать двухминутный сюжет, требуются определенные усилия. – Лизавета сознательно убавила выделенное Маневичу время, чтобы в процессе торгов поднять ставку и остановиться на двух минутах тридцати секундах. Она оказалась права.

– О, хорошо, что ты здесь. Мне нужно минимум три минуты. Тут такое дело…

– В верстке у тебя минута сорок!

– Скажи Верейской, что она сошла с ума! Минута сорок – это для репортажа с кошачьей выставки. – Маневич орал как резаный, и Лизавета отодвинула трубку от уха.

– На кошек мы даем минуту.

– И спорить не буду. Ты сама, как узнаешь, в чем дело, закричишь, что четыре минуты – и ни секундой меньше!

– А что, действительно рухнул Медный всадник? – спросила Лизавета любителя сенсаций.

В последнее время в желтой прессе стало модным писать о предстоящем апокалипсисе местного, петербургского значения: мол, совсем дряхлые коммуникации, проложенные под творением Фальконе, вот-вот не выдержат, и бронзовый основатель города провалится в тартарары вместе с лошадью и змеей.

– Не трогай истукана! Я проверял, нет под ним никаких канализационных труб. А водопровод – пустяки, в крайнем случае, построят фонтан. Тут другой детектив. Настоящий. Я снял место, где убили Айдарова. И покалякал с операми. Но я сейчас тебе не из Центрального звоню, а из РУБОПа. Дело в том, что у них порезали оперативника.

– Я знаю. – Лизавета даже удивилась, что Маневич берет ее на понт, ведь она сама рассказала ему обо всем еще утром, когда отправляла на сюжет об убийстве.

– Не перебивай меня. Я знаю, что ты знаешь. Но ты не знаешь еще многого, поэтому слушай первой. Айдаров делал материал про следствие по делу «Тутти-Фрутти», и они его взяли на мероприятие, на допрос свидетеля. Как раз этот порезанный опер с ним и ездил, причем ездили они к мадам Арциевой. А на следующий день такое вот совпадение – на обоих набрасываются с ножом. Мадам, естественно, не в курсе. Она вообще дамочка несведущая.

– Ты хочешь сказать, что это она их почикала. Обоих?

– Нет, на Кадмиева, так зовут опера, напал парень в кепке и с усиками. Похож на лицо кавказской национальности.

Лизавета, у которой от этого привычного теперь словосочетания волосы на загривке вставали дыбом, как у кошки, повстречавшейся с диким кабаном, не выдержала:

– Нет такой национальности!

– Я сам знаю, что нет, – охотно согласился Маневич, – но так понятнее. Ты меня не сбивай. Значит, кавказец.

– И какое отношение к Арциевой имеет этот кавказец?

– Я же тебе говорил, кто ее общепризнанный хахаль.

– По-моему, нет. В любом случае я не запомнила. И вообще, какое отношение ко всему этому имеет ее хахаль?

– Очень может быть, что прямое. Потому как хахаль – не кто иной, как Леча Абдуллаевич Дагаев, известный юрист и депутат нашего Законодательного собрания, видный и уважаемый политический деятель.

– Как ты сказал? – Лизавета моментально вспомнила имя одного из убитых в лондонском ресторане. Того звали Лема. Но тоже Дагаев и тоже Абдуллаевич.

– Вот, я же говорил. – Чуткое ухо Маневича уловило волнение в голосе Лизаветы. – И это еще не все… Сам по себе Дагаев никаких подозрений не вызывает. И то, что он спит с владелицей булочной, никоим образом его не компрометирует. Тем более что Дагаев не женат. В остальном репутация у него безупречная: юрист-международник, преподавал у нас в университете, дел о взятках за ним не водится, с бандитами особо не связан. В общем, образец демократического политика. Приятное исключение из правил. Но! Вот тут начинается самое интересное. У него есть… точнее, был…

Лизавета уже знала, кто «был» у уважаемого политика. Брат у него был. По имени Лема. У нее похолодело в животе от дурного предчувствия. Она вспомнила дикий страх, заставивший ее сбежать из «Астории». Сейчас она сидела в строго охраняемой эфирной студии. Помимо постов непосредственно у главного входа на улицу Чапыгина, на воротах и у выезда на улицу Попова, их студию оберегали еще отдельно выделенные милиционеры. И для того чтобы пройти в студию «Новостей», было недостаточно общетелевизионного постоянного или разового пропуска. Охрана требовала бирку, удостоверяющую, что ты сотрудник именно «Новостей», или же личное разрешение главного редактора. Чужой, даже оказавшись на телевидении, в их студию не пройдет. Лизавета сидела под тройной охраной. И все равно холодный липкий ужас колотился в висках и в груди. Стыдно. Хорошо, что Маневич ее сейчас не видит.

– У него был брат. Славный такой братишка. Видный деятель заграничного чеченского подполья. Жил то в Лондоне, то в Анкаре, собирал пожертвования на святое дело борьбы за независимость. И наверное, занимался чем-то еще, потому что прошлой осенью его подстрелили в лондонском ресторане. А за простой сбор средств в пользу свободной Ичкерии в Британии не убивают. – Саша замолк. Лизавете надо было что-то сказать, но что говорить, когда явственно чувствуешь в конце позвоночника рудиментарный хвост и хвост этот дрожит, как у попавшего под прожектора зайчишки?

– Эй, ты меня слышишь? Алло! Алло! Лизавета! – забеспокоился Саша.

– Слышу. – Она с трудом выдавила одно-единственное слово и снова замолчала.

– Ну вот. Теперь эту новость о братишке-борце накладываем на яд в «Тутти-Фрутти», вспоминаем взрывы в домах, троллейбусах и метро. Как, стоит это трех минут?

– Стоит двух с половиной!

– Торгуешься, сестренка? Ладно, приеду – разберемся. Минимум две сорок, две сорок пять. Но я приеду под самую завязку, пусть построят «зеленую улицу».

– Для тебя у нас всегда «зеленая улица», – сказала Лизавета и положила трубку на место. Телефоны наконец-то молчали, можно работать. Она начала судорожно просматривать сообщения агентств. Материалы «Интерфакса» уже пришли, эту подборку Лизавета прогнала в первую очередь. Затем «Интерпост», они дали много дополнительной информации о Кирилле Айдарове. Оказывается, его посадили на «Тутти-Фрутти», освободив от всех прочих дел и заданий. «Интерпост» захотел поработать на европейский манер, приставив к громкому делу специального репортера – пусть тянет воз ежедневных информаций и еженедельных аналитических статей. Но Кирилл успел подготовить только две.

Практически все агентства упомянули про убийство коллеги. Кто-то ограничился коротким сообщением, другие представили обширные материалы. В связи с убийством все вспоминали о теракте в «Тутти-Фрутти», о взорванной «Герде», о том, что Лизавета и Айдаров делали репортажи об отравленном хлебе. «Информационный террор преступного мира!», «Криминал наступает на горло свободной прессе!», «Правительство не может гарантировать право на жизнь и на информацию!» – кричали на разные голоса агентства. Уже появились пространные интервью с экспертами и аналитиками. Уже всевозможные фонды разрабатывали разные варианты сценариев – как поступит президент, чему будет посвящен следующий брифинг главы его администрации, какие меры примет министр внутренних дел. «Интерпост» разразился грозной филиппикой и пообещал вознаграждение в пятьдесят тысяч долларов тому, кто поможет найти убийцу.

Агентства перечисляли всех репортеров, погибших или убитых при исполнении служебных обязанностей. Этот список был достаточно спорным. Почему-то считалось, что журналист на посту – двадцать четыре часа в сутки и выполняет профессиональный долг, даже когда пьет пиво у ларька, а его в это время бьет по голове окрестная шпана, прельщенная бумажником с двумя сотенными купюрами. Побить на улице могут не только журналиста, но и токаря, врача или учительницу. Уличная преступность опасна тем, что не разбирает лиц и званий. А особый профессиональный риск репортеров тут ни при чем, разве что рабочий день у них смещенный и им чаще, чем другим, приходится поздно возвращаться домой.

Лизавета не собиралась делать акцент на угрозе для жизни журналистов. Острота ситуации была в другом: террористы доказали, что могут одномоментно уничтожить множество людей, и для этого вовсе не обязательно применять взрывчатку. Ежедневная норма выпечки в мини-пекарне – триста килограммов хлеба. Еще пять видов булочек и рогаликов, их пекут тысячами. Один сдобренный цианидом замес – и в результате сотни трупов. Плюс паника, страх. Убивать вовсе не обязательно, вполне достаточно напугать – этого большинство террористов и добивается.

Лизавета распечатала все относящиеся к убийству Айдарова материалы, заодно зацепила и прочие важные события дня. Разложила листочки по темам. Внимательно прочитала, что пишут другие о теракте и последующей смерти репортера. О том, что ранен еще и оперативник, никто не пронюхал. «Новости» будут первыми, и надо подать этот материал как следует. Лизавета вышла из программы «Информационные агентства», открыла «Word» и начала писать первый комментарий.

«Здравствуйте, сегодня двадцать пятое апреля, вы смотрите „Петербургские новости“. Сегодня в нашей программе вы увидите…» – дальше пойдет анонс сюжетов и подводка к репортажу Маневича.

В анонс Лизавета вставила и сюжет Саввы о Счетной палате и манипуляциях с бюджетными «здравоохранительными» деньгами, и репортаж о диализе. Для страховки. Выбросить проанонсированный репортаж довольно сложно. Правда, можно выкинуть анонс сам по себе, но Борюсик не всегда об этом вспоминает. По телефону Лизавета прочитала текст Верейской – та чаще сидела в отделе информации, а не за специальным столом выпускающего в студии. Это было, в целом, правильно: редактор должен сортировать информацию, а готовый текст можно просмотреть где угодно. Лана утвердила анонс, и Лизавета побежала на второй этаж в монтажную, чтобы его начитать. Кстати, поговорка «репортера ноги кормят» имеет прямое отношение и к ведущим «Новостей», даже если они не ездят на съемки. И без съемок хватает: нормально работая – что-то начитать, что-то проверить, отсмотреть видео, проконсультироваться с выпускающим, – за день набегаешь по лестницам этажей двадцать-тридцать.

После начитки Лизавета вернулась на первый этаж в студию и принялась писать подводку к репортажу.

«…Отравленный хлеб в мини-пекарне „Тутти-Фрутти“ и гибель журналиста, занимавшегося расследованием этого теракта, доказывают: террористы не боятся, что их вычислят, они спокойно звонят и в средства массовой информации, и в ФСБ. Террористы не боятся громких угроз и заочных санкций на арест, но они боятся быть узнанными. Убит журналист, который, возможно, приблизился к разгадке дела „Тутти-Фрутти“. Корреспондент „Петербургских новостей“ Александр Маневич выяснил, что в тот же день, то есть вчера, пытались убить и оперуполномоченного, с которым работал Кирилл Айдаров. Причем два преступления – убийство и покушение – совпадают даже в деталях. Итак, смотрите репортаж…»

Чей репортаж увидят заинтригованные телезрители, Лизавета написать не успела. Опять зазвонил телефон, городской. Номер телефона, стоящего на столе ведущего в студии, знают только свои. И еще господин Ковач. Скорее всего, это он ее и добивается. Долго же он набирал номер.

– Здравствуйте. Могу ли я попросить к телефону Елизавету Алексеевну? – Голос спокойный, тембр приятный. Вежливый господин – потрудился выяснить отчество.

– Я вас слушаю. Добрый день, – ответила Лизавета. День – это, конечно, натяжка, на часах половина седьмого вечера, но приветствие вырвалось машинально, у них действительно день в разгаре, новостийный рабочий день.

– Это Олег Иванович Ковач. Председатель департамента по здравоохранению. Мы не знакомы, но…

– Очень приятно вас слышать. – Лизавета старалась говорить беззаботно и весело. – Почему же не знакомы, я несколько раз была на пресс-конференциях.

Она присутствовала на первой встрече с журналистами бывшего главного врача большой многопрофильной больницы, внезапно ставшего министром в правительстве города, и ей понравился лысоватый очкарик в поношенном костюме и с мягкими интонациями доктора Айболита. Тогда он еще не перешел с точки зрения эксплуатируемых на позиции эксплуататоров, еще не научился держать линию чиновничьей обороны. Связно говорил о недопустимо скудном медицинском бюджете, который все равно не выполняется в полном объеме, о необходимости помочь врачам и больным, о строгом контроле за денежными потоками и погашении долгов больницам и поликлиникам. Правда, достаточно скоро он переоделся в дорогой костюм, да и на вопросы о финансовых делах стал отвечать не столь однозначно и категорично.

– Я вас тоже много раз видел на экране, но лично мы не знакомы. – У Ковача по-прежнему был голос врача-педиатра, спрашивающего «Как дела, дружок, что же ты расхворался?» – Жаль, что приходится знакомиться вот так, по телефону, но дело не терпит отлагательств.

– Я вас слушаю, только по возможности коротко, до выпуска чуть больше часа.

– Понимаю. Мне стало известно, что готовится репортаж о деятельности моего ведомства…

– Да. По материалам Счетной палаты. – Лизавета решила перехватить инициативу. – Ваш заместитель, а также представитель «Фармакапеи» прокомментировали этот материал.

– Знаю. Я, собственно, ничего не имею против. – У Лизаветы даже дух захватило. Может, надо было ехать прямо к нему? Может, он только костюмчик сменил, а под изделием лондонского портного – все еще честный доктор? Ковач опроверг ее предположение почти моментально: – Палата проверяла нас весь прошлый год. Я тогда не работал. Клубок склок, доставшийся в наследство от предшественников, и мне мешает работать.

Вот оно что! Оказывается, прошлые грехи не имеют к нему касательства. Лизавета не будет его разубеждать и сообщать, что в документах Счетной палаты есть копии контрактов этого года и там, за небольшими изменениями, все те же имена и названия фирм.

– Тут другое… Я не собираюсь давить и требовать, вы журналисты, ваше дело информировать общество о наших делах. Но мне сказали, что милиция проверяет, не связан ли взрыв в вашем автомобиле с подготовкой этого репортажа… – Ковач замолчал, явно ожидая реакции.

– Насколько я знаю, такая проверка идет.

– Вот. И я хочу вам сообщить, что эти события никак не связаны. Одно к другому не имеет ни малейшего отношения. Поверьте мне… – Городской министр здравоохранения снова замолк.

– Допустим, я вам верю. – Лизавета никак не могла уразуметь, к чему он клонит. Задергался и боится, что в репортаже их обвинят в чисто бандитском способе решения проблем с прессой? Или проведал, что на медицинскую версию милицию навели они с Саввой, и хочет их разубедить? Чего он добивается?

– Нет, не допустим, это в ваших же интересах.

– В смысле?

– У нас конфликтная ситуация. Снять репортаж с эфира, каким бы он ни был, я мог бы через пресс-службу мэрии, вы это знаете. – Лизавета действительно знала, что одного-единственного звонка начальника департамента по печати и связям с общественностью директору их студии хватило бы с лихвой. Борюсик встал бы по стойке «смирно» и напрочь выкинул бы из головы газеты, которые могут опередить с разоблачениями. Сенсация – это хорошо, а устойчивое кресло и просторный кабинет с референтом гораздо лучше.

– Но снимать материал я вовсе не собираюсь. Я забочусь о вашей безопасности. Какие бы ни были у меня отношения с противной стороной, мы общаемся. И я наверняка знаю, что ничего подобного они не делали, поверьте! – Ковач убеждал ее так, как убеждают ребенка проглотить горькую пилюлю. – Можете рассказывать все, что угодно, но знайте: к департаменту здравоохранения этот взрыв не имеет никакого отношения. Вы мне верите?

– П-предположим. – Лизавета даже растерялась. Она ждала от Ковача яростных нападок на зловредных, мешающих работать писак, тихих увещеваний, просьб погодить с выводами, обещания уволить с работы, а вместо этого услышала довольно странное предупреждение. – И что дальше? При чем тут мои интересы? Мои интересы – это честный материал…

– Да, безусловно, никто и не сомневается. – Ковач потерял терпение. – Ваше право истолковать мои слова как угодно… Но посудите сами: если репортаж о моем ведомстве и взрыв машины никак не связаны, то значит, тут что-то другое… Ведь так?

– Так. То есть вы советует мне быть осторожной?

– Опять передергиваете. Шантажиста из меня делаете! Я вам не угрожаю, я просто говорю о том, что знаю. Понятно?

– Вполне. Спасибо, что позвонили. Я рада, что против репортажа вы не возражаете, а то чиновники часто обижаются на прессу, причем напрасно, ведь мы зеркало…

– Да-да, но запомните мои слова. До свидания.

– Всего доброго.

Впечатление от разговора получилось двойственное. Человек вроде подставляет себя под критические стрелы, готов хоть на плаху, хоть в тюрьму, что не вписывается в картину общей интриги. Конечно, в махинациях с бюджетными деньгами у Ковача есть свой интерес. И репортаж не может не ударить по этому интересу. А он печется о безопасности Лизаветы, и более ни о чем. Надо подумать. Покрутить варианты. И лучше с Саввой – он знаток чиновничье-бюрократической механики, знает, куда какую гирю вешают, чтобы сила действия не равнялась силе противодействия. Но это потом. Сейчас – комментарии.

Лизавета повернулась к экрану компьютера и обомлела. Посреди ее текста в окошечке другой текст – выскочила компьютерная записка или скорее телеграмма:

«Не могу дозвониться. Что за взрывы? Немедленно сообщи по почте. Люблю, Сергей».

Нашелся, голубок. И явно беспокоится, в записке никаких цветочков, шуточек. Строго и по существу. Правда, нет и объяснений по поводу его поведения в «Астории». Или он считает, что это в порядке вещей? Дозвониться не может! Да она два дня просидела у телефона, как пожарный!

Лизавета успокоилась и разозлилась одновременно. Хорошо, что с ним все в порядке, но обращаться с собой по-хамски она не позволит. За кого он ее принимает? Задергался. Узнал, что ее автомобиль подорвали. А когда она, как дура, сидела в номере, не беспокоился? А когда она с ума сходила дома, тоже развлекался? Пусть подергается! Никаких электронных писем! Хватит!

Лизавета оборвала поток собственного возмущенного сознания. На мысленные препирательства с Сергеем нет времени. До выпуска меньше часа, а в запасе всего один комментарий…

СКАЖИ МНЕ, КТО ТВОЙ ДРУГ

Игорь Горный, проводив Лизавету до студии, гнал машину обратно на Чайковского. Впереди горячий день. Вообще-то при его работе чуть не каждый день – горячий. Но сейчас Горный чувствовал, что температура поднялась совсем уж высоко.

Дело «Тутти-Фрутти» на первый взгляд выглядело дохлым, как и большинство подобных дел. Никаких концов и зацепок. Яд привезен из-за границы. Теперь это просто. Украина, Белоруссия, Средняя Азия – дыра на дыре. Впрочем, если наклеить на склянку с цианидом этикетку от какого-нибудь снотворного, то яд можно протащить и через таможню в Шереметьеве. Пока на тебя никто не стукнул, таможенники и не подумают брать пробу с лекарства в твоем багаже.

На голосовую экспертизу тоже надежда не велика. Вот если бы отдельно – голос, а отдельно – предполагаемые преступники… Или если бы можно было проанализировать записи всех имеющих отношение к терактам телефонных звонков, чтобы выстроить цепочки, – тут говорит один и тот же человек, а вот тут другой… Но о такой фонотеке можно только мечтать.

Поэтому в деле «Тутти-Фрутти» им оставались стандартные мероприятия, древние, как сам сыск, а первым сыщиком был, как известно, царь Соломон. Правда, по совместительству он исполнял еще должность судьи, ну и правил помаленьку. А следствие и сейчас ведут так же, как в те седые времена. Свидетели, потерпевшие, очевидцы, друзья и родственники свидетелей, друзья и родственники потерпевших, и так далее и тому подобное.

Все эти разговоры – кого видели, о чем слышали – хороши в простых делах. Вместе распивали, вместе на гоп-стоп ходили, кто тетку убил, тот и брошку слямзил.

В «Тутти» поработал или профессионал, или маньяк. И те и другие обычно не распространяются о своих подвигах. Друзья и родственники ничего не знают, не ведают, считая своего близкого или закадычного достойным членом общества, и сообщники не будут биться, размазывая слезы раскаяния на груди у следователя и терзая дяденек из РУБОПа душераздирающими признаниями.

Но в этот раз им повезло. Они кинули сеть без всякой надежды выловить не то что золотую рыбку, а хотя бы умного карася, и вдруг такая бурная реакция. Хотя грех даже думать «повезло». Женьку жалко. Они в один год в милицию пришли. Кадмиев после Военмеха, а Игорь – отучившись в Политехе. Вместе трубили в отделении на земле, вместе стали борцами с организованной преступностью, когда существование таковой было официально признано и в правоохранительных органах появились соответствующие подразделения.

Женька хоть живым выцарапался. Сумел уклониться, когда деятель в кепке его пырнул. Не зря Горный заставлял его ходить в спортзал. Женька сопротивлялся этому отчаянно, говорил, для того, чтобы одолеть мафию, нужно тренировать мозг, а не мускулы. Пусть вон собровцы и омоновцы качаются, а их дело – собирать информацию, систематизировать ее и анализировать. Что бы он со своим анализом делал, если бы инструктор не вколотил в него приемы самообороны. Накололи бы Женьку, как фазана. Как этого толстяка журналиста.

Конечно, Айдарова тоже жалко. Неплохой парень был, только с фанаберией. Наверное, у них иначе нельзя. Не высунешься – не заметят. Вот он и высунулся. На свою голову.

Но работать теперь будет легче. Ясно, в каком направлении искать. Засветились ребята-террористы, занервничали. Телеведущей пластит в машину затолкали. Ликвидируют тех, кто опасно приблизился, только уж больно грубо работают, словно на себя наводят…

Прежде чем уехать с улицы Чапыгина, Горный поинтересовался у охраны на входе, когда заканчивается последний выпуск «Новостей» и как обычно добираются домой журналисты и технические сотрудники.

– Кто как. У кого свои колеса, тот сам. Кого-то встречают. А еще официальная развозка есть. – Постовой из вневедомственной охраны ответил только после того, как старший оперуполномоченный РУБОПа Игорь Горный предъявил удостоверение.

– А Зорина?

– По-разному. У нее машина была, вчера взорвали, но она не всегда ездила. Иногда с парнями какими выйдет, с друзьями, значит. Иногда ее здесь, на «паперти», поджидают. Хахали, поди. А иногда и на развозке уезжает. Мы вообще-то не следим, да и посты меняются.

– Хорошо, спасибо. – Игорь решил подстраховать девушку и вечером тоже или попросить Митю Сункова. Но тот у нее и ночевать останется, только разреши. Митя как услышал, что Игорь собирается опрашивать Зорину, чуть истерику не устроил. Кричал, что Горный страшно злоупотребляет своим служебным положением, самые сладкие куски выхватывает. Что он, Сунков, еще два дня назад говорил – допрашивать надо эту рыжую красотку…

На Чайковского Горный приехал уже после полудня. Митя, теперь его единственный помощник, сидел за столом, сложив руки, как примерный школьник:

– Здрасьте. Уж полдень близится, а Горного все нет. А Горного тем временем полковник Бойко ищет чуть ли не с собаками. Хочет посмотреть на оперативно-розыскное дело и вообще услышать отчет о проделанной работе!

– И что ты ему ответил?

– Сказал, что ты опрашиваешь свидетеля. А где ты был на самом деле?

– Свидетеля и опрашивал. Караулил у дома Зорину.

– Ах-ах-ах, это теперь так называется. Буду знать. И контингент свидетелей подберу соответствующий. Можно даже шифр выработать. Скажем, на опознании – это значит прямо у свидетеля на квартире, уличная встреча – это если в кино пошли…

– Ты что-то не в меру разрезвился! – Шуточки Сункова не раздражали Горного, он знал, что таким образом Митя прячет боль и злость. Наверняка полковник Бойко даже не спросил, как и что с Кадмиевым, хотя не мог не знать, что тот ранен, и ранен тяжело. Игорь отодвинул в сторону груду папок на столе и достал блокнот. – Давай прикинем, что сегодня делать…

– А что? На доклад не пойдешь? – поднял одну бровь Митя.

– Надо понять, с чем идти… Попробуем расписать все по порядку.

Материала у них было много и мало одновременно.

Опрос сотрудников мини-пекарни не дал практически ничего. Малочисленный персонал оказался очень разным по составу – тут и бывшие пекари с хлебозаводов, и новички, и даже две дамы, в прошлом инженеры-конструкторы. Если обобщить их показания, то все сводилось к двум фразам: «ничего не знаю», «ничего не видел». Выходило, что никто подозрительный в пекарне не крутился, новеньких в той смене не было. Мастера пекарного дела не могли даже предположить, как лошадиная доза цианистого калия попала в тесто.

Теоретически любой из работников «Тутти-Фрутти» мог подсыпать яд. Но практически казалось глупым всерьез подозревать, что это сделала сорокавосьмилетняя дама-конструктор, по уши счастливая, что ей удалось найти работу, после того как прикрыли «почтовый ящик», где она просидела предыдущие двадцать лет. Или подсобница Нюра, ранее трудившаяся уборщицей в школе. Или дядя Егор, ас пекарского дела, престарелый любитель заложить за воротник. Или любой другой…

Не то чтобы рубоповцы убедились в чистоте помыслов всех, кто трудился в мини-пекарне. Кое-кто ненавидел хозяйку за надменность и барские замашки. Кое-кто отличался строптивым нравом. Например, там работал парень, который в прошлом имел судимость за хулиганство. Да и дядя Петя, как выяснил ездивший к нему домой Горный, во хмелю бывал буен и поколачивал супругу.

Только где хулиган, пьяница или скромная уборщица могли раздобыть цианид? Вот если бы дусту в тесто насыпали, тогда с ними можно было бы работать всерьез. И еще последующая зачистка – убийство, покушение… Тут надо брать выше, даже если исполнителем стал один из вышеперечисленных.

Игорь внес в список мероприятий «отработку персонала» и поставил рядом галочку. Это уже сделано. Листы опросов к оперативно-розыскному делу подшиты, и хватит.

Митя Сунков внимательно наблюдал за действиями начальника.

– Слушай, чего ты там колдуешь? Все ж ясно. Порезали Женьку и этого журналера. Вместе они были только у Арциевой. Ей и надо хвост прижать! А заодно любовнику ее, Абдуллаичу.

– Это версия номер один, – согласился Игорь.

– Она же номер последний. Больше ничего не было и быть не могло! – Митя всегда отличался категоричностью.

– Не спеши. Во-первых, Кадмиев мог засветиться раньше. Он же еще по коллегам-конкурентам Арциевой катался. Вдруг у него тогда на «хвосте» повисли, решив, что он увидел что-то лишнее?

– Маловероятно…

– Но исключить нельзя. Во-вторых, этот Айдаров как к нам попал? От Бойко. К Бойко его прислал пресс-центр… С чего такая любовь-забота? Мы не знаем, о чем Айдаров говорил с Женькой. Может, корреспондент – засланый казачок, который понял, что его расшифровали. Или Женька ляпнул нечто такое, что заставило хозяев Айдарова задергаться и они обрубили концы. Сразу оба.

– Это мы можем проверить у Женьки.

– С другого конца зайдем тоже. Поэтому сегодня придется побегать. И тебе, и мне. Врачи к Кадмиеву особо не пускают. Я ночью с трудом на пять минут пробился. Теперь твоя очередь. Спросишь, не было ли у них чего с Айдаровым и не притащил ли он шлейф с предыдущего задания. После Женьки двинешься по конкурентам, а потом проверишь связи Айдарова.

– Ну, спасибо! Ну, удружил, свет мой ясный, сокол сизокрылый! – Сунков подпрыгнул от возмущения. – Я, значит, буду хвосты подчищать, дутые версии опровергать, а ты себе оставил вкусненькое, перспективненькое…

Телефонный звонок оборвал гневную реплику на середине. Горный снял трубку. Послушал, коротко ответил «Иду» и повернулся к подчиненному:

– Ты называешь вкусненьким визиты к руководству и возню с нашей пресс-службой на предмет выяснения, откуда и как попал к нам Айдаров? А также тяжелый разговор с Арциевой и депутатом? Да, я оставил себе вкусненькое. Но если тебе трудно проследить вечером, как возвращается домой Зорина, то давай это сделаю я.

