Book: Поворот судьбы



Поворот судьбы

Жаклин МИТЧАРД

ПОВОРОТ СУДЬБЫ

Посвящается Пэтти и Пати — маме и главной опоре, и Дженин — другу навсегда

Слова признательности.

Хотя эта история — полностью плод моего воображения и все промахи можно списывать лишь на мой собственный счет, рассеянный склероз — это реальная проблема. Страшная болезнь калечит жизни людей в расцвете сил, и женщины страдают от нее в два раза чаще, чем мужчины. Неоценимую помощь при исследовании этой темы мне оказали Ребекка Джонсон, Боб Энгел, Сара Дероза и Сара Мецлер. Линда Лерман, настоящий кладезь мудрости, давала мне нужные и полезные советы. Дэн Джексон помог понять природу танца. Я должна сказать отдельное спасибо представителям Ragdale Foundation в Иллинойсе, ведь без них ни одна из моих книг не состоялась бы, и весной 2004 года некоторые сцены этого романа были написаны именно там. Хотела бы выразить также благодарность Роберте, Эдду, Стиву и Джону за их интерес к развиваемой в романе теме разрыва семейных отношений. Также трем женщинам исключительной доброты и отзывчивости, рассказавшим мне о жизни и непростой работе альтернативных сообществ. Моя любимая подруга Кейтлин очень помогла мне, проявив внимание к стихотворениям Джулианы. Марджори Браман выступила не только моим редактором — она проявила настоящее дружеское участие. Ее талант слышать слова потряс и восхитил меня, как может восхитить работа виртуозного настройщика. Мисс Келли умеет превратить факт окончания работы над книгой в повод для грандиозного праздника. Я хочу выразить признательность и своему самому лучшему в мире издателю — HarperCollins, а также Джейн Гелфман, которая уже двадцать два года является не только любимым моим агентом, но и незаменимым проводником в реальном мире. Даже не знаю, какую высокую награду ей можно присудить за то, что она терпеливо мирится со мной. Я в огромном долгу и перед своей помощницей Памелой Инглиш, которую высоко ценю и уважаю. Я люблю и благодарю Фрэнни, Джил, Карен, Китт, Джойса, Стейси, Джиллиан, Карен Т., Лори, Бри, Джен, Клариссу, Эмили, Кэти Дж., Мэри Кларк и Эзу. Мои прекрасные, очаровательные дочери и сыновья, мой муж Крис — все вы сердце моего сердца и смысл моей жизни.

Отдельная благодарность Д. С. Б. А., моему «Гейбу», — специально для тебя и ради тебя.

* * *

И вот, когда дни золотые улетят в неведомую даль,

А горечь слез не вызовет тоски,

Тогда пойму я, как была глупа моя печаль,

И счастье буду видеть я на расстоянии протянутой руки.

Коль время поглотит дни счастья навсегда

И даже безнадежность в сердце не пугает,

Тогда лишь сердце мудрость обретает

И не страшат грядущие года.

Эмили Бронте. «Воспоминание»

Глава первая

Генезис

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«Шебойган Ньюс-Кларион»

«Дорогая Джей,

Я выхожу замуж следующим летом за человека другой национальности. Обе семьи счастливы, но есть одна проблема. Многочисленные родственницы со стороны моего будущего мужа (тетушки, бабушки, сестры) должны сидеть в первом ряду, и это их законное право. Поскольку они потомки народности масай из Африки, то отличаются высоким ростом. Моя семья — это американцы японского происхождения, и все мои родные невысокие: рост отца всего пять футов и пять дюймов, а моих сестер — не больше пяти футов. Свадьба состоится в зале приемов отеля, где стулья собираются расставить рядами. Мы намеренно не хотим разделять приглашенных на гостей жениха и невесты, так как считаем этот торжественный день началом объединения двух семейств. Однако мне известно, что дамы представляющие семью жениха, намерены явиться в больших шляпах, щедро украшенных цветами и лентами (я говорю не о традиционных национальных головных уборах, потому что все-таки они афро-американки, а о «шляпках для посещения церкви», как выражается мой жених, но я-то знаю, что речь идет о шляпах размером со свадебный торт). От этого леди будут казаться еще выше. Получается, что никто из моих родных, кроме родителей, не сможет видеть меня во время церемонии. Конечно, у меня и в мыслях нет сдвинуть родственников жениха «на галерку», но, как же быть? Как можно избежать возможных недоразумений в этот особый день? Могу себе только представить, как будут выглядеть со стороны танцующие пары, столь разные по росту.

Взволнованная из Кнадсона».

«Дорогая Взволнованная,

Я разделяю ваше беспокойство, понимая, насколько важно, чтобы после свадьбы ни у кого из гостей не осталось неприятного осадка, который может отравить отношения между двумя семьями на многие годы. Но с чем связаны эти волнения? С тем, что вы переживаете период, через который прошли все невесты. Это время накануне свадьбы, когда волнение достигает пика. Не стоит усугублять ситуацию и давать волю нервам. Подойдите к решению этого вопроса с присущими вам, оптимизмом и смелостью, которые вы продемонстрировали своим намерением объединить в одной семье разные культурные традиции. Попросите служащих отеля расставить стулья широким кругом, оставив места в первом ряду для главных членов ваших семей. Пусть остальные стулья поставят в шахматном порядке, так чтобы все гости, независимо от роста, имели возможность любоваться церемонией. Гостей проведут на их места через небольшой проход. По тому же проходу торжественно войдут жених и его родители, после чего появитесь вы с вашими родными, чтобы занять место у алтаря, который лучше установить в центре круга. Вы можете произнести брачные клятвы, обратившись лицом к одной половине гостей, а обменяться обручальными кольцами или свечами, повернувшись к другой половине. Чтобы эти перемещения выглядели изящными и продуманными, можно совершать их под музыкальное сопровождение. Что касается танцев, то надо сказать, что никто не ощущает никакой неловкости в подобный день! Достаточно вспомнить тетушек и бабушек, выплясывающих польку впятером!

Джей».

* * *

Давайте начнем с того, чем все завершилось. С первых минут второго акта наших жизней.

Дело происходило в балетном классе. Шло второе на этой неделе занятие. Мы отрабатывали танцевальные композиции, и я помню, что стояла на полу, готовясь выполнять финальные упражнения на растяжку. Я до сих пор помню то восхитительное ощущение расслабляющей усталости. Мышцы не столько болели, сколько приятно «отзывались» на большую нагрузку. Эти занятия, как и силовые нагрузки, были моими любимыми, так как дарили мне ощущение свободы, радости и чистоты.

Я вытянула правую ногу вдоль пола, привычно вывернув ее и идеально соблюдая угол разворота. Я не могла не испытывать самодовольства, но старательно избегала смотреть по сторонам, хотя и понимала, что женщины вокруг, даже те, что моложе, наверняка заметили мою природную гибкость. Я потянулась вперед, чтобы продемонстрировать всю степень «гибкости подколенного сухожилия».

То, что я увидела, когда посмотрела вниз на березовый пол, ужаснуло меня до такой степени, что у меня едва не оборвалось все внутри.

Что же случилось?..

Проблема с костью? Ногу мучительно свело спазмом?

Хуже. Дело в том, что не случилось… ничего.

Ничего не изменилось спустя пять секунд после начала упражнения. Я видела свои ноги, обычные ноги в лосинах серебристого оттенка, отчего моя младшая дочь называла их «русалочьими», и одна нога все еще была согнута под углом сорок пять градусов, а вытянутые носочки упирались во внутреннюю поверхность бедра.

Не очень-то впечатляет, правда?

Вы, наверное, ждали, что для моего состояния ужаса могла быть и более веская причина. Ужас — это когда слышишь резкий одинокий крик на пустынной тихой улице. Ужас — это когда принимаешь душ и нащупываешь на груди опухоль размером с горошину. Клубы дыма в неподвижном воздухе, шаги, раздающиеся у тебя за спиной в сумерках на пустой стоянке. Тень, крадущаяся вдоль стены и готовящаяся к прыжку в комнате, где, как тебе казалось, никого не должно быть.

Задумайтесь только! Вещь, которая может до основания разрушить ваш привычный мир, не обязательно видна и ощутима. Ею может стать какой-нибудь микроб, запах, пустота.

Понимаете, я-то ощутила, что моя нога легко и привычно «открылась», как складной нож с идеально отрегулированным механизмом. Но на самом деле этого не случилось.

Мысли потоком захлестнули мое сознание: может, так проявляется действие какого-то неизвестного вируса, который неминуемо грозит мне параличом, а может, и того хуже — меня сейчас хватит удар. Моей первой реакцией было желание закричать во весь голос, но, как, и положено здравомыслящему человеку, я подавила инстинкт, чтобы попытаться снова.

Нога отказывалась мне повиноваться.

Меня прошиб ледяной пот, лицо и шея покрылись металлической испариной, а под грудью немедленно проявились два внушительных полумесяца. Теперь я довершила свое сходство с русалкой — взмокшая дама в «русалочьей одежде». Краешком глаза я бросила взгляд на свою подругу Кейси, которая посещала занятия вместе со мной: ее руки грациозно склонились к ногам. Глаза ее были закрыты, чтобы ничто не мешало сосредоточиться, но она вдруг распахнула их, как со щелчком иногда раскрываются старые жалюзи на окнах. Она открыла глаза так резко, как будто действительно услышала мой крик. Кейси вопросительно посмотрела в мою сторону, изогнув удивленно бровь. Я растянула губы в улыбке, и она ответила мне тем же.

Я попыталась сконцентрироваться, и моя нога немного вытянулась, медленно и коряво. Я чувствовала, что так управляют механической конечностью. Я ощутила себя неумелым новичком. Внешняя сторона бедра болезненно отозвалась на мои усилия: ногу начало немилосердно колоть, что напомнило мне тот единственный случай, когда я проходила курс лечения акупунктуры. Еле-еле мне удалось завершить упражнение на растяжку так, чтобы никто не заметил ничего странного.

Я послала Кейси воздушный поцелуй, решила не оставаться на кофе и направилась прямиком домой.

Мой муж Лео лежал на полу: его спина была закована в специальное приспособление по вправлению позвоночных дисков, а на животе, немного округлом, так как Лео заметно набрал лишнего веса, возвышался ноутбук. В такие моменты Лео не скрывал, что мое появление не вызывало у него энтузиазма. Я возвращалась с тренировок раскрасневшаяся и посвежевшая и, должно быть, служила ему немым упреком.

— Ли, — обратилась я к нему. — Я не ощущаю своей ноги. Она меня здорово подвела сегодня во время занятий.

Он посмотрел на меня поверх своих круглых, как у Джона Леннона, очков.

— Подвела?

— Я не могу точно объяснить, как это произошло, но именно так.

— Ты слишком стара для этого, Джули. Для всех этих занятий и тренировок. Зачем ты насилуешь себя — ума не приложу. Что ты пытаешься себе доказать?.. Я уже говорил тебе миллион раз…

— Ты ничего не понимаешь! — горячо возразила я. — Магот Фонтейн профессионально танцевала даже после того, как ей исполнилось пятьдесят. Лесли Карон…

— Но ты не Магот Фонтейн, — ответил Лео. — И ты далеко не Лесли Карон.

Я уже собиралась взорваться и послать его к черту, как он, не переводя духа закончил в ставшей уже привычной за последние двадцать лет манере:

— Я всегда ассоциировал тебя, скорее, с Сид Чариз. И ножки, и отношение к танцу… Такая себе интересная штучка с интригующим прошлым, да?

— Заткнись, — бросила я ему, заметно подобрев от его очаровательного сравнения.

Я посмотрела поверх его головы, оглядывая наш аккуратный дворик в деревенском стиле, усыпанный галькой. Я искала взглядом своего сына Гейба, которому в ту пору было… тринадцать? Это не столь важно, так как в любом случае он был слишком взрослый для занятия, за которым я его застала. Он свисал с ветки, раскачиваясь на ней, а на лице его блуждала мечтательная улыбка. На Гейбе были брюки за тридцать долларов, которые я купила для особых случаев. В таких брюках мальчик его возраста мог бы отправиться в церковь, если бы в нашей семье было принято регулярно посещать храм. Никакого «особого случая», как подсказывала мне память, сегодня не было, но он был именно в этих брюках… поздней весной. Должно быть, он схватил первую попавшую под руку пару. Он уничтожал их прямо на моих глазах, раскачиваясь вот так, взад-вперед, гибкий, как лемур. Гейб производил странное впечатление. Он был один, но его мир не давал ему ощущать себя одиноким. Глядя на него, я почувствовала, сколь драгоценно и хрупко мое счастье.

— Лео, — почти хныкающим голосом обратилась я к мужу, ощутив невыразимую грусть. — Лео, если я достану арнику, ты поможешь мне втереть ее? Я не дотянусь сама, а у меня болит нога. Ну, не то чтобы болит, но…

Он просто ответил мне «нет». Так и сказал:

— Нет, Джулиана. Продолжай в том же духе. Притворяйся, что тебе двадцать, только помни: это закончится тем, что ты получишь растяжение мышц. Разотри себе ногу сама, а я занят.

— Лео! — воскликнула я. — Мне нужна твоя помощь.

— Джули, — мягко проговорил мой чудный муженек, — тебе нужна помощь, чтобы восстановиться скорее изнутри, чем снаружи. Люди не видят дальше собственного носа, честное слово. Я думаю об этом каждый раз, когда наталкиваюсь на одну из этих, — указал он на дисплей, — жалоб на то, как профессор ущипнул за зад какую-нибудь студентку-выпускницу.

— Мы сейчас говорим о моем заде, Лео! О моей сердечно-сосудистой системе и ее здоровом функционировании. О способах избавления от стресса. Какого черта ты взъелся? Как мои тренировки могут тебе мешать?! Смею тебя заверить, что для меня балет и бег — очень недорогие методы психотерапии. — Помолчав, я добавила: — С каких это пор ты думаешь, что внешность не имеет значения? Если бы ты любил меня, то отнес бы в спальню на руках!

— Если бы я отнес тебя в спальню на руках, тебе пришлось бы срочно вызывать костоправа, — ответил он мне, поправив очки.

Позже я осознала, что в этот день получила два предупреждения. Они были такими четкими и ясными, словно невидимая рука преподнесла мне их на блюдечке с золотой каемочкой (здесь, конечно, может возникнуть вопрос: что еще должно было случиться, чтобы я ощутила перемену? Может, на меня должен был рухнуть дом?). Что-то усыпило мою нервную систему, что-то не позволило мне увидеть несостоятельность нашего брака. Я пропустила мимо ушей оба предупреждения.

Поскольку я любовно отношусь к родному языку, то могла бы дальше написать в стиле Натаниэля Хоуторна: «Дорогой читатель, у нас есть возможность беспрепятственно проникнуть сквозь пелену молчания, которой окутал себя добрый и праведный господин Штейнер, чтобы понять, что же настолько поглотило его внимание и сумело отвлечь от роптаний супруги…» Думаю, что вы поняли основное направление мысли: мы могли бы увидеть, действительно ли Лео был занят чтением жалоб на сексуальные домогательства или «со скрытой и всепоглощающей страстью» обращался к «близкому человеку». Близкий человек, родственная душа. Я бы выразилась яснее.

На ум мне приходит только одно слово — «потаскушка», по сравнению с которой Хестер Принн выглядела бы монашкой.

Возможно, в этот самый момент добрый и праведный господин Штейнер старательно выводил: «Джулия только что явилась. Она, наконец, сильно потянула ногу на своих занятиях балетом. Мне жаль, что лимит моего сочувствия исчерпан, но тратить 75 долларов на тренировки?» Ответ ему придет лишь спустя несколько минут (потому что прямое электронное общение в то время не было распространено). Письмо для Лео могло бы начинаться примерно так: «О Лео, неужели она не знает, что эти деньги могли бы пойти на благое дело по спасению жизней? Разве она не знает, что дети в Родезии умирают?» (Эта «близкая душа», конечно и понятия не имела, что Родезия больше не именуется Родезией, а все потому, что «близкая душа» отличается непомерной тупостью. О уважаемый суд, прошу не принимать во внимание мое последнее утверждение, так как, во-первых, я слишком забегаю вперед, а во-вторых, не проявляю доброты. Она вовсе не так уж глупа. Ведь хватило ума у нее на то, чтобы… в общем, читайте инструкцию пользователя.)

Но кто мог бы сказать, чем занят Лео?

Возможно, он действительно читал жалобы на сексуальные домогательства.

Так или иначе, но он вел себя странно. Он не относился к тому мелочному типу домашних тиранов, которые не приходят на помощь страдающей жене. Оглядываясь теперь в прошлое, я понимаю, что отношение Лео к моей проблеме в тот день было подобно тому, что произошло накануне в балетном классе. За воротами труба возвещала о том, что враг на пороге, и он настроен решительно и беспощадно. В предстоящей войне не будет пленных, — только побежденные и победившие. Но разве я могла знать об этом в тот момент?

Однако я была уверена, как поступил бы в подобной ситуации Мой Лео. Он бы слегка покачал головой, продолжая ворчать по поводу моего отчаянного стремления сохранить такую же форму, как в юности, когда я занималась танцами, а затем отправился бы на кухню за арникой. Он растер бы мне ногу, сначала брюзжа, но затем обращая внимание на все выпуклости и игру мышц в нежных девичьих местах. Его дурное настроение потихоньку прошло бы, а на лице появилась бы немного страдальческая, полная грусти улыбка, столь свойственная Моему Лео. Возможно, он даже чуть-чуть пофлиртовал бы со мной и, хотя была лишь середина дня, начал бы массировать мне ногу выше бедра, пока я не оттолкнула бы его, но не сильно, а слегка.



Я не сказала: «Лео, что случилось?»

Я не швырнула вещи на пол со словами: «Ты сволочь. Что, завидуешь мне, потому что я все еще могу сделать шпагат, в то время как ты от постоянного сидения даже наклониться не в состоянии?»

Вместо этого я прошла в свою комнату, с трудом сняла одежду, приняла душ, сама растерла себя, арникой и легла на кровать, включив свой ноутбук, где сохранялись адресованные мне письма-просьбы. Ко мне обращались с просьбами — я зарабатывала на жизнь профессиональными советами. Разве не супер?

Я давала людям советы относительно их личной жизни. Я. Принцесса на афише, которую можно было бы озаглавить: «Решительная героиня самообмана».

Но я была Джулианой Амброуз Джиллис. И, будучи Джиллис, по праву занималась выбранным делом.

Мои родители могли напиться в субботу до потери пульса, а уже спустя шесть часов дотошно присматриваться, подали ли им на стол вафли с золотистой корочкой, в то время как горничные невозмутимо и абсолютно бесшумно очищали дом от окурков и винных пятен на коврах. Горничная не обращала никакого внимания на замечания относительно вафель, и мы — моя маленькая сестренка Джейн и я — игнорировали горничную, хотя та была нашим лучшим другом и доверенным лицом в будние дни. Воскресное утро, однако, как правило, встречало нас церковной тишиной. Мой отец умел все же соблюдать приличия — недаром он был популярным автором бестселлеров, которые к тому же получали лестные отзывы критиков. А. Бартлетт Джиллис состоял в жюри, присуждавшем национальную награду «Книга года». Его произведения были посвящены истории. Моя мать разделяла увлечения мужа, предаваясь, как и он, субботним возлияниям. Но разве, несмотря на это не они вырастили двух прекрасных одаренных дочерей? Разве не они постоянно получали приглашения на обеды, напечатанные на украшенной золотым тиснением бумаге? Разве не они встречались с королевой Англии, которая призналась, что с удовольствием читает книги, написанные отцом? Разве не моей матери удалось практически в одиночку, пользуясь лишь своими широкими общественными связями, спасти библиотеку в Малпоуле и коллекцию картин Хоппера? Разве все перечисленное выше может быть перечеркнуто несколькими дырками от сигарет на ковре и запахом джина? Достаточно открыть окна, чтобы избавиться от подобного пустяка, не так ли? Конечно, иногда еще до наступления рассвета до нас явственно доносился звук, словно кого-то сейчас должно вырвать, но кто обращал на это внимание? Лучше приступить к завтраку и смотреть вперед, предвкушая наступление дня.

Спустя годы ко мне обратилась «Паникующая из прерии». Она с волнением поведала мне о том, что совместные поездки ее мужа и сестры на велосипеде по выходным дням оказались не проявлением общего интереса к спорту и активному отдыху, а самым настоящим романом. Да, наверное, тебе на голову должен упасть кирпич, чтобы догадаться о подобном исходе столь «невинного» времяпровождения.

Я не могла не удивиться тому, что человек закрывает глаза на очевидное, а потом принимает случившееся, как удар. Ну как можно было не знать о таком?

Но, видимо, можно было. Вы делаете свой выбор, и знание очевидного к вам никогда не придет, особенно если кто-то «вызовется» вам немного помочь. Например, муж, который с готовностью обманывает.

Почему Лео устал от меня, от нашей семьи, от нашей жизни, которой недоставало ду-хов-но-сти? Так случилось вовсе не потому, что я тратила слишком много денег на занятия балетом или на косметику.

Я думаю, когда ему стукнуло сорок девять, до него дошло, что он смертен, и ему страстно захотелось договориться со вселенной. Я думаю, что он пересмотрел собственные приоритеты, сосредоточившись на том, чтобы удержать свои позиции. Наверное, те, кто прислали ему подозрительный журнальчик о таком ведении хозяйства, когда одновременно спасаешь и собственную душу, и землю, по которой ходишь, убедили его, что он безнадежно погрузился в мир буржуазных ценностей.

Я знаю это наверняка, потому что на примере брака своих родителей выучила назубок одну истину: если вы хотите оставаться вместе, вам надо приготовиться к кропотливой работе и помнить только то, что вы любите в этом человеке, а не то, что доводило вас в нем до бешенства. Вы должны идеализировать своего партнера. Может, алкоголь оказывался помощником в этом деле.

И я руководствовалась этой истиной (не в том смысле, что я пила, а в том, что честно пыталась всегда настраиваться на позитивную волну). Я очень старалась.

Лео тоже. Каждое утро, прежде чем уйти на работу, он приносил мне чашку зеленого чая (к тому времени я уже работала дома). Каждый вечер в пятницу он делал свое фирменное блюдо — бекон с равиоли, которое мы все любили, хотя это и может показаться вам кулинарным извращением.

Представьте меня такой, какой я была в то время, еще до того как ослабела настолько, что была не в состоянии вымыть себе голову. Представьте нас.

Кузен моего мужа однажды заметил в его присутствии: «Джулия может считаться идеальной для второй жены». (Я ведь не испытывала никакой симпатии к Джереми, тем более странно, что это замечание до сих пор отзывается горечью в моем сердце.)

Я была женой, которая оставляет записочки на подушках. Всякие смешные открытки. К двадцатой годовщине нашей свадьбы подарком стало кольцо, на котором наши инициалы были переплетены так искусно и замысловато, что человеку несведущему было бы сложно их рассмотреть. А Лео подарил мне лося на пуантах, который держал коробочку с бриллиантовыми сережками (после того как я целый день провела в тревоге, огорченная, что он забыл о нашей годовщине). Я никогда не отправлялась спать, не надев красивой ночной сорочки или не почистив зубы. Он никогда не подводил меня, если я просила его сделать покупки. На пикники я всегда приходила в чем-то необычном, но вызывающем одобрительный шепот, а не удивленные взгляды. Я сохранила десятый размер одежды, предпочитая широкие брюки и идеального покроя строгую рубашку. Я не обрезала волосы, как мои подруги, перешедшие на прямое боб-каре. Я носила волосы либо небрежно распущенными (их густота позволяла мне такую роскошь), либо завязывала в хвост, как привыкла еще со времен занятий танцами. Вот так-то. Я была матерью, которая не пропускает школьных постановок, шахматных турниров, мероприятий, требующих участия родителей. Я старательно перечитывала книги по домоводству, а в нашем доме дети развлекались караоке, а не омерзительными игровыми приставками, игры которых, как мне казалось, служат лишь пропаганде жестокости и насилия. Я считала, что успешно справляюсь с ролью мамы школьника, проявляя умеренное усердие в планировании школьных каникул. Мы с Лео могли играть перед сном в цитаты, угадывая их автора, как в те далекие времена, когда только поженились.

И тем не менее я оказалась обманута. Как найти этому объяснение? Я была интересной женой. Почему — смотрите выше. Я была лакомым кусочком, потому что, хотя и жила в Висконсине, родом-то я была из верхнего Вест Сайда. Я верила в то, что природное изящество и самообладание позволяют мне оставаться на плаву жизни, после того как я переступила порог сорокалетия. Мои дети были одаренными и ощущали себя в полной безопасности не по прихоти слепой фортуны, а в результате кропотливого труда их родителей. И я уделяла большое внимание внешней стороне жизни, включая свой вид (этот сукин сын не изменит моего отношения к этому). Я была в прекрасной форме. Прекрасной форме. Ни одного лишнего фунта на талии.

Ни одного седого волоса. Ну, хорошо, несколько седых волос, которые усилиями моего мастера Терезы превратились в тонкий платиновый завиток на виске.

Уровень холестерина 188.

Конечно, я была окружена по флангам, как выразился бы персонаж времен Гражданской войны из романов моего отца. Я была окружена внутренними и внешними врагами. Тайными убийцами.

И, конечно, я была воплощением золотой середины, которую теперь, пожалуй, назвала бы идеальной средой для вируса, поразившего меня, — вируса, который можно было бы окрестить моим именем, когда не замечаешь бревна в своем глазу, но в чужом с удовольствием разглядываешь соринку. Сорок семь раз в год я твердила людям, чтобы они больше доверяли своей интуиции, чтобы они развивали внутреннее чутье, не обращая внимания на то, что это может привести к пугающим переменам и к чужим обидам.

Какая ирония судьбы! Она меня просто убивает.

Сжигает изнутри.

А ведь я еще не дошла до сути рассказа.

Но как я могу написать об этом?

Эта история и не обо мне вовсе.

Она о том, как была искалечена судьба трех замечательных детей.

Я не могу заставить себя думать об этом.

Даже теперь.

У меня не хватит духу передать вам, как тяжело им было. Что им пришлось пережить, и это притом, что какая-то часть их страданий так и осталась скрытой от меня. Гейб, Каролина и Аори. Моя опора, мой потерянный ангел, моя крошечка. Мне так жаль.

Это не имеет уже никакого значения, но мне все же так жаль.

«Мое сознание или самолюбие отозвалось негодованием» (Йетс).

«Какой наивный глупец!» (Кролик Бани).

Когда я задумываюсь о том, через какие ненужные испытания пришлось пройти старшим детям из-за моей болезни и ошибки Лео, я внутренне содрогаюсь. Когда я вспоминаю измученное, залитое слезами личико Аори… Я просто ненавижу себя.

В своей колонке я каждое воскресенье убеждаю людей не поддаваться чувству вины за то, чем они не в силах управлять. Но дети смотрели на это иначе — так, как я. А я испытываю большую вину за то, что произошло, и поступок Лео по отношению ко всем нам отступает на второй план. Я могла бы представить себе страдания чужих детей, чувствующих вину за разлад между родителями, за их проступки и несчастья. Чужих, но не своих! И тем не менее.

Существует убеждение, что каждый полицейский, если «вывернуть его наизнанку», — потенциальный правонарушитель, а каждый психиатр — потенциальный клиент другого психиатра, каждый судья при других обстоятельствах готов стать мошенником. Логично было бы предположить, что те, кто щедро раздают советы, сами не обладают какой-то особенной жизненной мудростью. Или же больше других сами нуждаются в совете. Наверное, так.

Все эти сигналы.

Но… Иногда впечатления обманчивы, и наши самые страшные опасения оказываются пустым беспокойством, а подозрительные личности на пустынной темной стоянке — обычными покупателями. Но иногда случается иначе.

В жизни нередко происходят парадоксальные вещи. Ты можешь зарабатывать на жизнь альпинизмом и получить травму черепа, споткнувшись на обочине тротуара.

Когда-то давным-давно я была женщиной, уверенной, что уж мне-то точно не понадобится горькая микстура, которую я предлагаю другим. Я всегда предполагала, что всем им нужна хорошая жизненная встряска.

Я в это верила?

А-ха-хах.

Что ж, я ошибалась.

Конец истории.

Начало истории.

Все самое интересное, как правило, приходится на середину, не так ли?

Глава вторая

Числа

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«Шебойган Ньюс-Кларион»

«Дорогая Джей,

Я семнадцать лет встречалась с одним мужчиной. Мы были вместе еще с первого курса колледжа. У нас были замечательные отношения. Он с готовностью открывал мне свои самые сокровенные тайны. Я ощущала себя с ним на седьмом небе. У нас была масса общих друзей. Когда он переехал в Аризону из-за климата и потому, что этого требовала его работа, наша связь не прекратилась. Я была уверена, что наступит день, когда он предложит мне стать его женой. Я могла не получать от него вестей по месяцу, а иногда и по два, а потом узнать, что он едет ко мне, и в такие моменты казалось, что мы и не расставались. Но затем, прошлой весной, он написал мне, что влюбился в женщину, которую встретил на работе, и только теперь понял, что наши отношения можно назвать идеальной дружбой, но не любовью. Я была раздавлена, но простила его. Он пригласил меня на свадьбу, и я с радостью отправилась к нему. Теперь его жена протестует против нашего общения, хотя оно и сводилось лишь к нескольким разговорам. Он сказал, что мне придется прекратить звонить ему без повода, и добавил, чтобы я занялась своей жизнью. Но мне уже 38, и я вряд ли встречу человека, который знал бы меня так хорошо, как он, особенно если учесть тот факт, что многие мужчины в этом возрасте хотят детей, а я уже на том рубеже, когда это может стать проблемой. Кроме того, очевидно, если человек, который так сильно был ко мне привязан, не подумал дважды, прежде чем отказаться от меня, значит, я отношусь к тому типу женщин, которых легко вычеркнуть из памяти. В моем сердце, словно зияющая пустота, которая раньше была заполнена его присутствием, и теперь я не в силах преодолеть свое прошлое. Как вы полагаете, поможет ли мне визит к психотерапевту или обратиться за помощью к группе поддержки?

 Сожалеющая из Рейнвилла».

«Дорогая Сожалеющая,

Я верю, что ваше решение проблемы станет идеальным — ведь помощь профессионала неоценима. Возможно, что отношения с любимым человеком вам виделись не в таком свете, какими они представлялись ему. Как бы горько это ни прозвучало для вашего израненного сердца, но он прав в том, что вы должны повернуться лицом к будущему и наладить свою жизнь. Довольно редко двум людям, которые были влюблены друг в друга, удается сохранить отношения, трансформировав их в дружбу. Во всяком случае, для этого должно пройти немало времени. Вам следует пересмотреть свои жизненные перспективы. У вас вполне могут сложиться прекрасные отношения с вашим будущим избранником, и я говорю это как женщина, которая решилась на рождение ребенка в 42 года. Пристальное внимание к прошлому, — пусть даже и хранящему дорогие воспоминания, — грозит только бесконечным самокопанием, которое порождает неуверенность в себе. То, что произошло — не ваша вина. Найдите психотерапевта, специализация которого — вопросы личной жизни женщин, и полный вперед.

Джей».

* * *

В самом начале был Лео.

Конечный продукт семьи, которая в течение четырех столетий строила свое благосостояние на тяжелом и упорном труде, слепой приверженности идеям и на безоговорочном соблюдении принятых ими правил жизни. Естественно, Лео унаследовал и стержень, и характер. Иначе говоря, он был требовательным, потому что к нему самому предъявлялись требования.

С другой стороны — я.

Обо мне вы уже все знаете.

Лео и Джулиана, не одного поля ягоды, решили вместе попробовать построить ячейку общества, вступив в брак.

Наша простая история, как мне кажется, началась тысячу лет назад. Это время мне представляется невообразимо далеким, потому что случилось все до того, как, по крайней мере, восемьдесят докторов подтвердили мой окончательный диагноз и обнаружили у меня все, от синдрома хронической усталости и сухотки спинного мозга, вызванной кровоизлиянием, до депрессии.

Любая женщина может оказаться в ситуации, когда она остается без поддержки, но, как правило, это не происходит случайно.

Ничего необыкновенного нет в том, что бросают всяких женщин: красивых, ангелоподобных, задиристых или заболевших. Это такая заезженная тема, которая не может пригодиться даже для песни к вестерну. Все такие истории уже придуманы до нас. Долли Партон сделала великолепную работу за две с половиной минуты, исполнив Jolene. А если ваши интеллектуальные запросы повыше, вы можете прочесть все о высокомерной красавице, которую незаслуженно бросили, в «Доме счастья и веселья».

От остальных мою историю отличает тот факт, что с тех пор, как все эти вещи были написаны, в отношениях между мужчинами и женщинами многое изменилось.

Возьмите, например, взгляд на старение. Предполагается, что мужчины относятся к изменениям, которые с течением времени происходят с женским телом, так же философски, как и к переменам в собственном теле. Грудь, которая внешне больше не привлекает внимания, даже если включить немного воображения, все-таки воспринимается по-прежнему. Возможно, женщина выкормила его детей, а может быть, на этой груди мужчина выплакивал свое горе, чего не смог бы сделать больше ни при каких обстоятельствах. Предполагается также, что, когда страсть постепенно угасает и жизнь становится похожа на мерно раскачивающийся маятник, мы, как и прежде, привязаны друг к другу, потому что отношения, построенные на верной дружбе, преданности и уважении, гораздо прочнее и важнее, чем мимолетная радость, даруемая сексом.

Вся эта переоценка ценностей, однако, относится к разряду полной ерунды.

Поскольку ничего не изменилось, а, как выразилась бы Алиса, побывавшая в Зазеркалье, изменились лишь слова, которыми мы называем эти вещи.

* * *

Мы были влюблены друг в друга как сумасшедшие — Лео и я.

Наверное, кроме всего прочего, мы хотели позлить своих родных. Родители Лео ожидали, что он женится на Шайне Френкель. Мои же родители думали, что избранником их дочери станет… кто-нибудь повыше рангом и положением.



Все началось в колледже.

Мама и папа (так мы их называли тогда) учились в университете Нью-Йорка. Для них не существовало учебного заведения классом выше. Я восстала. Их тихая и сговорчивая девочка, самая лучшая на свете, вдруг восстала. Я решила поступать в университет Колорадо в Баулдере. «Откуда это желание стать отшельницей в горах, отрезать себя от внешнего мира?» — спрашивал меня отец, рисуя в своем воображении Баулдер как какое-то захолустье. Я объяснила, что хочу смотреть на горные вершины, носить синие джинсы и танцевать закутанной в шарф под наставничеством Риты Лионеллы — легендарного инструктора современного танца, которая вернулась из Нью-Йорка в родной город и возглавила там факультет танца. Мой энтузиазм не нашел отклика в душе отца — человека, который привык летать в Лондон, как другие посещать местный супермаркет, но при этом считал поездку в Провинстаун сродни путешествию в цыганской кибитке по безлюдным дорогам. Отец полагал, что максимум, на что может решиться нормальный человек, — это преодолеть путь к теннисному корту.

Я одержала победу в этой битве, хотя уже к тому времени знала, что мне не суждено стать настоящей танцовщицей. Мечты об известных балетных школах я оставила, когда мой рост достиг пяти футов восьми дюймов, а вес — ста тридцати фунтов. У меня все-таки достало здравого смысла понять, что я не желаю провести три года своей жизни в балетной школе Хьюстона, где мне удалось оттанцевать целое лето, не пристрастившись к сигаретам и перцовой водке. Я представляла, как однажды стану примой местного театра, или буду преподавать хореографию. Альтернативой служило преподавание английской литературы в колледже, так как этот предмет был для меня родным и знакомым.

Однажды зимой я вышла из-за кулис после репетиции. Я исполняла сольную партию и ощущала приступ исступленной ярости, настолько хорошо она у меня получалась. Мои родители были в Швейцарии. Они прислали розы, которые я все до единой раздала другим девочкам, и те смотрели на меня, как на щедрую принцессу. Мои волосы были гладко зачесаны назад, а глаза подведены, как два миндальных ореха, золотисто-черным. Там стоял этот парень. В черной кожаной куртке с бахромой. Один уголок рта вздернут в кривой улыбке.

— Привет, — обратился он ко мне. — Ты классно выступала. Затем он решил, что я сейчас поблагодарю его и уйду, поэтому добавил:

— Знаешь, я был единственным зрителем, который не доводится здесь никому ни другом, ни родственником.

— Тебе нравится балет? — спросила я, решая про себя, был ли он геем или жителем родного мне Нью-Йорка.

— Нет, я здесь подметаю, — ответил он.

Мне показалось, что у него проблемы с дикцией, и я решила уйти. В то время я могла быть настоящей стервой. Оказалось, что он знал об этом.

— Я подметаю полы, — повторил Лео, ускоряя шаг, чтобы успеть за мной. — Здесь и в зале репетиций.

— Ты обслуживаешь столы в братствах тоже? — спросила я. Я знала, что многие студенты, получавшие стипендию, делали это. Я сама жила в тесной квартирке — это позволяло мне почувствовать счастье быть независимой.

— Честно говоря, я уж лучше буду подметать, — ответил мне Лео.

— Почему? Официантам ведь положена бесплатная еда.

— Мне не нравятся, высокомерные и заносчивые стервы. Да и потом, отчего я должен обслуживать кого-то по фамилии Спенсер?

Я изучала его лицо.

— Но я как раз отношусь к высокомерным и заносчивым стервам, — произнесла я, и бретелька сценического костюма небрежно соскользнула с моего плеча.

— Нет, — ответил он все с той же неуловимой улыбкой на лице, — ты можешь быть и высокомерной, и заносчивой, но ты не стерва.

— А кто говорит, что я высокомерная и заносчивая?

— Я знаю таких людей. Твое имя у всех на слуху. Мне известно, что в гостях у твоего отца бывал Курт Воннегут.

— Только потому, что они одного возраста, и он живет неподалеку от нас…

— Все равно об этом говорят.

— Ну что ж, — откинув голову, проговорила я. — Благодарю тебя за то, что пришел на репетицию и преподал мне урок нравственности и моральной чистоты. Удачного подметания и сметания.

— Я могу смести с лица земли твой привычный мир, — сказал Лео.

Я захлопала глазами от удивления.

— Ой!

— Послушай. Я пришел сейчас только потому, что это единственное время, когда я могу наблюдать за тобой, не притворяясь, будто я работаю. Ты так прекрасна, что мне больно смотреть на тебя.

— Джеймс Джонс, — ответила я.

— Почти, — вымолвил Лео.

— Так кто высокомерный и заносчивый? — парировала я.

— У меня высокомерие другого рода. У меня высокий уровень интеллекта. Мои родители бедные, но гордые. Мама пережила Холокост. Ей было всего два года, и вся ее семья чудом избежала гибели.

— Так ты тоже сноб, но только наоборот.

— Точно. У меня безупречная позиция. Высокая нравственная планка и жизненная мудрость.

— Джек Леммон.

— Ну, Билли Уайлдер.

— На чем ты специализируешься?

— Не на танцах.

— Но я тоже. Мне очень нравится то, чем я занимаюсь, однако я уверена, что закончу тем, что буду принуждать детей к чтению Нелла Харпера.

— Известного миру под именем Харпера Ли.

— Замолчи! — засмеялась я. — Я не привыкла к парням, которых не могу одурачить.

Он хотел быть поэтом. Его специальностью должно было стать управление бизнесом.

Затем мы отправились в кафе «Кафка», где купили липких булочек и чая. Мы их даже не донесли до стола.

Мы очутились в постели. Чай с молоком, который мы вынесли в бумажных стаканчиках, превратился в желеобразную массу за долгие ночные часы. Я так хотела лишиться невинности, что это было сравнимо только с моим желанием покорить горную вершину (нам удалось вместе сделать и то и другое). Мы старательно обучали друг друга в ту ночь после моей репетиции — так старательно, что на следующий день не могли и шага ступить от боли. Мне хотелось встать во время пары по английской литературе (Свифт, Поуп и Филдинг) и закричать: «Я уже не та, что была вчера!» Раздражение на коже от его щетины (мы называли это «колючим поцелуем») прошло только через неделю.

Спустя два месяца после начала нашего романа — это слово возмутило бы нас, мы были согласны только на то, чтобы назвать наши отношения Вечной Любовью, — Лео написал:


Одной своей рукой волшебной Джулиана

Сумела изменить весь мир вокруг меня.

Унылый тусклый свет она окрасила цветами радуги и счастья,

И неуклюжий мальчик позабыл ненастье на дворе.

Он страсть впустил, боясь, робея, не смея сделать шага,

Потом, смелея, он плечи распрямил и двинулся вперед

Лишь потому, что Джулиана, взмахнув рукой волшебной,

Как птица золотым крылом,

Сумела мир вмиг в сказку превратить.


Может ли хотя бы кто-то вспомнить свои университетские годы под знаком слова «робея»?

Боже милосердный, как могла я не влюбиться в парня, который не только получал престижную и перспективную специальность, но еще и выбрал меня своей музой? Бизнес-менеджмент не вызывал у Лео тоски, хотя и не мог служить источником вдохновения. Он понимал такие вещи, которые были недоступны пониманию его товарищей по учебе. Кроме того, он нашел себе приличный источник заработка, занимаясь тем, что писал за других курсовые и другие научные работы.

Лето стало для нас поистине невыносимым временем, и мы считали дни до осени, как в огне, как в бреду. Получив разрешение родителей, которое они дали мне с несколько удивленными улыбками на лицах, я вышла замуж за молодого человека, который назвал себя «единственным евреем из Шебойгана, что в штате Висконсин».

Мне было двадцать. Лео, которому приходилось много работать, чтобы получить стипендию, в ту пору был старше — ему исполнилось двадцать пять лет. Только подумайте. Едва двадцать.

Если бы наша жизнь складывалась нормально, не знаю, позволила бы я Гейбу отправиться во Флориду, не говоря уже о том, чтобы дать разрешение на брак. Наверное, самостоятельная поездка сына во Флориду нашла бы в моей душе больший отклик. Но почему мои родители благословили этот брак? Они были не в себе? Может, то время было менее пугающим, более невинным?

Неужели наша совместимость не вызывала ни малейших сомнений?

Встреча наших родителей может служить сюжетом для хорошей комедии.

Хана и Гейб Штейнер-старший, облаченные в черную шерстяную одежду (а дело происходило в июне), которая идеально смотрелась бы на похоронах, прибыли на обед. Они были впечатлены представшими перед ними Амброузом и Джулией Джиллис. Родители Лео осматривались вокруг, как люди, готовые к аресту, за то, что нарушили границу чужой собственности. Мои родители занимали десятикомнатную квартиру на десятом этаже, выходящую окнами на Центральный Парк. Но после трех бокалов шампанского отец уже не скрывал, что его утомил постоянно повторяющийся рассказ Ханы. Она поведала о том, как вся ее семья попала в Бухенвальд, но чудом спаслась спустя одиннадцать часов благодаря хлопотам одного богатого семейства немецкого священника, который был другом детства отца Ханы.

— Я всегда восхищался избранными людьми, — произнес мой отец, а мы с Лео пытались спрятаться в углу самого маленького диванчика.

— Мы надеемся на то, что Бог будет милостив к лютеранам, — ответил ему Гейб-старший. Они обменялись сигарами.

Штейнеры откровенно восхищались своим единственным сыном — обожаемым, блестящим и великолепным. Мои родители тоже считали свою дочь бриллиантом чистой воды, которому нет цены. Моя сестра Джейн нашла Лео экзотичным, хотя я с ней не могла согласиться. Лео признался, что никогда не соблюдал каких-то особых национальных традиций. Несмотря на богатую родословную, Штейнеры не проявляли большого религиозного рвения, как и мои родители, которые цитировали святого Луку на Рождество, но не более того. Обе наши семьи в качестве праздничных могли поставить на стол блюда китайской кухни. Ничто не предвещало конфликта семейных уставов. Короче говоря, обед завершился взаимным согласием. Спустя шесть недель мы покинули родительский дом, так как наступили каникулы по случаю Дня благодарения, и отправились в шестидневное путешествие на Сейшелы, которое было свадебным подарком моих родителей. После возвращения мы поселились в крохотной квартирке с хорошими полотенцами и красивыми винными бокалами. Мы решили не разочаровывать родителей, поэтому ни при каких обстоятельствах не бросали учебу. Мы были хорошими и послушными. Хотя нам не удавалось сдержать взрыва гормонов, мы были исключительно осторожны. Когда наступило время Великой Пилюли, которая не влияла ни на вес, ни на состояние кожи, мы расслабились и начали получать больше удовольствия от телесного общения. Вопрос совместимости интеллектов даже не стоял. Мы с Лео могли цитировать любимых писателей, и я должна сказать, что Лео был очень достойным соперником. Мы экономили, чтобы отправиться в Грецию, где купались голышом в Эгейском море. Лео держал меня в своих объятиях, с восхищением глядя на мою грудь, словно только что стал обладателем ценного клада. И это на фоне толпы шоколадных красоток и потрясающих блондинок! Привычный для других девочек студенческого городка образ жизни проходил мимо моего внимания, ибо я была замужем, и это было потрясающе.

Лео получил свою первую работу в Чикаго, в огромной страховой компании. Я улыбалась, когда Лео рассказывал мне о несправедливости иерархии больших корпораций.

— У нас шестидневная рабочая неделя, сынок, — говорил ему мистер Уоррен, которому, наверное, исполнилось уже сто десять лет, когда Лео после испытательного срока перевели на постоянную работу (это как если бы тебя признали не инфузорией туфелькой, а человеческим существом). — Иногда мы просим выйти на работу в воскресенье. Мы гордимся тем, что гуманно относимся к своим работникам. Мы понимаем, что у каждого есть семья, и поэтому самое позднее, в восемь вечера все свободны.

Я получила место редактора в газете «Сан тайме», в ночную смену, которое, очевидно, берегли для людей, боящихся дневного света или для чудаков от природы. Так мы и стали работать: Лео четырнадцать часов днем, я — четырнадцать часов ночью.

Ни один из нас не мог бы похвастаться покладистостью характера. Лео по субботам спал до трех часов дня как убитый, пока я сидела у него над головой и жаловалась на то, что он ни разу не выводил меня ни в музей, ни в художественную галерею. Однажды он пригласил своих родителей отправиться с нами в отпуск (его фирма предоставила нам путевку в Дисней-центр) и любезно предложил им занять главную спальню. Нам пришлось пережить настоящую эволюцию от кроликов, способных приспособить любую горизонтальную поверхность для удовлетворения страсти, до самых молодых в мире вынужденных приверженцев целибата. Я была вне себя от ярости, оттого что Лео любил свои страховые соглашения (черт бы их побрал!) больше, чем меня (черт бы его побрал!). Я положила глаз на ведущего спортивной колонки, который писал о гольфе. Однажды я даже позволила ему, когда Лео был в очередной командировке, поцеловать меня в машине, твердо дав понять, что прикосновения ниже талии будут жесточайшим образом пресекаться. Но меня это здорово напугало. Это был знак, что Лео и я готовы сделать решительный шаг в сторону.

А я все еще любила его, написавшего те стихи в самом начале нашего романа.

Бывало разное, и сейчас я ни за что не решилась бы, сказать об этом Гейбу.

В любом случае я ждала, что жизнь несколько стабилизируется. Шебойган казался мне идеальным местом, для того чтобы начать с чистого листа, и я могу с уверенностью сказать, что не жалею о том, что остановила выбор на этом городе.

Родители Лео все еще владели маленьким магазинчиком на Пайн-стрит, когда им сообщили, что дедушка Штейнер заболел — у него рак простаты. Несмотря на благоприятный прогноз, бабушка Штейнер была убита горем. После лечения дедушка Штейнер превратился в скелет. Наступило время Лео выступить в роли рыцаря в золотых доспехах. Для своей семьи Лео был страховым полисом. Нам пришлось принимать решение. Мы думали обо всем — о качестве школьного образования, о видах за городом, о цене на жилье, о том, как заставить диплом Лео работать на нас, а не на мистера Уоррена. Штейнеры были готовы на все ради спасения своего маленького бизнеса. Собственный магазинчик был для них священен, как Тора.

Как раз накануне того, как окончательно определиться с переездом, мы отправились в Санта-Лючию. Я прибыла домой с сертификатом по дайвингу, с ожогами второй степени и подтвержденной беременностью. Так все и решилось окончательно. Мы начали обращаться к нашему будущему малышу А. Габриэль Штейнер (А. означало Амброуз как комплимент моему отцу, но по взаимному молчаливому согласию мы были намерены даже не упоминать этого имени). У него появилась возможность вырасти в чистом городе, безопасном и красивом, неподалеку от своих, бабушки и дедушки, которые будут его любить и лелеять. В Чикаго наша жизнь могла закончиться грандиозной катастрофой, так как на дворе было неспокойное время, когда убийство беременной женщины не воспринималось как вопиющее преступление. В Висконсине я могла бы помогать Лео рассортировывать упаковки с воздушными змеями и шахматами, чтобы быстрее превратить магазинчик в «приличный магазин».

Переезд оказался частью генерального плана, который я бы охарактеризовала как чрезвычайно успешный, потому, что ощутила себя частью большого семейства, чего мне так не хватало в родном доме. Мне всегда нравились Хана и Гейб, а теперь я их полюбила.

Дедушка поправился. Дело наладилось. Родился Гейб. Штейнеры были готовы устроить парад-алле.

Но я потеряла голову.

Предполагалось, что после рождения ребенка я передам его на руки какой-нибудь няне в яслях и отправлюсь покорять профессиональные вершины. Чего я не учла, однако, это того эмоционального взрыва, который ожидал меня, когда после тридцати часов изнурительных потуг на свет появился этот мокрый серый комочек. В начале 1980-х женщина, которая попросила бы таблетку аспирина во время родов, ощутила бы на себе косые взгляды, поэтому я была выпотрошена, как и мой новорожденный Гейб, который не мог даже плакать от усталости. Когда медсестры-шведки, крупные и энергичные, небрежно приспособили на его крохотном личике кислородную маску, я взревела, как мифическая Медея, возмущаясь тем, что они не понимают очевидного: этот ребенок нуждается только во мне, и ни в ком, и ни в чем больше. Я не могла заставить себя бросить его хоть на день. Я не хотела, чтобы он вырастал. К тому времени, когда малышу исполнилось два месяца, я могла довести себя до слез при мысли о том, что не увижу его восемь часов подряд, поэтому я отбросила всякие планы относительно няни и прочей ерунды. Бабушка Штейнер, хотя и обладала плохим зрением, была выносливой, как мустанг. Она поддерживала меня, пока я занималась статьями для журналов на тему поддержания формы до беременности, после родов, а еще… Догадываетесь? О том, как сохранить форму во время беременности.

Через какое-то время Лео начал интересоваться, почему мы каждый вечер едим рис, почему не можем позволить себе купить дом, как и положено паре, которая пережила счастливое пополнение? Однако жизнь по-прежнему больше радовала, чем разочаровывала. Штейнеры купили скромный, но симпатичный коттедж, в графстве Дор, куда мы часто отправлялись на выходные.

Сами они перебрались в дом, который делили со своими лучшими друзьями, дедушкой и бабушкой Лео.

Затем совершенно внезапно их «приличный магазин» едва не стал жертвой новомодных торговых центров. Лео решил воспользоваться выгодным расположением магазина и быстро продал его. Потрясенные высокой ценой своей собственности, Штейнеры ушли на пенсию, и Гейб Штейнер (не будучи по природе ленивым человеком) стал немного играть на бирже. Они делились с нами своими доходами, чтобы, по выражению Ханы, мы «могли немного отложить».

Лео по-прежнему числился в гениях.

Мы внесли вклад за две квартиры такой огромной площади, что фактически они представляли собой два отдельных дома, построенные один над другим. У нас были четыре симпатичные спальни и маленький уголок, который мы приспособили под кабинет. Верхний этаж мы сдали паре датчан, Лизель и Клаусу, профессорам факультета энтомологии в университете Висконсина. Они так часто уезжали в страны, которые можно было бы назвать раем для любителей жуков и прочих насекомых, что иногда мне казалось, будто мы заключили договор с призраками, готовыми оплачивать аренду. В их квартире были три огромные спальные комнаты, одну из них они использовали в качестве лаборатории. Лео часто повторял, как он рад, что наши жильцы изучают жучков, а не тропические болезни.

Затем Лео решил взяться и за меня. Он собирался использовать то, что нам удалось «немного отложить», чтобы получить диплом юриста. Я была без постоянной работы, поэтому хотела пнуть его под коленку, но он убедил меня в том, что специальность бизнес-менеджера, подкрепленная знанием юридической науки, сделает его высоко конкурентным, а значит, дорогим.

— Джули, тебе пора задуматься над тем, куда пойти работать, иначе мы не сможем позволить себе даже визит к детскому врачу.

— Знаешь, — ответила я, — с таким количеством дипломов, может, тебя примут в штат ФБР?

— Джули, — не складывал оружия Лео, — я прекрасно понимаю, что ты не хочешь оставлять Гейба на попечение другого человека.

— Да, я не хочу бросать его. Я думаю, что должна сидеть с ним не меньше года…

— Даже твоя частичная занятость на какой-нибудь работе принесла бы нам ощутимую пользу.

— Если речь идет только о посещении детских врачей, мы можем обращаться в школьный центр здравоохранения.

— Но это же, в Милуоки, Джули. Тридцать миль пути!

Я знала, что он прав. Если бы не Лизель и Клаус, а также стипендия, которую получал Лео, нам пришлось бы жить на рисе и воде.

Я решила какое-то время выждать. Чем меньше говорить о проблеме, тем лучше. Лео участвовал в летней программе для студентов-выпускников.

Но затем…

Я кормила грудью — это означало, что я вряд ли могу забеременеть.

Теоретически.

Но потом случилось так, что у нас появилась Хана Каролина.

При двух младенцах я мечтала только о том, чтобы хоть кто-то поговорил со мной не о пеленках и распашонках. Я пыталась справляться с двойным кормлением, поддерживая вес с помощью пива и сырных палочек, но все равно выглядела, как нескладное недокормленное существо. Хотя Лео все-таки получил свой диплом, вопрос о том, чтобы я нашла работу, встал на повестке дня под номером один, потому что на сей раз это диктовалось самой жизнью.

Лео познакомился во время учебы с одной студенткой, которая привозила к нам своего двухлетнего малыша, и мы по очереди оставались с детьми, чтобы я могла заняться поисками подходящего места работы. Каролине тогда не было еще и шести месяцев. Думаю, именно потому, что я рано вырвалась из дома, она не любила меня так сильно, как Гейб. Получив рекомендательное письмо из «Сан тайме», я отправилась на собеседование в «Ньюс-Кларион». Лео купил мне юбку и свитер кораллового цвета от Донны Каран, и меня поразило то, что это была первая новая вещь, кроме белья, которую я приобрела себе за последние два года. (Родители, всегда поражавшие меня эпизодическим проявлением здравомыслия, подарили мне на Рождество кожаный жакет, отороченный лисой, который мы продали, чтобы отремонтировать «субару».)

Я начала с работы корректора, а позже меня перевели в производственный отдел, где вот уже сорок лет колонку советов рубрики «Вайнона вас поймет» вела Мэри Винтон. Со дня на день ей должно было исполниться восемьдесят пять. Я редактировала материалы для ее рубрики.

Мэри предпочитала письма, в которых спрашивали о том, как должны оформляться тексты благодарственных открыток — от руки или на компьютере. Секретарь отдела, Стелла Лоренцо, которую называли машиной местных новостей, отправляла сотни писем с подписью «С наилучшими пожеланиями, Вайнона».

— Мне кажется это таким несправедливым, — шептала я Стелле. — Она же совершенно игнорирует просьбы людей дать им совет в сложной ситуации.

— Скажешь тоже, — отвечала мне Стелла, закатывая свои огромные глаза и карандашом убирая с лица роскошные, коньячного цвета волосы. — Я каждый день натыкаюсь на письма, в которых женщины всерьез спрашивают, будет ли их детям лучше без матери. Эти женщины доведены до отчаяния. Боже праведный, они готовы на крайний шаг, а мы молчим. Я не знаю, что делать.

Я преодолела робость и подошла к Мэри, приходившей на работу в шляпе, которую она церемонно снимала в офисе, чтобы водрузить ее на вешалку, после чего царственной поступью направлялась к своему месту за рабочим столом.

— Мисс Винтон, я хотела спросить у вас, правильно ли, по-вашему, мы организуем работу с теми, кто обращается к нам в момент кризиса? Мне кажется, что отсылать им номер телефона центра психологической помощи недостаточно. — Дорогая моя, я не намерена вникать в мелкие дрязги и личные неурядицы, которые преследуют людей, — ответила мне Мэри. — Моих читателей волнуют другие вопросы.

Хотя я работала в отделе всего третий или четвертый месяц, я втихомолку начала отвечать людям сама, обращаясь в случае необходимости за помощью к Кейси Глисон, с которой работала в общественной организации «Оклахома!». Я стала одержима этими письмами. Чем больше я вчитывалась в них, тем больше поражалась разнообразию жизненных коллизий. Люди, независимо от положения, возраста и профессии, иногда демонстрировали в письмах полную растерянность. Кассиры, строители, секретари, хирурги. Я только диву давалась, как могут взрослые люди, получившие образование и права на вождение автомобиля, не знать ответа на очевидный вопрос, касавшийся их собственной жизни. Я начала задумываться над тем, что иногда людям просто чудом удается сохранить брак и воспитать ребенка, и удивлялась тому, как они могут в течение десяти лет работать на одном месте, хотя их босс — типичный персонаж из фильма ужасов.

Сначала мне показалось довольно странным, если не пугающим, что они обращаются к незнакомому человеку за советом. Но, в конце концов, я решила, что это похоже на ситуацию, когда вы изливаете душу попутчику в поезде. Вас привлекает перспектива не нести никакой ответственности за свою откровенность.

Однажды Мэри Винтон прошла в туалетную комнату, откуда так и не вышла. Во всяком случае, «Вайнона вас поймет» в тот день приказала долго жить. Спустя час ее обнаружили сидящей на ближайшем к двери унитазе. Журналистки рассказывали, что на лице Мэри застыла невразумительная улыбка, но она сидела с прямой спиной. Мисс Винтон отправили на «скорой» сначала в городскую клинику, а потом в «Дубки» (Стелла и я приходили проведывать ее и приносили ей пачки писем, на которые она вызвалась ответить, хотя мы и не смогли прочесть то, что она написала. Мы с улыбкой уверяли ее, что отправили их по почте. В следующий раз мы дали ей черно-белые рекламные листовки, и мисс Винтон ответила и на них). Новый редактор Стив Каткарт узнал через Стеллу, чем я занималась в последнее время в редакции. Однажды утром он заслонил свет у моего серого металлического офисного стола и произнес:

— Джиллис, мне стало известно, что ты устраивала самодеятельность в отделе. Нам надо обновить рубрику советов. Я могу поручить это тебе? Да? Хорошо, договорились. Назовем ее «Расскажите Джули».

— Нет, — ответила я ему, приходя в ужас от собственной наглости (как я могла перечить редактору, да еще и новому, да еще и малознакомому!). — Пусть название рубрики не сосредотачивает внимания читателей на моей персоне. Я хочу, чтобы вы назвали ее «Излишек багажа». В конце концов, именно так и следует рассматривать эти письма. Люди хотят поделиться с нами ношей, которая становится им не по силам.

Ему понравилось!

Я не была в редакции и года, а уже вела рубрику!

Тогда я еще не знала, зато хорошо знаю сейчас, что эта работа затягивает. Я думала, что Каткарта впечатлили мой здравый смысл и чувствительность. Позже он поведал мне, что остановил выбор на мне, так как я женщина, а значит, должна с сочувствием относиться к чужим проблемам, кроме того, я была дочерью своего отца, а следовательно, дружила с английской грамматикой и умела красиво выразить свою мысль на бумаге.

Большинство подобных мне женщин занимались психологией или смежными науками, но потом столкнулись с тем, что кто-то попросил их совета и… послушался его! Раз изведав ощущение, что тебе верят и ждут от тебя ответа на вопрос, ты не в силах от него отказаться. Сейчас популярностью пользуются советы для молодежи, людей среднего возраста, политиков, любителей домашних животных, для увлекающихся пэтчворком и садоводством. Но мы стояли у истоков. Мы говорили слова утешения тем, кто столкнулся с неблагодарностью собственного ребенка или с изменой любимого человека. У многих из нас было минимум опыта, но у каждого, как козырь в рукаве, существовал знакомый психолог. Моей палочкой-выручалочкой была Кейси Глисон, моя лучшая подруга, которая специализировалась на семейной психотерапии. Ее собственная семья состояла из нее самой и матери-ирландки, довольно жесткой и мудрой женщины. Кейси была лесбиянкой. Мы познакомились с ней и с ее любимой Сарен во время танцевальной постановки, которую готовили в организации «Оклахома!», и с тех пор подружились. Ей нравилось проповедовать свое отношение к деликатным темам человеческих взаимоотношений, скрываясь за моей фотографией в рубрике. Однажды она сказала, что ведущие рубрики советов должны организовать «горячую линию» с номером: 1-900-О-ДОРОГАЯ. Когда она рассталась с Сарен, потому что та влюбилась в парня, я стала для Кейси такой «горячей линией». Мы сблизились, проведя многие вечера за красным вином под музыку альбома Джонни Митчелл «Blue», которую по праву можно назвать гимном женской грусти. Я наивно спросила, как Кейси, которая дает всем советы, пользуясь знаниями, полученными на университетской скамье, сама может так раскиснуть, набрать вес и проводить все субботние дни, просто валяясь в кровати. Она не раздумывая ответила:

— Не верь тем, кто скажет, что знать, как пережить потерю, — это уметь преодолевать жизненные трудности на своем собственном пути.

Лео и Кейси прекрасно поладили, и мы проводили время как одна большая семья, а в День благодарения устраивали праздничные обеды то в нашем доме, то в доме Кейси и ее матери Конни. Сначала Лео уперся, когда я объявила, что хочу назначить Кейси официальным опекуном, на случай если мы с ним умрем, но, в конце концов, он согласился с тем, что она гораздо лучшая кандидатура, чем моя сестра и ее муж Питер или его родители. Кейси была мне сестрой в большей степени, чем родная Джейн.

Сразу после окончания курса Лео предложили работу юрисконсульта в штате Висконсин. Сумма звучала очень заманчиво, и Лео ухватился за эту работу. Вскоре он уже решал юридические вопросы, которые, по сути, не очень отличались от тех, с какими сталкивалась я. Мы стали зарабатывать больше. Я наняла специалиста по ландшафтному дизайну и нашла школу для Гейба, где обращали больше внимания не на то, что он не знает названия цветов, потому что страдает аутизмом, а на то, что может запустить электроточилку для карандашей от солнечной энергии. Я понимала, что с Гейбом что-то обстоит не так, как с другими детьми. В детстве я тоже отличалась от остальных детей, но тогда для этого феномена еще не придумали названия. Я не была болтливой или чрезмерно вспыльчивой — у меня оказался дефицит концентрации внимания, который проявлялся в гиперактивности. Гейб мог выразить свою мысль ярко и точно, но только в устной форме. Его письменные работы все еще напоминали каракули детсадовского ребенка. Он очень много читал, но при этом не смог бы правильно написать ни одного слова из прочитанного. Для нас он был способным и самым замечательным! Я думала, что усилием воли и желанием добиться результата я сумею смести с пути все преграды, ведь удалось же нам с Лео превратиться из скромно топчущейся на краю танцевальной площадки пары в великолепный дуэт, который вызывал восхищение гостей на свадьбах и торжествах. Мы жили хорошо.

Люди удивлялись тому, что мы, так рано поженившись, смогли сохранить наш союз. Мы и сами удивлялись этому и до сих пор искренне радовались тому, что давным-давно решились вступить в брак. Соседка как-то призналась нам, что однажды вечером проходила мимо нашего дома и застала всех нас на лужайке во дворе: мы учили Каролину стоять на руках. В тот же вечер она ответила согласием на предложение своего бойфренда пожениться, потому что ее вдохновило увиденное. Она хотела создать семью, подобную нашей.

Любой человек желал бы этого. Любой, кроме Лео. Лео не видит своей вины в «повороте событий», как он предпочитает именовать случившееся, словно пропасть, которая разверзлась между нами, была вызвана погодно-климатическими условиями или тем, что в силу вступили новые законы о налогах. Он всегда был склонен считать себя непогрешимым. Теперь, когда я могу оглянуться назад, я понимаю, что Лео занес ногу на выходе из нашего дома еще до того, как я могла подозревать об этом. Его странное поведение служило сигналом того, что от меня скрыта общая картина событий.

Я объясняла поведение Лео тем, что у него нервный срыв. Он Постоянно жаловался на стресс, сумев убедить меня, что это моя Нина, что это вина детей, что это результат невидимого внутреннего конфликта. Он не стенал от горя, крича, что он, Лео Штейнер, является заложником и жертвой невыносимых обстоятельств, по это было ясно по тысяче намеков.

Все началось с непонятных замечаний. Он сказал однажды, что курятина, которую мы покупаем, недостаточно хорошего качества. И вообще мы питаемся неправильно. Нам надо обратить больше внимания на полезность пищи, иначе наша иммунная система не выдержит нагрузки. Он считал, что дополнительная ответственность, которую он ощутил с появлением Аори, неминуемо приведет к новому стрессу, а может, даже станет причиной болезни и ухудшения состояния его здоровья.

Вся эта история завершилась тем, что мы отправились на ферму, которая находилась почти в часе езды на машине, и вернулись с окровавленными сумками в багажнике, которые выглядели, по меньшей мере, устрашающе, так как были до отказа набиты куриными тушками. Вскоре после этого Лео завел разговор о том, чтобы вырастить нескольких цыплят самим, но я сразу же воспротивилась этому, сказав, что дети, которые будут есть только что бегавшую под ногами живность, могут вызвать в будущем гораздо больше беспокойств, чем мы можем себе представить.

Но что же было вначале, курица или… яйцо, из которого «вылупилась» моя младшая девочка?

Наверное, мне уже никогда не дано будет узнать об этом.

Я даже не уверена, что Лео смог бы ответить на этот вопрос.

Если вам открыта истина, недоступная мне, то вы знаете, на какой адрес мне написать.

Глава третья

Судьи

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«Шебойган Ньюс-Кларион»

«Дорогая Джей,

У меня живет удав, и это почему-то очень беспокоит моих соседей по квартире. Геркулес представляет собой семь футов чистой мышечной массы. Он чистоплотный и красивый. Он ни разу не покидал своего террариума, и ни один из наших гостей не пострадал от него ни в малейшей мере. Я выпускаю его только в своей комнате, при закрытой двери. Ему нужна свобода, чтобы поиграть и размяться. Мои соседи возмущенно заявили, что им достаточно одного того, что Геркулес ест живых мышей (которых я тоже держу в клетке в своей комнате). Они требуют, чтобы я или выехал, или избавился от Геркулеса, но поскольку я заключал договор долгосрочной аренды как основной квартиросъемщик, а в объявлении четко указал, что у меня есть необычное, но гипоаллергенное и покладистое животное, то считаю, что у них нет причин жаловаться. Они угрожают мне тем, что съедут сами, но тогда мне придется ежемесячно выкладывать такую сумму за квартиру, которую я не в силах потянуть. Что же мне делать?

Раздраженный из Эпплтауна».

«Дорогой Раздраженный,

Хотя вы и идеально подходите на роль хозяина Геркулеса, тем не менее, все же не можете отказать своим соседям в праве испытывать некоторую тревогу в связи с необходимостью делить квартиру с существом, которое вы сами описали как семь футов чистой мышечной массы, да еще и поедающего живых мышей. Поставьте себя на их место. Отвечая на ваше объявление, они, вероятно, думали, что у вас живет хорек. Я бы советовала вам дать соседям оговоренный срок, на то чтобы подобрать квартиру, иначе вы поставите их в стесненные обстоятельства, а затем поместить новое объявление, в котором ясно указать, что в вашем доме живет питон. Многочисленные опыты показали, что змеи у большинства людей ассоциируются с опасностью и вызывают ужас. Желаю вам удачи.

Р. 8. Вы не задумывались над тем, почему вы считаете удава «нежным» другом, совершенно игнорируя теплокровных? Например, мышей?

Джей».

* * *

Мне тысячу раз приходило в голову, что я наказана за свое презрение. К читателям. Они часто вызывали у меня пренебрежительное отношение.

Когда я читала эти письма Кейси (так развенчивается миф о конфиденциальности информации, которой владеют доктора, юристы и журналисты, хотя в нашем случае она не покидала стен дома), мы, бывало, заваливались друг другу на плечо от приступов безудержного смеха. Взять хотя бы этого любителя пресмыкающихся. Затем был сантехник, который хотел разводить овец и спрашивал, как это лучше делать в условиях города (Кейси утирала слезы от смеха). На память мне приходит и другая история: одна женщина очень удивлялась тому, что два ее поклонника не захотели предоставлять ей свои декларации о доходах за последние два года, чтобы она могла их сравнить и окончательно определиться с выбором. Люди обращались ко мне как к авторитетному источнику, и я принимала свое положение хранителя мудрости как должное, давая советы, основанные либо на моей уверенности, либо на опыте прошлого.

— Излишек багажа — лучше не скажешь!

Я припоминаю, что Гейб перешел уже в старшую школу, а Каролина была еще ученицей средних классов, когда Лео начал беспокоиться о своем здоровье. Лео. Мужчина, который не так давно мог высмеять меня за мою «одержимость упражнениями на приседание и отжимание». Он начал с того, что пересмотрел режим сна, ибо считал, что нарушения сна могут самым негативным образом сказаться на продолжительности жизни. Я ощущала его неприятие, что бы ни делала. Когда я возвращалась после двух миль пробежки, он бросал в мою сторону такой взгляд, как будто меня пригласили на званый ужин, а я привела с собой огромного ньюфаундленда.

Каждый день я заставала его пару раз за одним и тем же занятием: он измерял пульс. Он постоянно приводил мне примеры того, как люди дожили до ста пяти лет на кофе и витамине С. Лео начал ездить через весь город на занятия йогой. Они проводились в чьем-то доме. Там было темно, потому что помещение было без окон. Лео стал напоминать мне своего отца, когда произносил:

— Я бегаю, только когда за мной кто-то гонится. Я не курю. Не употребляю наркотиков. Моим родителям уже за восемьдесят. Все мы смертны.

Я решила, что ситуация требует снисходительного отношения. Юмор — лучшее лекарство.

Мне было жаль подлеца. Я даже подумала о том, что было бы здорово иметь какое-то общее важное увлечение.

— О великолепный Лео! — встретила я его аплодисментами в первый раз, когда он, ковыляя, вошел в дом. После часа занятий он взмок до такой степени, что можно было подумать, будто он попал под ливень. Каждые несколько лет Лео покупал пару дорогих кроссовок, в которых пробегал по окрестностям от силы два раза, чтобы потом отдать их нашему жильцу Клаусу. Ничего более. Так проходили дни. Месяцы. Но в этот раз все было по-другому. Я поняла, что он всерьез увлекся.

Когда я послушно втирала арнику ему в ногу (хотя и помнила, что он отказался сделать это для меня еще несколько месяцев назад), Лео спросил, хотела бы и я присоединиться к нему.

— Хотя, честно говоря, я не знаю, получится ли у тебя. Из-за балета. Занятия сделали тебя такой напряженной.

Я действительно напряглась… от негодования и втерла арнику несколько жестче, чем требовалось. Но мне удалось взять себя в руки. Усмехнувшись, я произнесла:

— Вообще-то я довольно гибкая, Лео. И думаю, что эти две дисциплины очень похожи. Поэтому я, конечно, приеду на твои занятия.