– Змей Горыныч, – уже спокойнее сказал Сунков. Так они всегда называли старшего группы в минуты раздоров. – Он же змей-искуситель. Знаешь, чем подкупить. Приказ я, конечно, выполню, но проверять круг общения журналиста – это не конфетка, так и знай!

– Зорина уедет со студии не раньше одиннадцати, времени у тебя вагон! – вроде бы невпопад ответил старший группы.

На том и разошлись. Горный пошел на начальственный этаж, а Митя отправился в больницу.

Иван Степанович Бойко в общении с подчиненными был не таким нежным и бархатным, как с журналистами.

– Явился! – заявил он, едва Горный переступил порог кабинета. Очень перспективное начало.

– Добрый день, товарищ полковник. – Обращение «господин» у людей в форме так и не прижилось.

– Как идет следствие? У вас есть подвижки или вы только бойцов теряете? И делаете все, чтобы мне пресса плешь проела?

Все правильно. Для кого-то Женя Кадмиев друг, а кому-то просто боец, штатная единица.

Горный по возможности коротко рассказал о проделанной работе: об опрошенных свидетелях, оперативных данных насчет связи Дагаева с хозяйкой «Тутти-Фрутти», о посланном в Лондон запросе насчет обстоятельств убийства Лемы Дагаева.

Бойко слушал внимательно. А выслушав, задал сакраментальный вопрос:

– Версии у вас какие-нибудь есть?

– Основных три. Экономическая: поработали конкуренты Арциевой. И две политических: террор. Какие-нибудь фанатики или кто-то решил сделать бяку Дагаеву, как депутату и юристу.

Тучный полковник поерзал в вертящемся кресле.

– С политикой поосторожнее. Только если уж совсем нет выхода…

– Маньяк исключается. Разве что это состоятельный маньяк с обширными связями и положением в обществе: приобрести такое количество качественного цианистого калия – удовольствие дорогое и не для рядового обывателя. Да и зачисткой маньяк заниматься не будет. А тут целая серия: взрыв, ножевое убийство… А чтобы быть с политикой поосторожнее, мне нужна помощь, товарищ полковник.

– Какая?

– Я хочу знать, как к нам попал Айдаров, через кого и почему. И хочу, чтобы Дагаева подготовили к моему визиту. Объяснили, что, мол, это простая формальность…

Кресло опять застонало.

– Насчет журналиста… Он у меня был. Его привели из пресс-службы, сейчас скажу кто… Не начальник, а этот… армянин, Туманов. Доложил о договоренностях, о том, что прессе нужен опыт позитивной работы. Я его к вам и направил. Тут все как положено. А с Дагаевым… Ты же не хуже меня знаешь про депутатскую неприкосновенность.

– Так ведь я его не в Кресты упечь собираюсь! Хочу просто поговорить.

– Ну и поговори… Я-то тут при чем?

Игорь пожал плечами. Очень удобная позиция. Если оскорбленный народный избранник побежит жаловаться, всегда можно сослаться на произвол в низах. Хорошо хоть полковник сказал, кто привел Айдарова.

– А этот Туманов давно у нас работает?

– Сколько нужно, столько и работает. Толковый парень. Тихий, скромный, но толковый. Дело понимает.

Похвала и хула, особенно из уст руководства, – монетки, как и положено, двусторонние. Могут хвалить подлизу и подхалима, а ругать профессионала, не пожелавшего услышать подтекст и взять под козырек. Но хвалить и ругать могут также по заслугам. Ладно, разберемся.

– Я могу идти?

– Да, и еще раз предупреждаю – поосторожнее с политикой, – напутствовал Горного шеф.

Пресс – служба размещалась этажом ниже. У них было поуютнее, чем в кабинетах рядовых оперов, и места побольше. Может, это и справедливо. Они лицо фирмы, через них мир узнает о подвигах петербургского Регионального управления по борьбе с организованной преступностью.

Эдик Туманов сидел в комнате на двоих, но его соседа, тоже отвечавшего за газетный сектор, на месте не было.

– Привет, я Горный, мы «Тутти-Фрутти» занимаемся, – представился Игорь красивому и роскошно одетому парню. Туманов вежливо привстал и предложил присесть. Очень официальный господин. Он не понравился Игорю с первого взгляда.

– Слушай, как ты этого журналиста раздобыл?

– Какого?

Вот так ответ! Неужто не знает, что тело его протеже нашли ранним утром в подвале? Горный удивился, но объяснил:

– Которому насчет «Тутти-Фрутти» звонили. Айдарова из «Интерпоста».

– Учились вместе, – сухо ответил работник пресс-службы.

– И все?

– А что такое? – холодно поинтересовался Туманов. Он крутил в пальцах дорогой «Паркер», а глаз не поднимал.

– Ты его Бойко порекомендовал?

– Я. Точнее, он сам меня нашел. Попросил помочь с информацией об этом деле. Он все равно знает о происшествии больше, чем другие, поэтому я и решил: если кого допускать до подробностей, то именно его… – Туманов говорил о журналисте в настоящем времени. Дела…

– Он от Бойко к нам попал, а потом в морг.

– Что? – «Паркер» завертелся быстрее, но смотрел Туманов по-прежнему вбок. «Это, в конце концов, возмутительно», – решил Горный.

– Ты разве сводки не видел?

– Не успел. У меня была работа по газетчикам. – Сотрудник пресс-центра демонстрировал чудеса выдержки и невозмутимости. Ручку он отложил в сторону и смотрел теперь на лист бумаги, заправленный в принтер на его столе.

– Ладно, слушай. Бойко перекинул его к нам. Он сходил вместе с Кадмиевым на встречу со свидетельницей, а днем позже обоих порезали ножом. Правда, Женька только ранен.

– Они вместе были?

– То-то и оно, что порознь. А ты когда с ним последний раз говорил?

– Да когда к Бойко вел. Больше не пришлось. – Туманов помолчал и добавил: – Жаль, он уже третий с нашего курса. Или даже четвертый.

Его «жаль», сказанное в принципе к месту, прозвучало удивительно сухо и рассудочно. Этот человек нравился Горному все меньше и меньше.

– Жаль, – повторил Туманов. – Плохо, что он журналист. Я радио не слушал. Вой, наверное, уже пошел?

– Не знаю, были ли сообщения, но то, что будут, можно не сомневаться. Телевизионщики уже в курсе.

– Значит, пойдут звонки. Он на вашей группе?

– Параллельно, дело в Центральном убойном отделе, – сказал Горный.

– Надо скоординировать сообщения. Вы версии выдвигать будете?

Деловая хватка у парня есть, в этом ему не откажешь. Сразу уловил суть проблемы, какой она должна видеться с его, пресс-центровской, колокольни. Вот, оказывается, что значит «толковый».

– Нет.

– Ладно, я пойду скажу ребятам из телегруппы, а то их врасплох застанут.

– Так ты с ним когда последний раз виделся? – Горный решился задать уточняющий вопрос, хотя ему уже дали понять, что пора и честь знать.

– Я же сказал, два дня назад, когда к Бойко водил. А до того днем раньше. Вообще говоря, мы лет семь не виделись. И в университете особо не дружили, так что я о нем мало знаю.

Туманов счел свой ответ полным и исчерпывающим, а потому встал и пошел к выходу.

– Ладно, пока! Cпасибо, что предупредил! – сказал он Горному на прощание.

Тот даже поежился. Не человек, а бездушное животное. Или притворяется? Считает «охи» и «ахи» не достойными мужчины? Болезнь распространенная. Сам Игорь не стеснялся быть чувствительным, даже сентиментальным, вопреки весьма мужественной внешности или, может быть, благодаря ей. Крупный, слегка крючковатый нос, выпуклый лоб, рассеченный морщинами – не старческими, а от забот, – глубоко посаженные небольшие глаза, твердый рисунок губ, короткая стрижка, тяжелые плечи, мощные торс и шея. Игорь не считал себя красавцем и вообще мало думал о внешности. Коротко стригся, чтобы не заботиться о прическе, носил кожу и джинсы, потому что тогда нет хлопот с глажкой и стиркой.

Туманов ему не понравился еще и вызывающей холеностью. Мажор, если пользоваться жаргоном собственной юности. «Надо будет его проверить», – решил Горный и направился к выходу.

Возмущенный Митя Сунков забрал единственную в группе машину – в знак протеста против бессовестной эксплуатации и нерационального использования ценного сотрудника. В сущности, он имел на это право – ему выпали концы подлиннее, и к тому же непредсказуемые: неизвестно, куда выведет проверка связей Айдарова. А у самого Горного всего два разговора, и оба понятно где, поэтому в Мариинский дворец он поехал как простой человек – на метро, потом на троллейбусе. Игорь не любил наземный транспорт: невозможно рассчитать время. Но троллейбусы до Исаакиевской ходили как заведенные, и он приехал за четверть часа до срока, назначенного Лечей Абдуллаевичем в телефонном разговоре. Депутат Дагаев удивительно легко согласился встретиться со старшим оперуполномоченным РУБОПа. Даже не стал спрашивать, по какому вопросу.

Пятнадцати минут Горному вполне хватило, чтобы съесть бутерброд в депутатском буфете. Бутерброд оказался свежим, но нисколько не дешевле, чем у них в столовой. Правда, Игоря пустили только в общий зал, для рядовых сотрудников и посетителей.

Рядом работал другой буфет, куда допускали только народных избранников городского уровня. Из болтовни двух девиц за соседним столиком Игорь понял, что VIP-зал отличается от «людского» преимущественно выбором напитков: для рядовых граждан было только пиво, а избранники могли выпить бокал вина или шампанского, пропустить рюмочку коньяку. Вероятно, эту привилегию ввели для того, чтобы помочь перегруженным народным доверием депутатам снять напряжение.

Кабинет депутата Дагаева сотрудник РУБОПа нашел быстро. Леча Абдуллаевич толково объяснил, как добраться, и Игорь почти не плутал по лабиринтам третьего и четвертого этажей, где располагались офисы народных избранников. Их в Петербурге немного, меньше полусотни, а потому все получили отдельные апартаменты, однако разного качества. Председатель восседал вообще на другом этаже. Его заместителям выделили помещения в общем коридоре, но по классу «люкс». Остальным пришлось довольствоваться комнатками разного размера и разной конфигурации – обрезками дворцовых залов.

Метраж комнаты и вид из окна свидетельствовали о политическом весе того или иного законодательного сидельца. Если окно смотрит во двор и в комнате всего пятнадцать метров, сразу ясно: депутат с галерки. Если же окно смотрит на памятник Николаю Первому, а комната разделена полуаркой фактически на две, значит, голос этого конкретного политика котируется высоко.

Леча Абдуллаевич был не последним человеком в Собрании, поэтому жилище ему досталось просторное. Шкафами удалось выгородить закуток для помощника, и получилось нечто вроде приемной. А далее, за шторой, иногда задернутой, иногда подобранной шнуром с кистями, располагался собственно кабинет.

Леча Абдуллаевич встретил опера сам. Помощник был послан выполнять очередной депутатский наказ. Дагаев крепко и радушно пожал Горному руку, пригласил пройти в кабинет, но штору не опустил, посчитал не нужным или побоялся чужих ушей.

– Здравствуйте, здравствуйте, очень рад, Игорь…

– Александрович.

– Да, да, я знаю. Что будете? Чай, кофе?

– Кофе, только не растворимый…

– Обижаете, у меня «Эспрессо». Люблю, грешным делом. – Леча Абдуллаевич кивком показал на элегантный кофеварочный аппарат, рядом на подносе чашки, сахарница, корзинка с пакетиками сухих сливок.

Депутат подошел к столику, на котором стояла кофеварка, нажал несколько рычажков.

– Не посчитайте меня невоспитанным человеком, что я так, с места в карьер, спрашиваю. Думаю, мое нетерпение можно понять и объяснить. – Леча Адбуллаевич Дагаев говорил по-русски чисто, без акцента, правда, чересчур литературно, законченными фразами, что в свое время помогло ему завоевать доверие избирателей. – Какие у вас есть для меня новости?

Игорь, по дороге разработавший строгий план разговора, не сразу нашелся с ответом. Он не собирался обсуждать с депутатом новости.

– Процесс начинается через месяц, – продолжал между тем Дагаев. – Я, конечно же, полечу в Лондон. А здесь, у нас, удалось ли найти свидетелей?

Вот он о чем. В свое время, после того как в Лондоне был убит брат Дагаева, видный деятель чеченского зарубежья, британская полиция прислала список вопросов, и они были заданы депутату Законодательного собрания. Горный видел протокол допроса. Леча Абдуллаевич очень горевал, но по существу дела не смог сообщить фактически ничего, ссылаясь на то, что их с братом пути разошлись очень давно. Леча пошел по юридической линии, а Лема выбрал религию, учился в медресе в Ташкенте, потом эмигрировал, какое-то время был вольнослушателем в Аль-Азхаре. Почти одновременно, в первой половине девяностых, братья ушли в политику. Но и тут действовали по-разному. Один встал под знамена независимой Ичкерии, другой удачно вписался в петербургский политический истеблишмент. Общались они по-прежнему мало. Так, по крайней мере, утверждал Леча Абдуллаевич. Видимо, англичане поймали убийц Лемы Дагаева, раз намечается суд.

– Нет, Леча Абдуллаевич, я не по этому вопросу. Может, и нашли еще каких-нибудь свидетелей, не знаю. Я занимаюсь расследованием отравления хлеба в «Тутти-Фрутти».

Дагаев наконец извлек из аппарата круглую колбу, разлил кофе по чашкам и, поставив поднос на стол, уселся в свое кресло.

– Ах, вот оно что! Прискорбный, очень прискорбный случай. Но чем же я могу быть полезен?

Игорь Горный внимательно разглядывал сидевшего напротив мужчину. Лече Абдуллаевичу Дагаеву было сорок девять, но никто не дал бы ему полтинник, несмотря на очевидную седину. Очень подтянутый мужчина, хоть и ростом не вышел. Хороший костюм, дорогой галстук, белоснежная сорочка с жестким воротничком. Большие и выразительные, чуть навыкате глаза. Орлиный нос, и никакого брюшка. Жесты и движения стремительные.

– Я закурю, с вашего позволения? – Дагаев щелкнул золоченым «Ронсоном». Щелкнул так, чтобы оперативник заметил – руки у него не дрожат и курит он не от волнения, а потому что любит подымить сигаретой за кофе. – Итак, я вас слушаю.

– Леча Абдуллаевич, как давно вы знакомы с Серафимой Валентиновной Арциевой?

– Давно, лет десять…

– И какие у вас отношения?

– Не уверен, что должен отвечать на этот вопрос. – Депутат придвинул к себе чашку. – Вы пейте, пейте, а то остынет.

Игорь кивнул и осторожно взял вторую чашечку. Белое чудо из костяного фарфора почти утонуло в его ладони.

– Скажем так, мы были близкими людьми. – Дагаев замолк, давая понять, что вдаваться в подробности он не намерен.

– И что она за человек?

– Замечательный человек, умный, тонкий, целеустремленный. Сумела найти себя, сумела воспитать сына, хотя и овдовела, когда тому было всего четыре годика.

– А ее бизнес?

– Нормальный бизнес. Дела идут хорошо. Я не вдавался в подробности.

– Но вы же помогали, даже выделяли в прошлом году средства из своего депутатского фонда…

– Я помогал не ей, а одиноким пенсионерам и бродягам. Тот факт, что я выбрал не заштатную столовку, а заведение знакомого человека, вполне объясним. Я не хотел, чтобы деньги ушли в песок. Тут я мог быть уверен, что люди получат качественные продукты.

– Понятно. Вы в курсе чрезвычайного происшествия с цианидом?

– Разумеется.

– И у вас не возникло никаких подозрений?

Леча Абдуллаевич секунду подумал и решил, что пришло время возмутиться:

– Я не понимаю, на что вы намекаете. На мою национальность? Так я ее не скрываю. Во всех анкетах пишу: чеченец. И не вижу в этом ничего зазорного. Преступность, что бы ни думали по этому поводу в вашем ведомстве, не имеет национальности.

– В моем ведомстве об этом знают, – жестко ответил Игорь. Ему претили такого рода спекуляции. Он не давал ни малейшего повода считать себя антикавказски настроенным шовинистом. – И еще знают об авторах самых шумных терактов. Но я спрашивал не об этом. Вы близко общаетесь с Арциевой и должны быть в курсе ее дел. Может быть, в последнее время у нее возникли трудности? Конфликты с конкурентами? С крышей?

– Я не знаю, – коротко ответил депутат.

Интересное дело, по доходности мини-пекарня Арциевой на два корпуса обгоняла аналогичные предприятия. Она и благотворительной деятельностью занималась, чего другие предприниматели ее уровня не могли себе позволить. Почему?

Горный сформулировал этот вопрос вслух. Леча Абдуллаевич еле заметно пожал плечами:

– Она смогла развернуть производство, кредиты, инвестиции. Да и женщина она способная.

– Вы помогали ей в добывании кредитов?

– Зачем? У нее сын банкир. Работает в Швейцарии.

Об этом Игорь Горный знал.

– Значит, в последнее время никаких конфликтов и трудностей не было?

– Я не знаю, что было и чего не было в последнее время. Просто не знаю.

– Но вы же близкие друзья!

– Были друзьями. Мы расстались. Еще до Нового года. – Леча Абдуллаевич слегка прищурился и достал вторую сигарету. – Я много курю, а вы не курите?

Опер не ответил, он переваривал последнее заявление. Женька уверял, что, судя по оперативным данным и материалам прессы, Арциева и Дагаев связаны до сих пор. И вдруг такая петрушка. Подозрительная петрушка.

Что же, просто взяли и разошлись, как интеллигентные люди? Или Дагаев решил сыграть в «развод», чтобы не запачкаться в скандале с террористическим актом? Надо разбираться. И первым делом следует найти Арциеву, прямо сегодня.

ВЕЧЕРНИЙ ЗВОН

Переполненный скандальными сюжетами выпуск прошел на удивление спокойно. Никаких накладок. Все смонтировались вовремя. Никто не пытался выдернуть из верстки хоть один репортаж. Правда, не хватило времени на рассказ об очередной выставке в музее Достоевского, но это небольшая потеря. Таких микровыставок открывают в городе по пять штук в день. Одну можно и не показать, хотя все равно покажут либо сегодня вечером, либо завтра днем.

Сразу по окончании вечернего или, как его еще называют, основного выпуска студия пустеет. У всех начинается большой кофейный перерыв. Режиссеры, звуковики, монтажеры, администраторы разбредаются по кофейням, а те, кто не любит казенные напитки и бутерброды, готовят что-нибудь в комнатах отдыха. Их несколько: отдельная – у операторов, отдельная – у видеоинженеров и так далее. Ведущий тоже может расслабиться. Основные сюжеты смонтированы, верстка ночного выпуска – дело десяти минут, бурный поток сообщений информационных агентств – у них самое горячее время с пяти до семи – скудеет и почти пересыхает. Следующий всплеск если и будет, то после девяти. Так что с половины девятого до половины десятого в студии мертвый час, лишь корреспонденты, вернувшиеся с театральных премьер, дисциплинированно корпят над текстами, остальные отдыхают.

Кофейный отдых Саввы, Лизаветы и Саши Маневича начался с небольшого петушиного боя. Маневич клюнул первым:

– Видел материальчик? Тут тебе видео с места преступления, и версии, и терроризм. И все за полдня. По горячим следам. Не то что готовить разоблачение неделю! – Это был увесистый камешек, брошенный даже не в Саввин огород, а в самого Савву.

– Посмотрим, во что эти версии выльются! – угрюмо ответил Савва. – Подозревают у нас охотно, а до суда доводят только мелких хулиганов или дебоширов. Да и основная версия хлипкая. Линию ты выстроил, конечно, красивую – злые чеченские террористы подбрасывают в тесто яд, а когда доблестные рубоповцы вкупе с прогрессивным журналистом выходят на их след, гасят всех подряд. А почему чеченские? Потому что любовник хозяйки пекарни – чеченец! А почему террористы? Потому что полгода назад в Лондоне убили его брата. А почему гасят? А потому что злые. Ведь опер жив и в сознании, но ничего такого, чтобы можно было кого-либо задержать, не сказал. Хлипкая конструкция!

– Ничего подобного! А то, что никого еще не задержали, так это…

– До поры до времени, да? – Савва не позволил товарищу закончить предложение. – Ты сам посуди, даже если Дагаев действительно террорист, что не доказано, зачем же он устроил неприятности собственной подруге? Чтобы через нее вышли прямо на него? А потом еще усугубил подозрения двумя убийствами? Преглуповатый террорист получается! Он что, не мог своих нукеров послать в другую булочную, не в ту, которой заведует его мадам?

Саша откусил от бутерброда с ветчиной и с набитым ртом возразил:

– Он мог рассуждать более заковыристо. Двойная система защиты: раз прямая наводка на него с Арциевой, значит, они ни при чем. Он полагал, что все именно так и подумают. К тому же подослать человека в заведение подружки проще простого.

Лизавета тихонько пила кофе, грызла песочное кольцо и внимательно слушала обоих. Наконец она решила вмешаться:

– Не о том спорим. Сашкин репортаж правильный. Он представил факты такими, какими мы их видим сейчас. Все произошло именно в такой последовательности: теракт, следствие, допрос Арциевой, нападение на опера и Айдарова. Как и почему связаны эти события, можно только гадать. «После этого» не обязательно значит «вследствие этого». Так ведь? А непонятного много. – Лизавета повернулась к Савве. – Тебя не удивило, что репортаж о здравоохранении и присвоенных бюджетных деньгах проскочил так легко? Маленький бой местного значения с Борюсиком, и все…

– Всякое бывает, – осторожно ответил Савва, который, как и Маневич, уже расправился со своим бутербродом, и отломил кусок шоколадки. – Черт, есть хочется.

Телевидение вообще и «Новости» в частности работают по сдвинутому графику. Пик рабочего дня приходится на вечер, когда все нормальные люди сидят по домам, поедают ужин и смотрят «ящик». Нормальные люди смотрят, а ненормальные, телевизионные, трудятся до голодных обмороков. Дело в том, что, хотя само телевидение работает по сдвинутому графику, порядки в телевизионных заведениях общественного питания такие же, как и в обычных служебных столовках. К шести вечера на буфетном прилавке остаются только престарелые бутерброды, коржики с орехами – мечта бедного студента – и шоколад всех сортов и расцветок. Еще можно заказать резиновую яичницу или водянистые сосиски, приготовленные в микроволновой печке.

Видимо, администрация кафе здраво рассудила, что голодному все равно что бросать в желудок, а сытый в такое время есть не будет. Студийные остряки давно уже окрестили изысканные вечерние блюда «педигрипалом»: мол, настоящая собачья еда помогает быть всегда здоровым и веселым. Буфетчицы обижались жутко, но свежие бутерброды после пяти не делали.

Люди с деликатным пищеварением приносили еду из дома. Остальные мужественно боролись с взрывающимися глазуньями, заливали серые сосиски кетчупом, подсохший сыр именовали «пармезаном» и поедали его с песочными пирожными. В целом большинство приспособилось к особенностям национальной телевизионной кухни. Но Савва был не из их числа.

– Яичница сегодня получше, чем обычно, – снисходительно произнес всеядный Маневич.

– Я лучше рогалик с цианидом съем. По крайней мере, мучиться не придется. Лизавета, что за подвох скрыт в твоем вопросе?

– Мне сегодня за час до эфира позвонил господин Ковач. Вот я и хочу посоветоваться…

– Ну? – Савва сразу позабыл о еде. – Не мучь дитятю!

– Он почему-то счел необходимым уведомить меня, что к бомбе в моей машине медицинская мафия отношения не имеет. – Лизавета осторожно выбирала слова.

– Что, так прямо и сказал? – присвистнул Маневич.

– И еще четыре раза повторил. А потом добавил, что беспокоится о моей безопасности. Прямо добрый самаритянин!

– Да уж, на воре шапка горит. Здорово вы это гнездо разворошили. Тут ты молодец. – Маневич одобрительно глянул на Савву. Тот даже не улыбнулся.

– Но даже не это самое интересное, – продолжала Лизавета. – Ковач совершенно не возражал против выдачи в эфир твоего репортажа: мол, говорите что хотите. Большой сторонник свободы слова. И никуда звонить не будет, хотя мог бы, и вообще он чуть ли не на нашей стороне.

– А что ему оставалось делать, раз материал утек? Парень делает хорошую мину при плохой игре. Если нет козырей – пасуй. Он и спасовал, – высказался Маневич.

– Подожди, я думаю. – Савва сосредоточенно крошил шоколадку. – Теоретически можно предположить, что Ковач просто-напросто сторонник свободы слова, но тут есть еще что-то. У меня в сюжете говорят его первый заместитель, председатель комиссии по здравоохранению Законодательного собрания и бывший начальник медицинского департамента. Представлены все стороны, каждый разоблачает двух других. Но если бывшему все равно, ведь по нашей номенклатурной традиции за все отвечает действующий начальник, то… Надо выяснить, какие у Ковача отношения с его замом. Я сейчас позвоню. Если они в контрах, то все ясно – наш репортаж поможет этого зама свалить. А сам Ковач в белом макинтоше: ведь он интервью не давал и просьбу Смольного выполнил.

– Очень хорошо. А зачем ему беспокоиться о моей безопасности? Он под конец чуть не плакал: «Поверьте, поверьте, мы ни при чем, ни я, ни мои враги по дележке здравоохранительных денег». – Лизавета попробовала повторить интонации Ковача.

– Тут есть два варианта, – рассудил Маневич. – Или он очень даже при чем и заметает следы, или бомбу действительно поставил кто-то другой.

– Ну, ты у нас ума палата! – Савва даже вскочил из-за стола. – Мастер выдвигать версии. Видна милицейская закалка. Значит, кто-то другой и «жучка» мне подбросил?

– Какого «жучка»? – насторожился Маневич.

– Ах да, ты не знаешь… – Савва и Лизавета, по здравом размышлении, решили не упоминать в сюжете о найденном в кабинете Саввы и Маневича подслушивающем устройстве. Надо же иметь эффектную заначку.

– Ладно, только никому не говори. Мы тут с Лизаветой нашли микрофончик. Его прицепили с обратной стороны столешницы. Я его отдал прямо Коровину. Отсюда и весь сыр-бор насчет того, что бомбу подложили из-за сюжета по материалам Счетной палаты. Мы сюжет обсуждали в моей комнате, а раз микрофончик… Они и моему источнику угрожали.

– А-а-а… Тогда доктора не в теме…

– Почему? – дуэтом задали вопрос Савва и Лизавета.

Саша облизнул губы, улыбнулся и обратился к Савве:

– Только ты не нервничай, хорошо? Сядь и успокойся.

– Я не нервничаю! Я совершенно спокоен!

– Нет, ты нервничаешь. В общем, это мой микрофончик.

– Что?! – опять дуэтом выкрикнули Савва и Лизавета.

– Ну, мой «жучок». Мне его Завадский дал. Бывший замначальника пресс-центра ФСБ. У него теперь магазин «Спецтехника», он всякими примочками торгует: подслушка, антиподслушка, приборы ночного видения, охранные видеосистемы. Ну и дал мне микрофончик. Вдруг пригодится…

– Так ты, баран, меня прослушивал! – Савва побледнел от обиды и возмущения.

– Нужен ты мне! Что ты такого можешь сказать, чего я не знаю? Никого я не подслушивал. У меня и приемник в столе валяется. Я один раз попробовал, когда день рождения Женьки Хвостовой праздновали. Работает отлично. Я даже слышал, как они с Гайским целовались. А потом закрутился и забыл снять…

– Так я тебе и поверил! «Забыл снять»! «Забыл снять»!

Лизавета тоже не поверила, что Маневич, влюбленный в нестандартные методы съемки, позабыл о замечательной игрушке. Скорее всего, он и впрямь время от времени слушал, о чем говорят в его отсутствие соседи по кабинету. Это лишний раз доказывало – репортерское любопытство не имеет границ. Поступок, безусловно, сомнительный с моральной точки зрения, даже если считать его лишь дурацкой шуткой.

– Шпион хренов! Сам ничего придумать не можешь, так чужие темы подворываваешь! – не мог успокоиться Савва.

– Что я у тебя украл? Я скорее удавлюсь, чем буду делать идиотские истории о том, почему поссорились Иван Иванович из ЛДПР с Иваном Никифоровичем из «Единства». Такая информация и даром никому не нужна. Разве что творческим импотентам.