— Кто-то пытается пойти против природы, а кто-то ищет гармонии с ней, Джули. Видела бы ты тех, кто посещает занятия вместе со мной. Там есть одна дама твоего возраста, которая вытягивает ногу вверх вдоль туловища, как если бы она делала шпагат из положения стоя.

— Наверное, и у меня могло бы это получиться. Хотя… о нет.

— Конечно, нет. И у меня уже никогда не получится. Они тренируются каждый день уже в течение многих лет.

— Все равно не надо опускать руки. Даже звезды кино только об этом и твердят. Под лежачий камень вода не течет.

— Это настоящее испытание. Это как вызов. Ты должен ощутить себя единым целым с природой. Я не знаю, удастся ли тебе сконцентрироваться. Джули, ты же относишься к особой породе человеческих существ. Хомо сапиенс прыгающий. Помнишь, ты пыталась использовать самогипноз во время потуг?

— Но я помню, что именно ты поддался моему гипнозу.

— Это говорит о том, что я умею концентрироваться.

— Лео, я тоже умею концентрироваться. — Я говорила неправду. Я не могу думать менее чем о четырех вещах одновременно. — Просто я не умею впадать в коматозное состояние. Помнишь, что я предлагала еще до того, как ты поступил на юридический факультет? Я говорила о том, что мне надо получить юридическое образование, а ты в это время все еще хотел делать карьеру великого купца. Я лучше тебя сдала тесты по юриспруденции.

Для Лео эта тема до сих пор была больной.

— Тесты по юриспруденции — это еще не учеба на юридическом факультете. В любом случае, балет не способствует духовному просветлению.

— Как и учеба в юридическом институте. Мне было всего двадцать один, когда я сдавала тесты. А ты начал учиться в тридцать пять, Лео! Во всех религиозных обрядах используется искусство танца, и это подтверждает история.

— Все дело в дыхании, Джули. Я чувствую, что впервые за много лет дышу полной грудью. Ко мне вернулось ощущение детства.

— Все эти монахи с помощью гипервентилирования легких чуть ли не на Луну улетали. Так или иначе, я всегда хотела, чтобы ты занимался вместе со мной. Мы можем добиться и гибкости, и духовного просветления вместе.

— Не надо над этим насмехаться, Джули, — остановил меня Лео. — Наши дети в этом плане много потеряли. Они не знают ни концепции иудаизма, ни основ христианства.

— Зато они вырастут хорошими демократами, — заметила я.

— О Джули, — со вздохом протянул Лео.

Но я-то думала, что мы воспитывали детей на Марке Твене, Роберте Фросте, Мередите Вилсоне и их произведения заложили в наших детях хорошую нравственную основу. А церковь, как мне казалось, требовала таких… усилий. Тем не менее, когда Гейб был в седьмом классе, а Кара — в шестом, мы стали посещать Унитарный молитвенный дом в Шебойгане. Мне там понравилось. Я любила Моцарта, мне нравились старые гимны, которые исполнялись во время собраний, а страстные проповеди на политические темы находили в моей душе отклик. Гейб не мог усидеть на месте и пяти минут, поэтому он посещал занятия для девятиклассников в воскресной школе, на которых им рассказывали о том, как люди в древности обожествляли огонь, раздобыть который сейчас можно тысячью способами. Им объяснили, почему нужно сажать деревья. Для Кары мы нашли детские курсы, где детям рассказывали мифы и сказки на религиозные темы (Гейб называл занятия, которые посещала Кара, Евангелием от Уолта Диснея). Однако, когда все прихожане погружались в молчание, произнося молитвы, у Лео был такой вид, словно он тужится в туалете. Мне казалось, что он концентрируется на тех грехах, которые ему не удалось искупить, на именах людей, которых он не смог простить, хотя у евреев есть для этого специальный праздник.

Однако посещений молитвенного дома (которые требовали, по выражению Кейси, мощной работы воображения) оказалось недостаточно. Лео решил отправиться в отпуск один, впервые за много лет совместного отдыха. Его не было десять дней, которые он посвятил фотографированию петроглифов. За тот час просмотра слайдов, которые привез мой муж, я уже уверовала в гипноз, как, впрочем, и дети. На слайдах были изображены различные виды, разобрать которые представлялось почти невозможным: фигуры оленей походили на сияющий лунный диск, а фигуру божества плодородия без специальных комментариев понять было весьма трудно. Лео скопировал слайды на диск и взял в аренду телевизор и DVD-плейер, чтобы показать нам свои слайды. Дети смотрели на него так, словно он купил «Харлей».

На Рождество Лео подарил Каре швейную машинку и несколько образцов, которые оказались выкройками юбок не очень модного фасона. Лео искренне полагал, что Кара будет сама себе шить одежду.

Она прибежала в слезах.

— Мамочка, — сказала она мне, — папа хочет, чтобы в меня тыкали пальцем.

Гейбу он купил пилу вместо запланированной подставки для компьютера, которую Гейб очень надеялся получить. Однако он не стал делать из этого трагедии. Они смастерили с помощью пилы рабочий стол. Мне Лео подарил жесткие стулья для веранды, которые я должна была поставить рядом с помидорными кустами, несомненно, чтобы наблюдать за тем, как растут эти самые кусты, или за тем, как наши соседи жарят шашлыки, пока мы во время домашних пикников едим исключительно вегетарианские бургеры. Сидя на этом стуле, я с тревогой думала о том, что еще приготовила мне судьба.

Мне не пришлось ждать слишком долго, так как уже в следующее воскресенье выяснилось, что Лео купил парикмахерские ножницы и книгу-самоучитель по стрижкам и укладкам. Он провел целый день, пытаясь убедить Кару стать его моделью. Она честно предупредила отца после двух его малоудачных попыток:

— Папа, я тебя ударю. Я никогда не делала ничего подобного и знаю, как некрасиво так говорить, но, если ты попытаешься, меня постричь или просто прикоснешься к моим волосам, я за себя не ручаюсь. Я тебя точно ударю.

Мы не бедствовали и могли позволить себе услуги хорошего мастера для Каролины. Более того, Лео знал, как важно для девочки ее возраста красиво выглядеть. Но он упрямо твердил, что не понимает, как можно позволять двенадцатилетней девочке тратить 22 доллара на стрижку, которую можно… сделать самостоятельно. Чтобы избежать скандала, Гейб проявил милость и сдался. На следующий день он ушел в школу с головой, похожей на плохо подстриженный газон. Лео похвалил Гейба, за то что тот проявил покладистость характера в своем стремлении быть «самодостаточным». (Гейб мне признался потом, что он не волновался, так как волосы отрастают быстро, а его одноклассники даже нашли его прическу смешной и модной.)

Но я была утомлена.

Почему, подумала я, Лео не начинает с себя? Пусть перейдет на пользование приборами от солнечных батарей или на что-то в таком роде.

Затем он начал цепляться к моему макияжу и к тому, что я неэкономно пользуюсь косметикой. Его очень тревожило, что утром я наношу на кожу один увлажняющий крем, а вечером — другой.

Он попросил меня перестать пользоваться таким количеством декоративной косметики и перейти на мыло и какой-нибудь дешевенький лосьон вместо «Кларинса», которым я регулярно пользовалась. Он восстал и против подводки.

— Лео, — обратилась я к нему, — но ты не видел женщину, которая, проснувшись, не нанесла бы макияжа, наверное, класса с восьмого.

— Это не так, — возразил он мне. — Многие женщины предпочитают естественный вид. Они не молодятся, пытаясь скрыть возраст. Кроме того, ты знаешь, что Каролина пользуется тушью для ресниц? — Он сделал ударение на последних словах таким тоном, словно хотел сказать, что дочь загорает голышом.

— Но она пользуется ею только в исключительных случаях, когда встречается с другими подростками в неформальной обстановке.

— Она еще даже не подросток! А у нее уже психология потребителя…

— Нет. Это не так. Ты не знаешь, что делают другие девочки. Каролину не сравнить с Мариссой, или Джастин, или с той девочкой, которая сейчас модель.

Я была сбита с толку. Мы не тратили последних дене,г на этот чертов увлажняющий крем. Эта сумма не спасла бы страны третьего мира от кризиса.

— Ты же сама понимаешь, что платишь за баночки, бутылочки, за упаковку. Точно такой же эффект ты могла бы получить, принимая витамин С и пользуясь самым дешевым кремом, Джули.

— С каких пор ты стал косметологом?

— Это катастрофа, когда женщина не понимает очевидного: тратить 35 долларов на то, что твоей коже даже не под силу впитать, глупо и опасно.

— Мне смешно тебя слушать. Раз ты так беспокоишься об экономии, почему бы тебе не перейти на велосипед и перестать водить «ВОЛЬВО»?

— Я бы так и сделал, если бы позволяла дорога. Ты ведь знаешь, какое оживленное движение в час пик.

— О да, но только час пик обычно длится здесь пять минут, Лео…

Мы свернули тему. А я стала покупать другой лосьон, еще дороже «Кларинса». Его упаковка могла бы удовлетворить вкус самого взыскательного эстета.

Позже Лео мне заявил:

— Я решил, что могу уйти на пенсию пораньше, где-то в 52 года. Ожидаются сокращения. Я слышал, что те, кто подадут заявление об уходе по собственному желанию, получат льготы и повышенную пенсию. Думаю, что нам есть смысл продать этот дом. Найдем небольшой домик на одну комнату в каком-нибудь тихом живописном месте и заживем там в уединении, когда детям придет время отправляться в колледж.

— О Лео, желаю тебе удачи в твоих начинаниях, но только без меня, — ответила я, не поднимая головы от шитья для Каролины (могу добавить, что я не латала дыры на ее джинсах, а вышивала модный узор). — Мне вполне хватает паутины в коттедже твоих родителей.

— Верхний Нью-Йорк тоже ничего, — продолжал Лео, словно и не слыша меня. — Я как раз собирался туда. Хочу на уикенд сфотографировать кое-какие виды. Я познакомился в Сети с людьми, которые занимаются разведением маленьких садиков.

— Томатопоклонники? — поинтересовалась я.

— Нет, знайка. Они умеют превращать свои дворики в подобие прерии и сада. Выглядит потрясающе.

— Покажи мне фото, — попросила я.

— Но у меня нет его, — ответил Лео.

— Откуда же тебе известно, что это выглядит потрясающе?

— Я… о них читал.

— Лео, Каролина еще даже не закончила среднюю школу.

— Время летит быстро.

— Мы говорим о том, что произойдет не раньше чем через пять лет.

— Но мы бы могли прикупить участок земли…

— Лео! А о моей работе ты не подумал?

— Ты тоже можешь выйти на пенсию.

— То есть дети должны спать на земляном полу во время летних каникул?

— Я же как-то сумел пережить трудности студенческих лет, к тому же твой отец положил на их счета довольно внушительную сумму.

Мои глаза наполнились слезами.

— Да, они надеялись, что доживут до того времени, когда их внуки станут студентами.

Он сдался.

— Давай забудем об этом на время, Джули. Мои родители умерли позапрошлым летом.

Хотя они очень редко приезжали к нам в гости, мы ездили в Нью-Йорк каждый год. Они не напоминали нам о себе ежедневным присутствием, как Штейнеры. Но когда мне сообщили о том, что они погибли в авиакатастрофе где-то над Шотландией, я была морально опустошена. Чтобы хоть как-то почтить память отца, я заняла почти всю спальню его огромным рабочим столом красного дерева, под стеклянной панелью которого скопилось большое количество фотографий: мой отец в молодые годы, вот он смеется, вот он в обществе известных людей, Лео продырявил в задней стенке стола отверстие для проводов от компьютера, и я работала за ним, словно окутанная заботой отца. Конечно, у меня осталась сестра Джейн, но она пошла в папу и маму. Они с мужем-архитектором любили устраивать «маленькие» вечеринки на пятьдесят персон, посещать все модные рестораны и поддерживать связь с другими детьми известных писателей. У них был свой мир, населенный знакомыми с такими именами, как Бо или Ресси.

Мой мир составляли Лео и дети. Я не могла позволить, чтобы его выдернули у меня из-под ног, как старый ненужный коврик, только потому, что так кому-то взбрело в голову.

—Я еще не готова к тому, чтобы отправиться на пенсию, Лео, — сурово высказалась я. — Я не знаю, хочу ли я превращаться в твоих родителей. И в ближайшие пять лет об этом не может быть и речи. Я, конечно, привязана к дому, но мне нужны друзья.

— Они могут держать с тобой связь по электронной почте. Ты же знаешь, что это широко практикуется.

Он говорил правду. Стиву Каркарту было наплевать, где я нахожусь, когда работаю. Я и в офисе-то появлялась, только когда мне требовалось забрать письма читателей.

— Что за домик ты имел в виду? Избу с длинным столом в той единственной комнате, которую ты мне пообещал? Что мы там будем делать? Жить в глуши и одиночестве?

Возможно, я должна была прийти в восторг от мысли о хлебе, испеченном собственными руками, кувшине с вином и супруге, который заменяет тебе весь мир, но я почему-то не ощутила ничего подобного. Скажу честно — такая перспектива меня пугала.

— О нет, мы будем заниматься тем, на что у нас никогда не хватало времени. Ведь мы движемся по заезженной колее, а называем это жизнью. Джулиана, что хорошего мы сделали для общества? Раз в год вносили пожертвования в благотворительную организацию? Что мы сделали для себя? Два раза в год встречаемся с Пэг и Нейтом, чтобы выпить вместе вина? А дети? Да, у нас хватило ума и душевной чистоты, чтобы не допустить присутствия в доме телевизора, но они все равно смотрят его у друзей. О Джули, если бы мы немного уменьшили скорость, то, возможно, нам удалось бы получать от жизни больше радости! Но ты так занята перепиской со своими «одинокими сердцами», которые ни разу не задумались над тем, почему, собственно, они оказались в таком положении… Потом балет. Потом бег. Бег-то зачем? Да еще под руководством тренера — можно подумать, что тебе нужна собака-поводырь. Ты не видишь мира вокруг себя, ты не видишь, что получаешь взамен того, что даешь. Одежда, развлечения, мобильные телефоны — но на свете существует еще нечто. Джулиана, ты должна прислушаться к моим словам.

Возможно, в тот момент мне действительно следовало прислушаться к его словам. Я могла предотвратить то, что случилось. Он хотел сказать мне, что нашему браку грозят перемены, а я его не поняла. Я восприняла его как нового Лео, циника-идеалиста, которым он всегда был в душе. Я представила себе, как старюсь под его проповеди, и солнце над тихим уединенным домиком высвечивает все новые мои морщины, с которыми я не борюсь, потому что меня больше занимает судьба помидорных грядок, и начала подсчитывать, сколько я смогла бы так выдержать. Ответ предсказуем. Немного.

В последующие три месяца Лео предстояло отправиться на поиски новизны. Как выяснилось девять месяцев спустя, у настигшей нас «новизны» были совершенно конкретные параметры: вес семь фунтов и девять унций.

Гейбу оставалось учиться всего два года, а Каролина только-только начала замечать мальчиков, когда мы пришли к тому, с чего начинали. Лео был в ступоре. Он не мог выдавить из себя ни слова. Это не входило в его планы на вторую пятилетку. Я, конечно, не ждала, что он проявит дикую радость, но все же меня поразило полное отсутствие эмоций на его лице.

— Но ты, же всегда хотел еще одного ребенка, — умоляющим голосом произнесла я. — Я противилась этому, считая, что двух вполне достаточно.

— Но мы не…

— Я думала, что ты мечтал о новом старте, о том, чтобы смысл жизни, наконец, прояснился.

— Я имел в виду, что мы будем более свободны, а теперь ближайшие восемнадцать лет нам предстоит провести по известному сценарию.

— Дети и полная свобода исключают друг друга, разве не так, Лео? Ты не хочешь ребенка, да?

— Нет, хочу. Джулиана, я хочу ребенка, — сказал он со всей серьезностью, нежно привлекая меня к себе. — Может, это знак того, что я должен начать все заново и не повторять ошибок…

— Ошибок? Я думала, что Гейб и Каролина — достойные примеры того, как надо воспитывать детей…

— Я хотел сказать, что этого ребенка я смогу направлять по пути истины…

Спустя несколько месяцев он подарил мне мое фото на День матери. Я плыла на пароме по озеру Мичиган, и мой живот возвышался над красным бикини. Надпись под фото гласила: «Самой дорогой и самой лучшей на свете».

Как можно было сделать такой подарок, а потом перечеркнуть все тем, что он совершил?

Сразу после того как я объявила новость, в спальню ворвался Гейб. Закрытые двери для него никогда не были препятствием.

— Гейб, — закричал Лео, освобождая меня из своих объятий и бросаясь к сыну, — ты станешь отцом! Я хотел сказать, что я стану отцом! Снова. Я имею в виду, что к тому времени, когда я стану отцом, ты уже вырастешь настолько, что и сам сможешь быть папой!

Первый раз в жизни он был прав.

Глава четвертая

Дневник гейба

Сначала я планировал этот дневник как подготовку к сочинению. Где-то пять минут. Затем меня вдруг осенило, что если бы мама узнала о том, что я хочу выбрать тему «Лео и его причуды» в качестве практического курса творческого письма, она была бы — как это помягче выразиться? — растеряна.

Мама считает виноватой себя. Конечно, она это отрицает. Она постоянно твердит мне, что если я буду ненавидеть Лео, то окажусь, в конце концов, на его месте. Она объясняет это кармическим кругом, который человек добровольно замыкает, сосредоточиваясь на негативных эмоциях. Мама умеет сохранять лицо на публике: она смелая, остроумная, сдержанная, и все без конца твердят об этом, не понимая, чего ей это стоит. Но она дитя семидесятых, как и Лео, поэтому она смешно произносит «кармический круг», с придыханием, так, словно карма — это что-то вполне реальное, хотя и невидимое глазу.

Мама хочет, чтобы я не прогонял из сердца любовь к Лео, «несмотря на его слабости». Она ведь любила бы меня, даже окажись я в тюрьме. Но это ведь совсем другое. Любая мама так поступила бы. Во-первых, я бы мог оказаться в тюрьме по уважительной причине. Например, за то, что переломал Лео ноги. Или по глупой причине. Скажем, за хранение наркотиков. В случае же с моим отцом можно было бы во время финального матча натянуть плакаты над стадионом с метровой надписью: «Лео Штейнер наплевал с высокой горы на свою жену и на своих детей, потому что у него бегали муравьи в штанах».

Я всегда читал письма мамы, как и ее дневники.

Долгое время она этого не знала, но оказалось, что она не имеет ничего против (думаю, что возмущение по поводу нарушения права на личную жизнь было слегка напускным). Познакомившись с записями в ее дневнике, я понял, к какому типу относится Лео. Он мыслил стереотипами, пытаясь выдать их за какую-то особую философию, хотя на самом деле речь шла о мыслях обычного парня, который, достигнув сорокадевятилетнего возраста, понял, что смертен. Он называл это поиском «духовной аутентичности».

Духовная аутентичность, можете себе представить?

Конечно, отца надо уважать, даже если он совершил что-нибудь глупое. Отцу ты обязан очень многим: своим прошлым, своей жизнью, наконец. Однажды он сумел с присущей юристам легкостью и изящностью стиля поставить на место абсолютно неадекватного учителя по труду, который выставил мне «двойку» за модель башни с вращающимся передним планом только за то, что я неправильно оформил библиографию. Он учил меня держать удар, бриться до того, как все обратят внимание на твою щетину, и знать слова к «Прощай, желтая мостовая» и «Офицер Крупке». Предполагается, что ты должен простить его за то, что он немного свернул с дороги, ведь он не какой-нибудь преступник или бандит, который бьет твою мать или унижает тебя, прохаживаясь по твоей спине ремнем с тяжелой бляхой, только потому, что ты не хочешь быть таким жестким парнем, как он.

Но за что мне было сохранять к Лео уважительное отношение? Неуважение — это самый страшный грех. Как можно продолжать носить имя того, кто обидел твою мать самым изощренным и садистским образом? Он оказался эгоистичным уродом, который не подумал ни о последствиях своего эгоизма, ни о причинах. Он втоптал в грязь собственное имя, которое дал своим детям.

Я так зол, что не могу подобрать слов.

Я не против, чтобы за это сочинение мне поставили «пятерку», лучше с плюсом.

Я собирался начать свой рассказ о том, как распалась наша семья, с имен, которые нам дали при рождении, но я отвлекся. Моя сестра Каролина и я были названы в честь бабушки и двух дедушек, что вполне укладывается в традиции. Сестру звали Хана Каролина, но мы называли ее Кара, потому что бабушка Хана была еще жива и мы ее видели довольно часто. Мое полное имя — вдохните поглубже — Амброуз Габриэль, но все зовут меня просто Гейб. Имя моего дедушки было Амброуз Джиллис, но ни один человек в здравом уме и твердой памяти не станет так называть ребенка (это все равно что услышать имя Персиваль). Когда родилась моя младшая бедняжка-сестра, у нас не было дефицита в бабушках, в честь которых можно было бы назвать ребенка, — просто мне кажется, что родители перехватили инициативу. К тому времени они уже выращивали на нашей террасе размером примерно шесть на десять помидоры и перец в каких-то огромных горшках, а еще кукурузу. Однажды мы отправились на ферму, где разводили кур, откуда возвратились с сумками, испачканными кровью цыплячьих тушек, отчего наш «вольво» казался мне катафалком. Короче говоря, думаю, что выбор имени для сестренки был итогом их объединенных усилий. Они решили назвать ее Аврора Бореалис.

Аврора Бореалис Штейнер. Я не стал от них скрывать, что это сочетание кажется мне этнической шуткой, но папа в ответ только вспыхнул, а потом быстро одумался, напустил на себя привычный философский вид и задумчиво произнес: «Ветер путешествует к нам от самого солнца, огибает землю, проходя через атмосферные слои, поэтому нам даровано северное сияние, поражающее нас игрой цвета и оттенков…» Я кивнул. У нас были уроки физики в школе. «Поэтому, раз она явилась нам, как новый свет, освещающий землю и нашу жизнь…»

Бог ты мой! Мне было неловко его слушать. Если мне придется утратить остатки разума из-за того, что я познакомлюсь с какой-нибудь цыпочкой, разрешаю пустить мне пулю в лоб, чтобы прекратить страдания окружающих, да и мои собственные тоже.

Я знал, что папа словно упал с луны. Я догадался об этом еще до того, как мама узнала правду. Вообще-то имя моей сестры не стоило бы такого внимания, если бы инициалы малышки не совпадали с названием компании, реклама которой висела вдоль дороги на огромном плакате, который попадался нам на глаза всякий раз, когда мы отъезжали от дома.

Компания называлась «Абсолют-Богатырь Шаблон». Она специализировалась на породистых быках, вернее, на их репродуктивных органах. Пару лет назад она называлась «Американские семенные быки». Теперь вам понятны мои опасения.

В старших классах мне довелось учиться с девочкой, которую выбрали «Молочной Королевой» штата. За то, что ее «короновали», ей полагалось носить в сумочке фирменный шприц «А-Б Шаблона», наверное, на случай, если доведется встретить корову, которой потребуются услуги этой компании. «Молочная Королева» от природы была очень застенчивой, хотя та же природа наделила ее прекрасной внешностью, кстати не имевшей ничего общего с красотой пейзанки. Но я опять отвлекся. Итак, она стояла и с улыбкой доставала упомянутый шприц под недвусмысленные комментарии местных фермеров. То, что говорили ей не в меру остроумные одноклассники, не стоит передавать. (Однако она рассказала мне, что по-настоящему ее доставало только одно — необходимость каждый день есть мороженое — на протяжении всего лета. Она научилась избавляться от него так, как это проделывают женщины, страдающие булимией. Когда год ее коронованного статуса закончился, она не могла выносить даже запаха ванили, а по ночам ее преследовали кошмары, в которых из ее сумочки выпадали сорок огромных шприцев для осеменения.) Она честно призналась, что горько сожалела о том, что компания «А-Б Шаблон» вообще была придумана.

Все проходились по этой надписи и тому, что за ней стояло. Люди, которые работали в компании, часто добавляли свои шуточки к тексту (что-то вроде того, что «нашим коровам некогда скучать» или «американские быки сгорают на работе»). Под покровом темноты ребята, которые проезжали мимо на машинах, останавливались, чтобы «конкретизировать» смысл рекламной вывески, упражняясь в вульгарности. Я не знаю, почему эта рекламная вывеска оказалась посреди Шебойгана, ведь ферма, о которой шла речь, располагалась довольно далеко от дороги. В Шебойгане были все атрибуты маленького уютного города, в том числе вполне приличный университет, который, тем не менее, был кошмарным сном для выпускников местных школ. По этой причине, наверное, я и оказался в Колумбии. Мое поступление в университет было продиктовано еще и тем, что я очень хотел понять, как мама сумела преодолеть все невзгоды, сделать это с элегантностью и бесстрашием, которые позволили ей стать для меня самой лучшей мамой на земле.

Мой дедушка тоже внес свою лепту в продолжение моего образования, оставив нам внушительную сумму денег, распоряжаться которыми мы получали право только по достижении двадцати одного года. Он составил такое завещание задолго до того, как они с бабушкой погибли в авиакатастрофе. Я никогда не читал книг, написанных моим дедушкой, но тот парень, которого он сделал главным персонажем своих творений, наверное, мог бы стать в некотором роде рекламным лицом «Абсолют-Богатырь Шаблона»: ему удавалось «уложить в постель» (именно так формулировал это мой дедушка-автор) больше девиц, чем самому Джеймсу Бонду, и к тому же, без помощи зажигалки, которая в мгновение ока превращается в веревочную лестницу или в пистолет новейшей модели. Его книги приносили огромный доход, а дедушка был однажды председателем жюри Национального Комитета по вручению приза лучшему автору года. Наверное, вы особенно нуждаетесь в дедушке в детские годы, однако со мной произошло все наоборот. Он умер, когда мне было десять.

Мой дедуля Штейнер до сих пор разговаривает со мной, как будто мне десять лет, но дедушка (мы обращались к нему только так) говорил со мной, как с двадцатилетним, даже когда мне едва исполнилось пять. «Как идут дела, коллега?», — бывало, спрашивал он. Дедушка меня внимательно выслушивал, хотя был известен тем, что перебивал собеседника на полуслове. После его смерти оказалось, что они с бабушкой позаботились о нашем финансовом благополучии. Он боготворил мою маму. Условие их завещания (о том, что мы вольны распоряжаться своими деньгами по достижении определенного возраста) было продиктовано желанием уберечь нас от соблазна растратить деньги на глупости, что так свойственно юношеству. Моя сестра Кара точно нуждалась хоть в какой-то узде. Она начала называть себя Кошка, а человек, который прибегает к подобным переименованиям, вызывает, по меньшей мере, подозрения в неадекватности поведения.

С другой стороны, у нас был дедуля Штейнер, который всегда стремился помочь. Он даже пошел на то, чтобы продать дом, которым так гордился. Я уверен, что дедушка сделал бы то же самое, будь он жив и знай, что нам требуется его поддержка. Но я снова ушел от темы своего повествования.

Вернемся к моей сестре Аори и к ее имени. Сначала я задумался о нем, потом о цыплятах, которых мы везли тогда с фермы, потом о журнальчиках, которые отец приносил в дом, получая их от людей, живших в хижинах и старых трейлерах. Я решил, что все это издержки его зацикленности на своем здоровье. Я подумал, что он волнуется так сильно, оттого что не спит. Отец говорил, что не может спать из-за напряжения на работе. Он ведь был главным юридическим советником представителя губернатора в штате Висконсин. Работа доводила его до сумасшествия. Ему приходилось иметь дело с учеными дамами, которые считали, что их дискриминируют по половому признаку и не выделяют гранты с такой же охотой, как ученым-мужчинам.

Он сказал мне: «Я понял, насколько мне тяжело, когда начал воспринимать всех коллег по тому, с какими животными они у меня ассоциируются. Я думал: о, вот идет председатель комитета, господин Свинья. Секретарь был вылитый хорек. А мой ближайший коллега Кларк — самый настоящий бультерьер. Я испугался, что однажды ошибусь и скажу: „Послушай, дорогая Свинья, ты не взглянешь вот на эти документы?“ Юриспруденция, сынок, полна сюрпризов».

Его поражала та изощренность, с какой люди могли испортить себе жизнь. (А разве сам он не доказал позже, что тоже большой умелец в этом деле? Моя мама также недалеко ушла: она сумела убедить себя, что способность нарываться на неприятности сродни какому-нибудь генетическому сбою, в котором человек и не повинен вовсе.)

Так или иначе, но папу понесло. Он отправился в Мэдисон, где предлагались эксперименты по изучению сна. Мы смотрели потом видеозапись, где он был утыкан какими-то проводами, хотя справедливости ради надо отметить, что она была интереснее, чем слайды, которые он привез после отпуска: там были запечатлены следы деятельности человека каменного века, как мне показалось, еще более одержимого проблемой половой жизни, чем мой отец. Папа даже пошел на то, чтобы взять напрокат телевизор, а это было все равно, как если бы в нашем доме появился живой баран. (У нас никогда не было телевизора, и мы обычно смотрели его в доме друзей. Я, как правило, отправлялся к Люку. Другие дети, помню, искренне удивлялись тому, что мы живем без телевизора в доме, но самое странное было впереди.) Итак, мы сидели и смотрели, как Лео спит под действием снотворного в маленькой белой комнате, похожей на номер в отеле. Каждую секунду у него дергалась то рука, то нога. Я не удивлялся бы тому, что он, по его словам, не мог сомкнуть глаз. Может, он и правда не спал много лет, но нам казалось, что мы постоянно видим его сонным. Помню, что когда мы были маленькими детьми, то могли несколько часов ждать, пока папа проснется и решит поиграть с нами в бадминтон или в шахматы.

Я не знаю, в чем был смысл семейного просмотра той записи: убедить нас в том, что он погибает от стресса, поэтому нуждается в субботних перерывах, а может, он действительно ездил на какие-нибудь идиотские экспериментальные семинары? Тогда я был просто ребенком, которому еще была неведома традиция американских мужчин бросать жену в пятьдесят лет ради дамы, годящейся им в дочери. В конце концов, довольно сложно ежесекундно дергаться во сне.

Мама давала ему советы, как лучше справиться со стрессом, предлагая совершать прогулки перед сном и заниматься подводным плаванием. Но он, конечно, не собирался внимать ее заботливым наставлениям. До ночи папа просиживал перед своим компьютером. Случалось, я проходил мимо их комнаты, замечая, как работает ноутбук, отсвечивая холодным голубым огоньком, как обычно в спальнях других родителей работает телевизор, которого у нас не было. Я об этом уже рассказывал, да? Мы видели, каково было ей. Лео тоже должен был это заметить.

Но он не стал утруждать себя размышлениями на эту тему. Моя маленькая сестричка Аврора Бореалис, красавица с черными волосами и голубыми глазами, с веснушками на симпатичном лице, как у моей бывшей знакомой «Молочной Королевы», становилась предметом издевок других детей из-за своего имени. В чем она была виновата? Ни в чем. Как ни в чем не была виновата моя мама, у которой диагностировали страшную болезнь. Как ни в чем не были виноваты и мы, получившие Лео.

Я думал, что забочусь о своих сестрах, удерживая одну из них от улицы, а вторую — от мамы, которой и без того трудно. Моя мама думала, будто она спасает нас, говоря, что у нее все великолепно. Кейси, лучшая мамина подруга, думала, что она спасает маму, когда шепчет угрозы придушить Лео. Дедуля и бабуля Штейнеры думали, что они спасают мою маму, когда готовили вермишелевый суп, приводили в порядок лужайку перед домом или когда надумали продать свой дом во Флориде. Мой отец думал, что он спасает ситуацию, когда притворялся, будто работа доводит его до нервного истощения, хотя попросту хотел сбежать. Его не устраивала семейная жизнь, которая предполагала заботу о детях, то есть о нас. Все старались изо всех сил, пытаясь вести себя, словно ничего не происходит, а это означало, что Кара и я фактически были предоставлены сами себе. И мы были не против. Именно поэтому у нас появилась возможность однажды залезть в компьютер к отцу и узнать все, что могло остаться для нас за семью печатями, если бы никто не притворялся, будто ничего не происходит.

В конце концов, вышло так, что никто не спасся и мы оказались незащищенными, как в открытом поле во время грозы.

Глава пятая

Исход

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«Шебойган Ньюс-Кларион»


«Дорогая Джей,

Я католик. Пятнадцать лет назад я был служкой у алтаря. И мы с другом однажды до мессы совершили надругательство над телом Христовым, пописав на облатку, а потом просушив ее на радиаторе. Для нас это была просто шутка. Я всегда воспринимал тот поступок как глупую мальчишескую выходку, но потом начал анализировать свою взрослую жизнь и пришел к выводу, что и мои неудачи в отношениях с женщинами и на работе, и провалы в учебе случались уж слишком часто. Я много раз исповедовался и получал отпущение грехов. Как вы думаете: Бог наложил на меня проклятие?

Обеспокоенный из Вортона».

«Дорогой Обеспокоенный,

Я не думаю, что вас прокляли какие-то высшие силы. Возможно, на вас давит груз вины, который вы пронесли через всю свою жизнь. Я считаю, что, если вы поговорите с психотерапевтом, он сможет помочь вам понять, почему вы так болезненно воспринимаете свои неудачи, которые, по моему мнению, не имеют никакого отношения к тому мальчишескому проступку. Если вам отпустили грех, то это означает, что ваше сознание очистили от пятна, которое омрачало ваше отношение к жизни. Очень часто люди страдают многие годы не из-за какого-то важного события, а из-за сущего пустяка, обнаружить который можно с помощью психолога-профессионала. Я желаю вам удачи.

Джей».

* * *

— У вас девочка! — воскликнула акушерка.

Хотя мы знали об этом заранее (к сорокадвухлетним мамам проявляют особое внимание, заставляя проходить УЗИ), мы не могли поверить тому, что нам было явлено это крохотное чудо. Я не видела ничего более совершенного. Я забыла обо всем. Я ведь сотворила эту маленькую жизнь для того, чтобы удержать своего мужа в семье, и эта мысль наполнила меня угрызениями совести. Я поцеловала ее в макушку и прошептала: «Я очень хотела тебя. Для себя. Ты мое сокровище».

Лео и я взялись за руки, стоя у кроватки нашей малютки в родовой палате. Вошли Гейб и Каролина, ужасно смущенные от осознания того, что их родители, оказывается, делают «это». Они держали свою сестру несколько неуклюже, как часто бывает с людьми, в первый раз имеющими дело с младенцами: и Гейб, и Каролина, от природы грациозные и раскованные, вдруг превратились в двух напряженных существ с оттопыренными, как у кузнечиков, локтями. Их переполнял благоговейный страх.

— Ничего себе, мама, — вымолвил Гейб.

— Она симпатичная, — произнесла Кара. — У нее даже волосы есть.

Момент для семейного альбома.

Затем Лео объявил имя девочки, и мы все посмотрели на него так, словно он потерял контроль над управлением автомобилем.

Если ожидание Авроры было событием из того же ряда, что и мое фиаско в балетном классе, то само ее появление на свет стало для Лео сигналом к добровольной разлуке. До этого он словно жил по привычке, а может, его сдерживали остатки чувства ответственности или сила воли, но в один миг произошло необратимое перерождение: он определился с решением. Я не обращала внимания на любовь к свежезарезанным цыплятам, я относилась философски к его увлечению садами-огородами. Мы оба были крайними либералами. Нам было все равно, что о нас подумают другие. Но Аврора Бореалис Штейнер? Каролина не выдержала первой:

— А что это за имя?

— Это мифическое имя, а в науке этим именем определяется северное сияние, которое мы видели в графстве Доур, — объяснил Лео.

— О, — вздохнула Каролина.

— Это из латыни, — вмешался Гейб. — Как ursus arctos horribilis.

— А что это значит?

— Мишка гризли, — ответил Гейб.

— А как мы будем ее называть? — поинтересовалась Кара.

— Наверное, Рори, — произнесла я. Гейб парировал:

— Тогда лучше просто Боря.

Лео провел целый вечер в день ее рождения, склонившись над ноутбуком в больничном кресле и отсылая письма на неизвестные мне адреса. Я беспокоилась, кормила, меняла пеленки и снова беспокоилась.

Из-за чего? Лео по-прежнему был умен, красив и язвителен, разве что жаловаться на жизнь стал еще охотнее, чем раньше. Я думала, он привыкнет к мысли о том, что у него родился еще один ребенок. Он справится, как справлялся до этого со всем остальным, только ему, возможно, понадобится немного больше времени на то, чтобы привыкнуть. Я полагала, что со временем его странности исчезнут, как развеивается дым над погасшим костром. Он достиг почти пятидесятилетнего возраста, осознав, что смертен, но я решила, что он постарается «договориться» со вселенной цивилизованным способом. В конце концов, у многих кризис среднего возраста протекает довольно болезненно. Такое объяснение было простым и логичным. Я преподнесла его Гейбу именно в таком виде. И в тот момент сама верила в то, что говорю. Лео ведь был моим мужем, которого я знала еще со студенческой скамьи. Он был для меня самым лучшим другом. Наш брак насчитывал, как мне казалось, много столетий. Мне также думалось, что люди, встретившиеся в двадцать, только по счастливому стечению обстоятельств могут и спустя много лет похвалиться тем, что остались родственными душами. Я подумала, что у нас будет еще один ребенок, умный и красивый. А имя… Я это переживу. Когда ей исполнится шестнадцать, она благополучно сменит Бореалис на Джейн.

Прошло семнадцать месяцев после рождения Авроры, и Лео объявил, что ему требуется небольшой перерыв.

— Ты собираешься уехать, Лео? — Я не скрывала своего удивления. — Сейчас? Но зачем? Ты ведь знаешь, что сейчас не самое лучшее время.

Я обвела рукой комнату. Несмотря на то, что я вызывала бригаду уборщиков (Лео не стал возражать), наша гостиная напоминала заброшенный туристический лагерь. Одежда валялась повсюду. Определить, чистая она или грязная, можно было только по запаху. Пустые упаковки от сока, скрученные посредине. Остатки еды, которые хрустели у меня под ногами, когда я направлялась в ванную, что происходило не так часто, так как я не могла восстановиться после родов. Рождение Авроры заставило меня почувствовать, что такое возраст. После предыдущих родов я была на ногах через считанные дни. Иногда я серьезно задумывалась над своим состоянием. Мне стало очень тяжело читать письма, даже в новых очках. У меня все время гудело в голове, словно кто-то назойливо играл на каком-то инструменте. Мне было все сложнее отмахиваться от того, что происходило.

А за неделю до этого я превратила праздник, который устроила Кейси, в катастрофу.

Через год после того, как Кейси потеряла Сарен, она решила, что пришло время для серьезных перемен. Кейси удочерила великолепную четырехмесячную малютку Эбби Сан из Китая. Я приготовила ромовый пунш с овальными кусочками шербета, утыканными декоративными зонтиками для десертов, миндальное печенье и ореховую смесь с хрустящей вермишелью. Друзья Кейси, еще никогда не видевшие Аврору, неожиданно для меня принесли ей множество подарков. Аори, которой должно было исполниться два года, все время целовала спящую девочку и повторяла: «Бейби Эбби». Всем было весело. Стелла Лоренцо объявила о том, что обручена с Тимом Даунером из журнала «Санди». Я обняла ее, сказав:

— Вот и встретились два одиночества…

— Если у мужчины разбитое сердце, то жди беды и в самый «ответственный» момент брачной ночи, — со смехом произнесла Кейси.

— Да это встречается сплошь и рядом в Шебойгане! — воскликнула я.

Кейси вспыхнула. Мы все рассмеялись. — Стелла, ты будешь хорошей женой, — сказала я.

— Я долго репетировала, — ответила она.

— Я хотела сказать: ты будешь хорошей женой не потому, что у тебя красивые карие глаза и большая грудь, что тоже не повредит, а потому, что у тебя доброе сердце. Я знаю по опыту нашем общей работы, что ты научилась видеть хорошее в обычном, а трудности преодолевать с легкостью и грацией.

— Но это же описание идеальной женщины! — отреагировала Кейси. — Стелла, я знаю, что мой вопрос застанет тебя врасплох, но, может, у тебя есть сестра-лесбиянка? Мы расхохотались, и я отправилась за тортом. Именно в этот момент, возвращаясь из кухни с блюдом в форме солнца, я зацепилась за что-то невидимое глазу, уронила тарелку и упала на нее, превратив все в месиво.

Я разрыдалась так, что не могла остановиться. Если я пробовала засмеяться, то это только вызывало у меня новый приступ слез. Словно по сигналу, женщины собрались вокруг меня и начали утешать, рассказывая, что у них есть друзья или родственницы, которые вот точно так же, после сорока, становились эмоционально ранимыми. Но у них это все протекало гораздо хуже, чем можно было бы себе представить. А торт? Так его никто уже и не собирался есть, потому что все насытились ореховой смесью. Стелла опустилась на колени и стала собирать с ковра куски торта. Только Кейси хранила молчание, а потом с серьезным видом взяла меня за руку и предложила сходить к доктору. Она сказала, что нет повода беспокоиться, но это может быть анемия или воспаление уха, которое надо бы диагностировать, а потом скорректировать курс лечения.

Прошло много времени, прежде чем она призналась мне, что наблюдала за тем, как я танцую и хожу, уверенная, что воспаление уха не имеет к моему состоянию никакого отношения.

Так или иначе, но мне невозможно было представить себя одинокой мамой, пока Лео в очередной раз отдыхал.

— Ты что, издеваешься? — возмутилась я. — Что ты намерен делать? Где? Как долго? Надеюсь, ты не собираешься проводить целую неделю вне дома?!

— Я планировал отсутствовать всего месяц, а потом, может, не больше двух недель, — ответил Лео.

Я подумала: «Неужели я действительно слышу это?»

— Понимаешь, я собирался отправиться в верхний Нью-Йорк.

Он рассказал, что уже связался с несколькими людьми, с которыми постоянно поддерживает связь по электронной почте, и они договорились встретиться. Лео предложил и мне отправиться с ним, но тут же, торопливо добавил, что знает, как я стремлюсь поскорее выйти на работу, поэтому уже поговорил с родителями, которые теперь постоянно жили в загородном домике, чтобы они помогали мне по дому и уходу за детьми.

— Но как ты могла не разобраться уже в тот момент? — спрашивала меня позже Кейси. — Это ведь точно такая же ситуация, как в том письме от Взволнованной из Преервилла, или как там ее, у которой муж с ее сестрой выезжали на велосипедные прогулки, потому что они оба так любили велоспорт!

— Нет, это нельзя сравнивать, — упрямо твердила я, зная, что на самом деле и я могла бы подписаться под историей Неразумной из Шебойгана. — У него был трудный период, какой бывает у женщин перед наступлением менопаузы. Но многие проходят через это, и ничего особенного не случается.

Лео написал мне и прислал фотографии своей «группы по интересам», в которой двадцать человек могли обсуждать какую-нибудь купленную вскладчину заумную книгу в твердой обложке. Они проводили совместные ужины и занятия по йоге. Судя по его письмам, он был преисполнен энтузиазма.

Тем не менее, когда спустя двадцать четыре дня его самолет приземлился, я ощутила, что он очень скучал по дому. После пережитых приключений он с трепетом смотрел на нас. Лео приехал загоревший, а на его лице, как мне показалось, исчезла добрая половина морщин. Мой муж был так благодарен судьбе, за то, что у него есть дети! Он постоянно звал их, только чтобы убедиться, что они прибегут. Он сказал мне, что я с Аори на руках напоминаю ему Мадонну с младенцем. Мы любили друг друга в ту ночь с какой-то исступленной яростью, совсем не как супруги с большим стажем. Наблюдая затем, как заснула Аврора, Лео плакал. Он сказал, что ее волосы отливают черным блеском в темноте и ничто не способно вернуть ему тот месяц, который он провел вне семьи, но он не смог бы оценить это, если бы, не пришлось расстаться со мной.

— Я был измучен, выпотрошен, Джулиана, — сказал он, когда мы ночью в одном белье стояли на кухне, поджарив тосты и намазав их ореховым шоколадным маслом. — Я устал быть хорошим мальчиком. Но все же, я хороший, Джулиана, — это у меня на генетическом уровне.

— Многие сворачивают с предназначенного пути, Лео. Но возвращаются. Зачем становиться бунтовщиком?

— Но я однажды мечтал именно об этом, — заметил он в ответ.

— Мы все однажды проходим через это, — обнимая его за плечи, проговорила я. — Если бы ты видел себя бунтовщиком, то стал бы им.

—Но ко мне всегда предъявлялись высокие требования, а я не мог подвести тебя, родителей, детей, — криво улыбаясь, сказал Лео. — Единственный раз, когда я отступил от правил, — это когда встретил одну барышню, танцующую балет.

Я должна была спросить его, от чего он так устал? Я должна была спросить, устал ли он от меня? Я должна была просмотреть его электронную почту, особенно учитывая тот факт, что он выбрал себе пароль «Абсолютная свобода».

Спустя две недели Лео решил, что собрания в молитвенном доме слишком консервативны по форме, и предложил в ближайшее воскресенье посетить тибетский центр.

Я воспротивилась. Воскресные дни были для меня, как… священный ритуал. Мне нравилось проводить их за подготовкой своей колонки и чтением «Тайме». Я предложила ему поехать самому и взять Аврору Бореалис.

— Они услышат это имя и упадут в обморок, — добавила я. — Может, она там познакомится с какими-нибудь милыми шведскими детьми, чьи имена еще более экзотические: например, Тензиг или Соргей.

Но он воспринял мои слова без тени улыбки.

Лео принес мне книги по квантовой механике и креативности мышления, где утверждалось, что все можно объяснить, руководствуясь законами физики. Я купила ему в ответ книгу о том, почему люди склонны верить в небылицы. Он приобрел музыкальные математические кубики для Аори. Я купила телевизор с широким экраном, что в нашей семье было равносильно покупке космического корабля (Гейб и Каролина, скажу без преувеличения, стали на колени, преисполнившись благодарностью, и я прижала их головы к себе).

Когда Аори была готова к детскому саду (я понимала, что они берут двойную плату за смешные вещи: за то, что используют мелки вместо фломастеров, а дважды в неделю в детский сад приходит учитель хореографии, но ребенку-то было только полтора года), Лео предложил мне посидеть с девочкой дома. Он сказал, что я могла бы бросить собственную рубрику, взять пару учеников и заниматься воспитанием дочери в домашних условиях. Я предложила ему самому реализовать столь блестящий план и самому посидеть дома вместо меня.

— Если уж кому-то и требовалось мое постоянное присутствие дома, то это Гейбу, — сказала я. — Ты хоть имеешь представление, сколько ему пришлось пережить по вине жестоких детей или нетактичных учителей? Восемь лет страданий, оттого что он умнее любого другого, но не может справиться с письменными работами. Почему тебя это не беспокоило? Почему тогда тебя не занимал вопрос выбора школы и формы обучения?

— Но именно поэтому я не хочу повторять те же самые ошибки, Джулиана, — мягко возразил Лео. — Я знал, что мой план тебя не устроит. — Он вытащил исписанный лист бумаги. — Поэтому я кое-что рассчитал. Бюджет семьи и мое участие в воспитании детей. Когда Аврора родилась, ты перешла на частичную занятость, а я тянул основную нагрузку. Думаю, что будет справедливо ждать от тебя некоторой компенсации в виде работы по дому.

— Да пошел ты к черту! — ответила я ему. — Я уже все тебе давно компенсировала. Лео, ты воспользуешься смягчающей жидкостью при стирке полотенец?

— Ну, конечно, кому же нужны ветхие полотенца?

— Стоп! Ответ неверный. Если ты будешь пользоваться смягчающей жидкостью, то полотенца потеряют способность впитывать, а тогда зачем тебе такие полотенца?

— Но, Джулиана, Гейб и Кара ходили в школу в другое время. Сейчас школа превратилась в отражение того, до чего мы довели мир своей любовью к нездоровой еде и погоней за деньгами…

Я оставила его читать эту бесконечную лекцию, а сама взяла велосипед и отправилась к Кейси. Мы провели весь день вместе, выпив не одну «Маргариту». Я убеждала себя, что Лео одумается, что это еще одна причуда, привычная старая странность.

Да, это было проявление его странности. Но оказалось, что на этот раз сценарий кардинально изменился и от «старой привычной» жизни не осталось и следа.

Глава шестая

Экклезиаст

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«Шебойган Ньюс-Кларион»

«Дорогая Джей,

Я, наконец, восстала против неверности своего мужа. Он предлагает собственный выход из ситуации — открытый брак, в котором каждый из партнеров волен сам определять, как будет протекать его сексуальная жизнь. Он полагает, что только это и может спасти наш союз от скуки. Я не разделяю его уверенности. У нас растут двое маленьких детей, и я бы хотела сохранить полную семью. Что же делать?

Озлобленная из Ланкастера».

«Дорогая Озлобленная,

В вашем случае не мешает обратить внимание на поведение мужа, которым он явно демонстрирует свое нежелание сохранить брак. Вам не стоит экспериментировать с новыми романами. Вместо этого лучше обратиться к семейному психологу, который работает с супружескими парами. Обязательным условием должно быть ваше общее присутствие, иначе психологу не удастся установить причину начавшегося распада вашего брака. Приготовьтесь к тому, что откроете для себя много нового, а иногда — неожиданного. Возможно, ваш муж ощущает себя сексуально обделенным, и, вполне вероятно, причина его ощущений кроется в далеком прошлом, а не в настоящих отношениях с вами. Свободные браки, кстати, как правило, заканчиваются разводом и не способствуют гармонизации отношений семейной пары. Постарайтесь договориться о порядке и характере встреч со специалистом. Прошу вас, держите меня в курсе.

Джей».

* * *

Как раз, перед тем, как начался осенний семестр в университете, Лео пригласил меня в ресторан.

Мы не успели приступить к салатам, как он мне объявил:

— Я собираюсь на пенсию.

— Мы уже не раз говорили об этом, — сказала я, аккуратно подвигая креветку к брокколи.

— Ты не поняла — я собираюсь на пенсию сейчас, — ответил Лео, начиная поглощать свои макароны с сыром.

— Сейчас. То есть именно сейчас?

— Я имею в виду, что в этом году.

— Лео, тебе ведь нет даже пятидесяти.

— Но я же говорил, что ожидаются сокращения, рано или поздно они коснутся и меня. Если я сейчас приму предложение уйти на пенсию, то мне оплатят несколько лет, а затем начислят приличную пенсию. Я получу льготы, как у военнослужащих. Плюс стоматологическое обслуживание, услуги психотерапевта…

— О да. Нам понадобятся услуги психотерапевта, а может, даже психиатра. Ты знаешь, сколько я зарабатываю, Лео? — Я только недавно получила повышение. — Двадцать две тысячи в год.

— У тебя есть еще страховка.

— Рассчитанная на случай катастроф и стихийных бедствий.

— Но ты и дети… Все будет в порядке. У нас имеются сбережения. Мы будем вкладывать деньги, ведь я могу посоветоваться с папой. Я не собираюсь сидеть сложа руки. Есть еще моя работа в экологических организациях…

— Это обещает бешеную прибыль.

— Но сначала мне нужен перерыв. Я знаю, что ты сейчас устроишь сцену, но ты должна отнестись ко мне с пониманием. Я должен уехать. Обещаю, что буду звонить по телефону ежедневно. Я собираюсь поселиться в коммуне возле Гудзона с людьми, которые уже давно мне пишут. До этого мне надо будет заехать к нескольким друзьям, которые живут в Массачусетсе и Пенсильвании. Я все спланировал. Возможно, некоторое время мне придется провести у них. Платежи будут осуществляться автоматически — я уже об этом позаботился.

— А ты уже спланировал процедуру нашего развода? Потому что, выражаясь нормальным языком, ты бросаешь меня и детей, Лео.

Мне казалось, что воздух между нами наполнился миллионом снежинок и начал дрожать. У меня стало двоиться в глазах — так мой организм реагировал на стресс. Я тряхнула головой, чтобы все пришло в норму. Между мной и Лео выросла стена, которая грозила раздавить меня своей мощью.

Мой муж посмотрел на меня с самым серьезным видом. Его большие карие глаза хранили задумчивое выражение.

— Именно этого я и стараюсь избежать, Джулиана. Я не хочу, чтобы наша семья перестала существовать, я не хочу, чтобы мы стали чужими людьми, живущими под одной крышей, и именно поэтому мне нужно уехать. На некоторое время. Я устал от индивидуальных домашних заданий Гейба, от рева музыки, от постоянных капризов Аори. Я хочу, чтобы наш брак обновился, но для этого требуется время, которое нам лучше провести в разлуке. Я больше не выдерживаю ежедневного напряжения. Рутина затягивает меня.

Вы знаете, что смех иногда невозможно контролировать. Это инструмент выживания. Это как голод, как сексуальное желание. Я рассмеялась. То, что обрисовал Лео, выглядело так, словно он жил в окружении семи детей-инвалидов и жены-наркоманки.

— Итак, тебе надо уехать? — уточнила я. — Надолго?

— Не больше чем на шесть месяцев.

— Шесть месяцев?!

— Я сказал, что не дольше чем на шесть месяцев. Ты знаешь, что произошло в прошлый раз. Я не мог обойтись без тебя и детей. Я не выдержал так долго, как планировал. Мне недоставало семьи, Джулиану. — Я в этом не сомневалась. — Я люблю тебя. — Вот это уже вызывало у меня определенные сомнения. — Я даже не против того» чтобы жить с вами. — В его устах это прозвучало так, будто он говорил не о родном доме, а о мрачной станции метро.

— Ты сошел с ума и, по-моему, получаешь от этого удовольствие, — тихо произнесла я, положив вилку на тарелку и прислушиваясь к шуму, наполнявшему зал ресторана. — Я не хочу сказать, что ты сумасшедший, которому можно посочувствовать. Нет, Лео, ты упорствующий безумец. Тебе нужна помощь. Тебе стоит поговорить с кем-нибудь, прежде чем отправиться в это дурацкое, никому не нужное путешествие.

— Джулиана, ты не в состоянии смириться с тем, что мы с тобой не одно целое. Мы не можем одновременно хотеть исполнения одних и тех же желаний.

— А я и не имела это в виду, хотя те клятвы, которые произносились во время венчания, были, как я понимаю, как раз об этом. Я не предлагаю тебе, чтобы мы срослись в области шейки бедра. Но твои поступки не вписываются в рамки нормального. Лео, ты должен это видеть сам. Не пугай меня. Мне кажется, что я в одной комнате с невменяемым или пьяным.

Лео медленно вздохнул и задержал дыхание, после чего начал так же медленно выпускать воздух через рот. В последнее время он делал это постоянно, и мне начало казаться, что он задувает меня, как свечу. Его привычка задерживать дыхание раздражала меня, как скрежет вилки о тарелку. Мне хотелось ударить его.

— Но я знаю, что именно то, чего я хочу, и спасает меня. Это и есть та помощь, о которой ты говоришь. Другая мне не нужна.

Мне требуется время, чтобы распланировать, как жить дальше нашей семье — тебе, мне и детям.

— И нет альтернативы, Лео?

— Я ее не вижу.

— Не видишь?

Лео опустил голову на сплетенные пальцы рук.

— Я знаю одно, Джулиана, — я не могу больше оставаться здесь. Я хочу найти выход. Мне требуется перерыв.

Он и вправду искал выхода.

У меня тоже не было альтернативы, кроме как встать и уйти из ресторана. Я задыхалась, а мое бедро донимало меня болью. Я решила, что так мой организм отвечает на стресс. Я встала и пошла между столами, которые выстроились в два ряда по обе стороны от меня. Мне они показались клетками с животными, и я знала, что не должна выходить за границу ковра, если хочу счастливо избавиться от этой духоты, от этой ловушки. Передо мной была дверь. Я открыла ее. Когда мы пришли в ресторан, я заметила, что там всего четыре ступеньки, ведущие в фойе. Но как только я сделала первый шаг вниз, ступеньки вдруг, как по волшебству испарились, и я полетела вниз. Я тяжело приземлилась на колени.

— Джулиана! — закричал мне вслед Лео. Он стоял позади меня. Я оглянулась и заметила его испуганный взгляд. Потом посмотрела на колени, обтянутые чулками. Они кровоточили так, словно по коже прошлись пилой. Я протянула руки к Лео, который легко подхватил меня, хотя мы были с ним приблизительно одного роста, и отнес меня к машине. Там он спросил, надо ли нам ехать в больницу. Я покачала головой и, рыдая, попросила отвезти меня домой. Дома Лео промыл мне раны на коленях и вытащил из ссадин кусочки камней. Он сделал все, что положено в таких случаях, а в заключение перевязал мне колени.

Только когда рентген подтвердил, что у меня нет переломов, Лео начал собирать вещи.

Глава седьмая

Дневник Гейба

Как мне иногда жаль, что меня не выгнали из школы.

Но что случилось, то случилось. Я даже не взбунтовался.

Я ни разу не был замечен хоть в одном сколько-нибудь серьезном проступке.

Да и в поступке тоже.

Двойная жизнь, которую так успешно вел наш отец, стала в моей школе темой разговоров. Были такие, кто начинал с фразы типа «О, я знаю, через что тебе пришлось пройти, потому что мои родители тоже развелись…» Штейнеры являлись довольно известными в Шебойгане людьми, поэтому тема вызвала не просто интерес, а ощутимый резонанс.

Я не могу сказать ничего определенного о своем отношении к школе. С одной стороны, у нас в Шебойган ла Фоллетт не было слоняющихся без дела подростков, которые ходили с оружием по улицам. Просто здесь было невыразимо скучно. Например, я делал подсветку для школьной постановки, которую повторяли из года в год. Скажу вам честно: вы не жили, если не видели героиню, ростом дюймов на шесть выше главного героя, с челюстью, как у бульдога, которая при этом поет: «О, есть ли место на земле, где мы любовь найдем?» В конце спектакля барышня падает на кровать, как будто ее подвергли казни отсечением головы. Такие постановки противоестественны, не говоря уже о том, что они не имеют никакого отношения к драматическому искусству.

В школе была разношерстная публика: кто-то должен был вырасти и стать владельцем свинофермы, а кто-то банкиром…

Многие дети дразнили Каролину, за то, что она предпочитала спортивный стиль, одеваясь, как девочки в Нью-Йорке (черные брюки, белые блузки — что-то вроде униформы), а все остальные предпочитали стиль 1970-х (нарочитый шик и много блеска). Они и меня дразнили: ОС (то есть особый случай, так как я учился по индивидуальной образовательной программе). Иногда меня по-настоящему обижали, хотя я научился не обращать на это ни малейшего внимания. Дети кричали мне вслед: «Форрест Гамп» (скажу вам честно, что это не самое оптимистически настраивающее кино).

Я потратил два часа только на то, чтобы сделать физику.

Зачем вас заставляют учить физику и историю в колледже, который вроде бы рассчитан на аудиторию с высоким креативным потенциалом (если перевести на нормальный язык, это означает: на учеников с проблемами усвоения, то есть на грамотных, но не имеющих возможности это доказать)? Я знаю то, что мне положено знать. Скажите, мне понадобится знание химической реакции, которая делает кварц проводником электричества?

Я хотел бы снова вернуться к семейной теме. Мама, конечно, не может претендовать на то, чтобы называться моим доверенным лицом и исповедником, но я люблю ее, хотя иногда страдаю от ее желания защитить меня. Однако маму можно понять. Я не смог бы обвинить ее. За последнее время на ее долю выпало слишком много испытаний. Фактически она воспитывала нас одна, да еще и решала свои проблемы со здоровьем.

Я хорошо знаю и о «проблеме» по имени Лео, ведь я знаком с характером отца. Это что-то, не так ли? Знать своего отца. За последние четыре года я, правда, видел его всего дважды. Он приезжает навестить своих родителей один раз в год, чего вполне достаточно, верно? Если мне приходится с ним встречаться, то это происходит только в присутствии бабули и дедули Штейнер. Мы выбираемся куда-нибудь пообедать. Очень скромно. Ведь он не может позволить себе тратить много, потому что, хотя

Лео и практикует в том месте, где сейчас живет, однако у него нет приличного жалованья, а Джой, «его родственная душа», хочет, чтобы у нее все было высшего разряда, желательно с надписями «Сделано во Франции» или «Сделано в Италии». Лео относится к этому с пониманием, хотя было время, когда он требовал, чтобы моя мама пользовалась какой-то жидкостью для мытья посуды вместо лосьона.

Моя сестра Каролина (или Кошка), конечно, пишет мне. Она пишет о том, как радостно и весело ей жить. Кара находится на домашнем обучении. Бог ты мой, она даже писать грамотно не умеет! Я не умею грамотно писать, но она-то не я — она могла бы писать грамотно, если бы постаралась или будь у нее, хоть малейшее желание. Она считает себя гениальной, потому что прочитала все книги Даниэлы Стил. Это ее библиотека. Даниэла Стил и еще одна леди, чьи творения посвящены жизни маленького городка: она пишет то о пасторе, то о мяснике, то о пекаре.

Если учесть, с кем Каролина водит дружбу, включая ее лучшую подружку, у которой мозг сравним с чем-то вроде электролампочки времен Эдисона, удивляться не приходится. Она сообщает, что Марисса знает, как называются все части тела лошади, но не умеет прибавлять и вычитать, делая это на уровне нашей Аори. Моя сестра пишет об этом так: «Математика ведь не так уж сущесвена».

Лично я думаю, что Каролина, превратившаяся в Кошку, тоже «не так уж сущесвена».

Мне-то уж надо было приготовиться к тому, что может выкинуть моя сестра, после того как отец нас бросил, но я все равно был шокирован.

Я не отвечаю на ее письма. Я их просто читаю. Иногда отсылаю ей электронные письма. (У них в «Раю» имеются компьютеры. Вместе с тем они считают, что не стоит есть еду, после которой потом нужно мыть посуду, — такая еда, по их мнению, бесполезна для организма.) Я отвечаю ей: «Письмо зарегистрировано».

Мама радуется тому, что мы «поддерживаем связь», хотя я это вижу несколько в ином свете. Но моя мама могла бы найти оправдание и для вора-рецидивиста, настолько у нее покладистый характер. Она говорит, что Каролина «одумается», что я должен любить сестру, потому что однажды все изменится, и она одумается. Но чтобы одуматься, надо, по крайней мере, о чем-то думать, не так ли? Моя мама утверждает, что она просто ребенок, который сосредоточен на себе. Но почему я не такой ребенок? Почему Аори не такой ребенок?

Моя сестра рассказывает мне о Доминико, любви всей ее жизни. (По-моему, для парня это шикарное имя, не хуже, чем Аврора Бореалис.) Она пишет, что не понимает моего «несправедливого» отношения к Лео и Джой. Вот если бы я приехал и навестил их всех…

Конечно. Уже еду.

Я и представить себе не мог, что дело так обернется.

Вообще-то мне плевать. Но потеря для меня все равно ощутимая. Так плохо… Так грустно… Кара всегда была в себе и для себя, потребитель кислорода и чужого внимания.

В принципе, надо принимать во внимание и ее точку зрения. Но я не могу не вспоминать, как унизительно было осознавать, что отец бросил нас навсегда и именно мы с Каролиной узнали об этом.

Я, конечно, догадывался, что Каролина не отличается особыми нравственными достоинствами, но все-таки надеялся, что она способна на глубокие чувства и знает, что такое привязанность. Однако получилось так, что она доросла до пятнадцати лет и остановилась в своем развитии. Я полагаю, что она больше нас всех унаследовала генетическую программу Лео. И обстоятельства сложились таким образом, что эта программа «проявилась». Я не имею права говорить о сестре в прошедшем времени, но она для меня именно прошедшее время. Дом, который мы обнаружили во время нашего Невероятного Путешествия (о котором позже), располагался в конце улицы. На нем не было имени, только номер, и мне показалось, что это идеальное место для моей сестры. Она, как никто, подходит на роль тупой фрейлины тупейшей королевы Джой в тупейшем месте земли.

Я вам кажусь разочарованным идиотом?

Но я не идиот.

Я просто очень зол; до сих пор не могу прийти в себя после всего, что случилось. Хотя справедливости ради должен сказать, что моя жизнь обернулась лучше, чем я ожидал. Я знал сестру так же хорошо, как мама знала Лео. Мы были очень близки из-за небольшой (всего год) разницы в возрасте, из-за того, что через многое прошли вместе. Помню, что ей было шесть, а мне семь: я тяну ее в дом, и у нее все лицо в крови. Я зову Лео так, что у меня у самого звенит в ушах, потому что Кара ударилась о почтовый ящик соседей, когда пыталась делать пируэты на своем девчоночьем велосипеде. Затем мне на память приходит другая картина: мне десять, а ей — девять, и я спасаю ее от неминуемого позора, когда у нее началось расстройство желудка прямо на похоронах дедушки и бабушки Джиллис. Потом, когда мне было тринадцать, а ей двенадцать, я случайно натолкнулся на нее, когда она была в одних плавках, а между ног у нее явно виднелась прокладка. Я не мог даже встретиться с ней глазами целых две недели. Она умела постоять за себя: например, я помню, как получил веслом для каноэ прямо по спине, когда ей показалось что-то оскорбительным в моем замечании. Но если нужно было, то она и меня могла защитить. В тринадцать лет она бросилась на одного из моих обидчиков, пребольно ударив его ногой прямо в самое чувствительное для парня место, не испугавшись его, хотя он был на шесть дюймов выше и на пятьдесят фунтов тяжелее. И она не подозревала, что я наблюдаю за этой сценой.

Она умела круто постоять за себя и за своих, я не могу этого не признать.

Кара совершала безумства, которые кое у кого могли вызвать восхищение. Она пробовалась для участия в команде поддержки. Сестра была воспитана на традициях танца, привитых ей нашей мамой, поэтому не стала стесняться и при всех заявила, что скорее согласится, чтобы ей удалили зуб без наркоза, чем будет трясти задницей, обтянутой только теннисной юбочкой, перед скопищем неандертальцев. Она именно так и выразилась: «задницей». Это было в восьмом классе. Я подумал, что миссис Эриксон ударит ее в ответ. Я уже видел, как рука этой сволочной миссис Эриксон, хрупкой и светловолосой учительницы физкультуры, которая готовила команду поддержки, занеслась, но вовремя остановилась. Она схватила Кару за локоть, заметив краем своего голубого хитрого глаза, что за ними со стороны наблюдает директор.

Жаль, что она не стукнула сестру. Мы могли бы тогда выиграть дело. Деньги не помешали бы нам. Хотя я выиграл грант для одаренных молодых людей, у которых есть проблемы с восприятием. Получилось так, что мне не понадобились деньги дедушки, и я решил, что отдам их маме, но и маме они больше не нужны. Так странно вспоминать, как мы оказались в крайне затруднительной ситуации. Довольно сложно забыть период арахисового масла. Считается, что дети этого не замечают. Но я знал все, что происходит. Я знал, что, когда Кейси переехала к нам, после того как отец сорвался и уехал навсегда, она платила за еду, Я знал, что она живет с нами не только потому, что хочет помочь маме пережить это трудное время, но и потому, что мама была не в состоянии выжить. Без финансовой поддержки Кейси нам пришлось бы перебраться в трейлер.

Но я снова отвлекся.

Снова и снова.

Каролина.

Она живет в мире, где принято принимать только совместные решения, где действуют непостижимые нормальному человеку законы, где вокруг простираются клубничные поля. Брата ее молодого человека Доминико зовут Макгуан. Их сестру — Рено. Это у них такая семейная традиция, хотя ее суть для меня осталась нераскрытой. Лео, то есть наш отец, позволяет Доминико спать с ней в их доме. Он не возражал против этого, еще когда Каре было пятнадцать.

Вот этому я не стал бы завидовать.

Воздержание имеет свои преимущества. Гормоны как движущая сила — это своего рода наша семейная традиция. Но я собираюсь пойти против природы, так как мне приятно осознавать, что я не какой-нибудь идиот, принимающий чужие правила игры.

Я вспоминаю, как мы отправились на поиски отца. Эта идея принадлежала Каре. Она сумела сделать так, чтобы электронная почта отца поступала на мамин компьютер, еще до его ухода, а потом смогла вычислить, как использовать письма для того, чтобы узнать адрес отправителя. Она разрабатывала наш маршрут. Я не могу не отдать ей должное за это.

Было время, когда мы ощущали такую близость (поймите меня правильно — я говорю о своей сестре), что казалось, будто она знает, о чем я хочу сказать еще до того, как я произнесу свои первые слова. Кара выполняла в той поездке роль генерального директора, потому что она могла бы претендовать на звание олимпийского призера по вранью: именно благодаря ее «таланту» нас не высадили из автобуса и не отправили домой в машине с несимпатичными решетками.

Я никогда не забуду этого. Более того, какая-то часть моей жизни всегда будет принадлежать… ей.

Черт побери. Я по ней не скучаю. Она, конечно, сумела довести до белого каления миссис Эриксон, но получилось так, что Кара оказалась в той самой группе поддержки, которую высмеяла в свое время. «О Гейб, я не могу смотреть, как она пытается держаться…» Черт побери! Разве я мог смотреть, как она изо всех сил пытается держаться? Я был напуган до смерти! Возможно, я тоже хотел бы спрятаться среди леса, не ходить в школу и жить в коммуне сестер (я вам сказал, что Джой считалась средней сестрой?). И наплевать на то, что мама там, в Шебойгане, доведена почти до самоубийства. Мне бы не пришлось тогда стать сиделкой при ней, а маленькой сестре, которая не обладала таким уж ангельским нравом, заменить отца. Мне бы не пришлось думать о том, что дедушка и бабушка Штейнеры ждут от меня разумных поступков. Она не подумала, что я бы тоже хотел где-то на уровне подсознания стать Лео Вторым, чтобы все было, как в кино?!

Я снова отвлекся. Это для меня серьезная проблема. Я бы наверняка написал сейчас последнее предложение с ошибками, если бы не установил контроль проверки орфографии. Наверное, Лео хотел обычного ребенка, а не сына, который не умеет письменно выражать свои мысли согласно принятым законам грамматики и орфографии.

Если быть до конца честным, то я бы очень хотел снова увидеть Каролину.

Я думал, что хуже того, что мне пришлось пройти в школе, мне уже не пережить. Однако история повторяется снова, снова, снова, и я сам себе удивляюсь: как это люди не учатся на своих ошибках? Но потом я начинаю думать, что так уж устроена человеческая природа, иначе мы не стали бы воспроизводиться как вид. В этом я уверен на все сто. Наверное, я могу сделать это предметом научного исследования. Может, мне удастся выяснить, почему у некоторых людей нет хромосомы, отвечающей за верность и преданность. Моя сестра может стать достойным предметом для подобного исследования. Что же касается мамы…

Возможно, мне надо написать мемуары. Мой дедушка был знаменитым. Моя мама была по-своему знаменитой.

Она сумела вырастить ребенка, который был одаренным и обладал хорошими способностями, но не мог грамотно выразить свою мысль на бумаге.

Нет.

Моя мама ненавидит мемуары. Она называет их «литературой, посвященной себе любимому». Мама считает, что в жизни есть масса интересных тем и писать о себе по меньшей мере нескромно. Вы можете не согласиться со мной, сказав, что она в некотором роде опиралась на собственный опыт, когда создавала «Мириады несоответствий», но она бы возразила: «Я писала не о себе, а о событиях и жизненных коллизиях».

Это не имеет никакого отношения к тому, что затронуло лично ее. Она всегда была такой.

Но при этом она всегда верила в такую истину: излагая на бумаге то, что тебя беспокоит, ты избавляешься от беспокойства.

Вероятно, я просто превращу эти записи в длинное письмо отцу, озаглавив его «Письмо моему отцу. От А. Габриэля Штейнера». Я посвятил эту часть своей сестре.

Но, папа, это для тебя.

Глава восьмая

Стенания

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«Шебойган Ньюс-Кларион»

«Дорогая Джей,

Моя лучшая подруга и соседка недавно спросила меня, смогу ли я поддержать ее во время родов. Естественно, я была очень польщена. Ее дети считаются едва ли не кузенами двух моих детей. Я ощущала одновременно и радость, и зависть оттого, что подруга (назовем ее Лорен) готовится к появлению третьего ребенка, в то время как мой муж заявил, что число два кажется ему вполне приемлемым. После десяти часов потуг она родила прекрасного мальчика весом девять фунтов. Увидев его, я сказала, совершенно не придавая значения своим словам: «Ну, вылитый Бен Макаллистер!» Бен Макаллистер — это мой двухлетний сын. В родильной комнате на мгновение воцарилась тишина, а спустя еще мгновение подруга призналась мне, что это ребенок от моего мужа — он появился в результате «двух эпизодов» супружеской неверности, еще когда Бен был малюткой. Я сразу же поговорила с мужем, который умоляя меня простить его. Он и муж Лорен намерены продолжать дружить, но только в том случае, если мы будем платить определенную сумму на содержание ребенка. Муж Лорен простил ее. Я вынуждена признать, что мое великодушие не простирается так далеко. Они все твердят, что сказали бы мне обо всем раньше, будь они уверены, что это не нанесет вреда нашей многолетней дружбе. Я люблю Лорен, я люблю своего мужа, но представить свою жизнь по соседству с местом, которое мне будет постоянно напоминать о неверности мужа, я не могу. Он все время повторяет, что даже самые хорошие люди иногда совершают ошибки. Я бы переехала не раздумывая, поработи мужа здесь, а Лорен говорит, что если мы переедем, то потеряем возможность следить за тем, как растет ребенок. Передо мной дилемма. Я не желаю, стать причиной несчастья других людей и не знаю, что мне делать.

Разбитое сердце из Хартворда».

«Дорогое Разбитое сердце,

Передо мной тоже дилемма. Я просто не знаю, с чего начать. Вы и словом не обмолвились о том, что сами-то ощущаете в этой ситуации. Очевидно, самой естественной реакцией были бы злость, гнев, ярость. Вас жестоко обманули те люди, которых вы считали своими близкими. Мне просто интересно, что можно любить в такой женщине, как Лорен, которая изменила своему мужу, да еще с мужем лучшей подруги, подвергла вас публичному унижению, а теперь еще и спокойно предлагает оплачивать «привилегию» наблюдать, как растет ребенок, ставший плодом чудовищного обмана.

Вы хотите сохранить свой союз, и это ваше право как взрослого человека. Действительно, кто из нас не без греха, но, как правило, за все ошибки приходится расплачиваться, однако мне кажется, что цена ошибки, которую совершил ваш муж, не купив за три доллара презерватива, слишком высока. Я ставлю себя на ваше место и понимаю, что для моей семьи было бы довольно ощутимым каждый месяц расставаться с семнадцатью процентами доходов из-за подобной «неосмотрительности». Если вы не уедете под тем предлогом, что здесь у вашего мужа работа или под каким-либо другим, то вам придется выдержать многосерийное шоу, в котором Лорен только прелюдия к основному сюжету. Снимите розовые очки, и ваше сердце перестанет болеть.

Джей».

* * *

— Но, Джулиана, — сказал отец Лео, — это, же какая-то бессмыслица. Я понимаю слова, которые ты произносишь, но не могу вникнуть в их смысл. Тот Лео, которого я знаю, тот Лео, которого я вырастил, не мог так поступить. Он даже матери ничего не рассказал. Ты говоришь, что он вернется?

— Он говорит, что обещает вернуться, папа, — поправила я его.

— Джулиана, твои ноги… Он что, обидел тебя?

— Я упала, папа. Я упала, когда мы выходили из ресторана. За два дня до того, как он уехал.

— Если он тебя ударил, хоть как-то попытался обидеть…

— Нет, папа, он меня не обидел…

— Джулиана, я знаю, что у него есть мобильный телефон. Мне нужен его номер. Я должен поговорить со своим сыном. Я хочу, чтобы в его глупой голове поселилась хотя бы одна умная мысль, пока он не сломал себе шею на том кривом пути, который он для себя выбрал.

— Он назвал это дорогой домой, — уточнила я, заметив, как мой сын встал и вышел из комнаты, бросив об пол свой рюкзак, который, как мне казалось, весит не меньше тонны. (Гейб считал, что замки на ящиках в школьной раздевалке — это источник раздражения и головной боли, поэтому жил по принципу «все свое ношу с собой», совсем как черепаха.) Рюкзак опустился на пол с таким грохотом, что в доме задрожали стекла. Каролина, державшая на руках Аори, наоборот, придвинулась ближе, чтобы лучше наблюдать предстоящее шоу. Я знала, что мне стоит отослать их из комнаты, но у меня не было сил.

Раздался стук в дверь. На пороге появилась Кейси с Эбби Сан на руках.

— Джули, — сказала она, обнимая меня и снимая вязаную шапочку с головы ребенка, которая была совершенно не нужна, так как волосы Эбби были такими густыми и блестящими, что с успехом могли заменить самую теплую шапочку, тем более что на дворе стояло бабье лето.

— Джулиана, я не смогу решить, что тебе делать, пока не пойму, в чем суть проблемы…

— Мы как раз собирались выяснить, как произошло то, что произошло, — произнес Гейб-старший.

— Даже не знаю, с чего начать, — проговорила я.

— Мой папа выпил какого-то зелья, — выдала Каролина. — Так сказала бабушка Хана. Она так и заявила: «Он выпил зелья, которое ему подсыпала…»

— Каролина! — в один голос одернули ее мы.

— Но она так сказала! — продолжала упорствовать Каролина. Ей нравилось махать красной тряпкой перед мордой быка. Прошло три дня с того момента, как Лео покинул дом: Штейнеры ринулись мне на помощь, потому что мои колени, покрывшиеся лиловыми пятнами, раздуло до размера подушек. Думаю, что никто не мог бы сказать, что же произошло и в чем причина. Еще менее ясными представлялись мне перспективы.

Хана уложила Аори спать. Она приказала Каре отправляться в свою комнату и готовить домашнее задание, на что Каролина ответила:

— А мне ничего не задали.

— Ты что-нибудь придумаешь, Хана Каролина, — командирским тоном произнесла бабушка Хана. — Подумай головой, и ты что-нибудь обязательно придумаешь.

Кара нехотя выскользнула из комнаты, но, как мы узнали позже, только для того, чтобы остановиться у двери в гостиную.

Мне показалось, что оставшиеся в комнате напоминают какой-то комитет НАТО по планированию акции экстрадиции сбежавшего преступника.

— Эти люди, — начала Хана, — эти хиппи, с которыми он переписывался, Джулиана, это они во всем виноваты. Ты знаешь, что я люблю тебя, как родного ребенка, поэтому ты не обидишься, если я прямо спрошу: не волочится ли Лео за какой-нибудь юбкой?

Хана была последним человеком на земле, от которого я ожидала подобной формулировки.

— Что он с собой взял?

— Одежду, фотоаппарат, а так ничего особенного, — ответила я. — Он уехал налегке, только с одной сумкой.

В дверях показалась голова Кары:

— О, он много чего положил в ту сумку, должна вам сказать! Вы не знаете, но он покупал вещи в фирме, продающей одежду, которую можно сложить в карман. Она высыхает за час, и она не мнется.

— Кто-то говорит неправду, — ответила ей Кейси.

Я потерла голову. Уже не в первый раз мои глаза словно бунтовали и действовали как будто отдельно от моего тела и один от другого.

— Я не думаю, что в этом замешана женщина, — сказала я, обращаясь к свекрови. — Он просто пытается найти свое место в мире. Он занят философскими поисками, поэтому ведет себя, как свойственно молодости.

— Нет, я бы не считала, что дело только в этом, — ответила мне Хана.

— Он хочет вновь ощутить себя молодым. Свободным. Иметь возможность делать то, что хочется…

— Но у него жена и дети! — воскликнула Хана. — Все его желания должны опираться на этот факт. А то, что ему хочется чувствовать себя свободным, — это полная ерунда.

— В том-то и дело, — попыталась объяснить я Хане. — Он понимает, что на нем много обязательств. Он думает, что я его нагрузила детьми, заботами, проблемами…

— Джулиана, но ты говоришь так, как будто принимаешь его сторону!

Кейси больше не могла сдерживаться.

— Для танго нужны двое. Твоя терпимость — это что-то невероятное. Ты хотя бы отговаривала его от этого поступка или, наоборот, поощряла? Как было в тот раз, когда он уезжал в свое… маленькое путешествие?

— Нет-нет. Я никогда не поощряла его. Я дала согласие, но с большой неохотой. А в этот раз я прямо сказала, что против.

Я безо всяких церемоний заявила ему, что не хочу, чтобы он выходил на пенсию, и не хочу, чтобы он уезжал.

— И?.. — в ожидании произнесла Кейси.

— Ты его видишь здесь? — спросила я ее, протягивая руки к моей крестной дочери Эбби, которая засунула большой палец в ротик и, маленький ангел, тихонько погрузилась в сон.

— Вы все обсудили? — спросила Кейси.

— Нет, — призналась я. — В последнее время он больше времени проводил за компьютером или в центре йоги, чем со мной.

— Но это же, как раз тот случай, который описывался в одном из писем. Помнишь, там жена все время переписывалась со своим другом из Остина. Ты тогда написала в ответ, что существует понятие неверности на уровне не только физиологии, но и интеллекта, психологии, эмоций, и время, которое отводится общению в Сети, не должно быть даже сравнимо со временем, уделяемым семье.

— О неверности в широком смысле говорила как раз ты, Кейси, — напомнила ей я.

— Мне кажется, что эта фраза звучит неплохо, — со вздохом произнесла она. — Хорошо, пусть мы не можем сказать, что эти случаи похожи. У нас есть парень, который…

— После достижения сорокадевятилетнего возраста осознал, что смертен и решил договориться с высшими силами о том, как обрести бессмертие или все успеть, — закричал Гейб из своей комнаты. — Если я услышу эту басню еще раз, меня вывернет наизнанку. Почему отец Люка сумел пережить этот возраст без таких крайностей? Или отец Джастин?

— Отец Джастин, по-моему, мошенник, — вмешалась Каролина.

— А Лео не имеет судимостей и проблем с законом, поэтому он святой! — закричал Гейб еще громче. — Ты к этому клонишь? Если он не мошенник, то это только должно было удержать его от того, что он сделал! А получилось наоборот!

— Я думаю, что папа просто задумывался о жизни, — прошептала Каролина.

— Не стоит тратить много времени на то, чтобы думать о жизни, — заявила Хана. — Есть вещи, которые ты делаешь. Есть вещи, о которых ты думаешь. Д есть вещи, о которых лучше не думать и тем более не делать их.

— Аминь, — произнес Гейб-старший. — Мне надо прилечь на часик. Джулиана, ты не возражаешь? Тебе нужно держать ноги поднятыми вверх, а сверху положить пакеты со льдом. Ты сделаешь, как я тебе велел?

Я послушно кивнула. Как и многие еврейские мужчины, достигшие определенного возраста, даже те, кто всю жизнь занимался продажей воздушных змеев, Гейб Штейнер-старший обладал в моих глазах авторитетом врача.

— Я побуду с ней, мистер Штейнер, — проговорила Кейси. — Я о ней позабочусь.

— Я хочу приготовить ужин, — сказала Хана, — если мне удастся найти, хоть что-то в вашем холодильнике.

— Но там есть грибы и тофу, несколько упаковок, — ответила я ей.

— Тофу! — презрительно повторила она. — Гейб, мне нужны курятина, четыре куска грудинки, розмарин, французский хлеб, рис, только нормальный, и дюжина яиц.

— Хана, я хотел прилечь, — объяснил ей Гейб-старший.

— Позже. Сейчас мне надо готовить. Каролина, тебе тоже придется мне помочь, потому что сидеть здесь, как картинка — а ты для меня картинка, — не годится. Я хочу, чтобы ты убрала в доме. Вынеси из своей комнаты грязное белье. А потом из комнаты брата…

— Брата?! — Каролина не скрывала возмущения. — Не собираюсь я этого делать.

— Чтобы он забрал Аврору в парк. Он повезет ее на велосипеде, знаешь, в такой симпатичной корзинке впереди. Может, ты хочешь это сделать?

Каролина яростно замотала головой.

— Вот и хорошо, — невозмутимо продолжила Хана. — Он поиграет с ней в парке, пока мы приведем в порядок дом.

— Эбби спит, — сказала Кейси. — Я могу помочь со стиркой, а Каролина пусть вытрет пыль, потому что потом мне надо поговорить с Джулианой.

Кейси еще не знала о том вечернем разговоре, который состоялся у меня с мужем накануне его ухода. Мне не терпелось с ней поговорить, но я хотела, чтобы это произошло с глазу на глаз. Все случилось так быстро, что мне до сих пор не верилось. Я целый вечер уговаривала Лео обсудить все с Кейси, но он настойчиво повторял, что хочет спать. Он удерживал меня в объятиях какое-то время, потом даже попытался заняться со мной сексом, сказав, что понимает причины моей паники, и все мои слова словно проваливались в темную бездну, не находя в его сердце отклика.

— Лео, а ты не подумал, что я могу продать дом? Я могу переехать в город… Жить в Нью-Йорке, а не в какой-то дыре.

— Ты не можешь это сделать, Джулиана, ведь у нас совместно нажитое имущество, — напомнил он мне.

— Но я могу подделать твою подпись, — пригрозила ему я.

— Если ты способна на такое, тогда вперед, — сказал Лео. — Но я думаю, что это не решит твоих проблем.

— Ты что, Далай-лама? — воскликнула я, выскакивая из кровати, но острая боль в колене отбросила меня назад. — Что это за ерунда? Откуда ты набрался этого философского бреда? Делай, как считаешь нужным, и все будут счастливы? А что будет с нами? Что будет с домом? С твоими священными помидорными рассадами?

— Все это не имеет значения, потому что лишено духовного смысла, — ответил мне Лео, укладываясь на свою ортопедическую подушку. — Материя лишена духовного смысла. — Он усмехнулся. — Джулиана, не волнуйся. Я специально говорю так, чтобы раззадорить тебя немного. Ты знаешь, что я озабочен всеми этими вопросами не меньше тебя. Но ты справишься. Ты очень способная. Ты очень энергичная женщина. У тебя есть друзья. Они готовы всегда прийти тебе на помощь. Мои родители всегда рады оказать тебе поддержку. У тебя есть творческая жилка, которая поможет найти правильный взгляд на происходящее. У тебя хороший доход, его хватит на любой крем, который придется тебе по душе, то есть по лицу. Я не думаю, что ты дашь мне основания для волнений. И потом, я буду на связи постоянно.

Но он не был на связи. Вообще. Он не стал оставлять свои координаты, так как не мог наверняка сказать, где будет находиться в тот или иной день. Он настоял на том, чтобы я приняла от него большой коричневый конверт, в котором, по его словам, будет подробная информация о его знакомых: где они живут, как к ним позвонить, с кем передать сообщение. Оказалось, что это полная чушь. В конверте лежали только наши завещания, номера страховок и номер пейджера, а еще какая-то странная открытка, на которой был изображен парень в раскрашенной кругами машине, и стояла подпись Лео: «С любовью».

— У меня в Вайоминге есть друзья, которые летом живут в горах, а на зиму перебираются в город, где снимают квартиры. Они выполняют разную работу, чтобы выжать все деньги из туристического сезона, и стараются появляться в городе только в случае крайней необходимости.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? Какого черта ты мне все это рассказываешь?

Он выглядел искренне удивленным.

— Зачем мне знать, как живет кучка идиотов, которые настолько эгоистичны, что им плевать даже на себя. Для меня их жизнь кажется хуже, чем… турпоходы.

Лео знал, что я с презрением отношусь к кемпингам, которые кажутся мне искусственной формой приобщения к природе.

— А как же вещи, которые тебе понадобятся, пока ты будешь путешествовать в своем межгалактическом пространстве? Город и горы — это так романтично! Одежда, книги — как быть с этими вещами?

— Книги можно брать в библиотеке, — сказал Лео. — А одежда… Есть люди, у которых не такой большой аппетит к вещам, Джулиана. Далеко не всем, особенно работающим дома, нужны двадцать пар туфель, девять из которых…

— Черные, Лео, черные. Ты мне говорил об этом уже раз пятьдесят. Но я еще раз повторяю, что я не просто работаю дома. Я выступаю перед большим собранием, состою в учредительном совете журнала. Я встречаюсь с друзьями, и мне надо хорошо выглядеть, потому что того требует определенный кодекс. Мне надоело с тобой спорить, Лео. Ты не Ганди. Не будь у тебя стабильного дохода, который измеряется…

— Я бы не стал это формулировать столь грубо, Джулиана… — сухо прервал меня Лео.

— Лео, но твоя работа оплачивается налогоплательщиками, и ты не смог бы играть в свои глупые игры сейчас, не имей хотя бы гроша за душой. Ты придумал свое путешествие Улисса, черт тебя подери, потому что не знаешь, чем заняться. Ты не похож на этих вечных странников в банданах, Лео… может, тебе бы этого и хотелось, но у тебя есть диплом экономиста, а работал ты, позволь тебе напомнить, юристом, который намертво впивался в большое вымя под названием «бюджетные деньги»…

— Если я буду слушать тебя и дальше, то только расстроюсь, — буркнул он, отворачиваясь и зевая, но я видела, что он намеренно зевал, изображая спокойствие и скуку. — Я делал свою работу. Я пытался помочь людям. Я делал добро всем, кроме себя. Я жил без страсти.

— Жил без страсти?

— Я не это имел в виду.

— Я тоже, — ответила я. — Я говорю не о том, что мы доказывали, как хорошо складывается сексуальная жизнь средней американской семьи. Я говорю о страсти, которая воплотилась в жизнь в виде трех маленьких человечков по имени Гейб, Каролина и Аврора Бореалис.

— Ради них я и желаю сделать то, что собираюсь сделать, Джулиана. Я хочу внести в свою жизнь свежее начало. Я хочу ценить время, проведенное с ними…

— Покинув их?

— Открыв для себя заново радость мира.

— Радость мира ты путаешь, дружок, с обычным эгоизмом. Ты принимаешь банальных бездельников за мудрецов. Какой же ты безмозглый тупица после этого!

— Это голословное обвинение, Джулиана. Обычно это я отличаюсь тем, что бросаюсь такими словами, как утверждает Кейси, твой гуру, живущая вместе с матерью.

— Это еще что за бред?

— Но Кейси ведь живет с матерью. В тридцать пять лет.

— Ты же первый кричал, как важно, чтобы представители разных поколений умели находить общий язык.

— Джулиана, ты всегда путаешь разные понятия.

— Я раньше тобой гордилась, — неожиданно для себя произнесла я.

— Хммм, — протянул Лео. — Что изменилось?

— Я гордилась тобой до тех пор, пока ты не изменился.

— Если ты мной гордилась, почему не захотела носить мою фамилию?

Для меня это был как удар из космоса. Лео было все равно, когда мы женились, какую фамилию я возьму. Ему было приятно, что его женой станет дочь Амброуза Джиллиса. Я была так ошарашена, что только и сказала:

— Что? Но я дала детям твою фамилию.

— Нет, ты не так уж гордилась браком со мной. Ты по-прежнему в душе оставалась девочкой из богатой семьи. Ты смотрела на меня свысока. Ты не поняла, что мне все это было хорошо видно?

— Лео, это… — Это была правда. — Смешно.

— Затем ты стала звездой Шебойгана и частично Милуоки…

— Не смей поднимать на смех мою работу, — дрожащим голосом произнесла я.

— А ты не смей насмехаться над тем, что мне дорого.

— Я обеспокоена тем, что тебе не так уж дорога наша семья, Лео, — парировала я. — Я гордилась тем, что мы создали семью.

— Джулиана, ты не представляешь, что есть еще какие-то цвета, кроме тех, которые видишь ты.

— Не говори загадками. Я забочусь о детях. Ты хочешь, чтобы я была и мамой, и папой нашим детям, включая ребенка, которому не исполнилось еще и двух лет.

— Так или иначе, но ты все равно сама принимаешь решения в этой семье…

— Так или иначе, но я оказалась замужем за Лео Штейнером, редким мерзавцем.

— Я перестал быть для тебя крылатым Пегасом… Джулиана, я просто рабочая лошадка. — С этими словами, произнесенными под хлопанье его длинных густых ресниц, он повернулся набок и заснул сном младенца.


— Ты любишь Лео? — спросила меня Кейси, втирая мазь в мои зелено-желтые колени.

— Конечно, — ответила я ей. — Я не знаю. Какое это имеет значение? Ты любила Сарен?

— Конечно. Но только это не важно. Я была разгневана, и этот гнев привел меня к правильному решению. Вот это уже важно. Для себя я поняла одну важную вещь: если кто-то из партнеров не желает продолжения отношений, то отношения обречены. Сарен не хотела.

— Она действительно была лесбиянкой?

— Я не знаю. Может, нет. Наверное, в природе не существует «чистых» видов. В шоу, на которых парню приходится выбирать одну из двадцати претенденток на роль своей невесты, оказываются или женоненавистники, или нерешительные маменькины сынки.

— Вот как?

— Как правило. Я это часто вижу на практике. Сарен желает вернуться, она говорит, что хочет дружеских отношений.

— О Кейси!

— Мы не о Сарен говорим. Я спросила о том, любишь ли ты Лео. Когда пройдет твой гнев, как ты будешь действовать, если он вернется?

— Ты сказала «если», Кейси.

— Ты должна понимать мою оговорку, Джулиана.

Я понимала только одно: в арке, ведущей в столовую, стоял Гейб, но Гейб не мог устоять на месте и пяти минут. Он теребил своими длинными пальцами дверную ручку.

— Гейб! — крикнула я. — Ты, что там подслушиваешь? Он не обращал на меня внимания.

— Аори было жарко. Она уснула по дороге домой.

— Где она сейчас?

— Перед домом.

— Гейб, о чем ты говоришь? Ты не подумал, что такая маленькая девочка может оказаться жертвой какого-нибудь извращенца, если ее оставить одну?

— Мам, ты сама веришь тому, что говоришь? Извращенцы в Шебойгане?

— Принеси сюда свою сестру немедленно. — Я повернулась к Кейси. — Извини, что я тебя перебила.

Кейси не теряла времени даром. Она была занята тем, что быстро что-то писала на альбоме Аори.

— Что ты там пишешь? — спросила я подругу.

— Прочти.

Я повиновалась.

Она задумалась, а потом спросила:

— Что ты сказала Гейбу только что?

— Принести Аори.

— А о чем вы говорили до этого?

— О том, чтобы он перестал подслушивать.

Кейси откинулась назад, но ее изящные плечи некрасиво ссутулились.

— Джулиана, у тебя были еще падения, кроме того случая с тортом и потом в ресторане? Может, тебя беспокоит твое зрение? Болевые ощущения?

Я, молча смотрела на нее, мои синие глаза словно сражались за право выдержать прямой взгляд ее зеленых глаз. Я сдалась первой и отвернулась.

— Думаю, у нас есть сейчас задача поважнее, чем Лео. Мы должны выяснить, что происходит с тобой.

— Со мной? — удивилась я.

— Пришло время обратиться к врачу, Джулиана, — сказала Кейси.

Глава девятая

Дневник Гейба

Они никогда не ругались при детях.

Скорее они проголосовали бы за республиканца, чем отступили от этого правила.

Правило гласило: «Если вы хотите быть хорошими родителями, никогда не выясняйте отношений при детях». Они не нарушали этого правила. Несколько раз они почти подошли к тому, чтобы расширить формулировку. Однажды мама разбила бутылку лимонада, шарахнув ее об пол. Но позже извинилась перед нами. В один голос родители объясняли, что взрослые иногда могут быть еще неразумнее, чем дети. Я помню все довольно отчетливо, так как вскоре начался новый этап в жизни Кары, который можно было бы назвать «Да идите вы все к черту!»

— Как я должна чувствовать себя после ваших извинений? Лучше или хуже? — спросила сестра. — Многие взрослые, из тех, кого я знаю, действительно, кажутся мне неразумными.

После подобного замечания Каролине не разрешили идти гулять (в тот вечер она собиралась пойти на школьный футбольный матч, где обычно громко кричали, и Каролина бесконечно теребила бы волосы, пожираемая взглядами ребят из старших классов).

На следующий день у моего отца полетела электронная почта. Поскольку я считался в семье главным любителем компьютерной техники, то подозрение, прежде всего, пало на меня. Но я резонно возразил отцу, что не стал бы, вставать ни свет ни заря, чтобы отомстить за оставленную дома Каролину. У нее, а не у меня были все основания разозлиться.

Мой отец направился к Каре.

Он поджаривал ее на медленном огне (целых сорок пять минут, в течение которых она ни разу не взглянула в сторону, что было первым и наивернейшим признаком того, что моя сестра врет). Она защищалась мастерски. Кара возразила, что ей не разрешают пользоваться даже маминым ноутбуком, так что уже говорить об электронной почте отца? И вообще ей не было никакого смысла взламывать эту программу, так как она сама часто общается по электронной почте с друзьями, которых у нее великое множество, от Милуоки и до Мауи. Отец не мог уличить ее, так как не имел вещественных доказательств, хотя Каролина выдала себя, когда сказала отцу, что вздувшаяся от волнения вена на лбу делает его похожим на неразумного ребенка. Отец не выдержал и воскликнул: «Каролина, ты ведешь себя как-то извращенно! Что заставило тебя делать мне гадости? Мы ведь извинились, за то, что расстроили вас!»

— Наверное, ты прав, — пожав плечами, сказала Каролина, — просто я считаю нормальным, что вы иногда ссоритесь. Так что и извиняться не было никакой необходимости.

Но этот разговор относился к прошлой эпохе, к тем золотым денькам, которые ушли безвозвратно. Потом случилась решающая битва. Мы с Люком сидели в моей спальне, и нам было хорошо слышно, как родители вернулись из ресторана и шипели друг на друга, а иногда даже переходили на довольно громкий крик. Это было в пятницу вечером, за пару дней до того, как Лео ушел. Моя комната примыкала к родительской спальне. Хотя они явно ссорились, что было редкостью, они не пытались сбавить обороты, и даже тот факт, что они могут разбудить ребенка, их не останавливал. Я сделал музыку громче, как бы намекая на то, что отец с матерью в доме не одни, но сигнал, как говорится, прошел мимо. Мы слушали не привычную музыку, а «Вестсайдскую историю», потому что нам задали домашнее задание, и мы с Люком трудились в поте лица. Я посмотрел на Люка и пожал плечами. Он ответил мне таким же жестом. Я пару раз слышал, как Пэг и Нейт, родители Люка, начинали «разбор полетов», и Люк тогда сказал, что к нему это не имеет ни малейшего отношения. Он еще добавил, что для них это такая забава, как хобби. Поэтому, столкнувшись с похожей ситуацией у нас дома, мы продолжили заниматься своим делом: сочиняли пародию на сюжет и мотив «Вестсайдской истории», которую назвали «Новой Вестсайдской историей». Главными героями мы выбрали евреев-хасидов, богатых и важных. Я помню, как встречал их в округе, где жил дедушка Джиллис. Бывало, мы гуляли с ним, и он указывал на мужчин с пейсами и в кашемировых пальто, произнося при этом: «Бриллианты-алмазы». Он так и выражался, но в этом не было ничего антисемитского, потому что, оказывается, многие из тех мужчин занимались торговлей алмазами.

Мы с Люком выбрали вариант пародии — иначе пришлось бы писать сравнительную характеристику «Ромео и Джульетты» (текста Шекспира и кинофильма, в котором снялись ди Каприо и та симпатичная рыженькая актриса). Меня заставляли читать «Ромео и Джульетту», наверное, каждый год, начиная с седьмого класса. Нам предложили на выбор творческое задание или сочинение. Мы выбрали творческое задание, потому что его можно было выполнять группой по два или даже по четыре человека. После занятий в школе, в пятницу, мы созвонились, и я сказал, что написать пародию было бы весьма неплохо, на что Люк сначала ответил отказом, но через час перезвонил, сообщив, что уже идет ко мне.

Люк считался моим другом. Лучшим другом. Он все еще более или менее мой лучший друг.

Тогда он был популярным, потому что был звездой местной футбольной команды, демонстрируя великолепную скорость, но ноль мастерства, то есть по стандартам Шебойгана Люк считался великолепным и многообещающим.

Он был моим другом только за пределами школы. С четырех часов пополудни в пятницу и до ужина в воскресенье. Он жил по соседству, но в школе обычно ограничивался кивком головы, как будто мы знали друг друга по воскресным посещениям церкви или что-то в этом роде. Люк боялся, что потеряет популярность, если кто-то узнает, что он имеет, хоть что-то общее с ОС, и я не могу сказать, что ненавидел его за это.

Я воспринимал такое положение вещей как круговорот вещей в природе, когда хищные делают своей добычей слабых, и этот закон был основополагающим для выживания в условиях школы. Учителя прекрасно об этом знали, хотя и кричали громче всех, что «в нашей школе нет места тем, кто строит отношения с товарищами на силе и грубости». Школа казалась мне заповедником, где разгуливают львы и антилопы, которые за десять лет усвоят, что у них есть три пути: наплевать на все опасности, научиться драться или сойти с ума.

Не буду скрывать, что в поведении Люка многое вызывало у меня смех. Он был достаточно смелым, для того чтобы обгонять на поле какого-нибудь дебила, которого родной отец лет с десяти кормил сырой печенкой и пичкал стероидами и который грозился сломать Люку ноги. Но при этом Люку не хватало смелости появиться на людях с человеком, с которым он прекрасно общался и находил общий язык. Мы вместе выезжали на лошадях, и все было великолепно до тех пор, пока никто из его знакомых не знал о том, что мы дружим.

Хищник боится более грозного хищника.

Моя мама просто сходила с ума, когда замечала те странности, которые ей не надо было замечать. В свой последний день рождения Люк устраивал грандиозную вечеринку, с хорошим столом и развлечениями, все гости остались переночевать, но Люк пригласил только ребят из своей команды, кстати, не самых блестящих игроков.

Меня он не позвал.

Это был первый раз, когда Люк открыто обозначил границы нашей дружбы.

Потом он объяснил, вернее, я слышал, как его мама объясняла моей по телефону, что «командный дух» нельзя нарушать. Тренер якобы поощряет совместное времяпровождение игроков, чтобы те могли лучше почувствовать друг друга во время игры. Они должны действовать как единый организм. Все это было наполовину правдой, а наполовину чушью собачьей, хотя я бы сказал, что это полная чушь.

— Но, Пэг, как ты думаешь, что должен почувствовать Гейб? — услышал я слова мамы.

Я в это время лежал на диване, раздираемый желанием вырвать у нее трубку и швырнуть телефон о стену или просто схватить трубку и металлическим голосом произнести: «Семья Штейнеров-Джиллис не может в данный момент ответить на ваш звонок…» Я весь извивался от стыда. Потому что она не отставала от матери Люка. Она сказала: «Смущен? Ты и вправду веришь, что Гейб был бы смущен, оказавшись на вечеринке у мальчика, которого знает с десяти лет, ночевавшего в нашем доме раз сто и проводившего с нами чуть ли не все лето, только потому, что Гейб не играет в футбол?! Пэг, он знает о футболе все, что положено знать. Он смотрит футбольные матчи». Наступила пауза. «Он играет в шахматы. Я не о том говорю. Пэг, я думаю, что ты лукавишь. Это Люк был бы смущен, если бы Гейб познакомился с его друзьями. Я знаю, что дети бывают жестокими, Пэг. Я это знаю, как никто, но все дети разные, и Гейб…» Если она начнет расхваливать мои достоинства, я встану и заткну ей рот бейсбольной битой. «Как ты посчитаешь нужным, Пэг. Просто передай Люку, что я не могу, конечно, влиять на их отношения, и мне очень жаль».

После подобных инцидентов, а, к счастью, их было немного, потому что даже моя мама не хотела быть навязчивой, хотя и была на это способна, она всегда приходила ко мне в комнату и садилась на диван. Она трогала меня за ногу, зная, что я не сплю. До сих пор не могу понять, как я мог ощущать одновременно желание обнять ее и задушить, когда она говорила: «Я знаю, что тебе больно и обидно. Не отрицай этого. Но ты благородный человек. Я восхищаюсь тобой, за то, что ты находишь в себе силы прощать его».

Меня это просто убивало. Ее восхищение. Искреннее. Но в одном мама была права. Довольно сложно перенести без ощущения униженности тот факт, что твой лучший друг так дозирует дружеские отношения. Однако ты быстро усваиваешь, что пятьдесят процентов хотя бы чего-то — это лучше, чем сто процентов полного ничего. Мне и не хотелось ходить на вечеринки, где парни с полным отсутствием интеллекта распивают пиво, но дело в том, что меня туда и не звали.

Я решил, что не стану обращать внимание на то, что Люк старается избегать общения со мной, потому что на самом деле это была его проблема — не найти в себе смелости признать, что ты имеешь право дружить, с кем хочешь. Он не очень умело придумывал способы, как ограничивать общение со мной, обычно говоря: «У меня тут кое-какие дела, Гейб». Таков мир, коллега, как сказал бы дедушка Джиллис. Любой, кто поймал пятифунтового окуня, мечтает о семифунтовом. И за примером далеко ходить не надо. Возьмите моего отца.

В конце концов, я тоже не святоша. Дело в том, что дети, обучающиеся по одной особой образовательной программе, тоже не находят общего языка. И в этой среде действуют свои законы разделения. Вы никогда не скажете, что у меня есть какие-то проблемы. Моя мама, конечно, думает, что я очень красивый парень, но это не так. Я не красивый, но и не уродливый. Я похож на Лео. А вот другой парень, с которым я дружу, он… отличается. У него широко расставленные и очень глубоко посаженные глаза. Но он прекрасный парень. Может починить любую технику в мгновение ока, соберет и разберет самую сложную машину за десять минут. Он начнет напевать себе под нос какую-то мелодию, которую никто не знает, — и вот уже вырисовывается знакомая вещь. Существуют категории внутри категории под названием «особый педагогический случай». Самое тягостное зрелище представляют дети с большими эмоциональными проблемами, из неблагополучных семей, усыновленные или серьезно обиженные в детстве. У меня всего этого, к счастью, не было.

У меня не было проблем с поведенческими реакциями. Я не относился к категории умственно отсталых. Поэтому я не хотел, чтобы меня ассоциировали с детьми, чьи родители беспробудно пили, еще когда их дети переживали внутриутробное развитие. Я был другим.

Я мог делать домашнее задание, но потом забыть его сдать, начать делать тест, но после одного пропуска перепутать все, как иногда неправильно застегивают рубашку, путая пуговицы и петельки.

Так или иначе, но Люк мог только одним способом во всеуслышание заявить о своей дружбе со мной, но так, чтобы никто не обратил на это внимания: он мог выполнять вместе со мной творческие задания. В этот раз мы делали английский, и наш проект предусматривал сочинение мюзикла. Пародийного, как я уже говорил.

Люк тоже был плодом смешанного брака. Гибридом. Я шучу.

Его зовут Люк Виттер, и мать Люка была католичкой-полячкой, а отец евреем. Они постоянно спорят из-за этого, потому что у них отношение к религии вовсе не такое легкомысленное, как у моих родителей. Пэг истовая католичка, а Нейт неукоснительно следует своей вере. У Люка есть три младших брата: Джошуа, Джонни и Даниэль. Итак, мы с Люком занимались сочинением мюзикла, и все шло как по маслу.

Я предложил свою строчку к переделанной песне, а он — свою, и тут вдруг до нас донеслось:

— Идиотизм. Жизнь без страсти? А как же семья? Как быть с четырьмя людьми, живущими в этом доме?

— Я не могу разобраться, как нам лучше перейти от одного куплета к другому, — начав печатать, произнес я, чтобы отвлечься от неприятного разговора.

— Это не имеет значения… — отреагировал Люк. — Мои родители могут начать с того, что не хотят есть что-то на обед, а потом за три минуты дойти до темы Холокоста. Но твои-то никогда не ссорились. Они всегда такие вежливые: «Не будешь ли ты любезен подать мне соль, Джулиана? Как сегодня прошел день, Лео?» И они не производят впечатления чудаков. Они такие и есть. Приятные, обходительные.

— Не знаю, просто мой отец в последнее время немного взвинчен.

— Наркотики?

— Наркотики? — Я чуть не упал со стула. Лео? И наркотики? Это был бы перебор. — Нет, он просто помешан на здоровом питании и прочей чепухе, а недавно ездил в отпуск фотографировать какую-ту ерунду. Маме все это надоело. Я тебе уже рассказывал.

— Лично я, — начал Люк, — никогда не женюсь. Думаю, что все женатые пары из двенадцати месяцев, проведенных вместе, один месяц тратят на то, чтобы ругаться. Они все одинаковые: громко или тихо, но выясняют отношения. Родители Марка Хан-та вообще не разговаривают, а мои могут ругаться из-за того, что мама считает, будто нам заказан путь в рай или еще по поводу какой-то чепухи.

— Но как у тебя появятся дети, если ты не женишься?

— Ты хочешь иметь детей? Я пожал плечами.

— Я люблю Аори.

— Нет, у меня никогда не будет детей. Я буду менять барышень, как перчатки. Дети — это ведь еще одна тема для скандалов. Наверное, главная. Один из родителей считает, что другой их портит, и пошло-поехало. Отец очень уступчивый или очень жадный. У матери несносный характер, и дети будут похожи на нее. Как со всем этим справиться?

— Знаешь, я бы хотел, чтобы они ругались из-за всего того, о чем ты говорил. Но мой отец с нами проводит время, а живет по-настоящему, только когда общается со своими чудаковатыми дружками по переписке. Я думаю, что это так несправедливо! Моя мама все делает, но он ничего не замечает.

— А Джастин сегодня у вас? — спросил меня Люк.

Люк, как и все полноценные особи мужского пола в Шебойган ла Фоллетт, был неравнодушен к Джастин, одной из подружек Каролины. Я был единственным, кто не сох по ней, подобно тому, как это бывает в ресторане, когда все без ума от какого-то блюда, — но не ты, потому что его всегда готовят на твоих глазах. Я не знал, пришла ли Джастин к нам в гости или нет. Хотя она и Кара были подругами не разлей вода и Джастин ночевала у нас или Каролина отправлялась к ней почти каждый уикенд, они только в последний момент решали, у кого остаться (обычно это зависело от того, у кого в данный момент не было дома родителей). Мы постучали в комнату сестры, но ответа не услышали.

— Давай провернем операцию ТБ, — предложил Люк.

— Люк, но дом Джастин в миле отсюда, — заметил я.

— Ну, давай же! — Упрашивая меня, Люк больно ткнул меня в ребра.

Мы направились в прачечную, где хранилась туалетная бумага. Вы, конечно, могли бы сказать, что забрасывать туалетную бумагу на деревья соседей — это глупейшее занятие. Если уж навлекать на свою голову гнев чужих и своих родителей, то ради чего-то стоящего, например из-за машины, которую ты взял без спросу. Я делал это, потому что, несмотря на свою плохую способность концентрировать внимание, я прекрасно вожу машину. Но когда ты в девятом классе, то отказаться обмотать рулонами туалетной бумаги деревья перед домом симпатичной тебе девочки или оставить свою надпись на той знаменитой рекламной вывеске, о которой я вам уже говорил, — это все равно что признать себя отморозком. Мы вытащили четыре рулона бумаги. И в этот момент на нас налетела моя мама. У нее была безобразная прическа, а на коленях — какие-то огромные повязки. Она сказала:

— Каролина, мне надо с тобой поговорить. Привет, Люк, думаю, что сегодня тебе здесь не будет интересно.

— Ты хотела сказать Гейб, — поправил ее я.

Она посмотрела так, как будто у меня обнаружили тропический вирус.

— Что?

— Ты назвала меня Каролиной.

— Неважно! Что ты собираешься сделать с этой туалетной бумагой?

— А что у тебя за повязки на коленях?

— Я упала.

— Ты упала?

— Я упала со ступенек в ресторане.

Моя мама была танцовщицей, и я знал, что она могла надеть чулок стоя, когда на ней уже было платье, — я сам это видел, когда был младше. Мне было очень сложно представить ее падающей. С другой стороны, я заметил, что в последнее время у мамы проблемы со зрением и руки иногда трясутся. Но я решил, что это ее реакция на безумные выходки папы. Но она сама была в некоторой степени виновата, потому что, кроме нее, никто уже давно не обращал внимания на его странности, на его лекции, на его занудные рассуждения.

— Тебя папа толкнул? — неожиданно спросил я.

— Мне лучше уйти, — сказал Люк.

— Подожди, — позвал я его. — Мы можем позже поговорить, мама?

Но она, похоже, уже забыла о том, что мы вообще о чем-то говорили. Она отвернулась и, ковыляя, прошла к гостиной.

— С тобой все в порядке? — окликнул ее я. Мне было трудно рассмотреть маму в темноте.

— У тебя нет сотрясения или воспаления?

— Я просто поранила колени, — ответила она. — Идите. Все нормально. Позже поговорим.

Я заглянул в комнату родителей и увидел Лео, который был укрыт едва ли не с головой своим грубым одеялом (у мамы было отдельное — пушистое, белое). Он крепко спал.

— Давай машину возьмем, — предложил я Люку.

— Скажи сразу, какие слова написать на могильной плите, — рассудительно заметил Люк.

— Но Лео спит.

— А если он проснется и заметит, что машины нет?

— Он не проснется, даже если у нас в гараже запустят космический корабль.

— А Джулиана?

— Она не в себе.

— Я двумя руками за. Вперед. Нас ждет огненная колесница. Этот вечер оказался самым прекрасным в моей жизни.

Мы проехали по улице и остановились у дома Джастин, где опутали все деревья туалетной бумагой. Но тут вышла ее мама и отругала нас. Впрочем, она понимала, что Джастин очень популярная девочка, и ее распирала материнская гордость, да и самой маме Джастин было только сорок. Она была разведена, поэтому считалась «горячей штучкой». Мама Джастин пригласила нас войти в дом. Каролина находилась здесь. В гостях у них оказались и какие-то парни с дикими прическами, в изорванных рубашках по последней моде, которых Люк хорошо знал. Так как я был за рулем, все стремились набиться ко мне в друзья. Мы пили «Диетический доктор Пеппер», который, на мой взгляд, немного отдавал лекарством от кашля, но больше у них ничего не было. Мы все дружно залезли в машину, и мама Джастин не возражала. Потом направились туда, где строили поля для гольфа. Там не было ни жилых домов, ни каких-либо других зданий. Перед въездом на зеленые лужайки можно было бы просто повесить плакат: «Для молодежи, которая хочет позаниматься „этим“». Там уже стояло много других машин с отключенными фарами. Мы проехали к самому краю, где раньше было поле. И я впервые в жизни занялся «этим». Для меня это был незабываемый опыт. Ее звали Тиан, она училась в нашей школе около двух месяцев, попав к нам по программе обмена. Каролине Тиан очень нравилась. Другие девочки называли ее просто Ти. Мы лежали на зеленой траве, которая на ощупь казалась мне мягче и пушистее ковра. Это была идеальная ночь, без досаждающих комаров. Над нами раскинулся огромный небосклон, щедро усыпанный звездами, словно кто-то разбил стеклянный шар, рассыпав осколки по всему небу. Мы говорили о том, кем она хочет быть. Она сказала, что в будущем видит себя педиатром. Потом спросила, кем хочу быть я, и я ответил, что мечтаю писать песни. Она привстала и запела своим чудным голосом, как у Белоснежки: «Такая же юная, как весна». Тиан поинтересовалась, известна ли мне эта песня, и я сказал, что, конечно, так как у моей мамы есть записи всех мюзиклов на компакт-дисках.

— Это шоу посвящено теме расизма. Там речь идет о мировой войне, Первой или Второй. На острове живет девушка, о которой говорят плохое, но на самом деле она просто влюблена в американского солдата. Там, где я живу, многие девушки из бедных семей на что только не идут. У меня есть подружки, которые работают проститутками.

— Неужели они твоего возраста?

— Да, даже младше. Я тебя не обманываю.

— Дети?

— Двенадцати лет. Это целый бизнес. Ты можешь отправиться в Бангкок и заказать себе на неделю подружку. Но потом она может оказаться беременной. Иногда случаются свадьбы, но только если девушка достаточно взрослая. Если же ей тринадцать, разрешение на брак не дадут даже в Таиланде. — А другие девочки…

— А других девочек держат взаперти, как меня. Родители не пускают нас никуда. Честно. Я бы ни за что не оказалась сейчас здесь с тобой, будь мы на моей родине. Мой отец убил бы тебя, если бы заметил, что мы целуемся.

В этот момент мы поцеловались, и она сказала, что здесь это можно делать, потому что мы в Америке. Мне показалось, что я умру и попаду прямо на небеса. Я был очень счастлив. Вот он я, Гейб Штейнер, а в моих объятиях красивая и умная девушка, на которой красивый топ и никакого бюстгальтера. Она не скрывает того, что я ей нравлюсь. А мне ведь только пятнадцать. Каролина была с одним из друзей Люка — одним из тех, в рваной рубашке, — на заднем сиденье автомобиля. Люк тоже довольно успешно провел этот вечер, продвинувшись в своих отношениях с Джастин, которая не страдала щепетильностью в подобных вопросах.

Мы так лежали до самой полуночи. Наконец я решил, что пора нарушить эту идиллию, потому что восемь несовершеннолетних в «вольво» могли привлечь внимание полицейских. Если мама узнает о том, что я натворил, то это будет сулить мне большие неприятности, хотя они бы того стоили. Мы выехали на дорогу, оставив свой вариант надписи под злосчастным плакатом «А-Б Шаблона».

Вместо фразы «Осенью наши быки сильны, как никогда» мы написали: «Не хватай быка за рога, хватай корову за вымя». Я знаю, это звучит довольно пошло, но было уже очень поздно, и у нас не хватало времени проявить фантазию. Девочки выглядели обиженными, но мы сказали им, что хотели посмеяться над фермерами, а не над прекрасным полом. Я развез всех ребят, а затем мы с Каролиной и Люком отправились по домам спать.

Это был лучший вечер в моей жизни, который я потом долго вспоминал.

Глава десятая

Дневник гейба

«Дорогая Джей,

Мой сын одержим оружием. Как и его отец. Они все время охотятся, и Ходи прошел курсы безопасного обращения с оружием. Время, проведенное на охоте, он считает самым лучшим. Они с отцом охотятся на фазанов и диких голубей, которых довольно трудно приготовить. Проблема заключается в том, что Коди обклеил свою комнату плакатами и календарями с изображением оружия: итальянского, американского, древнего арамейского. Он сумел обманным путем (написав, что ему уже восемнадцать) добиться того, чтобы его пускали на оружейные выставки и присылали специализированные журналы. Я очень волнуюсь… как бы не случилось какой беды. Он не самый лучший ученик, а дружит с ребятами, которые и курят, и пиво пьют. С другой стороны, он очень покладистый и послушный ребенок. Однако он стал самостоятельно ходить охотиться на белок и гусей на ферму, говоря, что делает это только ради того, чтобы принести к столу какую-нибудь дичь. Его одержимость оружием начинает серьезно действовать мне на нервы. Муж считает происходящее вполне нормальным, полагая, что мы действительно можем создать трудности, если будем акцентировать на этом внимание сына. Но ведь Коди только одиннадцать.

Обеспокоенная из Каллистера».

«Дорогая Обеспокоенная,

Я с большим облегчением прочла вашу подпись, потому что самое страшное в этой ситуации — оставаться спокойной и безмятежной. Конечно, вполне нормально, когда дети в возрасте вашего сына проявляют интерес к фейерверкам, петардам — ко всему, что связано с огнем, и на этом точка. Это часть процесса сексуального созревания. Однако Коды перешагнул рамки адекватных взаимоотношений с огнем. Если ваш муж находит нормальным то, что одиннадцатилетний сын готов уделять все свое время исключительно огнестрельному оружию, то вам обоим стоит обратиться за помощью в семейную консультацию или посетить школьного психолога. В данном случае вы ни коим образом не преувеличиваете проблему. Спокойно наблюдать за тем, как ваш ребенок-пятиклассник отправляется один на охоту, — настоящее преступление, и в уголовном кодексе штата Висконсин это прописано как наказуемое деяние. Купите своему ребенку шлем и скейтборд. Запишите его на уроки хип-хопа. Теребите мужа, напоминая ему о том, что ваше равнодушие может иметь самые непредсказуемые, если не сказать трагические, последствия.

Джей».

* * *

Вот так-то. Как говорится, все, что сказано выше.

Я вырезал первую колонку, которую мы с Кейси написали вместо мамы.

В первую неделю после ухода отца мама пролежала в кровати.

Она лежала целый день, как будто выполняла такую работу.

Я помню, что она встала только однажды. Мама запекла макароны с сыром, но ей не хватило сил вытащить их из духового шкафа. На столе валялись кусочки натертого сыра, утонувшие в потеках молока. Мама не снимала своего спортивного костюма, находясь в нем и днем, и ночью, с понедельника по четверг. Она не выходила на пробежку, не занималась привычными упражнениями на растяжку. Она даже не мыла голову.

Я решил, что мама впала в депрессию, и, так как мне не хотелось пугать бабушку и дедушку, которые наверняка стали бы настаивать, чтобы маме сделали анализы крови и прочее-прочее, я позвонил Кейси. Она всегда прекрасно справлялась с кризисными ситуациями. Кейси научила меня, как отшивать приставучих дураков в школе и ставить учителей на место. Она прибыла с Эбби на руках и спросила, почему мама не позвонила ей сама, в ответ на что я просто пожал плечами — я не знал причины. Она сокрушенно покачала головой. После этого Кейси приготовила обед для девочек, помогла Каре с алгеброй, в которой мы, если сказать честно, были безнадежны. Когда мама проснулась, я услышал, как они разговаривают.

— Когда тебе надо сдать работу? — спрашивала Кейси. — Как ты обычно отсылаешь ее? Сколько знаков там должно быть? Как надо оформлять работу, в виде двух коротких колонок или одной длинной?

Затем Кейси позвала меня на кухню. Она установила там мамин ноутбук и принесла с собой целый ворох ее бумаг в папках.

— Послушай, Гейб, я знаю, что ты не глупый, — начала она.

— Ты тоже не глупая, Кейси, — сказал я, не понимая, к чему она клонит.

— О, благодарю тебя, — язвительно заметила Кейси.

По телевизору принцесса Жасмин пела девочкам о том, что существует другой, прекрасный мир, и Аори с Эбби жадно ей внимали. Мне показалось, что я тоже сейчас войду в другой мир, но вот прекрасный ли? Это уже вопрос. У меня было предчувствие, что ключи от него мне не принесут удачи.

— Ты знаешь, что с твоей мамой не все в порядке.

— В смысле того, что у нее раздвоение личности или маниакально-депрессивный синдром?

— Раздвоение личности? Маниакально-депрессивный синдром? — Кейси выглядела всерьез озадаченной. — Нет, судя по тому опыту, который у меня имеется, это не ее случай, слава Богу. Я думаю, что у нее проблемы со здоровьем и ей требуется консультация врача. Мы делали с ней все анализы — кровь, все-все, — и результаты пришли вполне удовлетворительные.

У нее нет ни вирусной инфекции, ни аллергии, и, очевидно, ее состояние вызвано депрессией. Но мне кажется, что это, все же не объясняет того, как странно она себя ведет. Симптомы депрессии проявляются не так остро. Мы решили проконсультироваться у невролога, однако он сможет принять ее только через три недели.

— У невролога?

— Я думаю, что у твоей мамы нарушение вестибулярного аппарата. Я подумала, что это может объясняться инфекцией или воспалением уха, а может, проблема на уровне головного мозга, поэтому придется сделать сложный анализ, магниторезонансное исследование.

— Ты полагаешь, что у мамы может быть опухоль мозга? — спросил я.

— Нет, — ответила Кейси.

Я сразу заметил, что это было не решительное «нет», а «нет», сказанное с надеждой.

— А что вы делали? — произнес я после минутного молчания. — Вы ждали, пока мы уйдем в школу, а потом бегали по докторам. Вы даже не посчитали нужным сообщить об этом мне или Каролине?

— Мы ездили в Милуоки. Конечно, Гейб, мы не хотели лишний раз беспокоить вас. Хотя ты уже ростом со взрослого мужчину, по характеру все же остаешься еще маленьким ребенком.

— Кейси, не обижайся, но как ты все успеваешь? Мама может делать свою работу дома, а ты? У нее есть… как это? Пенсия папы, чтобы в случае чего свести концы с концами, но ты?

— Я даю много психологических консультаций по телефону.

— Это как секс по телефону?

— Именно так. — Кейси была великолепным другом как раз по этой причине. Ты мог сказать ей все что угодно. Мне вообще кажется, что гомосексуальные люди более терпимы. Такое впечатление, будто они слышат все, что ты только собираешься им сказать.

— Людям уже некогда приходить на прием к психотерапевту. Хотя традиционная работа с пациентами все еще занимает большую часть моего рабочего времени. Кроме того, многие не очень раскрываются по телефону. Но мое начальство решило, что мне можно доверить и телефонную психотерапию, потому что я хорошо чувствую человека по тону голоса. Наверное, оттого что мы занимаемся в театре. Мне кажется, я довольно хорошо могу различить, когда человек говорит неискренне. Например, многие отвечают по телефону, что у них все в порядке, на самом же деле это не так. Есть люди, которые неуютно чувствуют себя, когда им приходится говорить о чем-то сокровенном с глазу на глаз, и телефон в таком случае для них идеальный выход… Хотя все равно можно многое о человеке узнать.

— Из языка жестов? — уточнил я.

— Даже по тому, как человек сидит, какое место он занимает. У меня намечено несколько встреч. Кстати, телефон дает возможность не составлять превратного представления о человеке, ведь ты не видишь его, не представляешь его внешности.

— А что, уродливые люди больше склонны к сумасшествию? Или просто они более странные?

— Нет, конечно. Но я знаю, что толстые люди обычно едят, когда злятся на кого-то. Иногда они так хотят заесть свою проблему: дети болеют или муж проводит подозрительно много времени за игрой в футбол.

— Хорошая жизнь у тебя.

— Я не спорю, Гейб. Но если ты думаешь, что это такая уж простая работа, то ты ошибаешься. Она отнимает много сил. Представь, каково это: в течение двух лет говорить с женщиной о том, что муж раз в две недели сильно избивает ее, — и она до сих пор верит, что он неплохой человек, потому, что якобы не представляет своей жизни без детей. Она сравнивает своего мужа с отцом, который обижал ее, она сравнивает своего мужа с первым мужем, который еще и детей колотил, и начинает думать, что ничего менять не надо.

— Но ты всегда такая энергичная, в такой отличной форме, Кейси.

— Я бегаю, занимаюсь танцами, верховой ездой и делаю очень много для того, чтобы держать себя в тонусе, иначе начну все пропускать через себя и от меня ничего не останется. Я буду как человек, съедающий чужие грехи. Так выражается моя мать. Ну, это сложно объяснить.

— Продолжай.

— Когда мама была маленькой девочкой, они жили в Ирландии. Если кто-то умирал, бедняки находили совсем бедного человека.

— Это дает ощущение превосходства, да?

— Заткнись, — беззлобно усмехнувшись, произнесла Кейси. Она открыла ноутбук. — Они устанавливали стол, полный еды, прямо на крышке гроба умершего бедняги… Какой у нее пароль?

— Аттикус. Давай вернемся к теме съедающего чужие грехи.

— Этот человек должен был съесть всю выставленную на поминание еду и вместе с едой забрать грехи покойника, чтобы тот мог отправиться прямиком в рай.

— А что было с тем, кто брал на себя чужие грехи?

— Он жил дольше, так как спасался таким образом от голодной смерти.

— Он сходил с ума?

— Как и положено суеверным католикам, иногда да. Но среди этих людей попадались довольно предприимчивые господа. Они просто просили еще и денег. Так или иначе, но человека, готового съесть чужие грехи, всегда полезно было иметь под рукой.

— А доктора?

— Все по порядку, Гейб. Относительно Джулианы доктора не пришли пока к единому мнению. А ее колонка должна выйти завтра. Она долгое время была не в форме, поэтому не подготовилась, а сейчас требовать от нее чего-то было бы неразумно. Я могу сформулировать ответ на вопрос, помочь с решением проблемы, но написать об этом мне будет очень сложно. Я не писатель.

— Тебе надо позвонить редактору. Я тоже не писатель.

— Нет, ты хороший писатель.

— Но ты не сможешь прочесть то, что я напишу, Кейси.

— Ты слышал когда-нибудь о программе проверки орфографии?

— Да, и сколько бы я ни старался, все выходит криво и косо.

— Я тебе помогу.

— Но как с другой стороной вопроса? Разве это законно, то, что мы собираемся сделать?

— Да, наверное.

— Я думаю, в редакции могут попросить кого-то другого делать эту работу, пока мама не в форме.

— Гейб, — сжав губы, произнесла Кейси, — если твоя мама потеряет эту работу, то убытки придется подсчитывать не только в деньгах.

— Ты знаешь, по-моему, это абсурдно выслушивать чужие проблемы, когда у тебя своих по горло, особенно если учесть, что люди сами же себе и создают проблемы.

— Только иногда, Гейб. Очень часто люди просто оказываются не в том месте и не в то время. Если у тебя нет никакого ощущения собственной значимости, то ты сможешь его себе вернуть, когда сумеешь помочь другому человеку, которому, возможно, еще хуже.

— Не вздумай мне говорить о самоуважении. Если я услышу это еще хоть раз, то не выдержу. Прошу тебя, сделай меня счастливым и не говори о самоуважении.

— Но это же очевидно. Если ты не знаешь, как быть, то самый надежный рецепт — чувствовать, что ты способен управлять ситуацией, что ты полноценный человек.

— Ты именно так себя чувствовала?

— Ты говоришь о Сарен?

— Да.

— Мне хотелось смотреть «Секретные материалы» и съедать по пачке самого жирного мороженого, до тех пор пока мне не стала бы грозить смерть от диабета. Но твоя мама силой заставила меня участвовать в этом шоу…

— В «Карусели»?

— Да…

— Я помню название, потому что мне разрешали приходить на репетиции. Какой идиотизм! Я не фанат музыкальных постановок. И это не сравнится с «Оклахомой!» Та постановка заняла бы первое место в рейтинге глупостей.

— Возможно, ты и прав! Я говорю о «Карусели»… Пощечина может быть как поцелуй. Мы работали с твоей мамой в этой постановке, и твоя мама мне очень понравилась. Она была моей подругой, но теперь стала моей лучшей подругой. Она помогла мне осознать, что жизнь движется вперед. Она помогла мне прийти к самому важному решению в моей жизни. Благодаря ей я удочерила Эбби. Я перед ней в неоплатном долгу.

— Итак, ты хочешь делать за нее колонку, пока она не поправится.

— Думаю, что дело ограничится только этой неделей. Она быстро придет в себя и станет на ноги — я хорошо ее знаю. Наша задача — не проколоться. Но я думаю, что мы сможем. Люди довольно часто выдают написанное за свое и наоборот.

— Не знаю, — неопределенно протянул я.

— Почему бы тебе не позвонить отцу и не спросить об этом?

— Отчего же ты не позвонишь ему?

— Потому что я звонила ему раз пятьдесят, с тех пор как он уехал, и оставила около пятидесяти сообщений, но он ни разу мне не перезвонил.

— А письма?

— Каролина поддерживает с ним связь. Она снабдила меня адресами, и я воспользовалась ими, но он мне так и не ответил.

Я глубоко вздохнул.

— Наверное, он думает, что мама симулирует свое состояние.

— Гейб, я ему звонила и писала. И знаешь, что я думаю? Что он просто подлец и мерзавец.

— Кейси, но ты же все-таки о моем отце говоришь!

— Да, Гейб, я говорю о твоем отце. Если ты будешь честен перед собой — а я знаю, что ты человек благородный и не станешь обманывать себя, — то ты поймешь: прислать несколько писем из Массачусетса, Иллинойса или из Нью-Гемпшира за пять месяцев… Вряд ли это соответствует образу хорошего отца.

— Тем не менее, он остается моим отцом.

Я не знал, как себя вести в подобной ситуации: разозлиться или сделать вид, что ничего особенного не происходит. Я разделял настроение Кейси, однако почему-то ощущал потребность защищать Лео. Я не мог объяснить причину такого поведения, но, наверное, я бы не хотел оказаться в роли съедающего чужие грехи.

— Да, он все еще твой отец, но он должен звонить вам. Он обязан поддерживать с тобой связь, каждый вечер звонить Аори и желать ей спокойной ночи, а не присылать коробку с каким-то дурацким желудем. Сколько раз он звонил?

Я не мог вспомнить, было это три раза или два. Единственное, что я помнил: однажды, когда звонил отец, меня не было дома, потому что я был с Тиан. Она вскоре уезжала на родину. Если бы мне и хотелось с кем-нибудь поговорить в тот момент, то только с ней, а не с Лео. Лео вернется, чтобы снова жечь ароматические палочки в ванной. Может, он начнет потом уговаривать всех нас отправиться в далекие земли, где царят счастье и покой. Я не хотел никуда уезжать. Во-первых, из-за бабушки и дедушки Штейнер, которые чувствовали себя потерянными в галактике, а во-вторых, я не мог уехать, так как впервые в жизни ощущал себя нормальным подростком. Моя мама могла бы теперь жаловаться на меня своим подругам, как на любого другого ребенка переходного возраста: «Знаете, я почти никогда не вижу его. Его и дома-то не бывает». (Если бы мама заметила перемены в моей жизни…) Вы не поймете, что такое чувствовать себя среднестатистическим парнем, если до этого вы не вписывались в норму. Тиан знала, что мне необходима особая образовательная программа, но она спокойно относилась к этому. Она представила себе, что моя проблема может быть сравнима с ее, когда она изучала английский как факультативный. Когда мне было трудно подобрать слово, она смеялась, и ее смех звучал подобно колокольчику, потому что Тиан вспоминала, как ей в свое время было сложно найти нужное слово, чтобы выразить мысль по-английски. Она не приписывала особенности моего восприятия тому, что я такой странный от природы. Нет, она просто этого не замечала.

Я знал, что вскоре нам предстоит расстаться. Если она уедет, для меня в жизни наступит очередная бесцветная полоса. Но об этом позже. В данный момент я счастлив. У меня есть Тиан. У меня, Гейба Штейнера — парня, который учится по индивидуальной образовательной программе. У меня есть девушка, которая выглядит как телезвезда, дружить с которой хотели бы все парни, а еще она умная и добрая. А еще она такая маленькая, что я мог бы поднять ее на руки и держать в своих объятиях долго-долго.

Я был влюблен. Я знаю, что можно по-настоящему влюбиться даже в таком возрасте. Для меня влюбленность в Тиан означала большие перемены в жизни, потому что она вернула мне самоуважение. Я и представить себе не мог, что такая изысканная девушка, как она, могла разрешить мне прикоснуться к ней. Я навсегда запомню запах ее кожи и свои руки, нежно скользящие по ее груди.

Я словно очнулся ото сна. Мне уже не хотелось впасть в спячку и проснуться лет в двадцать пять.

Время складывалось так, что я меньше всего испытывал желание взваливать на себя проблемы, которые обрушились на нашу семью. Мне было бы очень сложно разделить с мамой ее трудности. Знаю, что говорю очень некрасиво, однако это правда.

Но я посмотрел в лицо Кейси и понял, что у меня нет выбора. Она была похожа на воительницу или на какую-то грозную богиню. Выражение ее лица однозначно говорило о том, что в случае неповиновения меня ожидает суровое наказание. Я знал, что сопротивление бесполезно.

— Она редактирует и почту тоже. — Я обреченно вздохнул и обратился к Кейси с объяснениями. — Она редактирует и письма. Потому что многие исписывают по семь листов с двух сторон.

Некоторые присылают электронные письма, состоящие из трех огромных частей. Она все внимательно вычитывает, а потом решает, как быть. Мама никогда не изменяет текста, только если в письме явные проблемы с грамматикой. И еще. Она никогда не выдает настоящих имен или тех фактов, которые помогли бы определить личность корреспондента. Например, если человек написал, что преподает в средних классах, то она изменяет эту информацию, указав, что человек ведет занятия в воскресной школе или готовит малышей. Обычно мама убирает все то, что может выдать человека, только в самом крайнем случае оставляя какие-то детали. Скажем, если женщина рассказывает о том, что ее муж-полицейский продает наркотики, мама изменяет его профессию, делая этого человека судьей. Или «отсылает» персонажей письма в Иллинойс. — Кейси все старательно конспектировала. — Еще она старается, чтобы в каждом выпуске ее рубрики звучала новая тема. Она чередует их и смешивает. Например, проблема стареющих родителей, развитие нового романа, трудности в отношениях с сестрой, с которой автор письма не общается больше года. Ну, ты меня поняла.

— Нам придется рассказать ей о том, что мы собираемся сделать, — сказала Кейси, зажав в зубах карандаш Аори.

Когда она сообщила маме о наших намерениях, та просто отвернулась к стене и плотнее закуталась в желтое одеяло Лео.

— Если ты против, дорогая, то мы прекратим это немедленно, — успокоила ее Кейси.

— Я ничего не могу, — произнесла мама, и я услышал, что она плачет. — Я не могу делать свою работу, но не хочу, чтобы она осталась невыполненной. Я не имею права потерять эту работу. Что, если Кара вдруг заболеет или у нее будет аппендицит? Когда такое случилось с Джастин, ее родителям пришлось оплачивать счета на тридцать тысяч долларов. Я не способна сосредоточиться и поэтому чувствую себя такой глупой. Я не могу думать. Начинаю думать, но в этот момент, словно поезд проносится, и я не знаю, что должна делать.

— Я тоже так себя чувствую, — проговорил я. — Все время. Мне кажется, что до меня доносятся одновременно обрывки пятидесяти разговоров, и мне становится скучно. Я просто теряюсь…

— Да, — сказала мама. — Но моя ситуация еще хуже. Такое впечатление, словно моя голова разговаривает сама с собой. Я все время слышу какие-то странные звуки. Как будто шумят трубы, как будто маленькие дети разговаривают. Аврора просит дать ей стакан молока, а я начинаю думать: что такое молоко? На это уходит не меньше минуты, представляете? Потом я хочу что-то сказать, а у меня выходит какая-то абракадабра. А если я сосредотачиваюсь, то выходит еще хужее.

Кейси и я обменялись взглядами. Что бы ни делала моя мама, как бы она себя ни чувствовала, она всегда говорила очень грамотно. Даже маленькая Аори знала разницу между «положить» и «положиться».

— Что еще тебя беспокоит? — поинтересовалась Кейси.

— Я не хочу ни о чем говорить, — устало произнесла мама. — Просто выберите пальто, в котором не будет ни слова о любви.

Мы поняли, что она имела в виду «письмо». Меня прошиб холодный пот.

Она погрузилась в сон еще до того, как мы вышли из комнаты.

Естественно, я выбрал то письмо, которое было интересно лично мне. У нас в школе иметь оружие считалось таким же обычным, как иметь машину или плейер. Губернатор как-то сказал, что в школах уже можно не ставить охранников. Лучше ввести факультативные занятия по обращению с оружием. Это означало, что миссис Эриксон могла бы запросто застрелить мою сестру во время той перепалки, когда они готовили выступление группы поддержки.

— У этого ребенка есть проблема? — спросил я Кейси.

— Я думаю, что лет через пять имя этой семьи попадет на первые полосы газет, если она не изменит отношения к этому вопросу.

— Значит, это хорошее письмо.

— Американская ассоциация педиатров считает, что хранение заряженного оружия в доме не просто опасно, а чрезвычайно опасно, потому что это… заряженное оружие.

Я не сказал Кейси, что у нас в доме тоже есть оружие, хотя я и сам об этом не знал до недавнего времени.

Однажды я просматривал содержимое ящиков отца. Там среди старых футболок я нашел пистолет. Тридцать восьмого калибра. Он был не заряжен, но я все равно до смерти испугался.

Мой отец горячо возражал против хранения в доме оружия. Он скорее бы отправился в тюрьму, чем согласился бы воевать во Вьетнаме, хотя тот факт, что он женат и занимается адвокатской деятельностью, в любом случае избавлял его от призыва. Он говорил мне, что если бы к нему на улице подошел ребенок со взрывным устройством, то он предпочел бы взлететь на воздух, чем выстрелить в ребенка. Это было еще до того, как отец увлекся йогой. Он всегда таким был. Он утверждал, что парни, которые увлекаются охотой, компенсируют этим то, что у них член короткий. Именно так он и выразился.

Я вытащил пистолет из коробки, как если бы прикоснулся к змее. Он был намного тяжелее, чем можно было предположить по его изящному виду. Я сразу понял, что пистолет ни разу не использовался. Я просмотрел все остальные ящики, но больше не нашел ничего, кроме пачки презервативов и такой штуки, по которой я понял, что мои родители иногда могли покурить «травку». Возможно, они это делали в молодости.

Но зачем отцу пистолет?

Он боялся, что окажется в ситуации, когда потребуется прибегнуть к оружию? Или он был одержим идеей, что должен спасти нас от нашествия врагов? Его мучили мысли о самоубийстве? Но если так, то почему он не прихватил его с собой? Почему взял ноутбук, но оставил при этом оружие, а?

Тогда я понял, что Лео утратил остатки разума. Я зашвырнул пистолет на самую верхнюю полку, спрятав за коробкой с выходными черными туфлями Лео, которые он обувал каждый год, когда шел на прием в мэрии. Мне едва не стало дурно при мысли о том, что Аори могла наткнуться на оружие, хотя, конечно, она была еще маленькой и ее «потолок» заканчивался на уровне груди Лео.

Я сел на пол и начал усиленно размышлять, вспоминая, как вел себя отец в день отъезда. Что он делал. О чем говорил. Все казалось вполне нормальным. То есть все вписывалось в обычное безумное поведение Лео.

В тот день мы поздно отправлялись в школу, потому, что самолет улетал только после полудня.

Лео сидел на диване с Аори на коленях. Мама была в спальне. Она отказалась выходить. Лео объяснял нам, почему должен уехать. Он рассказывал нам о людях, с которыми переписывался, восхищаясь тем, что они не так, как другие, воспринимали жизнь. Он говорил, что ему надоела эта крысиная погоня за успехом, что он хочет купить участок нетронутой земли, так чтобы неподалеку от домика непременно были ручей и луг. Он сказал, что у него разрывается сердце при мысли о том, что мы расстанемся до конца зимы. Однако он настаивал на том, что должен это сделать, — когда мы станем старше, то поймем его. Это станет для нас примером того, что, когда ты знаешь, что поступаешь правильно, даже если это вызывает всеобщее неодобрение, то должен послушаться зова своего сердца и сделать это. Доверять своим инстинктам — это трудно, но благородно. Лео произнес свою речь на одном дыхании.

Затем он стал плакать. Не так, как показывают в кино. Никаких скупых мужских слез. Нет, он плакал, как ребенок, который упал.

— Я так тебя люблю, сынок, — сказал он, целуя меня в макушку.

— Я тоже тебя люблю, — просто ответил я ему.

— Каролина, я помню тот момент, когда ты явилась на свет!

— У меня не такая хорошая память, — огрызнулась сестра. На ее лице не было и следа эмоций, словно ничто не могло тронуть ее.

— Аврора, — обратился он к Аори и прижал ее к груди. Он качал малышку и целовал.

Каролина посмотрела на отца, словно от него дурно пахло.

— А если инстинкты подсказывают тебе бросить школу? — внезапно спросила она.

— Каролина, я знаю, что ты…

— Нет, папа, ты мне скажи, — настаивала сестра.