Савва, и без того бледный, стал белым, словно пластиковый одноразовый стаканчик. Маневич, плотный и кряжистый, наоборот, покраснел. Что там писал Юлий Цезарь? С кем хорошо в бою, с краснеющими или бледнеющими?

Минута – и прольется кофе, причем на одежду противника. Пора вмешиваться.

– Да погодите вы! – воскликнула Лизавета. – Еще успеете перегрызть друг другу сонные артерии. Вы забыли о несчастных милиционерах. Они же пребывают в полной уверенности, что подслушка реальная.

– А она и была реальная, – не мог остановиться Савва. – Один крысеныш поставил, чтобы лакомиться сыром чужих идей. – Во гневе Савва умел говорить красиво.

– Так, может, мы их оповестим, что «жучок» не имеет отношения к взрыву и иметь не может? – задала вопрос Лизавета.

– Это еще зачем? Ты хочешь, чтобы я опять пошел к Коровину и растолковал ему: мол, «жучок» мне коллега всадил, а я, лопоухий, думал, будто это лекарственная мафия старается? Ищи добровольца в дурдоме имени господина Мазоха! Я к самобичеванию не склонен.

– А если они по «жучку» выйдут на Завадского и тот укажет на Сашку?

– Вот пусть Сашка и разбирается. Заодно пусть ГУВД выяснит, не связан ли он с каким-нибудь из враждующих медицинских кланов. Машину-то взорвали, когда мы ехали на сюжет!

– Ты хочешь сказать, что я мог… – У Маневича заиграли желваки на скулах и вздулись шейные жилы. – Я мог…

Он вскочил, с грохотом отшвырнув стул. Савва тоже встал, только тихо и решительно. Лизавета захлопала было крыльями и чуть не начала причитать «Мальчики, не надо!», как пятиклассница, ставшая очевидцем драки на школьном дворе. Ситуацию разрядила Лана Верейская. Она вплыла в кофейню, подобно фрегату «Паллада», – невозмутимая и строгая. Проработавшая на студии уже почти тридцать лет, Лана не ходила по кафетериям из идейных соображений. То есть ходила, но так редко, что каждое посещение можно было записывать в телеанналы. Савва и Маневич замерли, Лизавета тоже.

– Вот они где, голубчики! Тихо-мирно кофе пьют, – пропела Светлана Владимировна.

Раскиданные стулья, залитый остатками кофе стол – Саша-таки опрокинул неустойчивые пластмассовые сосуды, когда вскакивал, – двое «голубчиков» в боевых стойках… Только человек с подлинно редакторским воображением мог бы свести картину надвигающегося побоища к уютному «тихо-мирно кофе пьют».

– А верстки нет! – продолжала Лана. – И милиция названивает!

– Кому? – Маневич и Савва встрепенулись.

– Обоим! Не знаю, что вы там такое натворили. Мне они не сказали. И Борюсику вроде тоже, потому что он мирно ушел домой. Но разбирайтесь поскорее. Если напортачили со своими разоблачениями, есть время исправить все в ночном выпуске. Кстати, тебе не кажется, что мы перегрузили выпуск всякой разоблачительной чернухой? – Этот вопрос был предназначен уже Лизавете.

– Это не мы перегрузили!

– А кто, интересно? – Лана любила, когда ей возражали не только по существу, но и парадоксально.

– Светлана Владимировна, – вздохнула Лизавета, – мы с вами об этом уже миллион и один раз говорили. Зритель, он же гражданин, он же налогоплательщик, имеет право знать о том, что угрожает его жизни, его здоровью, его безопасности, его кошельку. Именно в такой последовательности. И не мы в ответе за то, чтобы жизни, здоровью, безопасности и кошелькам наших соотечественников ничего не угрожало. Наша задача сугубо утилитарная – сообщить. Все те, кто думает иначе, хочет вернуть нас в светлое прошлое, к «болтам в томате». – «Болтами в томате» на телевидении спокон веку называли оптимистические репортажи о том, как металлурги плавят металл, шахтеры идут в забой, а комбайнеры начали уборочную на две недели раньше, чем в прошлом году.

– Да что ты мне лекции по специальности читаешь, я это лучше тебя знаю! У меня из диссертации научный руководитель выкинул третью главу, потому что я писала о сюрреализме на страницах газет и журналов. Причем я не имела в виду ничего дурного. Речь шла об оформлении изданий типа «Огонька» и «Крокодила».

Историю своей кандидатской диссертации Лана Верейская рассказывала часто и охотно. Самые дремучие корреспонденты «Петербургских новостей» знали, что такое сюрреализм и с чем его едят. Разумеется, в интерпретации Верейской.

– Ладно, пойдем, я тут прикинула, сюжет Савельева не сократить, поэтому… – Лана приобняла Лизавету за талию и потянула к выходу из кафе. Потом обернулась и послала ребятам грозный взгляд: – Быстро звонить своим правоохранителям. Брысь!

О драке забыли. А если война не началась немедленно, значит, есть надежда, что она не начнется совсем.

Через десять минут, когда план выпуска был согласован и утвержден, Лизавета села за комментарии. Писалось плохо. Мешали дурацкие мысли и страхи. Мерещились то развороченная «Герда», то живой Кирилл Айдаров, в джинсах и с хвостиком «а-ля Кадоган», то сцепившиеся Савва и Саша, которые выдирали друг у друга радиомикрофон, то улыбчивый Сергей Анатольевич Давыдов рядом с огромным компьютером. В ушах звенели телефонные звонки и голоса невидимых собеседников – ласковый тенорок педиатра Ковача, веселый баритон полковника Бойко и еще голос незнакомого человека, позвонившего в «Асторию» с известием о том, что они слов на ветер не бросают, а дамский фальцет с истеричными нотками рефреном приговаривал: «Не пасись, не пасись на чужом огороде…»

Времени было более чем достаточно. Пиши и радуйся, но Лизавета никак не могла сосредоточиться. Предыдущий выпуск, десять комментариев за сорок минут, она готовила на автопилоте. Раскидывала по темам «тассовки», извлекала из пространных текстов суть и переводила ее с официального языка на человеческий, выдумывала подводки к сюжетам – лишь бы успеть. Даже сюжет о Барановиче и ее собственном взорванном «Фольксвагене» она смотрела чисто профессионально, как посторонний человек.

Теперь дело другое. Все смешалось и перепуталось. Лизавета понимала: вокруг нее творится что-то неправильное, но никак не могла уразуметь, что именно, не могла нащупать узелок, вокруг которого намотался клубок абсолютно невероятных событий, уместных в фильмах с Ван Даммом, но никак не в повседневной жизни рядового, пусть и популярного ведущего «Новостей».

А еще Лизавете стало страшно. Вернулись ужас и растерянность, задавленные нехваткой времени и суровой дисциплиной эфира. Она вздрагивала от каждого шороха. Шумов в студии много – кому-то надо позвонить, кто-то запустил принтер, кто-то принялся отматывать кассету, не приглушив звук. И каждый раз Лизавета сбивалась, теряла мысль, путалась в элементарных вещах.

Дошло до того, что она забыла, какое агентство давало заявление министра внутренних дел о расследовании громких убийств. Пришлось лезть в урну и рыться в выброшенных сразу по завершении вечернего выпуска бумажках.

– Решила следы заметать? Уничтожаешь ценные документы? Этот фокус не пройдет!

Лизавета чуть в обморок не упала. Осторожно выглянула из-под стола – рядом, чуть не взявшись за руки, стояли Савва и Маневич. Они опять подружились. Вероятно, на почве грозящей катастрофы.

– Шуточки у вас! А если бы меня удар хватил?

– Не переживай, старушка. Не так все плохо. – Маневич нахально уселся на комментаторский стол. – Все просто отлично! Когда Лана сказала, что нас с Саввушкой разыскивает милиция, я тоже подумал – амба, добегался. Привлекут за фабрикацию улик. Ничего, пронесло. Нас разные искали люди. Меня – рубоповцы. У них там переполох. Мне пресс-служба не то по глупости, не то по доброте душевной, что равноценно той же глупости, слила куда больше информации, чем предполагалось. И теперь они просят переделать и подсократить сюжет. А Савву прокурорский следователь вызывает на допрос. Вы теперь потерпевшие от организованной банды врачей. Так что придется привыкать к повесткам, ночным звонкам и задушевным беседам.

На сером полированном столе сидел прежний Маневич, веселый и беспечный. Он всегда был веселым и беспечным, если только не переживал о своей репортерской славе.

– Мы решили никому не говорить насчет «жучка», – вдруг сказал до сих пор молчавший Савва. – Неловко получилось.

– Самое печальное, что вы пустили сыск по ложному следу, – назидательно произнес Маневич.

– Именно это мне и не нравится. Звонок был. Взрыв был. А почему – мы не знаем, не ведаем. Но ведь так не бывает… – немедленно отреагировал Савва.

– Ой, не бывает, – замотал головой Маневич. – Тут подумать надо. Предлагаю после выпуска собраться в чистой от прослушивания комнате. – Он похлопал Савву по плечу. – Покумекаем.

– Еще сглазишь насчет чистой… Может, там, кроме твоих поделок, еще десяток «жучков», только более качественных.

– Тогда будем говорить шепотом и неразборчиво. Чтобы они оглохли от злости. Ладно, я пошел резать шедевр!

Лизавета опять склонилась над компьютером. Этот ночной выпуск дался ей большой кровью. Она была спокойнее даже перед самым первым живым эфиром. А тут…

Впрочем, телезрители вряд ли заметили что-либо необычное. Ну, строже обычного. Ну, уголки губ чуть опущены. Оно и понятно: у человека машину грохнули из-за того, что на чиновников наехала. Молодец, хорошо держится.

А Лизавета тряслась и молилась: «Господи, еще один комментарий! Хорошо? Еще один, и все…»

«Уходящий день был наполнен трагическими известиями – убит наш коллега Кирилл Айдаров, занимавшийся делом об отравленном хлебе, по-прежнему в больнице оператор Баранович, он должен был снимать часть репортажа о злоупотреблениях в сфере здравоохранения. Скандал с присвоением святых медицинских денег все еще тянется. Плохой был день, тяжелый. Каким будет день завтрашний? Уменьшится ли количество убийств, исчезнут ли взяточники и грабители, станет ли спокойнее на улицах и можно ли будет не бояться политического терроризма – зависит от нас. От россиян – от президента и учительницы, от чиновника в Смольном, от академика и банкира, от дворника и от нас, журналистов. Палочка Коха, возбудитель туберкулеза, не заглядывает в бумажник, она просто начинает съедать легкие. Преступность не смотрит на лица и не разбирает чинов и званий, значит, пора сказать „нет“. Сто пятьдесят миллионов „нет“ – это сила. Я прощаюсь с вами до послезавтра. Всего доброго».

Лизавета улыбнулась. Пошел рекламный ролик. И параллельно – голос режиссера по громкой связи:

– Однако ты загнула, старуха! Мы тут всей аппаратной рыдаем. А Славик Гайский уже бормочет: «нет». Что делать-то будем?

– Пошел ты к черту! – огрызнулась Лизавета.

Ей и самой казалось, что она переборщила с патетикой. Такие тексты Лизавета называла «сопли и вопли». Сегодня она ими чрезмерно увлеклась. И ее не может извинить даже нервное состояние в связи с гремящими вокруг взрывами, падающими трупами и звонящими телефонами. Профессионал должен оставаться профессионалом при любых обстоятельствах. Но ничего не попишешь. Слово не воробей, особенно когда это слово, пущенное в эфир.

ЖУРНАЛИСТ – ПЕРСОНА ТОНКАЯ

– Эк, завернула, – крякнул Митя Сунков. Он смотрел ночной выпуск «Петербургских новостей», удобно расположившись в просторном, обитом кожзаменителем кресле, стоявшем в вестибюле телестудии. Сунков приехал заранее и успел побазарить с охраной у входа. Ребята оказались из той смены, которая дежурила днем раньше, и они подробно рассказали, что творилось до, во время и после взрыва. Про панику, про то, что Лизавета и два корреспондента появились буквально через минуту после того, как грохнуло. И это фактически все. За улицей они не наблюдали, это не входит в обязанности постовых – их задача проверять пропуска у входящих-выходящих и следить, чтобы не вывезли ценное телевизионное оборудование. Так что беседа понадобилась скорее для налаживания контакта.

Митя выяснил, как разъезжаются по домам поздние телевизионные пташки, и приготовился ждать. Ожидание не было в тягость: тепло, мягко, телевизор урчит. За день он намотал не меньше полусотни километров.

Состояние Женьки, доставленного в милицейский госпиталь на проспекте Культуры, оказалось хуже, чем он предполагал. Кадмиев лежал в реанимации. На высокой, твердой кровати для тяжелых больных. Весь опутан трубками, лицо желто-синее. Пробиться к нему удалось с трудом и только на пять минут. Поэтому разговаривать пришлось в режиме «да-нет».

Версию о том, что за ним следили конкуренты Арциевой, Женька отмел сразу.

– Пустышка это, пекари народ, может быть, и суровый, но цианид – не из их репертуара. Они бы гвоздей насыпали, тараканов или мышек дохлых. Эффективно и эффектно.

– А как вы от Арциевой вышли – «хвоста» не было?

– Точно не было. Я же на пассажирском месте сидел. Да и зачем «хвост»? Я предъявил удостоверение. Там фамилия, должность, звание.

– На следующий день слежки не чувствовал?

Кадмиев мотнул головой.

– Ты твердо уверен, что это не случайное нападение? Может, хулиган или маньяк?

– Не многовато ли маньяков бродит по улицам Петербурга? Один цианид разбрасывает, другой к прохожим с ножиком пристает… Подкарауливает кого на Греческом, кого на Чернышевского.

– Значит, он знал твое расписание, знал, что ты на службе. Час-то был не ранний. Интересно, откуда?

– Вот этого не знаю…

Митя придумывал, что бы еще спросить за отведенные строгими докторами пять минут. Но первым заговорил Кадмиев.

– Меня другое мучает. Арциева, пока мы с ней общались, была чересчур спокойна. Милая хозяюшка, огорченная тем, что пирог подгорел. Только однажды занервничала, причем, без всякой видимой причины. Я прекрасно помню, о чем шла речь. Ничего особенного. Я спросил про персонал, не мог ли кто-то из них это сделать, потом про конкурентов. И тут она дрогнула. Только вот почему…

В палату заглянула строгая докторица:

– Молодые люди, время…

– Ладно, ты давай не кисни, – засобирался Сунков. – Мы тобой гордимся. С серьезным человеком справился!

– Какое там справился, убежал, словно заяц. Вот если б я его задержал…

– Давай выходи, вместе задержим. – Сунков протянул было руку для обычного рукопожатия, но ограничился хлопком по одеялу и повторил: – Давай!

После разговора с раненым Кадмиевым Митя решил пока не заниматься конкурентами. Женька парень дотошный. Если он ничего не нашел, то никто не найдет. Лучше потратить время на журналиста.

В «Интерпосте» его приняли с распростертыми объятиями. И начальник петербургского отделения, и носатенькая крошка-секретарша, и пришедшая случайно нештатная сотрудница отвечали на вопросы с охотой и подробно. Начальник даже намекнул, что тому, кто сможет найти убийцу, назначено солидное вознаграждение. Еще ему рассказали, что Айдаров был способным, исполнительным, перспективным и нескандальным человеком.

– Насчет круга общения трудно, – покашливая, говорил начальник Айдарова, седоватый человек с уникальной фигурой – худощавый и с брюшком. – У журналистов сотни знакомых, даже тысячи. Можем посмотреть его записную книжку.

Он бодро поднялся и пересел за другой стол.

– Тэк-с… – Пальцы начальника быстро забегали по клавиатуре. – Я же говорил, вон сколько фамилий, а пометок Кирилл не делал. Видно, память тренировал. Ну что, распечатать?

Сунков кивнул.

– Займись, Лидочка. – Секретарша тут же занялась принтером, а начальство вернулось в свой закуток. Полноценного отдельного кабинета у главы отделения «Интерпоста» не было.

– Вас вообще кто интересует? Которые по службе или личные друзья и знакомые? – поинтересовалась нештатница.

– Всякие. – Митя ласково смотрел на коротко стриженную и явно разбитную деваху. Ее узкое лицо с губами гузкой можно было бы посчитать красивым, если бы не унылая пустота в глазах.

– В последнее время он отошел от компании. – Девица, убедившись что на нее по-прежнему смотрят, положила ногу на ногу и принялась разглаживать коротенькую юбчонку.

– И куда же он отошел?

– Разное говорят. Пассия у него появилась, вроде как студенточка. Вот Кирилл и переменил образ жизни. А так веселый был, про еду рассказывал замечательно. Правда… слабоват был. – Девица опять поменяла положение ног и томно прищурилась. – Ну, по мужской части…

– С потенцией у него, что ли, были проблемы? – Митя Сунков за годы милицейской работы привык сразу переходить к сути.

– Ну, в общем, да…

– А вы откуда знаете? У вас с ним что-то было?

– Ага, – хихикнула девица. – Ездили в Москву оттянуться. На три дня. Вообще-то можно на «ты». Я – Юля… – Она одарила Митю липким взглядом.

– И когда? – Сунков проигнорировал взгляд.

– В прошлом году. Да это не важно…

Что важно, деваха по имени Юля поведать не успела. Подошла секретарша с пачкой листков.

– Вот, я еще распечатала даты, когда был записан тот или иной телефон.

– Толково, – оценил оперативник. Почему-то некрасивые женщины чаще бывают толковыми. Хотя есть и приятные исключения, с одним из которых он пообщается сегодня вечером.

В сущности, Дмитрий Сунков был примерным семьянином. Уже десять лет он жил с одной и той же женой и любил ее и семилетнего сына. Это не мешало ему слыть среди коллег и товарищей по работе тонким и бескорыстным ценителем женской красоты.

Совсем новых телефонов в списке оказалось мало. Одним из них был номер пресс-центра РУБОПа с пометкой «Туманов». Все правильно.

Митя договорил о важном с разбитной Юлей и узнал, что Айдаров любил ходить дома в шелковом халате и всем рассказывал о своем турецко-персидском происхождении, на самом же деле он обыкновенный татарин, потому что родители у него в Казани. Выяснив имена всех прочих подруг и друзей Кирилла Айдарова, Митя принялся прощаться.

– Я не знаю… – робко остановила его секретарша. – Кирилл любил хорошо покушать… Он не ел абы что… И дома почти не готовил. Он ведь один жил. Только недавно квартиру купил… – Секретарша замолкла.

– Да-да-да, – поощрил ее Сунков. Он говорил с экспертом и знал, что Айдарова зарезали после ужина. – Вы знаете, где он кормился?

– Вообще говоря, нет, но один раз он меня водил в «Лель». Это кафе на Литейном.

– Да-да, – тут же вмешалась Юля, – его там все прекрасно знали.

– Спасибо, девчата, – поблагодарил девушек Сунков и правильно сделал, потому что именно в «Леле» журналист Айдаров откушал последний раз в своей жизни.

Сначала официантки в синих платьицах не хотели отвечать на вопросы Сункова. Все спрашивали, зачем, кто и почему. Они относились к постоянному клиенту куда лояльнее, чем к парню с удостоверением РУБОПа. Узнав же о смерти журналиста, отреагировали чисто по-бабьи. Обе сидевшие за столиком девушки почти синхронно всплеснули руками и пригорюнились совершенно классически – ладонь под щекой, локоть на столе.

– Надо же, беда какая! Он вчера такой счастливый был. Праздновать приходил, успех какой-то или что… – тихо проговорила та, что сидела слева.

– Один? Праздновал?

– Да он часто один захаживал. Правда, в этот раз кого-то звал. Прямо отсюда звонил. У нас вообще-то телефон не для посетителей, но хозяин разрешает давать некоторым свою трубку. Он ее домой не берет, здесь отключает. Говорит, экономия.

– Трубку? – насторожился Митя. Если Айдаров звонил по сотовому, то выяснить куда – не проблема. – А номерок не дадите?

Девушка – та, что смешивала для Айдарова ликер с шампанским, – продиктовала номер.

– Только хозяину не звоните. Его сейчас нет, он поехал за продуктами. Но…

– Не волнуйтесь, барышни, все будет шито-крыто.

Митя был очень доволен собой. Картинка складывалась вполне правдоподобная. Айдарова убили на Греческом. Отсюда минут пятнадцать ходу. Кадмиев говорил, что удрал, когда напавший велел ему куда-то идти. Может, и тут подкараулил у входа и… А где именно находится журналист, узнал от того, кому Айдаров звонил. Так что следующим пунктом его маршрута станет сервисная служба GSM. Именно таким телефоном, судя по номеру, владел хозяин кафе «Лель».

Удостоверения и короткого разговора со старшим менеджером оказалось достаточно, чтобы быстро получить небольшую справку касательно одного номера. Митя тупо смотрел в распечатку. Около девяти вечера был только один звонок. Номер – пресс-служба РУБОПа. Причудливое получилось кольцо…

Именно об этом кольце Митя и размышлял, сидя в мягком кожаном кресле в просторном вестибюле телестудии. Заодно любовался изнанкой ночной телевизионной жизни.

Как только закончился выпуск «Новостей», в вестибюле стали собираться люди. Подошли парни в свитерах и куртках. Судя по фразам, которыми они обменивались, – водители. Потом по двое, по трое стали подтягиваться другие сотрудники. Озабоченные женщины с пакетами и сетками, ребята в жилетах с огромным количеством карманов, модно одетые девушки, лица некоторых казались удивительно знакомыми. Они рассаживались по диванам и подоконникам и терпеливо ждали. Мелькнула блондинистая дикторша в белой пушистой шубке. Митя слегка удивился – весна, конечно, холодная, но все же конец апреля. Дикторша ничего и никого ждать не стала, исчезла за дверью. Наверное, там ее ждала машина с хахалем или просто машина. Непосредственно рядом с Митей уселся худощавый спортивный комментатор, смуглый, но не иссиня-смуглый, как на экране. На экране он смотрелся развязно, а в жизни, судя по всему, тихий парень. Лизаветы не было.

Народ галдел и поглядывал по сторонам. Потом появилась какая-то перезрелая девица – бывают такие: уже лет сорок, а ни дамой, ни женщиной не назовешь. Она извлекла из кармана линялой и длинной кофты бумажки и начала перекличку, как в детском саду или в пионерском лагере. Митя сообразил, что людей на телевидении больше, чем машин, и развозят по районам. Девица выкрикивала фамилию и ждала отклика. Дождавшись – ставила галочку, не дождавшись – переходила к другой фамилии.

– Зорина. Зорина! – Девица повторила фамилию несколько раз.

– Она сказала, что не поедет, – отозвалась женщина в старомодной шляпке.

– Могла бы и раньше предупредить, – сварливо проговорила девица.

Митя готов был с ней согласиться. Он даже хотел спросить даму в шляпке, как намеревалась добираться домой их очаровательная ведущая, но не успел. Очередная ватага телеработников, возглавляемая мрачным краснолицым шоферюгой, мгновенно исчезла за металлической вертушкой. Дама тоже испарилась. Вскоре в вестибюле остался только Митя. К нему подошел один из охранников:

– Будет еще ночная развозка. Через полтора часа… Только не знаю, поедет ли на ней Зорина…

В этот миг в вестибюле появилась Лизавета, сопровождаемая двумя парнями. Одного из них Митя видел днем раньше – худой, бледный, в элегантной серой суконной куртке с поясом и кепочке под Жириновского. Второй, плотный и румяный, был одет в темно-зеленую парку. Лизавета шла между ними – длинное черное пальто, черная шляпка надвинута на лоб, но все равно узнать можно, то ли по походке, то ли по тяжелым рыжеватым локонам. Они шли не торопясь и вроде бы спорили.

– Я все понимаю, – говорила Лизавета, – понимаю, что я теперь не ведущая «Новостей», а сама новость, и у Ярослава есть все права и основания меня отстранить. Но если бы он сделал это вчера…

– То-то и подозрительно, – подхватил худой в кепке. – Будто вчера он не знал, что у тебя машину взорвали. А тут дошло по длинной шее, причем после здравоохранительного сюжета…

– Конечно, странно, – согласился третий.

Спорили они, вероятно, не друг с другом, а с кем-то третьим по имени Ярослав.

Поглощенная спором, троица миновала проходную, не заметив знакомого рубоповца. Митя последовал за ними и увидел, как ребята спустились по ступенькам и так же неспешно пошли по улице Чапыгина.

Тихая улица, по сути тупик, в торце стоит детская больница. Некогда ее назвали в честь Вологды – провинциального городка, где дома с резным палисадом. Очень правильное название: улица и днем и ночью жила непоправимо провинциальной жизнью рядом с бурлящим, вполне столичным Каменноостровским проспектом. Мало машин, точнее, их много только рядом с домом номер шесть – поджидают телевизионных хозяев. Изредка проезжают медицинские автомобили и рабочие телевизионные. Вот и все движение. Раньше ездили громоздкие туристические автобусы, но гостиница, ласково нареченная «Дружба», захирела вместе с молодежным туризмом. Исчезли братские страны, не с кем стало дружить на уровне двух плохоньких звезд. Прохожих тоже фактически нет, как и фонарей.

Оперуполномоченный РУБОПа Сунков подошел к своему, сиротливо стоящему на опустевшем пятачке пикапу. Днем раньше, когда взорвали машину Зориной, автомобилей вокруг было куда больше.

Следить за пешеходами на машине умеют только шпики в американских боевиках. Митя решил дождаться, пока троица свернет на проспект, потом обогнать их и далее действовать по обстоятельствам. Если поймают такси – ехать следом. Если пойдут на метро – убедиться, что спустились вниз, и потом встретить Лизавету около ее станции. В этом случае определенный риск состоит в том, что она может отправиться не домой, а в гости. Но ничего умнее Сунков не придумал, а потому повернул ключ зажигания и стал греть двигатель.

Ребята медленно брели рядом с тротуаром. Высокий и элегантный в кепке-"жириновке" шел с краю и, полуобернувшись к Зориной, размахивал руками – видно, что-то доказывал. Потом все трое так же неторопливо стали переходить улицу. И Лизавета чуть опередила молодых людей.

То, что случилось дальше, не сумел толком разглядеть даже бомж, присевший в подворотне отдохнуть. Хотя он находился совсем рядом с тем местом, где усталым журналистам пришло в голову пересечь наискосок улицу Чапыгина.

Митя сидел в своей «четверке» метрах в ста и сразу не сообразил, откуда на мостовой взялась еще одна машина. То, что это машина, а не тень таковой, подсказал гул двигателя. Фары были потушены, габариты тоже. Машина, подвывая, неслась прямо на беспечных пешеходов со скоростью не менее ста километров в час. На Чапыгина и места-то нет так разогнаться! Впрочем, это как давить на газ. Рубоповец отреагировал мгновенно и тоже ударил по газам – ударил, сознавая, что не сумеет ни догнать сумасшедшего убийцу за рулем, ни тем более заставить его свернуть. Счет времени шел на секунды, которых не было ни у Мити, ни у журналистов. Те даже не оглянулись.

Столкновение казалось неминуемым. Вот сейчас железная автомобильная морда врежется в девушку, опередившую своих спутников, потом уже боком ударит и их. Митя не заметил, каким образом низенький и толстоватый паренек зацепил обеими руками и девушку, и длинного. Зацепил и повалил на землю, увлекая за собой. В данном случае лишний вес оказался плюсом, а не минусом. Оскаленная морда автомобиля-убийцы проскочила буквально в миллиметрах от рухнувших на асфальт журналистов.

Нет, не проскочила – все же кого-то задела. Митя услышал оглушительный крик. Он не разобрал, мужчина кричит или женщина. Когда больно, кричат почти одинаково.

Темный автомобиль, не снижая скорости, доехал до поворота на Каменноостровский. Водитель за рулем сидел классный или отчаянный. Светофор на углу уже отключили, зажгли проблесковый желтый, но движение по правительственной трассе в этот час все еще оживленное. Шоферюга повернул блистательно – не притормаживая, не пытаясь разглядеть помеху слева. Когда Сунков добрался до поворота на своей «четверке», тот либо успел куда-то юркнуть, либо уже зажег огни и затерялся в потоке благонамеренных автолюбителей.

Митя доехал до улицы Попова и решил вернуться. Объявлять розыск – бессмысленно. Он в темноте даже цвет машины не разглядел. По силуэту вроде «девятка», но это может быть и «Сааб», и «Мазда», и что угодно еще с хорошо отлаженным движком. Скорее всего, иномарка. Так что непонятно, кого должны ловить доблестные бойцы автоинспекции. А вот занявшись поиском, он может потерять Лизавету, охрану которой ему поручил начальник и которую неизвестный в неизвестном же авто вполне может поджидать в любой другой точке города.

Сунков вернулся не больше чем через минуту. На улице Чапыгина почти ничего не изменилось. Трое телевизионщиков по-прежнему сидели на земле. Лишь один, тот, который всех спас, пытался встать на четвереньки. Митя выпрыгнул из машины и бросился к Лизавете:

– Помощь нужна?

– Не мне – ему… – Зорина ткнула пальцем в парня повыше ростом. Он силился подняться и скрипел зубами.

– Что случилось?

– Пальцы отдавили…

Митя помог парню подняться и машинально ощупал руку. Ничего страшного, действительно только отдавили пальцы. Переломов нет, но суставы будут болеть страшно и долго. Он перешел к Лизавете, которая уже почти встала самостоятельно. Почти – это на колени.

– Легко отделался. Могли бы насмерть. И тебя тоже. Опять будете говорить, что маньяк наугад караулил одиноко бредущих сотрудников телевидения и что фант выпал вам?

– А-а-а, Алеша Попович, – наконец узнала Сункова Лизавета. – Откуда ты взялся?

Сама того не заметив, она перешла с оперативником на «ты», хотя с незнакомыми и малознакомыми людьми старалась общаться на «вы». Сказывалось бабушкино влияние.

– Мимо проезжал. Люблю кататься по безлюдным улицам после одиннадцати вечера.

– Понятно. Значит, следили. – Лизавета снова заменила сердечное «ты» холодным «вы».

Сунков оглянулся и увидел третьего из пострадавших. Он тоже встал и уже отряхивался.

– Ты где так падать научился? Я бы сказал, профессионально.

– Он у нас десантник. – Длинный парень, потерявший свою кепку, баюкал руку у живота.

– Молодец! Ты не заметил, что за машина была? – Митя обратился к плотному. Раз он обученный, мог и обратить внимание. Автомобиль прошел совсем рядом.

– Не-а, как-то в другую сторону смотрел, – обаятельно улыбнулся плотный. – Меня, кстати, Александром зовут. Маневич. – Он протянул Сункову руку, и тот ее пожал.

– Дмитрий Сунков. Ладно, поехали, потом поговорим!

– А где моя мемориальная кепка? – вдруг забеспокоился высокий. Казалось, он даже про руку забыл.

Кепка нашлась не сразу. Она лежала метрах в пяти в стороне.

– Вот она, – оживился высокий. – Между прочим, кепка самого Жириновского!

– Только без автографа, – немедленно откликнулась Лизавета.

– С вами, ребята, все хорошо, раз шутите.

Митя пошел подбирать памятную партийную кепку. Именно тут он и заметил еще одного свидетеля дорожно-транспортного происшествия. Живописный бомж в синем, разодранном на левом плече пальто и с гармоничным фингалом под правым глазом сидел, прислонив голову к гранитной плитке в арке подворотни. Сидел и смотрел строго вперед.

– Привет, мужик! Не видел, что за машина?

Бомж не повернул голову, но ответил хриплым и при этом писклявым голосом:

– Вроде красная… А так не разглядел. – Помолчал и добавил: – Совсем офигели на дорогах. Людей давят. А еще баба…

– А марка какая? Модель?

– Не наша, я их не знаю.

Митя хотел было спросить имя и адрес свидетеля, но вовремя одумался:

– Тебя как зовут?

– Вадька Бегемот. А тебе на что?

«Чтобы найти тебя, если понадобишься», – подумал оперативник, но бомжу ничего не сказал. Зачем нервировать человека? Еще откочует куда-нибудь в другой район. А так достаточно потусоваться у ларьков с пивом и портвейном, и местонахождение господина Бегемота будет определено лучше и быстрее, чем в ходе всероссийского розыска.

– Ладно, мужик, бывай!

– Пока!

Опер вернулся к потерпевшим журналистам.

– Поехали. – Все трое послушно забрались в автомобиль. Они не задавали вопросов, перестали шутить. До Троицкого моста ехали в молчании. Видно, с ними не все было в порядке. Шок есть шок.

– Куда едем? – поинтересовался Митя.

– К Лизавете домой, мы там выйдем, – ответил бывший десантник.

– Что, по-прежнему будете умничать насчет цепи случайностей? – задал вопрос Сунков. – Мол, роковое стечение обстоятельств, фатум, очередной психически неуравновешенный телезритель поджидал кого-нибудь с телевидения и дождался…

– Тоже может быть… – откликнулась, правда, не сразу, сидевшая на переднем сиденье Лизавета.

– А по-моему, не может. Не могу я понять вашу позицию – ничего не знаю, ничего не видел, ничего не понимаю! Вас давят и взрывают, а вы не в курсе! Это ж бред… – Митя говорил непринужденным тоном, но обвинение было серьезным.

Лизавета, да и все остальные очень много и часто писали нечто подобное – и про бред, и про то, что жертва не может не знать, почему на нее идет охота. Они множество раз критиковали страусиную позицию трусов, пострадавших в криминальных историях: мол, ничего не знаем, и вообще ловить преступников – работа милиционеров, вот когда поймают, будем им очень признательны. А теперь сами журналисты оказались в подобной ситуации.

И Лизавета среди них – самая большая лгунья. Потому что она еще никому, ни друзьям-коллегам, ни благородным операм из РУБОПа, которые возят ее на работу и с работы в старенькой служебной «четверке», даже словечком не обмолвилась о своих подозрениях. Не рассказала ни о том, что произошло в Лондоне, ни о происшествии в «Астории». А почему, собственно, она таится? Боится навредить Сергею? Или боится узнать, что он вовсе не компьютерный гений, а примитивный преступный элемент, сделавший деньги, что называется, «на большой дороге», с кистенем, ваучером или снайперской винтовкой в руках?

Когда Сунков остановил машину возле ее подъезда на Надеждинской, Лизавета уже устала в мыслях называть себя лгуньей.

– Ладно, поднимемся ко мне на чашку кофе. Есть разговор. Приглашаются все!

Сунков кивнул. Савва сделал большие глаза. Маневич сказал, что не откажется еще и от бутерброда. Приглашение приняли все.

Утром она опаздывала, экономила каждое движение. Первое, что увидели в ее квартире гости, был брошенный на комоде в прихожей махровый халат изумрудного цвета. На этом импровизированном ложе, вольготно вытянувшись, спал Масон. Почуяв чужих, кот проснулся и уставился на мужчин желтыми, полными презрения глазами: мол, вы тут временные, а я на законных основаниях.

– По-моему, у меня сегодня не было времени прибраться, – сказала Лизавета, заталкивая в ванную халат, закрывая дверь в спальню и собирая в резной кедровый стаканчик косметические кисточки, лежавшие живописной горкой под зеркалом на комоде. Вообще-то она прибиралась недавно. Ликвидировала хаос ожидания, когда решила взять себя в руки и не мучиться. Перемыла посуду, вытерла пыль, навела блеск на кухне.

– Бога ради, не разувайтесь!

В приличном доме гостей любят больше, чем вощеные полы, любила повторять бабушка, никогда не разрешавшая переобуваться тем, кто переступал порог ее дома.

– Сейчас я дам перекись и пластырь, а ты пока помой руки. – Лизавета разделась первая и прошла на кухню, мелькая разодранной коленкой. Сквозь темно-серую сеточку поползших «Сан-Пеллегрино» просвечивала ссадина. Ссадины, запыленные куртки и пальто да порванные колготки – вот и весь ущерб после покушения на убийство. Часто же она в последнее время рвет колготки!

Савва отказался от услуг сестры милосердия, заявив, что все сделает сам, и удалился в ванную. Лизавета принялась заботиться о других гостях. Щелкнула кнопкой электрочайника и стала резать ветчину для бутербродов. Маневич, знавший, что где стоит и что Лизавета ни за что не сядет за неправильно накрытый стол, принялся расставлять чашки. Оставшийся без дела Митя сел на диван и занялся котом. Масон любил обольщать новых гостей, а потому ласково залез на колени к рубоповцу. Проверял новичка: если скинет – значит, дрянной человек. Оперативник экзамен сдал.

Лизавета, по долгу службы просматривавшая чуть ли не все газеты, в том числе желтые, прочитала недавно статейку об исследованиях, завершенных британскими психологами. Они провели большую научно-исследовательскую работу и выяснили, что собак любят сторонники жесткой руки, а независимых кошек предпочитают натуры свободолюбивые. Если переводить на язык политический, то собаководы – скрытые сторонники тоталитаризма, а кошковладельцы – надежная опора демократии. Заодно психологи покопались в истории и определили, что все диктаторы – от Наполеона до Гитлера – кошек пинали и шпыняли. Новый гость диктатором не был, даже потенциальным.

– Значит так, господа, я пригласила вас с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие, – сказала Лизавета, когда стол был готов. – Я была свидетелем смерти брата Дагаева.

Далее, в соответствии с классической пьесой, последовала немая сцена. Только не в финале, а в самом начале.

Лизавета рассказала всю историю от начала до конца. Поведала и об инциденте в лондонском пабе, и об исчезновении приятеля в «Астории». На все хватило десяти минут.

Трое мужчин переварили мучившие Лизавету тайны довольно быстро, правда, по-разному. Вопросы и комментарии прозвучали почти одновременно.

– Я же говорю, есть такие везучие! Зашла перекусить – и убийство. Это в благопристойном-то Лондоне! – Саша Маневич уже не первый год твердил про Лизаветино счастье, благодаря которому громкие дела с убийствами и прочим добром приплывают к ней на блюдечке.

– А почему ты полгода молчала? – подозрительно поинтересовался Савва. Он не любил, когда от него что-нибудь скрывали.

Третий вопрос, уже по существу, задал Сунков:

– Как, говорите, зовут этого лондонского русского? Давыдов? Год рождения не знаете? Надо его прокачать на предмет нахождения в розыске, а заодно проверить, что там приключилось в «Астории». Паспорт у него русский?

Лизавета отвечала на вопросы в порядке поступления:

– Насчет везения я в последнее время сомневаюсь. Не нравится мне такое везение. О перестрелке я рассказывала, ты просто забыл. В декабре прошлого года Сергею исполнилось тридцать четыре. По гороскопу – Стрелец.

– Гороскоп не обязательно… В ориентировках знаки Зодиака не учитываются. – Сунков сразу заблестел голубыми глазами и достал маленький блокнотик.

– Ты не говорила, что это брат нашего Дагаева! – упрямо повторил Савва.

– Я сама не знала, мне только сегодня Сашка сказал, когда со съемок звонил.

– Это правда, – подтвердил ее слова Маневич и протянул Лизавете чашку. – Можно еще кофе? И бутербродов?

Лизавета снова полезла в холодильник. Все-таки Сашка на удивление прожорливый. Пока она возилась с хлебом, сыром и ветчиной, мужчины задавали вопросы – ей и друг другу.

– Значит, Дагаев. Что же вы молчали, ребята-демократы? И насчет медиков нам сказки рассказывали?

– Мы и сами так думали до последнего времени. Кстати, Савва к Коровину не просто так ходил. Только потом выяснилось, что «жучок» сторонний и нас никто не слушал…

– Это как же так выяснилось? – Оперативник прищурил левый глаз. – Какой-такой сторонний «жучок»?

– Мне позвонил начальник департамента по здравоохранению и сказал, что они ни при чем. – Лизавета наконец справилась с кулинарным заданием.

– Как это – позвонил? – Митя прищурил и второй глаз.

– По телефону! – вмешался в опасный разговор Савва.

– Понятно. Значит, позвонил. Говорит, «жучка» не мы вам вставили и бомбу не мы всадили.

– Точно. – Лизавета судорожно придумывала более или менее удобоваримую версию. Рассказывать о признании репортера Маневича отчаянно не хотелось. Все трое в этой истории выглядели придурковато. Один играет в шпионов, всаживает у себя же микрофон и, наигравшись, про него забывает. Двое других игрушку находят и бегут ябедничать.

– Хотите коньяку? – Лизавета вдруг вспомнила про недопитую бутылку испанского бренди «Дон Карлос» и сняла ее с полки.

– Это можно! – почти хором согласились мужчины, включая приехавшего на машине Сункова. Маневич метнулся к другой полке, за рюмками. Савва принялся рассуждать о недостатках иностранных коньяков – разумеется, в сравнении с отечественными.

Но сбить Алешу Поповича с курса, заданного Лизаветиными признаниями, оказалось не просто.

– За что пить будем? За чудесное спасение или за дивное откровение? – спросил он, когда рюмки были наполнены. Савва вздохнул и поднял глаза горе – ох уж эти вопросы с подковырками!

– Можно и за то, и за другое! – жизнерадостно хохотнул Маневич и одним глотком опустошил стопочку. Он опять был веселым, прожорливым и беспечным. С него, как шелуха с лука, слетели все неприятные воспоминания – и о том, как он подставил ребят с «жучком», и о том, как их чуть не переехал взбесившийся идиот.

Впрочем, Савва и Лизавета тоже не выглядели слишком растерянными и беззащитными жертвами. И коньяку выпили с удовольствием. Митя даже удивился:

– Что-то вы больно бойкие! Не похожи на запуганных неизвестно кем зайчиков.

– Вероятно, иммунитет. – Лизавета поставила рюмку на стол. – Что такое этот наезд? Стресс. А у нас на работе постоянный стресс. Привыкаешь.

«Привыкаешь» – эту формулу Митя понимал хорошо. Когда Дмитрий Сунков первый раз приехал на убийство, он тоже не выглядел молодцом. Дело было зимой, труп попался лежалый, полусгнивший, дотронешься – брызнет. И запах. Вот тогда ему поплохело, чуть не до рвоты. Напарник, старик предпенсионного милицейского возраста, лет сорока, принес водички, велел выйти на воздух. Потом бросил: «Привыкнешь». Митя ему не поверил, а через полгода они с ребятами пили водку, обнаруженную в сапоге утонувшего рыбака. И ничего…

– Этот стресс сегодня не первый. Так… дембельский аккорд, – продолжала Лизавета. – Меня и от эфира отстранили.

– За что? Ты… вы же сегодня работали!

– А теперь отстранили. Говорят, не вернут в кадр, пока я не перестану быть новостью.

– И ведь складно так излагает, козел! Мол, необъективность, пристальное внимание, надо разобраться с угрозами, со взрывами. Получается – до окончания следствия, а это значит навсегда. – В сердцах бросил Маневич и наполнил рюмки во второй раз.

Теперь тост произнес Савва. Свой любимый:

– Все за нас, даже приметы. Даже число тринадцать!

Эта присказка появилась у него, когда Ярослав пытался снять с эфира репортаж о школе двойников. Как раз тринадцатого числа. А репортаж все равно вышел в эфир, пусть и на месяц позже.

– Так что я теперь по вашей милости безработная, навсегда уволенная из кадра, – улыбнулась Лизавета Сункову.

– Не навсегда. Мы их найдем…

– Это я знаю, на каждом брифинге только об этом и речь, причем время обязательно будущее.

– Почему, иногда и задерживаем. Вон…

– Кресты переполнены, – перебил милиционера Маневич. – Это мы слышали. Ты вот этого, который нас сбивал, видел? Видел. На «хвосте» у него сидел? Сидел. И не задержал.

Митя хотел возразить, но не успел. Языкастый репортер не унимался:

– Знаем, знаем, и про техническую базу, и про плохие автомобили, и про то, что техника и оружие у них лучше, чем у вас, – тараторил репортер. – Все, все знаем. У тебя машинка действительно не важнец, но и на «мерсах» вы их не делаете.

– «Мерседесов» в нашем ведомстве нет.

– Это я преувеличил для художественности. Но ведь не догоняете?

– Не догоняем.

– Даже вот это дело со взрывом. Бабахнула машинка, поговорили вы с Лизаветой один разок – и дело в архив. Не так, что ли?

– Не так! Я же приехал!

– Ты и твой начальник, который меня утром встретил, удивительно приятные исключения. Я даже поражаюсь вашей добросовестности, – миролюбиво улыбнулась Лизавета.

– Это потому что у них парня порезали и вообще труп есть. Тяжкое преступление. А возиться с незначительным взрывчиком при отсутствии жертв – морока! Мне так мои опера и сказали, что особо искать не будут, раз все благополучно обошлось, – продолжал гнуть свою линию Маневич.

– В общем, мне надо куда-нибудь секретаршей пристраиваться. Слово нашего Ярослава тверже гороха. Пойду на биржу труда, раз тех, кто подложил пластит под мою бедную «Герду», не могут поймать!

Митя, кажется, обиделся.

– Но и вы хороши. Дружите с кем попало. Ничего о человеке не знаете, и сразу такая дружба…

Лизавета совсем развеселилась:

– Я вам больше скажу. У меня всегда так – приезжаем, ничего о человеке не знаем, и – бах! – сюжет. Или вот вы. Я вас второй раз в жизни вижу и ничего, домой пригласила, коньяком угощаю. Только не надо говорить, что это другое дело, что у вас в кармане книжечка с гербовой печатью. Это ничего не доказывает. Кстати, вы тоже к малознакомым людям пришли и выпиваете! А вдруг коньяк с клофелинчиком?

– Тогда вместе вырубимся. А брать у меня нечего, кроме блокнота и записной книжки.

– Не знаю, как у тебя, а моя книжка на вес золота. Там все, да и у любого журналиста так. – Маневич опять разлил коньяк.

– Хороший напиток, – вставил фразу Савва. Он молчал даже больше, чем обычно, наверное, потому, что был единственным, кто пострадал всерьез. Отдавленные пальцы ныли, боль отдавалась во всей руке.

– Значит, так, ребятки, время позднее, гадать на кофейной гуще – бессмысленно, – заявил Митя, когда они выпили по четвертой, съели третью порцию бутербродов и выстроили два десятка версий по поводу странных покушений. – Завтра я прокачаю в «Астории» насчет Давыдова. И придумаем, что делать. Безработная Елизавета Алексеевна посидит для надежности дома. Да и вы особо не гуляйте!

– А чего это ты раскомандовался? – возмутился Савва. – Меня вообще в милицию вызывают. На допрос. Не все же, как ты, с доставкой на дом работают.

– А я хотела Барановича навестить, – с грустью сказала Лизавета. – И вообще, это называется домашний арест, что во многих странах считается мерой пресечения и даже мерой наказания, почти равнозначной…

Дорассказать об особенностях импортного законодательства ей не удалось, помешал телефонный звонок.

– Алло!.. Да, я голос узнала. Да, здесь… Это вас руководство разыскивает. – Лизавета протянула трубу оперативнику.

Горный начал разговор с ехидного вопроса:

– Ты, я смотрю, мою просьбу поберечь девушку воспринял чересчур буквально? Я понимаю, девушка красивая, не грех провести более детальную оперативную разработку, но не до половины же второго ночи!

– Неважно когда, важно как, Игорек, сколько раз тебе повторять. К тому же кое-что случилось. Я тебе завтра расскажу.

– Даже сегодня. Прямо сейчас выезжай на Ленина. Тут у нас еще один труп. Арциеву застрелили. Я тебя поэтому и ищу. Дома нет, на работе нет. Я уж беспокоиться начал. Хорошо вспомнил про последнее задание. Выезжай немедленно.

– Ладно. Еду.

– Что случилось? – мгновенно насторожился Маневич. За то время, что он дружил с милиционерами и пил с ними водку, Саша научился находить второй смысл в простых, как гвозди, словах.

– Кое-что случилось. Но тебя я с собой не возьму. Кадмиев вон уже ездил с журналистом. В результате – покойник. Ладно, ребята. Пока и счастливо. До завтра. Дома сидеть не надо, но сначала дождитесь утром звонка – моего или Горного. Ладно?

Лизавета кивнула и пошла провожать гостя. На прощание он ее обнадежил:

– А без работы тебе сидеть недолго. В этом деле как раз есть зацепка, тем более если все, и ты в том числе, связаны с Дагаевым.

– Мои с ним связи несколько преувеличены, – возразила Лизавета.

Одевшись, Сунков махнул ей рукой и вышел. Зорина тщательно заперла двери и вернулась на кухню. Савва и Маневич спорили, кто побежит за коньяком. Пока хозяйки не было, они решили, что надо отметить серию знаменательных событий, выпавших на двадцать пятое апреля. Лизавета не разобралась, с горя или от радости они собираются пить, но безропотно приготовила бутерброды.

ТАБЕЛЬ О РАНГАХ

Просторная, элегантная квартира хозяйки мини-пекарни и просто роскошной женщины Серафимы Валентиновны Арциевой была забита совсем не элегантными людьми. Люди ходили, разговаривали, фотографировали, писали протоколы осмотра места происшествия.

Народу набралось действительно много – следователь прокуратуры, оперативники из отдела по расследованию убийств РУВД и территориалы из отделения милиции, участковый, эксперты, фотограф плюс рубоповцы. Но толчеи не было, каждый знал и выполнял свою конкретную работу. А работы этой хватало – побеседовать с рыдающей домработницей, просмотреть бумаги убитой, проверить «пальчики», сфотографировать место преступления…

Игорь Горный, как человек дополнительный, ходил, слушал, спрашивал. Вскоре к нему присоединился Митя Сунков.

Мадам Арциева жила на широкую ногу: четыре комнаты, плюс гигантский холл, украшенный камином и переоборудованный в гостиную, плюс кухня метров двадцать, плюс лоджия, которую правильнее было бы называть верандой – застекленное пространство пять на пять, облицованное флорентийской плиткой.

Плачущая сейчас на кухне домработница ела свой хлеб с маслом не зря. Квартира была вылизана и вычищена до блеска. Полный и идеальный порядок. Никакой пыли, никаких пятен на мебели или мраморных подоконниках. У каждой вещи свое место. Даже цветы расставлены по ранжиру. На кухне кактусы, на веранде азалии в оплетенных прутьями горшках, в комнатах живые букеты.

Идеальный порядок, и посреди него – тело хозяйки квартиры. Арциева лежала на полу в спальне, рядом с обширной кроватью, застеленной темно-фиолетовым покрывалом. Лежала так, словно она во сне скатилась с кровати и, ударившись, потеряла сознание – одна рука неловко подвернута, ноги скрещены, высоко задралась бирюзовая юбка.

Только одета Арциева была не для сна и не по-домашнему. Пушистый темно-голубой костюм, длинная нитка жемчуга, на ногах синие туфельки. И маленькая ранка над ухом, из которой будто стекает кровь. На самом деле кровь давно высохла, осталась только темно-коричневая извилистая дорожка.

– Чистая рана. Будто хирург работал, – пробормотал Митя, когда они с Горным вышли из спальни. – И никаких следов борьбы… Такое впечатление, что выстрелили с ее полного согласия. Будто она лежала и ждала выстрела.

– Медики потом точнее скажут, – отозвался рывшийся в шкафу парень в джинсах и свитере. – Но следов борьбы нет. Да и вообще никаких следов. Ничего не искали, ничего не пропало. По крайней мере, ничего такого, о чем знает домработница.

– Я ей целый день названивал. Никто к телефону не подходил. А уже вечером сообщают – нашли труп. И то случайно. Света, домработница, обычно приходила по утрам. А тут у нее на завтра семейное торжество намечено, день рождения отца. И она договорилась, что приберется и все приготовит вечером. Прибралась… Если бы не это, Арциеву только завтра утром нашли бы.

– Следов взлома нет?

– Естественно, нет. А другие следы, даже если и были, уничтожены старательной прислугой. Она же до спальни не сразу добралась. А вкалывает эта Светочка на совесть.

– Еще бы! – Парень в джинсах по-прежнему перебирал аккуратно развешанные костюмы покойной. – Ей тут восемьсот долларов платили, в общем-то, за неквалифицированный труд.

На кухне полным ходом шел допрос. Похожий на артиста Харатьяна, желтоволосый следователь задавал вопросы, а пышноволосая шатенка в джинсах отвечала. В промежутках она безудержно рыдала.

Рубоповцы вошли как раз в момент очередного приступа плача. Домработница бросила свое крупное тело на стол, уткнулась в ладони и забилась, вздрагивая. Молодой следователь в костюме и галстуке сидел напротив нее и смотрел прямо перед собой круглыми глазами. Он уже пытался утешать домработницу, понял, что это бесполезно, и теперь просто выжидал, зная, что через три минуты всхлипывания прекратятся. Он и вошедшим мигнул – мол, не мешайте, не вмешивайтесь.

Горный тихо встал у плиты, Сунков поодаль – возле посудомоечной машины и раковины. На этой кухне можно было встать поодаль. Если в холле-гостиной царствовал альпийско-фольклорный стиль, если спальня была сделана под «арт нуво», то для кухни Арциева выбрала авангард. Ярко-вишневые полки под металл, такого же цвета круглый стол и стулья с высокими спинками. И чистота, как в операционной или на орбитальной станции. Блестят хромом мойка и окантовка полок, посверкивают лампами-индикаторами высоченный холодильник и посудомоечная машина. Класс!

А посреди этого «класса» – рыдающая девица и трое мрачных мужчин. Совершенно неожиданно девушка перестала плакать, подняла голову и улыбнулась, абсолютно не к месту.

– Успокоились немного? Или воды? – Следователь взял стакан.

– Не обращайте на меня внимания. – Света улыбнулась еще раз и закинула волосы за спину, мелодично брякнув набором браслетов. – Вы спрашивайте.

Игорь Горный сразу понял, что работать с таким непоследовательным свидетелем будет непросто.

– Вы говорили про цветы. Этот букет роз в комнате когда появился?

– Вчера утром был, Серафима Валентиновна еще похвасталась, вот, мол, поклонник преподнес. – О хозяйке Света говорила с придыханием – то ли действительно любила, то ли маска прилипла так, что не отдерешь.

– А фиалки?

– Фиалки она очень любила. Сама покупала, и дарили ей. Фиалки у нас всегда стоят в сезон.

– Хорошо, как вы с ней договорились на сегодня?

– Я ведь уже рассказывала… У моего отца юбилей, пятьдесят лет. Завтра много готовить, и… Я прихожу каждый день, убираю, хожу за продуктами, готовлю, глажу… Ну, кроме воскресенья. Но с утра. Все делаю, потом ухожу. Если, конечно, не надо готовить вечером… А тут она разрешила прибраться с вечера…

– Что же прибирать, если вы утром это сделали?

– Ну, протереть пыль, пол. Если это делать не каждый день, то вид не свежий… Серафима Валентиновна любила, когда все блестит. И я с ней согласна.

– А сегодня был беспорядок?

– Нет, но я все равно прошлась и по мебели с полиролем, и по полу, там, где плитка, влажной тряпкой. А потом вхожу в спальню… Я ее не сразу заметила… – Света задергала бровями, вот-вот опять заплачет, – а она лежит…

– Значит, когда вы пошли в спальню, на кухне уже был порядок?

Света кивнула и опять упала головой на стол.

Митя и Горный переглянулись. Понятно, почему допрос идет так долго. Если каждые две минуты истерика… Следователь спокойно ждал.

На кухню заглянул парень в джинсах:

– Тело увозят, ты не возражаешь?

Следователь мотнул головой, и парень исчез. Вскоре Света опять успокоилась и разулыбалась. Девушка с причудами. Это и по одежде видно: поверх джинсов на ней была оранжевая хламида с геометрическим узором. Пальцы в серебряных кольцах, на каждом запястье по связке браслетов, тоже серебряных и с брелоками.

– Вы спрашивайте, спрашивайте…

– Ты у Арциевой давно трудишься? – решился задать вопрос Горный. Вообще-то не положено мешать следствию, а в делах с трупом главный – это следователь. Но Горный знал о хозяйке мини-пекарни чуть больше, чем сотрудник прокуратуры с артистической внешностью.

– Четыре года. А до того работала у голландца. Он банкир. У него жена русская. Он потом в Голландию уехал, а меня Арциевой порекомендовали…

– Кто?

– Да жена голландца и порекомендовала. Вот повезло бабе! Такой фактурный мужик, зубы, седина, загар…

– А тут четыре года? Без перерывов?

– В отпуск езжу.

– Кто же тогда все драит? – сунулся со следующим вопросом Митя.

– Обычно мы вместе! – гордо ответила девушка.

– В отпуск вместе? – слегка оторопел следователь.

– Ну да, она уезжает, и я тоже могу куда-нибудь смотаться. Она обычно заранее предупреждала, если собиралась уехать…

– А гости к ней ходили?