Аори встала с колен отца и пошла в комнату, которую делила с Карой. (Она спала с родителями, пока ей не исполнилось полтора годика. Отец настоял на том, чтобы гостевая спальня использовалась, как кабинет или библиотека, потому что ему негде почитать в спокойной обстановке. Естественно, Кара была в бешенстве, оттого что ей приходилось жить в комнате, где было полно игрушек и всяких средств по уходу за младенцем.)

— Если интуиция подсказывает тебе, что ты должна бросить школу, но ты знаешь, что сможешь обеспечить себя, то ты должна прислушаться к своему внутреннему голосу, — ответил ей отец.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказала Каролина.

— Я тоже не понимаю, о чем он говорит, — добавила мама, появляясь из комнаты.

Она выглядела так, словно напилась шампанского и забыла переодеть бальное платье. На ней была сатиновая ночная сорочка. Она вышла к нам босиком.

— Он говорит, что ты можешь учиться дома. Однако я не могу понять, как он оправдывает то, что бросает своих детей на полгода, при том что у него не умирает брат, чья семья голодает на удаленной от мира ферме. Мы знаем, что нет таких обстоятельств, которые объяснили бы его поступок.

— Джулиана, как это неразумно, — проговорил Лео.

— Я и не хочу быть разумной. Я хочу найти в твоем поведении хоть какое-то рациональное зерно, но не могу.

— Джули, а представь, что я умер?

— Ты хочешь знать, сильно ли я бы расстроилась?

— Мам, это не очень красиво, так говорить, — вмешался я.

— Гейб, веди себя прилично, — предупредила меня мама.

— Джулиана, — умоляющим голосом продолжал Лео. — Что, если бы я умер? У тебя все осталось бы, как было. Те билеты, которые я купил, самые дешевые. Я буду останавливаться у знакомых, которые возьмут с меня плату в обмен на мою адвокатскую помощь. У меня есть медицинская страховка, как и у тебя. Все мои затраты составят около тысячи долларов. Ты больше тратишь за полгода только на одежду.

— Нет, это не так, — резко отозвалась мама.

— Да, это так, — вымолвил Лео.

— Нет, нет, — настаивала мама.

— Я же просматриваю счета, Джулиана. — Лео говорил терпеливо, своим адвокатским голосом. — Я веду к тому, что ты не остаешься в безвыходном положении. Аори днем в садике, и у тебя хватит времени, чтобы выполнить свою работу, хотя мне кажется, что обычно ты просто висишь на телефоне и сплетничаешь с Кейси. — Кейси, сидевшая в углу комнаты, демонстративно громко вздохнула. — Кейси, я бы не возражал, чтобы ты дала мне возможность провести хоть какое-то время наедине с семьей. Пойми меня правильно, — заключил Лео.

— Джулиана попросила меня побыть с ней, и я останусь. Пойми меня правильно, Лео, — ответила ему Кейси.

В этот момент вернулась Аори. Она несла старые пижамные брюки, которые вытащила из нижнего ящика, и свою любимую детскую книжку.

— Ночь? — спросила она. — Папа читает сказку?

Она подумала, что если уговорит его почитать, то ему придется остаться.

Лео встал и подошел к маме. Он провел рукой по ее волосам. Она стояла, скрестив руки.

— У тебя самые красивые волосы, Джулиана, моя девочка. Она внезапно схватила его за кисти рук.

— Прошу тебя, Лео, очень прошу тебя. Я ведь никогда не просила тебя ни о чем важном. Посмотри на Аори. Прошу тебя.

Он поднял свою огромную дорожную сумку и забросил ее себе на плечо.

— Разве ты не понимаешь, какие чувства сейчас меня охватывают? — Лео говорил, как бы удивляясь тому, что его никто не хочет понять. — Я же напуган до смерти.

— Черт бы тебя подрал, Лео, значит, ты уже безнадежен. Тебя это так затянуло, да? — Мама резко опустила руки, из ее голоса исчезли просящие нотки.

— Да, Джулиана, все так.

— Тебе надо отправиться в хорошую клинику, где на стенах будут обои с веселеньким рисунком, Лео. Если тебе это не требуется, тогда ты самый хладнокровный мерзавец…

— Ребята, позаботьтесь о своей маме, — сказал отец, обращаясь к нам.

— Я думала, что это входит в обязанности мужа, — заметила Кара.

— Каролина, позволь мне обнять тебя, — ответил ей Лео.

— Иди и обними… дерево, — бросила Кара.

Я знал, что она хотела ответить намного грубее, но ее сдержало присутствие Аори.

— Папа! — закричала моя маленькая сестра, когда Лео шагнул к двери, потому что за окном показалось такси.

Мама отказалась везти его в аэропорт. Как и мои бабушка и дедушка, которые даже не стали звонить, чтобы попрощаться.

— Папа! Я буду хорошая! Возьми меня с собой!

Она упала и начала колотить своими толстыми ножками. Ее лицо стало пунцовым. Лео начал плакать, но открыл дверь и шагнул на порог, а затем плотно притворил ее за собой.

Мы все помчались к Аори. Она отбивалась и рыдала, но мама держала ее крепко, а потом начала петь на мотив знаменитой песни Элвиса «Аори Ли, моя принцесса…» Она отворачивалась от ударов Аори, стараясь посильнее удерживать ее, чтобы она не поранила ни себя, ни ее. Сестра кричала так пронзительно, что Кара закрыла окна. Наконец она смолкла, словно исчерпала свои силы.

— С ней все в порядке, — успокоила нас мама. — У нее сейчас будет немного кружиться голова, потому что она слишком долго сдерживала дыхание.

Мы стояли рядом, а потом услышали, как хлопнула дверца машины. Приехали Лизель и Клаус. Лео помахал. Им.

Я уверен, что в моей жизни еще встретятся люди, которые будут вызывать у меня ненависть или злобу. С тех пор я возненавидел Лео, но в тот момент, может, из-за гормонов, я все время думал о том чертовом пистолете.

Глава одиннадцатая

Работа

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«Шебойган Ньюс-Кларион»

«Дорогая Джей,

Я уверен, что проблема, о которой я собираюсь поведать, знакома многим мужчинам моего возраста. Я люблю, глубоко, искренне люблю женщину, на которой хочу жениться. Она отвечает мне взаимностью. Но теперь, когда я знаю, что однажды надену на ее палец обручальное кольцо, я тороплюсь не упустить ни одной интрижки. Женитьба для меня означает резкий поворот судьбы. Я не могу сказать, что стремлюсь к романам с другими женщинами, потому что они вызывают у меня какое-то особое желание. Моя невеста красива, талантлива и умна. Но я не желаю, чтобы потом меня преследовали сожаления по поводу упущенных возможностей, ведь мы еще такие молодые, — нам всего по 25 лет. Те романы, которые я переживаю сейчас, вряд ли случатся в будущем, что закономерно опять-таки в силу возраста. Моя любимая девушка не понимает меня. Она считает, что в студенческие годы мы пережили волнующий опыт и снова возвращаться к этому бессмысленно и бесполезно. Она говорит о том, что выбор спутника жизни должен стать сигналом к прощанию с холостяцкой жизнью. Джей, я искренен, когда говорю, что стремлюсь к счастливому и прочному браку. Но я также знаю и то, что многие союзы распадались именно потому, что муж или жена недополучили свободы и потом забывали, что какие-то вещи могли позволить себе толь-ко до свадьбы. Как преодолеть это противоречие, как нам двигать-ся дальше, ведь мы оба заслуживаем счастливого будущего?

Задыхающийся без свободы из Салливана».

«Дорогой Задыхающийся без свободы,

Во-первых, я хочу поздравить… вашу девушку. Она по-настоящему умна, раз старательно избегает замужества с вами, которое, судя по всему, ее вообще не прельщает, если вы окажетесь в роли жениха. Во-вторых, я хотела бы, чтобы вы постарались ответить себе на вопрос: а как вы понимаете «глубокую, искреннюю любовь»? Если вы говорили об этом просто потому, что в вашем возрасте принято быть к кому-то привязанным, тогда поздравляю и вас тоже. Вы хотя бы не стали кривить душой, а задумались над тем, почему все-таки ваш свадебный пирог до сих пор не испекли. Вам не нужен опыт. Вы сами прекрасно знаете, что это отговорки, однако я хочу предупредить вас: каждому воздается по вере его, и вы можете получить то будущее, которое заслужите.

Джей».

«Дорогая Джей,

Признайте один очевидный факт. Мужские особи, как и сильные самцы горилл и великолепные львы, просто не способны быть моногамными. Мужская преданность — это выдумка женщин, чтобы рожать детей и жить за счет мужчин. Если природа предусмотрела, что мужчина должен оставаться с одной женщиной, почему тогда мы способны произвести на свет огромное число детей? Ну, Джей, хорошую я задал задачку? Жду откровенного и прямого ответа, которыми вы славитесь.

Настоящий мачо».

«Дорогой Настоящий мачо,

Конечно, трудно поспорить с очевидными фактами — я имею в виду жизнь «сильных самцов горилл и великолепных львов». Если они не спят или не охотятся, чтобы добыть еду, то занимаются продолжением рода. Некоторые мужские особи хорошо приспособились к такому же, как у горилл и львов, режиму, за что получили прозвище… Не будем конкретизировать. Однако хочу вам напомнить, что львята не носят «Рибок», не едят макароны с сыром, не ходят в колледж. Их не надо учить читать или писать, бриться, отвечать за свои поступки, в конце концов! Львята не болеют СПИДОМ, не курят и не употребляют наркотиков. Годовалый львенок умеет сам о себе позаботиться, а годовалого ребенка нельзя оставить и на один час. Я с вами абсолютно согласна: женщины выдумали миф о моногамии мужчин… от отчаяния! Мужчинам нравится идти по жизни смеясь, даже если кто-то из-за этого чуть-чуть поплачет. Но когда долго думаешь головкой, то отвыкнешь думать головой. Если же вы уверены, что женщина только и мечтает о том, как бы забеременеть, чтобы начать жить за счет мужчины, — спросите свою маму, так ли уж легко ей было вырастить вас.

Джей».

* * *

Первый раз, когда я слегла, я чувствовала себя ужасно.

Дни казались мне серыми, они незаметно сменялись ночами, а утром я изредка осознавала, что вокруг меня двигаются какие-то тени. Меня либо знобило, либо, наоборот, я пылала, как в огне. Встать и пройти в ванную комнату, было для меня равнозначно походу по магазинам перед Днем благодарения. Нужно было держать в голове целый список неотложных дел: переставить ноги, рассчитать силы, не отвечать на позывы мочевого пузыря, пока не прибудешь на место назначения, не забыть поднять ночную сорочку, а потом воспользоваться салфетками. Мои ноги не хотели меня слушаться. Я как будто передвигала огромные мешки, наполненные камнями. Я прокладывала себе путь, цепляясь по дороге за мебель: сначала за столик, потом за вешалку, раковину. Наконец стена. Я ни разу не посмотрела в зеркало.

После долгого периода забытья я проснулась. Я пришла в себя. Внезапно и полностью.

Помню, что было воскресное утро, потому что дети спали. Дом поразил меня чистотой и тишиной.

Я заметила птичку на ветке за окном. Она облюбовала кормушку, которую Аори делала в детском саду. Птичка двигалась резкими толчками. У нее было скромное, но красивое оперение, и внезапно до меня дошло: «Я могу видеть! Я вижу птичку!» Мне не пришлось прищуривать глаза. Зрение меня не подвело, и картинка не расплывалась. Я легко перекинула ноги с кровати. У меня опять что-то щелкнуло в бедре, как будто кто-то пронзил меня миллионом маленьких кинжалов, но я встала. Сначала я качалась, как лодка на волнах, но затем обрела равновесие, успокоилась и пошла. Я дошла до ванной комнаты. Стала под душ и вымылась. Особенное удовольствие доставляло мне то, что я могу вымыть голову. Я ополаскивала волосы, ощущая неземное наслаждение. Надела носки, джинсы и белую накрахмаленную рубашку, сумела сама застегнуть ее на все пуговицы.

Я прошла на кухню, где разбила яйца, чтобы сделать омлет. Добавила в глубокую голубую тарелку молока, посыпала смесь розмарином, перцем и солью, которые красиво легли на оранжевые островки, а затем еще и тертым сыром. Когда Кейси вышла из спальни, держа на одной руке Аори, а на другой — Эбби Сан, на толстых кусках пшеничного хлеба плавилось масло.

— О Боже праведный! — воскликнула она, от удивления шагнув назад, словно застала за приготовлением омлета свою прабабушку Глисон, погибшую на «Титанике». — Ты меня едва не довела до сердечного приступа! Я думала, что в доме пожар. Уже собиралась вызывать бригаду спасателей.

Вслед за ней появились из своих комнат Каролина и Гейб. Я заметила, что сын как-то изменился, повзрослел. Я его едва узнала. Он стоял в пижамных брюках, его грудь показалась мне шире, мускулистее, а под пупком я заметила пробившиеся волосы. Наверное, я его просто не видела раздетым, довольно долгое время.

— Мама, — удивленно протянул он, прочесывая пальцами свою шевелюру, — ты что делаешь?

— Мне стало лучше, — ответила я. — Это единственное, что я могу вам предложить в качестве объяснений. Я проснулась и ощутила, что мне намного лучше. Хотите омлета? Я просто умираю от голода.

Мы присели за стол и налегли на яйца и тосты, намазав их домашним малиновым джемом, приготовленным мамой Кейси.

— На сколько, я выпала из жизни?

— На две недели, — сказала Каролина. — Кейси или я в течение двух недель спали с детьми в одной спальне. Мама, я надеюсь, что ты меня правильно понимаешь.

— О, мне очень жаль. Извините, моя дорогая принцесса Каролина, за то, что я не могла спать в холле, — язвительно заметила Кейси.

Кара поджала губы и поправила свои светлые волосы (они показались мне светлее, чем были раньше). Меня охватило довольно странное ощущение.

Они разговаривали, как… мама с дочкой.

— Мама, надеюсь, ты теперь будешь на ногах? Твоя депрессия миновала? — обратилась ко мне Кара.

— Так у меня была депрессия? Не думаю. Кейси наверняка уже назначила встречу с врачом, чтобы выяснить, какая беда со мной приключилась. — Я протянула руку, чтобы тронуть Кейси и выразить ей свою благодарность.

— Каролина! — Кейси с укоризной посмотрела на мою дочь, но та в ответ лишь закатила глаза. — Да, Джулиана, у тебя назначена встреча с врачом на четверг. Будем надеяться, что это была депрессия, которая вполне объяснима в сложившихся обстоятельствах. Депрессия поддается медикаментозному лечению, а это хорошая новость.

Кейси разрезала для Аори тост на маленькие квадратики, а Гейб помогал ей поить сестру из ее любимой детской чашечки с принцессой Жасмин, от которой она никак не могла отвыкнуть. Они вели себя не просто как семья. Они разговаривали так, словно меня не существовало, словно это не я приготовила блюда, которые они ели, словно я была комнатным растением, и желательно, чтобы оно не заболело. Что же они стали бы делать, окажись я безнадежной? Залили бы меня чашкой кофе и выставили на порог дома? В этот момент я ощутила аромат кофе, который доставил мне удовольствие, сравнимое только с ароматом ребенка, прильнувшего к груди, или с ароматом любимого человека. Мне хотелось вылить пахучую жидкость на руки и прижать их к лицу, чтобы в полной мере насладиться этим удовольствием. Мне хотелось коснуться кофейных зерен, ощутить их форму, перебрать каждое по отдельности и запомнить это чувство. Я услышала, как ребенок жует с открытым ртом: ням-ням, ням-ням. Никаких флейт. Никаких далеких голосов. Никаких звуков завывающего ветра, ворвавшегося в темную пещеру. Обычное воскресное утро. Не сказав ни слова, иначе это выглядело бы так, будто я прошу разрешения сделать что-то, я встала и открыла входную дверь, чтобы принести газету. Взгляд, которым обменялись Гейб и Кейси, невозможно описать. После многих лет работы в газете я могла найти страницу со своей рубрикой одним движением. Я присела за стол со второй чашкой кофе (я могла ощущать его вкус и аромат!), чтобы прочесть свою колонку, держа газету на расстоянии вытянутой руки и не надевая очков. Я прочла ее один раз. Затем прочла снова.

— Что, черт побери, все это значит? — спросила я.

— Мы… подумали… — начала Кейси.

— Меня уволят! — вспылила я, разлив кофе на стол. — Вы не имели права оскорблять людей, использовать такие словечки. Гейб! Как ты мог?

— Расслабься, мама, — проговорил Гейб, намеренно растянув губы в широкой усмешке. — Ему понравилось! Каркарт сказал, что отзывов хоть отбавляй. Он прислал тебе четыре электронных письма, где сообщал, что звонят читатели, которые просто без ума от новой Джиллис…

— У них такое настроение… ну, как бы «Джей сейчас всем вам покажет», — добавила Каролина.

— Но это не я.

— А разве это не то, что тебе иногда хотелось бы ощутить? — спросила Кейси.

— Что?

— Разве ты не желала нарушить привычные рамки? Ведь именно на таком уровне мы и обсуждаем эти письма, когда говорим в приватной обстановке.

— Я не знаю, — обращаясь к Кейси, произнесла я, опустив газету. — Вы знаете, я ни в чем не уверена. Я ничего не знаю. Наверное, вы правы, ребята. Я должна вас поблагодарить, а не набрасываться на вас.

— Понимаешь, мы не знали, как лучше сделать эту работу, поэтому выбрали путь абсолютной честности, — объяснил Гейб.

— Я думала, что надо быть скромной, тактичной и вежливой. Я старалась быть объективной, а была…

— Скучной, — сказал Гейб.

— Спасибо, сынок, — вздохнула я. — О, как же мне не нравится, что вы правы. — Я выдавила из себя смешок. — Мне это просто омерзительно. То, что вы правы, честно!

— Мама, не воспринимай это так, — своим успокаивающим тоном, который так напоминал мне Лео, произнес Гейб. — Ты выпала из режима на две недели. Нам ведь надо было что-то делать. — Теперь Гейб говорил строго. — Кейси повела себя великолепно. Она знает все об особенностях и сложностях человеческих взаимоотношений.

— Вы все правильно сделали. Я так отреагировала, потому что мне неловко.

— Вот в этом нет никакой необходимости, — возразила Кейси. — Джули, ты ведь знаешь, что мы одна семья.

— Я знаю, мама, что тебе очень скверно. Наверное, это не только из-за болезни, — сказал Гейб. — Никто не получал никаких вестей от папы…

— Правда? — вглядываясь в виноватые лица вокруг меня, спросила я. — Он не звонил?

— Открытка от папы! — бодро воскликнула Аори. Я разразилась слезами.

— Я ощущаю себя такой забытой! Просыпаюсь — а у моих детей уже новая мама. Кейси, прости меня. Но ты лучше справляешься с этой ролью, чем я в свое время.

— Джулиана, — в ужасе воскликнула Кейси. — Прекрати! Прекрати это немедленно! Я оставалась здесь ради детей, ради того, чтобы помочь им преодолеть страх, боль, печаль, ради того, чтобы американская история не валялась на полке, а была выучена. Я горжусь собой, да. Но это не значит, что надо нас сравнивать. Ты делала все великолепно. За это время ты сделала бы ту же работу, плюс ко всему еще успела бы покрасить комнату-другую. Ты мне ничего не должна.

— Еще как должна. Я до конца жизни с тобой не рассчитаюсь, — ухватившись за чашку кофе, теперь холодную, вымолвила я.

— Джули, если тебе неловко, то это вполне нормально. Послушай, твой муж, которого все считали идеальным, в один момент решает сорваться в дальнюю дорогу. Я знаю, что ты еще и советами ему помогла, а теперь спрашиваешь себя, как же не заметила приближения беды. Но не заметила — и все тут. Ты ведь обычный человек, приученный к тому, чтобы доверять своим близким. Лео повел себя как жестокий и подлый мерзавец. Если он мог переступить через своего плачущего ребенка, то уже пора понять, Джули, что с ним не все в порядке. Конечно, ты напугана, но любой человек был бы напуган на твоем месте…

— Подожди! — с криком обратилась к ней я.

Я плакала. Девочки подскочили ко мне. У меня начало стучать в висках, но я до последнего не хотела расклеиться на глазах у детей. Может быть, у меня все еще есть муж, который просто нуждается в том, чтобы пережить в тихом месте кризис средних лет, а потом он вернется домой. Я цеплялась за эту возможность, как и за мысль о том, что у меня был просто тяжелый случай гриппа, а не что-то более серьезное.

— Погоди! — совладав с голосом, произнесла я.

— Гейб! Каролина Джейн! Я хотела спросить вас: не нужно ли вам куда-нибудь пойти? Может, отправиться на Луну?

— Нет, мам, я лучше здесь побуду. Это так драматично! И мне очень приятно, что ты назвала меня по имени, а то я уже привыкла, что ты путаешь меня то с Ханой, то с Дженни, то с Конни. — Мать Кейси звали Конни.

— Ты бываешь очень грубой, Каролина, — заметила я. — Ты знаешь, что я делала это не нарочно.

— Да, я это знаю, — ответила моя дочь. — Как и то, что я бываю грубой.

— Я не намерена больше щадить твои чувства, — сказала Кейси, доливая мне кофе. — Даже если ты сама этого хотела бы. Твоя болезнь по времени совпала с отъездом Лео. Надо взять себя в руки, Джули. А если бы у тебя обнаружили злокачественную опухоль? Слава Богу, анализы показывают, что у тебя все в порядке. Но если вдруг произойдет непоправимое? Что будет с детьми? С тобой? Ты просыпаешься и видишь, что твою работу выполнили другие, о твоих детях позаботились другие, и спрашиваешь себя: что же осталось от Джулианы Джиллис, которая занималась балетом, которой аплодировали стоя, о которой говорили: «Неужели ей сорок? У нее дети-подростки?»

Я ощутила, как на моих глазах выступили слезы. Мне было приятно, что она обо мне так отзывается.

— Где та Джулиана теперь? Где она?

— Кейси, не надо проводить со мной сеанс психоанализа, — ответила я ей.

— Нет, прошу вас, продолжайте, — вмешалась Каролина. — Это как в кино или в реалити-шоу.

— Где та Джулиана? — не обращая внимания на Каролину, требовала ответа Кейси.

— На дне глубокого колодца, — сказала я. — И?

— Там темно, а стенки его покрыты слизью. Это колодец, куда сбрасывали какие-то отходы. Я не знаю, смогу ли я выбраться. Он такой узкий.

— Что еще?

— Я не знаю, хочу ли я оттуда выбраться.

— Почему, Джули?

— Потому что в нем нет зеркал.

— Кто прекрасней всех на свете? — спросила Каролина.

— Закрой рот! — в один голос воскликнули мы с Кейси. Я подняла глаза и обратилась к Гейбу:

— Я должна извиниться. Кейси права. Это как будто боишься смотреть на солнце, потому что оно может ослепить. Нам надо посмотреть правде в глаза. — Я перевела взгляд на Кейси. — Если ты сможешь простить меня, за то, что я вела себя как ревнивая кошка, потому что ты справилась со всем лучше меня, потому что я напугана до смерти…

— Не надо извинений, Джулиана, — сказала Кейси. — Я бы ощутила то же самое.

— Мне всегда так трудно признавать свое поражение. Это моя проблема.

— Теперь ты одна из нас, простых смертных. Добро пожаловать.

— Пока я довольно быстро осваиваю уроки выживания в экстремальных условиях, — призналась я. — Через шесть недель я смогу заняться преподаванием курса «Научу грациозно падать!». — Я позвала Каролину, и она прильнула ко мне. Аори вскочила мне на колени. — Я подвела вас. Это самое страшное, что можно ждать от мамы. Теперь вы это пережили, да?

Каролина медленно, как в покадровой киносъемке, кивнула. Аори не отпускала меня от себя.

— Что же, если вы подвели кого-то не по своей вине, то этого не стоит стыдиться.

Я промокнула глаза манжетами рукавов. Гейб протянул мне прихватку.

— О, спасибо, мой дорогой. Это достойная замена. Сначала все рассмеялись неуверенно, но потом нас охватило настоящее веселье.

— Как оно? — спросила я.

— Не очень, — ответил Гейб. — Но мы знаем, что ты не притворялась.

— Нет, я не притворялась, — согласилась я. — Но и готова я к этому не была.

Глава двенадцатая

Дневник Гейба

У Тиан было блестящее платье цвета… ванильного крема. Я знаю, что мое сравнение звучит избито. Но оно действительно выглядело как свежеприготовленный крем, воздушность которого хочется проверить, проведя пальцем по бархатистой поверхности. Словно угадав мои мысли, Конни Глисон, мама Кейси, произнесла:

— Если ты будешь трогать ее руками, то на ткани наверняка останутся пятна, Габриэль. Тебе придется держать руки на расстоянии. А еще ей понадобится шаль или накидка, потому что здесь не райские земли, к которым она привыкла.

Я не смогу передать точно, как она это говорила, ибо нет таких слов, которые смогли бы выразить смесь ирландского произношения и привычного акцента Шебойгана. Когда я отправился в Колумбию по специальной программе, где целый семестр повторял, насколько было бы хорошо вообще не приезжать сюда, люди говорили, что у меня заметный акцент. Я и предполагать о таком не мог. Я думал, что у меня речь, как у диктора телевидения. Во Флориде никто ничего не заметил. Это и понятно, поскольку компания там весьма разношерстная. Когда же, в конце концов, я попал в Коннектикут, история повторилась, и никто не обратил внимания на мою речь, но это оттого, что там вообще никто не замечает ничего, кроме себя и своей собственной персоны.

Но вернемся на кухню миссис Глисон в тот день, накануне вечернего бала.

— Как же я буду танцевать, — спросил я Конни, — если мне нельзя к ней прикасаться?

— Джентльмену не обязательно обхватывать даму, когда они танцуют. Ты должен касаться ее легко, вот так.

Конни подхватила Тиан, и та радостно подняла на нее взгляд. Она выглядела такой же маленькой и хрупкой, как Аори (Тиан подарила моей двухлетней сестре свои серебряные браслеты, которые подошли по размеру). Ее миниатюрность ощущалась даже рядом с Конни, а та была на пять дюймов ниже моей мамы. Казалось, что Тиан можно поднять, как ребенка. Я так и делал, хотя она жутко этому сопротивлялась и отбивалась, как бешеная кошка. Они покружились вместе, и длинные черные волосы Тиан заблестели, отражая свет лампочек на кухне. Я смотрел на это черное золото волос, и мне становилось плохо. То ли оттого, что мне хотелось обладать Тиан так сильно, как никем и никогда раньше, то ли потому, что я понимал: этот танец станет для меня дорогим воспоминанием.

— Ты видишь, Гейб? Никаких прикосновений. — Тиан широко улыбалась, повернув голову в мою сторону и изогнув голые плечи.

Конни сшила для Тиан платье из ткани, купленной моей мамой. Нам не так уж обязательно было присутствовать на этом балу. Но Тиан была школьницей по программе обмена, поэтому должна была участвовать во всех проводимых в школе мероприятиях. Она узнала все это за десять дней до бала. Родителям Тиан было бы сложно раздобыть ей деньги на платье. У Тиан был детский размер, поэтому моя мама решительно вмешалась, а Конни взялась сшить платье. Если честно, то я до сих пор ношу рубашки, которые сшила мне Конни. Однажды она сшила шерстяную спортивную куртку. Только представьте. Для меня это все равно, как если бы кто-то собрал холодильник или что-то в этом роде.

Платье Тиан выглядело словно из журнала «Реорlе». Позже мы получили странную открытку с изображением тысячи серебряных труб и храмов — в ней родители Тиан благодарили мою маму «за благородный подарок и незабываемое американское гостеприимство». Когда Тиан увидела эскиз платья, который нарисовала Конни, она буквально прыгала от радости.

— Но это платье из «Золушки». Мне можно будет забрать его домой? Оно будет моим навсегда?

Мне казалось, что она и думать забыла о предстоящей разлуке. Через две недели Тиан уедет и увезет с собой мир, который мне подарила. Она не переживала: ведь ей достанется платье принцессы.

— Все будут думать, что я богатая девочка из Америки, Гейб, — серьезно сказала она мне.

— Но куда ты его наденешь?

— В ресторан. На вечеринки, которые будут устраивать в честь моих родителей. Дома. Они ведь тоже приглашают гостей. Мы же христиане, — объяснила Тиан, как будто принадлежность к христианам — важный повод для активной светской жизни.

— Она, наверное, забудет, что мы вообще были знакомы, — пожаловался я Люку по телефону.

— Это точно, — «обнадежил» меня Люк. — Я хотел сказать, что шансы вашей встречи в будущем равны нулю. Они христиане, Гейб, а ты стопроцентный еврей, и им неизвестно, что ты понятия не имеешь о еврейских религиозных обрядах. Вообще, какая вероятность того, что вы снова увидитесь?

— Ты очень помог мне, — ответил я ему.

— Ну, конечно, ты хотел бы, чтобы она тебя успокаивала.

Я сам не знал, хотел бы я иметь с Тиан нечто большее, чем просто отношения. Всем своим существом я мечтал обладать ею. Но мне было только пятнадцать. Едва исполнилось. У меня были знакомые ребята, которые узнали, что такое секс, еще до наступления пятнадцатилетия, но они не являлись для меня примером. Мне казалось, что я совершу святотатство, если прикоснусь руками к великолепным округлостям, которые поддерживали платье Тиан цвета ванильного крема. Оно было без бретелей, абсолютно открытое. Украшением служила только лента поверху. У Тиан была идеально чистая кожа. Ее платье. Волосы. Она выглядела, как изысканный десерт, который я мог испортить.

— Ты знаешь, как правильно танцевать вальс? — спросила меня Конни.

— Бог ты мой, Конни, да я не знаю, как правильно ходить. Я давно хотел спросить, откуда у тебя акцент?

— Нет у меня никакого акцента.

— У тебя ирландский акцент, а Кейси говорит…

— Да, я не была в Ирландии тридцать лет, а то и больше, но у меня есть родственники.

Во рту Конни держала портновские булавки. Повсюду в доме стояли солонки на маленьких тарелочках, везде, кроме комнаты Эбби.

— Наверное, я подражала моим тетушкам, сестрам бабушки. Я помню, как мы пересекали океан, когда плыли в Америку…

— Мы эту историю уже слышали, — заметил я. Мы слышали ее более сорока раз.

— Я не знаю этой истории, — вмешалась Тиан.

Я застонал, хотя и не очень громко. Конни шила платье, поэтому мне пришлось выдержать историю «Титаника» еще раз.

— Это был белоснежный лайнер «Титаник», — начала она, вынимая булавки одну за другой изо рта, а я в это время водил в воздухе указательным пальцем, словно дирижируя невидимым оркестром. — Он отправлялся из Англии…

— Я знаю об этом! — воскликнула Тиан, но тут же подпрыгнула на месте с громким возгласом, потому что булавка уколола ее в бок, с той стороны, где платье еще не было застрочено.

— Будь осторожна, малютка, — предупредила ее Конни.

— Но я слышала эту историю. Мы читали о ней в школе. Океанический лайнер затонул на севере Атлантики. Вода была ледяная, меньше нуля…

— По Цельсию, — объяснил я Конни.

— И сотни людей замерзли. В живых никого не осталось. Только одна женщина, но она умерла в прошлом году, — продолжала Тиан.

— Мои прадедушка и прабабушка были на этом корабле, на самой нижней палубе, там, где располагались места для бедных, — нараспев, словно рассказывая стихотворение, произнесла Конни. — Его звали Генри Джидлоу, а ее Констанс Лайт Джидлоу.

— Как красиво, — вымолвила Тиан.

— Да. Они находились там со своими сыновьями Патриком, Майклом, дочерью Бриджит…

— Без Бриджит никуда, — проговорил я, обращаясь к Тиан.

— Помолчи, — укоризненно сказала она.

— И с дочерью Мивой, — продолжила Конни. — Мива подружилась с молодым человеком, у которого тоже была фамилия Джидлоу. Он не был ее родственником, может, очень дальним. Они поженились, когда пересекали океан…

— Но как они могли пожениться?

— Их повенчал священник, который был на «Титанике».

— Он выжил?

— Священник? На корабле было несколько священнослужителей.

— Нет, отец… Ладно, я не запомнил. Конни, но ведь они не поженились по-настоящему?

Даже не знаю, почему мне пришло это в голову. Наверное, что-то в тоне Конни насторожило меня.

— Ну, как раз с точки зрения «по-настоящему» или нет, они были женаты.

— И муж Мивы…

— Он погиб, как и было, суждено любому честному и благородному мужчине в ту ужасную ночь.

— Но она жива? — с мольбой в голосе спросила Тиан. Я заметил, что когда ее что-то увлекало, она начинала несколько небрежно относиться к таким грамматическим мелочам, как правильное употребление времен.

— Да, она выжила. Она и была моей бабушкой, — ответила Конни. — Мива Джидлоу Джидлоу. Она любила говорить, что похожа на Элеонору Рузвельт. Когда та вышла замуж, ей не пришлось менять монограммы на постельном белье, хотя у моей бабушки и постельного белья-то не было, чтобы об этом беспокоиться.

Тиан и я спросили почти одновременно:

— Почему?

— Девичья фамилия Элеоноры была Рузвельт. Это же фамилия великого американского реформатора! Она была больше президентом, чем он. Миссис Рузвельт говорила: «Я — это ноги моего мужа». Чему они вас в школе учат? Она была дальней родственницей Франклина Делано.

— Но все равно не сходится! — внезапно начала возражать Тиан.

— Что?

— Это не тридцать лет назад! Это же получается семьдесят лет назад. Девяносто лет назад.

— Но я не сказала, что была на «Титанике». И я не говорила, что это был последний раз, когда я побывала в Ирландии.

— Значит, вы возвращались туда? — Да.

— На каникулы? — предположила Тиан.

— Нет, чтобы привезти сестер моей бабушки. Они были очень пожилыми женщинами. Я сделала это со своим мужем.

— Его звали Глисоном?

— Да, и, кроме имени, достоинств у него не было. За душой один гребешок для волос. Беспробудный пьяница. Надо было мне взять свою фамилию.

— Но так не принято было в ваше время, — напомнил я.

— Моя девичья фамилия? Мне она больше нравилась. Потому что напоминала о лучших временах, о лучших людях. И она избавила бы меня от воспоминаний о Глисоне. Кто знает, что с ним сейчас. Упокой, Господи, его душу, если он уже умер.

— Конни, он вряд ли умер. Ты слишком молода для мамы Кейси, а тем более для того, чтобы стать бабушкой.

— Ну, мы начинали пораньше вашего.

Разговор становился все интереснее, и у меня не было оснований портить его, но я все равно сказал:

— Вернемся к тонущему кораблю. По рассказу Кейси, ты и осталась единственной, кто выжил, потому что твой отец удерживал тебя над ледяной водой.

Очевидно, все сказанное мной звучало довольно грубо. Но в пятнадцать — это некая мода. Ты просто обязан быть грубым и бестактным, когда тебе пятнадцать. Я еще не встречал хотя бы одного пятнадцатилетнего мальчика, который сам не нарывался бы на неприятности. Я виноват. В конце концов, Конни была единственной из моих знакомых, кто имел отношение к истории «Титаника». Она могла рассчитывать на уважение.

— О, тебе хочется испортить мою историю, Габриэль, — отругала меня Конни.

— Но это сказка! — стал оправдываться я. — Конни, это как легенда. Я думаю, что в жизни все было не так драматично.

— Не надо грубить. Только благодаря таким историям мы знаем себя и свое прошлое. И потом, а что может быть драматичнее? Разве твои бабушка и дедушка не вспоминают концлагерь?

Я все равно не мог успокоиться. Я знал, что злюсь не на Конни. Через три дня я поведу эту девушку, касаясь ее легко и непринужденно, как и положено джентльмену, на бал. Я буду очень стараться не спотыкаться (моя мама провела со мной ускоренный курс танцевального мастерства). А через десять дней она уедет. Ба-бах! «Пока, Гейб». Домой, где будут устраивать вечеринки в ресторанах. Чтобы стать доктором. Чтобы выйти замуж за какого-нибудь паренька, который уедет в Йель из Бангкока, а потом, может, мы встретимся, и она напряженно будет вспоминать меня. Я со злостью выдвинул стул из-за стола и плюхнулся на него. В этот момент на пороге появились они — моя мама и Кейси.

Они стояли бок о бок. Ничего не говоря.

Цвет лица моей мамы был сравним с цветом платья Тиан, которая, как всегда, бросилась к ней с объятиями. Мама обычно обнимала ее в ответ, а потом немного отстраняла от себя и говорила что-то подобающее случаю. Например: «Ну, разве перед нами не американская школьница накануне первого бала?» Но в этот раз она просто молча смотрела на меня.

— Гейб, — начала Кейси.

— Нет, я это сделаю сама, — перебила ее мама.

— Ты самый старший, — напомнила мне Кейси.

Я ощутил, что внутри у меня все переворачивается от плохих предчувствий.

— Кейси, я скажу сама, — произнесла мама. — Ты можешь отвезти Тиан домой?

Тиан выглядела смущенной.

— Беги, одевайся, дорогуша, — велела ей Конни, встревожено глядя на маму.

Тиан схватила свои джинсы, футболку и мокасины, побежала в ванную комнату, а через мгновение вышла оттуда полностью одетой.

Моя мама вымолвила:

— Гейб, нам пора домой. Тиан, Кейси, Конни, нам очень жаль. Вы великолепно проводили время…

— О нас не волнуйся, Джули, дорогая. Я всегда к твоим услугам.

— Я знаю, — с мертвой улыбкой на лице ответила мама.

Мы сели в машину и проехали мимо кафе, где торговали мороженым (раньше там был магазин, принадлежавший моим бабушке и дедушке), потом мимо итальянского ресторана, а потом мимо большого торгового центра, где я когда-то покупал самолетики.

— Мама? — вопросительно сказал я, осознавая, что таким тоном я говорю, только когда у меня неприятности в школе, или когда мне нужны деньги.

— У меня рассеянный склероз, Гейб, — произнесла мама, закладывая прядь волос за ухо, как всегда делала Каролина, когда пыталась сосредоточиться.

— Это еще что за чертовщина? — спросил я.

— Это не смертельно, — начала быстро объяснять мама. — Это заболевание затрагивает мозг и позвоночник. Я еще толком не разобралась. Я даже не знаю, как заболела. Может, это вирус. В результате этой болезни происходит дезориентация. Если твоя иммунная система предрасположена к тому, чтобы заболеть, то вирус ее поражает…

Я чуть не умер со страху.

— Когда ты выздоровеешь? А нам она передастся? Чем ее лечить? Что такое дезориентация? Это как болезнь Альцгеймера?

— Нет, — ответила мама, — совсем не так. Если брать худшее развитие сценария, то так.

— Что это значит?

— Я могу заболеть, как было раньше, — тихо проговорила мама. — Но, возможно, и нет. Может, у меня вообще не проявится никаких симптомов. То, что со мной было, это из-за рассеянного склероза. Все, что меня беспокоило раньше, во время занятий балетом, это тоже из-за болезни. Онемение конечностей, шаткость. Руки меня совсем не слушались. Это заболевание поражает разных людей по-разному. Даже у одного и того же человека могут быть разные симптомы в зависимости от стадии болезни. Тогда, весной, когда у меня были странные ощущения, это тоже объяснялось рассеянным склерозом.

— Но это не будет продолжаться все время? Или ты будешь такая теперь постоянно?!

— Нет, — ответила она, сжимая руки на руле. В свое время она учила меня водить машину.

— Возможно, мне станет значительно хуже, но не сейчас, а позже. Гейб, мне надо принять решение. Важное решение. Это как при диабете. Если ты перестаешь есть шоколад, то потеряешь лишний вес и, может, твое состояние улучшится. Или же ты можешь сразу начать колоть инсулин. У меня тоже есть выбор: попробовать гомеопатию или натуропатию, принимать дополнительно витамины. Валиум от дрожи в руках и нервов. Антидепрессанты…

— Значит, у тебя депрессия.

— Ну, не до такой степени. Но, наверное, в ближайшем будущем можно ждать всего. Я могу начать прямо сейчас, чтобы предотвратить ухудшение состояния. Я могу начать с приема лекарств от рака.

— Рака?

— Некоторые полагают, что такие лекарства способны предотвратить проявления рассеянного склероза. Я думала, что схожу с ума. А ты, Гейб? — Она рассмеялась, но как-то напряженно. — Доктор сказал, что форма болезни может быть довольно безобидной. О, как мне жаль, Гейб. Возможно, я буду чувствовать себя абсолютно нормально, как сейчас. Не так, как пару недель назад. Я смогу работать и танцевать…

— А ты сможешь заботиться об Аори? Пока папа…

— Конечно. И о тебе, и о Каролине…

— У тебя могут начаться провалы в памяти?

— Не знаю. Думаю, что нет. Или они будут кратковременными. Вероятно, мне надо сразу согласиться на уколы.

— Уколы? Ты же их терпеть не можешь.

— Но именно так вводят лекарства от рака. Они замедляют действие разрушительных факторов. Мне надо найти вход…

Ее попытка говорить нормальным языком едва не заставила меня расплакаться.

— Но что ты будешь делать сейчас? Надо убить этот вирус?

— Он не лечится, Гейб. Это не простуда. Он будет со мной, пока я жива.

— Ты, наверное, меня разыгрываешь.

— Нет. Нам нужно сообщить об этом Каролине и малышке. Мы должны быть вместе.

— Ты собираешься заболеть сразу после того, как объявишь об этом? Тебе снова надо лечь в постель?

Я подумал о бале. Мне придется быть сиделкой при матери?

— Мы… когда? Мам, давай остановимся и купим кофе или воды.

— Нет, Гейб. Мне ничего не нужно. Нам надо домой. Мы приготовим какой-нибудь ужин.

— Мам, подожди секундочку. Ты можешь не заболеть вообще, или ты можешь заболеть так, что не поднимешься с постели, но нет никаких предупредительных сигналов?

— Сотни тысяч людей страдают от рассеянного склероза, — сказала мама. — Многие годами живут с этим диагнозом, даже не подозревая о нем. Если ты посмотришь на человека, то вряд ли догадаешься, что у него это заболевание. Однако некоторые полностью теряют зрение, некоторые — способность говорить…

— Но если сотни тысяч людей болеют этим, почему никто ничего не знает?

Мама вздохнула. Это был вздох человека, который потерпел сокрушительное поражение. Я ощутил себя полным идиотом.

— Мама, прости меня.

Я заметил, что ее глаза наполнились слезами.

— Это я должна просить у тебя прощения. Это ужасно. А еще твой отец.

Она вздохнула еще раз и распрямила плечи, как и принято у Джиллисов.

— Послушай, дорогой мой, ты не волнуйся. Мы что-нибудь придумаем. А затем позвоним папе.

Если гнев можно представить себе в виде полосы разгона, то я преодолел бы ее в тот момент быстрее всех. Лео для меня не существовал. Мама старалась держаться изо всех сил и бодро произнесла: «Мы позвоним папе». Хотя прекрасно знала, что за все месяцы его отсутствия мы так и не смогли найти его. Даже по тому адресу в Нью-Йорке, по которому, как он уверял, его всегда можно застать. Никому не удалось получить ответ хотя бы на одно письмо, ни Каролине, ни Кейси, ни мне. Мама знала, что за все время Лео звонил всего три раза: через неделю после отъезда, на Рождество и в день рождения Аори. Это все, что мне было известно. Может, он звонил маме, когда мы уже спали, но она сказала бы об этом. Она волновалась еще до того, как узнала свой диагноз: постоянно поднимала трубку, словно проверяя, работает ли телефон. Такое поведение свойственно подросткам моего возраста, а не взрослой женщине.

Мы проехали по Пайн-стрит, потом по трассе мимо знаменитого рекламного плаката «А-Б Шаблона» и повернули к нашему району. Его называли Серая Гавань, хотя здесь стояло всего одно серое здание, а никакой гавани и в помине не было. Мой отец рассказал мне, что название местности связано с фермером по фамилии Грей, который раньше владел всей землей вокруг.

Обычно мою маму не остановить, но на этот раз она хранила молчание. У самого дома она сказала:

— Сынок, я не хочу, чтобы ты волновался. Когда нам удастся найти папу, он сразу приедет домой. Я здорова и сильна. Я буду следовать всем указаниям врача. Даже если это будет означать прием лекарств. Не сейчас, но… — Она протянула руку и сжала мою ладонь. — Я не собираюсь стать растением, Гейб.

— Все в порядке, мама, — вымолвил я, хотя она знала, что это не так.

Кара находилась у Мариссы. Я позвонил ей и сказал, чтобы она без лишних разговоров оторвала зад от дивана и пришла домой. Мама поехала за Аори, которая была у Стеллы, коллеги мамы. Потом она приготовила вермишель с оливковым маслом и салат из свежих огурцов.

Мы ели в полной тишине.

Затем мама нарушила молчание:

— Аврора, помнишь, как маме было плохо?

— Мама не мыла голову?

— Да.

— От мамы плохо пахло, — добавила Аори.

— Это потому, что я была больна. Но тетя Кейси отвела меня к доктору, и он собирается сделать все, чтобы маме стало лучше, Аврора.

— Мама молодец. — Я едва не разрыдался, потому что такими словами мы обычно поощряли Аори, когда она делала что-то заслуживающее похвалы. — Мама умеет кушать, как большая девочка. Мама хорошая.

— Но когда я снова заболею, тетя Кейси и бабушка с дедушкой помогут нам. Папа скоро приедет.

Честно говоря, Аори почти забыла Лео уже после трех месяцев его отсутствия. Но она широко улыбнулась, бросившись через стол обнимать маму.

— Мама молодец.

— Гей, — обратилась ко мне Аори. Она не выговаривала «Гейб», продолжая называть меня «Гей», к великому удовольствию Люка. — Папа будет дома.

— Да, малышка-коротышка. Папа приедет, и все наладится.

— Гейб, я прошу тебя, уложи ее спать.

У меня не было выполнено задание по английскому, но глухое отчаяние в голосе мамы испугало меня. Я решил наплевать на английский. Миссис Кимбол, которая была моим «консультантом», все равно не ждала от меня блестящих результатов.

В спальне я снял с Аори кофту и застегнул на ней пижаму-комбинезон с вырезанным отверстием для пальца на ноге. Нам приходилось разрезать на всех пижамах шов по линии стопы, иначе с сестрой начиналась истерика. Я заставил ее почистить зубы пастой с принцессой Жасмин.

Мы прочитали одну из страшилок на ночь о пятидесяти двух поросятах и лисятах и о змеях, которые управляют движением на большой дороге и разговаривают смешными голосами, коверкая слова. Чтение одной такой сказки могло стоить двух часов тяжелого физического труда. Аори захотела, чтобы я разрешил ей попрыгать на кровати. Мы с Карой делали это так: поддерживали Аори, когда она прыгала со словами: «Прыг-подпрыг-прыг-подпрыг-бум!» — и укладывали ее под одеяло. Если ее не остановить, то она может прыгать так сутки напролет. Я уложил ее с пятой попытки. Ощутив, что у меня в горле словно застрял большой комок, я поцеловал сестру, выскочил из комнаты и намеренно громко протопал вниз. Я не хотел застать маму врасплох.

Мама и Каролина сидели за кухонным столом. Я знал, что она только что рассказала сестре о том, что у нее обнаружили рассеянный склероз и что он поражает разных людей по-разному. Каролина выглядела откровенно скучающей. В конце концов, она спросила:

— Можно я позвоню Джастин? Мама устало кивнула.

— Только по мобильному, потому что мне нужен домашний телефон.

Я принес трубку и нашел номер сотового телефона, который нам оставил отец.

— Мне уйти? — спросил я ее.

— Нет, — ответила она. — Присядь. Она набрала номер. Прислушалась.

Затем протянула трубку мне. Я набрал номер снова.

— Вы набрали номер, который больше не обслуживается, — сообщил металлический голос.

— Может, он не оплатил счет? — предположил я.

— Но я его оплачивала, Гейб, — ответила мне мама.

— Возможно, он в зоне недоступности. В каньонах.

— Нет, и ты сам об этом знаешь, — проговорила она. Я сел рядом.

Мне так не хотелось слушать это.

— Он просто не желает, чтобы мы могли дозвониться, — сказала мама. — Хорошо. Может, Кейси права — он никогда и не хотел, чтобы мы поддерживали связь. Если это так, я переживу, но мне надо подождать, Гейб. Я должна повременить, иначе я не знаю того Лео Штейнера, с которым провела всю сознательную жизнь. Он ни при каких обстоятельствах не подводил меня, и он знает, что я верю в него. Пусть сейчас его захлестнула волна, и он поступает как эгоист, слабый, бездушный… Он хороший человек, он хороший человек. Твой отец… хороший человек.

Слезы катились по ее щекам. Но она не плакала в голос. Она сидела неподвижно, положив раскрытые ладони на колени и медленно дыша.

Я встал:

— Ничего, если я пойду к Люку?

— Но уже темно, Гейб, — проговорила она. — Я не хочу, чтобы ты ехал на велосипеде.

— Я пройдусь пешком. Мама вздохнула.

— Гейб, возьми машину, — сказала она. — Я знаю, что ты это делаешь. Здесь всего несколько кварталов.

Меня пронзило, словно током. Я понятия не имел, откуда ей это было известно. Я посмотрел на нее, чтобы увидеть, дрожат ли у нее руки, но все было в порядке. Мама уставилась на стену, как будто всматривалась в зеркало.

Эдвард Хоппер — мой любимый художник. Нет, не так. Он единственный художник, на чьи картины я смотрю. Мне они нравятся, потому что кажутся похожими на фотографии, только еще реалистичнее. Складывалось впечатление, что Хоппер способен изобразить то, что человек переживает, что трогает его душу. Взгляд изнутри. Даже когда он рисует дома, тебе кажется, что ты знаешь, о чем задумались окна.

Когда я посмотрел на маму, ее лицо было мертвенно-бледным и освещалось ярким светом лампы. Она положила руки на стол, волосы у нее с одной стороны были заложены за ухо. Мама была бы идеальной моделью для картин Хоппера. Она выглядела так, словно находилась не в своем доме, а сидела в каком-то далеком кафе, где могла позволить себе только одну чашечку кофе в ожидании автобуса, который придет не скоро. Она была бы идеальной моделью для картин Хоппера, но только вряд ли кому-нибудь хотелось воплощения такого сюжета в жизнь.

Глава тринадцатая

Псалом 55

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«Шебойган Ньюс-Кларион»

«Дорогая Джей,

Как меня все достало! Больше не могу. Мне надоело, что все только и твердят: «Шерри, ты такая сильная». Мой отец пережил недавно сердечный приступ, но, слава Богу, с ним все будет в порядке. Однако ему потребуется человек, который в течение нескольких месяцев возил бы его на восстановительные процедуры. Мама не может этого делать, потому что, несмотря на неплохое здоровье, у нее серьезные проблемы со зрением, и она собирается лечь на операцию. И я, и мой муж сейчас по горло заняты, так как должны помочь сыну определиться с колледжем, а у меня довольно строгое начальство и изнуряющая работа. Мои брат и сестра живут «за границей». В Индиане. Это меньше часа езды от нас. Вы думаете, они предложили свою помощь? Брат только и делает, что ноет по поводу своего развода, а сестра жалуется на артрит, который, заверяю вас, не доставляет ей особых хлопот. Почему люди с удовольствием пользуются тобой, только потому, что тебе удалось сохранить силы и нормальную семью? Если бы не мой муж, я, наверное, уже прикладывалась бы к бутылке!

Несущая непосильный груз из Олеандра».

«Дорогая Несущая непосильный груз,

Выдохните! Представьте себе совсем другую картину! Вы больше никакая не сильная женщина. Вы слабая. Вы в депрессии. У вас артрит, и ваш брак трещит по швам. У ваших родителей нет никаких проблем со здоровьем, потому что самих родителей уже нет. Ваш сын не ищет колледж. Ему необходимы восстановительные процедуры и курс реабилитации, так как он задавил пешехода, ведя в пьяном состоянии машину. Он пьет, потому что пьете вы.

Стало легче? Люди рассчитывают на вас по одной простой причине, и вы ее уже сформулировали: у вас есть силы и нормальная семья. Это редкость. Конечно, вам приходится нелегко, кто спорит? Расширьте круг своих друзей.

Помните, что вам есть, за что благодарить судьбу.

Джей».

* * *

Сообщить детям о своем диагнозе, наверное, было для меня самым серьезным испытанием.

Но то, что мне самой пришлось пережить перед входом в кабинет врача, — это отдельная тема.

Вот как это было.

Кейси и я сидели друг напротив друга в приемной. Мы крутились на стуле, просмотрели содержимое всех шкафчиков, потом я встала и прошла в ванную комнату. Кейси поднялась и посмотрела записи в моей медицинской карте.

— Я тебе так завидую, — сказала она. — На сколько ты похудела?

Никто не заговаривал на тему, которая интересовала нас больше всего, так словно в кабинете присутствовал еще один человек. Время тянулось. Расшифровка теста способна занять несколько дней, но после того как врач сам вызвал тебя в кабинет, это не может отнять… сорок семь минут ожидания.

— Какого черта мы здесь так долго сидим? Он что, пошел поиграть в гольф? — раздраженно произнесла Кейси, взглянув на часы, по моим подсчетам, в пятнадцатый раз. Как будто услышав ее слова, на пороге появился доктор Биллингтон. Он снял очки, присел за стол и положил между нами снимки моей шеи и головы.

— Итак, миссис Джиллис, думаю, что я вам не сообщу ничего нового. Через эти двери редко входит пациент, который предварительно не побывал в Сети, чтобы разузнать все о своем состоянии, симптомах болезни и методах лечения. На встречу со мной человек обычно является с метровым списком вопросов, на которые я готов ответить. Но самый важный вопрос, который обычно задают первым, касается того, как будет протекать болезнь, и именно на него я пока не готов дать исчерпывающий ответ…

— Подождите, — прервала его Кейси, — мы не то, чтобы не интересуемся Интернетом, но не знаем, о каком заболевании идет речь. У Джулии опухоль, предынфарктное состояние…

— Извините меня. Я почему-то предположил, что вы знаете о своем диагнозе, так как подозрение на рассеянный склероз напрашивалось само собой. Снимки это подтверждают.

— У меня рассеянный склероз? — спросила я. — У меня рассеянный склероз? Я буду калекой? В инвалидной коляске? У меня двухлетняя дочь. Разве эта болезнь поражает и молодых людей? То есть я хотела сказать, что думала, будто это заболевание касается только людей пожилого возраста. Подождите, но мой доктор, терапевт… Там речь шла об атаках…

— Об атаксии, вызванной действием вируса или инфекцией во внутреннем ухе. Состояние редкое, и оно может спровоцировать проблемы с координацией, даже слуховые галлюцинации, но вы, миссис Джиллис, уже перешагнули возрастной рубеж, когда вас можно было бы исключить из группы риска.

— Депрессия, синдром хронической усталости. Это ведь тоже возможно? Визуально, то есть виртуально это не определить. Отравление. Ртутное. Что-то такое тоже я слышала от врача.

— Миссис Джиллис, перечисленные заболевания могли принести вам больший вред! Было время, когда рассеянный склероз диагностировался в единичных случаях, но теперь существуют способы доказать правильность этого диагноза со стопроцентной уверенностью. Я могу констатировать как факт, что вы больны уже не один год. Подождите! У вас отмечается период восстановления. Наш мозг обладает удивительной способностью мобилизовать ресурсы организма, когда один из участков системы поражен. Это похоже на работу полиции, которая после аварии направляет поток машин по другой полосе движения. Между двадцатью и сорока годами наблюдается начало заболевания. Но это не инфекция! Ваше состояние характеризуется постепенным разрушением миелинизированного нервного волокна, когда…

— Я знаю, что такое рассеянный склероз! — сказала я сердито. — И именно поэтому мне необходимо услышать мнение еще одного специалиста. Я ведь сейчас чувствую себя хорошо. Великолепно, можно даже сказать. На прошлой неделе я посетила танцевальные занятия, хотя и ощущала некую напряженность в мышцах. Но если бы у меня было то, что две недели назад, я шаталась бы, как пьяная.

— Нет, это вовсе не обязательно. Давайте надеяться, что ремиссия продлится долгое время. Люди иногда после первого серьезного проявления болезни остаются в норме. Многие годы. Это происходит не так часто, но я был свидетелем таких случаев. То, что вы сказали, не может не радовать. У вас нет больше проблем с координацией. Значит, это дает нам основания предполагать, что у вас не самая страшная форма рассеянного склероза.

— Если он у меня вообще есть!

— Это может быть случай, который у нас принято рассматривать, как заболевание с низкой частотой повторений, — продолжал доктор. — Возможно, пройдет не один месяц, прежде чем вы ощутите ухудшение состояния. И даже притом, что это возможно, вы можете столкнуться с приступообразными болями не такой силы, как раньше. Не буду скрывать, вероятно и другое развитие событий, когда симптоматика обострится. Мы не можем говорить наверняка. Как вы сами оцениваете свое состояние?

Я подумала о чувстве онемения в конечностях.

— Немного затекают ноги и руки, — сказала я. — Наружная часть бедра. У меня есть небольшие проблемы с координацией. А еще мне довольно сложно сформулировать мысль. Это звучит глупо, но иногда мне трудно скомпоновать слова. Получается, что у меня проблема управления и телом, и мозгом.

— Как долго вы наблюдаете когнитивную дезориентацию? — Доктор Биллингтон выглядел заинтересованным, но не удивленным.

— Проблема контроля? — Я вспомнила то ощущение ужаса, которое настигло меня тогда в балетном классе.

— Сколько? Неделя, месяц? Кейси ответила за меня:

— Два года. По крайней мере, я уже тогда стала замечать. И она готова это подтвердить.

— Понятно. Я говорил о проблемах с памятью.

— У меня нет проблем ни с памятью, ни с мышлением, — закричала я, начиная плакать и злясь на себя, за то, что не сумела сдержать эмоций. — У меня есть небольшая проблема с запоминанием информации, но я думаю, что такое происходит со многими женщинами накануне менопаузы. У меня и раньше наблюдались трудности восприятия. Еще в школе. Она передалась…

— Все сходится. То, что вы описали, подтверждает наличие заболевания.

— Нет! Со мной все в порядке!

— Что ж, не буду спорить. Притом, что у вас не отмечалось никаких тяжелых симптомов, все указывает именно на это. — Доктор Биллингтон вздохнул. — Но нам придется наблюдать за малейшими переменами, чтобы не пропустить важных или переломных моментов. Тем более, что у вас совсем недавно был довольно сложный период. Что могло спровоцировать обострение? Смерть родственника? Шок? Я спрашиваю вас не из любопытства, а потому что стресс мог повлиять на ваше состояние.

— Да, — сказала Кейси.

— Но я все-таки думаю, что мне понадобятся консультация еще одного терапевта и еще несколько анализов. Я не ставлю под сомнение ваш авторитет, но… — начала я.

— Я только приветствую это, миссис Джиллис. Однако такие снимки трудно оспорить, — произнес доктор Биллингтон. — Это снимки позвоночника пациента, у которого смело можно диагностировать рассеянный склероз.

Кейси позже начала объяснять то, что говорил еще доктор Биллингтон. Она тщательно все законспектировала. Он сказал, что делает мне назначения, которые рекомендовал бы «своей собственной жене». Он предложил провести консультацию относительно необходимости курса уколов. Эти уколы давали надежду если не на выздоровление, то на стабильное состояние. Единственное лекарство, которое я узнала, — интерферон. Я слышала, что его используют при лечении рака. Уколы давали облегчение, но имели и побочные эффекты, хотя и незначительные, но «требующие внимания». Кейси спросила о том, насколько эффективным ему представляется применение антидепрессантов, а затем засыпала его вопросами о том, работают ли в округе группы поддержки и окажут ли они ощутимую пользу. Она рассказала доктору о том, что слышала о мышечных релаксантах, которые не только способствуют снятию мышечного напряжения, но и нормализуют сон. Кейси успела даже спросить у него о занятиях йогой и танцами, о влиянии на мой организм жаркого и влажного лета и о том, не вредно ли мне работать с компьютером.

Я не задала ни одного вопроса.

Мой мозг кричал, но ни одного звука не сорвалось с моих уст.

Доктор Биллингтон вручил мне кипу разноцветных листков с ответами на особенно часто задаваемые вопросы и с номерами телефонов врачей, но я просто уронила все бумаги: не потому, что у меня начался мышечный спазм, а потому, что я не могла принять эту новость как нечто само собой разумеющееся.

Доктор отнесся к моему настроению с пониманием:

— Мне тоже нелегко вручать вам эти буклеты. Пройдет немало времени, прежде чем вы поймете, что ваше тело вас не предало, — просто иногда очень сложно сохранить здоровье.

— Но я здорова! — закричала я.

— Миссис Джиллис! — мягко пожурил меня доктор Биллингтон.

— Как может протекать самый кошмарный сценарий? — спросила я.

— Давайте не будем пока седлать хромую лошадь, — сказал он.

— Нет, ответьте. Я имею право знать.

— Самая страшная форма рассеянного склероза протекает в виде быстро прогрессирующей потери ориентации, что может привести к смерти. Обычно такая форма наблюдается у мужчин, хотя женщины подвержены этой болезни в два раза больше, наверное, из-за гормональных колебаний. Что ж, можно сказать, что женщину спасает ее способность к деторождению.

— Да, — согласилась я.

— Исследования этого заболевания в группах мужчин и женщин проводятся с недавних пор, и мы не знаем точной причины, почему женщины чаще болеют рассеянным склерозом. Но у них болезнь протекает не так жестко. Лучшим вариантом будет ваше теперешнее состояние, с незначительным ухудшением, которое проявится не так скоро, как могло бы.

— Я буду прикована к инвалидному креслу?

— Нет, не обязательно.

— Я умру молодой? Я имею в виду — относительно молодой? Я уже поняла, что моя молодость позади.

— Нет. Не стоит этого ждать. Мы не знаем точно, миссис Джиллис. Ничего неизвестно, пока болезнь не заявит о себе снова, иначе все, что я скажу сейчас, может оказаться ложью. Здесь трудно что-то утверждать. Многие из тех, у кого выявлен рассеянный склероз, живут вполне нормальной жизнью. У некоторых проблемы с координацией, и они ходят с тростью. Очень редко отмечаются случаи, когда человек нуждается в помощи при отправлении физиологических потребностей. — Отправлении физиологических потребностей? Вы хотите сказать, что мне понадобятся памперсы? У меня будут проблемы с мочевым пузырем? Я лучше умру. Я лучше умру.

— Нет, это не лучший вариант, — серьезным голосом произнесла Кейси.

— Кейси, ты же знаешь мою природную деликатность. Я сама брезглива по натуре…

— Я все это прекрасно знаю. Но умереть хуже. Не надо думать о самом плохом. Подумай о детях. Обо мне. О Лео.

— Я только что узнала, что у меня болезнь, которая может уничтожить меня.

— Джулиана, ты меня не слушаешь? Врач сказал, что такой исход вовсе не обязателен. Вполне вероятно, что у тебя все будет в порядке. А может, у тебя произойдет ухудшение, но незначительное. Никто не отнял у тебя надежды на то, что ты будешь танцевать, работать, гулять…

— Я хочу спросить еще об одном, — с отчаянием в голосе обратилась я к доктору. — У меня есть читатели, которые пишут мне о нетрадиционных методах лечения рассеянного склероза, о фитопрепаратах, даже о жалах пчел. Я намерена попробовать диету, упражнения и только потом перейти на лекарства…

— Да, конечно, миссис Джиллис, — ответил доктор Биллингтон, сняв очки и потерев глаза, отчего он немедленно стал выглядеть как подросток, как Гейб. — Многие мои коллеги склонны верить, что вы ощутите какие-то улучшения, но болезнь все-таки будет развиваться в вашем организме. Если говорить откровенно, то доктора считают, что более тяжелые формы рассеянного склероза (когда состояние пациента ухудшается стремительно) являются следствием того, что человек долгое время откладывал неизбежный прием лекарственных препаратов. Некоторые сразу приступают к их использованию, но мы не можем ничего гарантировать, так как сложно контролировать динамику изменений нервной системы. Учитывая, что вам сорок пять — почти, — я питаю надежду на то, что ваше состояние не ухудшится. Может, только вы и будете знать о том, что больны. Однако я полагаю, что наш успех все же зависит от того, будем ли мы прибегать к медикаментозной терапии. Только это и позволит контролировать процесс. Пока у нас нет оснований подозревать, что вам понадобится механическая поддержка. Как бы чудовищно это ни прозвучало, но придет время, когда вы поймете, что можете причислить себя к людям, которым повезло.

Мое сознание было пусто и открыто. В нем эхом звучало только одно: «Повезло! Повезло! Повезло!» и «Лео! Лео! Лео! Лео!» Я попыталась улыбнуться. Я попыталась быть вежливой. Кейси помогла мне подняться на ноги.

Глава четырнадцатая

Рут

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«Шебойган Ньюс-Кларион»

«Дорогая Джей,

Я знаю, что доктор Кеворкян отбывает наказание в тюрьме, однако по-прежнему есть люди, которые нуждаются в его услугах. У меня диагностирован астенический бульварный паралич. Пока я чувствую себя великолепно, но я знаю и то, что скоро ослабею до такой степени, что не смогу обходиться без помощи своих сыновей. Если меня поместят в дом престарелых, то это потребует огромных денег. Я бы хотела умереть, пока еще нахожусь в расцвете сил. У моих сыновей свои семьи и прекрасные дети. Они живут на Северо-Западе и даже не знают, что я больна. Я их очень люблю, потому что воспитала достойными молодыми людьми. Я последнее, что им сейчас нужно. Поймите меня правильно. Я не страдаю мазохизмом — просто не хочу быть обузой для детей. Мне не хочется потратить все свои сбережения на то, чтобы меня содержали в клинике. Должен же быть какой-то цивилизованный способ для таких людей, как я, достойно и безболезненно завершить свой путь, если ужу меня обнаружена неизлечимая болезнь?

Человек в растерянности из Ланкастера».

«Дорогой Человек в растерянности,

Я очень сочувствую вашей проблеме. Я понимаю ваш страх, однако не ждите от меня сочувствия вашим суицидальным настроениям. Люди в хосписах имеют возможность достойно завершить свой путь, но только когда для этого приходит время.

Если вы способны читать, смеяться, получать удовольствие от хорошей еды, гулять, тогда ваше время еще не наступило. Как вы могли не рассказать своим детям о том, что больны? Попробуйте проанализировать свои поступки, и вы не найдете в них логики. Это самые дорогие вам люди, а вы не стали делиться с ними сокровенным. То, что вы не просите помощи, может глубоко ранить потом. А внуки? Неужели вы думаете, что они променяют вас на ноутбук или на какую-нибудь дорогую игрушку? Леди, сойдите с креста. Вам не место среди мучеников. Сыновья разделят с вами ваши тяготы: они или помогут вам сами, или найдут людей, которые будут поддерживать вас. Семья — это опора. Именно это имел в виду Роберт Фрост, когда писал о доме. Когда вам придется покинуть нас, вам дадут знать. Все остальное лишь преждевременная спешка.

Джей».

«Дорогая Джей,

Я влюблена в мужчину, который на десять лет моложе меня. Мы с ним пришли к обоюдному решению либо усыновить ребенка, либо воспользоваться услугами суррогатной матери, но на днях он заявил, что его тревожит еще один вопрос. Он беспокоится о том, что пройдет время, и люди будут замечать нашу разницу в возрасте, ведь я постарею. Он сказал, что волнуется оттого, что это может расстроить меня, и предложил сделать пластическую операцию, пока мне еще нет пятидесяти. Я могу себе это позволить, однако не уверена, хочу ли этого. Я симпатичная, в хорошей физической форме. Этот вопрос почему-то беспокоит его больше, чем меня. Я вдова, а он никогда до этого не был женат.

Сбитая с толку из Бивер Дем».

«Дорогая Сбитая с толку,

У меня для вас припасен довольно короткий ответ: убегаем и не оглядываемся. Когда ваш «молодец» говорит, что волнуется о том, что скажут другие, на самом деле это следует понимать, как что скажу Я? Не сомневаюсь, что сейчас он хорош, как Мэл Гибсон, но потом, по прошествии пяти лет, согласится ли он пойти на небольшую липосакцию? Для того чтобы сохранить молодость кожи, существует огромное количество нехирургических методов. Если вырешитесь на пластику, пожалуйста, но это должно быть ваше решение, а не его. Бросьте этого кудахтающего паренька, да махните в Италию, где зрелая красота ценится по достоинству. Желаю вам удачи,

Джей».

* * *

Я до сих пор не могла привыкнуть к новой резкой Джей, обладающей, тем не менее, знакомым мне благоразумием, которая явилась результатом совместных усилий Гейба и Кейси. Спустя несколько недель я услышала звонок.

Тот, которого я так страшилась.

Мой редактор Стив Каркарт очень хотел поговорить. Я была уверена, что он намерен меня уволить.

Я как могла избегала созваниваться с ним, потому что дела шли слишком уж блестяще, если учесть сложившиеся обстоятельства. Несколько раз я ощутила обжигающую боль в бедре, щелчки в коленях, появились нарывы, но незначительные, во всем же остальном я чувствовала себя прекрасно. Самое главное, что Кара и я вдруг обрели друг друга, и наш мир напоминал мне хрустальный шар. Мы вместе ходили на занятия балетом, а затем непременно заходили в кафе. В магазинах мы примеряли туфли и подбирали к ним кошельки и сумочки, которые не могли себе позволить. Она призналась мне, что в отличие от Джастин, еще не познала радостей земной любви. Я призналась ей в ответ, что очень рада этому, пообещав подарить ей пятьсот долларов, если она отложит это «событие» до окончания школы.

— Пятьсот долларов, — пробормотала она. — Очень неплохо.

— Это стоимость билета в Париж и обратно в непраздничный сезон, — уточнила я.

— Отложить что, мама? Все? Или кое-что? — спросила она меня.

Я вспомнила о своем желании увидеть своего, возможно, навсегда потерянного мужа.

— Пожалуй, кое-что, — ответила я. — Кара, французский поцелуй не возбраняется. Но не более, иначе это может привести к болезни или к беременности.

— Я подумаю, — серьезно проговорила она. — Но разве я не стану предметом насмешек, если на выпускном вечере окажется, что я все еще девственница?

«Ну и дела», — подумала я.

— Это случается не так уж редко, малышка, — сказала я. Гейб бродил как потерянный — так сильно ранила его сердце

Тиан. Он не скрывал того, насколько ему легче жить без обязанностей взрослого. Я проводила за компьютером много времени, прячась за ним, как за яркой ширмой, и наблюдая, как Гейб глядит на Тиан, которая увлеченно смотрит телевизор. Ее веселило и забавляло все, от странных реалити-шоу до повторов скучных сериалов. Он изредка касался ее густых черных волос, словно они были некой священной реликвией. Она небрежно похлопывала его по руке, слишком захваченная очередной серией фильма, чтобы ответить ему с такой же нежностью. Тиан переместила Гейба в школьной иерархии на самый верх, так как была очень красивой. Гейб отрывал от нее взгляд только для того, чтобы посмотреть на нее снова уже через секунду. Но все же, в его жизни были и другие развлечения. Когда папа Штейнер приехал из Флориды (к счастью, он попал к нам в то время, когда я все еще хорошо себя чувствовала, и я не смогла доверить ему свой секрет), он пригласил Люка и Гейба выбраться на гольф (посреди зимы) и угостил их бренди. Люк околачивался в нашем доме каждый день. Не желая становиться объектом жалости из-за Лео, я часто встречалась с матерью Люка, Пэг. Когда она пробормотала что-то о долгом отсутствии Лео, я сказала ей, что он пробуется на роль ведущего программы о путешествиях.