– Конечно, ходили. Не то чтобы каждый день, но на некоторые праздники она большой сбор устраивала. Во фраках приходили, с манишками.

– А между праздниками? Друзья, подруги? Она одиноко жила?

Света прыснула в кулак, звякнув браслетками.

– Ну, ты спросил! Ты ее видел?

– Здесь кто-то, кроме нее, жил? Ключи у кого были?

– У меня. И у мужика ее. Его Леля зовут…

Горный вытащил из кармана фотографию, точнее, предвыборную листовку Дагаева.

– Этот?

– Да! – Света схватила листок и разулыбалась. – Ой, он, оказывается, депутат!

Светочкина неосведомленность не казалась наигранной. Политиков городского уровня знают в лицо лишь крайне политизированные граждане. Домработница Арциевой в политические игры не играла. Значит, Лечу Абдуллаевича в обиходе именовали Лелей. Очень трогательно. Горный отобрал у девушки листовку.

– Еще у кого-нибудь ключи есть?

– У сына, наверное… Я не знаю… Кажется, у бухгалтера ее… А вообще я не интересовалась…

– Адрес сына знаешь?

– Он за границей работает. В Швеции, по-моему… Адрес не знаю…

Теперь Света совсем успокоилась. Вообще, она рыдала вовсе не потому, что жалела хозяйку, а больше от жалости к себе. И конечно, от страха. Нормальный человек, наткнувшись на труп, пугается, а если это труп хорошо знакомого человека, в голову совершенно непрошено лезут дурные мысли о бренности бытия. Еще Свете было жаль терять хорошее место, причем она оставалась без рекомендаций.

– Покажите ваши ключи, – опять вмешался в разговор человек из прокуратуры.

Света послушно достала из кармана хламиды набор ключей на кольце с маленьким фонариком и пластиковый квадратик – ключ от парадной. Два вполне обыкновенных ключа, от финских замков, и один от хваленого «Цербера». Мадам Арциева хоть и поставила мощную, замаскированную под дуб дверь, но защитными системами не увлекалась. Сигнализации в квартире не было. «Харатьян» из Петроградской прокуратуры спрятал связку в карман.

– Значит так, ваши адрес и телефон записаны, придется потом прийти к нам. Ключи я изымаю. Вас сейчас отвезут домой.

Девушка не возражала.

Потихоньку все стали расходиться. Осмотр места преступления завершен. Следователь еще раз перелистал найденные в квартире убитой предпринимательницы документы и записные книжки. Это все он посмотрит завтра. Сейчас пора домой, спать. Работать надо в рабочее время. Он пошел в прихожую одеваться, там его и догнал Горный.

– Слушай, можно мы тут еще поболтаемся? Потом все запрем и ключи тебе закинем.

Следователь прокуратуры, которого звали Леша и которого все равно хотелось называть Димой (уж больно походил на Харатьяна), любезно разрешил смежникам поработать в квартире потерпевшей. Это было в его интересах – дополнительная рабочая сила не помешает.

Рубоповцы сидели на «орбитальной» кухне, пили кофе покойной и крутили версии. Если бы в процессе участвовали не два человека, а побольше, это можно было бы назвать «мозговым штурмом»: в общую кучу сваливаются все самые бредовые и самые обыденные идеи, а потом вокруг них выстраивается картина мира – мира, где подсыпали яд в тесто, лепили бомбы к машинам телезвезд, убивали холеных предпринимательниц и нападали из-за угла на сотрудников РУБОПа и журналистов информационных агентств. В импортных детективных фильмах полицейские чертят сложные схемы на вывешенных на стене больших листах, туда же подклеивают фотографии. Получается очень наглядно и кинематографично. Наверное, у зарубежных служителей Фемиды нет проблем с канцтоварами. На самом деле чертить и рисовать можно на чем угодно. Сунков и Горный безжалостно выдирали листки из Митиного блокнота. Схемы получались какие-то кривобокие: много событий, мало очевидцев и что-нибудь все время выпадает из общего ряда.

С консьержем-охранником, безотлучно караулившим элитный дом на улице Ленина, Горный переговорил еще до приезда коллеги. Тот, как и следовало ожидать, ничего не видел и ничего не слышал. Он даже не мог сказать, когда и с кем Арциева вернулась домой: мол, у всех жильцов магнитные ключи, и, когда дверь открывают таким ключом, он из своей будки не выглядывает. Многим обитателям не нравится повышенное внимание к их личной жизни. Получалось, что Арциева могла сама привести убийцу или убийца мог воспользоваться собственным ключом.

Соседи, которых опросили территориалы, тоже ничего не видели и не слышали. Единственное, что установлено достоверно: взлома не было. Преступнику открыли дверь, или у него были ключи, или он их где-то раздобыл.

Квадратики и стрелки на листках из блокнота обозначали связи, контакты и интересы разных людей. Самое бредовое предположение – шесть происшествий: яд в мини-пекарне, нападение на Кадмиева, смерть Айдарова, убийство Арциевой, взрыв в автомобиле Зориной и попытка наезда на улице Чапыгина – никак и ничем не связаны.

Злые террористы устроили демонстрацию силы – это одно. На Кадмиева напал обезумевший от гонений кавказец. Айдарова зарезала шайка уличной шпаны. Арциеву убили бандиты за долги или ревнивый любовник за измену. Бомбу Зориной подсунули медицинские дельцы, испугавшиеся разоблачения. А за рулем темной иномарки сидел пьяный или накурившийся травки представитель «золотой молодежи», он принял журналистов за стайку голубей и не притормозил.

Все возможно в подлунном мире, но работа сыщика основана на предположении, что случайных совпадений практически не бывает. Так что листок номер один был отброшен за ненадобностью. Разрозненными преступлениями занимаются территориалы и прокуратура. Задача Горного и Сункова – найти систему, организацию.

Однако версия о том, что банда чеченских террористов после очередной акции подчищала концы, резала, стреляла и взрывала, тоже не проходила.

– Самое простое – списать все на диверсионную группу. Бродят по городу неведомые люди и творят черте что. Но меня настораживает их неровная работа. Вот, смотри. – Горный схватил еще листок, энергично нарисовал шесть квадратиков с шестью неизвестными. – Дельце с ядом они провернули чисто, хорошо сработали. Цианид качественный, время рассчитали точно. Единственный прокол – запись голоса, которую сделали в «Интерпосте». Но это не улика. Далее. Пластит в машине Зориной. Пластит – штука хорошая и надежная, профессиональная. Но его было явно мало и пришпандорили неловко. Никто не пострадал. Легкая рана Барановича не в счет. То есть явный провал. Потом режут Айдарова – хорошо, надежно. И подвальчик выбрали с секретом. Там склад каких-то труб. То, что тело нашли почти мгновенно, дело случая. За этими трубами хозяева приезжают раз в год по обещанию, не идет товар. Неожиданно нашелся желающий, вот тело так скоро и обнаружилось. Чистая работа. С Женей не так чисто, но это можно списать на то, что он человек подготовленный. И Арциеву убили толково: ключи, запас времени и прочее. А вот машина в темном переулке – дилетантская работа. Фуфло полное. Хотели раздавить и не сумели. Не похоже на работу профессионалов. Грязно сделано, непредусмотрительно! Покушения на Зорину выпадают из общего ряда. Чтоб террорист не мог пристроить взрывчатку, да еще качественную!

Митя вскочил и забегал по кухне.

– Во-первых, я забыл тебе сказать, что этот журналист, Маневич, служил в десанте, так что человек он, в сущности, подготовленный. А во-вторых, и профессионалы срываются. Может, пластит у них появился недавно. Тут другое важно. Все крутится вокруг Дагаева. Смотри, мини-пекарня принадлежит любовнице Дагаева, Зорина была свидетелем смерти брата Дагаева, Женька и журналист что-то такое увидели или могли увидеть на квартире Арциевой. Понимаешь? Везде он!

Митя выкрикнул последнюю фразу, снова сел на стул и скрестил на груди руки, всем своим видом иллюстрируя знаменитую жегловскую фразу – «Я сказал!».

– Кто ищет, тот всегда находит. Предположим, он решил убрать Зорину как свидетеля смерти брата. Или, возможно, он считает ее причастной. Этакая кровная месть. Вендетта. Но при чем тут его подружка из пекарни?

– Ты же сам сказал. Он ее бросить хотел!

– Уже бросил.

– Не факт, что она об этом знала.

– Все равно бросить и пристрелить – это, брат, разные вещи. И зачем ему устраивать террористическую акцию в булочной своей ненаглядной, пусть даже бывшей?

– А может, Арциева…

– Скажи еще, что его брата как раз она и заказала!

Сунков промолчал и залпом выпил третью чашку кофе.

– Черт, впечатление, что кислоты хлебнул. Жрать охота до чертиков. Может, покопаемся в холодильнике?

Сказано – сделано. Часть дивного жаркого, очевидно приготовленного накануне домработницей Светой, была уничтожена в одно мгновение. Оперативников не смущали мысли о покойной, и они не тревожились о сохранности вещественных доказательств.

Утолив голод, Горный и Сунков вернулись к лежавшим на столе листочкам. Митя опять азартно сверкал голубыми глазами.

– Посмотри вот сюда. Очень странная связка Айдаров – Туманов. Из кафе журналист звонил в пресс-центр, скорее всего Туманову. Рассказал, где он и что он. И если убийца не вел его от редакции, значит…

– Его навел Туманов… – подхватил незаконченную фразу Горный. – Думаешь, Туманов тоже связан с Дагаевым? Интересно, как? Туманов, конечно, человек мутный, но… в нашей схеме он тоже лишняя фигура. Получается, он подводит Айдарова к Бойко, то есть внедряет его в это дело, а потом приканчивает? Не стыкуется. И главное – зачем?

– Предположим, Туманов связан с чеченцами…

– Он же армянин.

Митя кхекнул, подражая красноармейцу Сухову:

– Восток – дело тонкое!

– Все равно вместе получается ерунда – надо вычеркивать из схемы либо Зорину, либо Арциеву. А чтобы вписать в схему Туманова, нужен материал. Пока у нас только факт звонка и личное неприязненное отношение к достойному сотруднику пресс-центра. – Горный побарабанил пальцами по столу. – Больше всего меня беспокоит яд в пекарне. Глупость какая-то…

– А кто сказал, что все это устроил умный человек? Может, мы ищем логику там, где ее быть не может!

– Дагаев не дурак, далеко не дурак… Поверь мне… – Горный оглянулся и принялся рассматривать кухонно-орбитальное оборудование. – Пора собираться. Посуду мыть будем?

– В этой штуке? Ну, ты эстет… Я такие только в рекламе видел.

– Давай попробуем. Проверим соображаловку…

Посудомоечная машина устроена несколько проще, чем компьютер, и рубоповцы разобрались с кнопками довольно легко.

– Две тарелки быстрее руками вымыть, – пробормотал Митя, когда серебристый автомат замигал зелеными лампочками.

– Ничего, зато прошли тест на сообразительность.

– Слушай, – вдруг оживился Митя, – если уж речь пошла о сообразительности… Что если мы заизолируем Дагаева? Пусть народный избранник подергается.

– Как это – заизолируем?

– Ну, договоримся с прокуратурой, чтобы Дагаева не вызывали, и сами к нему ни ногой. Если он причастен – непременно занервничает… Ну, посуди: убили близкую ему женщину, а его никто не тревожит. Тишина. Он сам проявится, вот увидишь.

– А сами сядем, как старики у синего моря, и будем ждать золотую рыбку? – Горный пожал плечами. – Очень прогрессивная позиция!

– Почему ждать? Дел по горло. Можно Тумановым заняться. Прокачать приятеля Зориной, этого самого Давыдова. Он наверняка связан с Дагаевым.

– А Зориной ты веришь за ее прекрасные глаза? Твоя любовь к ним тебя погубит.

Сунков, питавший нежные чувства ко всем красивым женщинам вообще и к Лизавете в частности, никогда не обижался на справедливые замечания.

– Верю или не верю, не в этом дело. Но историю с исчезновением из «Астории» ее лондонского поклонника надо проверить.

– А Бойко я так и доложу: мол, мы вплотную занимаемся нашим рубоповским пресс-центром только потому, что туда заглядывают журналисты, и следим за дружками наших телеведущих, потому как Сунков ревнует.

– Можно подумать, первый раз будешь лапшу на начальственные уши вешать!

– Все, хватит. – Горный встал. – У нас уже предрассветный бред. Пора отсюда выбираться, или надо подождать, пока эта дура прекратит урчать? – Он покосился в сторону посудомоечного модуля.

– Думаю, сама выключится! – легкомысленно ответил Сунков. Он скомкал и сунул в карман лежавшие на столе бумажки. – Ладно, пошли. Опечатывать будем?

Никаких особых печатей у них не было, это привилегия прокуратуры, но всегда можно прилепить что-нибудь печатеобразное.

– Завтра повесят. – Рубоповцы по опыту знали, что печати, так же как и замки, вешают от честных людей. Если кто-то захочет проникнуть в квартиру убитой, то бумажки с фиолетовыми оттисками его не остановят. А если этот «кто-то» человек бывалый, то и целостность оттисков не пострадает.

– Тогда пошли.

Когда они были уже в дверях, раздался телефонный звонок. Оперативники переглянулись. Звонок был междугородний и настойчивый, даже требовательный, надрывный.

– Может, подойти? – спросил Митя.

– И басом сообщить, что Серафима Валентиновна в ванной?

– Зато выйдем на какой-нибудь контакт Арциевой.

– Ага, на поставщика дрожжей. Не дури.

Телефон замолк, но через минуту снова взорвался прерывистой трелью, на этот раз не такой долгой. Рубоповцы дослушали ее до конца и лишь потом стали медленно спускаться по ступенькам.

МИНУТА ГОД БЕРЕЖЕТ

Леча Абдуллаевич Дагаев пил редко. Не из религиозных соображений. Он никогда не был чересчур религиозным человеком. Именно за отсутствие истовости брат его и недолюбливал. Леча Абдуллаевич не пил потому, что не чувствовал в этом необходимости. Питие есть веселие или печаль. Но ни смеяться, ни лить слезы над рюмкой он не умел.

Леча Абдуллаевич вообще считал, что мужчина не имеет права выпускать чувства из сердца. В этом они с братом сходились.

Пил по обязанности, на приемах или в гостях, чисто символически. Одну-две рюмки. Или во время важного разговора с глазу на глаз, когда надо было развязать язык собеседнику. Еще он позволял себе бокал виски с содовой, когда надо было собраться с мыслями.

При этом Леча Абдуллаевич никогда не критиковал пьяниц, спокойно воспринимал слюнявые откровения любителей поддать, умел даже притворяться чуточку хмельным, чтобы не выпадать из коллектива, чтобы не считали, что он «либо к нам засланный, либо от нас».

Воздержанность и терпимость очень способствовали его продвижению по служебной, научной и политической лестнице. Его считали своим и убежденные трезвенники, и отчаянные любители застолья.

Но сейчас Дагаев решил выпить.

В резном хрустальном стакане звякали ледяные шарики. По гостиной струился аромат выдержанного шотландского виски. Леча Абдуллаевич, спокойный и сосредоточенный, сидел в обтянутом белым мехом кресле. Он, как обычно, сменил пиджак на бархатную домашнюю тужурку, но остался в костюмных брюках, рубашке и галстуке. Всегда быть в форме – его жизненное кредо.

Он искренне не понимал богачей, построивших роскошные виллы, забивших шкафы одеждой от Версаче, но предпочитающих на отдыхе носить растянутые на коленках спортивные штаны: мол, в другой одежде они чувствуют себя несвободно.

Один такой философ вложил сто тысяч долларов в предвыборную кампанию кандидата в депутаты Дагаева. Спонсор принимал начинающего политика на втором этаже собственного коттеджа в Коломягах. Над проектом внешней и внутренней отделки кирпичного дома поработал толковый архитектор. Все было сделано безупречно: стиль, цвет, свет. Но огромный дом выглядел нежилым. Коммерсант обитал в пятнадцатиметровой комнате, которую обставил на свой вкус – продавленный диван с дырой от раскаленной сковороды, обшарпанный стол, накрытый газетой, на полу пустые бутылки. И всюду пыль.

– Давай здесь посидим, – предложил коммерсант, бухнувшись на засаленное покрывало. – Я сюда даже уборщицу не пускаю, здесь все мое. Только тут и могу отдохнуть. Этот евростандарт просто давит на психику!..

Собственную квартиру Леча Абдуллаевич считал очень уютной. В спальне ничего лишнего, только широкая кровать, тумбочка с книгами да зеркала в дверцах встроенного шкафа. В гостиной тоже никаких излишеств – дубовые стеллажи с книгами, телевизором и прочей аппаратурой, угловой открытый бар, широкие устойчивые кресла и диван. А чтобы скрыть основательность и добротность, повсюду белый мех – им обита мягкая мебель, на стене шкура белого медведя, на полу белый палас с пушистым ворсом. Три раза в неделю приходящая домработница драила ковер и диван пылесосом «Филипс», попутно проклиная буржуйские прихоти – хозяин требовал, чтобы комната была не просто белой, а безупречно белой.

Леча Абдуллаевич потушил сигарету в хрустальной, из того же набора, что и стакан, пепельнице. Сегодня он курил больше, чем обычно. Ничего удивительного. Даже энергичному, знающему, чего он хочет, человеку трудно в пятьдесят лет сменить судьбу. Отказаться от карьеры, связей, комфортабельной квартиры, налаженного быта, отказаться только потому, что так велит обычай. Обычай не оставлять без отмщения преступления против твоей семьи, твоего рода, твоей крови. Впрочем, Леча Абдуллаевич Дагаев уже сделал выбор. И третья пачка сигарет и два бокала виски не были связаны с тем, что он вдруг усомнился в правильности принятого им решения.

Просто операция вошла в завершающую фазу. Теперь следовало быть особенно внимательным и предусмотрительным. Помешать могла любая мелочь. Именно о мелочах Дагаев и размышлял, потягивая виски и прикуривая одну сигарету от другой.

Пустяк номер раз. Девица, которая должна была стать его алиби, вдруг устроила переполох, напугала студентов и преподавателя его маленькой частной школы.

Она сама призналась в том, что нарушила приказ. Едва Дагаев переступил порог, бросилась ему навстречу и принялась рассказывать, что ей было невыносимо скучно, Алексей ушел, а тут зазвонил телефон, и она рискнула подняться наверх. Обитатели мансарды ей очень понравились.

– Какие ребята классные! Видно, что мастера своего дела! Ты не сердишься? – Рита старалась сделать виноватое лицо, но безуспешно. Она аж пританцовывала от азарта. И ее качало. Леча Абдуллаевич втянул носом воздух – пахнуло можжевельником и спиртом. Она выпила, и немало. Пьяные женщины для депутата не существовали.

– Ступай спать.

Рита надула губки и ушла.

Естественно, Леча Абдуллаевич Дагаев проверил, насколько откровенна была кающаяся сожительница. Поднялся наверх. Его подопечные уже спали. Дагаев тронул за плечо старшего. Стив проснулся мгновенно, встал и вышел на кухоньку. Как человек, более других посвященный в секретные планы, он кипел от возмущения. И это бросалось в глаза, хотя Стив не кричал и не жестикулировал, только больше обычного путался в спряжениях и падежах.

– Она пришел несанкционированный. Она знал, чем ми здесь заньяться, это не корреспондьирует с правила. Это опасно.

– Да, но ты же знаешь – мы сворачиваемся. За два-три дня она не проболтается.

– Все равно. Она знает. Она меня видел. Она бил подслушивающий. Она глядел тоже. Я ей не довериваю.

Стив был прав на сто процентов, и Леча Абдуллаевич успокоил его как умел.

– Разберемся. «Хвостов» не оставим.

Стив прекрасно понял, что это означает. Правда, задал короткий уточняющий вопрос:

– Алексей?

– Тут можешь не переживать. Он тоже уходит.

Пустяк номер два, который беспокоил Лечу Абдуллаевича гораздо сильнее, – это то, что молчал Цюрих. Дагаев уже несколько раз пытался спровоцировать этот звонок – никаких результатов. Телефон молчал. А у него в распоряжении всего три дня. Дольше он не сможет водить за нос попечителей школы.

Еще осенью совет решил, что школу следует перевести в другой город, а еще лучше в другую страну. Об этом ему сообщил Лема. Старший брат Дагаева как раз и занимался перебазированием школы. Основные группы и оборудование благополучно поменяли «прописку», осталось сделать немногое. Но тут раздались выстрелы в лондонском пабе. И Дагаев-младший решил отомстить, а значит, круто изменить свою жизнь. Он убедил совет, что должен стать преемником Лемы, убедил всех, что еще несколько групп подберет сам, обеспечит им начальную подготовку и сам же вывезет из страны.

Три месяца ушло на разведку, на то, чтобы выяснить имя того, кто заплатил убийцам. Еще три месяца – на подготовку. Операция началась три дня назад и должна занять максимум неделю. Иначе с трудом выстроенный карточный домик рассыплется.

Пустяк номер три – дневной визит рубоповца. Вспоминая его, Леча Абдуллаевич убеждался, что линию поведения выстроил правильно. Убедительно возмущался, убедительно оправдывался. Даже если завтра, узнав об очередном покойнике, оперативник опять заявится с вопросами, предъявить Дагаеву что-нибудь конкретное он не сможет.

Пустяк номер четыре – билеты и паспорта для тех, кто уезжает. В принципе, почти все уже готово, паспорта имеются, выделены деньги, определен маршрут – они полетят через Прагу. Но совет требует назвать точную дату отправки. А как раз этого Дагаев и не может сделать, пока нет звонка из Цюриха.

В том, что билеты будут тогда, когда нужно, и столько, сколько нужно, он ни секунды не сомневался, не зря он прикармливал начальственную даму в «Пулково-2». Но вот назвать конкретный день… Леча Абдуллаевич обещал определиться до завтра. А Цюрих молчит… Хотя в данном случае по законам Божеским и человеческим не позвонить и не приехать нельзя ни в коем случае.

Депутат медленно встал и, зажав в правой руке стакан, принялся расхаживать по мягкому ковру. Узкие лакированные ботинки тонули в длинном белоснежном ворсе паласа. Леча Абдуллаевич дома переобувался, но не в плебейские тапочки, а в настоящие английские домашние туфли, которые отличались от обычных уличных только более тонкой подошвой. Когда раздался долгожданный телефонный звонок, депутат вздрогнул так, что расплескал виски, хотя стакан был почти пуст. На девственной белизне ковра появилось коричневатое пятно, маленькое, круглое, с двумя острыми выступами, похожее на голову чертика. Леча Абдуллаевич досадливо покосился на дело рук своих, потом поставил стакан, быстро растер себе уши, посмотрел на свое отражение в зеркале и пошел к телефону. Надо ответить тихим голосом глубоко опечаленного человека:

– Алло?

Звонили из Цюриха. Депутат Дагаев облегченно вздохнул. Через три дня он будет уже далеко.

ТАМ, В КРАЮ ДАЛЕКОМ, ЧУЖАЯ ТЫ МНЕ НЕ НУЖНА

Нет ничего противнее неубранной после ужина с коньяком кухни, особенно если ужинали люди курящие. Пепельницы забиты до отказа, в тарелках застыл майонез от салата, в фруктовой вазе лежат конфетные фантики. По краям блюдец – гроздья виноградных косточек. Входишь, и сразу руки опускаются. Утро проникло в окна квартиры на Надеждинской, когда Лизавета мыла посуду, мыла, чтобы потом спокойно лечь спать.

Гости ушли только после четырех утра. Больно занимательным оказался разговор. Пока Савва и Саша Маневич навещали магазин «Двадцать четыре часа», Лизавета, решив больше не мучить гостей бутербродами, на скорую руку приготовила салат из крабов и еще один бабушкин фирменный салат – из творога с укропом.

Под салаты и коньяк очень хорошо ругать начальство, доказывать собственную правоту, искать ответы на незаданные вопросы и исповедоваться на заданную тему.

Начали они с разоблачений. Потом зазвучали исповедальные нотки, затем героические, но верх одержало свойственное каждому хорошему журналисту любопытство.

Савва забыл о разбитой руке, а Маневич перестал через каждые три фразы вспоминать, что это он всех спас и что он никогда не думал, будто помянет с благодарностью армейских отцов-командиров, которые гоняли и драли его, как сидорову козу, но зато научили падать, прыгать, видеть спиной и вообще действовать решительно.

Под конец все только и делали, что строили всевозможные предположения. Рассуждали, кто и зачем вдруг поставил перед собой цель их погубить, но придумать толком ничего не могли.

Под подозрением по-прежнему были лекарственные бароны – Савва считал, что заверениям их шефа Ковача верить нельзя. Рассматривалась кандидатура депутата Дагаева – вдруг он решил рассчитаться за гибель брата? Версия особенно нравилась Маневичу, но Лизавета возражала: с какой стати депутат проснулся через полгода после убийства? К тому же Зорина была почти убеждена в том, что Сергей не причастен к убийству Лемы Дагаева. Савва ругал Лизавету конформисткой и глупой влюбленной бабой. Но когда «влюбленная баба» спросила, какое отношение к дагаевскому брату, Лондону и ее роману с компьютерщиком имеют журналист Айдаров, оперативник Кадмиев, а также хозяйка булочной госпожа Арциева, скептик вынужден был заткнуться.

Не придумав ничего удовлетворительного, они начали строить дальнейшие планы. Маневич пообещал пустить в ход свои связи в ФСБ. Савва решил порыскать по Мариинскому дворцу. Из солидарности с отстраненной от эфира Лизаветой оба решили немножко поитальянить, то есть побегать от выездов на съемки без объявления официальной забастовки.

Сначала Савва с Маневичем хотели устроить самую настоящую стачку – с уведомлением о причинах и сроках, – но потом отвергли эту идею как неконструктивную. Борюсик, Ярослав и прочие телевизионные руководители прорвались в вожделенные номенклатурные списки еще при прежнем режиме, когда любая коллективная и оформленная акция протеста расценивалась как предвестник конца света. И реагировали на коллективные требования совершенно неадекватно: начинали дергаться, суетиться, интриговать, словом, делать все, кроме удовлетворения зачастую весьма скромных претензий протестующих.

Последний раз сотрудники «Петербургских новостей» смогли убедиться в этом, когда им снова поменяли время выхода в эфир. Вообще-то это делалось с завидной периодичностью каждые полгода. И всякий раз народ бурлил и шумел, в три тысячи пятьсот сорок первый раз и монтажеры, и комментаторы, и администраторы на разные лады перетолмачивали азбучную истину.

Телевизионный букварь начинается с телевизионного же «Мама мыла раму»: время выхода «Новостей» священно и незыблемо. Зрителей годами приучают в определенное время включать телевизор, дабы они могли узнать, что творится в городе, в природе и на белом свете. Именно в этот час в каждом должен просыпаться инстинкт, который физиологи называют «Что такое?». Передвижение «Новостей» по сетке карается так же строго, как нападение на кошку в Древнем Египте, причем наказывает верховный телевизионный бог – рейтинг.

Трудно поверить, что телевизионные начальники, пришедшие на студию осветителями и разнорабочими, умудрились пропустить первую главу букваря. Однако «Новости» гоняли по эфиру так, словно их где-то украли и теперь не знают, как лучше припрятать.

Рядовые «новостийных» будней наконец не выдержали и написали коллективную петицию. Просили не трогать прежнее время выхода программы. Руководство, натолкнувшись на сопротивление, принялось бороться с ним изощренно и последовательно. Кого-то подкупили повышением зарплаты, кого-то – новой должностью, кого-то запугали – пенсией, сокращением, переводом на рутинную работу архивариуса. В общем, бунт был подавлен, причем дорогой ценой. Куда проще было бы выполнить вполне разумную просьбу.

Тут, видимо, работают мистические силы. Наверное, звезды приказывают каждые шесть месяцев менять расположение в программе передач именно «Петербургских новостей». Или же все телевизионное начальство поголовно страдает редкой болезнью, именуемой мнимой памятью, и воображает себя чем-то вроде коллективного рабовладельца, который готов искалечить дорогостоящую рабочую силу, но не позволит существу, купленному за деньги, учить хозяина жизни.

Открытый бунт повергал руководство в панику, а потому Савва и Маневич решили бунтовать на итальянский манер, только вместо сидячей забастовки у них будет «неснимучая». «Пусть повертятся без лучших репортеров!» – сказал на прощание Саша. В этот раз он в порядке исключения причислил к лику лучших не только себя, но и Савву. Перед лицом внешнего врага бойцы позабыли о распрях.

Лизавета тщательно сполоснула хрустальные стопочки и поставила их на решетку. По правилам, установленным бабушкой раз и навсегда, настоящий фарфор и настоящий хрусталь следовало вытирать льняным полотенцем, но после трех ночи Лизавета предпочитала забывать о некоторых незыблемых правилах. В конце концов, когда хочется спать, можно и не быть святее Папы Римского.

Масон, разбуженный шумом воды, жалобно мяукал: снова просил еды. И это при том, что помимо положенной ему порции каши он получил горсть «Китти-кэта» и обрезки от ветчины. Все-таки трудно жить, когда у тебя совсем нет центра сытости. А его, как известно, у кошек нет.

Но сколько таких, без центра сытости, топчет эту землю, причем не четырьмя лапами, а двумя ногами. По сравнению с ними Масон – ангел во плоти. Ведет себя вполне прилично, не убивает себе подобных, не грабит, не насильничает и практически не ворует. Только если забудут убрать «Вискас», так это не воровство, а провокация.

Кот крутился, выгнув спину, терся о Лизаветины ноги и заранее благодарно мурлыкал. Ее сердце дрогнуло, он получил еще немного аппетитных звездочек и замер у миски. А Лизавета ушла в ванную, медленно расстегнула пуговицы розового в бежевую клетку пушистого жакета в стиле «Шанель» и замерла, уставившись в зеркало. Она разглядывала собственное отражение, которое вдруг на мгновение показалось ей лицом совершенно незнакомого человека: упрямый разлет почти черных, с едва заметной рыжинкой бровей, золотистые глаза, тяжелые рыжие локоны. Бабушка, которая умела различать цвета, называла ее волосы бронзовыми. Сейчас большинство уверено, что бронзовый – это темно-зеленый.

Лизавета вдруг вспомнила, как сегодня по пути в кофейню встретила Сашу Байкова, свою несостоявшуюся любовь. Сильный, рассудительный, веселый, он несколько раз вытягивал ее из совершенно безумных авантюр, а потом долго ругал за неистребимую страсть впутываться в дурацкие истории. Саша утверждал, что Лизавету тянет на приключения, словно кошку на валерьянку.

После его выговоров Лизавета чувствовала себя виноватой и бросалась объяснять, что никуда не впутывается – это выходит само собой. Она не делает ничего особенного или, в крайнем случае, делает то, что считает правильным в предлагаемых обстоятельствах. А других обстоятельств ей никто не предлагает.

«Ты не только меня, ты и себя обманываешь! – кричал в ответ оператор. – Ты искательница приключений, на свою и на мою голову!»

«Это не я, – возражала Лизавета, – это эпоха. Эпоха в нашей стране такая, эпоха перемен!»

«Постарайся не впутаться в историю с перестрелками и погонями. Англия – страна тихая, и твои отговорки на меня не подействуют!» – так напутствовал ее Саша Байков в аэропорту Шереметьево, когда их группа улетала из Москвы.

Встречал он ее в Пулково пять недель спустя – с цветами. Лизавета тоже была с букетом, огромным букетом махровых роз, которых насчитывалось ровно тридцать три штуки.

Байков сразу понял, что она опять впуталась в историю, но вопросов задавать не стал. Они не ссорились, не выясняли отношений и почти перестали встречаться.

Лизавете было обидно, что он считает ее авантюристкой со склонностью к рецидиву. Вот и сегодня Саша Байков спросил, что с ней случилось опять, причем с такой интонацией, словно она где-то подцепила синдром Кройцфельда, или в просторечии, коровье бешенство.

– Машину мою грохнули, ты не слышал? – Лизавета старалась говорить беззаботно.

– Слышал… Помощь не нужна? – Он предлагал помощь тоном доктора, давшего клятву Гиппократа и теперь вынужденного лечить маньяка, который совершенно сознательно кушает опасные микробы, бактерии, вирусы и преоны.

– Вроде нет…

На том и разошлись. Лизавета опять почувствовала себя виноватой. Но разве это вина, что она не сумела стать такой, какой хотел ее видеть добрый и рассудительный, мужественный и снисходительный Саша? Она была взрывной, а не медлительной, упрямой, а не податливой, и еще она все время попадала в истории. Бог свидетель – не нарочно!

Лизавета облизнула губы и растрепала волосы – что-то уж слишком она увлеклась самокопанием – занятие вполне бессмысленное в любое время суток, а в пять утра особенно. Взяла с полочки тюбик с жидким мылом и принялась смывать грим. Делать это следует тщательно и аккуратно. Очень полезная процедура – моментально забываешь обо всех горестях.

Резкий звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Лизавета чертыхнулась: кого это принесла нелегкая?

– Сейчас! – Лизавета наспех заколола волосы и накинула халат. Потом подошла к двери, тронула замок и испугалась. Пять утра. А может быть, вернулся кто-то из ребят?

Маневич живет совсем рядом, минут пятнадцать ходу, а Савве ехать домой на метро. Он, наверное, вспомнил, что у него нет денег на такси. Лизавета перевела взгляд на часы. Странно, ребята ушли больше часа назад, так что это вряд ли забывчивый Савва. Странно и страшно, как четыре дня назад в «Астории», как недавно в студии. Нет, еще страшнее. Ведь возле ее парадной не сидит милиционер, как на телевидении, а теперь Лизавета знает, что опасность, которую она почувствовала в гостинице, – это не бред оскорбленного женского самолюбия и не игра больного воображения. Уже был взорванный автомобиль, уже убили Кирилла Айдарова, совсем недавно кто-то пытался сбить ее машиной. И зачем она откликнулась на звонок? Лучше бы сидела тихонько в ванной. Впрочем, тоже глупо – дверь небронированная, свет горит.

– Кто там? – Лизавета поплотнее запахнула халат.

– Сергей.

Он мог бы и не называть имя. Лизавета, прекрасно отличавшая по голосу даже полузнакомых людей, не могла не узнать этот глуховатый тенорок.

В классическом боевике запуганная неизвестными злодеями героиня распахнула бы двери и грушей повисла бы на шее освободителя, явившегося, будто ложка к обеду, спасти и наградить. Время давать финальные титры – даже глупые ежи в штате Айдахо поняли бы: Он явился, значит, Ей никто и ничто не угрожает.

Лизавета познакомилась с Сергеем Анатольевичем Давыдовым в полном соответствии с канонами жанрового кинематографа. И дальше все шло, как в слезливо-оптимистической мелодраме: встречи-расставания, ужины при свечах, рождественские огоньки в Будапеште. Потом, чтобы зритель не заскучал, подкинули немного ужастиков – взрывы, террористы. А теперь дело идет к счастливому финалу. Только Лизавета почему-то не чувствовала его приближения.

– Ты, собственно, зачем явился? – спросила Лизавета под лязг открываемого ею замка.

Утренний гость не ответил. Он стоял на пороге квартиры и весело разглядывал хозяйку. Сергей, как обычно, был элегантен и беспечен. Куртка из рыжей наппы, песочного цвета джинсы, пушистые русые волосы, ласковые серые глаза. Он выглядел чужаком, чуть ли не инопланетянином на фоне грязно-коричневых лестничных стен, испещренных подростковым творчеством. Где наши российские домуправы находят эти неповторимые краски – грязно-коричневый, мертвенно-зеленый, поносно-бежевый?

– Привет! Я могу войти?

Лизавета сделала шаг в сторону.

– Почему ты не включала компьютер? Я завалил тебя посланиями, даже беспокоиться начал. Что это за сообщения о взорванной машине? – Сергей умел быть проникновенным. Его глаза обволакивали собеседника, казалось, он прошел полмира, чтобы сообщить именно тебе нечто жизненно важное. Но Лизавета знала цену таким взорам.

– Кто-то решил проверить, как работает пластит, а мою «Герду» сочли самым подходящим подопытным кроликом.

– Я жутко волновался… – Сергей попытался ее обнять, но Лизавета увернулась.

– Не сомневаюсь. – Она поправила пояс халата и пошла на кухню. Сергей, ничуть не обескураженный, двинулся следом.

– По моему, тебе надо смыть мыло. Это очень вредно, кожа может пересохнуть.

Он, оказывается, пришел, чтобы дать ей несколько советов по уходу за кожей. Консультант-универсал.

Из крана в ванной по-прежнему текла вода. Лизавета тщательно смыла грим, коснулась оставленного на крючке жакета – не надеть ли? Потом аккуратно повесила его на плечики. Перебьется Сергей Анатольевич, явившийся к трудящейся женщине в шестом часу утра.

Когда она вышла из ванной, Сергей уже сидел за компьютером. Лицо отрешенное, даже куртку не снял. Очаровательная бесцеремонность.

– Долго у тебя гости сидели… – Он поднял голову и оглядел прислонившуюся к дверному косяку Лизавету.

– Может, разденешься?

– Да, разумеется, – мгновенно откликнулся Сергей, но оторвался от мышки и экрана не сразу. Потом все же вышел в коридор и повторил: – Долго гости сидели…

– Значит, караулил у входа?

«Вполне в его стиле, – подумала Лизавета. – Только почему тогда задержался?»

– Ты выяснял отношения с Саввой и Сашей Маневичем?

Теперь она стояла рядом с Сергеем в узком коридоре.

– Разговор был. Деловой…

Ссора не получалась. Слишком ясными глазами смотрел на Лизавету Сергей Анатольевич Давыдов, слишком он был уверен в себе.

– У меня такое впечатление, что ты на меня обиделась.

Наглец! Лизавета чуть не задохнулась от возмущения. «Впечатление» у него.

– Ну что ты! Какие обиды. Я даже люблю шляться ночами по разным отелям, отлавливая мужчин. А еще люблю ужинать в номерах в одиночестве.

– Извини, я очень виноват! Но мне срочно надо было заняться одним важным делом. Я думал, ты получила мою записку… – Сергей деликатно коснулся локтя Лизаветы. Его взгляд стал нежным, а в глубине серых зрачков загорелись угольки. – Я виноват, я должен был проследить… Но ведь все обошлось! Все кончилось хорошо…

Очень трудно ругаться с человеком, который сразу и безоговорочно признает свою вину. Трудно, но возможно. Главное – не обращать внимания на психотерапевтические ухватки.

– Что обошлось? – Лизавета пыталась быть далекой и холодной, как Полярная звезда. Страшно мешал зеленый халат. Звезда в махровом купальном халате – в этом есть что-то сатирическое.

– Все обошлось, и теперь все пойдет просто превосходно. Я все уладил, так что… – Сергей достал из внутреннего кармана куртки плоскую коробочку. – Вот, смотри!

На синем бархате, украшенном золотым вензелем «Картье», сверкало тоненькое колечко с алмазиком и двумя крохотными изумрудами. Вкус у господина Давыдова был безупречным. От такого обручального кольца не отказалась бы и принцесса.

– По-моему, как раз для тебя. – Он вынул кольцо из бархатной коробочки. Лизавета немедленно спрятала руку за спину. – Ну что ты разыгрываешь Зою Космодемьянскую! – Жест у нее получился действительно партизанский.

– Нет, просто меня еще в детстве научили – никаких подарков от мужчин. Только цветы, книги или, в крайнем случае, маленький флакончик туалетной воды. – Лизавета нахально цитировала один из самых любимых своих романов. И слегка забылась – машина, которую Сергей подарил ей на Рождество, не вписывалась в строгий перечень достойных подарков.

Сергей Анатольевич Давыдов читал бессмертный роман Маргарет Митчелл, что есть своего рода достижение. Рядовые представители сильной половины человечества, как правило, застревали на первой сцене выбора бального наряда и свято верили, что оба тома заполнены спорами о преимуществах яблочно-зеленого платья перед алым. Сергей знал, что роман не об одежде, а о выживании.

– Цветы были, но завяли, я слишком долго ждал. И это не подарок, а фрагмент цепи, которая соединит нас на всю жизнь. Я же тебе говорил, что в этом году собираюсь жениться на рыжей ведущей телевизионных новостей.

Очень милый поворот.

– Не знаю, каковы планы всех рыжих ведущих новостей, но я замуж не собираюсь. По-моему, мы это уже обсуждали.

– Ты передумаешь. – Сергей придвинулся совсем близко, почти вплотную. Лизавета сделала шаг в сторону.

– Это вряд ли!

– Почему? Нет, ты скажи – почему? – Классический мужской вопрос. Его задает окончательно спившийся алкоголик, когда жена указывает ему на дверь, задает магнат шоу-бизнеса, когда раскрученная на его деньги подружка-певичка решает уйти к гитаристу, задают брокеры и грузчики, академики и краснодеревщики. Вопрос, на который нельзя ответить, не ранив мужское самолюбие. Странные существа мужчины. Бросают на произвол судьбы, исчезают без объяснений, сводят с ума молчанием, а потом, в удобное для себя время, здрасьте-пожалуйста – прошу под венец. А ведь Сергей еще из лучших. Что такому объяснишь?

– Не хочу! – Лизавета попыталась поднырнуть под его рукой. Сергей, предлагая руку и сердце, построил вокруг нее загончик из собственных рук. Вырваться не удалось.

– Это дело поправимое… Не сердись, милая. – Он улыбнулся и погладил ее по щеке.

Тоже типично мужской подход к решению любых проблем: все можно исправить, все можно склеить, главное – «Не сердись, милая». Лизавета чуть не заплакала. Как у них все просто.

– Послушай, когда ты исчез неизвестно куда и я черт знает сколько проторчала в «Астории», я потом три дня с ума сходила. А еще этот взрыв, затем… – Она махнула рукой. – Да Бог с ним… Ты действительно полагаешь, что можешь после всего этого появиться, как ясно солнышко, и все будет в порядке?

– А что, ты не получила мое второе послание?

– Какое?

– Я же отправил на твой рабочий адрес отмену! Когда понял, что должен уйти!

Лизавета оторопела от такой нахальной лжи.

– Ага, а потом еще оставил записку у портье!

– Какую записку? – Этот преуспевающий нахал с матримониальными намерениями прекрасно разыгрывал искреннее недоумение.

Лизавета все-таки вырвалась из кольца его сильных рук. Где же этот конверт с эмблемой «Астории»? Записка должна быть где-то здесь. Лизавета была бумажной скрягой. У нее до сих пор хранились записки, которые в школе писали ей одноклассники. Она берегла все письма, студенческие тетрадки и копии курсовых работ. И это письмо она наверняка куда-то сунула.

Лизавета добежала до гостиной, где стоял компьютер, переворошила сложенные неровной стопкой бумаги и газетные вырезки. Вот оно! «Тоскующий романтик и ужин…» Лизавета вернулась к Сергею.

– На, почитай!

Он взял конверт, небрежно достал тоненький листок. И, как пишут в дамских романах, переменился лицом:

– Черт, я совсем забыл про это… Не думал, что ты приедешь в «Асторию». Я же отправил отмену… Виноват, прости! – Его серые глаза заволокла грусть. – Прости!

– Хорошо, прощаю, но вопрос о замужестве снят!

– Почему?

– Ты не оригинален. На вопрос «почему?» я уже отвечала. Если хочешь подробности – изволь… – Лизавета откинула за спину опять рассыпавшиеся волосы. – Я не хочу иметь ничего общего с ненадежным человеком, с мужчиной, которому я не верю.

– Давай сядем… Это долгий разговор.

– Почему? Я уже все сказала. Ты человек неглупый, должен понять с первого раза. Честно говоря, я устала, вчера выдался тяжелый день, я не спала ночь, так что…

– Нет, я не понял, почему я должен уйти. Я тебя люблю и не собираюсь сдаваться. Именно сейчас, когда все наладилось… – Сергей скинул куртку прямо на пол и прошел на кухню. – Без чашки кофе и сигареты я не уйду!

Он уселся на диван, всем своим видом показывая, что обосновался здесь уверенно.

– Ладно, – Лизавета вздохнула, – я умираю от усталости, но если хочешь меня еще помучить, давай поговорим.

– Можем поспать, а поговорим потом. – Сергей лукаво ухмыльнулся, словно вспоминая что-то.

– Спать ты здесь не будешь! – Лизавета в тысячу первый раз за ночь включила электрочайник.

– Это мы еще посмотрим. – Сергей покопался в карманах просторных джинсов и бросил на стол свои неизменные «Davidoff».

Сцена казалась Лизавете мучительно знакомой. И это было странно, раньше они с Сергеем не выясняли отношения. Пока Лизавета вспоминала, он принялся выстукивать пальцами бравурный марш. И тут ее осенило. Это же комедия. Театр. «Укрощение строптивой». Сцена знакомства Катарины и Петруччо. «Я собираюсь спать в твоей постели!» – «В моей постели ты не будешь спать, поскольку односпальная кровать!» Вот они и до Шекспира в быту докатились.

Лизавета разозлилась еще сильнее. По какому праву он, словно хозяин, шагает по ее жизни? Захотелось орать и топать ногами. Но она сдержалась, кричащую женщину легко обозвать истеричкой и убедить в чем угодно.

Аккуратно, стараясь не делать резких движений, она поставила на стол две кофейные чашки, достала из шкафчика банку с «Нескафе Голд». Сергей называл растворимый кофе суррогатом для бедных. Но в данном конкретном случае она не собиралась идти у него на поводу. Зачем разводить в шестом часу утра церемонии с джезвами и кофемолкой, да еще для мужчины, которого хочешь как можно скорее выгнать? Рядом с чашками Лизавета поставила сахарницу, корзинку с печеньем, пепельницу и чайник.

– Я не знаю, сколько тебе кофе.

– Сыпь две, не ошибешься. Хорошо, что ты не нервничаешь. – Сергей протянул ей пачку своих сигарет. – Значит, мы можем поговорить спокойно.

Он достал свой пижонский золотой «Ронсон», дал Лизавете прикурить и начал пропаганду и агитацию по всем правилам психологической науки:

– Ты совершенно права, я виноват целиком и полностью. Как идиот, забыл про эту дурацкую записку, заставил тебя ждать. Но поверь, мне пришлось уезжать в страшной спешке.

– Я догадалась, тебя потом настойчиво разыскивали партнеры… – Лизавета кашлянула, – по бизнесу…

– Ты снимала трубку? Тогда понятно, как они на тебя вышли… Я страшно беспокоился и…

– И три дня молчал, как рыба. Это я тоже поняла.

– Я уже сказал, что был не прав. – Сергей закурил вторую сигарету подряд, что делал крайне редко. – Но я никак не мог связаться с тобой. Поверь!

Когда на тебя смотрят открыто и доверчиво, лучше соглашаться.

– Верю.

– Да не смотри ты на меня так!

– Я и не смотрю. – Лизавета поняла, что выбрала верную тактику. Самоуверенность слетела с Сергея Анатольевича Давыдова, как пух с перезревшего одуванчика.

– Лиз, – он называл ее на английский манер «Лиз» очень редко, чаще в шутку, а иногда в минуты особой откровенности и близости. Первый раз он пробормотал «Лиз», когда поцеловал ее на Пикадилли. А еще в Новый год, в Будапеште. Ранним утром, когда они вернулись с прогулки в гостиницу, Сергей подвел ее к окну, они долго смотрели на сонный, замерший после праздника город, на зеленоватые крыши домов, на притулившиеся возле тротуаров чистенькие автомобили, на обрывки серпантинных лент. «Мы будем очень счастливы, Лиз», – сказал тогда Сергей. Сколько их было, волшебных минут, за те семь месяцев, что они знакомы? – Лиз, – повторил Сергей; он хотел разбудить ее память, хотел воскресить счастливые миражи, – я знаю, ты имеешь право меня выгнать, ты права на сто процентов, я не имел права быть нечестным. Но я не врал! Я просто утаивал часть правды. Эта… эта бомба в твоей машине, она ведь из-за меня. И я виноват, что не уберег, что не подумал заранее… Мужчина должен уметь предвидеть, а я… – Сергей говорил так взволнованно, что Лизавета забыла о выбранной ею маске холодной учтивости. – Знаешь, мне однажды в жизни не повезло, попалась не та женщина, чужая, понимаешь? И я долго не мог избавиться от ощущения, что мне никогда не найти свою половинку. А потом я нашел. Конечно, я должен был тебя оградить.

– От чего?

Сергей пропустил вопрос мимо ушей.

– Ты оказалась такой чудесной: умной, красивой, сдержанной и чуткой одновременно. Еще когда стреляли там, в ресторане, я подумал – вот это женщина! Ты ведь даже не пикнула. Просто встала. А когда выяснилось, что ты еще и русская…

– Есть женщины в русских селеньях… – Некрасов помог Лизавете справиться с волной нежности и любви.

– И чувство юмора у тебя есть. Я не могу тебя потерять. Понимаешь?

Лизавета, как всякая женщина, любила комплименты. Особенно когда эти комплименты были посвящены не крутым линиям бедра или круглым коленкам и когда они слетали с уст человека, не считавшего, что умная женщина – это ошибка природы, патология, возникшая потому, что Бог, расписывая хромосомный баланс, неразборчиво написал букву Y. Вообще говоря, комплименты про глаза и талию ей тоже нравились, но их приходилось выслушивать гораздо чаще. Лизавета уже было развесила уши, которыми любят женщины, но вовремя вспомнила, что именно этот человек, загружающий ее красивыми словами, забыл о ней, когда у него появились свои, мужские проблемы. И потому ответила сурово:

– Нет, не понимаю. Ты, кажется, допил кофе?

– Нет, не допил. – Сергей демонстративно поднес к губам чашку. – Я попробую еще раз объяснить. Есть вещи, которые тебе лучше не знать…

– Не такая уж я непонятливая. Я все прекрасно поняла. У тебя есть много вещей. Есть твой драгоценный «Остин», есть квартирка в центре Лондона, есть я, а еще есть вещи, о которых мне лучше не знать. Но эти вещи делают из тебя подонка, урода. Только уродство прячут с таким рвением.

– Неправда!

– Правда, милый, правда… Я не знаю, чем ты зарабатываешь на жизнь, но это что-то связано с людьми, которые вместо привета посылают отрезанное ухо или девять граммов пластита. И ты один из них!

– А ты? Ты вся из себя честная и чистая! Воплощение безупречности. Ходишь в белых одеждах, говоришь только то, что думаешь, никогда не кривишь душой. И при этом называешь министрами очевидных уголовников, берешь интервью у депутатов с криминальным прошлым и веришь, когда милиционеры, ловко обирающие всех задержанных, жалуются на крошечную зарплату!

У Сергея была хорошая память. В свое время Лизавета действительно рассказывала ему обо всем этом. В коллекции персонажей, у которых она брала интервью, был и явный уголовник с депутатскими корочками. Тот шевелил толстыми пальцами с не до конца вытравленной наколкой и все повторял: «Ну, мы во власти должны, чисто, людям помочь».

– Да, я не волшебница. А может быть, даже презренная конформистка. Но я, по крайней мере, друзей не подставляю.

– Разве я тебя подставил?! – Сергей осекся. Голос его упал. – Да, подставил. Я не знал, что люди в России такие дурные. Но я же все и уладил. Объяснил кому следует, что я и ты нужны им живыми и здоровыми. Твой компьютер, слава Богу, никто не трогал, так что… Словом, теперь нас будут беречь весьма влиятельные люди. Малыш, моя милая Лиз, теперь все будет в порядке, вот увидишь! – Сергей очень осторожно сжал ее руку, лежавшую на столе.

Лизавета вдруг почувствовала, что она безмерно устала – спорить, возражать, устала от загадок.

– А компьютер-то тут при чем?

– Слушай, ты можешь мне просто поверить? Даю тебе честное благородное слово – больше никаких взрывов. Я вчера обо всем договорился.

– Именно поэтому меня несколько часов назад чуть не сбила машина?

– Несколько часов назад? Это невозможно… Тебе показалось!

– Ага. Показалось. Мне и еще трем свидетелям. У нас коллективное помешательство, мания преследования. Все будем сидеть в одном бедламе. Но до того, как меня отправят в сумасшедший дом, я хочу выспаться.

– Подожди. Когда это было?

– Вечером, после выпуска. Мы тихо-мирно шли по Чапыгина. Это такая флегматичная улочка, где и днем-то под машину трудно попасть, а на нас наехали поздним вечером, почти наехали. Если бы не Саша, ты навещал бы меня в морге.

– В одиннадцать вечера?

– Позже…

– Ничего не понимаю… – Сергей казался по-настоящему растерянным.

– Я тоже ничего не понимаю. Уже три дня, как ничего не понимаю. Как сняла сюжет про этот дурацкий террористический акт, так ничего и не понимаю.

– Какой террористический акт?

– В «Тутти-Фрутти», это мини-пекарня. В тот день, когда ты назначил мне свидание и пропал. Тогда все и началось.

– Расскажи все с самого начала, – потребовал Сергей.

– Надоело рассказывать. Я спать хочу.

– Это несправедливо. Ты говоришь, что я тебя подставил, но не хочешь сказать, как именно!

– Ты мне тоже не все рассказываешь!

– Я отвечу на все твои вопросы, если ты расскажешь, что стряслось за эти дни! Договорились?

Сергей подобрал верный ключик – сыграл на ее любопытстве, вечном и бессмертном любопытстве, которое сгубило кошку. Лизавета полгода гадала, в какие именно махинации замешан ее гениальный компьютерщик, и тут такой шанс.

– Хорошо, слушай. – Усталость мгновенно улетучилась. За пять минут Лизавета сумела рассказать обо всем – о череде странных происшествий, о собственных переживаниях, о том, какие версии они разрабатывали с ребятами, пытаясь объяснить необъяснимое.

– Значит, ты меня покрывала до самой последней минуты… – улыбнулся Сергей, когда она замолчала.

– Больше не буду, – буркнула Лизавета. – Твоя очередь отвечать на вопросы.

– Хорошо. Ты меня спрашивала, как я зарабатываю на жизнь, и подозревала во всех смертных грехах. Это довольно сложный вопрос, и я хотел бы получить еще одну чашку кофе.

Лизавета уже открыла рот, чтобы отругать его за нечестную игру, но Сергей перебил ее:

– Ты не волнуйся, вари настоящий кофе, а я буду рассказывать.

Его рассказ был куда длиннее.

Четыре года назад Сергей Анатольевич Давыдов выиграл аспирантский грант и оказался в Лондонском университете. Два года он дисциплинированно учился, писал диссертацию, а заодно подыскивал стоящую работу, что оказалось не просто. Чопорная Британия отнюдь не так охотно принимает чужаков, как открытая Америка. Особенно если речь идет об академическом мире. Можно, конечно, устроиться программистом в какую-нибудь унылую компанию по производству софтвера. Это неплохие деньги, но тоска зеленая. Человеку, привыкшему к университетской вольности, трудно смириться с жестким расписанием, необходимостью угождать боссу и ежедневным восьмичасовым рабочим днем. Не то чтобы Сергей боялся работы, его пугали рутина и обезличенный труд. Одно дело – просиживать у машины сутками в ожидании сказочного результата, и совсем другое – каждый день выписывать положенное число знаков в очередной программе.

Работать можно либо для удовольствия, либо за деньги. А если ты работаешь только за деньги, то чем их больше, тем лучше. Британские компьютерные компании предлагали неплохую зарплату, но всего-навсего «неплохую», не более того. Тогда уж лучше открыть полупиратскую компьютерную фирму на родине. Скука такая же, но хоть моральное удовлетворение от того, что ты хозяин. Сергей уже было совсем собрался вернуться, но тут на него вышли странные люди.

Сначала позвонили по телефону: мол, слышали, вы ищете работу. Назначили встречу. Если быть честным, люди пришли самые обыкновенные. Типичные русские чиновники за границей. Один помоложе, в цейссовских очках на кончике мясистого носа, он все время нервно шевелил пальцами. Второй с лицом номенклатурного функционера. Хорошо пошитый у частного портного костюм не мог скрыть славное комсомольское прошлое, в котором читались и молодежные стройки, и подъем по карьерной лестнице, верхней ступенькой которой стала служба в лондонском представительстве советского банка.

Вопросы они задавали стандартные: где учился, где родился. Анкета после великой российской демократической революции почти не изменилась. Изменился подход к ответам. Не так строго судили за социальное происхождение, да и разные биографические камешки легче проскакивали через сито бюрократического контроля.

Особых личных тайн у Сергея не было, но на вопросы он отвечал сухо. И с каждым следующим раздражался все больше. Пожилой комсомолец, к примеру, спросил, почему Давыдов не живет с женой. Вопрос представлял информацию к размышлению, поскольку Сергей до сих пор не упоминал, что женат.