Молчание Лео уже никто не воспринимал как странность. Только ночью я вспоминала о том, что он так и не позвонил. Ложась в нашу постель, я особенно остро ощущала свое одиночество, но улучшение состояния моего здоровья было для меня таким неожиданным и щедрым даром, что я не смела, жаловаться даже самой себе. Лео мог бы приехать, но он не приехал. Я бы его увидела и снова полюбила. Или нет. Моей целью стало избавиться даже от мыслей о Лео и о его возможном участии в моем выздоровлении. Мне пришлось сделать то, что мужчины делают сплошь и рядом, — свернуть свою обиду до размеров носового платка и спрятать ее в карман. Если я сумею это сделать, то смогу справиться и с болезнью, и с детьми, и с собой. Рассеянный склероз плюс я, плюс необходимость экономить, плюс постоянный подсчет, минус Лео — в сумме давало, новою Джулиану. Я знала, что должна сосредоточиться на своей работе, детях, финансах и на себе.

В середине недели Стив оставил второе сообщение.

На этот раз я не могла не позвонить ему.

— Джиллис! — добродушно воскликнул он и немедленно начал охоту. — Мне надо встретиться с тобой. В три нормально?

У меня на час дня была запланирована речь в женском клубе. По крайней мере, это означало, что я буду в другой одежде. Я уже который день не снимала шорты Лео и толстовку, которую хранила еще со времен колледжа. Когда я держала трубку, то заметила, что моя левая рука дергается, словно рыба на удочке. Я знала, что стресс может вызвать приступ (все, что касалось рассеянного склероза, должно было предваряться оговоркой «может быть»). Я старательно выговаривала слова, как будто расставляла магниты на дверце холодильника. Мне нужно было сказать «хорошо», а не «горячо». Я произнесла:

— Хорошо, Стив. Ты собираешься заменить мою рубрику комиксами?

— Конечно, — ответил мой босс. — Не буду обманывать. Так, шутки в сторону. Нам надо встретиться и поговорить. Если не сегодня, то…

— Сегодня вполне подходящий день, — сказала я ему.

Положив трубку, я подумала: что может принести предстоящая встреча? Так или иначе, но перспективы мне виделись весьма грустные. Я стала перебирать разные варианты, но они смешивались у меня в голове, и я отчаянно пыталась сосредоточиться, как будто отбирала ингредиенты для супа. Хорошо, хорошо. Они решили прибегнуть к услугам независимого журналиста, которого пригласили в штат. У них появилась новая кандидатура на мое место. Они вздумали изменить рубрику и превратить ее в «Он и Она», когда на один вопрос отвечают мужчина и женщина. Однако я все еще могла рассчитывать на свои скромные двадцать две тысячи годового дохода, если сумею удержаться на плаву и заниматься выступлениями в клубах, составлением рецензий и участием в выставках цветов.

— Но я не могу рассчитывать на то, что смогу все время ходить по выставкам орхидей, — сказала я, не осознавая, что еще не закончила разговаривать по телефону с редактором.

— Что? — проблеял Стив на другом конце провода.

— Это ребенок зашел в комнату.

Было девять утра. Бог ты мой, наверное, Стив решит, что я сошла с ума. Даже Аори была в детском саду.

— Извини. Я приду сразу после того, как выступлю с речью в клубе…

— Годится.

Мы попрощались.

Я медленно опустилась на холодную плитку пола в ванной комнате и начала восстанавливаться, как меня учил доктор.

Психотерапевт, к которой меня отвела Кейси (я побывала у нее всего дважды), научила меня принимать ситуацию «как она есть» (в моей жизни таких ситуаций до сих пор не было, поэтому для меня это был «свежий старт»). На первой же встрече Джанет сказала: «Главное — не думать, что ситуация не изменится к худшему». Это прозвучало, как начало романа. Ладно, я успокоила себя тем, что мне не придется слушать ерунду о счастливых открытиях, которые дают нам любые жизненные перемены, и о том, что вселенная закрывает перед нами двери, но оставляет открытым окно. Джанет заявила, что я обязана принять свою судьбу такой, как она складывается. Еще она сказала, что на следующем этапе я должна постараться вернуться к своему привычному режиму. «Философия отрицания иногда очень полезна, Джулиана. Люди с рассеянным склерозом, как и с любым другим диагнозом, не могут жить в состоянии постоянного стресса или с ощущением кризиса», — говорила мне Джанет, крупная женщина в возрасте после тридцати. Она приходила на работу в шарфах, надетых поверх пальто, но, возвращаясь домой, очевидно, забывала о них, поэтому ее кабинет стал напоминать восточный шатер с разноцветным убранством. Кроме того, в кабинете можно было увидеть бронзовый тюльпан, плоскую гранитную статуэтку, изображавшую мужчину и женщину, смотрящих друг другу в глаза, и стеклянный овал в виде яйца, поверхность которого казалась надтреснутой. Эти вещи притягивали. Я видела нечто подобное и в кабинете у Кейси. Даже взрослым необходимы игрушки, чтобы смягчить горечь предстоящих открытий и решиться на мучительный выбор. Я чувствовала иногда необыкновенное облегчение, зная, что на соседней кушетке не увижу ни Гейба, ни Каролины, которые не могли бы понять ни моего состояния, ни моего настроения.

Для человека, который, фигурально выражаясь, не знает, где он может оказаться через мгновение — на тропическом острове или в федеральной тюрьме, — философия отрицания была спасением. Альтернативой ей могла стать жалость к себе, которая привела бы к неминуемой психологической гибели. Эмоциональный паралич, осознание, что ты жертва, — что может быть хуже этого? Семья пострадает не меньше тебя самого. Я не могла позволить себе погрузиться в пучину жалости и слез, особенно сейчас, когда переживала «ремиссию». (Позже мне предстояло узнать, что под ремиссией понимается не только нормальное самочувствие, когда с тобой не происходит ничего ужасающего.) В тот момент, накануне Рождества, я ощущала себя энергичной и благодарной миру за то, что мне даровано здоровье. Для меня весь свет был, как будто очерчен ярким маркером.

Я с удовольствием занялась тем, что всегда доставляло мне наслаждение, но на что у меня вечно не хватало времени, — музыкой и книгами. Я чувствовала себя, как выразился бы Лео, словно рыба в воде. Я складывала полотенца и аккуратно распределяла их по шкафам. Я разобралась со всеми носочками Аори, готовила на кухне, «расправляясь» с картофелем, петрушкой и луком, как эксперт, потому что мне доставляло физическое удовольствие наблюдать за своими руками, порхающими в воздухе, как бабочки. Я открываю пачку дрожжей. Запах дома. Опускаю палочку дрожжей в печку для хлеба, которой уже двадцать лет, но она мне все равно дорога, и наблюдаю, как хлеб начинает подрумяниваться. Раньше эти обычные дела не вызывали у меня такого восторга, потому что не с чем было сравнивать. Я вспоминала, как в детстве выздоравливала после кори. Обновление, ощущение того, что ты новая, другая… я всегда ценила каждую минуту жизни, но не воспринимала ее как чудо. Теперь ко мне это пришло. Не обращай внимания на то, что может случиться.

Рождество минуло, надолго оставив после себя ощущение праздника. Мы поужинали с Конни и Кейси. Потом был памятный момент раздачи подарков детям. Для Аори мы купили игрушечный «Харлей», для Гейба — стереосистему, а для Кары — подержанный, но отличный ноутбук. Конни связала нам всем по свитеру, даже для Лео.

Теперь я осознаю, что тот период был словно пробуждением ото сна. Теперь я знаю, что все совсем не так. Прелесть моих драгоценных дней может быть грубо нарушена вмешательством чьей-то грубой руки. Сначала уйдут силы, затем надежда. Но как только наступит облегчение, надежда вернется. Тогда я этого не понимала. Я видела, что мне лучше, и этого было достаточно. Даже если бы я знала, что впереди меня ждет ухудшение, то вела бы себя точно так же, хотя бы для того, чтобы досадить Лео и своей болезни. Джанет была права. Кейси велела слушаться ее, и она была права.

Джанет убивала меня только одним — упрямым желанием называть вещи своими именами. Я, конечно, любила правду, но, как сказал поэт, по чайной ложке в день.

— Вам не поставили окончательного диагноза. Во всяком случае, он не прозвучал как приговор. Может, вас ждет нормальная жизнь, а может, у вас впереди десять плохих дней, которые не повторятся в ближайшие десять лет.

— Я беспокоюсь только о том, чтобы функционировать нормально каждый день. Теперь я заинтересована в этом, как никогда прежде, — сказала я, играя стеклянным овалом и перекатывая его в руках.

— Теперь, как никогда прежде? Наступят ли лучшие времена? — спросила Джанет, наклоняясь вперед.

— Ну, когда мой брак… Когда мой муж… До того, как он уехал…

— Вы накануне развода?

Накануне развода, накануне развода. Эти тяжелые слова словно затянули паутиной всю комнату, наполнив ее гулким эхом. В них прозвучало что-то грозное, страшное, как в старом слове «прелюбодеяние». Мне показалось, что надо поднять ногу и раздавить их, как какую-нибудь нечисть.

— Нет, мы не собираемся разводиться. Мой муж уехал надолго…

— В командировку?

— Нет, это скорее паломничество…

— Как долго он будет отсутствовать?

— Наверное, еще несколько месяцев.

— Что он говорит о вашей ситуации? Что он думает по поводу того, что вы противитесь медикаментозному лечению?

— Я не знаю.

— Мужчины часто не желают связывать себя с выбором такого рода. Они не могут вылечить женщину, не могут решить, что делать, поэтому чувствуют себя беззащитными.

— Нет, вы не поняли. Он не знает, потому что я ему не рассказала, — объяснила я, поставив яйцо и взяв статуэтку мужчины и женщины, которые напоминали мне картинки монолитов с острова Пасхи.

— Джули, но вам обязательно надо рассказать ему о том, что с вами стряслось, — сказала Джанет.

Я тяжело опустила статуэтку на стол.

— Я не рассказала, так как не могу с ним связаться. Нет, не так. Он не обижен… Не в опасности…

А затем я вдруг поймала себя на мысли, что не знаю этого наверняка. Возможно, он где-то умирает от жажды. Это было бы великолепно. Я подумала: «Бог ты мой, я даже не допустила мысли о том, что он может нуждаться во мне. У нас разные фамилии, его родители во Флориде, и как в случае чего можно связаться с нами?»

— Джулиана? — вопросительно произнесла Джанет.

— Он сказал, что иногда может находиться в полной недосягаемости. Наверное, сейчас как раз такое время. Все так неудачно совпало.

Меня словно загипнотизировала обстановка этого кабинета. Я смотрела на лица с острова Пасхи, и мне было на все наплевать. Я взглянула на яйцо и проговорила про себя: «Вся королевская конница и вся королевская рать…»

— Как же вы планировали связываться в случае возникновения чрезвычайных ситуаций?

— Но у нас не было до этого подобных ситуаций, — растерянно ответила я.

— А как вы собирались сообщить друг другу что-то касающееся детей, родителей мужа? — настойчиво допрашивала меня Джанет. — Я знаю, что вы ответили бы на подобный вопрос в своей рубрике. Кстати, я восхищена вашей работой.

Я ощутила себя голой. Я-то думала, что мы встречаемся в этом кабинете под масками «пациент» и «доктор». Однако мир тесен, и Джанет не собиралась притворяться.

— Этот случай мы все же предусмотрели, — признала я. — Я должна была бы позвонить на один из номеров, который он оставил.

— Но он ничего не оставил.

— Да, это так.

— Как, по-вашему, почему он так сделал?

— Потому что это не входило в его планы. Он рассчитывал на то, что я сама со всем справлюсь.

— А что входило в его планы? Я прикусила губу.

— Позвольте мне подумать.

Но она не хотела отпускать меня с крючка. В ее планы не входило давать мне время на раздумья.

— Ваш брак трещал по швам еще до того, как он уехал, — заключила она. — Это паломничество было лишь попыткой убраться с вашего пути, чтобы вы не докучали ему своими проблемами.

Ее слова произвели эффект автоматной очереди. Я почувствовала удар, но не боль. Выплаты производились довольно аккуратно, но в банке мне напомнили, что «мы» закрыли один из счетов и продали акции деревоперерабатывающего комбината. Я рассмеялась в ответ и сказала, что, должно быть, начала страдать слабоумием или забывчивостью. Потом перевела оставшуюся сумму на свой счет, придя в ужас от того, как оскудели наши сбережения. Лео не мог дозвониться ни мне, ни детям, но он сумел найти время позвонить в банк, чтобы обмануть меня и лишить законного права распоряжаться нашими общими доходами. Надо было признать очевидное.

С искренним сочувствием в глазах Джанет тихо произнесла:

— В планы Лео входило только одно — побыстрее избавиться от забот и статуса семейного мужчины, не так ли?

Я посмотрела ей прямо в глаза и ответила:

— Пожалуй, лучше не скажешь.

* * *

— Черт побери, Джиллис. Ты везде, — сказал Стив, когда я появилась в его кабинете.

На мне было серое шелковое платье с высоким воротом, туфли на пятисантиметровых каблуках и чулки со швом. Мои колени давали о себе знать, так словно я пробежала марафон, а не проехала на лифте три этажа. До этого я простояла целый час, произнося текст, своего выступления. Каркарт откинулся на стуле. Я была обеспокоена только тем, что если я сяду, то уже не встану до конца рабочего дня.

Оказалось, впрочем, что Стив воспринял мою позу как демонстрацию того, что я знаю себе цену.

— Что ж, ты, наверное, знаешь, что я хотел тебе сказать, — начал свою речь Каркарт, теребя ухоженную бороду. Его большие ровные зубы поблескивали, а губы казались мне необыкновенно алыми. Я раньше никогда не задумывалась над тем, что Стив напоминает мне волка из «Красной шапочки».

— Да, конечно, но, Стив, ты должен понять, что…

— Да-да, Джиллис, и тебе не стоит чувствовать себя виноватой. Как ни трудно мне это признавать, но тебя уже нужно перевести в штат синдиката. Я так и сказал Марти из «Медиа-панорамы». Он согласился со мной. Но ты ведь не станешь воспринимать себя как примадонну? — пошутил он.

Я ухватилась за спинку стула. Ноги у меня подкашивались, и я знала, что моих сил хватит только на то, чтобы сочувственно кивать головой Стиву. Тот продолжал:

— Надеюсь, ты по-прежнему будешь делать работу и для нас, хотя бы время от времени. Мы внесем это в контракт отдельным пунктом. Пусть это будет раз в неделю в виде коротких вопросов и ответов. За ведение рубрики тебе будут платить отдельно. «Панорама» назначит свою сумму гонорара. Марти говорит, что планирует использовать тебя в большом проекте. У них была девушка, которая занималась только темой свиданий и встреч, а ты делаешь все: пишешь и о семейных отношениях, и об отношениях между сестрами и братьями — обо всем. Тебе следует двигаться вперед. Включение в штат не сделает тебя намного богаче, но перспективы открываются захватывающие, разве нет? Не возомни о себе ничего лишнего, но ты слишком хороша для маленькой газеты.

Каркарт вручил мне номер телефона Марти Брента и адрес «Панорамы», а потом сделал нечто странное: ловко крутанулся на стуле, и оказался лицом к лицу со мной. Он так и не встал. Стив взял меня за руку, и его жест был чем-то вроде твердого мужского рукопожатия и поцелуя джентльмена, который галантно наклоняется к ручке леди.

— Ты в хорошей форме, Джиллис, — заметил он. — Потеешь в спортзале?

— Еще бы. Спасибо, что заметил. Хорошая форма обеспечит вам хорошую жизнь.

Он засмеялся и помахал мне на прощание. В машине я позвонила Кейси.

— Ты ни за что не догадаешься! — крикнула я ей в трубку.

— Тебя назначили редактором газеты! — Нет.

— Тебя уволили.

— Меня включили в штат синдиката. Моя рубрика будет перепечатываться сотнями газет.

— Ты станешь богатой! — захлебываясь от восторга, воскликнула Кейси. — И тебе не нужен будет Лео!

— Нет, Кейси, я не стану очень богатой, — сказала я, и меня ослепило тающим снегом на дороге. — И почему ты решила снова перевести разговор на Лео? Он мне нужен.

— Джулиана, тебе давно пора понять…

— Кейси, мне надо тут кое-кому позвонить. Договориться о собеседовании. Прости, подруга. Я тебе перезвоню.

Но, отключившись, я не стала заводить машину.

Я просто сидела не двигаясь.

Двое парней, которым не исполнилось еще и тридцати, проехали мимо меня в открытом автомобиле. День стоял погожий, хотя и не очень теплый. В такую погоду никто из взрослых людей не стал бы, откидывать верха машины, но ничего не могло заставить жителя Висконсина пропустить мимо первый знак весны.

— Эй, привет! Красотка! — закричал один из парней. У меня начало резать в глазах. Если сейчас мне придется выйти из машины и пройти через улицу, шатаясь, как пьяной, то кто назовет меня красоткой?

Что сейчас подумал бы обо мне Лео? Гордился бы он мною?

Что, если мне понадобится инвалидное кресло?

Что, если все так и будет? По худшему из сценариев?

Я буду вынуждена решать эту проблему самостоятельно.

Теперь я знала, что никто не может мне помочь. Только я сама.

Мне нужно было сделать что-то существенное, для того чтобы оставаться в форме как можно дольше. Я избегала даже мысли о дорогих и пугающих меня лекарствах, зная, сколько они будут стоить и что может означать их применение. Но витамины и зеленый чай, а также антидепрессанты уже не действовали. То, что мне предстояло, требовало жестких мер. Я не могла позволить себе пустить все на самотек. Исследования показали, что чем скорее люди начинают делать уколы из коктейля медикаментов, тем больше у них шансов сохранить форму. Значит, и мне придется стать жесткой. Мне потребуется страховой полис, который обойдется в кругленькую сумму, так как я должна буду сообщить о состоянии своего здоровья, тем не менее, он покроет многие затраты. На содержание детей можно пока брать деньги из средств Лео, а вот мои собственные нужды, похоже, мне не компенсирует никто. Я могла продать драгоценности матери, свою машину, относительно новую. Позже я изучу все списки покупок. Но одно дело являлось безотлагательным. Я взяла трубку и назначила встречу с невропатологом.


Уколы позволяли мне нормально функционировать в период между ними. Это минимум, который меня устраивал. Не знаю, как бы я справлялась с нагрузками без них.

Но существовала и обратная сторона медали. Время сразу после укола казалось мне скольжением в бездну.

И это скольжение, пока мое тело привыкало к действию лекарства — фактически яда, как правило, длилось неделю.

Я делала уколы раз в месяц и знала, что после укола могла рассчитывать на то, что три недели буду в строю.

Однако когда я выбывала на неделю из жизни, дети успевали отбиться от рук. Вы удивились бы, насколько быстро дом может превратиться в свинарник. Они словно понимали, что главнокомандующего хватает только на то, чтобы встать с постели на пару часов, успеть поджарить бургеры и заснуть при попытке съесть хоть что-нибудь.

Гейб не делал ничего плохого. Он просто отдавался естественному течению событий. Он ни разу не забыл разбудить Аори в школу, хотя иногда она все же умудрялась опоздать на час. А вот Каролина, мой недавно приобретенный друг и союзник, позабыла обо всех своих обещаниях, и, видимо, ее уже не прельщали даже пятьсот долларов в награду за скромность, потому что ее школьный дневник стал таким же редким явлением, как и письма Лео. Я привыкла к тому, что Каролина появлялась в доме под мерный удар часов, которые показывали четыре утра. У нее неизменно была одна и та же отговорка: «Даже не имела понятия, что уже так поздно. А что такого?» В глубине души я противилась тому, чтобы выпытать у нее, где она шлялась всю ночь.

Но потом Кейси решила отчитать меня. Вернее, затронуть тему.

— Она никого не слушает, — беспомощно развела руками Кейси, когда Каролина встретила ее в семь утра в воскресенье.

Кейси направлялась к нам, и Каролина ехала в том же направлении. — Она утверждает, что ждет, пока ты заставишь ее вести себя прилично.

— Кейси, что бы ты предложила? — резко сказала я, вставая с кровати и желая отведать угощение, которое передала мне Конни. Я знала, что она испекла хрустящее печенье, необыкновенное на вкус, однако когда я попробовала его, то оно оказалось для меня неотличимым от картонной упаковки для пиццы. — Кара отчаянно сопротивляется, когда я прошу ее быть поскромнее, и, если я не в состоянии за ней уследить, она непременно этим пользуется. Я запрещаю ей, но она продолжает творить безобразия за моей спиной. Я не могу приставить к ней сторожа.

Кейси предложила мне быть с дочерью пожестче. Я ничего не имела против, однако Кейси не знала, насколько упрямой могла быть Каролина. Когда она хотела показать, что ей на все наплевать, она сидела с наушниками, сохраняя абсолютно непроницаемое выражение лица. Полное погружение в мир забвения. Наверное, у нее отлично срабатывал механизм самозащиты. У нее всегда было лицо, как у профессионального игрока в покер. Может, у нее и сердце было, как у профессионального игрока в покер. Даже совсем малюткой она ни разу не упустила шанса настоять на своем, и ее упрямству могли позавидовать взрослые.

— Во всяком случае, Пэтти Гилмор говорит, что Каролина ходит в школу каждый день, — сказала я. — Для нас это почти победа.

Если Кара гуляла со старшими мальчиками в те выходные, когда я чувствовала себя плохо, то единственным, кто мог заменить меня, была Кейси, а ее она воспринимала, как подростки воспринимают родителей, — с нарочитым пренебрежением. Я вела политику страуса, потому что меня пугало то, что я могла узнать. Что изменилось бы, примени я более жесткие меры? В конце концов, моя дочь могла бы оказаться в приемной семье, ведь так?

И у меня был Гейб. Молодчина. Он заменял Аори отца, оставаясь при этом мальчиком, который вправе рассчитывать на то, что в доме ему создадут условия для нормальной жизни. Одежда, к счастью, была чистой, но разбросана по всему дому. Когда вся посуда в доме, включая блюда из праздничного фарфорового сервиза, оказывалась грязной, приходило время помыть три тарелки. Когда я была на ногах, то заставляла их совершать большой рейд по дому. Мы убирали, вытирали пыль, мыли все вокруг, драили и вычищали. Как только все более или менее приходило в норму, наступало время нового укола.

После того как я начинала чувствовать слабость, Гейб заменял меня в доме, и мы даже это обговаривали. Он ставил будильник на шесть, выползал из постели, шел будить Каролину, для чего ему приходилось иногда сыпать ей кубики льда в постель, а потом вести Аори в туалет и обратно в кровать, если она не шла в садик. На столе он оставлял хлопья и изюм. Если Аори надо было отправлять в садик, он звонил Кейси, которая заскакивала к нам и завозила ее. Затем однажды Гейб показал мне согласие на то, чтобы он сдал на права и получил работу, с моей подписью (искусно подделанной). «Сколько же я уже „подписала“ объяснений по поводу пропущенных занятий?» — подумала я и стала выбрасывать все письма, адресованные «родителям А. Габриэля Штей-нера», ибо не видела в этом смысла. Я не могла позволить себе взять хорошего наставника для Гейба, а звонить его личному куратору не собиралась, так как ее электронные послания, как мне казалось, излучают неприязнь и злобу.

В те ночи, сразу после укола, я просыпалась, дрожа и вся в поту. Я сползала к Аори, чтобы убедиться, что она все еще жива, что она укрыта как следует, а потом направлялась в холл. Так как в доме было темно, а координация часто подводила меня, то я лезла на четвереньках. Услышав меня, Гейб без единого слова выскальзывал из постели (он был в пижаме Лео, как я поняла позже), поднимал меня на ноги и под руки волок к кровати. На следующее утро мы не упоминали о случившемся.

Что он должен был переживать в этот момент? Стыд. Что я могла ему сказать? «Спасибо, дорогой мой, что дотащил меня до кровати вчера ночью». Это только усилило бы ощущение униженности и у меня, и у него. И словно у Гейба было мало проблем, к общему списку прибавилась еще одна: Тиан, проливая слезы и посылая поцелуи, все же уехала. Ей не хотелось расставаться со школой и с Гейбом, но было очевидно, что она с радостью и нетерпением ожидает встречи с семьей. Она не скрывала, что не будет особенно скучать по Шебойгану. Теперь Гейб редко выезжал с Люком и его друзьями на прогулки, хотя поездки в школу за рулем автомобиля хоть как-то укрепляли его достоинство после отъезда Тиан.

Гейб был очень чувствительным мальчиком.

Я понимала, каково ему.

Я тоже была чувствительной, но у меня не хватало смелости ответить на пачку писем и бесконечные послания от Ханы и Гейба-старшего.

— Джулиана, — настойчиво повторяли они на автоответчике. — Джулиана! Просим тебя, перезвони нам!

В конце концов (через два дня после очередного укола) свекор со свекровью появились на пороге нашего дома. Они объяснили это тем, что им «надоело солнце и общество пожилых людей». Конечно, им надоело солнце. Двадцать дюймов снега на пороге моего дома могли служить «приятной» переменой. Лизель и Клаус уехали в очередную поездку, а Гейб считал, что чистить дорожки от снега еще более бессмысленное занятие, чем стирка.

Гейб вел себя, как ребенок на Рождество, который дождался подарка от Сайта-Клауса. Он с криком сбежал вниз:

— Мама! Дедуля и бабуля здесь! Они приехали! Словно на берег высадился отряд спасателей.

— Нам захотелось увидеть настоящую жизнь вокруг, — услышала я слова отца Лео, когда он вкатывал чемоданы в коридор.

Я попыталась встать с кровати, но мои ноги были как ватные. Я не смогла даже пошелохнуться. В последний раз я вылила в ванной комнате полный стакан ледяной воды на бедро. Специально. Я увидела, что моя кожа никак не отреагировала на это — ни покраснением, никак, но мозг мой отчаянно вопил, как будто, я провела шесть часов под палящим тропическим солнцем. Кровать имела такой вид, словно на ней лежал человек, у которого недержание мочи.

Я услышала, как Хана идет по холлу и неодобрительно хмыкает. Я представила, какое впечатление на нее произвел слой пыли на книжных полках над дверью.

— Джули, Джули, ты, как всегда, не отрываешь головы от книг. Джули, дорогая, — позвала она меня, — а когда приходила та девушка, которая убирает? Как ее зовут? Сайонара?

Ее звали Леонора. Она была филиппинкой, студенткой, которая приходила и делала всю «тяжелую» уборку раз в неделю. Однако я не могла позволить себе оплачивать ее услуги, с тех пор как стала колоть эти уколы, которые, хотя и были эффективны при лечении рассеянного склероза, все же не считались доказанным безальтернативным средством, поэтому моя медицинская страховка не покрывала затрат.

Я только могла себе представить, как со стороны выглядит дом. И какой у нас стоит запах.

— Джули? — Хана показалась в дверном проеме.

Последние несколько дней я держала жалюзи закрытыми, потому что от света у меня начиналась резь в глазах. Они меня не подводили даже сейчас, особенно правый глаз. Если я смотрела левым глазом, то все вещи казались размытыми, словно подернутыми масляной дымкой. Я все еще думала о бутылочках с лекарством, когда Хана воскликнула:

— Джули?

Я… забыла, что она стояла здесь.

— Джули, о святые небеса, — вскрикнула она в полный голос, распахивая шторы и открывая жалюзи. И тут же стала видна картина полного хаоса: армия смятых бумажных стаканчиков, пустые упаковки от вермишели, футболки и пижамы в углу у телевизора и я — в старых штанах Лео и в длинной футболке с пятном от горчицы на груди. Я увидела целую кипу газет, которые, к великому удовольствию Аори, накапливались, пока не достигли верхнего ящика комода, а потом она случайно их опрокинула.

— Да что здесь произошло?

Такую комнату можно было бы увидеть только в студенческом общежитии.

— Гейб! — закричала она.

— Иди сюда! — подключилась и я.

На следующий день Хана вымыла в доме все поверхности, даже те, которые, как мне казалось, не чистились с момента покупки этой квартиры. Хана прыгала со стремянкой и сметала паутину в углах. Она приготовила рис с бобами, рис с цыпленком и брокколи, гороховый суп и рисовый пудинг. Потом сделала мясные шарики. Она накрахмалила и отутюжила все мои блузы, которые до этого висели в шкафах, как бедные квазимоды. Затем вытряхнула на пол в гостиной содержимое рюкзака Гейба и разобрала его вещь за вещью.

Было воскресенье, и Гейб шесть часов просидел за приготовлением домашнего задания, выполнив даже те упражнения, которые значились в графе «дополнительные вопросы».

— Я так понимаю, что ты их делаешь-делаешь, а потом они годятся разве что на растопку, — произнесла Хана.

Гейб посмотрел на меня растерянно. Он был в панике, не зная, как делать алгебру.

— Позвони Люку, — предложила я.

— Он еще хуже в ней разбирается, чем я, — пробормотал Гейб.

— Позвони кому-нибудь еще, — прошептала я.

— Со мной в классе никто не разговаривает. Я даже имен их не знаю. Для меня что Дик, что Дейв.

— Надо попросить Клауса, — вмешался Гейб-старший.

Все это время он был занят телефоном. Я знала, что он делает: пытается дозвониться до Лео или до его друзей либо коллег.

— Они с Лизель в отъезде, — прокомментировала Каролина, безуспешно пытаясь отфутболить свой школьный рюкзак в холл, поближе к кладовой. — Их лет сто еще не будет.

— Ну, не знаю, мне показалось, что какой-то парень, очень похожий на Клауса, расчищал дорожку перед домом. По-моему, это означает, что они вернулись, — ответил мой свекор, не подняв головы. — Он ведь ученый. Он знает математику. Пойди и по-Ироси его помочь, Каролина. Или я это сделаю сам. Мои дети с несчастным видом поплелись искать Клауса, который уже закончил разгребать снег. Наши жильцы не были нам друзьями. Они отличались крайней сдержанностью. Но я знала, что они догадались о переменах, происшедших в нашем доме, потому что стали ненавязчиво оказывать мне и детям разные знаки внимания. Однажды они оставили в почтовом ящике для Аори застывший помет динозавра со смешной открыткой. Клаус также предлагал отвезти детей, «если вдруг это понадобится». Гейб позже рассказывал, что Лизель делала им чай. Они охотно помогли Гейбу и Каролине с математикой, хотя у самих еще стояли в коридоре не разобранные после дороги чемоданы. Клаус и Лизель прилетели их Санта-Лючии или из Санто-Доминго — как оказалось, на том же самолете, что и родители Лео, приехавшие из Флориды. Детей не было по меньшей мере час. Все это время Хана с присущей ей деликатностью драила ванну и наполняла ее дышащей паром ароматизированной водой. Рядом со мной появилась Аори, похожая на маленького дельфинчика. Хана подождала за шторкой. Когда Аори стала немного чище, Хана отправила ее играть, а потом взяла одну из моих дорогих мочалок, молча намылила ее, и стала массировать мне спину и шею. Все это она делала, не произнося ни слова и не глядя на меня. Меня душили рыдания, но затем, вопреки первому инстинкту, я взяла Хану за руку, украшенную золотом.

— Это из-за депрессии, Джули? — тихо обратилась она ко мне. — Это сделал мой сын? Мой сын мог довести жену до такого состояния?

— Нет, — ответила я ей. — Вообще-то… Я так не хотела говорить об этом вам…

— Что?

— У меня обнаружили рассеянный склероз, Хана. — Ее дыхание заметно участилось. — Я не умираю. И я не все время в таком состоянии. Это просто реакция на уколы, которые я решила делать, чтобы симптомы не стали еще хуже.

— Какие симптомы?

— Проблемы с ногами. Со зрением. С координацией. Они случаются, время от времени. — Хана опустила глаза. Я не останавливалась. — Я не виню Лео. Я его не виню, но он мне так нужен. Мне надо, чтобы он приехал домой.

В тот вечер мы сидели допоздна. Гейб-старший не переставал говорить о том, что нужно издать закон об уголовном преследовании тех, кто вбивает людям в голову всякие небылицы. Он быстро освоился с Интернетом, после того как мой муж подарил ему ноутбук, и часто отправлял письма Гейбу, рассказывая в них о своих друзьях по гольфу. Мой сын ни разу об этом не упоминал. Затем отец Лео сказал, что я должна обратиться в суд, но я ответила, что не могу этого сделать.

— Папа, он может продавать вещи без моего согласия. Он может снимать деньги со счета, потому что мы официально женаты. Он может брать деньги, когда ему вздумается, и это его законное право.

Отец Лео наморщил лоб:

— Я был готов к тому, что могу когда-то не согласиться с поступками своего сына. Но никогда, никогда я не мог себе представить, что мне будет за него стыдно. Когда все это началось? Когда он возомнил себя хиппи?

— Все это длилось в течение года. Вы знаете об этом. Но его отъезд все равно стал для меня полной неожиданностью. А потом я заболела, и все пошло вверх тормашками. Я не хочу его оправдывать, но если бы я не заболела, то смогла бы пережить это без особых потерь.

— Джули, но почему ты не сообщила нам, что он занимается ерундой? — с нотками упрека в голосе обратилась ко мне Хана.

— Я подумала, что у него обычный перелом среднего возраста. Как правильно это называется?

— Кризис? — вопросительно посмотрел на меня отец Лео, явно удивленный тем, что я могла забыть такое слово.

— Я думала, что он пройдет сам собой, — продолжила я. — У меня и в мыслях не было, что Лео не вернется. Или что мне будет стыдно отвечать на вопрос о том, как долго уже находится в отъезде мой муж. А потом я оказалась доведена до этого животного состояния. Он прислал детям на Рождество свечи и джем. На посылке стоял индекс Нью-Гемпшира. Адреса не было.

— Животного состояния, — с горечью повторила Хана. — Но ты ведь не виновата в том, что заболела. Ты же решилась рассказать все Кейси? Почему не стала делиться с нами?

— Только потому, что она поддерживала меня. Вы понимаете. Я думала, что все обойдется. — Я чувствовала себя такой уставшей, что слова давались мне с большим трудом. Веки у меня словно налились свинцом. — Сначала я полагала, что на меня так действует его отъезд. Что я попала в водоворот эмоций и не могу из него выбраться. Затем я решила, что у меня грипп. А когда узнала всю правду, то оказалось, что я должна рассказать вам так много… Я не в силах была это сделать. В конце концов, у меня оставалась еще гордость.

— Гордость здесь ни при чем, Джулиана. Ты создала нашему сыну домашний уют и подарила ему детей, а нам — внуков. Ты не специально заболела, чтобы вызвать сочувствие у Лео, — запротестовала Хана.

— Только посмотри на себя. Ты по-прежнему работаешь. Джулиана, нам надо обязательно сменить банк и закрыть все ваши общие текущие счета, — настоятельно произнес Гейб-старший.

— Я так и сделаю, папа. Работа… я не герой. Сейчас я действительно ее делаю, — сказала я. — Но вначале за меня ее делали Кейси и Гейб. Они писали для моей публики, то есть рубрики. Представьте себе, они оказались лучше, чем я… На их письма были такие отзывы, что мне предложили войти в штат синдиката. Все благодаря Кейси и Гейбу. Они такие молодцы. Мне так жаль, папа. Я знаю, что не должна была называть его в вашу честь. Евреи не называют детей в честь живущих и здравствующих.

Он только отмахнулся в ответ, сбитый с толку моим быстрым переходом от одной темы к другой.

— Мой отец умер, когда мне было семь. Я всегда считал, что ты назвала мальчика в его честь — он тоже был Габриэль. В нашей семье каждый второй Габриэль. И с какой стати тебе сейчас об этом вспоминать? Нам надо найти способ отвадить Лео, от денег семьи. Хана, до чего мы дожили? Лео приносит вред своей собственной семье.

— Вы были так добры ко мне, — устало произнесла я, положив голову на руки. — Поэтому я вспомнила об имени. Лео не уехал бы, если бы я проявила больше понимания.

— Не смеши меня, — сказала Хана. — Джулиана, послушай меня. Мы всегда знали, что ты идешь в ногу со временем. Ты человек современный и самодостаточный. Но семья требует дисциплины. Каролина хотела уйти в девять тридцать вечера! Она говорит, что мать позволяет ей выходить из дому в такое время.

— Да нет же. Просто я не в силах ей запретить. Пока нахожусь в таком состоянии.

Я вся сжалась, оттого что вынуждена была признать свою несостоятельность как мать.

— Я так и заявила ей: «Мисс, вы забываетесь». Я сказала ей, что она пользуется моментом. Что она без понимания относится к тому, как складываются обстоятельства. Но ситуация переменится, — заверила меня Хана.

— Она лежит, как зомби, — вставила свое слово Каролина, внезапно появляясь в кухне. Уперев руки в бока, она всем своим видом выражала недовольство. — Она даже не встает. Я сплю! Ха-ха! Так почти каждую неделю!

— Но это же не так, Кара! Как тебе не стыдно?! — закричала я.

— Правда! Правда! Если Кейси не появляется, мы питаемся сухими завтраками. У Мариссы я по крайней мере, могу съесть гамбургер.

— Но разве твоя мать всегда была в таком состоянии, Каролина? Разве до этого она не выглядела, как модель? — Каролина хмыкнула, и Хана продолжила: — Разве ты можешь упрекнуть ее в том, что она делает это нарочно?

— Но она могла бы хоть немножко заставить себя, — произнесла Каролина, отходя к двери.

Она была похожа на барышень, которые наводняли вечером улицы и на которых мы смотрели с заднего сиденья автомобиля. Золотые тени. Длинные ноги. Короткая юбка. Такая короткая, что ее могла бы надеть Аори. Каролина была в ярости.

— Я думаю, что она могла хотя бы попробовать то лекарство, которое, как говорит Кейси, ей прописал доктор. Могла бы… Она могла бы.

— Закрой свой рот, Каролина, — решительно оборвал ее отец Лео. — Быстро смой эту мазню со своего лица и марш в кровать.

Каролина была шокирована, так как дедушка никогда в жизни не позволял себе разговаривать с ней в таком тоне. Кара не ожидала подобного поворота событий и от неожиданности повиновалась.

— И не забудь постелить себе и Аори на полу, потому что нам с бабушкой нужны твердые матрацы.

Из холла послышался рев:

— Я должна спать на полу?!

— Фу ты, ну ты. — Гейб-старший лишь пожал плечами. — Нам нужны кровати, и мы будем спать здесь, пока ваша мама не поправится.

Я проснулась, как от толчка, осознав, что вырубилась прямо за столом.

— А тебе пора спать, — твердо сказала мне Хана, помогая подняться на ноги. — Мы все решим: как быть с деньгами, с лечением и с домом. Гейб, как ты говорил?

— Командный поиск.

— Да, это те люди, которые помогают разыскивать пропавших, — объяснила мне Хана.

— Но у меня нет на это денег, — тихо ответила ей я, когда чистила зубы.

— Ни у кого нет всех богатств мира, а для этого они и не понадобятся. У других есть деньги.

— Я ничего не возьму, — с блаженством произнесла я, ощутив чистые простыни.

Хана присела на краю кровати. Она сидела с прямой спиной. Ей наверняка было жарко в брюках хаки и в свитере. Ее черные волосы были коротко подстрижены, как у мальчика.

— Ты помнишь историю Рут из Библии? Я кивнула.

— Рут отказалась покинуть Наоми. Та была в опасности, и Рут не стала уходить. Она произнесла слова, которые и сделали ее историю знаменитой: «Куда ты направишь стопы свои, туда и я пойду вслед за тобой. Где ты остановишься, там и мне суждено сделать остановку…» Некоторые люди думают, что Рут была матерью Наоми.

— Да, — согласилась я.

— Но она была ее свекровью.

— Наоми хотела, чтобы она ушла, — напомнила я.

— Но Рут не смогла так поступить. Она была слишком преданна ей. И, как оказалось, все решилось к лучшему, — сказала Хана, убирая у меня со лба волосы рукой, от которой пахло ароматным смягчителем для ткани.

Глава пятнадцатая

Дневник Гейба

Я ковылял к концу второго семестра учебного года с «двойками» почти по каждому предмету (это были оценки, поставленные из жалости ко мне, сыну больной матери и отсутствующего отца, а также брату двух младших сестер, которые фактически были на моем попечении), но при этом в шестнадцать меня приняли в штат синдиката. Я, Гейб Штейнер, предмет насмешек, мальчик, который, скорее всего, не дотянет и до выпускного года, отвечал на письма миллионов американских читателей, ставших, сами того не зная, моими фанами.

Ну, хорошо, не миллионов, а тысяч.

Кейси и я работали дружной командой. Она постоянно приходила к нам, но при этом старалась держаться так, чтобы мама не ощущала себя беспомощной амебой. Она звонила каждый день, а когда мама позволяла ей, то приезжала к нам вместе с Эбби Сан и оставалась на ночь.

Необходимость время от времени выполнять мамину работу была для меня на самом деле отдушиной, так как в противном случае я ощущал бы себя совершенно потерянным, после разлуки с Тиан. Когда у меня выпадала свободная минутка, я проигрывал в воображении самые немыслимые сценарии или слушал музыку на своей красивой стереосистеме. Я не знал, как избавиться от жалости к себе. Зато я знал, насколько тревожит маму ее состояние. Свободные часы она посвящала походу к психотерапевту и выступлениям в женских клубах, что, как я понял, помогало нам держаться на плаву. И еще она пыталась, впрочем безуспешно, заставить Каролину сделать хоть что-то после очередной ночи, проведенной не дома. Каролина курила вместе с такими же невменяемыми Мариссой и Джастин, а еще у них в компании появился Райан, новая любовь Кары. В жизни не встречал большего дебила. Его даже с Мариссой нельзя было сравнить. Он выглядел лет на тридцать и был весь покрыт растительностью. Оторвать Кару от телефона было все равно, что мне претендовать на Нобелевскую премию.

Бабушка Штейнер однажды спросила, можно ли ей поговорить с Каролиной. Наедине. Они уже не жили с нами вместе, тогда они остались лишь на несколько дней, но все равно приезжали каждый день. Конечно, я мог себе представить тему их разговора. Да и тон тоже, учитывая, как бабуля отчитала меня за две тарелки с сыром, которые она нашла у меня под кроватью.

Кара появилась в моей комнате спустя десять минут. Ее буквально трясло от бешенства. Кара обычно не проявляла сильных эмоций, поскольку всегда отличалась слишком беззаботным отношением к жизни.

— У меня теперь список обязанностей по дому, — кричала она. — Это что такое? Работный дом?

— Я бы сказал, сумасшедший дом.

— Мне плевать. Я не собираюсь стирать и следить за детскими вещами. У меня и своя жизнь есть.

— Только у тебя она и есть, — ответил ей я.

— Слушай, жизнь не должна прекращаться только потому, что леди Совершенство заболела и покинула нас.

Я не замахивался на сестру лет с семи. Но в этот момент я забыл обо всем и двинул ее так… Мог бы и сильнее. Она в ответ ударила меня по лицу.

— Ты редкая тварь. Такую еще поискать, — сказал ей я. — Ты считаешь, что должна одна радоваться и веселиться, когда все остальные волнуются за маму? Я за нее работу делаю через раз.

— Ой-ой-ой, Гейб, какой ты хороший мальчик!

— Ты могла бы прочесть Аори сказку на ночь, — зашипел я на нее. — Ты могла хотя бы свой зад поднимать по утрам сама, а не ждать, пока я тебя разбужу. Я тебе не папочка.

— Нет, ты и рядом с моим папочкой не стоял.

— О, лучшего комплимента мне никто не делал, — парировал я. — Гейб, ты уверен, что справедливо относишься к отцу? Разве ты не готов признать, что мама… была далека от него, еще до того как все началось. В голове у нее был только балет и поддержание имиджа: «Я слишком хороша для вас». Я с трудом представлял себе, чтобы поведение мамы можно было описать такими словами. Но, конечно, я понимал, что со стороны она могла показаться именно такой. Она не была такой, как мама Люка, которая либо вопила на мужа, либо болтала с соседями, угощая их пирожками. Мама всегда жила в своем обособленном мире. Но я не собирался признавать это перед Карой. По одной простой причине: моя мама, до того как заболела, постоянно заботилась обо мне.

Я, конечно, временами ненавидел ее за это, потому что мама не упускала случая показать мне, что готова выступить движущей силой. Она готова была пойти на что угодно, лишь бы вытянуть меня в школе. Я знал, что она делала это из самых добрых побуждений. Она любила меня, и поэтому я обязан был ее защитить.

И я бросился в атаку.

— Пусть так, Кара, но она твоя мама. Даже Мэлори помогает маме. Если бы ее мама заболела склерозом, а папа временно сошел с ума, даже она с большим пониманием отнеслась бы к своей матери. Когда нужно было подготовиться к какому-то школьному представлению, разве не мама шила тебе платья и переживала больше всех? Каждый раз, когда ты нуждалась в помощи, разве не она делала все, чтобы тебе стало легче? Костюмы на Хэллоуин… Помнишь, как она перевернула все вверх дном только потому, что мы узнали, что другая девочка тоже хочет прийти в наряде Золушки?

В этот момент Каролина начала плакать. Это были горячие и злые слезы.

— Я не каменная! И я не кусок дерьма, каким ты пытаешься меня показать! Гейб, я просто не собираюсь зарывать себя в землю. Мне еще и пятнадцати нет! Не тридцать, знаешь ли, а пятнадцать! Я не могу брать на себя ответственность за то, что папа уехал, а мама так расклеилась.

— Понятно. Кара, все снова упирается в тебя.

— Иди ты к черту, Гейб, — бросила она. — Больше на меня не рассчитывай. Мне ребята говорят, что ты бродишь вокруг школы, как безумный.

— Ну, ты и сучка.

— Лучше я буду сучкой, чем умственно отсталой. Типичная американская история.

Но относительно школы она была права. Я действительно бродил вокруг да около. Старшие классы стали для меня переходом из огня да в полымя. Я часто задавал себе вопрос, зачем я вообще утруждаю себя. В конце концов, у меня забот полон рот. Я отвечал за мамину колонку, за Аори, а миссис Кимбол стояла надо мной и требовала, чтобы я закончил лабораторную работу по биологии. Моей лабораторной по биологии была для меня мама. Если бы миссис Кимбол проявила ко мне, хоть капельку сочувствия, все могло быть иначе. Но миссис Кимбол была профессиональным специалистом, нет — профессиональным садистом. Она считала, будто все, что я делаю не так, я делаю назло ей. Я решил, что не стану реагировать, но то, что происходило в моей семье, заставляло меня очень болезненно воспринимать ее отношение. Моя мама три четверти своего времени была в строю, но остальное время выматывало меня. Однако что я должен был объяснять? Что забыл о задании по алгебре, пока доехал домой? Клаус помогал мне, но ведь нельзя все время пользоваться чужим великодушием. Миссис Кимбол сделала шаг «навстречу», написав маме письмо (которого та, конечно, не видела) о том, что я демонстрирую скрытое агрессивное поведение, и это дает ей основания настаивать на обращении к специалисту, чтобы тот помог решить мои эмоциональные проблемы. Если же я начинал что-то объяснять ей, то неизменно натыкался на улыбку мученицы.

Самое ужасное, что я сам не понимал, отчего со мной такое происходит. Никто не удосужился разобраться в моем поведении. Только спустя много лет мне подсказали, что у меня функциональное расстройство на уровне речевой организации. Я мог понять все, что мне говорит учитель — пока он говорил, — однако как только мне требовалось повторить сказанное, меня словно заклинивало и я нес полную околесицу.

По отношению же к миссис Кимбол я был не скрыто агрессивен. Сказать честно: я был открыто агрессивен.

Я не ругался и не делал того, что делают другие ребята с татуировками.

Я просто сидел и ничего не делал, зная, что это больше всего выводит ее из себя. Я жевал колпачок ручки, и моя ненависть к миссис Кимбол была настолько сильной, что ее озлобленный вид доставлял мне удовольствие. Я мог бы напрячься и выполнить свое задание, но во мне уже сидело непонятное упрямство. Кимбол выглядела как пародия на учительницу. На ней были какие-то шлепанцы позапрошлого века. Наверное, ей надо было прятать шрамы на руках, потому что и в самую жаркую погоду она укутывалась с головы до ног. Одежду ее я не смог бы описать — она была просто смешной. Даже если в классе стояла жара, на ней неизменно были гольф, юбка или брюки в клетку. Приходя домой, я первым делом залезал в мамин ноутбук и стирал все послания от миссис Кимбол: «Мистер Молинари не мог сказать, спит Гейб или нет на сегодняшнем занятии. Чтение одного параграфа ему удалось закончить за пять секунд до звонка…» Моим любимым посланием было следующее: «Так как весной ученикам предстоит сдавать важные тесты для поступления в колледж, вам потребуется справка от психиатра, чтобы Гейбу могли дать дополнительное время на выполнение задания. Очевидно, вам нужно также сделать копии отчетов преподавателей, которые работали с ним по индивидуальному плану все предыдущие годы…»

Наверное, миссис Кимбол думала, что моя мама не имеет понятия, какие тесты сдают ученики по результатам учебного года, а может, просто хотела лишний раз ее уколоть. «Гейбу удалось получить хорошую оценку по физкультуре…» Она даже хорошее умела представить так, что это выглядело не моим достижением, а случайностью.

Я уже заметил, что те, кто больше всего ненавидят детей, работают с учениками по индивидуальным программам. Вероятно, они знают, что ничего не смыслят в истории или в языке, поэтому своим садистским отношением не очень испортят знания этих детей, или… Вообще-то были в нашей школе дети, которые очень любили миссис Кимбол и еще более тупую, но молодую и добрую ее коллегу мисс Ник. Одна девочка закончила школу только в двадцать два, и я сам видел, как она пришла потом с визитом к миссис Кимбол. У меня ушло пять лет, на то чтобы отойти от этого школьного кошмара. Даже намек на запах ее духов до сих пор может вызвать у меня рвоту. Директор любил миссис Кимбол, но он хвалил бы ее, даже прими она обличье Саддама Хусейна. Такие, как она, решали проблему неудобного сосуществования в одной школе разных детей. Они «заботились» о таких, как я, готовые в любой момент напомнить: «Но как же ты можешь претендовать на хорошую оценку, если даже домашнее задание забываешь сдать вовремя, Гейб?» Им было глубоко наплевать на то, что с тобой происходит и почему так вышло. Однажды я сказал школьному психологу, что иногда ощущаю себя, как человек на американских горках с фотоаппаратом, который не может ничего заснять, потому, что несется с большой скоростью. Психолог лишь пробормотала: «Это очень… интересно, Гейб». В следующий раз, когда мама пришла на консультацию, я заметил на папке с моим досье записку: «Возможный прогрессирующий психоз?»

Я не Эйнштейн, но я вырос в доме, где все общались на нормальном языке, а не на уровне хрюканья. Я знаю, как правильно говорить. Как описывать вещи. Я знаю, что означают латинские слова. Я не могу их правильно написать. Но для этого Господь придумал программу проверки орфографии. Им всем было плевать на то, что я умею думать, ведь я не мог правильно написать. Одна гениальная учительница английского решила мне подсобить. Она принесла список слов, чтобы я тренировался. Кот. Рот. Молоко.

Это здорово подняло мою самооценку.

Не надо было мне рассказывать об этом маме. Она едва не сорвалась. Не посоветовавшись со мной, она решительно ворвалась в кабинет директора с «Одиссеей» в руках. Мама кричала: «Не смейте больше никогда подсовывать моему ребенку эти идиотские списки слов. Корова. Молоко. Мой ребенок прочел „Одиссею“ Гомера. Вы читали Гомера? Наверное, вы думаете, что так зовут чьего-то кузена…» Я готов был, потом убить ее за это, но я понимал, что она ведет себя, как… храбрая воительница. Мама не всегда поступала по законам логики и здравого смысла, но она защищала меня, и я не могу не быть благодарен ей за это.

Самое парадоксальное, что ее опека, которая выливалась для меня в лишние унижения, стала самым лучшим воспоминанием о том времени, когда она еще не была больна.

Однажды поздно ночью, около часу, я встал, потому что был голоден. Мама сидела за столом, положив ногу на второй стул, и делала за меня какой-то проект, который я должен был сдать на следующий день. Я даже не подумал о том, с какой стати ее нога лежит на другом стуле. Только потом до меня дошло, что она у нее болела. Уже тогда, наверное, мама ощущала какие-то симптомы. Волосы ее были присыпаны сахарной пудрой, так как она должна была изобразить припорошенную снегом иглу. Она пыталась приспособить старые варежки Аори, чтобы сделать сугроб, в котором прячется белый медведь. Заметив меня, мама лишь улыбнулась.

— Иди спать, дорогой, — проговорила она.

— Мам, брось ты это. Ты и так изобразила иглу и даже людей возле жилища…

— Как только ты поступишь в колледж, ситуация в корне изменится. Все станет на свои места, — сказала она, но у меня было такое впечатление, будто она разговаривает не со мной, а сама с собой. — Все это не будет иметь никакого значения. У тебя есть свои права, Гейб. У тебя есть законные права. Ты очень умный парень, Гейб. Просто эти тупицы, которых именуют педагогами-консультантами, ничего не понимают…

Она выглядела такой маленькой, белой и уязвимой, как свеча, стоявшая на блюдце. Я был в седьмом классе. Мне хотелось расплакаться. Дело в том, что я нашел задание, на которое нам выделили три недели. Оно лежало в кармане моего жакета вместе с вишнями в шоколаде. Я вспомнил, что его надо сдать на следующий день. Мама взялась за него, чтобы я мог подготовиться к другим занятиям и поспать. Она решила сама сотворить иллюстрацию этнической Америки и, когда я вытащил кусок хлеба из ящика, спросила меня:

— Как же мне изобразить котиков?

Я не понял сначала, о чем речь, и она объяснила:

— Животных северных широт…

— Но это совсем не обязательно. Тем более что люди охотятся на них из-за красивых шкурок. Мама, не надо делать этого.

— Интересно, а сардины подойдут?

Глаза ее от усталости уже были красными. Но она все равно использовала сардины. Мама запекла их и покрыла бесцветным лаком, чтобы они не пахли, но люди все равно косились на меня, проходя мимо моего проекта. Однако моя мама плевала на косые взгляды. Она всегда была такой.

Аори не знала, какой была мама. Тогда. До болезни. Я помню это за нее. Аори не помнит, потому что она была маленькая, а Кара — потому что превратилась в другого человека, в Кошку. Аори, конечно, знает, что ее мама лучшая на свете, но я воспринимаю ее новый образ не как настоящий, а просто как новый.

Когда дела пошли совсем плохо, я перестал доставать маму своими проблемами, не рассказывал ей ни о домашних заданиях, ни об уроках игры на фортепиано (учителя музыки никто не видел начиная с Рождества). У меня есть своя теория: если ты собираешься спустить дело на тормозах, то тебе не удастся это сделать. Этот номер проходил только у моей безумной сестрички Каролины.

Она по-прежнему сбегала посреди ночи к волосатому Райану. Дедушка перехватывал ее в одних чулках, с туфлями на четырехдюймовой платформе в руках. Контроль со стороны дедушки, очевидно, и стал для нее последней каплей, побудившей ее разработать план поиска отца. Раньше она лишь задумывалась над этим, но теперь ее «вынудили» к активным действиям.

Однажды я просматривал мамины бумаги и наткнулся на красную папку. Я обратил на нее внимание, потому что на папке было написано «Ерунда».

Внутри лежали стихотворения. Я прочел только одно и переписал его. Потом я читал и остальные, поэтому могу судить, что это было первым шагом на пути. Ранняя Джулиана Джиллис. Попытка. Благодаря этому стихотворению я понял, насколько больно ей было, и не только физически. Я понял, что она все знала. Вам всегда кажется, что человек, который заболел, не осознает масштабов проблемы, но это не так.

Зеркало, зеркало,

Как больно быть разлюбленной, одной,

В тоске и грусти вспоминая,

Как раньше все богатства мира

Любовь бросала к твоим ногам.

Как больно быть разлюбленной, седой,

И думать о прошедшем,

Когда, как драгоценный камень,

Тебя берег Он.

Как больно быть разлюбленной, одной,

В огне без страсти догорая…

Как больно остаться собой,

Когда знаешь: тебя разлюбили.

У нас были три фотографии, на которых мама запечатлена в ту пору, когда она училась в балетной школе Хьюстона. Это было на втором курсе ее обучения в университете Колорадо. Фотографии сделаны профессионалом. Наверное, парень, который фотографировал маму, мечтал переспать с ней. Папа сделал для них красивые рамки, подсветку, и в итоге получился триптих, который он повесил в холле.

Когда к нам приехала бабушка Штейнер, она сняла их и поместила по одной фотографии в каждой детской комнате.

Она не могла более прозрачно намекнуть на то, как мы должны воспринимать маму.

В комнате Аори висела фотография, где мама напоминает маленькую куклу: она стоит на пуантах, и даже ее пальцы изогнуты, как ивовые веточки. На фото в моей комнате мама кажется размытым пятном, потому что ее засняли в тот момент, когда она делала пируэт. Я не помню, какое фото оказалось в комнате Кары. Сестра забрала его с собой, когда уехала от нас. Она у нас сентиментальная.

Глава шестнадцатая

Дневник Гейба

Когда Кара разбудила меня в два часа ночи, я подумал, что маме стало плохо или что у бабушки Штейнер, которая всегда хваталась за сердце из-за выходок Кары (недавно она украла у нее из кошелька десять долларов), действительно случился сердечный приступ. Но Кара лишь сказала:

— Гейб, предлагаю заключить мир. Мне жаль, что я на тебя накричала. Правда. У тебя есть деньги?

У меня были чеки, которые мне подарили на день рождения. Примерно на двести долларов.

— Ничего я тебе не дам. Иди, попроси у Райана, — сказал я, — пусть он что-нибудь продаст. — Ты не понял. У меня идея. Нам надо исправить ситуацию.

Она заложила за ухо прядь своих белокурых волос, что было признаком того, насколько она серьезна. Я подумал о фотографиях мамы. Когда Кара танцевала, она была на нее так похожа!

— Ты занимаешься балетом? — спросил я ее.

— Нет, — ответила Кара.

— Почему?

— Закончился семестр.

— А у тебя был низкий результат.

— Нет, — честно призналась Каролина. — Я думаю, что мама не могла оплатить эти занятия. Именно поэтому нам надо что-то делать. Мы должны найти папу.

— Найти папу? По следам господина Ливингстона — так мы назовем наше путешествие?

Я зло взбил подушку, приготовившись снова заснуть.

— Выметайся из моей комнаты. Иди к своей Джастин или к Мариссе.

— Послушай же! — Она начала трясти меня, так что мне пришлось сесть на кровати. — Мы можем заставить папу приехать домой, если мы его найдем. Понятно? Наверное, он узнал, что произошло с мамой. От одного из общих знакомых. Он боится. Когда у тебя кризис среднего возраста, ты хочешь быть ребенком и не желаешь принимать на себя хоть какую-то ответственность. Нам об этом рассказывали на курсе «Динамика семейных отношений». Жена с хронической болезнью, у одного из детей — проблема с учебой, у другого — подростковый нигилизм. Но когда папа попадет домой — а он наверняка скучает, — то увидит, что мама не так уж и плоха. Ты ведь знаешь, какой папа. Он захочет помочь. Мы вернемся к тому, с чего начинали, — к нормальной жизни.

Я покачал головой.

— Сколько раз мы пытались дозвониться? Кара посмотрела на меня.

— Я тоже звонила.

— Если он знает о том, что мы его ищем, то должен догадаться и о том, что здесь что-то не так.

— Но он мог и не получать моих писем, — предположила она. Кара выглядела как напуганный ребенок. Она закусила губу и добавила: — Моих электронных писем. О, прости меня, я виновата перед тобой.

Я неуклюже обнял ее.

— Мы должны найти его, — прошептала Каролина, резко высвободившись из моих объятий и обхватив колени руками. — До него не дошло, насколько все серьезно. Бабушка и дедушка собираются подавать против него иск, чтобы заморозить его счет. За то, что он нас покинул.

— «Я бы хотел заморозить его счет», — процитировал я дедушку Штейнера.

— Но они продадут дом, — сказала сестра.

Я сел прямо и схватил свитер, чтобы вытереть лицо.

— Что ты сказала?

— Клаусу и Лизель. Они продадут дом. Я все подслушала. Они будут арендовать у них часть дома, нашего же дома. Во дворе Клаус планирует разбить какую-то теплицу или разводить жуков. Гейб, это будет в нашем дворе!

— Когда ты это услышала?

— Я слышала, как мама говорила с Кейси и бабушкой. Пару дней назад. Они пришли, пока мы были в школе. Она им все и выдала. Поэтому нам надо действовать быстро.

— Мы не можем помешать продать дом. Я слышал, как дедушка сказал, что если папа снимает деньги со счетов, то мама может продать дом без согласия мужа…

— Если мы его найдем, он поймет, Гейб. Ты знаешь, что я могу его уговорить.

Я слушал.

Оказалось, что это не была бредовая идея, только что пришедшая Каролине в голову. Она зафиксировала пункты плана на бумаге, сложив все в папку и наклеив на нее перечень дел на весенние каникулы. Папка! У Каролины! Дело в том, что, хотя у сестры и не было проблем с логическим мышлением, она никогда ничего не планировала, разве что в четверг могла записать, что в субботу должна пойти по магазинам. Вообще-то она у нас очень умная. И у нее есть такая же черта, как у Лео: она всегда знает, как добиться того, чего хочешь.

В папке были тексты писем. Писем отца, и знакомство с ними оказалось крайне увлекательным занятием. Перед отъездом отца Кара загрузила всю его переписку в ма-мин компьютер, озаглавив: «Дневник Каролины». Она знала, насколько щепетильно относится мама к личному пространству. Она никогда не полезет читать чужие записи. Затем, когда Каролине подарили ноутбук, она скопировала все в свой компьютер. Переписка длилась года два. Первыми корреспондентами отца были Аймен и его жена Мэри Карол, которые основали коммуну в Нью-Гемпшире. Сначала ее члены собирались в одном доме, чтобы «добиваться просветления», но постепенно все сгруппировались так, чтобы жить по соседству друг с другом. Близость духовная требовала близости географической. Они разделяли взгляды на то, какое образование должны получать дети, какую еду надо покупать, как организовывать досуг, и в итоге сэкономили большую сумму. Все они по-прежнему жили в Нью-Гемпшире, но у каждой семьи (Каролина насчитала их восемь или девять) был собственный дом. У них появился транспорт общего пользования: два минивэна, один грузовик, снегоочиститель. В коммуне был один телевизор на всех. Они смотрели только фильмы и новости, которые невозможно проигнорировать, например об Олимпиаде или о событиях 11 сентября. Раз в неделю они проводили встречи, которые «могли оканчиваться большой и громкой дискуссией», как выразился Аймен, — он служил на флоте, а его жена Мэри Карол, оказывается, была отличным стрелком. Каролина вопросительно посмотрела на меня, а я вспомнил пистолет в ящике отцовского стола.

Аймен писал: «Мы принимаем совместные решения, а именно расписание дел. Мы планируем, когда читать детям книги. Иногда нам приходится даже спорить, поскольку одни люди хотят включить в список литературы только книги на темы современной жизни, а другие желают, чтобы их дети знали произведения Шекспира. Каждый, кто достиг пятнадцатилетнего возраста, имеет право голоса. У нас прекрасная компания, и я вам скажу, чем она прекрасна: тем, что мы разные». Далее он пишет о ритуалах, «которые и позволяют нам считаться коммуной. Они объединяют. Например, у нас есть ритуал посвящения во взрослую жизнь, когда ребенку исполняется тринадцать. Никакого религиозного подтекста. Нет. Мы это не практикуем. Те, кто хотят поклоняться своему Богу, делают это по-своему. Однако мы считаем, что тринадцать — порог, ведущий к поре зрелости, поэтому мы устраиваем пир, с дарами и с именной Книгой Жизни, куда посвященный запишет свои воспоминания».

Это звучало в стиле Лео, особенно если учесть, что наряду с нормальными именами там встречались и такие, что невольно задумаешься: чего добивались этим родители, давая детям такие имена? Наверное, они настолько стремились к земле и природе, что мечтали с ней слиться. Например, детей звали Ива, Мир. Я все же надеялся, что они оставались детьми.

В папке еще были письма от какого-то довольно злобного типа, с которым, к счастью, отец не переписывался долго. Однако далее шли письма в основном из двух мест. Один адрес был связан с Гудзоном, и мы заключили, что это должно быть в верхнем Нью-Йорке, а второй — с Вермонтом.

На вермонтском адресе стояло название «Хрустальная роща». Это тоже была коммуна, однако, несколько иная. Все ее члены имели собственные домики (фотография прилагалась), напоминавшие нам домики, в которых понравилось бы играть Аори. Комнаты были крошечными, мебель встраивалась в стену. Тебе предоставляли складную кровать. Складной письменный столик. Даже стол в кухне был складной. Этот бред имел определенную цель: считалось, что такой быт способствует тому, чтобы человек больше времени проводил на воздухе. Всем вменялось в обязанность посещать Собрания (мне показалось, что это слово из фильма ужасов о людях, которые отправились в рай, но там их превратили в клонов). Собрания проводились на большой террасе с огромным столом, как на картине о Тайной Вечере, и со множеством маленьких столиков (наверное, для детей). Здесь все вместе вкушали пищу, которая добывалась из того, что произрастало тут же, на ферме. Даже мясо. Дети ходили в школу, но по субботам должны были отрабатывать свою «десятину» (я специально потом посмотрел в словаре, и это означало «отдавать десять процентов своих доходов кому-либо»). Взрослые имели работу, но (о ужас!) складывали деньги в общую кассу. Кто-то работал механиком в гараже, а кто-то — ортодонтом, но это не имело значения, потому что все шло в один котел. Из общих доходов оплачивались расходы на содержание. Одни работали на ферме, другие занимались шитьем, и картинки, которые прилагались, были похожи на рекламу рая. Водопады и дети, плещущиеся в воде. Я никогда не слышал, чтобы в Вермонте были горячие источники, но кто знает? На Аляске они тоже есть. Прилагалась также информация о том, что ученики получают нормальное образование после окончания школы, и список колледжей, куда они поступают. Здесь же была фотография старших школьников, которые отправились в турпоход в горы (над ними развевался длинный плакат «Мы сильны и горды. Наше тело тому доказательство»). На фото я увидел одну очень симпатичную девушку по имени Джессика Годин. Пожилая леди, как она сама себя представила в письмах к отцу, казалась милой. Ее звали Индия. Леди сообщала, что это ее настоящее имя, так как ее родители были учителями, и она выросла в Дели.

«Наша жизнь подойдет далеко не всем, Лео, — писала Индия в одном из своих первых писем. — Поэтому рекомендую тебе посоветоваться с женой. Возможно, будет правильно, если вначале ты приедешь на короткое время. На месяц. А уже потом можно делать окончательный выбор. У нас мало кто уезжает, но есть такие семьи, которые все же покидают коммуну (из-за семейных обязательств, например)». Отец ответил ей, что и он, и его жена мечтают обрести духовное просветление, ведя простую и праведную жизнь, которую предлагают в коммунах. Он написал о себе. Кстати, многое из того, что он сообщил, мягко говоря, не соответствовало действительности. Лео сказал, что участвовал в марафонах. Наверное, ему хотелось выглядеть этаким мачо, как те парни на фотографиях, которые накачивают мышцы на рубке дров и на стройке своих идиотских крошечных домиков, а может, когда режут свиней и кур. Я не знаю. Переписка с Индией продолжалась. Она сама ее прекратила, деликатно намекнув, что Лео должен приехать в «Хрустальную рощу», чтобы убедиться в том, что она говорит правду. А она не может долго отвлекаться на письма, так как у нее много обязанностей по организации работы коммуны и «исследованию» ее жизни.

Адрес в верхнем Нью-Йорке был связан только с одним именем. Кто-то скрывался под именем Джой. Джой оказалась весьма сочувствующей особой. Она с пониманием относилась к Лео, который страдал от эгоизма жены и детей. О, они хотели загнать его в могилу, заставляя зарабатывать деньги на покупку вредной еды и электрических игрушек.

«Так уж устроен мир, Леон (кто такой Леон?). Как говорит моя мать, большинство людей не живут, а лишь существуют». Ее мать, видимо, отличалась великой мудростью. Я не мог поверить своим глазам. Электрические игрушки? У нас телевизор и DVD-плейер появились, когда я перешел из начальной школы в среднюю. У родителей были ноутбуки, но не у нас. Каролине подарили подержанный ноутбук совсем недавно. Все. У меня даже приставки не было, и я просил Люка позволить мне пользоваться его приставкой. Каролине пришлось год экономить, чтобы купить себе наушники и проигрыватель компакт-дисков. Все диски мы приобретали за свои карманные деньги. Джой никак не могла угомониться: «Когда мать привезла нас сюда, Леон (Леон?), то наш отец изменял ей с официанткой. И моя мать решилась на то, чтобы забрать детей (пять дочерей) и уехать в маленький городок в долине Гудзона. Она была первооткрывательницей. И наша коммуна „Долина восхода“ родилась благодаря ей. Она любила нашего отца, но ей пришлось оставить его, потому что он не принимал ее ценностей…» Лео ответил ей, что эта история напоминает ему историю его отношений с Джулианой, которая тоже интересуется только внешней мишурой. Никаких духовных устремлений. Пустая, как ракушка.

Я выругался про себя и назвал его хладнокровным мерзавцем. Ракушка? Это у Лео вместо сердца была пустая ракушка.

В какой-то момент Кара отправилась спать, а я все не мог оторваться от этих бесконечных писем, адресованных Джой. Постепенно в них стало проявляться что-то нездоровое. Мой отец начинал представлять себе, как он прижимается к Джой, впервые за долгие годы испытывая чувство безопасности и чистоты. Я хотел читать дальше, но уже внутренне сопротивлялся этому. Есть вещи, которые лучше не знать о собственном отце. Мне было просто тошно. Безопасность и чистота? Он что, находился в клинике для наркоманов? Как он мог назвать Джулиану «амбициозной светской дамой», а ее друзей — тривиальными? Детей он считал материалистами, поглощенными только собой. Да у меня рюкзак один и тот же с пятого класса! На следующее утро Кара спросила меня:

— Как тебе рассказ об электрических игрушках?

— Я этого не мог понять!

— Он пытался произвести на нее впечатление, ну, знаешь, как бывает, когда тебе надо замутить с новой девушкой. — Кара говорила спокойным тоном. — Ему хотелось представить себя как несчастную жертву.

— Кара, но он ведь женат!

— Мы это слышали на уроках. Все мужчины поступают так. Они всегда обманывают в электронных письмах. Но он не там. Он в «Хрустальной роще». У меня предчувствие. Эта Индия говорила так, как он вещал перед отъездом. Значит, это она промыла ему мозги. Туда надо поехать в первую очередь.

— Если мама обнаружит, что машина исчезла…

— Мы и не собираемся ехать на машине, дурень, — сказала Кара. — Мы поедем автобусом. На это уйдет целый день. Когда…

— Но мама заметит, что нас нет…

— Я все продумала. Я сказала бабушке и дедушке, что мы измучены. Что тетя Джейн пригласила нас провести весенние каникулы в ее летнем домике, а бабушка и дедушка не знают, как связаться с ней, и вообще они завтра уезжают во Флориду. Я написала Джейн, рассказав ей ту же историю и попросив прислать нам долларов шестьсот, чтобы мы могли купить билет на самолет к бабушке и дедушке. Я просила ее не беспокоить маму. Получается, что у нас есть тысяча долларов.

— Как же мы найдем отца? Автобусы, отели…

— Нет, Гейб, мы будем останавливаться в хостелах. Ты же знаешь, что там специально все придумано для молодежи и для детей, которые сбежали из дому. Там могут дать денег на автобус и чтобы позвонить родителям.