«Мне он тоже это не говорил», – подумала Лизавета.

Поначалу наниматели представили дело таким образом – прогрессивный, некогда государственный, а ныне акционерный российский банк переходит к новому этапу работы, расширяет сферу деятельности, а заодно и штат программистов, отвечающих за банковские локальные сети. От объяснения за версту несло липой. Прогрессивный банк, задумавшийся о локальных сетях только к девяносто восьмому году, – чудовищный нонсенс, не говоря уж о столь сложных поисках программистов. О предстоящей работе наниматели говорили обиняками, больше выведывали, знает ли Сергей, что такое охраняемые локальные сети, как можно их взламывать и как бороться со взломщиками.

Хакером – профессионалом Сергей в ту пору еще не был, но был талантливым хакером-любителем, и люди, отыскавшие его в Лондоне, очевидно, хорошо об этом знали.

Сергей моментально понял, что интересует потенциальных работодателей. Догадался он и о том, что банкиры просто посредники, на самом деле услуги компьютерного «медвежатника» были нужны кому-то другому.

Осознав все это, он повел переговоры довольно жестко и добился встречи с непосредственными заказчиками. В принципе, заказ был достаточно простым. Эти люди уже разбогатели разными способами, но хотели большего. Им позарез надо было легализовать имевшиеся в их распоряжении немаленькие деньги. Это в отеле, ресторане, в автосалоне или у портного возьмут засаленные стодолларовые купюры, не спрашивая, почему богач с Востока обременяет себя наличными. На бирже, на мировом фондовом рынке – совсем другой коленкор. Туда не пускают российских «пирамидостроителей», там открещиваются от многомиллионых контрактов с наличными, да и не всякие банковские чеки принимают. Скажем, финансовые документы с реквизитами Нассау или Джорджтауна обнюхивают чуть ли не с собаками. И не потому, что все поголовно делают совершенно честный бизнес, а потому, что по правилам игры главное – иметь незапятнанную репутацию, быть чистым, не «отмытым», а просто чистым.

Помимо безупречных банковских счетов хозяева хотели иметь еще и определенные гарантии безопасности. Им важно было быть уверенными, что нанятый партнерами детектив, подосланный конкурентами сыщик или охочий до сенсаций репортеришка не проследят путь, который проделали миллионы и миллиарды долларов, скажем, по маршруту Грозный – Анкара – Кайманы – Цюрих, и не раскопают, как эти деньги или их часть в результате попали к человеку, постоянно проживающему, например, в Москве. Схема чисто гипотетическая. Грозный можно заменить Элистой или Якутском, Анкару – Амстердамом, Каймановы острова – Кипром, а конечным пунктом может быть Лондон или Петербург. Не в географии дело, а в принципе.

Однако принцип этот известен довольно широкому кругу лиц и организаций. Даже сугубое соблюдение всех банковских тайн и правил безопасности не исключало возможность, что кто-то пройдет по проторенной тропинке и выяснит имя отправителя и получателя. А это очень неприятно и очень опасно. Следовательно, нужен фокус в стиле Дэвида Копперфильда. Пусть деньги появятся на определенном банковском счете как бы из воздуха. То есть деньги будут реальные, и они реально придут в этот банк, никто не собирался грабить банкиров, а вот устроить ребус из сопроводительных документов, реквизитов, названий фирм и прочих деталей финансового механизма, но так, чтобы все выглядело солидно и никто не догадался, что перед ним ребус, – в этом и заключался иллюзион. В сущности, ведь Копперфильд тоже не уносит с собой Биг Бен, он лишь делает вид, что унес.

Именно иллюзии, только в мире банковских сетей, и творил Сергей Анатольевич Давыдов. Он получал за это немалые деньги. Хозяева понимали, что человек, умеющий создавать виртуальные дымовые завесы, может их и развеивать, причем в свою пользу, а потому лучше ему хорошо платить. Сергей работал компьютерным фокусником уже два года. Сейчас же его работодатели ушли со сцены. Один – не совсем добровольно, чему Лизавета была свидетелем.

– Но ведь они могут тебя убить!

– Нет, я же не идиот! Я популярно растолковал кому следует, что произойдет со всеми их тайнами, если, паче чаяния, со мной что-нибудь случится. Я надежно застраховался. Система сработает автоматически, и их неблаговидные секреты всплывут сразу в нескольких местах. Причем компьютерная страховка дублируется некомпьютерными средствами, а какими именно – известно мне одному. И следить за мной, контролировать мои контакты, искать через меня тех людей, которые держат пакеты с информацией, – бессмысленно, так как я их никогда не видел и не увижу. После того как я все это объяснил, меня оставили в покое.

Правда, когда я приехал сюда, они опять пришли. Решили, что несчастный случай в нынешней России – вещь настолько распространенная, что система виртуальной страховки не сработает. Придурки! Пришлось расширить их познания. Я и тебя включил в систему, когда услышал про взрыв.

– А ты по-прежнему занят в этом… бизнесе? – Лизавета с трудом подобрала нужное слово. Бизнес в русском языке – это ведь не просто предпринимательство.

– Видимо, я не достаточно жадный. – Сергей мотнул головой. – Я заработал достаточно. Надо быть патологически алчным или невероятно экстравагантным, чтобы потратить то, что я заработал. Так что я вышел из игры. – Он резким движением потушил в пепельнице пятую или шестую сигарету с золотой надписью «Davidoff». – Так что решай сама, честный я человек или нет. А пока решаешь, завари чай, у меня от кофе в желудке революция.

– Привычку ездить на «Остине» я бы все-таки назвала весьма экстравагантной. – Лизавета встала, чтобы вытряхнуть пепельницу и включить чайник.

– Моя первая покупка, сто тысяч фунтов. Менять его я не собираюсь, так что на автомобилях не разорюсь.

– Твой чай. – Лизавета поставила перед гостем чашку из любимого бабушкиного сервиза: молочной белизны фарфор, изящная, чуть вытянутая форма, внутри – веточка сирени с золотыми лепестками.

– Красивая, и видно, что старинная. – Сергей осторожно взялся за тоненькую ручку.

– Наследство…

– Здорово. У нас дома было что-то поповское, с птицами. Тоже красиво, но совсем по-другому. Ну, так ты решила?

– Ты о чем? – Лизавета прекрасно поняла, что имелось в виду, но все равно удивленно подняла брови.

– Что мне делать вот с этим? – Сергей опять вытащил из кармана бархатную коробочку с кольцом. – Решай, я могу надеть его тебе на палец или выкинуть в окно…

– Ты становишься диктатором, – горько усмехнулась Лизавета.

– Решай!

– Я не понимаю, чего ты хочешь. Индульгенцию?

– Что-то вроде…

– Это трудный ребус. Давай так. Я не считаю тебя подонком. В предложенных тебе обстоятельствах ты вел себя как вполне приличный человек. Не убивал, не грабил, не…

– В общем, тебе я не подхожу! Хорошо! – Сергей встал, бархатная коробочка отлетела к краю стола.

– Тебе не кажется, что ты хочешь сразу и много?

– Кажется!

– Тогда не надо сцен с раскидыванием ювелирных изделий. Это как-то слишком… навязчиво.

– Согласен. – Сергей встал. – Можно я тебя поцелую? На прощание?

Прощальный поцелуй не получился. Точнее, поцелуй получился, но он не был прощальным. Как только их губы встретились, Лизавета растаяла. Когда влюблен, бывает такое внезапное головокружение с дрожью в коленях и холодком в позвоночнике, что забываешь обо всем. Такой поцелуй не может быть последним, губы сами тянутся к губам, и доводы рассудка отступают.

– Милая… – Сергей слегка задыхался. – Никому тебя не отдам. Верь мне!

– Не могу!

– Не можешь или не хочешь? Честно, я даже думать не думал, что тебя приплетут к этой грязной истории. – Он крепко обнял ее. – Все пройдет, поверь мне! Все будет хорошо.

– Тоже мне царь Соломон! – Лизавета попыталась оттолкнуть Сергея.

– Я не Соломон, я еще только учусь и могу точно сказать: я не потяну триста жен и шестьсот наложниц. Мне нужна одна жена, и это ты!

Лизавета судорожно придумывала достойный ответ. Трудно сопротивляться мужчине, который так тебе нравится.

– Прекрати, ты пользуешься…

– Не будь глупой, мы созданы друг для друга. – Объятие стало еще крепче. – И вообще, помолчи хотя бы пять минут, а то я на всю жизнь разочаруюсь в интеллектуалках.

Лизавета закрыла глаза.

– Вот и умница… – Сергей слегка ослабил железное кольцо объятий. – Ты устала, ты устала от недомолвок, от необходимости бороться со всякой мразью один на один. Так вот, заруби себе на носу, теперь ты не одна, теперь рядом всегда буду я… Дай руку…

Он все – таки извернулся и надел ей на палец обручальное кольцо. Лизавета почти не сопротивлялась.

– Маленькая моя, у тебя был очень трудный день. И я не смог тебе помочь… Но обещаю, на самом деле обещаю сделать все, чтобы…

– Я и впрямь устала…

– Тогда пойдем спать. Я тебя побаюкаю… – Он целовал ее глаза, щеки, шею. Целовал жадно, судорожно. – Все будет в порядке, вот увидишь, все будет хорошо… – Целовал нежно и настойчиво. Масон, ворчливо мяукнув, спрыгнул с тахты, на которой Лизавета успела постелить еще до вторжения лондонского друга. – Мы теперь вместе, вспомни, как нам было хорошо в Лондоне, Уэльсе, Будапеште. И теперь нам всегда будет хорошо…

Если бы Сергей был грубым, если бы он требовал, а не просил, если бы он… Но Сергей с самого начала не был мужчиной, которому надо просто самоутвердиться. И поэтому с ним было трудно и легко одновременно. Трудно – потому что он умел настоять на своем. Легко – потому что он был чутким и заботливым, с ним нельзя было воевать, зато ему легко было подчиняться.

– Ложись, милая, я тебя побаюкаю. – Сергей присел на краешек тахты и поправил подушку, на которую Лизавета уже уронила голову. – Пусть тебе приснится наша будущая жизнь, счастливая и безоблачная…

Под эти слова Лизавета и заснула, причем, засыпая, была уверена, что благополучно проспит сутки, до следующего утра. Не получилось…

ЧЕГО ХОЧЕТ ЖЕНЩИНА – ТОГО ХОЧЕТ БОГ

Арслан остался на чердаке один. Он чувствовал себя растерянным. Он даже не слышал, как и когда ушли его соседи – этот русский недоносок Серега и выпендрежник Стив, который только и умеет, что распоряжаться. А сам небось ни одной бомбы не взорвал реальной, такой, чтобы после взрыва на камнях и деревьях остались лохмотья вражеского мяса. Сопляк. Не мужчина.

Мужчина. Для Арслана это был единственный возможный комплимент. Быть мужчиной являлось целью и смыслом существования. Так повелось из века в век. Он помнил рассказы деда, помнил наставления отца: «Можно все, только надо оставаться мужчиной. Всегда и при любых обстоятельствах». Первое слово, услышанное Арсланом, было «мужчина». «Ты мой маленький мужчина», – шептала ему мать. «Ты мужчина, терпи», – говорила бабушка, когда он падал с дерева или прибегал с разбитой коленкой.

Мужчина не должен плакать. Мужчина не может быть слабым. Мужчина держит слово, если он дал это слово своим.

«Свой» – второе ключевое слово. Как и почему надо отличать своих от чужих, Арслану втолковывали с детства. Своему можно верить, чужому нельзя, у своего нельзя украсть, своего нельзя убить. Эти заповеди не имели никакого отношения к традиционным: «не укради», «не пожелай жены ближнего», «не убий». Специалист по этнопсихологии первобытных народов сказал бы, что моральные установки Арслана восходят к эпохе военной демократии, когда выжить можно было только вместе, когда слово «чужой» и уж тем более слово «другой» заменяли понятие «враг». В те достославные времена молодежь, чтобы добиться уважения, ходила в набеги на соседей. Уважение измерялось количеством отрезанных голов, угнанных овец и лошадей. Добытое в бою богатство тратилось на пиры для соплеменников, что тоже способствовало укреплению авторитета. И было святое правило – для своих одно, для чужих другое. Так было в Шотландии и в отрогах Гималаев, так было на среднеевропейских равнинах и за Дунаем. Всюду было. Кое-где осталось.

Если бы Арслан услышал эти высокоумные рассуждения этнопсихолога, он, скорее всего, обиделся бы, прежде всего потому, что его назвали первобытным. Он учился в школе и помнил картинку из учебника истории: возле костра греется веселая первобытная семья – мама, папа и детеныш, все трое с ног до головы покрыты шерстью, лбы скошенные. Зачем же так называть Арслана? Незачем. И вообще, зачем вести длинные беседы, рассуждать и сомневаться, когда следует действовать?

Именно поэтому Арслану скучно было учиться и нравилось воевать. Вот и здесь, на этом дурацком чердаке в дурацком городе, он страдал и маялся, и уроки надменного Стива ничуть его не развлекали. Он приехал, потому что так велел командир, приказы которого надо выполнять. А дело было всего лишь раз, когда человек, которого идиот Серега называл хозяином, распорядился подчистить концы. Две недели бездействия и два часа дела. КПД для мальчишек. Арслан же – мужчина с рождения.

Исчезновение Стива и Сереги его ничуть не обеспокоило. Нервничать, переживать, подозревать? С какой стати? Будет реальный повод для беспокойства, тогда и надо снимать проблему. Все остальное – рефлексия.

Разумеется, Арслан так не думал, он и не ведал, что есть такое слово – «рефлексия». Он просто жил по этим правилам. Арслан встал, оделся, сделал чай и лег обратно, уже одетый. Если нельзя действовать, надо отдыхать. Первая заповедь на войне.

Отдыха не вышло. Кто-то постучал в дверь.

Следуя строгой инструкции, Арслан должен был затаиться и сделать вид, что чердак пуст. Но стучавший знал условный сигнал. К тому же Арслана бросили без объяснения причин, что тоже противоречило инструкции. Зачем же отказывать себе в небольшом развлечении? Арслан пружинисто вскочил с узкого дивана и открыл дверь.

На пороге стояло именно развлечение. Давешняя девица в черных колготках и черной коротенькой юбке, открывающей довольно увесистые ляжки.

– Привет? Не скучно?

– Не знаю. – Арслан отступил в глубь комнаты, приглашая девушку войти.

Она воспользовалась приглашением – продефилировала туда-сюда два раза, покачивая бедрами. Ступала медленно, провоцируя атаку. Уставший от безделья Арслан, не раздумывая, атаковал. Начал с разведки боем – схватил неугомонную барышню за плечи и притянул к себе. Она улыбнулась и обвила его шею руками. Далее все шло как по маслу. Быстро, споро и без сантиментов. Черный с серебром свитер Риты полетел в сторону, потом она, поиграв бедрами, скинула юбку, чем довела Арслана, не видевшего женщин больше двух недель, до полного исступления. Что было дальше, он помнил не четко, но ему понравилось…

– Ты чудо. – Рита крепко поцеловала Арслана в губы и отодвинулась. Он не ответил. Никак не мог отдышаться. Арслан не был женат, родители сказали: «Молодой еще», но женщины у него были. На войне всегда есть женщины. Он воевал уже четыре года. Но умелое Ритино тело так не походило на распятые тела дрожащих от ужаса пленниц, да и добровольные подруги воинов ничуть на нее не походили. Те отдавались быстро и деловито. Их было мало, оголодавших мужчин много, так что работали по схеме «скорей-скорей». Рита же оказалась совсем другой.

Ее худое и одновременно пышное тело радовалось, она шла навстречу соитию, как паломник идет в Мекку, зная, что в этом прощение, что так и только так он сможет обрести полноту бытия. Лишь сейчас Арслан понял, почему командир их отряда никогда не участвовал в круговых изнасилованиях. Он мог приказать – «на круг бунтарку», но сам – никогда. Он не делал этого, потому что знал, каким должно быть женское тело, которое обнимает мужчина. Круг – это забава для прыщавых мальчишек. Арслан вдруг осознал, что только сейчас стал мужчиной. Он даже зауважал эту женщину, раскинувшуюся на застеленном коричневым одеялом диванчике, зауважал сердцем, понимая умом, что уважать ее нельзя. Нельзя уважать ту, которая отдалась незнакомому мужчине легко и без принуждения. Хотя отдалась ли? После ошеломивших его ласк Арслан не мог сказать, отдалась ли ему Рита или, наоборот, взяла то, что ей понравилось.

Девушка, кажется, угадала, о чем он думает. Она улыбнулась и расправила плечи так, чтобы грудь казалась выпуклой. На смуглых бедрах заиграли тени.

– А ты забавный, малыш… Или уже не малыш?…

Она с первого выстрела выбила десятку, попала в яблочко. Взрослым, именно взрослым почувствовал себя Арслан после встречи с ней. Он, с малолетства считавший себя мужчиной, сознавал, что мужчиной на все сто не был. Видно, о чем-то не рассказывал дед, о чем-то умалчивал отец и не хватало чего-то в рассказах матери.

Арслан не стал отвечать. Но Рита не успокаивалась:

– Скучаешь здесь?

На этот вопрос он ответил:

– Не то чтобы очень. Но дел мало…

– Слушай, помоги мне в одном деле! – Рита моментально оживилась. – Тут надо взорвать кое-кого!

– Я? С какой стати?

Неуловимый поворот головы, длинные черные волосы упали на грудь Арслана.

– Не знаю… Просто так. Я и сама могу, но у тебя получится лучше.

Правдивость ее слов не вызывала сомнений. Арслан знал, что такая женщина сама может все. Еще он был уверен, хотел быть уверенным в том, что у него, у мужчины, получится лучше. И легкомысленный оборот «просто так» тоже сработал.

– Я не могу отсюда выйти.

– Ерунда, у меня здесь машина, а дом, который надо рвануть, в пятнадцати минутах езды. Никто не заметит. Леча уехал минимум на два часа. Успеем и уехать, и вернуться. – Рита по-кошачьи, лениво и соблазнительно облизнулась.

Арслан уже знал, что согласится, но все же решил уточнить:

– А зачем тебе это надо?

Глаза Риты заволокло пеленой злобы, такие глаза бывают у кровников. Впрочем, через секунду она опять стала ленивой, медлительной соблазнительницей, так что ответ прозвучал странно:

– Я их ненавижу!

Длинные руки обвили Арслана, пальцы впились в плечи, животом он почувствовал тяжесть ее бедер.

Время опять остановилось. А потом… потом он послушно встал, оделся, спросил, что, собственно, она хочет взорвать, и, покопавшись на кухонных полках, нашел все необходимое. Он подчинялся, не спрашивая, кого и почему Рита так ненавидит, даже не стал уточнять, какой национальности эти люди.

В конце концов, не все ли равно, раз они отсиживались здесь, пока он был там? Раз они могли гладить эту нежную кожу, целовать мягкие губы, сжимать твердые соски, в то время, когда он… Арслан, не склонный к самокопанию, не стал додумывать, чем он в то время был обделен. По большому счету он всегда ощущал полноту жизни и ценил это ощущение, но тут вдруг решил, что его обокрали, а потому надо сделать то, о чем просит эта распутная девица. Гордый Арслан сделался послушным и гордился этим!

В чем причина – в долгом воздержании или в злости, накопившейся за недели унылого безделья? Или Рита же сумела отыскать кнопочку, скрытую в сердце каждого, кто умеет и привык убивать, – нажмешь ее, и закрутились колесики? Бог весть!

Пока они ехали к Ритиным врагам, Арслан расспрашивал ее о технических подробностях грядущей акции. Заказчица отвечала толково. Она действительно все прекрасно придумала.

Рита отвечала на вопросы с удовольствием, а попутно с не меньшим удовольствием размышляла о влиянии тестостерона на мозговую деятельность. Нет ничего проще, чем обвести вокруг пальца мужчину, слишком сконцентрированного на собственной «мужчинности». Она не раз имела возможность в этом убедиться.

ОПЯТЬ ПЛАСТИТ

Проспать сутки не получилось. Как и следовало ожидать, их разбудил телефонный звонок. Наглый и пронзительный. Лизавета проснулась не сразу, какое-то время она надеялась, что трезвон, так здорово вписавшийся в ее сон, прекратится сам по себе. Снился ей почему-то банк, где она работает клерком и где у нее бурлит роман с начальником отдела, роман, наполненный нежностью и поцелуями, которым мешают нудные клиенты, постоянно хватающиеся за телефон, чтобы справиться о состоянии своих счетов. Трезвон не прекратился. Лизавета заворочалась, натягивая одеяло на плечи, а потом все же решилась дотянуться до телефона.

– Алло…

Вместо ответа шумное дыхание, потом скрежет и странная фраза:

– Ты еще спишь, а время идет. Советую в час быть на работе…

Лизавета автоматически глянула на стоявший рядом будильник: ровно полдень. Значит, она спала не больше четырех с половиной часов. Говорила женщина, и голос показался Лизавете знакомым. Не слишком, а чуть-чуть. Она уже слышала этот голос. Память на голоса у нее была превосходной. Но это память специфическая, а вот с памятью вообще у нее что-то случилось – Лизавета никак не могла вспомнить, помирились они вчера с Сергеем или нет. Его длинный рассказ о приключениях хакера в банковских сетях она не забыла, а что было дальше? Картинка с пламенными поцелуями всплыла в памяти не сразу. Лизавета посмотрела на правую руку, ту, в которой держала телефонную трубку. На безымянном пальце – кольцо. Уж его-то она точно не надевала в здравом уме и твердой памяти.

Давыдов проснулся раньше нее, но заговорил, только когда Лизавета положила трубку.

– Кто это?

Лизавета посмотрела на вытянувшегося рядом Сергея:

– Ты, оказывается, спал, а обещал исключительно баюкать и помогать в трудную минуту. Это что за самодеятельность? – Она коснулась кольца.

– Все мы лгуны, хвастунишки и нахалы, ты разве не знала? – хихикнул Сергей и моментально посерьезнел. Мгновенные перепады настроения были неотъемлемой частью его обаяния. – Так кто это звонил?

– Некий доброхот. Вернее, доброхотка. Посоветовала сходить на работу.

– Тогда я пошел варить кофе…

– Погоди, я вовсе не уверена, что последую совету анонима.

– А еще притворялась добросовестной труженицей, комсомолкой и ударницей.

– Сегодня не тот случай. И вообще, если очень срочно – вызвонят по пейджеру.

– Хорошо, тогда я готов годить до потери чувств. – Сергей потянулся, чтобы обнять ее.

– Так мы не договаривались, – пробормотала Лизавета, снова проваливаясь в сон.

Выспаться все равно не удалось. Их разбудил странный грохот. Так, только гораздо тише, грохочут сосульки, падающие в водосточную трубу. Но все сосульки давно попадали, на дворе стоял апрель, да и не водится в Петербурге сосулек весом в тонну, которые, падая, крушат стены. А стена, возле которой стояла тахта, дрогнула ощутимо. Сергей вылетел из кровати так, словно всю жизнь учился на ниндзя.

– Что это?

– Понятия не имею. – Лизавета хоть и осталась лежать, но проснулась окончательно и бесповоротно.

– Вроде на лестнице… – Сергей прислушивался к тишине, казавшейся после звуковой атаки гробовой, хотя Надеждинскую трудно назвать тихой улицей. – Пойду проверю.

– Погоди. – Лизавета оглядывалась в поисках халата. Куда его забросил лукавый компьютерщик, нацепивший вчера овечью шкуру и воспользовавшийся тем, что она смертельно устала? Ага, кинул на пол. Извиваясь змеей, придерживая у груди край одеяла, она стала тянуться к халату. Сергей хмыкнул и пошел в прихожую.

– Постой. – Лизавета догнала его только на лестнице, точнее, там, где совсем недавно была лестница. Теперь на месте выщербленных ступенек образовался провал, пустота, дыра с острыми краями. На месте выбитых стекол тоже были дыры, а самая страшная дыра – шахта лифта, от металлических дверей остались рожки да ножки.

– Дела, – присвистнул Сергей. – Тут война идет по правилам.

– А что, есть такие правила? – спросила Лизавета, прислушиваясь к вою милицейской сирены. – Впрочем, тебе виднее. По-моему, стражей порядка уже вызвали.

Она круто развернулась и шагнула к двери.

– Ты куда?

– Позвонить надо, в РУБОП.

– Решила сдать меня властям?

– Я тебя даже английским полицейским не сдала, а им я верю больше, чем нашим. Нет, я должна предупредить ребят, чтобы не искали тебя в этой дурацкой «Астории».

БУДЕТ ДЕНЬ, БУДЕТ И ПИЩА

Каждый оперативник должен начинать день с составления плана оперативно-розыскных мероприятий, а также всех прочих планов, в числе которых даже план идейно-воспитательной работы, – в это, как в пресвятую Троицу, верит милицейское начальство. Или делает вид, будто верит, потому что так удобнее. Есть план – есть что подшить к делу. А о том, что наши правоохранители шьют больше, чем все ателье города Петербурга, знают даже школьники. И чем обширнее план, тем больше страничек в деле, тем солиднее выглядит отчет о проделанной работе.

Планы, как правило, пишутся стандартные. Пропустить обязательный пункт типа опроса агентуры или обхода окрестных обывателей нельзя. Сочтут за нерадивого. Аргументы в пользу бедных не принимаются. Мероприятия должны идти своим чередом.

В деле «Тутти-Фрутти» они тоже шли своим чередом, несмотря на то что долгие беседы с обитателями домов, стоящих по соседству с мини-пекарней, сожрали уйму времени, а в результате были получены лишь два самых общих портрета подозрительных мужчин, которые, по словам одной семидесятилетней любительницы посидеть у окна, околачивались возле булочной последнюю неделю.

Оригинальные идеи лучше держать при себе. А Мите Сункову после «мозгового штурма» на квартире покойной хозяйки булочной пришла в голову именно нестандартная идея операции, или даже провокации, или, для особых пуристов, преступной акции. Потому что он решил негласно понаблюдать за одним уважаемым сотрудником их же уважаемого департамента.

По правилам, своими предположениями относительно сотрудника пресс-службы РУБОПа Туманова Дмитрий Сунков должен был поделиться со службой собственной безопасности, которая имела полномочия расследовать деятельность соратников, попавших под подозрение.

Но, во – первых, это долгая история. Во-вторых, попахивает стукачеством. А в третьих, он не только хотел разоблачить оборотня, но и надеялся, что оборотень выведет его на тех, кто сыпал яд и кто подставил под нож журналиста и Женьку Кадмиева. Поэтому невыспавшийся Митя, даже не проглотив кофе, приготовленный заботливой женой, принялся названивать знакомой из отдела обработки информации. Жена Люда даже ухом не повела, хотя явившийся под утро супруг свой первый в этот день телефонный разговор начал так:

– Привет, Ленок, как спалось?

Жена у Мити была классная. Сункову завидовали все друзья и коллеги. Они не раз заваливались к Мите под утро – иногда после настоящей операции, а иногда и после оперативного загула и даже похода по девочкам. Как может отнестись к такому явлению нормальная жена? Нормальная среднестатистическая жена встретит мужа и его дружков-развратников либо грозным молчанием, либо истеричными криками. Люда встречала их ласковым шепотом: «Митенька, ты же всю ночь работал, голодный, наверное, давай я борщ разогрею, а вы, ребята, тоже раздевайтесь, накормлю» – и упорно не замечала, что от переутомленных борьбой с криминалом милиционеров разит сивухой и дешевой пудрой.

Вот и сейчас, услышав ласковое утреннее «Ленок», Люда ни на секунду не усомнилась, что супруг занят очередной оперативной разработкой. И это было правдой.

– Лен, я тебе по гроб жизни уже обязан, так что могу обещать быть твоим рабом и в загробной жизни.

– Опять срочно и конфиденциально? – усмехнулась в трубку Лена.

– Как обычно. Мне нужно выяснить адрес одного нашего сотрудника.

– Ты что, в СБ перешел? – настороженно спросила Лена.

– Нет, что ты!

Службу собственной безопасности, этакий спецконтроль за спецнадзором, боятся, уважают и не любят в каждом подразделении, где она существует. К ее сотрудникам относятся, как относились к палачам в мрачную эпоху Средневековья. Нужная, но неуважаемая профессия. Хорошее дело делают, вот только руки по локоть в крови товарищей, иногда безвинных. А маску, как палачи, они носить не могут, не имеют права, поэтому скрыться от бытового страха и нелюбви им довольно трудно.

– Я как раз не хочу к ним обращаться, – продолжил Митя, – а одного человечка прокачать надо…

Против такого рода самодеятельности Ленок не возражала и уже через десять минут перезвонила и продиктовала Сункову адрес Туманова Эдуарда Ивановича.

Очередной рабочий день Дмитрий Сунков начал не в кабинете на Чайковского, а на улице Достоевского. Он припарковал служебную машину в выложенном бетонной плиткой дворике с остатками бюста Ленина в центре и принялся наблюдать за подъездом, из которого, судя по списку квартир на синей табличке, должен был появиться вышеозначенный Туманов. Неподалеку шаркала метлой дворничиха. Пробегали, спеша в сторону рынка, подозрительные личности с синими, как табличка над подъездом, лицами. На улице шелестели колесами иномарки и отечественные машины, которые давно смирились с тем, что вместо кличек им присваивают цифровые обозначения – «четверки», «шестерки», «девятки».

Минут десять Митя сидел спокойно, а потом начал волноваться, что впустую тратит служебное время, и решил побеседовать с дворничихой. Дворники в старых районах по-прежнему знают все, хотя и не числятся сотрудниками полиции, как во времена былинные, теперь почти забытые. Тогда они делились своими знаниями по долгу, а теперь от полноты сердечной. Только надо найти верный тон.

Митя запер машину и принялся озираться по сторонам. Потом дошагал до изувеченного бюста и снова завертел головой.

– Как все изменилось за двадцать-то лет! – Он бросил фразу в пространство, только убедившись, что дворничиха не может его не услышать. – Это же надо… И памятник, и садик… – Женщина в рыжем жилете с желтыми, флюоресцентно поблескивавшими полосками дисциплинированно продолжала работать. Митю ее молчание не смутило. – Даже окна совсем другие, белые…

Дворничиха молчала.

– Трудно мести? Грязи больше стало? Пионеры не хулиганят? Мы, бывало…

Придумывать, что они, бывало, здесь вытворяли, Мите, родившемуся и выросшему на Гражданке, не пришлось.

– Нету теперь пионеров. Теперь вся грязь от этих… ларечников да от ресторанов. В каждом подвале ресторан, понимаешь, – ворчливо откликнулась наконец женщина с метлой.

– Ну так бизнесменов, богатых людей много… Вот и рестораны. А ларьки – это бизнес.

– Знаю я, что такое бизнес. Стырить, где что плохо лежит, и в бега. То-то хозяева в квартирах меняются. Там пенсионерка жила, – дворничиха махнула рукой в сторону именно тумановского подъезда, – теперь, вишь, племянники поселились. А какие племянники, если старуха всю жизнь одна куковала?

Мите понравилось, что разговор сразу потек в нужном русле: удобнее будет про других жильцов спросить. Но он не спешил и правильно делал.

– Да, жуликов много. Но ведь и честные люди есть…

– Есть, да не про нашу честь! Вон, в третьей квартире… – Митино сердце заныло в предчувствии удачи. В третьей квартире жил Эдуард Иванович Туманов. – Милиционер проживает. Евройремонт сделал. – Труженица метлы так и произнесла – «еврой», получилась забавная композиция из «евро» и «еврей». Может, дворничиха, как наследница «прислужников городовых», еще и в «черной сотне» состоит? – Окошечки беленькие, три месяца строители старались. Я горы кирпича вымела. Мойку, ванну, унитаз, хорошие еще, на помойку выкинули, «евроем» заменили, и все остальное тоже «еврой». Так теперь они через день то соседей зальют, то электричество на весь квартал выбьют. И хоть бы хны, а главное, на какие доходы? У меня зять тоже милиционер, говорит, этот «еврой» много тыщ стоит!

– Да, – скорбно согласился Митя. – А что ж соседние жильцы не возмущаются?

– Возмущаются, только что сделаешь! Я ж говорю, в милиции служит и так роскошествует!

– Да быть того не может, что в милиции!

– Он хоть недавно въехал, а я знаю. – Дворничиха даже мести перестала. – Вон его машины стоят! Сам посмотри, будет на таких честный человек ездить? Одну еще не продал, а другую уже купил!

Митя оглянулся. В проезде стояли серый, довольно старый «Опель» и оранжевая красотка «Ауди». На заднем стекле «Опеля» белело объявление о продаже.

– Вот и рассуди, откуда у честного человека такие деньжищи?

Какой богатый урожай для службы внутренней безопасности! И как быстро он собран! Почему они не ведут такого рода проверки? Впрочем, квартира и быстро сменяемые автомобили еще не повод для служебного расследования. Не в тридцать седьмом году живем. О партийной скромности говорить немодно, да и тогда скромность шла лишь на внешнюю отделку жизни и быта, внутри все обставляли дорого и богато. А сейчас таиться резона нет. Красивую жизнь можно списать на счет жены, работающей агентом в конторе по недвижимости, или на тестя, владеющего бензоколонкой, или на тетушку, унаследовавшую контрольный пакет акций «Газпрома».

Митя вздохнул. Факты есть, а к делу не подшить.

– А вот и он, с хмырем каким-то… – Дворничиха начала шаркать метлой с удвоенной энергией и зашагала в сторону.

Митя последовал за ней, стараясь не упускать из виду занятную пару. Туманова он не раз видел на Чайковского. Довольно высокий, гибкий, с задумчивым лицом и мечтательными глазами, тот ходил по коридорам, словно манекенщик по подиуму, и благоухал дорогим одеколоном. Лицо второго тоже показалось знакомым, однако Митя не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах он встречался с квадратноплечим черноволосым крепышом в рыжей кожаной куртке и темно-зеленых джинсах. Двое мужчин дошли до стоявшей чуть поодаль землистого цвета «девятки», принадлежавшей, вероятно, гостю. Остановились. Тихий, явно занимательный разговор продолжился. Митя пошел к своей машине. Чего ему, в конце концов, бояться? Вряд ли Туманов его помнит. Он же не начальство, не звезда сыска. А стоит «четверка» так, что им номеров не видно.

Туманов и крепыш говорили не просто тихо, а очень тихо. Ни слова не разобрать. Митя вспомнил боевик, который они с Людмилой смотрели в воскресенье. Там бравый сотрудник МИ-5 или, может быть, МИ-6, если хотел услышать нечто не предназначенное для его ушей, включал маленький, висящий на поясе приборчик, вставлял в ухо динамик, и пожалуйста – конфиденциальная информация в твоем распоряжении. Можно ехать и расправляться с бандитами. А тут бьешься с одним пистолетом в кармане, машину и то не всегда дают. Пока Сунков мечтал о чудо-технике, Туманов и его гость уселись в машину. Митя быстро запрыгнул на водительское место пикапчика. Брюнет с мучительно знакомым лицом к своему автомобилю относился бережно, долго грел двигатель, и Митя, основываясь на холмсовском дедуктивном методе, пришел к выводу, что встретились они давно, рано утром, если не вчера вечером. Что же это за тема, которую много часов мусолить надо?

«Девятка» аккуратно тронулась и выехала в Кузнечный переулок, дважды мигнув поворотником. И правила брюнет соблюдает. Какой сознательный!

По Владимирскому на Литейный, потом Чайковского – всего минут десять езды. Митя не упускал из виду землистую «девятку», но и старался не мозолить глаза пассажиру, который какой-никакой, а все же рубоповец, первичную подготовку прошел. Попутно он размышлял о другом приборчике из того же фильма. Выстрелил микрофоном с присоской, попал в стекло, а дальше можешь пить чай – и разговор слышишь, и на экране весь маршрут интересующего тебя автомобиля. Впрочем, маршрут он и так выяснил – из дома на работу.

Митя видел, как мужчины в «девятке» обменялись крепким рукопожатием с небольшим восточным акцентом. Сначала вроде ударили по рукам, а потом уже сцепились ладонями, как люди. Сунков задумался. Он мог проследить за ранним гостем Туманова и выяснить, кто это такой. Или не выяснить, если тот поедет не на работу, а к любовнице или на дачу. Поехать же квадратноплечий мог куда угодно. Он не производил впечатления человека, высиживающего за канцелярским столом от звонка до звонка. Нет, идея не из лучших. Лицо знакомое, стоит покопаться в оперативных фотографиях, наверняка где-нибудь мелькнет. Митя выждал еще три минуты, вышел и запер автомобиль.

Горный встретил подчиненного молчанием и грозным взглядом. Сунков, опоздавший минут на тридцать, старался держаться гордо и независимо. В конце концов, он не под теплым жениным бочком отлеживался, а материал собирал. Митя стремительно прошел к своему столу, покопался в ящиках, разложил папки. Горный не шевелился. Лицо его, и обычно-то мрачное, потемнело еще больше. Молчание стало надоедать. И Митя решил его разрушить:

– Привет! Как дела?

– Если тебя на самом деле интересуют дела, – ответил Игорь, помедлив, – то мог бы явиться вовремя и постоять на ковре у Бойко!

– А что, так плохо?

– Он даже похудел от злости, пока объяснял мне, кто есть я, ты и прочие члены группы, брошенной на расследование взбудоражившего город происшествия и ради этого освобожденной от всех прочих дел и обязанностей.

– От чего это он нас освободил? – возмутился Митя. – И кто такие прочие члены группы? В этой комнате даже тараканов нет! Ты ему сказал, что мы работаем?

– Нет, он сам мне сказал, что ему нужна не работа, а результаты. У нас же вместо результатов – убитые, раненые, взорванные и еще жалобы уважаемых людей!

– И ты промолчал? Эх, жаль меня не было! – воскликнул Сунков.

– Мне тоже жаль, – кивнул Горный и, помолчав секунду, добавил: – Впрочем, Ваню понять можно. Отчасти он прав – результатов-то нет. Его долбят и нас долбят. Принцип пирамиды.

– «Отчасти он прав»! Ты, часом, в буддисты не записался? У него работа такая, чтоб его долбали. Ему по должности положено!

– Ты брат, хватил, тебе тоже по должности положено. Погоны носишь.

– Не скажи. У меня должность другая. Он что делает после того, как его подолбали? Чай пьет в теплом кабинете. А мы, как савраски, по городу носимся, вынюхиваем, высматриваем, мокнем и голодаем. Между тем он поставлен для того, чтобы помогать нам это делать и спасать от долбежа. Так что ты не мудри, мы свою работу делаем, а он свою – нет. Я, между прочим, опоздал, потому что последил за Тумановым.

– И выследил что-нибудь? – Горный мгновенно забывал обиды, стоило заговорить о работе.

– Так, кое-что, – скромно потупил голубые глаза Митя. – Передай-ка мне папки с последними оперативными фотками, ну, те, что мы еще не вернули.

Через минуту он разглядывал снимки и рассказывал об утренней слежке.

Региональные борцы с организованной преступностью временами посылали своих фотографов в насиженные братвой кабаки, где проходили знаменательные бандитские сходки, на банкеты или на обыкновенные бизнес-презентации, если были сведения, что замешаны «не те» деньги, чтобы быть в курсе, кто, с кем, что и как. Потом фотографии показывали почти всем операм. Знакомили с потенциальными клиентами. Митя чувствовал, что видел лицо крепкого брюнета на одном из таких снимков. Не помнил, а именно чувствовал.

Ощущение его не обмануло. Уже во второй пачке фотографий он обнаружил искомое лицо. В сопроводительной записке значилось – Андрей Говоров, журналист, председатель индивидуального частного предприятия «Агентство расследований».

– Слушай, это кто? – Митя протянул глянцевую карточку Горному.

– Это? Неужели не знаешь? «Верное перо – друг бандитов» – так его называют. Говорят, что занимается продажей компромата. В смысле собирает материал, а потом получает деньги за то, что его не публикует. Очень осведомленный в городских делах человек.

– Ага, а наш Эдик с ним дружит. Это о многом говорит, – оживился Митя.

– Ни о чем это не говорит. Кто угодно может общаться с кем угодно. Общение, так же как и помыслы, даже криминальные, уголовно не наказуемо. Ты сие знаешь не хуже меня.

– Знаю, но все же это свидетельствует о том, что не все чисто.

– Нет такой статьи УК – «не все чисто».

– Все равно надо ими заняться. Этот Туманов был последним, с кем Айдаров общался по телефону. А через Говорова у него ход на бандитов. Это перспективно.

– Никакой перспективы. В крайнем случае, долгая дорога. Люди опытные, их на допросный «хапок» не возьмешь. И вообще, мы идем от частного к общему. У нас нет единой версии. Мы разбираемся в серии никак не связанных происшествий. Мы так и не сумели придумать, зачем кому-то одному могли понадобиться все эти взрывы, убийства, отравления. А связь есть… По нервной реакции начальства это чувствуется особо. Кто-то давит, и давит сильно.

Телефонный звонок оборвал его рассуждения. Горный взял трубку, внимательно выслушал абонента, лицо его стало совсем черным.

– Едем прямо сейчас.

– Что случилось?

– Бомба в подъезде Зориной. Взрыв. Жертв, к счастью, нет.

От Чайковского до Надеждинской десять минут езды. Рубоповцы домчались за четыре минуты.

ЧАСТЫЕ ВСТРЕЧИ – СЛУЧАЙНЫЕ ВСТРЕЧИ

Дмитрий Сунков и Игорь Горный приехали на Надеждинскую, когда оперативно-розыскные мероприятия шли полным ходом. «Полный ход» на современном милицейском языке означает следующее: два опера из отделения, один с видеокамерой, осматривают место происшествия, еще один болтается по дому и беседует с соседями, а самый опытный расспрашивает непосредственно потерпевших.

В принципе, взрыв в жилом доме вовсе не обязательно теракт. Хотя в последнее время таких взрывов было много, трагически много, недопустимо много, все же опытные люди знают: самая частая причина таких происшествий – утечка бытового газа.

Рубоповцам хватило одного взгляда, чтобы сообразить – в данном случае газом и не пахло. Они чаще, чем земледельцы из районных отделений, работали на бомбах, и бомба, причем качественная, тут просматривалась отчетливо: копоть, поплывшие от жара двери лифта, не раскрошившийся, а растолченный ударной волной цемент.

Горный подошел к сидящему на корточках оперу, помахал удостоверением и спросил:

– Коробчонку нашли?

– Не-а, – тот отрицательно мотнул головой, – но кое-что для химиков мы нашкрябали. А остальное и подальше может быть, мы еще не смотрели. – Он задумчиво склонил голову набок. – Капитально грохнуло.

– По вашей, что ли, части? – вступил в разговор второй, совсем молоденький оперок, и в глазах его блеснула надежда. Молодой, а уже усвоил, что чем больше служб задействовано в расследовании, тем меньше хлопот на одну отдельно взятую голову и иголок в одну отдельно взятую задницу.

– Не знаю еще, надо взрывотехника вызвать. – Горный пошел к Лизаветиной квартире, Митя потянулся за ним.

– Вызвали уже, дяденька, да все не едет, – крикнул им вслед молоденький и нахальный. – Хорошо бы повоздействовать!

– Не беспокойся, повоздействуем. – Горный знал, что по его вызову приедут, все же у них специальная антитеррористическая группа.

Дверь Лизаветиной квартиры была распахнута. Все сидели на кухне. Лизавета в узеньких бежевых джинсах и в широкой клетчатой рубахе казалась не такой хорошенькой, как обычно, – волосы небрежно схвачены черепаховой заколкой, глаза грустные. Рядом с нею неизвестный парень с взъерошенными волосами. Он натянул пилотский свитер с глубоким круглым вырезом прямо на голое тело и выглядел так, словно только что выбрался из постели. Лицо у него был приятное, серые глаза смотрели твердо и прямо. Митя Сунков догадался, что это пропащий лондонский друг, и он ему сразу не понравился. Напротив сидел средних лет оперативник с угрюмым лицом и желтыми кошачьими глазами. Перед ним лежал пустой бланк протокола допроса.

– Привет. – Горный без лишних слов показал ему свое удостоверение, уселся на свободный стул и тут же повернулся к Лизавете: – Ты уже сказала, что это не первый взрыв в твоей жизни?

Лизавета не помнила, когда и почему они перешли на «ты» с начальником группы, расследующей дело «Тутти-Фрутти», но спорить не стала. Они встречаются так часто, что фамильярность можно простить.

– Не успела. Зато уже рассказала, что единственный поклонник, который вдруг захотел бы мне отомстить и у которого есть почва для… как это вы говорите?… личных неприязненных отношений, поскольку я отказалась выйти за него замуж… так вот, этот поклонник имеет еще и стопроцентное алиби.

Горный и Митя почти одновременно посмотрели на сидящего слева от Лизаветы парня, а потом также вместе перевели глаза на тоненькое колечко с блескучим камешком.

– Это вы, что ли? Этот… Давыдов? – Сунков тоже сел к столу, придвинув стоявшую в сторонке табуретку.

– Я, – с достоинством кивнул Сергей. – А вас как зовут?

– Дмитрий, можете не называть меня товарищ старший лейтенант.

– Мне казалось, что здесь уже перешли на обращение «господин».

– Из Лондона и не такое может примерещиться.

– Не будем отвлекаться! – Желтоглазый укоризненно покачал головой. – Значит, у вас нет предположений насчет того, кто и зачем мог устроить этот взрыв?

Лизавета промолчала, только со значением посмотрела в глаза сначала одному, потом другому, потом третьему. В кухне повисло молчание, лишь вода капала из крана.

– А что показал опрос соседей? – Горный кашлянул.

Теперь промолчал желтоглазый оперативник. Ему явно не нравились ни пришельцы, ни их манера вести допрос.

– Пойдемте пошепчемся, коллега, – предложил Игорь, когда молчание стало невыносимым. Желтоглазый кивнул, встал, и они вышли.

– Значит, нашелся пропащий… И когда? – задал вопрос Сунков.

– Поздно ночью или рано утром, смотря как считать.

– А почему пропадал? Проблемы были? – Митя заметил, что парень с голой шеей взял сигарету, и предупредительно щелкнул зажигалкой.

– Можно сказать, что проблемы. – Сергей подхватил краешек пламени и с удовольствием затянулся. – Знаете, ваше ведомство, конечно, может мною заинтересоваться, но это будет абсолютно бесполезно!

– А что, вы знаете, кем интересуется наше ведомство?

– Елизавета Алексеевна любезно рассказала… Мне – о вас, вам – обо мне…

– И что же?

– К серии преступлений, которой занимаетесь вы, я не имею ни малейшего отношения.

– Это-то понятно, – весело рассмеялся Митя. – Это без вопросов. А вот почему вы из «Астории» сбежали, словно заяц? Такой вопрос имеется.

– Мне следовало на время исчезнуть. Пока не спадет накал.

– И что же, накал спал?

– Да, теперь мне нечего бояться.

– Ой ли? А вдруг вы из постельки на полчасика раньше вылезли бы и за хлебушком побежали, а потом, на обратном пути, сели бы в лифт? Как вам такой вариант?

– Еще кирпич может на голову упасть. В Питере, я слышал, целые балконы падают. Этим тоже спецслужбы занимаются?

– И этим, если надо.

– Так значит, опять ни сном ни духом? – Теперь Митя обращался к Зориной.

– По-моему, вы оба неправильно строите беседу, – вздохнула Лизавета. – Не настроены на конструктивный диалог.

– А ты, значит, со своими «не знаю», «не предполагаю» – настроена! – немедленно возмутился Митя. – Тебя я вообще не понимаю, третье покушение за три дня, а ты все глазками хлопаешь и этому красавчику веришь!

– Я не верю, – ответила Лизавета. Сергей вздрогнул, словно от пощечины. – То есть я верю, – сразу же поправилась Лизавета. Она поняла, что несет ахинею, и разозлилась. – По-моему, расследование – это не вопрос веры, а вопрос факта. Только в суде присяжных доверие может пройти как аргумент. Сейчас же задача – отобрать факты, имеющие отношение к делу.

– Прежде всего к этому делу имеет отношение Дагаев. – Митя сразу посерьезнел. – Все вертится вокруг него. А этот господин явно причастен к убийству его брата.

– Такое обвинение мне даже «бобби» постеснялись предъявить. – Сергей недоуменно пожал плечами. – В противном случае я бы здесь не сидел. А бобби работают покруче, чем вы. Бобби – это английские полицейские, – снисходительно добавил Сергей.

Митя так резко придвинулся к столу, что хрупкая трехногая табуретка ойкнула.

– Мы тут, конечно, щи лаптем хлебаем и мух ноздрями ловим, но корень из четырех извлекать умеем. Может, твои деликатные джентльмены не смогли ничего доказать, так это мне как оперу по барабану. Я запах дерьма, в котором ты замешан, спинным мозгом чую!

– Хорошо бы еще головным иногда пользоваться, тогда, может, узнал бы, что убийц Лемы Дагаева уже судят.

– Исполнителей судят. Так это чухня!

Лизавета замерла в углу дивана. Конструктивный диалог, к которому она призывала, не получался.

– Они назвали заказчиков, и меня среди них не было. Газеты надо читать! Ты ему про детали рассказывала? – Сергей ласково дотронулся до Лизаветиного плеча.

– Сам расскажи, я здесь тоже «Гардиан» и «Дейли мейл» не читаю.

– Ладно. – Сергей выбрался из-за стола и вышел в коридор. Через минуту вернулся с элегантным ноутбуком в руках.

– Где розетка? У меня батарея подсела.

Минуту поколдовал с клавишами.

– Вот подборка, ты читать умеешь?

– Давай я переведу, – вмешалась Лизавета, заметив закаменевшую щеку рубоповца. Она повернула ноутбук экраном к себе.

– Так. «Гардиан», восьмое февраля, статья называется «Русский банкир и русская мафия». «Как уже сообщалось, полиция ведет проверку показаний троих русских, обвиняемых в убийстве известного деятеля чеченского сопротивления Лемы Дагаева. Лема Дагаев, представлявший интересы Грозного в Каире и Анкаре, также вел достаточно широкую работу в Европе. Именно он организовал благотворительный фонд „Дети Чечни“. Вместе со своим спутником Расуловым Лема Дагаев был убит в октябре прошлого года в лондонском ресторане. Вскоре появились сообщения, что к его смерти имеют непосредственное отношение русские спецслужбы. Мысль о том, что работали профессионалы, подтверждалась данными с места преступления – киллеры знали обо всех передвижениях Дагаева и его охранника. Вскоре по подозрению в совершении этого преступления были задержаны граждане России Мазаев, Мурадов и Саидов. Выяснилось, что в Британии они жили по подложным паспортам. Тем не менее Саидову удалось зарегистрировать в Лондоне небольшую консалтинговую фирму. Он дал показания, что деньги, полученные за выполнение этого убийства, были переведены на счет этой фирмы. Вновь возник русский след, поскольку, по словам Саидова, заказчиком убийства выступил глава отделения Русского торгового банка в Цюрихе Илья Арциев…» – Лизавета запнулась и растерянно посмотрела на Митю, потом машинально закончила перевод фразы: – «Именно он вел все переговоры и предоставил информацию о предполагаемой жертве…»

– Арциев… Вот это расклад! – Сунков присвистнул. – У Арциевой был сын, а она была подругой Дагаева-младшего. И Айдарова этого грохнули после визита к мадам, и на Женьку напали… А ее убили вчера ночью… Что-то совсем странное получается…

– Ты дочитай, чтобы господин из милиции убедился: в материалах дела фамилии Давыдов нет… – ввернул-таки упрямый Сергей. Но Митю так поглотила новая информация, что он пропустил шпильку мимо ушей. Он уставился в стол и что-то чертил пальцем на столешнице.

– Может, тебе блокнот нужен и ручка? Или кофе сварить? – предложила Лизавета. – И куда твой шеф запропастился вместе с этим, вторым? Его, кажется, Виктор Степанычем зовут, как Черномырдина.

– Кофе? Это можно…

Словно услышав ее слова, в кухню вернулся Горный. Лизавета уже привыкла к его отчетливо криминальной внешности и даже в мыслях больше не называла рубоповца «гориллообразным». Он казался ей теперь вполне симпатичным.

– Оболочку нашли. Судя по всему, пластит и часы. Марку потом определят, но наверняка то же, что и в прошлый раз. Только тут грамотно поставили. Окажись кто в лифте, разнесло бы в клочки. Говоришь, тебя на работу вызывали? А кто?

Лизавета в пятьдесят четвертый раз за последние сутки разливала по чашкам кофе.

– Голос незнакомый. Может, пошутил кто-то?…

– Женский? Не та, что звонила после взрыва насчет пастьбы на чужом огороде?

– Точно не скажу. У меня память на голоса хорошая, но тут я спросонья отвечала.

– А что же на работу не поехала? Или у вас, у богемы, это не принято – откликаться, когда зовут?

Лизавета показала на пристегнутый к ремню пейджер:

– Была бы нужна, они меня мертвой из-под земли достали бы. Запустили бы на пейджер пять-шесть сообщений с тройным повтором, и все дела. А так – чего мчаться? От эфира меня отстранили, как элемент, замешанный в серию преступлений, на работе мне делать нечего.

– Понятно…

– Да ничего тебе не понятно, – наконец очнулся Митя Сунков. – Тут очень интересные новости. Илья Арциев – заказчик убийства Дагаева!

– Новости от восьмого февраля, – сдержанно подначил Сергей. Он единственный из всей компании уже выпил приготовленный Лизаветой кофе. Остальные были слишком заняты. – Можно еще чашечку?

– Да, сэр, к вашим услугам, сэр… А тебе, Игорь, сделать?

Горный, ошеломленный появлением нового фигуранта, на предложение кофе на отреагировал.

– Семейная какая-то история получается… Падение дома Ашеров… Мать, брат, сын, любовница…

– Только сынок этот в Цюрихе, и нам его не достать! А так расклад прелюбопытный, еще бы Туманова сюда приплести!

Лизавета удивленно глянула на Сункова и промолвила:

– Он же наверняка прилетит на похороны матери…

– Не достать… – Горный постоял еще секунду и вдруг бросился ее обнимать. – Умница! Я так и думал, что ты умница! Это же просто, как коровье мычание. Все было сделано для того, чтобы заманить его в Петербург. Смотри. – Он по-прежнему сжимал Лизаветины плечи, но обращался уже к Сункову: – Смотри…

– А он может посмотреть, когда ты меня отпустишь? – жалобно проговорила Лизавета. – У меня плечи не застрахованы. И вообще, я не японская кукла для снятия стрессов, а ты меня трясешь, как дикую грушу… Синяки будут…

– Извини… Вечно, когда радуюсь, забываю о том, что здоровый, как бык.

Сергей, молча наблюдавший за разговором, тут же начал мурлыкать арию из «Кармен».

Горный отпустил девушку и начал метаться по относительно небольшой кухне.

– Давай предположим, что все сделано для того, чтобы выманить сына Арциевой в Петербург. Дагаев хотел отомстить за брата. Сначала яд. ЧП! Может, он надеялся, что она бросится жаловаться сыночку, особенно если его заподозрит, а сыночек примчится помогать мамочке? Не срослось. Тогда он играет на обострение и грохает оперов, которые приходили к его мадам. Ну, чтобы у нее проблем стало побольше, чтобы она-таки брякнула в Цюрих – приезжай, горю… Чтобы сыночек все же явился. Тут его и приговорить, в удобной, родной, не швейцарской обстановке.

– И яд сам сыпал? И стрелял? И ножом орудовал? – Сунков, которому версия Горного очень нравилась, продолжал работать адвокатом дьявола.

– Если у Лечи были контакты с Лемой, то исполнители не проблема!

– Она и сама могла бы в Цюрих рвануть!

– Ну да! У нее же подписку брали. Он все точно распланировал. Как по часам!

– А этот взрыв тут при чем? И Лизаветина машина? И наезд?

– Потом придумаем, сейчас надо срочно выяснять во всех авикомпаниях мира, когда к нам прибывает господин Арциев.

– Ага, уже бегу. – Митя, не вставая с табуретки, изобразил могучий порыв к двери. – Гвинейские авиалинии тоже обзванивать?

– Гвинейские к нам не летают, – нахмурился Горный. – Едем в «Пулково-2»… Сейчас же. Оттуда и прозвонимся. – Он посмотрел на часы и машинально дотронулся до кобуры, спрятанной под кожаной курткой.

– А нам что делать? – тоже машинально откликнулась Лизавета.

– Оставайтесь здесь, вы же потерпевшие…

На столе сиротливо лежал так и не заполненный Виктором Степановичем желтый бланк протокола допроса. Милиционеры гуськом двинулись к выходу, Лизавета пошла з