— Но они ведь вызывают копов, если речь идет о несовершеннолетних.

— А мы совершеннолетние.

Кара вытащила из рюкзака два водительских удостоверения на имя Элейн Дроган, восемнадцати лет от роду, и Кевина Дрогана, девятнадцати лет.

— Но никто не поверит, что мне девятнадцать! — сказал я ей.

— Почему? Ты высокий. Посмотри на Кейси. Она выглядит на двадцать пять, а ей на самом деле тридцать пять.

— Откуда ты их взяла?

— От Райана.

— Кто такая Элейн Дроган?

— Она умерла, — заявила Кара с поразившей меня беззаботностью.

Она серьезно рассматривала себя в зеркало, поправляя подводку на глазах.

— Мертва. Как и Кевин. Так это и делается. Если тебе удастся раздобыть свидетельство о рождении того, кто умер, то ты можешь получить документы на его имя. Эти люди погибли при пожаре.

— Это же противозаконно?

— Наверное. Но мы ведь не банки едем грабить. Мы просто хотим разыскать своего папочку, который потерялся в вихре жизни, и привезти его домой, к больной мамочке.

Она молитвенно сложила руки, как певец из церковного хора, и закрыла глаза.

Я увидел, как Бог сотворил Лео.

Глава семнадцатая

Дневник Гейба

За два дня до отъезда я заболел. Я лежал в своей постели и дрожал. Меня охватил жар, и мама сделала куриный бульон с домашней вермишелью. Мне хотелось плюнуть на все и рассказать ей о том, что мы задумали.

Каролина постоянно заходила и предупреждала меня:

— Ничего не говори… Ты все испортишь.

Но я знал, что должен предупредить о нашей затее хотя бы одного взрослого.

Мы были просто обязаны это сделать.

Если нас арестуют или ранят, что нам светит? Мы останемся лежать бездыханные. Дроганы, которые и так уже мертвы. Кто побеспокоится о нас? Нас ждет незавидная участь. В безымянной могиле где-нибудь в безлюдном месте в этом проклятом Нью-Гемпшире. Наша мама найдет нас, когда будет уже безнадежно поздно, и покончит с собой.

Я собирал вещи. Уложив в рюкзак пакетики с арахисом и изюмом, я позвонил Кейси и спросил, может ли она уделить мне несколько минут. Она сразу заподозрила неладное. Я приехал к ней, произнес первые две фразы, и Кейси начала отрицательно мотать головой. Поскольку она была взрослым человеком, то немедленно объявила всю затею бессмысленной и безумной.

— Но тогда ты сама сделай это, Кейси, — честно сказал я. — Ты ее лучшая подруга. Кто-то должен найти его. Дедушка нанял частного детектива, которому уже отвалил тысячу баксов, но тот две недели занимается тем, что просматривает банковские счета Лео.

Кроме того, ему даны жесткие указания ничего не спрашивать у мамы, чтобы не расстраивать ее.

—Я не могу оставить ее, Гейб. Ты знаешь, как на нее действуют уколы. С другой стороны, твои бабушка и дедушка могли бы приехать, а я бы полетела…

— Куда, Кейси? Ты искала бы его по всему Восточному побережью?

— Я не могу бросить работу, Гейб! Я и так уже многое не делаю из-за… — Она резко оборвала себя.

— Из-за того, что мама требует внимания, Кейси, — закончил я за нее. — В этом-то и смысл наших поисков. И мы не могли бы отправить туда бабушку и дедушку.

— Почему? Теоретически вполне возможный вариант.

Мы обменялись взглядами, которые были красноречивее слов. Мы оба знали ответ на вопрос Кейси. Если они увидят Лео в том окружении, которое он для себя выбрал, то это их убьет. Но я решил сказать что-то нейтральное:

— Ну, по причинам практического свойства. Они же едут во Флориду забирать свои вещи. Они уже продали свою часть дома. И потом… он их не послушает. У нас есть хотя бы минимальный шанс. Я заранее приготовил несколько писем для ответов. Они в резерве, — перешел я на другую тему.

Я становился настоящим журналистом. Резерв. Такие слова только моя мама говорила.

— О чем там речь? — спросила меня Кейси.

— Одна дама спрашивала, поможет ли спасти ее брак рождение ребенка. Появится ли между ними общее звено.

— И что ты ответил?

— Я сказал, что, конечно, появится, и будет оно длиной в миллион километров, поэтому если она хочет ребенка, то должна думать…

— Гейб, из тебя вышел бы хороший психотерапевт.

— О нет, я чувствую себя съедающим чужие грехи уже на этапе знакомства с письмами.

— Кем?

— Помнишь, ты мне рассказывала историю? О том, что на похороны приглашали голодного человека, который готов был поесть прямо с крышки гроба и помочь душе умершего отправиться прямиком на небеса…

— Но именно этим я и занимаюсь, да и твоя мама тоже.

— Думаю, что ты в большей степени, потому что люди выходят от тебя, чувствуя себя явно лучше.

— Ведь я тоже этого хочу, — настаивала на своем Кейси.

— Но разве ты не ощущаешь себя так, словно из тебя выкачали весь воздух?

— Может, ты и прав.

— Я хотел сказать, что работа над этой рубрикой заставляет меня чувствовать себя именно так. Я не желаю разбираться в их проблемах. Все время одно и то же. Люди редко не повторяют своих ошибок.

— Так часто говорила твоя мама.

— От нее я это и услышал, — признался я.

— Почему ты сделал резерв для нескольких выпусков?

— На всякий случай, вдруг мама почувствует себя хуже? Или нам будет трудно убедить Лео?

— Может быть, — задумчиво проговорила Кейси, касаясь моей щеки, — вероятно, ты это чувствуешь, потому что ты ее сын. Больше ее, чем… Наверное, никто из знакомых мне детей не пошел бы на такие жертвы. Я думаю, что ты и не должен этого делать, но это тебе по силам.

Она провела по длинным волосам Эбби Сан, и ее тонкие изящные пальцы скользили, подобно гребню.

— Тебе надо взять мобильный телефон. Я сегодня же куплю еще один, на свое имя. У тебя будет номер. Моей маме в любом случае нужен телефон. Так, прояви мудрость и не возражай. Будешь звонить мне каждый день. В одно и то же время. Если точнее, то по восточному времени. Прихвати с собой еще денег на тот случай, если придется покупать билеты на самолет. Если хоть что-нибудь пойдет не по плану, вылетайте домой. Если деньги не понадобятся, ты мне их вернешь. Разве ты не подумал о том, что мама наверняка захочет позвонить вам, пока вы якобы будете гостить у Джейн?

— Мы собирались сказать, что страшно виноваты, но не нашли возможности, и все такое прочее.

— Нет, это отговорка не годится, Гейб, — возразила Кейси. — Вот что мы сделаем. Я позволю ей поговорить с тобой пару раз. Ты скажешь то, что положено в таких случаях: «Привет», «Все в порядке», «Целую». Она и половины не запомнит: после укола ей будет не до того, и скорее всего она запомнит лишь сам факт разговора…

— Кейси, как ты полагаешь, Лео приедет, когда мы найдем его?

— Думаю, что приедет, Гейб, — произнесла она, взяв мою большую руку в свои крошечные ладони. Будь это не Кейси, я воспринял бы жест как странный и неприятный, но для нее я с радостью делал исключение. — Однако я не думаю, что он останется.

— Там было еще одно письмо. Парень закрутил роман, и женщина интересовалась, как спасти их брак ради детей.

Кейси отклонилась назад и попыталась усадить Эбби себе на колено, но у девочки были свои планы, и она побежала за игрушечным бубном, украшенным золотыми рыбками.

— Ты посоветовал отправиться к семейному психологу, но это…

— Не поможет. Обычно это не срабатывает.

— Правда, но зато дает некий бонус по времени для детей, — со вздохом произнесла Кейси. — О, я не должна была позволять тебе делать это, но Лео обязан вернуться. Ему надо тоже немного поучаствовать в жизни семьи и взять на себя хоть какую-то ответственность. Во всяком случае, пусть убедится, что не имеет права пускать все на самотек. Джули ведь не в безопасности. Лео должен проявить хотя бы минимум заботы.

— Она все равно ощутит себя одинокой. Не имеющей ничего. Словно квартирант.

Мы помолчали.

— Кстати, у Джули может появиться квартирант, — заметила Кейси.

— Она пустит жильцов? По-моему, это не очень уместно.

— Я говорила о себе, Гейб. Твоя мама сказала, что теперь, когда я сама стала мамой, я не могу продолжать жить с собственной матерью. Конни считает, что для нее одной дом слишком большой. Она хотела бы жить в небольшом доме с хорошими соседями. Джулиана и я обсудили этот момент. Мы бы помогали друг другу.

— Я понимаю, чем бы ты ей помогала, но не вижу, как она тебе сможет помочь.

— Дело не в деньгах, Гейб. Дело в том, что одно ее общество дает мне многое. Джули помогает мне своей готовностью выслушать меня. — Кейси ткнула в меня пальцем. — Ну же, Гейб. Мы тоже организуем свою собственную коммуну, а тебе выделим священную комнату Лео и никому не позволим нарушать твой покой.

— Именно этого и хотел папа. Послушала бы ты о тех коммунах, откуда он получал письма. Кара взломала почту отца и теперь может прочитать любое послание.

— Она расшифровала его пароль?

— Ага.

— Какое-то из ваших имен?

— Угу. Аврора.

— Понятно. Но, Гейб, относительно тех коммун, о которых ты упомянул. Не все они напоминают сумасшедшие дома. Они становятся все более популярными. И там не обязательно поселяются умалишенные. Просто есть люди, которые время ценят больше, чем деньги. Сейчас не такая уж редкость, когда муж и жена вместе работают или переселяются в дом поменьше специально…

— Я этого не понимаю. Дом, где у тебя нет даже минуты для себя. Слышала бы ты о тех маленьких домиках, где стоят только кровать и стул. А родительская спальня — это единственная комната со стенами.

— Я слышала об этом. Мы с Сарен даже обсуждали…

— О, Бог ты мой, Кейси, уж ты-то точно не сумасшедшая.

— Конечно, нет. Но в этом много очевидных плюсов. Не надо беспокоиться о содержании дома, и ты знаешь, что люди вокруг тебя разделяют твои взгляды на жизнь.

— Тогда тебе надо поехать вместо нас, — с отвращением произнес я. — У вас бы с Лео появилась общая тема для разговора.

— Подожди, Гейб, но разве не это раздражает тебя больше всего в школе? Я имею в виду количество придурков на один квадратный метр. Представь, что ты ходишь в школу, где не все такие, как ты, но где тебя принимают таким, какой ты есть. — Она порылась в сумочке и вытащила телефон и зарядное устройство. — Вот, бери. Покрытие по всей стране. Это на случай, если я еду на конференцию, на которые выбираюсь раз в тысячу лет. Через пару дней я куплю себе новый телефон. — Она остановилась. — Гейб, ты очень плохо выглядишь.

— У меня, наверное, грипп.

— Тогда вам надо отложить поездку на несколько дней.

— Я бы с радостью, но только сейчас и можно уехать. Мне и так придется умолять маму, чтобы она разрешила. Я скажу, что чувствую себя лучше. Она может что-нибудь заподозрить. Бабушки и дедушки не будет пару недель. Они завтра уезжают — хотят продать дом в графстве Дор.

— Как грустно, — проговорила Кейси. — Но Штейнеры относятся к числу тридцати семи праведников.

— Что?

— Гейб, ты ведь у нас еврей. Это притча. Говорят, что на земле живут тридцать семь праведников. Так я тебе скажу, что Хана и Гейб из их числа.

Я пошел домой и начал упаковывать вещи: джинсы, брюки на случай дождя, дождевик, футболки, шелковую рубашку с драконом, в которой я всегда потел, шесть пар теплых носков, шорты, плавки, если вдруг придется принимать душ с безумными «коммунарами». Картридж для бритвенного станка (розовый — он был единственный в шкафчике у Кары) и мыло, которым можно вымыть и голову. Две зубные щетки, потому что это был мой пунктик, альбом «Битлз» и еще несколько саундтреков. Я выбежал из комнаты, размышляя, будем ли мы с Карой ругаться из-за проигрывателя компакт-дисков. Я позвонил Люку.

— Привет, — сказал я.

— Ты пижон, — ответил он мне.

— Я уезжаю на восток. К Джейн.

— Смотреть, как она бегает?

— Смотреть, как она играет в гольф.

— Ты зачем это делаешь? У тебя ведь права! Весенние каникулы, а ты… Мы могли бы отправиться с тобой хоть на край света.

— Так бы я и отправился с тобой на край света! Четыре месяца ты общался только со своими волосатыми дружками, а теперь вдруг вспомнил обо мне? Я, между прочим, закончил задание по музыке сам.

— Правда?

— Я его даже сдал.

— Ой, герой. Я у тебя в долгу.

— Я тебе сувенир привезу, не плачь. Я не был у тети с тех пор, как мне исполнилось двенадцать.

— Ты там заболел, что ли? — лениво проговорил он.

Я подумал, что по телефону это было бы трудно определить. — Нет.

— Что-то ты темнишь.

Я держал в руке пистолет отца. Телефон и зарядное устройство я оставил у Кары в комнате. Пистолет я собирался положить на дно рюкзака. Поискав в Интернете информацию о том, что он собой представляет, я выяснил, что это старый «кольт», 38-го калибра. В нем не было пуль, но даже если бы они у меня имелись, все равно я не умел их заряжать. Я понятия не имел, проверяют ли сумки при посадке в автобус, но если нам надо будет проходить досмотр багажа перед вылетом, мне придется выбросить пистолет в ближайшую урну для мусора. Я не имел ни малейшего представления, зачем он потребовался моему отцу. Единственное, что я помнил, — в переписке упоминалась дама, которая умела стрелять. Может, он пытался научиться стрелять… для общего развития. Или делал это в целях самозащиты. Возможно, он планировал убить нас во сне. Может, мы начали казаться ему ненужным балластом или глупыми овцами.

Я не знал, зачем беру револьвер с собой. Самое большее, на что я мог рассчитывать, это швырнуть его в кого-нибудь. Он лежал у меня на ладони ощутимым грузом.

— Со мной все в порядке, — сказал я Люку. — Аста ла виста, бейби.

— Пижон, — откликнулся Люк.

— Ну да.

— Моя мама говорит, что Джулиана серьезно заболела. Ужас.

— Спасибо за сочувствие.

— Джулиана хорошая.

— Да.

— Даже мой отец говорит, что чертов Лео должен вернуться. — Он не знает. Он у нас записался в отшельники.

— Черт бы его побрал. Это ему зачтется. — Ну, хотя бы Кейси помогает.

— Могу подстричь траву, пока тебя нет. Я все-таки тебе должен, за то, что ты сдал тот проект по английскому.

— Апрель на дворе. Снег только сошел. Стричь нечего.

— Ну, тогда я могу убрать во дворе. Или отвести Аори на занятия кружка. Я могу попросить маму, чтобы она отвезла нас. Ты же у нас единственный старшеклассник, у которого есть разрешение пользоваться машиной.

— Хорошо, — дрожащим голосом ответил я, не понимая, то ли это оттого, что я заболел, то ли потому, что врал.

Я положил трубку и написал записку: «Люк, если я не вернусь, сообщи Тиан и отошли ей те сережки, которые я купил ей ко дню рождения. Он будет в июле. Можешь взять себе мои гавайские рубашки. Пижон». Все это звучало, словно в плохом кино, но я не хотел показывать Люку, что ценю его как своего единственного друга, даже если обращаюсь к нему в последний раз. Я подумал и дописал: «Ты был мне хорошим приятелем. Меня нет, Гейб». Я оставил записку на следующем листке календаря, решив, что, когда закончится апрель и старая страница будет перевернута, ее точно заметят. Только спустя два дня я понял, какой я глупый. Если я действительно умру, то никто не удосужится переворачивать страницы календаря в моей комнате.

Так случилось, что я сам не дотронулся до календаря, пока не наступил июнь.

Глава восемнадцатая

Изречения 24

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«Шебойган Ньюс-Кларион»

«Дорогая Джей,

За последние несколько месяцев из наших отношений исчезла искорка. Я начинаю думать, что мой муж устал от меня. Он делает мне замечания, постоянно сравнивает то, как я готовлю, с тем, как готовила его мама. А по пятницам предпочитает исчезать из дому и проводить время в обществе друзей. Я думаю, что пришло время подумать о ребенке. Это даст нам общую почву под ногами. У нас появятся общие заботы и общие радости. Мы сможем почувствовать себя более взрослыми. Нам обоим по девятнадцать лет.

Одинокая из Лебартона».

«Дорогая Одинокая,

Конечно, у вас появится общая почва с рождением ребенка. Я бы сказала — размером с большой материк. Парень, который не хочет оставаться дома по вечерам, фактически говорит вам: «ЭЙ! ДОРОГАЯ! Я НЕ ЖЕЛАЮ СЕБЯ ГРУЗИТЬ!» А вы хотите, чтобы он ощутил ответственность сразу за двоих. Возможно, вы втайне собираетесь, стать одинокой матерью, которая живет на пособие. Я бы советовала вам подумать о том, чтобы найти себе хобби, на время, забыв о беременности. Станьте участником марафона. Позируйте в стиле «ню». Грустно, но факт: внимание уделяют, как правило, тем, кому плевать, уделяют ли ему внимание, потому что он уделяет внимание массе других вещей. Главным остается вопрос: а вы хотите его внимания?

Джей».

«Дорогая Джей,

Мне только четырнадцать лет, а ему, моему самому любимому человеку на земле, — девятнадцать. Если вы думаете, что разница в возрасте сказывается на наших отношениях, то я вам твердо отвечу: нет. Мне кажется, что он мой ровесник. Мы — как двое детей, играющих на солнце. Нам нравятся одни и те же вещи, начиная от закатов и заканчивая сортом оливок! Проблема заключается лишь в том, что он хочет секса — как, впрочем, и я, — но я этого очень боюсь. Если мои родители узнают, они сровняют меня с землей. Я больше никогда не увижу его. Помогите мне, Джей. У нас идеальные отношения, и мой любимый говорит, что есть только один способ сделать нашу любовь совершенной.

Мечтательница из Делавана».

«Дорогая Мечтательница,

Если вас беспокоит, достаточно ли вы взрослая для секса, то я вам скажу прямо: вы еще недостаточно взрослая, даже чтобы об этом спрашивать. Я не знаю о вас ничего, но уверена только в одном: если ваш парень действительно отстает в своем развитии, что для той стороны вашего романа, о которой мы говорим, было бы благословением, тогда он просто не может разделять интересы школьницы средних классов. Единственное, что способно превратить вашу иллюзию в несчастье, — это секс. И ваш любимый человек должен стать первым, кто скажет вам об этом. Не могу не согласиться, что спустя десять лет эта разница в возрасте не будет иметь никакого значения, но не сейчас.

Джей».

* * *

— Когда следует оплатить счета? — спросила меня Кейси спустя несколько недель.

Мне только что сделали очередной укол интерферона, но времена, когда меня немилосердно трясло и тошнило сразу после уколов, почти прошли. Я научилась сама делать себе уколы, тренируясь на апельсинах. Мне казалось, что получается довольно хорошо. Если уж мне суждено было пойти на это, то придется довести дело до конца. После уколов я чувствовала слабость, напоминая сама себе надувную куклу, из которой выпустили воздух. Мне хотелось поговорить о том, что дела потихоньку идут на лад, но Кейси в этот день была какая-то необычайно хмурая. Она перескакивала с темы на тему, пока готовила чай со льдом, и старательно избегала встречаться со мной глазами. Обычно Кейси открыто смотрела на собеседника, но тогда я была слишком утомлена, чтобы заподозрить неладное.

— Как ты думаешь, что Джейн будет делать с детьми восемь дней? — спросила я Кейси. — Она не смогла бы занять их и восемь часов, не говоря уже о восьми днях.

— Наверное, она закупила билеты на все представления на Бродвее и, скорее всего, купит им целый летний гардероб, который окажется… хорошим. — Кейси говорила как-то туманно. В этот раз она не стремилась анализировать чужое поведение. — Надеюсь, что они не будут слишком скучать, — проговорила я.

— О, я думаю, что смена обстановки им не повредит, — отозвалась Кейси. Она разбирала вещи для шкафа, складывая рубашки по цвету. — А ты сможешь провести время с Аори. Мы отправимся с девочками в зоопарк или еще куда-нибудь. Кстати, Джулиана, я должна убегать. Надеюсь, у тебя все хорошо? Я перезвоню.

— Да, конечно, — озадаченно ответила я.

Обычно Кейси стремилась побыть со мной подольше, зная, насколько плохо мне бывает после уколов.

Кейси не умела врать.

В тот вечер, как всегда после очередного укола, меня словно окутало туманом. Я хотела спать. Но дети вели себя великолепно. На удивление великолепно. Они принесли мне имбирного эля и оставались со мной в комнате, пока я лежала трупом на кровати, слишком уставшая, чтобы держать в руках книгу. Я была укрыта кучей одеял. Гейб сам искупал Аори и почитал ей.

— Что ты хочешь, мама? — поинтересовалась Кара. — Включить телевизор? Или, может, принести какой-нибудь фильм?

— Я не смогу смотреть кино, — сказала я. — Вы и так сегодня уделили мне столько внимания, сколько я и не рассчитывала получить. Если хотите, можете пойти погулять с друзьями.

— Нет, мы не хотим оставлять тебя в таком состоянии, — ответила мне Кара, и в тот момент я ей верила. — Давай поиграем.

Я едва не присела от изумления.

Получив разрешение пойти погулять, Кара им не воспользовалась. .. Вместо этого сама предложила поиграть?

— Знаешь, как мы играли в машине, — продолжала Кара, — по дороге в загородный дом бабушки и дедушки?

— Хорошо, — задумчиво протянула я. Я была очень осторожна, так как не знала, какую игру затевает сама Кара.

В эту минуту вернулся Гейб, чтобы сообщить, что Аори уже спит.

— Так, Гейб, ты начинаешь. Мама, я хочу загонять тебя, чтобы ты заснула, — объявила Каролина, укладываясь рядом со мной на большой кровати.

Оглядываясь назад, я понимаю, что в тот вечер она действительно грустила. Она поняла всю грандиозность того, что затеяла. Очевидно, неосознанно ей хотелось, чтобы мама защитила ее. Ей захотелось снова стать обычным ребенком, хотя бы в оставшиеся несколько часов. Возможно, я ошибаюсь. Но она прильнула ко мне, стирая свои блестящие тени для глаз о мою руку.

— Так, хорошо. Лучший футболист, — начал Гейб.

— Не годится, — сказала я. — Я не могу уследить за игрой.

— Из ныне живущих, из ныне играющих или всех времен и народов? — уточнила Каролина, и Гейб начал поддразнивать ее.

Единственный футболист, которого она знала по имени, — Брэд Фавр. В этот момент меня озарило.

— Джонни Унитас, — произнесла я.

Я полагала, что это имя не может принадлежать реальному персонажу, так как оно звучало, как имя супергероя из комиксов.

— Выиграла, — объявил Гейб. — Твоя очередь.

— Президенты, которые оставались на второй срок, — пробормотала я, думая, что им не удастся ответить.

— Джефферсон, Клинтон, Джонсон, Рейган, — перечислила Каролина.

Мы замолчали от изумления. Я пришла в себя.

— А как же Рузвельт?

— Не многовато ли? — съязвила моя дочь.

— Нет, как раз.

— Он ведь умер во время четвертого срока, — миролюбиво сказала Кара.

— Твоя очередь, — заявила я.

— Имя победителя забега «Тройная корона», — произнесла Кара. — Я имею в виду лошадь, которая выиграла дерби в Кентукки…

— Я знаю, что означает «победитель забега „Тройная корона“», — бросил Гейб раздраженно.

Прикрыв глаза, я наблюдала, как Гейб присел у моего компьютера и что-то напряженно ищет.

— Секретариат, — выпалила Кара.

— Он был самым быстрым, — заметила я. — Но я бы не назвала его великим победителем.

— Адмирал, — назвал Гейб.

— Вояка, — добавила Кара. Я признала ее победу.

— Хорошо. Твоя очередь выбирать.

— Величайшая пьеса.

— Современная или на все времена? — спросила я.

— Классика, — ответила она.

Мне показалось, что, задумавшись, я заснула, а передо мной шли, как на параде, знакомые названия: «Прошлое лето», «Сон в летнюю ночь», «Убить пересмешника». Я остановилась на последней. Гейб произнес:

— «Иметь и не иметь».

— Кино на букву «Т», — сказала я.

Каролина оставила нас далеко позади, назвав «Трамвай „Желание“».

— Лучшая песня, выигравшая «Оскара», — продолжила Кара. Она сама требовала, чтобы мы признали лучшей песенку из мультфильма «Русалочка». Каролина до сих пор полагала, что «Спящая красавица» — это великая история любви. Я вдруг запаниковала, говоря себе: «Я не имею права подвергать опасности свою дочь. Я ведь уже подумала, что она стала взрослой, но теперь вижу, что она лишь маленькая девочка. Может, не надо мне делать эти уколы и терять время, выпадая из жизни на несколько дней. О Лео, твоя дочь сейчас нуждается в тебе как никогда». Но мы продолжали играть. Я вспомнила, как моя мама всегда повторяла, что ей по душе «Беглец», а не «Три монетки в фонтане». Гейб ответил:

— «Мария».

Я подняла вверх указательный палец и кивнула в знак согласия.

Я заметила, как они посмотрели на меня. Наверное, подумали, что мама наконец-то заснула. Мне было любопытно, что они собираются делать. Кара прикрыла мне плечи и поцеловала. У меня по щеке скользнула слеза, но она не заметила этого, так как поправляла шнур от прикроватной лампы. У меня все болело, и спина, и шея. Хотелось принять болеутоляющее, но я прислушивалась, как они уходят из комнаты.

Гейб спросил:

— Как так вышло, что ты знала всю эту ерунду? Ты все время выигрывала.

— Гейб, потому что я большой специалист по всякой ерунде. Так-то. Я все знаю — вот тебе и ответ.

— Ты раньше не тянула в моих глазах на девушку, знакомую с историей президентов, — признался Гейб.

— Конечно, ты думал, что я простушка без мозгов, но это не так. Я опаснее, чем кажусь на самом деле.

Я не успела напомнить им о том, чтобы они не забыли взять крем против угревой сыпи и открытки-благодарности за подарки ко дню рождения. Я их не поцеловала на ночь. Даже если бы я их поцеловала, то не думала бы, что целую их перед разлукой. Я не спросила, что они планируют делать у Джейн. Не напомнила о том, чтобы они взяли с собой не только джинсы. Им необходим перерыв. Я знала, что даже серое небо над Манхэттеном будет благословением. В тот же момент мне показалось, что поднялась большая волна, огромная, мутная, и я нырнула в нее. Я заснула, а когда проснулась, то мне не суждено было увидеть детей до тех пор, пока Лео не вошел в ту самую дверь, через которую они только что вышли.

Глава девятнадцатая

Дневник Гейба

Первые два дня в автобусе я фактически проспал. Когда я проснулся, мы въезжали в городок Питт в Вермонте. У меня был с собой пакет, на случай если мне станет плохо, настолько больным я себя чувствовал.

Кара не стала делать из моего состояния трагедии и сказала Кейси, которая приехала за нами в шесть утра, что я «всегда такой в это время». Но проведя рядом со мной тридцать часов в дороге, когда от меня шел жар, как от тостера, Кара предложила поехать в какой-нибудь большой город, например в Манчестер, и обратиться в больницу за помощью.

Однако когда я проснулся, то был уже совершенно здоров. Очень хотелось есть. Я съел все, что было в наших двух рюкзаках. Водитель остановился, и я как мог вымылся в какой-то забегаловке с помощью бумажных полотенец и жидкого мыла. Затем купил шесть упаковок апельсинового сока и три длинных батона, игнорируя вечное напоминание дедушки Штейнера о том, что такие батоны выглядят подозрительно и неестественно. Как оказалось, я проспал так долго, что моя сестра успела прочитать «Андерсонвиль» (позже она презрительно заметила: «Я ненавижу литературу!»). Кара схватила два батона и сок.

— Мы почти на месте. Слушай, ты разве что наши носки не съел! — сказала она. — Ты уже решил, что мы скажем людям? О нас.

— Я полагаю, — спокойным голосом произнес я, — что если наш отец там, то он заберет нас в свою хижину и нам не придется сталкиваться с проблемами до конца жизни.

— Ты уже придумал, как добраться до этой «Хрустальной рощи» или «Пещеры», или как там она называется? — Она сверилась с дорожной картой, которую нам насильно вручила Кейси вместе с мобильным телефоном. — Как нам теперь ехать?

— Мы будем добираться автостопом, — сообщил я.

— Это равносильно самоубийству, — ответила Кара. — Мы окажемся изнасилованными и брошенными в придорожную канаву.

— Такое может произойти только в Калифорнии. В Вермонте никто не имеет права убивать голосующего на дороге. Это закон штата, — постарался развеселить ее я.

Я вспомнил о револьвере в рюкзаке, и эта мысль согрела меня. Мы не окажемся в придорожной канаве.

Но, как мы вскоре поняли, никто не спешил нас подбирать.

Пару часов мы просидели, храня молчание и наблюдая за проезжающими мимо минивэнами. Водители вели себя как люди, которые заметили инвалида, но любой ценой хотят дать понять, что они его не видят. Я лишний раз ощутил, как я вспотел и как мне неудобно в своей одежде. Этот вирус меня едва не доконал. Мне хотелось поскорее принять горячий душ, переодеться в чистое. Я натянул шелковый капюшон плотнее на голову, но от этого, наверное, наш вид внушал водителям еще большее подозрение. Очевидно, им казалось, что мы какие-то больные или опасные. Я захватил с собой пару книг в мягких переплетах из маминого стола. Мне хотелось почитать, однако я не мог сосредоточиться. Я вообще старался не думать о том, что скажет папа, если узнает, какой путь нам пришлось преодолеть, или что мы скажем ему. Может, и не стоит делать особой проблемы из такой ситуации, но, согласитесь, обстоятельства сложились самые странные, и наш неожиданный визит обещал стать для него сюрпризом. Я начал выстраивать слова в красивые предложения, как отец, когда готовился к выступлению в суде. Я знал, что главная цель — это произвести впечатление и найти отклик в душе слушателя, но вот незадача, я не знал, какие слова надо подобрать, чтобы умолять собственного отца вернуться домой и позаботиться о своих детях. В конце концов, разве это не его прямая обязанность? Он должен быть рядом, чтобы нам не приходилось переживать, окажемся ли мы в придорожной канаве или нет. Меня начало тошнить, но уже не из-за болезни, а на нервной почве. Я не мог себе представить, что почувствую, увидев Лео после такого перерыва, хотя догадывался, что восторга у меня это не вызовет. Я вспомнил, как мама лежала на кровати и шептала: «Убить… пересмешника». Я так надеялся, что эти чертовы уколы, которые применяют при лечении рака, помогут ей.

Через какое-то время мы решили пройти немного пешком.

В Машфилде мы увидели такой магазин, как в старых телешоу. Там была полка с сухими завтраками двух видов, овсянка в большой емкости и шесть пачек стирального порошка.

Каролина спросила, есть ли у них лаваш. Мне хотелось ее придушить.

Я перебил ее:

— Простите, вы могли бы нам подсказать, где находится «Хрустальная роща»?

Старик за прилавком переспросил:

— Чья роща?

— Это… Я не знаю, как объяснить. Там все живут большой коммуной, и у каждого есть крошечный домик.

— А, лагерь этих хиппи. Вообще-то они хорошие ребята. Только принимают бывших заключенных. Хотят направить их на путь истинный. Я не против того, что все имеют право на еще один шанс, но мне кажется странным, что они не боятся их принимать. Все-таки там полно детей. А эти парни выросли в Нью-Йорке и в Чикаго. Вряд ли они приспособятся…

Кара начала нетерпеливо постукивать ногой.

— Нам надо туда поехать, — сказала она. — Причем срочно.

— Ну, вам придется пройти миль семь до перекрестка. Затем на развилке повернете налево, и еще миль семь-восемь. У них там вывеска размером с мою ладонь, но вы не пропустите ее, потому что там много яблонь. Разных, есть даже «Гарланд»

— Мы можем заказать такси? — поинтересовалась Кара.

— Такси?

— Возможно, нас кто-нибудь подвезет? Мы не сумеем пройти столько пешком. Мой брат болен, а мы только что проделали долгий путь из Висконсина.

— Но здесь вы не найдете ни одного такси.

— О! — воскликнула Кара.

— Нэд Годин. Он тут скоро появится. Нэд живет неподалеку, столярничает. Сделал мне крыльцо. Очень хорошее. Порядочный работник, скажу я вам.

— Ну и? — спросил я. Мне хотелось ответить более грубо.

— Он может вас подбросить, потому что везет им гвозди и все такое, — произнес старик. — Ха-ха, они там выращивают все, кроме гвоздей. Такое никому не под силу.

«Охо-хо, — подумал я. — Они тут соображают еще медленнее, чем в Шебойгане».

— И он будет… — с надеждой в голосе подсказал я.

— Дайте подумать. Сейчас у нас десять. Самое позднее, — в двенадцать. У них там один телефон. Я не понимаю, почему они так живут. Разве удобно разговаривать, когда тебе в спину дышат двадцать человек…

— Даниэль! — раздался голос из-за занавески. — Сколько ты будешь надоедать своими разговорами этим детям?

Вслед за этим появилась высокая пожилая женщина. У нее была осанка, которой могла бы позавидовать молодая девушка.

— Вы можете подождать его прямо здесь. У окна есть два стула. Да, там, возле шахматной доски…

Мы решили, что должны что-нибудь купить, раз уж будем сидеть здесь так долго, поэтому запаслись пакетом с пончиками и начали самую долгую из запомнившихся мне партию в шахматы. Наконец тренькнул звоночек, и большой тяжеловесный мужчина с бородой прошествовал внутрь. На плечах у него было по объемистому деревянному ящику.

— Будет еще идти снег, Даниэль, как думаешь? — спросил он.

— Да, может быть. Там сейчас сыпет мелкой крупой, так что он не залежится.

— Мне нужно пятнадцать фунтов гвоздей по шестнадцать центов, Даниэль.

Старик повторил полученный заказ, и это прозвучало довольно странно.

— А еще мне понадобятся тридцатифунтовый мешок пшеничной муки и два мешка картофеля, — продолжал мужчина.

Вся эта сцена напоминала мне эпизод из кино о жизни маленького города в предыдущем столетии. Чтобы увезти все это, парню потребуется большая тележка. Я думал, что у меня душа с телом расстанется, пока они продолжали вести неспешную беседу о сиропе, урожае и прочей ерунде. Здоровяк переносил в машину около семидесяти фунтов всякой всячины, пока Даниэль записывал все на бумажке. Никто о нас, даже словом не обмолвился. Каролина все время била меня ногой в голень.

Наконец я встал и произнес:

— Позвольте мне помочь вам перенести покупки в машину.

— А, Нэд. Тут молодежь хочет отправиться с тобой. Сможешь их подбросить?

— А какое у вас дело в «Хрустальной роще»? — спросил меня великан, как будто я был агентом ЦРУ

— Мы думаем, что там наш отец. Во всяком случае, мы знаем, что он там был, — сказала Каролина. — Его имя Лео Штейнер.

— Мне это имя неизвестно. Я не знаю никакого Лео Штейнера.

— Ну, он переписывался с Индией Холлвей. Это мы знаем точно. Они были друзьями.

— Может быть. А вы писали ему или пытались дозвониться?

— Много раз. Именно поэтому мы приехали сюда. Он не отвечает.

— Хорошо, — произнес Нэд Годин. — Полезайте в грузовик. Вам не помешает поспать и поесть, как следует.

Обычно в машине люди поддерживают хоть какую-то беседу, но Нэд Годин не произнес ни слова за все двадцать минут, пока мы ехали из города к вывеске (она и вправду оказалась размером с ладонь). На огромном деревянном почтовом ящике мы прочли:

«Хрустальная роща». Здесь же значилось: «Охота запрещена» и «Посторонним вход строго воспрещен», что, очевидно, должно было произвести большее впечатление, чем просто «Посторонним вход воспрещен».

— Я так полагаю, что должен оставить вас в машине, пока пойду и найду Индию, — нарушил молчание Нэд. — Потом она поговорит с вами.

Мы сидели в машине, наблюдая, как лобовое стекло заметает снегом. Мне показалось, что наше ожидание продлилось часов десять.

Наконец дверь со стороны пассажирского места открылась, и мы увидели маленькую старушку с яркими глазами, одетую во все лиловое (у нее даже сапоги «под замшу» были лилового цвета). Она сказала:

— Быстрее в большой дом. На вас стоит посмотреть со стороны. Короче говоря, она не стала нас слушать, пока мы не приняли душ и не переоделись. Потом нас накормили. Старушка дала нам джинсы, пальто, сапоги и свитера, которые взяла у седой женщины с молодым розовым лицом. Ее волосы были закреплены большим количеством ленточек и заколок. Она спросила, нужно ли нам что-нибудь постирать, и я ответил ей:

— Не стоит беспокоиться, мэм. Но она заметила:

— Я все равно иду стирать. Мне безразлично, сколько пар носков там будет.

Она попросила называть ее Джанет и подала нам две большие тарелки горохового супа. Я представляю, как взбрыкнула бы Каролина, если бы это сделала мама, но после двух дней голода (не считая съеденных батонов) она была настроена более чем миролюбиво. Мы съели все до крошки, а потом Джанет сказала:

— Теперь вы можете пройти к Индии в кабинет. Он наверху, поднимитесь по ступенькам.

«Ступеньки» оказались шириной со стену нашего дома. Они вели на балкон длиной около десяти футов. Под его крышей с деревянными колоннами носились птицы. Сбоку от балкона мы увидели настоящих маленьких детей, которые сидели в настоящей классной комнате. Далее шел ряд закрытых дверей. Наконец мы заметили массивные двойные двери из дуба, которые стояли распахнутыми. Их поддерживали две совы, отлитые из металла. Индия восседала за необъятным рабочим столом. Я видел довольно странные кабинеты, но кабинет Индии по странности мог переплюнуть все прочие. Для начала, там, где у нормальных людей стоят напольные вазы, у нее мы заметили птичьи гнезда. Штук тридцать. В кабинете имелось и чучело полярной совы, такой большой, что я чуть не умер со страху, хотя и знал, что птица-то неживая. Индия поспешно начала объяснять нам, что не убивала птицы. Она умерла естественной смертью, и сын Индии Приор нашел ее в лесу, давно, еще когда был мальчиком. Пачки бумаг в кабинете были придавлены камнями, на подоконниках стояли банки с подкрашенной водой, а в горшке росла береза. Но самое ужасное — это человеческий скелет, который служил Индии вместо вешалки. На черепе красовалась ее лиловая шляпа.

— Мой муж, — махнув рукой в сторону скелета, объявила Индия. — Доктор Гамильтон Холлвей. Таково было его собственное желание. Он хотел остаться здесь, и я решила, что не стану развеивать его прах. Лучше учить детей анатомии на наглядном пособии.

Я не стал спрашивать и надеялся, что ей не придет в голову объяснять, каким образом ее дорогой супруг Гамильтон Холлвей претерпел подобное превращение, после того как душа покинула его бренное тело.

— Он умер шесть лет назад. Ему было восемьдесят пять, но я думаю, что состояние костей демонстрирует его активность при жизни. Вы не находите?

Я не знал, что ответить. Вообще-то я думаю, что вряд ли хоть чей-то скелет можно описать как «прекрасно выглядящий». Каролина толкнула меня в спину.

— Более того, меня успокаивает его присутствие здесь. Мистер Холлвей был не единственным «обитателем» кабинета. Здесь присутствовали также и головы оленей, потом еще что-то маленькое, похожее на белку. В кабинете стоял такой запах, что мне показалось, будто нас втолкнули в ореховую скорлупу.

— Однако вы здесь из-за своего отца, — сказала Индия, жестом приглашая нас присесть на вполне нормальные с виду стулья. Сама она сидела на большом синем надувном мяче, который используют на спортивных тренировках. Мы застали ее за работой на компьютере. — Ваш отец был здесь несколько месяцев назад. Он оставался примерно месяц. Ему тут очень понравилось, и он произвел на нас весьма приятное впечатление, тем не менее, пришлось попросить его уехать.

— Неужели? — изумленно произнесла Кара.

— Да, но не потому, что он сделал что-нибудь постыдное. Хотя у нас здесь собственная система порицаний, должна признаться. Мы попросили Лео покинуть коммуну из-за того, что Собрание посчитало причины его переезда недостаточно серьезными. Скажем так, наши философские взгляды не совпали. Понимаете, мой муж предложил основать эту коммуну из двух семей, нашей собственной и семьи Годин. Они по-прежнему здесь, но теперь к нам присоединились еще семей двадцать, а также несколько холостых людей, друзей моего сына Приора. Я уверена, что если вы провели время в магазине Даниэля Барта, то наслушались рассказов об опасных преступниках. Это не соответствует истине. Они просто молодые люди, которые совершили серьезные ошибки в своей жизни, связанные либо с наркотиками, либо с воровством. — Честно говоря, я еще не слышал, чтобы кто-то мог поставить в один ряд то и другое. — Приор намерен доказать, что работа и жизнь в коммуне могут изменить ситуацию в корне. Он верит, что тюрьма не поставила их на путь исправления. Я не скажу, что все идет как по маслу, но мы не теряем надежды.

— Относительно нашего отца, — напомнила Каролина.

— О да, конечно, — извинилась Индия. — Я продолжаю работу, начатую мужем. Он изучал особенности жизни закрытого сообщества, нормы поведения, механизмы приспособления новичков к жизни в коммуне, причины и конфликты, которые заставляют людей искать убежища, изолируя себя от так называемого внешнего мира. Он интересовался тем, как люди понимают стресс и вознаграждение. Лео тоже проявил заинтересованность. Я бы сказала, что он чрезвычайно помог нам, потому что на его примере мы могли увидеть…

— Мне очень жаль вас прерывать, — перебила ее Каролина, — но наше дело не терпит отлагательства. Наша мама серьезно заболела, и поэтому мы просто обязаны найти отца. Почему он уехал от вас?

— Но я уже сказала, — ответила Индия, и в этот момент леди, которая называла себя Джанет, вошла с чайником и печеньем. — Мы не принимаем здесь людей, которые убегают от чего-то. Мы приветствуем в своих рядах тех, кто стремится к чему-то. Лео оставил семью, и мне не составило труда догадаться, что расставание было для нее очень нелегким. Я не говорю, что мы не принимаем разведенных людей. Но нам показалось, что Лео оставил семью не по тем причинам, которые можно было бы назвать уважительными. Он не использовал всех средств, для того чтобы окончательную разлуку можно было считать оправданной.

— Окончательную разлуку, — повторил я.

— Да, он намерен был остаться, — сказала Индия. — Он объявил, что привез с собой все необходимое и готов влиться в наш коллектив с соблюдением всех формальностей. Ему хотелось, чтобы мы приняли не только его самого, но и его близкого друга (о личности которого нам ничего неизвестно) из Нью-Йорка. У нас принято ждать три месяца испытательного срока. Он внес значительную сумму. Все здесь отнеслись к нему с симпатией, кроме, пожалуй, моего сына Приора, который считал себя звездой и воспринял Лео, с его блестящим образованием, как прямую угрозу своему положению. Однако все же мы не стали ждать конца испытательного срока, потому что знали — он не станет членом коммуны. Лео уехал через месяц. Когда он написал мне на прошлой неделе, то, кажется, говорил…

— Он написал вам на прошлой неделе? — выдохнула Каролина! — Да мы пытаемся связаться с ним уже несколько месяцев. Мы словно в аду. Я не шучу. Не выдумываю. Мама больна, и нам пришлось продавать дом…

— В том-то и проблема, — произнесла Индия. — Мы посчитали, что Лео не очень ответственно отнесся к тому, чего от него требовало прошлое.

Прошлое, подумал я. Вот мы сидим здесь с Каролиной — пятьдесят процентов его прошлого, и ноль процентов его будущего.

Я сказал:

— Спасибо вам. Думаю, что нам надо отправляться назад.

— Но идет снег, — улыбнулась в ответ Индия. — Наверное, вы и сами заметили. Если я отпущу вас в такую погоду, то не засну. Да еще и такое известие.

— А что он написал? — спросила Каролина.

— Что у него все в порядке. Что он нашел место по душе, что вспоминает нас с любовью, У меня здесь двое внуков — Мир и Пол, примерно вашего возраста, а еще Джессика Годин, Ива Свиини, Мегги и Эван Мейзи, мальчики Колдер, дочь Рамиреза Лилиана… Все они ваши ровесники. Хотите, оставайтесь с нами на пару дней. Вернете себе силы. Затем мы отвезем вас обратно к автобусу. Вам нужны деньги? Мы можем оплатить проезд до долины Гудзона.

— У нас есть деньги, — тихо проговорила Каролина.

— Тогда я попрошу Джанет отвезти вас к домику, который мы держим как раз для гостей. А может, вы хотите остаться с Собранием? Думаю, что вас не смутило бы соседство людей. В спальнях у нас есть перегородки.

— Нет, спасибо. Нам бы не хотелось нарушать ваш покой, — сказал я.

Мы сидели друг напротив друга в маленьком домике, и никто из нас не знал, с чего начать. Стояло тяжелое молчание. Наконец Кара тряхнула головой и вымолвила:

— Да что она знает? Может, он нашел место, где собираемся остаться на какое-то время. Теперь нам хотя бы точно известно, где его искать…

— Я за то, чтобы отправиться домой.

— Нет, Гейб. Мы сделали уже так много.

— Тогда я ложусь спать.

Я разложил откидную кровать. Как во сне, до меня донеслись слова Кары — она говорила с Кейси по телефону. Я услышал, как она трясет меня, пытаясь разбудить к ужину, как она уходит и возвращается. Затем в темноте комнаты я ощутил чужую руку на своем плече и сразу понял, что это не моя сестра. Вскочив, я едва не оторвал кровать от стены.

— Не бойся так! — засмеялась девушка.

Она была едва различима в комнате, но я сразу узнал ее. Это была та красотка с фотографии, которую я видел в электронных письмах отца. Джессика с длинными каштановыми волосами.

— Я пришла, потому что твоя сестра смотрит кино с другими ребятами, и я решила, что могу показать тебе водопад в снегу. Это что-то!

Не будь она такой хорошенькой, я, скорее всего, натянул бы одеяло на голову и снова заснул. Но она ждала меня, и я оделся, а потом направился за ней вдоль узкой петляющей тропинки. Она сказала, что это оленья тропа. Где-то поблизости шумела вода.

— Медленнее, — предупредила Джессика, положив мне ладонь на грудь.

У водопада стояли олень и два олененка. Они пили воду, и вся картинка казалась мне сказочной. Я стою посреди заснеженного леса и наблюдаю за оленями, словно призраками из ниоткуда.

— Видишь, они не хотят пить из пруда, а водопад любят. Она вышла на поляну.

— Привет, ребятки, — обратилась она к оленям, и взрослый самец посмотрел на нее грустными темно-золотистыми глазами. — Вам лучше отправляться по своим делам, потому что мы собираемся здесь поплавать.

Олени с королевской грацией не спеша поднялись на склон за водопадом и ушли.

«Ничего себе, — подумал я. — Эти коммунары уже до такой степени слились с природой, что не чувствуют холода».

— Давай же, — позвала меня Джессика, стаскивая пальто и снимая шапку и свитер. На ней был лишь спортивный купальник, и я немедленно ощутил сильнейшее возбуждение.

— Я думаю, что воздержусь. Не подумай ничего плохого, но я не любитель ледяной воды.

— Да и я тоже не любитель, — сказала Джессика и прыгнула в воду под всплеск и брызги, которые напомнили мне звук аплодисментов. — Давай же. Тебя ждет сюрприз.

Я вдруг ощутил запах серы и понял, что это горячий источник. Значит, водопад был от ручья, начинавшегося где-то высоко в горах. Я быстро разделся и скользнул в воду. Там было теплее, чем в ванной. Мои мышцы словно обдало горячей волной, и они начали таять.

— А ты боялся, — засмеялась Джессика. — Я-то думала, что в Висконсине живут крутые парни.

Другого выхода у меня не было. Я поцеловал ее, подумав, что это самое логичное, что можно было ожидать. Если девушка согласна поплавать с парнем среди ночи, то, скорее всего, она не против поцелуев. Я, конечно, вспомнил о Тиан и о своей клятве не целоваться с другой девушкой, но Джессика была такая красивая, и у меня создалось впечатление, что она не первый раз делает это. Я пробежал рукой по ее телу. Она не сопротивлялась, но, как только я попытался залезть ей под купальник, Джессика мягко отстранилась.

— Ты мне нравишься, — призналась она. — Однако я не готова к чему-то более серьезному. Мои родители доверяют мне.

— Твои родители знают, что ты отправилась сюда со мной

— Конечно.

Я представил ее отца, и его грозный образ вдруг заставил меня вспомнить свою клятву Тиан. Мысль о том, что можно хранить верность и на большом расстоянии, вдруг показалась мне вполне здравой. Более того, меня внезапно потянуло вернуться на свою складную кровать.

— Мне пора уходить, — сказал я ей.

— Хорошо, — легко согласилась Джессика. — Тебе здесь нравится?

— О да, но как ты выдерживаешь общество одних и тех же людей каждый день?

— А разве ты каждый день встречаешься с разными людьми?

— Нет, — ответил я. — Пожалуй, ты права. В любом случае ты обречен на общество одних и тех же людей.

— Вот видишь? — проговорила она и начала выходить из воды. — Отвернись, — попросила Джессика.

Мне было мучительно представлять себе, как она раздевается за моей спиной. Когда я обернулся, Джессика была уже в шапке, пальто и сапогах. Я тоже попросил ее отвернуться. Она была очень классной девчонкой, и я пожалел, что она не живет у нас в Шебойгане. Ее домик стоял в глубине лесной чащи. Она показала мне дорогу назад, и я заметил, что, уходя, не выключил свет.

Приблизившись к домику, который выделили нам, я услышал голоса. Слева от водопада бежала тропинка, и мне показалось, что они доносились оттуда. Голоса звучали приглушенно, но все равно было очевидно, что говорившие рассержены. Я остановился, заинтригованный. Снег прекратился. На полянке неподалеку от меня высился мощный дуб, возле которого я заметил двух людей. Они, то ли дурачились, то ли… дрались. Тот человек, который был снизу, казался совсем маленьким. Затем я разобрал слова.

— Ты, мерзавец, а ну-ка отпусти меня! Я закричу!

— Вперед, тебя все равно никто здесь не услышит! — различил я низкий мужской голос.

Я понял, что первый голос принадлежал Каролине. И она действительно закричала. Но ее крик быстро оборвался, словно кто-то заткнул ей рот. Я услышал, как разрывается ткань. Мне хотелось броситься на обидчика и стащить его. Но парень был около шести футов и двенадцати дюймов росту, а у меня в руках были только мокрые шорты. Прокравшись на цыпочках к нашему домику, я быстро перерыл содержимое рюкзака и вытащил револьвер. Я молился, чтобы тот парень каким-то образом не догадался, что оружие не заряжено. Я надеялся, что в темноте и на расстоянии смогу действовать без опаски. Сердце у меня в груди бешено колотилось, когда я приблизился к парню сзади и негромко произнес:

— Слезь с нее.

Этот здоровенный подлец перекатился на один бок, и Кара начала яростно отбиваться, но он легко удерживал ее одной рукой.

— Какого черта? Иди отсюда! Ты кто такой? — сказал он мне. Я сделал шаг вперед, стараясь вспомнить, как вел себя в фильмах Мэл Гибсон, и сохраняя на лице маску бешенства.

— Быстро слезай с нее, иначе я сделаю тебе дырку в голове.

— Не с этого расстояния, — дразнящим тоном парировал он.

— Хочешь заключить пари? — Я тяжело дышал. — Ты меня не видишь, а я тебя вижу, как на ладони. Ты, сукин сын, это моя сестра, которой всего четырнадцать.

— Ты же говорила, что тебе восемнадцать, — удивился парень, но не отпустил ее.

— Гейб, он мне рубашку разорвал и разбил губу.

— Супергерой! — бросил я.

Бог ты мой, что мы делали здесь? Купались в пруду и отбивались от сумасшедших насильников. Ничего не скажешь — тихий рай в Вермонте.

— Супергерой! — повторил я. — Одолел маленькую девочку! Быстро шевелись, — сказал я, взмахнув револьвером, чтобы луна осветила его.

— Ну, ладно, парень, остынь, — проговорил верзила, сначала поднимаясь на колени, а потом вставая. Кара в одной туфле, спотыкаясь, побежала ко мне.

— Опусти револьвер, — приказал он.

— Ты, наверное, окончательно сошел с ума в своем лесу, тупица. Я из нормального мира, и я смотрел намного больше серий «Закона и порядка», чем ты. Это револьвер 38-го калибра, и, если ты сделаешь, хоть один шаг, я продырявлю тебя с большим удовольствием. Ты пойдешь впереди нас до гаража и отдашь нам ключи от машины.

Он двинулся вперед, но Каролина успела сделать ему подножку, и парень тяжело рухнул на землю.

— Черт бы вас побрал, — закричал он. — Да вы знаете, кто был мой отец? Он владел здесь всем. Я Мир Холлвей.

— Даже если бы тебя звали Мохаммед Али, мне было бы наплевать, потому что револьвер у меня.

Он ворчал и спотыкался, но шел вперед, пока мы не заметили длинное помещение с железной крышей.

— Ключи там, — поворачиваясь, произнес он.

— Стой спокойно! — прикрикнул на него я, ощущая, что у меня подкашиваются ноги. — Кара, иди и проверь, не врет ли он.

Каролина, подпрыгивая на одной ноге, помчалась туда.

— Все верно! — закричала она.

— Возьми их!

— Гейб, но все наши вещи в домике, а моя туфля на поляне.

— У тебя есть кроссовки.

— Но деньги и телефон Кейси…

— Бегом за ними. Возьми наши сумки и быстро назад…

Да, тихая жизнь коммуны иногда нарушается всплесками бурных эмоций.

— Видишь, чего ты добился, неудачник, — сказал я в спину парню.

Я заметил, как мышцы у него на спине напряглись, натянув ткань рубашки. Наверное, ему и пальто без надобности, потому что он наверняка покрыт шерстью.

Он резко развернулся и ударил меня. Когда я встал, все еще удерживая в руках револьвер, он начал отходить назад.

Ни до этого, ни после мне не приходилось специально причинять физическую боль человеку. Но в этот раз я успел догнать его и со всего размаху ударил в челюсть рукояткой револьвера, а когда он дотронулся до раны рукой, нанес ему удар еще и по голове. Он рухнул на землю. Я опустился на колени рядом, и его пульс подсказал мне, что с ним все будет в порядке.

— О Гейб! Ты его застрелил? — закричала Каролина, бросая наши вещи в багажник машины. — Откуда у тебя пистолет?

— Быстрее в машину, дурочка, — велел ей я, заметив, что Мир уже начал шевелиться и постанывать. Мы помчались на четвертой скорости. Полчаса езды в южном направлении — и ни одного произнесенного слова.

— Что ты делала с ним?

— Он сказал, что покажет мне горячий источник. Должно быть, сегодня ночью всех тянуло туда.

— Ты разве не видела, что он идиот? — Впрочем, что можно было ожидать от девочки, которая шляется с такими, как ее подружки и Райан?

— Откуда у тебя пистолет?

— Он успел сделать свое дело? Он тебя изнасиловал?

— Нет, — ответила Каролина. — Я все время отбивалась. Откуда у тебя пистолет?

— Я взял его из дому. Нашел у отца в вещах.

— У папы был пистолет? — прошептала Каролина.

— Каролина, мы даже не знаем, кто такой наш отец.

Она начала плакать навзрыд, так что вскоре от изнеможения уснула.

Когда обстоятельства сбрасывают тебя в кювет, приходится делать открытия с гораздо большей скоростью, чем при рутинном течении событий. Я позвонил Кейси, сказав, что мы направляемся на автобусе в Нью-Йорк Стейт. Она передала трубку маме, и я послушно с ней поздоровался. Кейси сообщила, что мама практически два дня проспала. Я обрадовался: пусть уж лучше она ничего не знает о том, что произошло с нами.

Я вел машину, снова и снова прокручивая в голове, как я двинул парня пистолетом в челюсть. Это было жутко, но впечатляюще. Я хотел домой, но при этом понимал, что само понятие дома для меня изменилось. О доме я теперь сохраню лишь воспоминания.

Я вел машину до самого утра, пока свет не начал слепить мне глаза. Затем я заметил щит с названием городка Западный Спрингфилд, штат Массачусетс, и свернул на тихую стоянку, после чего закрыл все замки и провалился в сон.

Мы проснулись от какого-то барабанящего звука. Это полисмен настойчиво стучал в лобовое стекло.

Глава двадцатая

Дневник Гейба

Нас не отправили в приют в Массачусетс только благодаря изобретательности Каролины по части вранья. Она могла претендовать на звание олимпийской чемпионки, если бы такие соревнования проводились.

Может, я немного преувеличиваю.

Но для этого есть все основания.

Коп первым делом попросил показать ему документы на машину. Естественно, их не было ни в «бардачке», ни где-нибудь еще. На заднем сиденье лежал револьвер. Полисмен попросил меня предъявить права, а затем велел выбираться из машины и открыть ему заднюю дверь.

— Но вы не имеете права этого делать, сэр, — тихо сказал я, держа руки по швам.

— Отчего же? — Еще не было и семи часов, и парень выглядел ужасно. Он либо только что закончил смену, либо только приступи д к работе. У копа были покрасневшие глаза, а изо рта плохо пахло.

— Я не хочу показаться наглым, но это незаконно. У вас нет видимых причин для досмотра нашего авто. Там только одежда, и это прямое нарушение наших гражданских свобод… Здесь моя сестра, и мы направляемся к отцу, который живет через два города отсюда, поэтому мы ждем автобус.

— Зачем же вам автобус, если у вас есть машина? Я могу арестовать вас за сопротивление полиции.

— Но сначала я должен оказать сопротивление, а у меня и в мыслях нет такого. Мой отец — адвокат… — грустно произнес я.

Кара выскочила из машины и начала размахивать телефоном.

— Машина без документов, потому что мы должны были оставить ее здесь. Ее заберет Индия Холлвей, законная владелица. Она живет в Вермонте. Индия дала нам машину, а ее внук Мир приедет за ней. Позвоните ей и убедитесь сами.

Я онемел от изумления. Кара, как всегда, полагалась на свое обаяние. В прошлом оно выручало ее не один раз. Она победоносно улыбнулась и потерла глаза. Даже я поверил, что она милая и пушистая.

— У меня есть телефон, леди, — ответил офицер, но не стал больше настаивать на том, чтобы мы открыли двери.

В конце концов, мы были в Массачусетсе, где и зарождалась борьба за права человека. Он прошел к своей машине, связался по автомобильному телефону с кем-то и надвинул на глаза шляпу, словно собирался уснуть. Я стоял не шевелясь, не смея вздохнуть. К тому же мне ужасно хотелось в туалет. Наверное, в полиции их специально учат этому: они прикидываются очень расстроенными, чтобы человек признался во всем, даже в том, чего не совершал. Я вынужден был ждать, и он знал, что является хозяином положения. Мой отец однажды рассказал мне, что полицейские не обязаны носить черные кожаные перчатки, но они сами их покупают, чтобы поддерживать имидж. Я знал, что, если двинусь хоть на шаг в сторону, он выстрелит. И его оружие заряжено.

Наконец он словно проснулся, заметил нас, и прошел обратно к нашей машине.

— Я разговаривал с внуком миссис Холлвей. Это ваш счастливый день. Он подтвердил вашу историю. Но вы не можете оставить машину на стоянке, потому что они собираются забрать ее через день. Следуйте за мной, и я покажу вам стоянку у вокзала. Там и расстанемся.

— Простите, можно мне сначала воспользоваться туалетной комнатой? — спросил я.

— Нет, — отрезал офицер.

Мы ехали в город десять минут, и мой мочевой пузырь чуть не лопнул, а потом еще коп внимательно наблюдал, как мы вытаскиваем вещи из машины. Так получилось, что пистолет упал на пол, но я заметил край рукоятки, пока запихивал носки, книги и высохшие шорты в рюкзак. Я не знал, подобрать ли мне его. Но внутренний голос приказал оставить все как есть. Мир попадет в неприятности, если пистолет обнаружат, и я был не против. Коп отвез нас в кафе, подождал, пока мы съели сандвичи с ветчиной, а потом забрал нас на вокзал. Мы купили билеты в один конец до Пикскилла. Это было единственное название, которое нам пришло на ум.

Когда мы сели в автобус, я первым делом спросил у Каролины:

— Значит, они нам одолжили машину?

— Послушай, я понимала, что он не клюнет на это, — с набитым ртом произнесла Каролина, — но я представила, как Мир приходит на Собрание и рассказывает, что ты избил его и угнал машину… Однако его бабушка не идиотка. Когда мы уходили в тот вечер, она первая велела ему быть осторожным и взять фонарик, поэтому она не оставила бы его в покое, пока не выпытала бы правды.

— Каролина, все это было шито белыми нитками!

— А я и не говорю, что действовала блестяще, но мне так подсказывала интуиция. Мы должны были предпринять хоть что-то. Ты молодчина. Начал говорить о правах и законности. — Я стал возражать, но она остановила меня.

— Бог ты мой, если бы ты знал, как я благодарна тебе за то, что ты так повел себя тогда в лесу. А пистолет… Если он не заряжен, то это просто вещь, правда? Или он все-таки был заряжен? — спросила она меня.

— Нет, но я уверен, что они не сделали бы снисхождения.

— Ладно, не драматизируй, у тебя отец адвокат, как ты сказал. Нам повезло. Все, точка.

У меня так болела голова, что жить не хотелось.

— Ладно, Кара, пусть будет по-твоему, только теперь помолчи, чтобы я мог хоть немного поспать.

Мы добрались до Пикскилла и остановились в небольшом пансионе. Я проспал двенадцать часов, а Каролина за это время успела съесть два завтрака — и свой, и мой, но хозяйка оказалась очень милой леди и оставила мне еды.

Проблема была в том, что мы находились в долине Гудзона, однако она была настолько обширная, что для поисков отца требовались более точные ориентиры. В тот вечер мы дозвонились до Кейси, и она сразу заметила, что у нас уставшие голоса. Моя мама, которой стало намного лучше, вдруг произнесла в трубку:

— Что-то не похоже, что вам там очень весело. Ну-ка дайте Джейн трубку.

— Она пошла по магазинам, — соврал я. — У нее сегодня запланирован обед для друзей, у которых дети как раз нашего возраста.

Еще пара дней, и я буду такой же искусный лжец, как Каролина. Я не останавливался:

— Мам, мы все время спим.

— Но это хорошо, — откликнулась мама. — Вы еще дети. После такой долгой дороги это нормально. Поцелуйте Джейн от меня. Я рада была вас слышать.

— Мы скоро приедем, — пообещал я и почувствовал, что мой голос дрогнул, как будто мне снова двенадцать. — Мы тебя любим.

На следующее утро мы решили спросить хозяйку, где здесь автовокзал. Нам надо было проехать двенадцать кварталов, и она вызвалась нас проводить.

— Не обижайтесь на меня, — сказала она, — но вам не девятнадцать и восемнадцать. Раз вы решились на такое отчаянное путешествие, то у вас должны быть серьезные неприятности.

— Почему вы нам не верите? Я просто маленькая, — произнесла Каролина, и ее губы задрожали вполне правдоподобно. — У меня анорексия.

— Ничего подобного, — ответила женщина. — И потом, я ведь не сказала, что собираюсь выдать вас. Каролина начала плакать. — Мы приехали издалека.

Женщина не двинулась ни на шаг в сторону сестры. Она не пыталась ее обнять или утешить. Наверное, Кара почувствовала к ней уважение, за то, что та не поверила в этот спектакль. — Могу себе представить, — вздохнула женщина. — Куда вы направляетесь?

Каролина продолжала плакать, волосы сбились ей на лицо, отчего у нее был беспомощный и жалкий вид. — Нам надо найти кое-кого, а мы не знаем, где он, — объяснил я. — Вообще-то мы и понятия не имеем, куда ехать. Он написал в своих электронных письмах, что это место у реки. Мы и вправду доведены до отчаяния, потому что нам необходимо найти его. Там упоминалось что-то вроде холма, дороги или перекрестка. Санрайз… — Ткачи. Те, что джем продают, — задумчиво произнесла женщина.

— Он не упоминал этой фамилии.

— Это не фамилия. Они ткут. Шарфы, пончо, платки, а еще делают джем. Пользуется здесь большим спросом. Дайте подумать. Санрайз… Долина Санрайз, то есть «Долина восхода солнца».

— Благодарю вас, мэм, именно так.

— А как нам найти ее? — спросила Кара.

— Автобусом до Ирвингтона, а потом… Вам не удастся добраться туда самим. Я отвезу вас, только возьму кошелек.

— Это далеко отсюда?

— Два часа езды.

— Мы можем заплатить вам, — сказала Каролина. — Мы бы могли оплатить бензин, потому что на самом деле мне нельзя водить. Мне только четырнадцать.

— Тринадцать, четырнадцать, я так и догадывалась, — кивнула женщина. — Меня зовут Вирджиния. Я вас не обижу. Хотя, будь я на вашем месте, я никому не стала бы доверять.

— Знаете, это сейчас вопрос не первостепенной важности, — заметил я.

— Ну, мне деньги не нужны. Давайте будем считать это бонусом к завтраку. — Она намазала два толстых ломтя хлеба арахисовым маслом и джемом, а потом крикнула своему мужу, который был наверху: — Уоррен, я собираюсь в Ирвингтон. Что-нибудь понадобится?

— В два мы ждем посетителей. Я думаю, что их надо будет встретить, — раздался сердитый голос.

— Тебе придется позаботиться о них самому, дорогой, — ответила Вирджиния.

Мы вышли через заднюю дверь и сели в ее «додж».

Мы ехали через очень красивую местность. Прибрежные березки белели на фоне цветочных лиловых пятен, освещенных солнцем. Мы направлялись вдоль кленовых аллей, и несколько человек приветственно замахали Вирджинии из крошечных домиков, которые были словно нарисованными. Жизнь в таких домиках казалась идеальной, как на картинке. Наверное, там благоухали ароматы и царил порядок. В таком домике хотелось спрятаться. Мне особенно горько было думать, что наш собственный дом ассоциируется теперь с запахом испражнений.

В Ирвингтоне Вирджиния остановилась у центрального парка, где купила нам кофе со сливками.

— Благодарю вас, мэм, — сказал я.

Увидев, что я глазею на лимонное пирожное, она купила мне парочку.

Мы поднялись по холмистой местности, где вдоль дороги паслись лошадки и их симпатичные жеребята, а потом очутились в долине, зажатой между двумя взгорьями за ручьем.

Наконец мы повернули у большого желтого знака, на котором прочитали: «Ломаная аллея».

— Что это такое? — спросил я Вирджинию.

— Ну, не знаю точно, как называют это у вас. Вы сворачиваете сюда, если машина сломалась по дороге.

— Запасной путь, — подсказал я.

— Запасной путь, — повторила она. — Я ни разу не выезжала с запада. Звучит обнадеживающе.

Каролина наклонилась вперед.

— Как ты думаешь, Гейб, он будет рад нас видеть?

— Конечно.

— Может, нам надо позвонить Кейси прямо сейчас?

— Нет.

— Гейб! — закричала Кара, и я растерялся, так как не знал, чего она от меня ждет.

Я дал ей свою бейсбольную кепку, и она натянула ее на голову, а потом снова уселась на свое место и начала грызть ногти.

Под знаком «Ломаная аллея» был целый букет указателей, направленных в разные стороны. Я подумал, что это зрелище напоминает разобранную рождественскую елку. На одном из указателей я прочел: «Долина восхода солнца и Священная работа».

— Она преподает танцы. И делает джем, который я покупаю на завтрак. Хороший. Как же ее зовут? Джейн? Или Дженин? Не помню точно. Но именно она делает джем. Ее мать зовут Клер Девлин. Я покупала у нее несколько шарфов и покрывал. Отсылала своим дочерям в Бостон. У нее пять дочерей, и все живут со своими мужьями, имеют детей, но там живет и множество других семей. Они все делают сообща, планируют траты, построили себе что-то вроде зала для занятий. Называют его на индийский манер «кива». На самом деле это обычный сарай с деревянными полами. Люди приезжают к ним отовсюду. Я бы не сказала, что там можно найти нечто «священное».

Под кленами, укрытыми тяжелыми шапками снега, сгущались тени. Вирджиния остановилась у почтового ящика, и навстречу ей тут же вышла женщина примерно такого же возраста, но только намного стройнее и симпатичнее. Она принялась обнимать, выбравшуюся из автомобиля Вирджинию.

— Вирджиния Лоуренс! Что привело тебя к нам?

— Со мной двое друзей, — ответила Вирджиния медленно, — которые ищут мужчину. Они полагают, что он обитает здесь.

— Ну, хорошо, — сказала вторая женщина, заглядывая сначала на переднее сиденье, а потом на заднее. — Это дети.

Я вышел размять ноги. Я не был очень высоким, но все же, во мне было шесть футов росту. Я увидел, что женщина оценивает меня, и оглянулся, старясь сохранять доброжелательное и спокойное выражение лица. Мы с Каролиной провели долгое время в дороге, поэтому силы наши были на исходе. Добраться сюда было непросто, но жить здесь казалось чем-то нереальным. Я посмотрел на сестру, вспомнив в один миг все те годы, когда мы ссорились и сердито хлопали дверями. Теперь все это казалось таким ребячеством! А мы уже не были детьми. Я помог Каролине выйти из машины и обнял ее за шею.

— Здесь нет никакого Лео Штейнера, — сухо произнесла Вирджиния, повернувшись к нам. — Однако в доме вверху по дороге вместе с Джойс Девлин живет Леон Штейн.

Леон.

Я зашагал по дороге, и Кара поравнялась со мной. У нас под ногами шуршала мокрая листва. Вирджиния не отставала.

— Можете не сопровождать нас, — сказал я. — Вы и так сделали для нас больше, чем мы ожидали. Больше, чем сделали бы для нас родные люди, честно.

— Я не привыкла останавливаться на полпути, — не согласилась Вирджиния. — Если он не ваш отец?

— Мы не говорили об отце, — пробормотала Каролина. Вирджиния слегка улыбнулась.

— Догадаться было несложно.

Девушка, которая открыла двери, была лишь немногим старше Каролины. Может, ей было лет двадцать. Она позвала другую девушку, старше себя. Не знаю, сколько ей было лет, у женщин не угадаешь. Вероятно, лет двадцать пять.

— Привет, — проговорила она. — Чем могу вам помочь?

— Они хотят увидеть Леона Штейна. Он здесь?

Из дома раздался голос:

— Это Джим? Скажи, что я еще не закончил. Рим не за один день строился.

Он появился на пороге, и на ногах у него, как всегда, были дурацкие резиновые шлепанцы, которые он надевал по утрам. На нем была рубашка поверх простой белой футболки. Он похудел и отрастил бороду. Это был мой отец. А на руках он держал маленького ребенка, похожего на Аори, когда та еще была младенцем. Каролина закричала: «Папочка!» — и направилась к нему, но девушка, которая вышла второй, преградила ей дорогу.

— Подождите минутку, — спокойно сказала она. — Одну минуту. Это мой дом. Здесь мой малыш. Что происходит? Леон? Кто эти люди?

— Привет, Леон, — произнес я.

Глава двадцать первая

Второй Самуэль

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«медиа-панорама»

«Дорогая Джей,

Я чуть не умерла. Без преувеличения. Мы были на пикнике, и вдруг, неожиданно для меня, моя лучшая подруга разбалтывает кое-что, относящееся к тому времени, когда нам было по двенадцать лет. Она истерично смеялась, но все замолчали и уставились на меня! Куда бы я теперь ни пошла, везде натыкаюсь на любопытные взгляды, потому что тогда свидетелями моего позора стало не менее пятидесяти человек. Она была для меня человеком, которому я доверяла больше всех на земле. Не знаю, что подумают мои дети, когда услышат об этом. Но, с другой стороны, я не хотела, бы, разрушить нашу дружбу! Мы вместе уже миллион лет. Моей подруге и мне по 37 лет.

Пришедшая в ярость из Орегона».

«Дорогая Пришедшая в ярость,

Вы прошли через то, что на языке криминалистики называют очной ставкой. У вас есть все основания почувствовать враждебность. Эта ситуация из разряда смешных и трагических одновременно, потому что, с одной стороны, вы ведете себя как обиженная школьница, но с другой — после стольких лет близких отношений ощутить, как тебя хладнокровно высмеяли публично… Не стоит обманывать себя — она держала на вас зло и держит до сих пор. Если подруга считает происшедшее шуткой, тогда прекратите эту дружбу. Если же она извинится, в чем, впрочем, я сомневаюсь, помните: вы принимаете извинения от притаившейся змеи, которая уже однажды вас ужалила. Некоторые люди не заслуживают второго шанса.

Джей».

«Дорогая Джей,

Моя мать полностью игнорирует мое право на личное пространство. Она читает мои электронные письма, требует, чтобы я оставляла телефонный номер друзей, к которым иду. Вообще говоря, она делает все, чтобы уничтожить меня как личность. Я думаю, что не выдержу и убегу.

Оскорбленный до глубины души из Плакинтона».

«Дорогой Оскорбленный до глубины души,

Попросите свою маму уважать ваше право на личную жизнь, оговорив, что именно вы под этим понимаете. Например, договоритесь, чтобы она не читала ваших писем. Помните, однако, что все родители, которым не безразлична судьба их детей, делают это, но стараются не осуждать свое чадо. Это должен быть двухсторонний договор: с вашей стороны потребуется обещание быть откровенным с мамой. Но если вы намерены наказать ее любой ценой, тогда убегайте. Конечно, вы испортите себе жизнь так, что ближайшие двадцать лет будете об этом сожалеть. Зато узнаете, что это такое, когда ни один человек в мире не беспокоится о том, какой номер телефона у ваших друзей. Ваша мама будет очень несчастна.

Джей».

* * *

В субботу накануне Пасхи я проснулась с ощущением, как будто мое тело ночью подменили. Я постаралась понять, что у меня не так.

Голова у меня не кружилась.

Я встала. Головокружения не было.

Прошлась по комнате. Голова не кружилась.

Подошла к балетному станку и заметила на полке вверху банку с пудрой. Я потянулась, готовая упасть, но этого не произошло. Я сбежала вниз, чтобы побыстрее рассказать обо всем Кейси. Я была такой эгоисткой, что даже не подумала о желании подруги немного дольше поспать в субботу, на что та имела законное право: Кейси целую неделю возила мою дочь в садик, ухаживала и за ней, и за мной, прикованной к постели. Я чувствовала себя великолепно, не просто лучше, а очень хорошо. Я знала, как реагирую на лекарство, но это было совсем другое ощущение. Как прежде, еще до болезни. Кейси упадет в обморок, когда узнает. Оказалось, что она уже не спит, а рядом с ней сидит Аори и заплетает ей волосы в косы.

— Кейси! — прошептала я. — Смотри. Я снова потянулась и сделала пируэт.

— Джулиана! — не разочаровала меня своей реакцией Кейси. В ее голосе звучали и радость, и удивление.

— О Кейси, можно пойти на занятия? Давай оставим девочек с Конни всего на час. Я чувствую себя человеком, Кейси. Я не могу поверить, что все в порядке.

Она улыбнулась, зевнула и сказала:

— Конечно, Джулиана, это великолепно. Я счастлива за тебя. Я приняла душ, получая колоссальное наслаждение от того, как мыло с крупицами овсянки скользит по коже. Я могла сама подрезать себе ногти, натянуть трико, завязать туфли. Сама. Умница. Мама молодец! Я выбежала из кухни и покрутила Аори. Мне показалось, что она весит не меньше семидесяти фунтов. Но главное, что я уверенно кружила свою малышку. Мы купили девочкам сладостей на завтрак и направились к Конни.

— О Кейси, посмотри, подснежник. Смотри — нарцисс! — восхищалась я.

Я заставила ее остановиться посреди дороги и сделала еще один пируэт.

— Что на тебя нашло? — спросила она.

— Я не знаю. Может, случилось чудо, на которое мы все так надеялись.

— Не переусердствуй, — предупредила Конни, когда увидела меня. — Ты знаешь, что это может привести к ухудшению.

— Я хочу переусердствовать, Конни. Я помню, как это было раньше.

— Раньше, но не сейчас. Ты больна теперь.

— Нет, теперь нет. В эту минуту нет.

На занятиях все, кроме Ли, которая просто поздоровалась, вели себя так, будто в комнате появилось привидение. Они даже потеснились, чтобы дать мне больше места у станка.

Я не была на занятиях много месяцев. Последний раз мы посещали их с Каролиной. У меня все болело, так что казалось, словно на руках висят мешки с песком, и мышцы сопротивляются любому напряжению. Через пятнадцать минут я была в поту. Через полчаса мне пришлось остановиться и присесть на коврик. Я выпила залпом целую бутылку воды.

Началось время основной тренировки, и Ли по неизвестной мне причине сказала, что мы будем выполнять боковое скольжение с заключительным прыжком.

— Джулиана, прошу тебя показать упражнение, — обратилась она ко мне, и я в ужасе уставилась на нее.

Я не могла поднять себя с пола. Попыталась оторваться, но у меня ничего не вышло. Я словно приклеилась к бутылке с водой. Женщины выжидающе смотрели, а одна молоденькая девушка начала нетерпеливо постукивать ногой. Кейси помогла мне встать, и я, словно заведенная игрушка, прошла в дальний угол зала и выполнила упражнение. Тренер скомандовала сделать полный поворот, и я сделала три полных оборота, ощущая, что вытаскиваю из болота гиппопотама.

— Давайте приступим к растяжке, — сказала Ли.

Мы прошли к своим местам, и одна маленькая рыжеволосая женщина, которую я узнала только потому, что она жила неподалеку и имела около полудюжины рыженьких детишек, которых вечно волокла на себе во время пробежек, начала робко аплодировать. Кейси немедленно присоединилась к ней. Вскоре до меня донесся звук громких рукоплесканий. Тренер подошла ко мне и положила мне руку на плечо.

— Браво, Джулиана, — проговорила она.

Больше никто не сказал ни слова. Мы вернулись к упражнениям на растяжку.

Принимая душ второй раз за день, я вынуждена была присесть в ванной.

Мне было дурно, но не из-за болезни. Я чувствовала себя по-хорошему уставшей. Я и вспомнить не могла, когда последний раз испытывала такую нагрузку. Завтра дети приедут от сестры. Оформление продажи дома назначено на понедельник. У меня возникло странное, знакомое с детства ощущение, когда высыпаешься днем. Ты просыпаешься, чтобы застать время изменившимся. И мир вокруг тоже. Тени по-другому падают. И кажется, что ты что-то пропустила. Такое же ощущение посещало меня после просмотра дневных сеансов в кино и спектаклей в театре. Как могут выдерживать актеры на Бродвее это щемящее чувство грусти? После пробуждения первым делом я увидела огромные лопасти вентилятора под потолком. Я лежала в затемненной комнате в ожидании заката.

Мне показалось, что я все еще сплю, потому что услышала плач. Не Аори или Эбби — я услышала, что плачет младенец.

Глава двадцать вторая

Дневник Гейба

Очевидно, мой отец не умеет исчезать в пространстве, иначе он воспользовался бы ближайшей дверью (да что там дверь — даже маленькое окошко подошло бы), чтобы только избежать встречи с нами. Он быстро пришел в себя, хотя я заметил, как он нервно сглатывает, как будто в горле застрял комок хлеба. То, как он встретил нас, своих любимых и заблудших детей, после разлуки длиной «всего» шесть месяцев, тронуло бы любого.

У него был такой вид, словно мы явились, чтобы вручить ему повестку в суд.

— Хмм, Джой, — сказал он, выдержав значительную паузу, и она была красноречивее любых слов, — я хочу познакомить тебя со своими детьми. С теми, другими детьми. Это Каролина, а это Гейб.

Мне хотелось рассмеяться. Вот мы и оказались все вместе, люди, о которых часто рассказывала Кейси. Те, другие люди. Девушка постарше пожала нам руки, которые показались мне длинными и покрытыми веснушками. От них приятно пахло персиками.

— Я Джой, а это, как вы, конечно, догадались, Амос.

Мы, конечно, понятия не имели, кто такой Амос, но все прояснилось довольно быстро.

— Амос — это наш с Джой сын, — объяснил мой отец, который стал не просто новым Лео, а новорожденным Леоном.

— Великолепно, аплодисменты, — произнес я.

Я наверняка упал бы со стула, если бы сидел на нем.

— Как вы меня нашли? — поинтересовался отец.

— Бог ты мой, и мы тоже рады тебя видеть, — ответил я в тон ему.

Вирджиния стояла у двери. Не говоря ни слова, она сумела дать понять, что охвачена праведным негодованием.

— Я привезла их сюда, сэр. И должна вам сказать, что они проехали весь путь от Висконсина на автобусе, чтобы повидать вас.

— Мы должны были тебя разыскать, — извиняющимся голосом проговорила Каролина, поднырнув под свободную руку отца.

Он вручил младенца Джой. Это был очень симпатичный малыш. Несмотря ни на что. Но Аори тоже была очень симпатичной малышкой. Несмотря ни на что.

Я сказал:

— Я уверен, что наш отец был бы несказанно рад встрече и со своей младшей дочерью, Авророй Бореалис, но ей всего два, и ей несколько трудно преодолевать большие расстояния на автобусе.

Джой, одетая, в черные колготы и длинный свитер, выглядела изумленной. Вскоре мне пришлось убедиться, что это было ее обычное выражение лица.

— Я вам очень благодарен, — вымолвил мой отец. — Я вам благодарен за то, что помогли им добраться сюда в целости и сохранности.

— Я помогла им только в последние два часа их невероятной поездки, — ответила Вирджиния.

Обратившись к Каролине и ко мне, она произнесла:

— Удачи. И помните, что если вам понадобится помощь, обращайтесь ко мне без колебаний.

Мы поблагодарили ее. Она ушла, сердито звеня ключами от машины.

— Пока, пока, миссис Лоуренс, — крикнула ей вслед Джой. — Представьте себе, вы столкнулись именно с миссис Лоуренс. Я посчитала бы это чудом, хотя моя мать хорошо известна в округе…

— Благодаря ей, мы с комфортом провели два часа в машине, вместо четырех, которые потратили бы на дорогу сюда.

Все стояли и молчали.

— Наверное, мне стоит объясниться, — со вздохом нарушил тишину Лео.

Я перевел взгляд с Джой на Амоса (судя по выражению лица ребенка, они назвали его в честь Тори Амоса). Я знаю, что определить адекватность обитателей дома и общую обстановку, можно, просмотрев, какие книги хранятся в доме. На полке у Джой стояли восемь книг, три из которых были посвящены теме приготовления куриных супов. Во всем остальном дом напоминал мне кабинет Индии Холлвей: сушеная трава в соломенных вазах, яйца каких-то птиц. Но у Индии были приличные книги, занимавшие на полках не меньше трех ярдов в длину. Я отклоняюсь от темы.

— Это сестра Джой, Пасха, — добавил отец.

— Называйте меня Терри, — поправила девушка. Она была очень симпатичной и женственной, и если бы я не горел желанием набить морду Лео, то задержал бы на ней взгляд подольше. Она пробормотала что-то относительно мамы, у которой должна незамедлительно быть, и исчезла.

Я прислонился к входной двери и сказал:

— Ну же, папа. Успокойся. Мы не уезжаем прямо сейчас. Зачем поднимать такую суету из-за нашего появления?

— Может, вы хотите есть? — спросила Джой. — Мы не ждали гостей. Вам приготовить чаю со льдом? Я делаю очень ароматный зеленый чай со специями, правда, любимый?

Мой отец моргнул.

— Все не совсем так, как тебе кажется, Гейб, — пробормотал он. — Между твоей матерью и мной достигнуто определенное согласие, пусть и не озвученное…

— Она мало что озвучивает в последнее время, потому что у нее рассеянный склероз, — выпалил я.

Буря эмоций пробежала по его лицу. Жалость, облегчение и что-то еще. Я бы определил это как выражение мученика:

«Что же еще от меня потребуется?» Он коснулся рукой лба и спросил:

— Что ты говоришь? Как? Неужели? Он все спрашивал и вздыхал.

— Я проехал полторы тысячи миль, потому что это один из основных пунктов на повестке дня нашей семьи, — отчеканил я.

— Мы сделали себе фальшивые права, — начала рассказывать Каролина.

— О, я вижу, что все-таки кое-кто очень хочет кушать, — объявила Джой, забавляя ребенка, который начал хныкать. Она направилась в соседнюю комнату, и я поблагодарил Бога за маленькую явленную нам милость: она не стала вываливать грудь прямо перед нами, чтобы накормить малыша.

— На подоконнике мята, если вы захотите добавить ее в чай. Мне пришлось пить чай, приготовленный ее руками, потому что в горле так пересохло, что я едва ворочал языком. Каролина начала бродить по комнате, рассматривая разные предметы, и в конце концов, подняла резную деревянную фигурку широкоплечего парня с огромным членом.

— Похож на нашего знакомого, Мира, — заметила она мне.

— Вы встретились с ним? — спросил отец, до сих пор не пригласивший нас присесть.

— У меня есть вопрос получше. Почему Амос существует?

— Ну, перестань. Давайте поговорим, прогуляемся.

— О нет, Леон, — ответил ему я. — У меня сапоги промокли, а у Каролины мокасины еще с прошлого года, почти прохудились. Нам пришлось затянуть пояса и прекратить покупать всякие электрические игрушки и все такое прочее. В смысле — одежду. Поэтому нас вполне устроит, если мы посидим у тебя в доме.

— Вы знаете, как сильно я вас обоих люблю, — сказал он.

— Да знаем, знаем! — ответил я, пародируя бабушку Штейнер. — Если это любовь, то давайте уже попробуем ненависть, что ли?

— Послушайте, пройдем ко мне в кабинет. Там открывается прекрасный вид на лес…

Я не выдержал.

— Послушай ты, тупица, я не хочу обидеть тебя лично, но это просто констатация факта. Ты тупица. Твоя дочь, которая сидит сейчас перед тобой, чуть не стала жертвой изнасилования, когда мы разыскивали тебя. Меня едва не арестовали. Папа, мне только пятнадцать, а я уже угнал машину и угрожал парню пистолетом. Я делаю работу за маму, потому что она иногда не может правильно выговорить слово «рюкзак», когда ей плохо. Мы нашли в твоем ящике пистолет! До тебя дошло? Нам глубоко наплевать на леса и на виды. Тебе хорошо здесь. Мне и на это глубоко наплевать. Давай, отвечай, папа! Леон!!! Что дало тебе право отфутболить нас в придорожную яму, не отвечать на звонки и игнорировать наше существование, так что даже пришлось отслеживать тебя по всей стране. Ты что, беженец?

— Гейб, — покорно вымолвил он. — Я беженец. Вернее, я был им. Пока не нашел дом. Когда-нибудь ты поймешь. Дом — это не крыша над головой. Это ощущение, что ты нужен…

— Ты меня слушал? — заорал я.

Я услышал, как в другой комнате Джой начала что-то шептать и закрыла двери.

«Проваливай», — подумал я. Передо мной стоял незнакомец, с которым я разговаривал на совершенно отвлеченные темы. Это был тот самый человек, который когда-то подбрасывал меня высоко вверх, учил произносить буквы, от которого мне досталась половина моей генетической программы. Но он, очевидно, чувствовал ко мне столько же любви, сколько почувствовал бы к вирусу. На каком-то глубинном подсознательном уровне я был уверен, что, делая последний шаг к порогу его дома, я увижу радость на его лице, я пойму, что он с удовольствием называет себя нашим отцом. Я все еще надеялся, что взрослый человек означает: хороший, ответственный человек. Но он сидел, как мумия. Как будто мы нарушили его планы на день, а это так утомительно для него — менять их на ходу. Я сказал:

— Ты счастлив. Мы за тебя рады. Но твое счастье означает, что твоя законная жена, наша мама, находится на грани между жизнью и смертью. Есть мы, есть еще один ребенок. Ты, наверное, помнишь маленькую Аврору Бореалис Штейнер. Нам приходится продавать дом…

Вот это уже зацепило его внимание. Через десять секунд мы были в кабинете. Из окна и вправду открывался изумительный вид на лес.

— Гейб, — произнес он, — ты еще не в состоянии понять всего, ты слишком юн. Но я хочу, чтобы мы поговорили, как мужчина с мужчиной.

— Поговори с Каролиной, как мужчина с мужчиной, — предложил я. — Именно она вычислила, как тебя разыскать.

— Моя кровь! — с просветленным лицом вымолвил Лео. — У тебя светлая голова, доченька. Ты станешь хорошим адвокатом.

— Да ради Бога, — ответила Каролина, ковыряя гобеленовую обивку стула.

— Это вопрос страсти, — выдал он нам. — Я ощутил, что страсть ушла из моего сердца. Джулиана прекрасный человек. Она великолепная мать.

— Можно короче, — сказал я, впервые заметив, что я выше отца на полголовы.

— Но вся ее жизнь была связана с тобой, Гейб. С тобой, Карой и Авророй. А еще Джулиану волновала ее внешность. И прочие формальности. Есть даже такое обозначение для брака — брак по форме, но не по содержанию. У нас не было партнерства душ. Мы лишь казались счастливыми. Мы казались воплощением американской мечты. Но я был глубоко несчастен. Еще до рождения Авроры. Я ощущал себя как заключенный. Работа не доставляла мне удовольствия, а моя личная жизнь не поддается описанию. Ее не было. Я был доведен до психоза. Мне хотелось вырваться на волю. Я знаю, что многие обвинили меня в том, что я поступил не очень честно…

— Да, есть такие люди. Включая твоих собственных родителей, — вставил я.

— Я знал, что ты будешь на меня сердиться. Я уважаю твои чувства.

— Ты можешь говорить, как нормальный человек? — умоляюще воскликнул я.

— Когда я узнал, что Джой беременна, — начал он, — я…

— Как же так получилось? — прервал его я.

— Я приезжал к ней в прошлом году. Мне пришлось сделать выбор. Она очень достойная женщина. Гейб, она очень энергичная, живая, ищущая и счастлива тем, что имеет. Она не пытается решать мировые проблемы. Она бы не посягнула на то, чтобы вмешаться в отношения мужа и жены, если бы я не убедил ее, что мой брак уже потерпел крушение… Мы выжидали.

— Выжидание прошло успешно, — насмешливо заметил я, показывая в сторону Джой и Амоса. — Почему же ты не выждал до того, как сказать маме, что ваш брак потерпел крушение?

— Но она должна была сама догадаться, — взорвался Лео, вставая и принимая позу уверенного в себе адвоката. — Я пытался донести до нее эту мысль снова и снова, но она не желала понимать очевидного. Я не хотел быть жестоким. Я не осмеливался сказать ей прямо: «Джулиана, я не могу больше оставаться с тобой». Но она продолжала танцевать…

— Не волнуйся. Она больше не тратит денег на занятия балетом, — сказал я.

В комнате было жарко, как в теплице, потому что все ее свободное пространство занимали цветы. Я снял пальто.

— Я хочу, чтобы ты отвез нас домой и сам сообщил маме обо всем. Мы не собираемся полоскать твое грязное белье, папа.

— Я знаю. Я собирался приехать. Но мне казалось, что нет смысла притворяться.

— Нет смысла?

— По отношению к Джулиане.

— О, какой ты заботливый. Я тебе уже сказал, что у нее рассеянный склероз. А ты отреагировал так, словно мы нарушили твой привычный график. Какая досада!

— Мы что, теперь должны все время заботиться о маме? — вмешалась Каролина. — Ты собираешься нам помогать?

— У вас есть трасты для поступления в колледж. Но мы можем воспользоваться ими сейчас, учитывая, что теперь мама недееспособна. Она работает? — спросил он.

— Да, она работает. Ее даже зачислили в штат синдиката, — сказала Кара, вздернув подбородок.

— Итак, если брать в расчет это и ваши трастовые деньги…

— Которые мы не должны трогать до достижения двадцати одного года, а мама не позволит воспользоваться ими только ради себя, — отчеканил я.

— Но это не очень разумно, Гейб.

— У нее есть одна проблема, папа.

— Какая?

— Она порядочный человек.

— Я чувствую, что мне не удастся тебя убедить, — ответил Лео. — Я не надеялся на счастливый исход, но все же хотел бы, чтобы вы оставались здесь, сколько посчитаете нужным.

— Нам в школу через три дня, — заметила Каролина.

— Ну, тогда я вас отвезу, хотя это довольно сложно, потому что мы с Джой должны были договориться о дизайне интерьера…

— Вы строите дом? — спросил я.

Этот человек казался мне инопланетянином.

— Джой снова… беременна, — проговорил отец. — Мы и не думали, что такое возможно. Амосу только четыре месяца, и она кормит грудью. Но она сказала…

— Что чудеса случаются, — закончил за него я.

— Я рассчитывал, что в этом доме мы сможем все вместе проводить много времени: я, ты, Каролина и Аори. Там будет четыре спальни. Я не собирался забывать вас.

Он показал нам пачку писем, адресованных Каролине и мне. На его полке стояли фотографии, моя и Каролины.

— Я хотел объясниться и знал, что мне нужно вернуться. Я ждал подходящего момента, а потом Джой сообщила о своей беременности.

— Как тебе было трудно, папа!

— Здесь от меня ничего не требуют. В этом вся разница. Джой благодарна за любую мою помощь. Она абсолютно самодостаточный человек. Она всегда повторяет, что сама в состоянии воспитать детей в коммуне. Ей не требуется штамп в паспорте. Она не покушается на мою свободу. Я могу делать все, что посчитаю нужным, — работать, учиться, когда сам этого захочу.

— Ну, просто замечательно. Не знаю, как Каролина, а я лучше проведу ночь на раскаленной решетке для гриля, чем останусь в этом доме. Я хочу уйти, и ты мне скажешь, где я смогу переночевать.

— Я бы хотела остаться здесь, — еле слышно произнесла Каролина. — Я слишком устала, чтобы куда-то идти.

— Гейб, я знаю, что ты можешь чувствовать гнев или раздражение, но я все равно остаюсь твоим отцом.

Я встал и произнес:

— Не вини в этом меня.

— Я отвезу тебя в пансион «Амори». Там сдают комнаты. Туристы приедут только в мае. Но мне хотелось бы, чтобы ты остался здесь.

— Я тебя ни о чем не прошу. Только отвези меня отсюда. Каролина, дай мне телефон. — Она повиновалась. — У меня лишь один вопрос. Почему у тебя был пистолет? Пистолет в ящике?

— Это не мой, — ответил Лео. — Я нашел его, когда мы ремонтировали ванну. Он был в вентиляционном люке и выглядел таким древним, как предмет старины. Я решил оставить его себе. Я даже не знал, в рабочем ли он состоянии.

— Мы познакомились с твоей подругой, Индией Холлвей. Бабушкой потенциального насильника моей сестры, между прочим.

— Индия особенная женщина, — отозвался Лео.

— Ты меня услышал? Или ты притворяешься глухим? — прошипел я.

— Да ладно, Гейб, — вмешалась Каролина.

— Ребята, я восхищен тем, что вы такие самостоятельные, но это было очень неосмотрительно с вашей стороны.

— Тебе виднее. Можно уже ехать? — спросил я.

Мы уехали, и лицо Каролины казалось мне белым неясным пятном в окне.

Раз десять в тот вечер я набирал домашний номер, но, ни разу не посмел нажать кнопку вызова. Что я мог сказать маме? Я даже не знал, стоит ли готовить ее к тому шоку, который ей предстояло испытать (но, с другой стороны, она не могла не догадываться о том, что дела шли из рук вон плохо, ведь даже мы это видели). Почему я должен выступать в роли посланца недобрых вестей?

Почему мне пришлось брать на себя так много?

Я без особого удовольствия рисовал себе перспективу стать постоянным опекуном своей младшей сестры и без восторга представлял, как брошу школу и отправлюсь работать на ферму «А-Б Шаблон», чтобы помогать маме сводить концы с концами. Мне хотелось встряхнуть маму. С тех самых пор, как все это началось, мне не в чем было себя упрекнуть — я слова плохого о маме не сказал, потому, что Каролина делала эту работу за двоих, но в этот момент я завидовал Леону, который бросил все, чтобы улететь на вольные хлеба. Он вырвался из клетки. Хотя Кейси и платила теперь маме за квартиру, она по-прежнему оставалась ее другом. Единственным другом. Конечно, я не мог рассчитывать на то, что она будет поддерживать маму на протяжении всего времени, даже если ситуация ухудшится. Мы не обсуждали вопрос о наших трастах, но я был уверен, что мама ни за что не согласится взять деньги, оставленные нам по завещанию дедушки Джиллиса. Она, наверное, скорее умрет, чем нарушит волю отца.

Тогда мне и пришла на ум мысль бросить школу. Я не знал наверняка, как и когда это произойдет, но был уверен, что это произойдет, так иди иначе. Школа осталась в прошлом. Вообще-то в тот вечер детство уже было в прошлом. Это напоминало какую-то попсовую песенку. Бросай учиться, иди работать и садись за руль быстрого авто. Я решил, что брошу школу, когда мне исполнится шестнадцать. Я подумал, что смогу продолжить образование, как только придет время воспользоваться деньгами дедушки. Может, я найду университет, где выделяют стипендии проблемным детям, которые пишут для газет в рубрике «Психологическая консультация»? Мысль о том, что я больше не увижу уродов из нашей школы в Шебойгане, несказанно приободрила меня и даже на время развеяла мою печаль. Я лежал на мягком матраце в пансионе миссис Амори, безуспешно призывая сон. Я заметил, как стрелка часов приблизилась к часу ночи, потом к половине второго, а потом к двум. Мне хотелось позвонить Тиан или хотя бы Люку, чтобы сказать: «Ты не представляешь, что произошло».

Но мне некому было на самом деле позвонить. Я почти пожалел, что не остался в дурдоме «Долина восхода» вместе с Каролиной. С ней хотя бы можно было поделиться наболевшим. Мне было интересно, о чем они говорили — Кара, Леон и Джой, склонившись над тарелками с капустой.

Я встал в шесть утра и решил прогуляться. Мои сапоги стали на размер меньше, после того как ночь сохли у печки. Я нашел маленькое кафе.

Симпатичная девушка с каштановыми волосами, сестра Джой, работала здесь официанткой. Сначала я ее не узнал, потому что волосы у нее были подняты, но она первая поздоровалась со мной.

— Привет, — сказала она. — Ты сын Леона.

— Вообще-то его зовут Лео. Лео Штейнер, и он порядочный кусок дерьма, а не мужчина, потому что бросил мою больную мать, не сказав нам ни слова, и связался с твоей сестрой, возможно, очень милой особой.

— Я так и поняла. Хочешь кофе? Или поесть?

— Да, всю левую сторону меню, пожалуйста.

Она принесла яйца и тост, которые я заказывал, и вафли, которые я не заказывал, и присела со мной на минутку.

— Знаешь, Джой и вправду очень милая особа, — сказала она. В этот момент я вспомнил, что девушку зовут Терри, сокращенное от Пасха. Я был в «Волшебной стране Оз»!

— Она склонна слишком доверяться людям. Все-таки Леон намного старше. Ей двадцать пять, и до этого она никогда не поддерживала долго серьезных отношений.

— А сколько лет тебе? — поинтересовался я.

— Двадцать один год. Я люблю и своих сестер, и маму. Нас всего пятеро. У меня еще есть сестра Лиат, ей восемнадцать.

— Имя, как в мюзикле.

— Ты так много знаешь. Кроме того, у нас есть Керон и Грейс. Они старше и имеют каждая трех детей. Мы все живем в «желтой подводной лодке». Но не я. Я отсюда выбираюсь.

— Чего так?

— Мне жутко. Все живут скопом. Я хочу самостоятельности, уединенности, в конце концов. Мне хочется ощутить себя нормальной обитательницей Нью-Йорка. Ходить в колледж, прекратить прясть, как будто я персонаж какой-то старой сказки…

— А если бы ты не смогла по каким-то обстоятельствам уехать? Например, оттого что твоя мать больна.

— Я нашла бы человека, который о ней позаботится. Или пусть бы кто-то о ней заботился и жил в ее доме без оплаты проживания. По возможности и я бы заботилась о ней. — Терри посмотрела мне прямо в глаза. — Я не стала бы жертвовать своей жизнью.

— А если бы она ради тебя жертвовала чем-то?

— Как? У тебя обнаружили страшное заболевание, и она бросила ради тебя все, работая только на твое лечение?

Я подумал: «Что я теряю? Я больше никогда не увижу этой девушки, и решительно ответил:

— Да.

— Тогда ты не имеешь права не учитывать этого. Ты должен быть готов к большим жертвам. Посмотри на мою мать. Она очень хорошая. Однако она абсолютно уверена, что солнце над этой долиной встает только потому, что она сюда приехала. Джой верит в ее идеи. Папа назвал ее в честь своей матери, Джойос, но она изменила свое имя на Джой. Ты думаешь, что я была Пасха? — Она показала на визитку, приколотую к своей униформе. — Нет, мать сделала это со мной, когда мне исполнилось восемь. На следующий день после того, как я выберусь отсюда, я снова стану Терри.

— Ты знаешь, я думаю, что тебе это имя идет больше.

— Я тоже так думаю.

— А я убираюсь отсюда уже сегодня утром, — сообщил я.

— Удачи и послушай, что я тебе скажу. Он не хотел второго ребенка, да и первого тоже.

— Кто?

— Леон. Лео. Твой папочка-неудачник. Я оставалась у них и слышала разговор. Он все время повторял, что не справился с ролью отца.

— Он может с полным правом повторить это снова.

— Так что считай себя счастливым. У тебя есть хотя бы один здравомыслящий родитель. И не важно, болеет он или нет.

— А где твой отец?

— Он умер. После того, как моя мама оставила его. — Она посмотрела вверх. Я не хотел спрашивать о подробностях. — Я его даже не помню. Помню только, что он кормил меня беконом со своей тарелки. Он работал на кладбище. — Где?

— На кладбище, — повторила она. — Я не шучу. Он работал ночным сторожем.

— Как можно очутиться на такой работе?

— Ну, все было не так уж плохо. Я не помню. Но я теперь знаю одно. Если ты не хочешь жить среди лесов и полей, это еще не значит, что ты испорченный человек.

Я положил деньги на стол и чуть не упал, когда увидел, что она засовывает их себе в лифчик.

— Любая копейка на вес золота. В следующий раз, когда ты захочешь меня увидеть, я уже буду далеко отсюда.

Перебирая в памяти детали недавнего разговора, я шел по дороге, пока не повернул налево у знака «Ломаная аллея». Кара смотрела из окна. Мне показалось, что она похожа на брошенную собачку. Заметив меня, она распахнула входную дверь.

— Отец везет нас сегодня домой. Но ему придется забрать с собой Амоса. Он сказал, что Джой очень плохо себя чувствует. Смешно, правда? О маме и ее самочувствии он никогда особенно не беспокоился.

— Джой, бедняжка, — язвительно произнес я.

— Я думала, что ей надо кормить наследника раз двадцать в день.

— Он не сказал тебе?

— О чем?

— Почему Джой очень плохо себя чувствует?

— Нет. Ты знаешь, мне было бы наплевать в любом случае, — проговорила Каролина.

— Ну, она не очень плохой человек.

— Оно и видно по тому, как она поступает.

— Не она же все это начала. Что ты скажешь о нашем великолепном папочке?

— Но зачем брать с собой ребенка? Это только усложнит дело. Ей что, не могут помочь мать и куча сестричек-клонов?

Я пожал плечами. Мне не хотелось пускаться в долгие объяснения. Отец вышел из кабинета, и я подпрыгнул. Папа выглядел как в былые времена. Он был в пальто, гольфе и темных брюках. Через плечо он перекинул ремень своей старой дорожной сумки, а в другой руке держал огромный пакет с подгузниками. Ребенок сидел у него впереди в «кенгуру». Малыш спал. Отец походил на террориста-камикадзе.

— Пойдемте, — сказал он и приподнял Каролине подбородок. Потом посмотрел на меня и спросил: — А где твои вещи? В пансионе? Тогда мы заберем их по дороге.

Джой так и не вышла из спальни.

— Она устала, — объяснил Лео. — Первые месяцы беременности всегда такие трудные.

Я попытался ради Каролины притвориться, что он имел в виду первые месяцы после беременности. Но я услышал, как Каролина начала хватать ртом воздух и невольно взорвался:

— Я вроде слышал, что великолепная Джойос Девлин — ведь так ее зовут, — великолепна именно тем, что никогда не принуждает тебя делать то-то и то-то. Она же в состоянии вырастить ребенка без поддержки мужчины, и помощи коммуны ей достаточно.

— Иди, садись в машину, Гейб, — бросил он.

Глава двадцать третья

Амос

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«медиа-панорама»

«Дорогая Джей,

Полгода назад моя сестра взяла у меня в долг десять тысяч долларов. Ее мужа уволили, а у них не хватало денег купить машину, в которой поместилось бы все их большое семейство (у нее трое детей). Возможно, она планировала загружать в нее рождественские подарки — я не знаю. Я дала ей деньги, которые мне подарили по случаю окончания колледжа. Теперь она рассказывает мне о том, что муж подарил ей шубу, поскольку чувствует себя виноватым из-за увольнения. Сестра просит дать ей еще десять тысяч, пока они не станут на ноги. Я ответила отказом, но она стала плакать и кричать, что я отвратительная, что заставляю ее чувствовать себя обязанной мне. Я сказала, что она может освободиться от этого бремени, вернув мне долг. Сестра бросила в меня контейнер для салатов и едва не ударила. Что мне делать? Все-таки она моя единственная родственница.

Несчастная и безденежная из Бостона».

«Дорогая Несчастная,

Иногда я не понимаю, за что мне платят на этой работе. Вы и сами знаете ответ на свой вопрос. Каждая из вас должна остаться при своем. Кому-то, как и положено взрослому человеку, придется принять перемены, когда телефон окажется отключенным, а кошелек — пустым. Интересно, чей кошелек я имела в виду?

Джей».

* * *

Я присела на кровати, когда услышала детский плач.

Еще до того как я успела скользнуть в свои шлепанцы, появился Лео. Лео стоял на пороге моей комнаты.

— Лео? Это ты? Правда?

— К вашим услугам, — произнес он со вздохом. — Прошло не так много времени, Джулиана.

— Я бы так не сказала. Время подбросило мне много испытаний. Я заболела.

— Я слышал…

— Откуда? Ты же исчез.

— У меня есть свои источники.

— Ты только что узнал?

— Вчера.

— И сразу приехал.

Я ощутила, как благодарность, словно мед, теплой волной разливается у меня по горлу.

Я потянулась вверх и коснулась его лица, не замечая, как он вздрогнул.

— Я пытаюсь вспомнить твое лицо.

— Как скоро ты забыла его! — пошутил он.

Он наклонился и поцеловал меня, положив мне руку на живот. Я не ощутила страсти, но для меня было великолепным ощущение того, что Лео здесь. От него пахло кофейными зернами и ароматным мылом. У него были не очень большие руки, но достаточно сильные, и вот он уже приподнимал меня, как будто я была ребенком.

— Ты что, был там, где не работают телефоны? Вообще, что случилось?

— Ты не знаешь?

— Чего? Ты был ранен? Болен? Потому что я…

— Меня нашли Каролина и Гейб. Они разыскали меня, Джули.

— Дорогой мой, но дети у сестры. Они уехали на весенние каникулы. Не говори мне, что ты был поблизости.

— Они не ездили к твоей сестре.

— Подожди.

Я присела на кровати.

— Они сказали тебе, что собираются к Джейн, а Джейн — что собираются с моими родителями во Флориду. Они сели на автобус…

— Сами?

Лео усмехнулся.

— Они проявили изумительную изобретательность.

— Изобретательность? Ты знал об этом, но не остановил их?

— Я не знал. Думаю, что Кейси была осведомлена.

— Кейси! Кейси!

А затем снова раздался плач ребенка. Значит, это был не сон. Я почувствовала, как в мгновение ока надо мной сгустились тучи.

— Кто это? — спросила я.

— Джулиана, это Амос.

— Амос?

— Мой сын. Джулиана, у меня родился ребенок от женщины в пригороде Нью-Йорка. Я ее очень люблю. Может, не так, как мы с тобой любили друг друга, потому что первая любовь несравнима ни с чем, но ведь любовь…

— Ребенок?! У тебя родился ребенок?! И ты привез его ко мне в дом?!

— Но ему, же нужен отец. Ты бы первая сказала об этом. Джой не очень хорошо себя чувствует.

Я попыталась уловить иронию момента, а затем отступила на шаг и плюнула ему на грудь.

— Бог ты мой! — закричал он и отпрыгнул так, словно я огрела его по голове.

Затем один за другим в комнату вошли Каролина и Гейб. Каролина держала на руках маленького темноволосого мальчика с огромными глазами, как на дешевых картинах. Гейб уставился в окно на качели, где все мы когда-то играли.

— Ты можешь его покормить, Кара, — вымолвил Лео. — У вас нет родниковой воды?

— И сока, и свежего воздуха, и окон, которые открывались бы и закрывались, — тихо произнес Гейб.

— Просто подогрей ее немного. Джой любит, чтобы смесь была комнатной температуры.

— Гейб, подай мне телефон, пожалуйста, — сказала я, вставая и благодаря Бога, за то, что не шатаюсь и не валюсь с ног. — Я думаю, что мне потребуется свидетель этой сцены. Такого еще не было.

Я начала набирать номер Кейси. Я могла бы убить его этой трубкой, зарядив ему со всего маху по черепу, или по его мерзкой полуулыбочке. Затем я сообразила, что набираю номер Конни. Кейси потеряла свой мобильный.

— Вы были у тети? — спросила я. Гейб сокрушенно покачал головой.

— Значит, вы не ездили к моей сестре. Вы соврали мне и сбежали, зная, как легко вам может все сойти с рук, когда я принимаю лекарство. Вы знали, что я не смогу вас проконтролировать.

И отправились к нему.

Я понимала, что делаю неправильно, втравливая детей в наши ссоры.

— И вам удалось убедить Кейси принять в этом участие.

— Мы отправились к Лео, потому что хотели привезти его домой, — объяснил Гейб.

— Вы привезли его. Что дальше? Он был ошеломлен и обескуражен.

— Но разве ты не этого хотела? Мама, ведь ты мечтала о том, чтобы иметь шанс поговорить с папой. Ты всегда жаловалась на его отсутствие.

— Я не знаю. Я не так себе все это представляла. — У меня голова раскалывалась от напряжения. — Значит так: я хочу, чтобы мы кое о чем договорились, до того, как здесь появятся Кейси и Аори. Я не хочу устраивать сцену при ребенке. То, что касается вашего поступка, то вы действовали глупо и опрометчиво. Вас могли убить или ранить.

— Мы каждый вечер звонили Кейси. Она все знала.

— Тогда и Кейси поступила очень неосмотрительно.

Я пошла в кухню и потянулась к шкафчику за аспирином, но не смогла этого сделать. Мне помог Лео, и вода потекла у меня сквозь пальцы, но я продолжала пить, чтобы избавиться от привкуса мела во рту. Я вдруг сообразила, что на мне только фланелевая рубашка и попросила всех выйти. Я стала одеваться с особой тщательностью и неспешностью.

Натягивая брюки и застегивая ремень, который когда-то был мне впору, а теперь стал велик, я думала о том, что Лео не появился бы в нашем доме, если бы дети не выгнали его, как зверя из логова. Он понял, что виноват. Пока я заправляла рубашку и поднимала ворот, наносила немного тонального крема, чтобы отвлечь внимание от уставших глаз, я размышляла над тем, что мне придется осознать: у него есть семья, у него есть ребенок от другой женщины. Его союз — это лучше, чем брак, потому что заключен по взаимной любви. Я не хотела давать себе труд задерживаться на этой информации, но что она могла дать мне в предстоящем бракоразводном процессе? Я расчесалась и уложила волосы гелем.

Висконсин был штатом, где к разводу стоило готовиться во всеоружии.

Но здесь вина одной из сторон была очевидной, не так ли?

Нет.

Хорошо.

Я подумала: что мне удастся использовать против Лео? От него не очень-то много и осталось. Он казался уверенным, нетерпеливым. Ему было скучно видеть нашу жизнь, наши проблемы. Он все заранее предвидел, а я все еще любила того парня, который посвятил мне стихи…

Нет, этот парень мог целовать жену, а потом без запинки отрапортовать, что влюблен в другую.

Нет.

Некоторым не стоит давать второго шанса — они этого просто не заслуживают.

О, если бы только ему потребовалось от меня хоть что-то, в чем я могла бы ему отказать!

Его родители приедут сегодня вечером.

Последний взгляд в зеркало — и я вышла из комнаты. Я надеялась, что сумела сохранить королевскую осанку. Каролина кормила младенца, сидя в кресле-качалке.

— У тебя случайно нет маленькой колыбели, которой я мог бы воспользоваться? — спросил меня Лео.

— У меня нет случайно колыбели, которой ты мог бы воспользоваться.

Я пересекла комнату и выбрала себе одну трость из папиной коллекции. В тот день она была мне ни к чему, но я хотела, чтобы Лео видел меня с ней.

— Ты не обходишься без трости? — спросил он.

— Да, при некоторых обстоятельствах, — сказала я, вглядываясь в его лицо и узнавая черты, которые передались моим детям. Но они исчезли, как в калейдоскопе исчезает вмиг картинка. — Я могла бы ею воспользоваться, чтобы размозжить тебе череп. Но мне не хочется попасть в тюрьму. Я хочу, чтобы в нее сел ты. Хотя то, что ты сделал, не идет вразрез с законом. То, что ты сделал, нарушает нравственные нормы, и это обычно карается более страшным судом — собственной совестью. Твои родители захотят повидаться с тобой, до того как ты уедешь…

— Я планировал остаться еще на некоторое время.

— И где же ты планировал остановиться?

— В отеле. У друзей.

— У тебя нет друзей, Лео, — тихо произнесла я, впервые за долгое время осознавая, что это правда.

— У меня друзья в «Долине восхода».

— О, неужели ты живешь… — Я не могла сдержать смеха. — Неужели ты обитаешь в месте с таким названием?

— Неужели ты, городская барышня из богатой семьи, живешь в Шебойгане? — парировал Лео.

— Дети, поднимитесь наверх.

— Мам, мы же не наверху живем. Мы теперь все живем на первом этаже, — напомнила Каролина.

— Ты знаешь, что я это и имела в виду, моя дорогая. Несмотря на то, что Каролина держала на руках Амоса, мне удалось поцеловать дочку.

— Я так по тебе соскучилась. Вы держались молодцом. Но вам повезло.

Кара грустно улыбнулась.

— Будь осторожна, поддерживай Амоса под голову, иначе его вырвет, — вслед удаляющейся Каролине произнес Лео.

— Он и имя свое изменил, — через плечо бросил Гейб.

— Я теперь называю себя Леоном. Там, в долине, — пояснил Лео, когда Гейб ушел.

— Я бы назвала тебя «Посмотрите, кто сошел с ума», и не только в долине, — прокомментировала я.

— Джулиана, я и не рассчитывал, что ты поймешь меня или простишь. Возможно, на то есть причины. Каждая пара переживает лучшие и худшие времена. У наших отношений закончился срок годности.

— И поэтому появилось это существо… как ее зовут, забыла.

— Джойос?

— Правда? — Я не знала, как удержаться от приступа смеха, ощущая непонятное удовлетворение. — Твою подружку зовут Джойос?

— Джой. Она сама себе выбрала имя.

— Как и ты. Леон. Держу пари, что она…

— Она варит джем.

— Бог ты мой! — Я присела у окна. — Ты знаешь, что выглядишь в моих глазах карикатурой на самого себя? И сколько продлится это родство душ? Вечность?

— Она инструктор Пилатеса.

— Все стало на свои места. Она тебе напомнила меня в молодости.

— Если хочешь знать, мы не загадываем наперед. Мы решили, что будем радоваться каждому прожитому дню.

— Ты идиот или притворяешься? У тебя в соседней комнате ребенок. Это называется «не загадывать наперед»? Ты стер из памяти одну семью и снова хочешь поступить так же?

— Нет, на этот раз все будет по-другому.

— Лео, на этот раз будет так, как и было, потому, что наступает пресыщение новизной. Сначала тебе кажется, что ты и не видел таких сисек, а потом ничего особенно привлекательного уже в них не находишь. Ты ощущаешь сейчас себя снова на двадцать пять, потому что живешь с ней. Думаешь, это продлится вечно? Да мне плевать, честно говоря. Я веду с тобой эту беседу только потому, что ты отец моих детей.

— У нас не было разногласий из-за детей.

— Что-то не припомню, чтобы все выглядело такой идиллией. Ты же говорил, что нас слишком много и ты задыхаешься от забот и хлопот. Ты не ездил в Колорадо фотографировать…

— Ездил, но она ездила со мной. Она хотела понять, свободен ли я…

— От чего? От семьи, которую ты втоптал в грязь?

— Я не принимал решения о третьем ребенке. Я даже не принимал решения… покинуть вас. Так получилось. Обстоятельства сложились так, как я сам этого не ожидал, — прошептал Лео. — Но когда все произошло, я подумал, что для этого были причины.

— Не обязательно оправданные, как выразился бы Гейб.

— Я долго думал, а потом пришел к выводу, что это был мой последний шанс…

— Затащить в постель молоденькую девушку? Упасть в пропасть?

— Ощутить, что такое страсть. Что такое жизнь. Я указала тростью на выход.

— Удачи тебе. С твоей новой жизнью. У тебя теперь четверо детей, Лео. И трое из них живут со мной. Думаю, что будет справедливым требовать от тебя после развода уплаты алиментов в размере двадцати — или сколько там? — процентов твоего жалованья.

— Джулиана, я, наверное, сейчас и половины твоей зарплаты не получаю. Я делаю много благотворительной работы и тружусь на общину, в которой живу.

— Но это не меняет дела. Плати мне часть того, что ты получаешь. Не для меня, Лео. Для них.

— Вот поэтому нам и нужно поговорить. Нам надо рассудить все по справедливости, чтобы не обидеть детей, — сказал он. — Я их всех очень люблю. Если ты не в состоянии заботиться о детях, я с удовольствием заберу их с собой. Всех. Думаю, что будет справедливо, если ты воспользуешься трастами, которые оставил твой отец. Эти деньги нужны тебе сейчас. Если ты не доверяешь мне инвестировать их, обратись к другому юристу.

— Я обязательно об этом подумаю.

— Правда?

— Почему бы и нет? Неужели я не заслуживаю того, чтобы подумать о себе и своем здоровье теперь, когда мне не приходится ждать от тебя помощи?

Я знала, что мне нужны деньги, чтобы продолжать курс лечения, а не для того, чтобы мечтать о престижных университетах.

— Мне отрадно видеть, что ты разумно отнеслась к моему предложению. Перед тем как отправиться с детьми к тебе, я просмотрел информацию в Интернете о рассеянном склерозе. Это чревато, как я понял.

— Не волнуйся, я все равно в состоянии делать то, что делала и раньше, в балетном классе.

— Ты до сих пор туда ходишь?

— Да, иногда.

— Но Гейб преподнес мне ситуацию так, что я представил тебя прикованной к постели.

Он посмотрел на трость.

— И это случается.

Мы стояли друг напротив друга, как боксеры-тяжеловесы, прислушиваясь к дыханию противника.

— Ты знаешь, когда сюда приедут мои папа и мама? — первым нарушил молчание Лео.

— Они приезжают около шести, но поедут к себе, а уже затем, наверное, появятся здесь. Их самолет приземляется в четыре. Они продали свою часть дома во Флориде.

— Но зачем? Я же обещал…

— Даже не мечтай об этом. Лео, твои родители ни при каких обстоятельствах не пустят Джой на порог своего дома.

— Ты удивишься, когда поймешь, какие чудеса может сотворить упоминание о ребенке.

— А я думала, что ты оставил эти подвиги в далеком прошлом. Вспомни, как ты принял появление нашей девочки. Нашей двухлетней дочери.

— Ты говоришь так, будто я совершил преступление.

— Преступление? Хуже — ты совершил грех. О Лео, как теперь мне понимать все разговоры о том, что тебе надо выйти на пенсию? Малыш Амос немного не вписывается в общий тон твоих вечных жалоб.

Лео вздохнул.

— Наверное, лучше мне сразу признаться. Все равно тебе предстоит это узнать. Джой снова беременна.

— Ну, не чудесно ли?

Я сама была удивлена тому, насколько спокойно я отреагировала на это известие, хотя в горле у меня стоял противный комок.

— Ты не просто человек, которому патологически не везет из-за собственной глупости. Ты редкий дурак. Теперь у тебя будет пятеро детей, содержание которых потребует средств. После разговора с тобой хочется пойти вымыть руки. И ты еще посмел представить ситуацию так, как будто рождение Авроры подтолкнуло тебя к краю! Ты винил меня, ты винил маленькую Аврору, а я клюнула на эту ерунду.

— Где она? В детском саду?

— Ее скоро привезут.

— Надеюсь, ты отправила ее в приличное место.

— Конечно, Лео. Я отправила ее к Конни, что я делаю два раза в неделю по утрам, а в остальные дни сама заменяю ей все приличные сады, совсем как ты когда-то хотел.

— Прекрати, Джулиана. Где моя дочь?

— Она с Кейси и Эбби. Кейси и Эбби теперь живут здесь. Они снимают у меня комнату, потому что мне нужны деньги и компания, а иногда требуется помощь, без которой я сейчас не могу обойтись. Ты знаешь, что мне пришлось продать дом Лизель и Клаусу?..

— Да, мне Гейб сказал.

— Никому не удалось разыскать тебя. Ни твоей семье, никому.

— Я признаю, что был не прав, когда исчез вот так и не сообщал о себе. Я вижу, как это отразилось на детях. Но я был в отчаянии, Джулиана. Я был точно так же болен, как и ты, но не в физическом смысле.

— Ну, до чего ж трогательно! — воскликнула я. — Знаешь, Лео, когда я думаю о тебе, мне на ум приходит очень много сравнений. Я вспоминаю змею… Но одно скажу тебе точно: я не верю в твою тупость. Ни при каких обстоятельствах нельзя сравнивать, и ты сам это прекрасно знаешь, твое так называемое отчаяние и состояние моего здоровья. Нечего даже и пытаться поставить на одну доску то, как ты себя чувствовал со мной (а тебе не было плохо), с тем, как приходится сейчас мне. Понятно?

Он мягко улыбнулся.

— Я и не ожидал, что ты поймешь меня. Для тебя сейчас все замутнено гневом. Твоя гордость, твое самолюбие уязвлены.

— Да, пожалуй, — согласилась я. — Но я немножко разбираюсь в маркетинговых исследованиях. Если бы ты опросил сто женщин, которых оставили на произвол судьбы с тремя детьми на руках и после этого они узнали, что их здоровье резко ухудшилось, а деньги со счета куда-то исчезли, потому что муж не проявил ни благородства, ни элементарной порядочности, чтобы объясниться… Если бы ты их спросил: «Чувствуете ли вы гнев?» — то наверняка лишь несколько процентов опрошенных ответили бы утвердительно. Остальные выбрали бы слова покрепче.

Входная дверь открылась, и я услышала, как Кейси, смеясь, крикнула вдогонку девочкам:

— Так, подождите! Я хочу снять с вас сапожки!

— Привет, — сказала я. — Мы здесь.

— Папа! — закричала Аврора, словно увидела какое-то экзотическое животное.

Лицо Лео исказилось гримасой искреннего сожаления. Он выглядел несчастным.

— Куколка моя! Ты же выросла на целый фут!

Он раскрыл объятия и поцеловал Аори в макушку. Лео сокрушенно качал головой и искал моего взгляда. Я увидела, что он по-настоящему расстроен, но мое сердце уже не могло открыться ему. Аори немного отстранилась и отступила на шаг, вдруг став застенчивой.

— О, величайший из идиотов пожаловал, — произнесла Кейси, разматывая шарф.

Она стояла в стороне. Ее желтое пальто и красивая вязаная шапочка довершали образ здоровой и успешной женщины.

— Привет, Кейси, — приходя в себя, ответил Лео. — Разве Конни не учила тебя, что в некоторых случаях лучше помолчать? В частности, когда ты не можешь быть милой и любезной.

— Я не вижу здесь никого, кроме Джулианы, к кому мне хотелось бы проявить любезность.

Аори подбежала ко мне и уселась рядом у окна, стараясь спрятаться за моей спиной. Она засунула пальчик в рот, не зная, как ей лучше исчезнуть из виду. Кейси добавила:

— О, еще твою дочь, конечно.

— Она услышала по тону твоего голоса, что ты презираешь меня, поэтому и убежала.

— У нее просто хороший вкус.

— Прекратите, — остановила я их. — Мне противно это слушать.

Послышался плач младенца, и Лео вздрогнул.

— О нет! — воскликнула Кейси. — Это еще что такое?

— Это Амос, — сказала я. — Амос Штерн. Когда Лео приходит в голову путешествовать по райским кущам, он делает это под другим именем. Амос, кстати, один из плодов его жажды приключений. И это еще не все. Амос не единственный представитель клана. Лео намерен основать целую династию со своей новой пассией, извини, любовью его жизни.

— Скажи, что ты пошутила, — проговорила Кейси. — Лео, даже ты не мог оказаться таким дерьмом.

Каролина крикнула из комнаты:

— У меня больше нет молока.

У Кейси глаза округлились до размеров чайных блюдец.

— Она говорит о детской смеси, — объяснила я. — Это не ребенок Каролины. Все не до такой степени плохо. Подружка Лео из пригорода Нью-Йорка собирается не останавливаться на достигнутом. У нее, кроме этого ребенка, скоро появится следующий.

— Ты специально нагнетаешь, — начал Лео. Кейси села на табурет в холле.

— Нет, Лео, по-моему, она старается не сгущать краски, как того требует эта ситуация.

— Ребенок? — Аори вдруг нарушила течение разговора. — Папа привез мне настоящего ребеночка?

В этот момент мне перестало быть смешно.

— Аори, — сказала я, усаживая малютку на колено. — Аори, послушай…

Но тут появилась Каролина с извивающимся Амосом на руках. У нее задрался свитер.

— Папа, помоги! — крикнула она, и Лео вскочил.

— Папа, помоги! — в один голос повторили мы с Кейси, но у меня сразу же выступили на глазах слезы. Я встала, не выпуская руку Аори.

— Папа? — нерешительно спросила Аори. — А мы можем оставить ребенка?

— Лео, я тебя прошу, уйди, ради всего святого. Я потом ей все объясню…

— Но я имею право видеть свою девочку, — вдруг бросил мне в лицо Лео. — Я хочу, чтобы у меня была возможность встречаться с дочерью!

— Тебе надо было подумать об этом… шестнадцать месяцев назад! — укоризненно произнесла Кейси.

— Не надо, Кейси. Не перед детьми. Я знаю, что ты хочешь мне помочь, но от этого будет только хуже.

— Джулиана, ты позволишь ей прийти ко мне в отель, когда мои родители приедут к тебе? Она могла бы поплавать там в бассейне и тогда, как следует вспомнила бы меня.

— Хочешь поехать в отель с папой, Аори? — Я повернулась к ней и взяла ее за плечи, маленькие, как у птички. Я говорила мягко и тихо, заглядывая ей в лицо. Аори едва слышно ответила:

«Нет, нет».

Я обратилась к Лео:

— Она не хочет, Лео. Она отвыкла от тебя. Слишком много времени прошло. Я бы ей позволила.

Здесь решила выступить Каролина.

— Не волнуйся, Аори. Бабуля и дедуля приедут, — сказала она примиряющим тоном. — Все будет хорошо. Правда. А ты можешь поиграть с ребенком.

Я, Кейси и Гейб одновременно посмотрели на Каролину так, что могли бы, наверное, своим взглядом превратить ее в соляной столб.

— Ну, все будет хорошо. Бабуля и дедуля приедут. Они поедут в отель.

Но, как оказалось, Штейнеры не собирались пока этого делать.

Они появились у меня дома.

Кейси скромно сказала, что ей надо навестить Конни, и я пообещала сразу же позвонить, в случае если не смогу справиться с чем-то. Они с Каролиной, которая должна была вернуть телефон Кейси, пошли на кухню, и я услышала, как моя дочь рассказывает ей о своих приключениях. Кейси слушала эту историю и ужасалась.

Когда прибыли родители Лео, я попыталась объяснить им, по возможности сглаживая острые углы, что произошло с детьми и как они решили отправиться в это немыслимое путешествие. Хана все время хваталась за сердце. Лео стоял у задней двери, без пальто и шляпы.

Он смотрел в темноту, а потом появился перед матерью, держа перед собой Амоса, как щит. Он был совершенно уничтожен и заметно сник, когда Хана сказала:

— Он очень хорошенький, Лео. Пусть простит тебя Бог, но, что же ты наделал?

— Папа? — обратился Лео к отцу, но Гейб-старший лишь покачал головой и прикрыл лицо руками.

Он медленно опустился на крыльцо.

— Папа, послушай, я не первый человек на земле, который разочаровался в браке. Я не первый человек, который захотел прожить остаток жизни по-другому, снова ощущая страсть. Ты не можешь себе представить, какую радость дает мне…

— Лео, если ты не уважаешь меня, то прояви, хотя бы уважение к своим дочерям и сыну. Не надо мне ничего говорить. — Он встал. — У меня хорошо развито воображение, и я могу легко представить, что ты искал, но у меня его не хватает на то, чтобы понять, как могло произойти то, что произошло. Ты обманул свою жену. Ты обманул себя. И у тебя нет стыда.

— Папа, мама, но почему мне должно быть стыдно за то, что я сделал по велению сердца? Я одинаково люблю всех своих детей и несу за них полную ответственность.

— Но троих своих детей ты забыл. Ты пренебрег ими. Ты не захотел брать на себя ответственность, так что даже двоих из них подверг, страшной опасности.

Я посмотрела на Лео, желая увидеть, возымело ли на него хоть какое-то действие осуждение матери. Нет, не возымело.

— Это был их выбор. И у них есть мать… Я не знал, что Джулиана больна. Настолько больна, как она утверждает. Я не собирался пренебрегать детьми. Так получилось. Ведь самое главное, что родился ребенок, — произнес он.

— Лео, ты говоришь так, словно дети падают тебе в подол с деревьев, — сказала Хана.

— Неужели его собственные дедушка и бабушка откажутся любить его только потому, что все вышло так неожиданно?

— Никто этого не говорил, — возразила Хана.

— Но вы именно так себя и ведете!

— А как ведешь себя ты? — взорвался Гейб-старший. — Ты сам говоришь, как ребенок. Джулиана, мы едем к себе.

— Хорошо, папа, — ответила я.

— Ах, вот как? Вы собираетесь слушать только ее? Вы стали полностью на ее сторону. А как же я? А как же Амос? Вы могли хотя бы в отель ко мне приехать.

— Мы приедем, — мягко произнес его отец. — Но нам сначала надо… устроиться. Мы тебя любим. Ты наш сын. Мы всю жизнь тобой гордились. Сколько раз мы вспомнили о том, что у нас есть сын, свет в нашем окне! Но за последние несколько месяцев ты не потрудился даже побеспокоиться о своей семье. Джулиана могла умереть, однако, похоже, тебе было наплевать. Ты не хотел, чтобы тебя тревожили.

— Но она не выглядит так уж плохо, — усомнился Лео.

— Да, она сегодня выглядит великолепно. Правда, Джулиана. Но не благодаря тебе, Лео. — Хана повернулась ко мне. — Ты так оделась, так сияешь! Как прежняя Джулиана.

— Вряд ли это возможно, но у меня был хороший день, несмотря на…

— Это прекрасно, дорогая. Мы заберем Аврору в отель, и она там останется с бабулей и дедулей, а? Может, Аори даже поможет бабушке разобрать сумки с коробочками, в которых живут сюрпризы.

Аори побежала за своим рюкзачком.

— Арт и Пэтти сказали, что мы можем приезжать во Флориду, когда захотим. Они согласны, чтобы мы пользовались домом, когда их там нет! Разве не чудесно? Ты можешь взять детей и отправиться туда.

— Я не смогу. Мне противопоказано солнце…

— Но тогда мы поедем и детей возьмем с собой.

— Спасибо, Хана.

— Почему бы тебе не собрать вещи Аори и вещи Амоса? Мы могли бы поговорить обо всем в гостинице. Давайте дадим Джулиане отдохнуть, — сказал отец Лео.

— Я не знаю, готов ли сейчас к разговору, — ответил Лео, и его тон, озлобленный и язвительный, прозвучал оскорбительно даже для моих ушей.

— Не знаю, хочу ли я этого разговора вообще, — произнес Гейб-старший. — Но если ты намерен разгребать то, что натворил, мы должны все обсудить. У меня есть прекрасный адвокат, приятель моего друга, и он может выступить посредником.

— Я не собирался приползать сюда на коленях, чтобы просить о чем-то. И не хочу никаких переговоров, — проговорил Лео, дав знак Каролине принести его пальто и помочь ему с многочисленными застежками и ремнями сумок.

— Мне кажется, ты не понимаешь одной важной вещи, — вымолвил отец Лео. — Если ты, мой сын, не чувствуешь стыда за то, что сделал, то это значит лишь то, что мы, твои родители, осознаем его вдвойне.

Глава двадцать четвертая

Дневник Гейба

Я помню, что на втором курсе, сразу после переезда в Нью-Йорк, читал стихотворение Джона Чарди. Оно врезалось мне в память. «Улитка, ползи помедленней вперед, уж очень труден поворот от прошлого к сейчас». Эти строчки я запомнил лучше всего.

Вы, наверное, решили, что самое страшное осталось для нас позади. Нет.

Вы, наверное, думали, что уже невозможно опуститься ниже, что уже не может быть ничего хуже того, что случилось: поиски отца, который отсутствовал шесть месяцев, а потом явился, как ни в чем не бывало, да еще и с незаконнорожденным младенцем. Шебойгану было обеспечено потрясение. Но, как сказала психотерапевт мамы, к которой и я ходил пару раз, не стоит думать, что дела не могут пойти еще хуже.

Телефон звонил все выходные. Лео хотел увидеться с Аори. Бабушка и дедушка хотели, чтобы Лео встретился с адвокатом, и чтобы мама уговорила его на это. Мама хотела узнать, придет ли отец на оформление бумаг по продаже дома. Он пришел, но настоял на том, чтобы они поставили свои подписи в разное время — наверное, боялся столкнуться с Клаусом и Лизель. Я на его месте тоже боялся бы. Клаус помог перенести в гараж те вещи, которые мы планировали продать. Моя мама предложила отцу забрать всю одежду, и он отправил посылкой большую коробку, подписав его: «Для Джой». Мама спросила, не желаю ли я оставить себе спортивные куртки отца, словно не заметив, что я уже на четыре дюйма выше его.

Клаус и Лизель принесли нам запеканку, которую я съел за один присест, положив маме и Аори по их просьбе крошечные порции. Они и этого не одолели. Клаус и Лизель посидели в довольно мрачном расположении духа минут десять, а потом Лизель обратилась к маме:

— Джулиана, ты знаешь, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на пустые разговоры. Это наш дом, который мы с удовольствием расширим, построив лабораторию над гаражом. Но это и твой дом тоже. Сколько ты посчитаешь нужным, столько и живи в нем. Мы обещаем, что плата за аренду не изменится. Ты можешь платить нам по собственному усмотрению.

Мама начала возражать, но Лизель не дала ей договорить:

— Это наше решение. Мы всю жизнь копили. Дом оплачен. Мы не нуждаемся в деньгах настолько, чтобы пренебречь твоими интересами. Подумай о приемлемой для всех нас плате, и мы подготовим бумаги.

Они вернулись в квартиру. Кара и ее дебильные подружки ужасались историям о горячих источниках в Вермонте, который оказался обиталищем насильников.

— А он был симпатичный? — спросила Джастин, узнав о Мире (я не придумываю, честно).

В воскресенье вечером я получил длинное письмо от Джессики Годин, которая выражала надежду на то, что мы нашли своего отца. Она ждала от меня ответа. Джессика знала о том, что случилось в лесу, после чего стали известны и прочие нелицеприятные факты о Мире и его дружках-рецидивистах. Мне показалось, что на ответное письмо у меня ушло много часов, даже руки распухли от писанины. Я рассказал ей и о том, что мама больна, и о том, что очень хотел бы использовать завещанные дедушкой деньги раньше оговоренного срока, чтобы убежать из этого надоевшего мне городка. Когда я писал об отце, то не стал скрывать, что мечтал видеть его в офисном костюме каждый день — только потому, что это было бы лучшим наказанием за его эгоизм. Я хотел бы, чтобы его обязали выполнять все, что положено мужчине, который имеет несовершеннолетних детей. Потом я не мог уснуть, поэтому написал и Тиан, но не стал ждать от нее ответа, так как знал, что электронные письма в Таиланд доходят не скоро. Кейси распаковывала свои вещи, а Аори и Эбби «помогали» ей, пока вся комната не оказалась завалена одеждой, шарфиками и прочей мелочью. В конце концов, девочки разошлись не на шутку, рассыпав всю косметику в комнате мамы, но ни у кого не было сил их приструнить.

Люк заезжал дважды за выходные, чтобы полюбоваться разгромом.

— Пижон, привет, — сказал он, заходя ко мне в комнату, когда я притворялся, что готовлюсь к английскому. — Да тут у вас пекло.

— Нет, это просто папа вернулся в город. — Слышал, доложили. Говорят, у вас были проблемы. — Ну, если можно назвать проблемой то, что он завел себе подружку, которая по возрасту годится мне в сестры, и у них есть ребенок, то можно сказать и так. Но все не настолько плохо. — Скажешь тоже.

— Я имею в виду, что не верил в любовь до гроба. — А мои родители хотят девочку.

— Как это стыкуется с тем, что я только что рассказал?

— Но, как говорят, любви все возрасты покорны, и даже старики могут, словно упасть с Луны.

— Твои родители женаты. Все еще. Друг на друге.

— Все равно я в ужасе. Моему младшему брату всего девять.

— Ты знаешь, Люк, не обижайся, но ты не имеешь представления, что такое ужас.

— Я понимаю.

— Потому что я не имею представления, что будет с нами. Мы можем оказаться без крыши над головой и без ясного будущего.

— Не волнуйся. Все образуется. — Еще бы, — кивнул я.

— Так вы ехали все время на автобусе?

— Кто тебе сказал?

— Каролина.

— Она гордится тем, что сделала. Ее мог бы поджарить один здоровенный детина, если бы я не пригрозил ему пистолетом.

Люк грубо захохотал и положил свои огромные ноги на изголовье моей кровати.

— Ты пригрозил ему пистолетом? — Он снова рассмеялся.

Я выразительно посмотрел на Люка, не зная, хочу ли рассказать ему о том, что случилось, или нет. Люк по-прежнему был моим лучшим другом. Более или менее. В хорошие времена. Но у него был дырявый рот, и он мог все разболтать. С другой стороны, эта история не могла повредить моей репутации.

— В пистолете не было пуль, — уточнил я.

— Я представляю, — улыбнулся Люк.

— Это был «кольт» 1937 года, который использовался в полиции.

Люк резко встал.

— Какого черта? Ты что, и вправду грозил парню пистолетом?

— Да.

— А где теперь пистолет?

— Под сиденьем машины в Нью-Йорке. А может, и нет.

— Бог ты мой. Я думал, ты меня грузишь. А откуда у тебя эта чертова пушка?

— Я ее нашел. Это долгая история.

— Ну, ничего себе. Хорошенькое приключение.

— А затем нам пришлось столкнуться с офицером полиции штата Массачусетс, чтобы показать ему наши фальшивые водительские удостоверения и выдержать от него форменный допрос…

— Я бы и подумать не мог, что ты на такое способен, Гейб. Не обижайся.

— Почему? — спросил я. — Только потому, что я не принимаю участия в забегах по пересеченной местности?

— Нет, — честно ответил Люк. — Гейб, не принимай близко к сердцу, ты… просто не подходил на роль парня, который может угрожать пистолетом кому-то. Но ты молодчина. Я восхищен.

Наконец, дождались. Возвращение Гейба в страну крутых.

Все это для меня не имело теперь никакого значения.

Я наблюдал за мамой. Ей было лучше, чем за все предыдущие месяцы. Она постоянно находилась в движении. Ходила по магазинам. Составляла списки покупок, планировала дела. По субботам готовила жаркое с мясом и вывозила Аори в детские парки, где родителям и детям можно прыгать на огромных надувных штуковинах. Ей словно требовалось доказать себе и окружающим, что она все еще в числе живущих. Думаю, что как раз в парке и состоялся разговор мамы и Аори: она объяснила малышке, что папа очень любит ее, но ему придется ухаживать за Амосом, а мама позаботится об Аори. Когда она станет старше, то обязательно навестит папочку. Я полагаю, что мама именно так все и объяснила. Мы забыли о пасхальных яйцах для Аори. Мы все забыли о Пасхе, даже католичка Кейси. Дедушка выехал в воскресенье утром в торговый центр и купил девочкам пасхальные корзинки величиной с них самих. Он спрятал их в кустах, а мы оставили подсказки в картинках, разбросав их по всему дому. Было так смешно наблюдать, как малышки разыскивают подарки. Кейси взяла девочек с собой на детский праздник, который устраивался в одном кафе.

Я все время возвращался мыслями к отцу. Мне было интересно, когда же он подойдет ко мне и скажет: «Сын, нам надо поговорить». И он сделал это в понедельник, в день, когда оформлялись бумаги на продажу дома.

Лео появился в доме с Амосом, маленьким и хрупким в своей корзинке. Я увидел Лео шагающим по дорожке к дому и разговаривающим по мобильному телефону. Он жестикулировал так, словно его собеседник (вернее, собеседница, потому что наверняка это была Джойос) мог бы его увидеть. Войдя, он обратился ко мне:

— Гейб, ради всего святого, подержи его. Мне нужно в ванную.

У меня руки грязные.

Когда он увидел, с какой неохотой я беру ребенка, он сказал:

— Послушай, ведь это твой брат.

Так и было. Этот бедняжка, как бы я к нему ни относился, был мне братом. Я положил его между подушками на софе, как научился делать это с Аори, когда та была совсем крошечной, и он через несколько минут уснул.

— Итак, — возвратившись, произнес Лео, — ты меня ненавидишь до глубины души.

— Что-то в таком духе.

— Я не виню тебя за то, что ты сердишься…

— Как благородно с твоей стороны.

— Но ненависть — это такое сильное чувство, что даже не знаю, Гейб, кому оно может причинить больше вреда: тебе или мне.

Он был прав. У меня все внутри переворачивалось, когда я вспоминал историю наших милых семейных отношений. Я не вылезал из туалета. Лео в доме был подобен вирусу, от которого не спрячешься. Он присел на край моей кровати.

— Гейб, постарайся вспомнить хорошие времена. Помнишь, как мы вырезали машинку из дерева?

Я застонал.

— Как школа?

В ответ я притворился, что смеюсь, хотя на самом деле в моем смехе слышалась такая горечь, что я выглядел как персонаж черно-белого немого кино.

— Школа для меня либо не существует, либо становится источником сильной головной боли, — ответил я ему.

— Надо стараться, Гейб. В колледже тебе будет намного легче. Для детей с хорошими способностями есть программы, учитывающие, что студент страдает от речевой дезориентации.

— Я от нее не страдаю, я с ней живу.

— Тебе надо чаще выступать на публике. Это улучшит и навыки письма. Ты делаешь дополнительные задания по письму?

— Нет.

— Ты мог бы попробовать.

— Хорошо.

— Мама рассказала мне о том, что сейчас разработаны такие программы, и они успешно работают.

— Правда, за них надо платить. Ты участвуешь?

— Ты знаешь, Гейб, что у меня теперь не та ситуация. Но я могу помочь маме получить те деньги, которые вам оставил дедушка.

— О, чтобы мы могли пользоваться деньгами маминого отца и не беспокоить собственного!

— Но можно еще попробовать попросить социальную помощь.

— Ты соображаешь, что говоришь? Мама не рассчитывает на помощь для себя. Она работает на лекарства, потому что никто не хочет оформлять страховку. Она не будет сидеть, сложа руки и ждать помощи.

— Но учитывая, что случай чрезвычайный…

— Я думал, что ты не удивишь меня больше. Однако я ошибся. Папочка в ударе. То есть получается, что тебе лучше, чтобы мы с Карой жили на пособие, чем отправиться самому на работу?

Он отвернулся.

— Помнишь, как мы строили с тобой крепость?

— Давай оставим в покое наши общие воспоминания. Я посмотрел на часы.

— Знаешь, мне пора уходить. Работу искать, чтобы было что поесть.

— Гейб, когда-нибудь ты поймешь отца. Я не знаю, сможешь ли ты простить меня, но тебе тоже захочется чего-нибудь так сильно, что ты будешь готов рискнуть всем.

— Стоп. Чем же ты рисковал?

— Тем, что мой собственный сын не будет меня уважать.

— Принимается. Так и есть.

— Я приеду. Когда ребенок, то есть дети, станут постарше, и ты сможешь приехать к нам. Если бы ты знал Джой лучше…

— Живи этими мыслями. Как только возьмут интервью у снежного человека, я обязательно появлюсь в вашем доме.

Я встал.

— Ты окончательно сошел с ума? С какой стати мне приезжать к вам? Ты сам вынуждаешь меня так говорить. Зачем мне нужна, твоя Джой? Зачем мне узнавать ее получше? За те два часа, которые я провел в ее обществе, я и так все о ней понял. Ее собственная сестра ждет не дождется, как бы смотаться оттуда.

— Ты изменишь свое мнение.

— Не стоит тебе на это полагаться, понял? Если я найду возможность обеспечить маме уход, я оставлю ее с Кейси, и меня никто не вспомнит в Шебойгане, потому что мне все надоело.

— Я тебя понимаю.

— О, ты разбиваешь мне сердце своим пониманием!

— Как бы ты себя чувствовал, — спросил он, и мне пришлось сдержать себя, чтобы не обнять его. Я держал руку так, будто она у меня сломана или в гипсе. — Как бы ты себя чувствовал, если бы твои родители стыдились того, что ты называешься их сыном?

— Я ощущал бы себя полным дерьмом, Леон, — сказал ему я. — Я бы чувствовал себя именно так.

— Есть хочешь? — позвала меня Кейси из кухни.

— Да, — ответил я ей. — Жареная говядина, индейка и…

— Заправка с майонезом, — закончила за меня Кейси.

— Должен признать, — проговорил Лео, — что хотя она и ненавидит меня до глубины души, Кейси была для вас хорошим другом.

— Она заменила мне в некоторой степени отца, которого у меня не было. Я, конечно, получаю большое удовольствие от нашей беседы, но у меня дела…

Он ушел. Я продырявил кулаком изголовье кровати. Это было хлипкое и плохое изголовье. Потом я начал плакать так сильно, что, в конце концов, обессиленный, заснул.

Глава двадцать пятая

Дневник Гейба

Моя мама ходила на физиотерапию по субботам. Если у нее оставались силы, после того, как терапевт поработал над ее ногами, заставив выполнять многочисленные манипуляции, она отправлялась на занятия в балетном классе. Иногда к ней присоединялась Кара. Когда ей было хорошо, мы жили, когда ей становилось немного хуже, мы ждали, затаив дыхание, что же будет дальше. Однако она поправлялась — в этом не было сомнений.

Мой отец вернулся — без Амоса — к назначенному дню развода. Я ждал, что меня снова посетит чувство щемящего ожидания, тоски, ностальгии, по тем золотым детским дням, которые в моей памяти были связаны с Лео. Однако ничего не последовало. Это можно было сравнить с тем, как если бы я касался шрама на колене (он остался у меня после того, как я порезался о поломанную ручку велосипеда). Я не чувствовал ничего. Пустота. Те воспоминания больше не вызывали у меня никаких ощущений.

До сих пор не вызывают.

Развод показался мне вполне обыденным событием. Даже более обыденным, чем переобувание. А ведь всего год назад развод представлялся мне таким же невероятным, как приземление марсианского космического корабля в теплице у Клауса. Последние полгода стали самыми долгими и мучительными в моей жизни. Я желал только одного — чтобы моя мама выглядела в суде на высшем уровне. Я не хотел, чтобы она хромала или казалась «съеденной» болезнью, даже, несмотря на то, что это вызвало бы дополнительное сочувствие у судьи. Мы уже знали, что отец должен будет платить ей каждый месяц определенную сумму, в связи с тем, что она не может работать, как раньше. Это содержание назначалось до тех пор, пока мама оставалась незамужней. Но я даже не рассматривал вариант повторного замужества.

Она продолжала вести себя так, словно ей все равно, существуют ли Лео и Амос. Во всяком случае, перед нами. Я догадывался, в чем тут дело. Иногда по вечерам я слышал через стену, как она пела под музыку, но все чаще до меня доносились обрывки разговоров по телефону. Она иногда плакала, но, очевидно, ее это успокаивало. Это напомнило мне те времена, когда мы были маленькими и слышали, как они с отцом занимаются сексом, мама немного стонала, а папа на выдохе произносил ее имя: «Джулиана, Джулиана». Мне было очень интересно, с кем она разговаривает. Кейси отпадала, потому что жила теперь с нами, да и потом она как раз была на конференции, а потом отправилась повидать брата в Денвере. Стелла тоже не в счет — разговоры с ней обычно сводились к одному слову: «Увидимся позже», и они с мамой договаривались о встрече в кафе. Оставалась только моя тетя Джейн. Но, ни один человек в здравом уме и твердой памяти не смог бы говорить с ней дольше пяти минут, бабушка, же приходила каждый день, а в половине девятого вечера уже спала. Все друзья мамы, все эти профессорские жены, после того как история с Лео вышла наружу, сделали вид, что мамы вообще не существует.

Однажды мама отправилась с Аори на детское представление, и я занял место за ее рабочим столом. Мне было очень важно понять, кто же скрывается под маской таинственного собеседника. Я и не подумал, что лезу не в свое дело, потому что не отделял себя от нее. Она принадлежала нам, целиком и полностью.

Ладно. В тот вечер я обнаружил две исключительно интересные вещи. Журнал «Перо». Мама не читала журналов и все время повторяла, что только книга, которую нельзя удержать в руках, заслуживает пристального внимания, приводя в пример «Анну Каренину». Я пролистал журнальчик.

И там было ее стихотворение. Не то, которое я увидел в ее бумагах еще до путешествия. Другое. Я не знаю, было ли оно лучше. Я не разбираюсь в поэзии. Мама заставляла заучивать нас Роберта Фроста, да еще я запомнил, что произведения Эмили Дикинсон можно переложить на мелодию «Желтой розы Техаса». Но раз ее стихотворение поместили в журнале, наверное, оно было вполне приличным.

Вот оно:

Ремиссия —

Мне за нее придется заплатить

Бессонными ночами, опухшими глазами,

Людской молвой, стенаниями фальши

И голосом, который неустанно

Твердить мне будет:

«Что же дальше?»

Чем мне придется заплатить еще

За радость обновленья?

За миг надежды?

Нет, думать не хочу.

Танцую, собой любуясь,

Но вдруг, завидев в зеркале

Испуганный свой взгляд,

Невольно вспомню:

Для меня ведь нет пути назад —

К здоровью, красоте.

Живи сейчас,

Тебе дарована ремиссия —

И никакой амнистии.

Стихотворение показалось мне очень пессимистичным. Оно не вязалось с голосом Джулианы Джиллис, который я слышал по вечерам через стену: «Нет, правда?», «А ты что в ответ? Возможно, это не чрезвычайная ситуация, но в любом случае большая ответственность. Ладно, это не обязательно должно быть смертельным случаем». Мне казалось, что она разговаривает, как Каролина с Мариссой, но только красивее формулирует свои мысли.

Но самым интересным было то, что из журнала выпал листочек. Записка от парня.

«Это Мэтью Макдугал. Я знаю, что ты вряд ли меня помнишь, Джулиана. Но я тебя хорошо помню. Я сидел за тобой на лекциях по искусствоведению. Как я тебя любил!.. Ты танцевала — это зрелище навсегда осталось у меня в памяти — под любимую песню Пола Маккартни, которую он все время ставил в машине, доводя своих детей до бешенства. У меня есть восемнадцатилетняя дочь, и я тоже в свое время надоедал ей этой песней. Я читаю твою колонку, но, увидев твое стихотворение, решил написать. Если ты получишь мое письмо, прошу тебя, позвони мне, и мы легко наверстаем упущенное. С самыми теплыми чувствами, Мэтт».

Его номер телефона был здесь же, рядом с визиткой, на которой стояло: «доктор». Я глубоко задумался. Получается, что он назначал ей свидание. Доктор. Наверное, редкий зануда. Неужели это с ним она болтала по телефону? Если он прочел стихотворение, то знал, что у нее рассеянный склероз.

Зачем он тогда флиртовал с ней?

Я уже знал об этом заболевании достаточно много, чтобы понять, что мужчины, даже влюбленные, испарялись, как только слышали диагноз. Они уходили от своих избранниц, потому что представляли их хромающими, потерявшими ориентацию. Забота о такой женщине могла убить все чувства. Хотя у моей мамы случай не такой тяжелый, никто не мог поручиться, что произойдет дальше. Я положил назад листок с запиской, убедившись, что он лежит на той же странице, а потом разрезал конверт со счетами. Счета уже давно были моей обязанностью. Я подписывал их, как мама, делая это довольно мастерски. Я распечатывал ответы на письма, объяснительные по поводу отсутствия в школе Каролины и прочие бумаги, а затем ставил мамину подпись в моем исполнении.

На следующий день у моей мамы начался рецидив. Он прошел быстро, но оставил ужасное впечатление. Я молился, чтобы Кейси поскорее приехала.

У нее начались небольшие проблемы со зрением. Она просто упиралась глазом, который видел лучше, в экран компьютера, и ее пальцы слепо стучали по клавиатуре. Я вспомнил незрячих героинь, Энн Салливан и Хелен Келлер. Честно говоря, я испугался. Мне пришлось сопровождать маму на выступления — у нее как раз их было много запланировано.

За неделю до возвращения Лео мама снова делала уколы интерферона. Она колола себя сама. Но на этот раз я услышал, как она выругалась в ванной: «Черт побери!» Я спросил, нужна ли ей моя помощь. Она ответила отрицательно: «Я зацепила вену». Мама вышла из ванной, и я почти сразу заметил, что она уже не была прежней Джулианой. Кара отправилась на свои ночные гулянки. Аори за ужином начала жаловаться:

— Я ненавижу жареные яйца.

Я ее не винил: омлет или яйцо вкрутую я еще мог выдержать, но жареное яйцо напоминало мне, что мы едим невылупившегося цыпленка.

— Хорошо, — ответила мама и выбросила содержимое тарелки Аори в мусорное ведро. — Не ешь.

Аори стала плакать.

— Гей, — обратилась она ко мне. — Сделай мне вкуснятину.

— Не смей, — сказала мама. — Гейб, я устала от ее капризов. Аори, там ведь была говядина и картошка.

— Но ведь яйцо к ним прикасалось, — захныкала Аори. Потом она впала в настоящую истерику, которая могла довести до белого каления любого взрослого.

— Марш из-за стола, — вытаскивая за руку сестру, произнесла мама. — И не возвращайся.

Она повернулась ко мне:

— Тебя тоже что-то не устраивает? Я могу помочь выбросить.

— Я просто смотрю на это шоу, — проговорил я, поднимая руки в знак того, что я сдаюсь.

Мама замахнулась на меня и едва не залепила мне пощечину. Я не мог поверить собственным глазам.

— Иди ты к черту! — закричал я. — Начала срываться на ребенке!

— Ничего подобного. Я отвела ее в комнату, и даже доктор Спок советует поступать так в подобных случаях. Я предложила ей нормальную еду, но она ее не устроила. Она постоянно ноет. Не прекращая.

Я поставил тарелку на решетку возле раковины. Мама с видимым удовлетворением подхватила ее и грохнула оземь.

— Проваливай отсюда и сам готовь себе еду, — выкрикнула она.

— Конечно, ты же почувствуешь себя настоящей мученицей, правда?

— Закрой рот и иди к себе в комнату.

— Да с удовольствием.

Я лежал на кровати и ждал обычные полчаса, когда она придет и объяснится: «Гейб, прости меня. Я устала. Я скучаю по старой жизни, когда твой отец был с нами».

Но ничего подобного в этот раз не случилось. Она не пришла.

Я знал, что ее пугает завтрашний день, который принесет тошноту, озноб, измождение. Это длилось, как правило, только два дня, но от этого маме не было легче. Однако вместо того чтобы извиниться, мама начала носиться по дому, подбирая игрушки Аори и выбрасывая их в мусорную корзину. Она приговаривала при этом, что, если Аори не может следить за собственными игрушками, она найдет ребенка, который будет более послушным и аккуратным, и отдаст ему все игрушки Аори. Я забрал сестру и уложил ее с собой. Она плакала так сильно, что ее вырвало, и мне пришлось переменить постель. «Сука неблагодарная», — думал я про себя. Но мама еще больше разошлась.

— Посмотри на себя, защитничек, — язвительно обратилась она ко мне. — Ты думаешь, что я плохая? Ты думаешь, как он? Что я утратила разум?

— Надеюсь, что временно, а не навсегда, — ответил я.

— Иди ты к черту, а его я готова послать еще дальше.

И это говорила моя мама, которая ни разу за свою жизнь не выругалась, разве что, когда увидела аварию или услышала предупреждение о наступлении торнадо.

— Завтра я уже буду валяться в постели, как растение, а ты сможешь делать, что вздумается! Радуйся!

— Мама, тебе надо лечь, — попытался успокоить ее я.

— Не надо мне ложиться. Я пролежала последние полгода. А еще совершенно случайно мой муж бросил меня ради любительницы варить джем, мой сын притворяется, что делает домашнюю работу, а дочка, как я себе представляю, пользуется репутацией первой шлюхи в городе.

— Ты забыла об Аори.

— О да. Отпрыск твоего папаши. И не последний. Что ты стоишь и смотришь на меня? Уходи! Как все эти тонущие крысы.

— Крысы с тонущего корабля, мама. Если крыса тонет, то она уже не может уходить.

— Заткнись! — кричала она, приближаясь ко мне.

Я схватил ее запястья и удерживал крепко, но она начала рыдать:

— Как же я тебя ненавижу.

— Сейчас я тебя тоже ненавижу, — признался я.

— Я ненавижу, как проходит время, которое раньше называлось жизнью.

— Мне позвонить на «Горячую линию для самоубийц»?

— Чтобы они сказали мне, что самоубийство навсегда решит мою проблему, но эта проблема окажется последним эпизодом моей жизни? Откуда им знать, что моя жизнь — как игра в кошки-мышки. Сегодня проблема с глазом. Завтра — с ногой. С левой рукой — во вторник. С правой — в среду. Что остается от меня, той, которая была до этого? — Она сжала кулаки. — О Гейб, как бы я хотела пообещать тебе, что, когда поправлюсь, или заработаю денег, куплю тебе детство заново. Знаю, что сейчас я в роли ребенка, а ты — в роли родителя. Я понимаю, что ты ощущаешь. Как бы мне хотелось изменить все! Но поверь мне, я так боюсь происходящего со мной, зная, что меня по кусочку разрушает какая-то сила. Лучше тебе этого и не представлять, сынок! — Я верю, мама, — искренне произнес я. Я понял, что она имела право взорваться. Однако она все равно не имела права относиться к нам, как к подстилкам, потому что мы были для нее единственными близкими людьми, потому что только на нас она и могла рассчитывать. С другой стороны, я понимал, насколько ей тяжело сознавать свою зависимость от тех самых людей, которые, по идее, должны быть зависимы от нее. Получался замкнутый круг, который мог довести до безумия любого.

К тому времени, когда она завершила свой рейд по дому (конечно, я вытащил все игрушки Аори из мусорной корзины), разбила все тарелки и отправилась спать, я уже стал размышлять о том, не получится ли так, что я начну ненавидеть их обоих — и Лео, и ее. Я специально не распечатывал последнего письма от Тиан, решив, что настанет момент, когда оно станет для меня подарком. Этот момент пришел.

Весь конверт был оклеен марками, а само письмо оказалось ужасающе коротким. Английский не был ее родным языком, но ей все равно удалось предстать милой и отчужденной, так что это едва не разбило мне сердце. Она выражала «печаль», оттого что так случилось с моими родителями. «У меня не хватает слов. У нас стабильная семья, и мне сложно представить, чтобы папа так поступил. Может, у твоего отца какое-то заболевание психики. Тогда он может еще поправиться. О Гейб, наберись мужества, и все вернется. Я уже хожу в старшую школу, потому что сдала все экзамены, и это значит, что я подам документы в Йель раньше. Уже совсем скоро я снова буду в Соединенных Штатах. Я так этого хочу! И вашего мороженого. Я часто вспоминаю вашу страну — это как сон. Йель далеко от Шебойгана? Я надеюсь, что ты приедешь и навестишь меня там. Твоя подруга, Тиан». «Йель на расстоянии Луны от Шебойгана, детка», — подумал я. Даже ее подпись не подняла мне настроения.

Я старался забыть ее, честно. Я встречался с девочкой, Ребеккой. Она была очень симпатичной, как Пасха, сестра Джойос. Длинноногая, рыжеволосая и такая же высокая, как я. А потом я получил письмо от Тиан. Ее почерк, даже пряный запах бумаги, на которой она написала письмо, — все всколыхнуло во мне воспоминания, и я заболел. Гриппом. Меня тошнило. Две недели я делал вид, что очень занят, что у меня отнимает много времени забота о маме, и не ходил на свидания с Ребеккой. По ночам меня прошибал холодный пот. Если бы я не был евреем, то наверняка стал бы священником, потому что знал, что мне не светит быть с Тиан. Она, скорее всего, выйдет замуж за какого-нибудь доктора, как предсказывал Люк. Через какое-то время Ребекка сама мне мягко намекнула, что хотела бы встречаться с другими людьми, и я изобразил скорбь, но на самом деле ощутил лишь облегчение. Я доказал всем, что могу понравиться обычной девушке из этой чертовой школы, и на остальное мне было глубоко наплевать.

В тот вечер, когда мама устроила нам форменный дебош, я позвонил Тиан. Наверное, звонок обошелся мне не меньше восьмидесяти долларов, и часы там показывали четыре утра, но я все равно позвонил. Ее отца чуть припадок не хватил, пока Тиан не сказала ему, что это Гейб из США. Только тогда папа сменил гнев на милость.

— Что случилось? — спросила Тиан.

— Почему я позвонил? Я по тебе скучаю. Все еще скучаю. Так, как ты не скучаешь по мне.

— Подожди, — ответила мне Тиан. — Я по тебе тоже скучаю. У меня нет парня. Но я люблю относиться к жизни трезво. Если я буду все время скучать по тебе, то впаду в депрессию. Я не смогу работать, я не смогу быть хорошим другом, а это ведь важно.

— Моя мама очень больна.

— Я знаю. Мне даже подумать страшно, что Джулиана, такая красивая, и вдруг заболела.

— А мой папа оказался страшным негодяем.

— Не надо так говорить, Гейб. Этим ты причинишь себе больше вреда, чем ему.

— Ты повторяешь слова моей мамы. Она говорит, что я должен думать о собственной карме.

— Это правда. Если ты будешь ненавидеть его, то и сам можешь превратиться в негодяя.

— Что нового?

Оказалось, что нового было хоть отбавляй. Она ходила на все вечеринки, танцы, а вскоре собиралась отправиться в Италию. Наконец, она рассказала мне о том, что в школе много работы, и она требует много подготовки, не так, как в Шебойгане. Ее жизнь казалась мне огромным потоком, так что моя собственная лишний раз показалась мне какой-то серой и беспросветной.

— Гейб, я знаю, что ты очень расстроен, — сказала она. — Я бы хотела сейчас быть рядом с тобой, чтобы поцеловать тебя.

— Я тоже этого хочу, больше всего на свете, — ответил я ей.

— Я скоро приеду. Через два года. И мы с тобой будем пить кофе.

— О Тиан, ты и сама знаешь, что это невозможно. Тебе известно, что я не какой-нибудь блестящий студент медицинского колледжа. Я собираюсь ради мамы протянуть еще одну четверть в школе, а потом брошу ее.

— Бросишь школу? Но, Гейб, ты не должен этого делать.

— Я все равно не знаю, какой в этом смысл. Я в состоянии сдать экзаменационные тесты, их любой идиот может пройти. Это даст мне возможность поступить в колледж, но позже. Мама справляется теперь с болезнью намного лучше, чем раньше. Кей-си с ней, и я думаю, что буду более свободен.

— Но ты мне сам говорил, что твои занятия по спецпрограмме — это не от недостатка ума. А теперь?

— И ты мне верила.

Я посмотрел на себя в зеркало. Все лицо мое было усеяно прыщами, наверное, из-за стресса и неправильного питания, и я понял, почему человека с акне сравнивают с пиццей с колбасой.

— Ты не знаешь, как будешь относиться ко мне через два года.

— Посмотрим, Гейб. После кофе.

Тиан была невозможно практичная. Она мыслила так трезво. А я? Если я смог проехать до пригорода Нью-Йорка, то почему бы мне не отправиться в Бангкок? Мы могли бы убежать с ней и притвориться миссис и мистером Кевинами, давно умершими. Но я знал, что если вдруг объявлюсь на пороге ее дома, то отец Тиан напоит меня чаем, накормит, может, даже даст мне рубашку от своего личного портного, а потом первым делом отправит меня на самолете домой.

Я не смог бы убежать.

Я схватил пальто и сел на крыльце.

Даже если я брошу школу и сдам тесты, то для поступления в колледж мне потребуется помощь, иначе я окажусь шестнадцатилетним парнем, который делает бургеры. Хотел я этого?

Я так самозабвенно погрузился в жалость к себе, что не слышал криков, пока не вернулся в дом, и собрался было уже включить телевизор. У мамы охрип голос — наверное, она уже долго звала меня. В темноте я не мог ее разглядеть, поэтому хотел включить свет, но она остановила меня:

— Не надо, Гейб. Позвони бабушке и попроси ее приехать. Прямо сейчас.

— Что случилось, мама? Ты ударилась головой?

— Просто позвони бабушке. Подожди. Перед тем как ты уйдешь, я должна кое-что сказать.

— Что?

— Я очень плохой человек, Гейб. Я знаю, что не имею права срываться на тебе, только потому, что заболела. Я думала, что если обижу тебя, то ты будешь иметь право обидеться в ответ на меня, и это хоть как-то тебя утешит.

— Но это совсем не так, мама.

— Я знаю. И я понимаю, что ты теперь можешь ненавидеть меня до конца жизни. Но прошу тебя, Гейб, прости меня! Ты очень достойный человек. Ты достойнее многих мужчин, которых я знаю. Оставайся таким. Ты сегодня был выше меня, благороднее, и я это очень ценю. Пусть со мной Господь разбирается, потому что я сама себя ненавижу.

Бабушка была у нас через пятнадцать минут. Но оказалось, что она не может стащить маму с кровати — бабушка была слишком маленькая. Это пришлось делать мне. Запах мочи резко ударил мне в нос. Бабушка отвезла маму в больницу, и доктор решил, что на день-два маме потребуется ввести катетер. Иначе ей не избежать потери сил, которые были так нужны перед предстоящим судебным заседанием. Бабушка спала в комнате мамы на надувной кровати. Каждый раз, когда я выносил резиновый мешок, я не помнил себя от стыда. Я возвращался и видел маму неизменно уткнувшейся лицом в подушку, словно она спит. Бабушка встречала меня, и я уходил. Я знал, что мама не спит.

Все время мне хотелось сказать ей, что я не сержусь, за то что она едва не залепила мне пощечину и напугала Аори. Я хотел сказать, что знал дома, где такая ситуация была нормой жизни, и никто не делал из этого проблемы. Я хотел сказать, что не считаю ее ни монстром, ни чудовищем. Просто все совпало: плохое время и плохие обстоятельства.

Но я не мог. Она была за гранью стыда. Она была на своей территории и не собиралась никого туда пускать.

Глава двадцать шестая

Дневник Гейба

О том, что брак моих родителей официально распался, мне сообщил дедушка Штейнер. Мама не пожелала сразу же возвращаться домой, поэтому из зала суда она уехала с Кейси, наверное, чтобы просто проветриться.

Но дедушка и бабушка отправились домой, чтобы убедиться, что мы в порядке. У обоих глаза были заплаканные, красные, но дедушка сначала даже был в приподнятом настроении, словно ему было что праздновать.

— Судья стал на сторону Джулианы, Гейб! Он сказал, что желание Лео работать меньше идет вразрез с его желанием иметь столько детей. Так как у него четверо детей и недееспособная жена, то следует думать о том, кто должен в данный момент содержать семью. Судья заявил, что Джулиана может претендовать на все доходы от продажи дома, а Лео придется выплачивать алименты в размере тридцати процентов его последней зарплаты, пока вам не исполнится восемнадцать лет и если Джулиана не выйдет повторно замуж (Боже избавь!). Лео должен иметь в виду, что обязан оказывать вам помощь в последующие годы, когда вы поступите в колледж. Но Джули встала и сказала, что в этом не будет необходимости, поскольку об этом уже позаботился ее отец. Лео покраснел как рак. Он страшно разозлился. Теперь понятно, почему ни один юрист, которому я звонил, не горел желанием вести переговоры, так как закон в данном случае на стороне Джулианы, и Лео повел себя крайне неразумно, исчезнув вот так. А ведь Лео так хорошо знает право, лучше, чем сама Джулиана, — просто смех. Судья в конце заседания произнес: «Послушайте, господин Штейнер. Я уважаю ваши способности и знания, поэтому считаю, что вы в состоянии применить их для того, чтобы поддержать тех детей, которых вы бросили. Я настаиваю именно на этом слове, так как не могу в данной ситуации подобрать другого. Вы потенциально находитесь на пике своей карьеры, что дает вам возможность достойно зарабатывать, господин Штейнер…» И в этот момент дедушка начал плакать. Он вытащил свой носовой платок и высморкался так, что было слышно в Милуоки, как обычно делают старые люди. Он сел.

— Дедушка? — не выдержал я.

— Вот он я. Радуюсь тому, как плохо сейчас моему собственному ребенку. И тому, что он вел себя глупо, неосмотрительно, за что и получил по заслугам. Я выступил против собственного сына, — понурив голову, вымолвил дедушка.

— Дедушка, я тебя понимаю, — сказал я, присаживаясь рядом с ним. — Но ведь папа мог перемениться. Мог проснуться. Я не думаю, что он вернулся бы к нам, но через какое-то время у нас могли бы наладиться новые отношения. Я и Каролина проводили бы с ним выходные, праздники. Каролина вообще закончила бы тем, что стала лучшей подругой Джой и Амоса, ведь ты сам знаешь, какая она мелкая. Аори еще маленькая, с ней проще. Мама говорит, что теперь мы должны начинать называть ее Рори, потому что это более привычно для слуха. Она легко подружилась бы с Амосом. А потом, когда родился бы еще один ребенок…

— Новый ребенок?! — воскликнул дедушка.

— Какой ребенок? — спросила бабушка.

— У нее скоро родится еще один ребенок, — пояснил я. — У Джой. Папиной подруги.

Я ненавидел в этот момент себя за то, что лишний раз причинил им боль: на их лицах отразились разочарование и недоумение.

— Бог ты мой! — протянул дедушка. — А ты, Гейб? Что бы ты сделал, если бы папа проснулся, как ты выразился? Ты бы простил его?

— Конечно.

— Ты врешь.

— Да, я вру, — признался я.

— Но он все равно остается твоим отцом, Гейб, другого у тебя не будет. В нем много хорошего. Люди часто совершают ошибки. Он ведь никого не убил. Он стал на неверный путь. Но он столько хорошего сделал, и для меня, и для тебя. Ты должен это помнить.

— Я знаю, но не смогу понять его поступков.

— Может, когда ты вырастешь и сам влюбишься, — сказала бабушка.

— Я знаю, что такое любовь, — ответил я ей.

— Что такое любовь в шестнадцать? Пройдет время, и ты все забудешь.

— Нет, бабушка. Это настоящая любовь, честно. Я не знаю, на всю ли жизнь или нет, вряд ли мне так повезет, но я знаю, что это за чувство. Однако когда я смотрю на Аори… то есть на Рори, я понимаю, что даже ради такого чувства я не смог бы причинить ей боль. А ведь она не мой ребенок. Она мне просто сестра.

— Я тоже меняю свое имя, — провозгласила Каролина, выходя из своей спальни. Она была еще сонная, в пижаме и носках. На шее у нее болтались наушники от плейера.

— На какое? Свинцовая Задница? — спросил я ее. — Уже половина второго.

— На Кошку. Мне это нравится. Кошка Штейнер. Кэт Штейнер. Звучит как имя художника-авангардиста. Или певицы.

— И когда же ты пришла к такому решению? — поинтересовалась ее бабушка, обнимая Каролину и поправляя ей волосы. — Давай я сделаю тебе тосты, пока придет мама.

— Когда я была в коммуне, там, где папа, — продолжала Каролина, подходя к подоконнику. — Мне понравилось, как они сами себе выбирают имена. Они там ощущают себя такими свободными. Делают, что хотят…

— Твой папа больше не будет делать того, что захочет, Каролина, — заметил дедушка.

— Но он все равно будет счастлив. Он станет помогать Джой, готовить джем. Сам мастерить кормушки и полки для книг. Он будет пить воду из собственного родника, а утром просыпаться под пение Джой. Когда я оставалась у них на ночь, она пела ребенку эту колыбельную «Однажды во сне…»

— Мама тоже пела ее, для Аори, — мрачно напомнил я сестре. — Когда та была еще крошечной.

— Да, верно, но у Джой голос лучше. Мне нравится меццо-сопрано. Я тоже сопрано.

— Ты идиотка.

— Дедушка! Он не должен меня так обзывать! — воскликнула Каролина, снимая тапочки и целясь мне в грудь.

— Гейб, ты не должен ее оскорблять.

— Прости, Кошка.

— Да ладно, переживу, — ответила она. — Они уже вернулись?

— Они собирались на кофе, а потом за Аори. Вернее, за Рори.

— Я имела в виду папу.

— Папа сюда не приедет.

Она присела. Бабушка отправилась готовить ей тосты. Каролина отделила прядь волос и начала тщательно исследовать ее, намотав на палец. Я знал, что когда она напускает на себя такой дурацкий вид, то на самом деле обдумывает что-то важное, и она действительно спустя какое-то время выдала:

— Но он приедет, Гейб, за мной.

— Я не поеду с ним ужинать, — решительно заявил я.

— Я тоже не собираюсь с ним ужинать, — ответила Каролина, вернее, Кошка. — Я собираюсь уехать с ним. Школа окончена. А то, что осталось, я пройду с Джой. Я буду на домашнем обучении. Двое учителей сказали, что допустят меня сдать досрочно тесты, и папа обещал подождать до конца следующей недели.

— Как долго тебя не будет? Не все же лето? Я не могу тянуть эту лямку сам. Это по-свински по отношению к Кейси.

— Но я именно об этом и подумала, — пробормотала Каролина. — Я хочу там остаться навсегда. У вас будет на один рот меньше, а места намного больше, да и Джой говорит, что ей понравится жить с двумя сестрами, и папа с ней согласен. Тем более что ей понадобится помощь с малышами…

— Ты с ума сошла? — закричал я, не обращая внимания на то, что бабушка начала стыдить меня, укоризненно качая головой. Она стояла между мной и сестрой, держа в руках голубую тарелку с тостами и кусочками сыра, красиво разложенными по краям.

— Ты собираешься бросить маму? Ради этой суки и ее детей? А как же Аори?

— Гейб, я ее не переношу. Она все время ноет, постоянно берет мои вещи. Она просто невыносимая.

— Но она ведь еще маленькая! — Я схватил Каролину за руку. — Ты злишься на нее за то, что она берет твой блеск для губ? Ты даже не поможешь своей матери дойти до ванной после укола! Ты считаешь, что это так унизительно для тебя. Ты не переносишь свою родную сестру, но с удовольствием отправишься к Джой и к ее детям? Ты и маме об этом собираешься сказать? Только попробуй, я тебе…

— Мне ничего не надо ей объяснять! Мне пятнадцать лет! Я имею право сама выбирать… Папа говорит…

— Ты знаешь, почему он с тобой вообще говорит, Кошка? Да потому, что он волнуется только о том, чтобы не платить на тебя алименты. Спроси дедушку! Лео будет кормить тебя какой-нибудь дешевой дрянью, сэкономит на твоем обучении, и ему придется меньше работать, о чем он только и мечтает! Ты думаешь, он тебя любит? Ты видела, с каким лицом он нас встретил, когда его шлюха открыла нам дверь? На его лице я не заметил приятного удивления. Он смотрел на нас так, будто мы достали его уже тем, что, оказывается, до сих пор существуем.

— Гейб, прекрати, — сказала бабушка.

— Но он нас любит, Гейб, что бы ты ни говорил, — с чувством произнесла Каролина. — Он бы и Аврору взял, но мама ведь ему не позволит. Она говорит, что Аврора очень маленькая. От меня все равно никакой пользы. Школа мне надоела. Джой будет меня учить всему, что знает сама: как готовить джем, как прясть, познакомит с детьми и отведет на собрание квакеров.

— Квакеров? — удивился дедушка.

— Ну, Джой и папа не стали квакерами, но они с ними общаются. Эти люди такие милые. Выступают против войн, у них там пятнадцать ребят моего возраста. Они живут неподалеку. Собираются вместе. Там не надо молиться, просто они думают.

— А наушники туда можно брать? И потом, как же ты оставишь Маллори и Джастин? А Райана? — У меня к горлу подкатывала тошнота.

Я с ужасом думал о том, что это может значить: мама потеряет не только мужа, но и дочь. И самое ужасное, — я тогда застряну здесь, в этом болоте, на всю оставшуюся жизнь.

— Райан в далеком прошлом, Гейб, — ответила Каролина. — И потом, это же не значит, что я не увижусь с тобой никогда. Я могу приезжать погостить.

— Но дело в том, что я больше не захочу, ни видеть тебя, ни разговаривать с тобой.

— Хорошо, — с расстановкой произнесла Каролина, и я понял, что она готовится нанести мне сокрушительный удар. — Больше не разговаривай со мной, больше не думай обо мне, больше не считай меня своей сестрой. Желаю провести тебе остаток дней, меняя маме памперсы. Псих!

— Каролина, пусть тебя Бог простит! — воскликнула бабушка, схватившись за сердце. — Гейб не меняет твоей матери памперсы, потому что они ей вообще не нужны.

— Ну, ты делаешь это, какая разница. Или что вы там ей вставляете, чтобы она могла ходить в туалет. Я же видела вас на прошлой неделе. Я больше никого не могу привести в дом. Мои друзья подумают, что здесь рак или у нее болезнь Альцгеймера…

— А если бы так? Ты бы отвернулась от родной матери? — повысил голос дедушка.

— Дедушка, я люблю маму. Но ту, которая у меня была раньше. Она не просто больна, она все время срывает свой гнев на Авроре. Она в депрессии, она все время то занята своими разговорами, то заставляет меня что-то делать. Каролина! Сделай это! Если я захочу стать сиделкой, я ею стану. Я не собираюсь жить с такой мамой, да еще с ее подругой лесбиянкой. Я хочу жить в нормальной семье…

— О, тогда тебе надо к папе, конечно. Живи с ним, с Джой, с Пасхой и с остальными ее сестричками. Как их там, Древесная Жаба? Подсолнечник? Вполне нормальная семья.

— Все равно это лучше, чем здесь! Где угодно лучше, чем здесь! Никто из нас не заметил, что мама стоит в дверях. Она держала за руку Рори. На ее лице застыла растерянная улыбка.

— Кейси отправилась к маме, — проговорила она. — Сколько можно лишать ее общения с семьей, только оттого что у меня очередной кризис? Но я думаю, что на этот раз все пройдет. Как странно… Чтобы расстаться, надо вместе прийти в суд, и твой брак на глазах превращается в месиво. Все надо поделить. Тебе этот кусок, а тебе и этого хватит. И никто не думает, что ты превращаешь в месиво свою жизнь. Снова надо подписывать бумаги, как раньше, когда брак только заключался. Я, Джулиана, обещаю быть твоей навсегда, Лео. В присутствии этих свидетелей. — Лицо мамы сморщилось, как у Аори, когда та собиралась плакать, и вдруг по ее щекам хлынули потоки черных слез, которые она размазывала по лицу, отчего выглядела еще хуже. — Мне пришлось отдать Лео, но он только спросил: «Почему ты такая грустная, Джулиана? Ты ведь получила то, что хотела?», а я ответила: «Нет, Лео, дорогой, это ты получил, что хотел». Он меня слегка обнял и похлопал по спине. Папа, Хана, как он мог оставить меня? Как он мог уйти?

Каролина встала и постаралась проскользнуть мимо мамы, но та ее перехватила:

— Не сердись, Каролина. Моя золотая принцесса. Моя красавица. Он так любит тебя. Он и Гейба любит. Я знаю. Все будет хорошо. Я слышала, что ты говорила. Но ты напрасно так расстраиваешься. Мама придумает, как нам быть дальше. Мама все исправит. Мы еще с тобой будем веселиться…

— Мам, мне пора одеваться, — сказала Каролина. — Не плачь.

— Хорошо, — ответила ей мама.

Затем она повернулась к нам, но мы сидели на софе, как три обезьянки, которые ничего не видят, ничего не слышат, ничего не скажут.

Каролина остановилась в коридоре:

— Мам, я должна тебе сказать…

— Не смей! — заорал я так, что было слышно во всех соседних домах. — Закрой свой поганый рот!

— Что случилось? Каролина, ты заболела? — У мамы на белой сатиновой блузке виднелись черные пятна от туши. У нее был страшно заплаканный вид, а нос распух от слез.

Я и вспоминать не хочу остаток того вечера. Мама все время возвращалась в комнату Каролины, умоляя ее каждый раз: «Доченька, подожди, останься. Ты можешь потерпеть до лета. Кара, только до лета, а потом будет видно». Все это сопровождалось слезами, и Каролина тоже плакала, но все равно продолжала укладывать свои вещи, джинсы и микроскопические свитера в огромную дорожную сумку.

Я, честно говоря, уже не мог дождаться, когда она уйдет из дома. Это ложь.

Я любил… сестру. Более или менее. Тогда. Я все еще часто вспоминаю о ней. Ведь таковы правила игры: вы разделяете с братьями и сестрами не только прошлое, но и будущее. Это гарантировано, как и то, что отец обязательно о вас позаботится.

Но я думал и о том, что поступок Каролины может довести маму до очередного приступа. Стресс никому не приносил пользы, а уж тем более человеку, страдающему рассеянным склерозом. Ей было очень тяжело умолять собственную дочь не бросать ее. В тот период мама пошла бы на что угодно, лишь бы мы оставались с ней. Не оттого, что она хотела досадить Лео, а потому что нуждалась в нас и нашей поддержке. Она относилась к тому, что должна заботиться о нас, как к своей работе. Я пытался зарыться головой в подушку, чтобы только не слышать, как мама и бабушка проплакали всю ночь напролет. Я знаю, что Каролина отправилась спать, а в четыре утра до моего слуха донесся щелчок кофеварки. Я услышал, как мама и бабушка начали разговор:

— …она вернется… пройдет время, и она вернется…

— … только представь, как они там будут уживаться…

— … так глупо все выходит, но ее можно понять, она еще молодая. Ее все это напугало.

В этот момент мама закричала:

— Хана, я тоже напугана. Ты думаешь, что если я взрослый человек, то меня не пугает перспектива, которая открывается передо мной: когда дети подрастут, они разлетятся кто куда, и я останусь одна. В лучшем случае, с сиделкой, которая будет кормить меня за плату. Я скучаю по тому, что потеряла. Я так хочу иметь это снова, Хана.

— Тихо, Джулиана, ты разбудишь детей.

Я удивился тому, что бабушка до сих пор здесь. Мы были, как отель разбитых сердец. Вход свободен. В любое время дня и ночи. Я пробрался к двери.

— А еще и Кейси…

— Ты знаешь, что больше всего мне хотелось бы, чтобы Кейси влюбилась, чтобы у нее появилась семья. Хана, я знаю, что ты с подозрением к ней относишься, но она для меня самый лучший друг.

— Не хочу спорить с тобой. Я только переживаю, какое влияние она может оказать на детей.

— Не надо. Она тебя услышит. Я слышала, как она приехала.

— Но дверь плотно закрыта.

— Она была для меня все это время самым верным и преданным другом.

— Я тебя понимаю.

— Но у нее возникнет желание самой стать счастливой. Она захочет еще одного ребенка. Гейб вырастет и отправится в колледж.

— Джулиана, любой человек боится одиночества, — заметила бабушка, и я услышал, как звякнула ложка о чашку, когда она добавляла себе еще сахару.

— Одно дело — остаться одной и быть свободной в передвижениях, ходить на лекции, путешествовать, а другое дело — быть прикованной к постели и валяться в собственных экскрементах, пока добрый почтальон не заглянет к тебе.

— Мы поставим сигнализацию, Джулиана, звонок, чтобы тебе не пришлось вставать. Почему ты уверена, что тебя ждет ухудшение? Может, все будет нормально?

— Но, вероятно, нет, Хана. Я поняла, что мое состояние может стремительно ухудшиться. Возможно, через несколько лет мне понадобится инвалидное кресло.

— Джулиана! Давай сжигать мосты после того, как перейдем через них.

— Но, Хана. Я знаю, что вы вели себя, как святые, однако я понимаю, что вам хочется быть с сыном. Я не имею права вставать между вами и Лео. Я не хочу, чтобы вам пришлось выбирать между собственным сыном и мной с детьми.

— Джулиана, мы подумаем об этом, когда пройдет время. Гейб не может пока смириться с тем, что Лео так поступил с его внуками. Ведь вы были так долго женаты, Джулиана. Я помню, как вы тогда сидели на том диванчике. Пара, настоящая пара. Ты мне не просто невестка, Джулиана. Ты мне больше, чем родная дочь.

— Я знаю, но получается, что из-за нас у вас рухнули все планы. Путешествовать, видеться с друзьями. Все.

Наверное, я сам не заметил, как вернулся в кровать и заснул. Мне приснилась Тиан, как тогда у Конни на кухне. Она снова говорила, что она американская принцесса. Она выросла (ну, насколько могла подрасти такая малышка, как Тиан). Волосы ее были короче, и одета она была в жакет моей мамы. Она положила мне руку на плечо и с улыбкой сказала: «О Гейб, как приятно видеть тебя снова. В каком ты сейчас классе?» — а мне все еще пятнадцать. Я хотел расправить плечи, чтобы выглядеть мужчиной, но она все уходила прочь, снова повторяя, что ей было приятно встретиться со мной и что я не должен ее разочаровывать и хорошо учиться в школе. Потом я услышал: «Мы еще увидимся». Но это уже был не сон. Меня разбудила Каролина, которая уселась рядом со мной на полу.

— Проснись, Гейб, — сказала она. — Я хочу уехать, пока она спит, пока Аори спит, и меня уже ждет папа.

Я встал и прошел, не обращая на нее никакого внимания, прямо в ванную комнату, где не торопясь начал чистить зубы. Я знал, что мое молчание сводит сестру с ума, но не представлял, что сказать ей.

— Гейб, — прошептала она из-за двери. — Выйди, я хочу дать тебе адрес отеля, где мы остановимся. Ты мне позвони, если мама захочет меня увидеть. Я, конечно, вернусь еще попрощаться, но она сейчас так расстроена, что я бы не хотела расстраивать ее еще больше.

Я резко открыл дверь, и Каролина едва не упала. Я прошел мимо так, словно ее и не было в комнате.

— Черт бы тебя побрал! — выругалась она. — Не надо быть таким чурбаном.

Я лег в кровать. Хотя я и выглядел абсолютно спокойным, но внутри у меня все колотилось от гнева. Что мне было делать? Умолять ее остаться? Вразумить ее? Как? Что будет лучше: чтобы она жила с нами, гуляла по ночам, покуривала какую-нибудь дрянь, забеременела? Она успокоилась бы после отъезда отца? Она вспоминала бы эту чертову долину? Я представил себе эту местность зимой, под толстым слоем снега. Картина вырисовывалась довольно мрачная. Я вспоминал нас на автостанции во время того невероятного путешествия, когда мы были в Массачусетсе, боясь, что найдут пистолет, что нам грозят страшные неприятности. Мы сидели, прижавшись друг к другу. Только я и она. Моя сестра, рожденная в том же году, что и я. Нас называли ирландскими близнецами. Я хотел напомнить ей о том, что нас связывало. Я хотел крикнуть ей, что она не только бросает маму, не только плюет на семью — она еще и вырывает меня из своего сердца. Меня, того, кто спас ее там, на запасном пути. Мне так хотелось сказать ей: «Каролина, ты же частица моей души, как ты можешь бросать меня?»

— Гейб, — нарушила она мои размышления, и я только покрепче зарылся в подушку. — Ты что, даже до свидания мне не скажешь?

Я молчал.

— Ты же мой брат.

Я услышал, что она плачет.

— Не все одинаковые. Понимаешь? Ты благородный, ты сильный, я не такая. Но я не злая. Я не подлая. Я не могу оставаться и ранить ее чувства. Мамины чувства. Я не только из-за себя уезжаю.

Какая-то сотая доля интуиции подсказывала мне, что она говорит правду. Через какое-то время (мне оно показалось вечностью) я ощутил, что она нерешительно положила свою маленькую руку мне на голову.

— Я напишу тебе, Гейб. Или позвоню. Ты всегда останешься для меня любимым большим братом, Гейб. Не обижайся за то, что я тебе наговорила. Ты самый умный из всех, кого я только знаю.

Я не мог поверить тому, что семья Штейнеров за сорок восемь часов превратилась в разбитый сосуд. Это было какой-то чудовищной шуткой. Я не знал, что и думать. Наконец я оторвал голову от подушки, и мои губы уже не так дрожали. Я не знал, что сказать сестре.

Но ее уже не было.

Глава двадцать седьмая

Псалом 78

Излишек багажа

От Джей А. Джиллис

«медиа-панорама»

«Дорогая Джей,

Кто вы такая, что берете на себя смелость решать за людей, что им делать, тогда как они сами не знают, что лучше для них? Предсказывать, что брак не удастся, когда ответ на этот вопрос зависит иногда не от людей, а от совершенно других обстоятельств. Если смирить свою гордыню, обратившись с молитвой к Господу, то все может измениться. Так произошло в нашем случае: мы с мужем сошли с прямого пути, поэтому нашли самую неприметную комнатенку в доме (крошечный подвал), стали на колени и открыли Господу свое сердце, умоляя Его исцелить наш брак. И Он ответил нам. Наверное, у вас все идет из рук вон плохо, поэтому вы никого не хотите видеть счастливым. Вы вообще кто? Психолог? Консультант? Или просто любительница поговорить?

Любопытствующая из Клейворна».

«Дорогая Любопытствующая,

Наверное, последнее.

У меня нет соответствующего диплома. Я никогда не посещала занятий, где учат, что делать, когда кто-то доверяет тебе свою душу. И я не претендую на то, что мои советы могут творить чудеса. Но я стараюсь изо всех сил. Я выслушиваю вас. Разве это умение так уж обесценилось?

Джей».

* * *

Каролина не особенно удостаивала нас своим присутствием еще с тех пор, как Лео уехал в первый раз (она очень старалась не участвовать в жизни семьи), однако после окончательного расставания с ним мы ощутили, что Каролина покинула нас. Хотя я была уверена, что мое здоровье ухудшится, понимая, насколько серьезно это может обернуться для всех нас (ведь проблемы с головным мозгом не относятся к числу временных), все обошлось. Должна признать, что после развода у меня не повторялись такие страшные приступы, какие мне пришлось пережить накануне судебных заседаний. И я не считаю это простым совпадением.

Мое сознание не замутилось ни на секунду. Я отчетливо видела, как дрожит верхняя губа Каролины, когда собирала вещи после ее ураганного отъезда. Я видела завитки ее светлых волос. Я нашла пачку записок, сложенных в замысловатую восьмиугольную пирамиду (такие изыски свойственны только юношескому возрасту), и полфлакона моих духов. Я представляла свою дочь с подколотыми волосами, глядя на те вещи, которые она оставила в шкафу: длинная строгая черная юбка, парка, в которой у нее был аккуратный и скромный вид, что, конечно же, раздражало ее. Я сложила все вещи в коробку, прижимая каждую к лицу, точь-в-точь как я делала с кардиганами своей мамы после ее похорон. Но потом до меня дошло, что я не знаю, на какой адрес должна отправить посылку. Я решила отдать все коробки Хане, не желая, чтобы мне стал известен даже почтовый индекс Лео.

Мое чувство собственного достоинства было втоптано в грязь, и я ощущала себя совершенно бесполезной и никчемной. Только представьте себя на минутку на месте женщины, которую подвели и ее муж, и ребенок, и собственное здоровье. Возможно, мой призрачный образ оживал только благодаря тому, что я вынуждена была выполнять обязанности матери-жены-ценного работника. И все эти ниточки, которые дергали меня, как марионетку, кроме одной, оборвались как по команде. Моя рука нервно дрогнула на клавиатуре. У меня оставались Гейб и Аори, вернее, теперь Рори. Но я не могла целиком отдавать себя им. Моя нежность к ним носила характер приступов, хотя я и понимала, что детям важно постоянно ощущать материнскую защиту. Я смотрела на них и замечала, что Рори так же смешно морщит носик, как Каролина. Слышала смех Гейба и узнавала в нем нотки заливистого, как колокольчик, смеха Каролины. Я сразу отстранялась от них… вела себя отвратительно. Рори принесла однажды вечером свои любимые книжки, но я даже не удостоила ее вниманием, отмахнулась от нее, попросив дать мне покой. Одну неделю я каждый день собирала рюкзак Гейба, сверяясь по его расписанию, а на следующей неделе не интересовалась даже, пришел ли он домой. Джанет объясняла это тем, что мои нервы из-за болезни горели, как в тостере, и это не могло не отразиться на моем поведении.

Гейб был подобен скале. Он был словно камень. Не проявлял никаких эмоций. Я принимала его надежность как должное. И он знал это.

В присутствии Кейси я всегда ощущала стыд. Лишний раз осознавала свое поражение. Я знала, что Эбби Сан никогда не покинет ее, как покинула меня Каролина. Каждое утро она приветствовала меня дружеским объятием, и мне приходилось собирать волю в кулак, чтобы ответить ей тем же. Я знаю, что мне нечем гордиться, когда вспоминаю то время. Это были не самые лучшие мои шестьсот часов. Постоянная тупая боль в теле, ощущение того, что ноги охвачены пламенем, дрожание рук, которое заставляло меня останавливаться и заставлять себя сосредоточиться, чтобы напечатать именно то слово, которое требовалось по тексту, — все это наполняло меня бессильной яростью. Неспособность вспомнить то, что крутилось на языке, приводила меня в отчаяние. Прежде чем ответить по телефону, я делала паузу, чтобы восстановить в памяти звучание собственного имени. Я знала, что каждый день после обеда мне требовался отдых, но пользовалась временем, когда чувствовала себя энергичной, чтобы работать, «компенсируя» это позже тем, что могла уснуть во время разговора или бормотать что-то, как в пьяном бреду. Я начала принимать валиум, чтобы унять приступы беспокойства, когда представляла себе Каролину выброшенной в придорожную канаву где-нибудь в Вермонте. Иногда я была просто уверена, что с моей девочкой что-то случилось, что ее мог сбить пьяный водитель, пока Лео и Джойос потчевали друг друга виноградом собственного урожая, радуясь тому, что Джойос оказалась столь плодовитой. Я принимала антидепрессанты, чтобы выбираться по утрам из кровати, — иначе я валялась бы в постели дни напролет, безразличная к тому, как я выгляжу, или как от меня пахнет. Время от времени так и происходило. Дети не делали мне никаких замечаний, но Кейси пыталась мягко намекнуть, что покидать пределы спальни чрезвычайно важно («Понимаешь, Джулиана, если ты встала и оделась, то последующий сон уже будет считаться заслуженным отдыхом»), но я думала, что гораздо проще почистить зубы и снова забраться в кровать с ноутбуком. Простыни стирала Кейси или Хана.

Я представляла себя очень несчастной — бедняжкой, страдающей рассеянным склерозом, которую бросил негодяй муж.

Позже я показала Кейси свое стихотворение «Суп зимой», над которым я работала два месяца, подыскивая ритм, попадая в нужный слог. Я даже немного гордилась им.

Суп зимой.

Лук для меня, как символ

Любви старинной и простой.

Вот шелуху сняла я,

И первая слеза

Скатилась медленно с ресниц.

Его легко очистить дальше

От памяти о солнце, согревавшем

Его на поле.

(Плачешь? — Плачь,

Пришло ведь время неудач.)

Его я режу мелко-мелко,

И аромат, густой и резкий,

Как будто навсегда,

Остался на руках.

Все. Лук готов.

Легко разрезать.

Трудно полюбить.

Легко забыть.

Кейси прочла его и сказала:

— Не так уж плохо, но общая идея меня не впечатляет: любовь ассоциируется у тебя с плохим запахом, да?

Я об этом даже не думала.

Но мне пришлось согласиться. Черт бы ее побрал.

— Но, Джулиана, ты не должна считать, что не влюбишься снова. Наперед угадать невозможно. Ты молодая женщина.

— О, прошу тебя, Кейси! — умоляюще произнесла я, обращаясь к своей лучшей подруге. — Ты же знаешь, что женщины моего возраста не ходят на свидания, даже если они ворочают миллионами. Что уж говорить о том, когда у них нет миллионов, дети могут довести до белого каления, а здоровью угрожает серьезная опасность? Мечта миллениума. — Я постучала по столу так, что ощутила боль в руках, а потом извинилась. — Понимаешь, я знаю, что эта болезнь буквально съедает меня изнутри. Раньше я никогда не страдала перепадами настроения.

Я ждала, что Кейси начнет отрицать это, но она промолчала, и у меня все похолодело внутри.

Вполне вероятно, у меня начиналось то, что врачи называли «когнитивным дисбалансом», а попросту говоря, мои мозги уже стали мне отказывать.

С помощью Джанет мы выяснили, что во всех своих проблемах со здоровьем и с детьми я винила только Лео. Я верила, что, вернись Лео, я могла бы начать все сначала, как отматывают кассету, и это чудесным образом исцелило бы меня, а все оборванные нити восстановились бы сами собой. Лео любил бы меня, как прежде. Однако мои фантазии о Лео носили вовсе не сексуальный характер, а скорее криминальный. Мне хотелось его прибить. Я рисовала себе картину, как он появляется у меня на пороге, заснеженный и замерзший, и я закрываю перед его носом дверь, оставляя на милость метели. Мне это приснилось, поэтому вина с меня снимается. Джанет сказала, что такие сны объяснимы. В них нет ничего странного — наоборот, это довольно привычная реакция на потрясение. Когда я доставала его письма, наши фото, снятые во время медового месяца, наши памятные открытки, я все равно возвращалась к одному и тому же вопросу: «Как могло случиться это жуткое перерождение моего Лео в Лео-сектанта?» В чем причина? С чего все началось? С его немного высокомерной манеры поведения? С его немного нетерпимого отношения к чужому мнению? Но я была в десять раз высокомернее, чем он. Однако я ни при каких обстоятельствах не нарушила бы клятву верности. Я бы не сбежала. Хотя Джанет настойчиво подводила меня к мысли о том, что в нашем с Лео браке изначально было некое слабое звено, я искренне недоумевала. Я не могла его найти. Миллионы мужчин переживают кризис среднего возраста, но при этом они возвращаются домой, поджав хвост. Однако Джанет стала со мной спорить, когда я решилась выразить свои сомнения. Те, кто постоянно уезжают, а потом возвращаются в семью, сказала она, напоминают ей людей, сознательно калечащих себя мелкими порезами, поскольку боятся самоубийства. Я возразила, сказав, что Лео был прекрасным отцом. Джанет не осталась в долгу, напомнив мне, что жестокие мужья, регулярно избивающие своих жен, часто ведут себя как примерные отцы. Детей они пальцем не тронут, потому что им достаточно и одной жертвы.

— Хорошо! — не выдержала я однажды. — Я знаю, что проявила слабость, когда разрешила уехать ему якобы фотографировать. Я понимаю теперь, что он подавал мне сигнал, а я сознательно закрывала на это глаза. Но если бы я запретила ему уехать, то он ушел бы от меня еще раньше! Наша семейная история оказалась бы намного короче.

— А разве это было бы худшим из того, что могло случиться? — тихо произнесла она.

— Я любила его! — выкрикнула я. — Я прикипела к нему душой! Мы были командой. Что вы хотите сказать? Что цивилизованное расставание детям было бы легче перенести?! А как же наши общие воспоминания? У нас все было хорошо! До его первого отъезда ни ему, ни мне не на что было жаловаться!

— Думаю, что вам следовало принять во внимание перемены, — заметила Джанет.

— Зачем?

— Затем, что в итоге сценарий вашего развода оказался, худшим из плохих. Вам пришлось испытать горечь разочарования, раскрыть его обман, а Гейб и Каролина подвергали себя опасности, не говоря уже о том, какую психологическую травму они получили. Ненависть возникает только в крайних случаях. — Из-за меня? Это я виновата?

— Подождите, — подняв вверх руку, произнесла Джанет. — Я этого не говорила. Честно говоря, я не имею права винить вас в том, что вы закрывали глаза на очевидные факты, по одной простой причине: я не вы. Я не была замужем за этим человеком.

Странности поведения Лео, которые вы описали, проявлялись постепенно, поэтому они становились привычными для человека, прожившего с ним много лет. Это я могу и понять, и принять. Но теперь важно принять то, что произошло. Связать разлуку с Лео и состояние вашего здоровья, Джулиана, вы смогли только потому, что страшно разозлились на своего мужа. Поверьте, что существуют совпадения. Подумайте сами: если бы Господа попросили доказать свое существование каким-то знаком, например, чтобы над вами пролетел орел, а он не появился, то на следующий день вы просто забыли бы об этом.

— Связывать все события воедино не стоит, я поняла. Но что остается? Остаюсь я. Одна.

— Да, и впереди много работы, которая даст вам возможность справиться со своим гневом.

— Боже, я уже ощущаю себя психопаткой. Работа с гневом.

— Это не имеет значения. Самое главное — осознать, что в данный момент и вы, и ваши дети страшно сердятся на Лео. Перестаньте напоминать им, что он их отец, которого надо уважать. Не стоит говорить о том, что в будущем они поймут его. Это только их выбор. По мнению ваших детей, их отец поступил неправильно, и никакие милые сердцу воспоминания этого не исправят. Это поможет и вам перестать ощущать себя жертвой. И выглядеть как жертва. В мешковатых брюках и бесформенных свитерах. Жизнь мчится, Джулиана. Если она мчится мимо, то стоит спрашивать только с себя.

Ей легко было говорить.

В моей жизни появился Мэтью. Мэтью Макдугал, который был влюблен в меня еще в седьмом классе, а теперь стал очень популярным хирургом в Бостоне. Я была очень польщена тем, что он прочел мои стихотворения, и они ему даже чуть-чуть понравились. Но после развода с Лео мне было очень плохо, даже, несмотря на то, что я разговаривала с очень остроумным и интересным собеседником. Мэтт был вдовцом. Его жена погибла в автокатастрофе, а дочь чудом выжила. Удивительно, что даже спустя двадцать пять лет Мэтт не скрывал, насколько дороги ему воспоминания обо мне, его школьной любви. Для меня же в этом, не скрою, был сладкий миг мести. Невинной мести. Ах, ты нашел себе двадцатипятилетнюю инструкторшу Пилатеса, которая варит джем? А я нашла себе пластического хирурга. Не стоматолога, а хирурга! Он творит чудеса в операционной, а не собирает ягоды. Он превращает изуродованные детские лица в кукольные, а не считает тупо до ста, выполняя очередное упражнение.

Конечно, у меня не было Мэтта, в том смысле, как у Лео была Джойос. Да я и не ставила себе это целью.

Я помнила Мэтта, как очень малорослого мальчика. У него была внешность эльфа. Он танцевал со мной, хотя я была на голову выше, и смотрел с обожанием. Прошли годы, и, когда объявили встречу выпускников, я вспомнила о нем, но без волнения. Я знала, что он первым среди ровесников понес большую потерю, когда его жена Сьюзан погибла, и он остался на руках с крошечной дочкой. Я послала ему записку на своей фирменной бумаге, украшенной моими инициалами (я теперь часто использовала ее для составления списка покупок). Хотя факт публикации моего произведения и «огромный» чек в пятьдесят долларов были для меня приятным сюрпризом, я все равно недоумевала, зачем врачу интересоваться журналом, посвященным поэзии.

Я удивлялась и тому, зачем он попросил меня позвонить, а еще больше тому, что я позвонила.

Я была одинока.

Мне хотелось ощутить себя желанной, чтобы человек, который меня не видит и не знает, что я хожу, спотыкаясь, а иногда произношу слова заплетающимся языком, захотел меня.

— Чем ты сегодня вечером занимался?

— О, был занят по горло. Помыл машину, а потом отправился за новой книгой. По дороге домой я выпил чашку кофе, хотя знал, что в моем возрасте лучше от этого воздержаться, иначе потом не заснуть…

— Я столько и за неделю не успеваю.

— Да перестань. Друзья говорят мне, что я самый скучный из всех, кого они знают. Спортивный зал, еда навынос, сон сразу после вечернего выпуска новостей. В прошлом месяце я решил несколько разнообразить свою жизнь и привести в порядок пару кустарников. Я взял в библиотеке книгу. В конце концов, я ведь хирург. Теперь по собственному опыту я знаю, насколько это трудное дело. После моей работы кустарники выглядели так, словно по дому пронеслись дети. Нет, как будто мой дом облюбовал Ку-Клукс-Клан.

То, что он мне рассказывал о своем доме, о своем камине, о своих приятелях Шоне и Луисе, приобщало меня к обычному миру, к обычным людям, которые что-то делают просто для смеха, а что-то ради удовольствия. Эти трое отправились охотиться на фазанов. Отец Шона дал им ружья. Они уже ездили прошлой осенью в парк, где разрешена охота, но на этот раз случилось так, что они отправились в тот самый день, когда егеря завозили дичь. Фазанов выгрузили из машины, и Мэтт с друзьями удивленно наблюдали за тем, как птицы не торопятся никуда улетать. Охотники обменялись взглядами и, не говоря ни слова, положили свои ружья на заднее сиденье машины.

— На этом мое увлечение охотой закончилось, — сказал Мэтт. — Теперь я официально любитель рыбалки. Через пару недель отправляюсь в отпуск. Надеюсь, форель на меня не будет в обиде. Период увлечения игрой на гитаре, я так полагаю, впереди.

Он заставил меня забыть о невзгодах и улыбнуться.

Но после того, как Каролина уехала от нас и началось долгое влажное лето, я чувствовала себя уже не в силах болтать с Мэттом и даже с Кейси и Гейбом. Моя дочка, Кошка Кэт, прислала несколько дежурных отчетов: она ходила на рыбалку, она познакомилась с квакерами, Амос начал ползать. У меня складывалось такое ощущение, будто она тычет меня лицом в новую жизнь ее отца. Я каждую неделю звонила ей на мобильный, и оставляла сообщения, если она не отвечала. Она редко мне перезванивала. А если это и происходило, то разговаривала моя дочь односложно: «Мам. Привет. Угу. Хорошо. Пока». Ничто не могло тронуть ее за живое. Открытка, адресованная Гейбу на день рождения (он выбросил ее, но я вытащила из мусорной корзины), была подписана «Кэт Штейнер».

Страховка Лео, которая в течение нескольких лет после его ухода из университета покрывала некоторые затраты, перестала действовать. Хотя по решению суда он должен был вносить деньги на содержание Каролины, Гейба и Рори (благодаря этому Гейб все-таки получил помощь специалистов), мне приходилось платить за лекарства, которые хотя и считались эффективными, но не гарантировали ничего конкретного. Ни одна страховая компания не решилась заключать со мной договор, потому что лечение рассеянного склероза непрогнозированное, а все применяемые методики относятся к разряду «экспериментальных». Кейси помогла мне получить пособие, которое покрывало расходы на физиотерапию. Я продала Ренуара, который принадлежал моей матери, и несколько антикварных вещей. Критически осмотрев свой гардероб, я решила, что мне вполне достаточно трех зимних нарядов и трех нарядов для теплой погоды. Одна милая леди дала мне целых тысячу сто долларов за два чемоданчика костюмов и платьев, моих и мамы. Хана подарила мне несколько шарфов и перчаток в тон, так что я выглядела более чем элегантно.

В банке на счету у меня было семнадцать тысяч долларов, и это после продажи гаража и других вещей. Я чувствовала себя богатой, до тех пор, пока не подсчитала, что лекарства обходятся мне до семи тысяч и год. Я знала, что нужна страховка. Получить же ее я могла только в том случае, если найду работу с полной занятостью. Но, скажите, какая компания заинтересована в работнике, нуждавшемся в двухчасовом отдыхе после обеда? Я уже не говорю о других сложностях.

Мне пришлось перейти на жесткую экономию. Хотя Кейси и платила за все продукты, я все же освоила разнообразные рецепты приготовления блюд из риса и бобовых. Мои супы поражали замысловатостью.

Лео был бы на седьмом небе от счастья. Значит, так мне суждено было жить. Выступления, которые предлагались, все чаще оказывались мне не под силу. Гонорар за свою рубрику я смело повысила до двух тысяч долларов. Я присматривала за Эбби, когда Кейси приходилось отправляться за город. Если это время совпадало с моим уколом, я просила о помощи Хану или Конни. Иногда я видела, что Аврора считает своей мамой Кейси, и это страшно огорчало меня, но я заставляла себя переключаться, думая о том, как повезло маленькой Авроре, у которой такая замечательная вторая мама. Я ездила в Атланту, отправлялась в северную часть Висконсина, и это не создавало мне никаких проблем. Я научилась засыпать в любом движущемся транспорте. Все чаще я опиралась на трость, принадлежавшую моему отцу. Люди воспринимали ее как модный аксессуар, особенно когда я брала ту, что была подарена отцу каким-то лордом, — украшенную серебряным павлином.

Когда у меня выдавалась свободная минутка, а это было не так уж часто, я сочиняла стихи. Я пыталась таким образом выразить свои чувства, сердилась ли я или ощущала себя покинутой. В день рождения Кейси подарила мне контактные линзы, и я начала шить Авроре костюм летучей мыши. На это у меня ушли вечера двух месяцев.

А затем почти одновременно случились два события.

Однажды в пятницу, когда в августовской жаре уже угадывалась осень, в мою комнату вошел Гейб. Я лежала в кровати, уставившись на вентилятор под потолком и отсчитывая минуты. Рори, быстро привыкшая к своему новому имени, устроилась рядом со мной и лежала, засунув пальчик в рот.

— Книга, которую надо запретить в школе, — сказал Гейб вопросительным тоном.

— Дай подумать, — протянула я. — Книга Джуди Блум.

— «Бог, Маргарет и женские недомогания». Нет.

— Хорошо. Дай мне еще одну попытку.

— У нас нет второй попытки. Это «Повелитель мух».

— Напоминает название первой коммуны твоего отца. Джанет сама поощряла меня в том, чтобы я не игнорировала существования Лео. Мне не следовало делать из его имени табу.

— Правда.

— Так сложно читать? — Угу.

Он присел на полу у моей кровати.

— Самая популярная рекламная мелодия двадцатого века?

— Сигареты «Винстон» — сигареты мира. Живи настоящим, ла-ла-лала.

— Мама, разве такое возможно?

— Почему нет?

— Твоя память тебя подводит, мам. Сигареты не рекламируют по телевизору.

— Нет, Гейб, сигареты рекламировали по телевизору. Звезды экрана пели о том, как хорошо курить. Актер, рекламировавший «Мальборо», был символом мужественности. Он умер от курения. В своем последнем ролике он сказал: «Посмотрите, что случилось со мной. К тому времени, когда вы будете на меня смотреть с экрана, меня уже закопают».

— Ты хотела сказать «похоронят».

— Главное, что ты меня понял.

— Я не верю, что курение могли пропагандировать по телевидению.

— Посмотри по Интернету, умник.

— Мама, тебе нужен перерыв.

— Сейчас он наступит, — тихо сказала я, показывая на заснувшую Рори.

— Мама, почему ты так не любишь проигрывать?

— Теперь моя очередь. Кто из актеров сказал: «Дедушка, дедушка»? — спросила я.

— Это нечестно, мама. Не хочу я никаких фильмов семидесятых годов. Как говорит наш дедушка, это было еще до всемирного потопа.

— Ну, хорошо, назови мне тринадцать колоний, то есть штатов, — сдалась я.

— Ты решила углубиться в еще более отдаленное прошлое, — прокомментировал Гейб.

— Ну же? Ты это должен знать ко второму курсу.

— Хорошо. Нью-Йорк. Нью-Джерси. Нью-Гемпшир. Северная Каролина, Южная Каролина, — произнес Гейб.

— Я насчитала только шесть.

— Ну и что? Я не собираюсь осваивать программу второго курса.

— Как это?

— Я хочу бросить школу.

— Отнеси Рори в кровать, — сказала я, потому что нашей спящей красавице, наверное, передалось мое потрясение, и она заворочалась во сне.

— Посади ее на горшок.

— Пойдем, бельчонок, — взяв на руки малышку, произнес Гейб. — Можно, я не буду ее переодевать?

— Угу, — пробормотала я, думая про себя: «Кейси отговорит его. Это реакция на все, что произошло. Он не может допустить и мысли, что снова увидит миссис Кимбол, и кто его сочтет неправым? Я добьюсь того, чтобы ему сменили консультанта. Я найду средства, чтобы перевести его на домашнее обучение. Что хорошо для Каролины, то подойдет и для Гейба».

Я приготовила уйму доводов в пользу того, чтобы он не торопился. Но когда он вернулся в комнату, я лишь разразилась слезами и взяла его большую руку в свои ладони.

— Гейб, я прошу тебя. Не надо. Я не хочу стать свидетельницей еще одной своей неудачи, сынок.

— Не надо это воспринимать так, мама, — мягко произнес он. — Я не отказываюсь от мысли продолжить образование. Я не брошу читать. Я просто ненавижу эту школу…

— Но ты можешь перейти в другую.

— О да. Ты знаешь, что выбора нет. Я не хочу отправляться в школу, где ребята хвалятся только своими татуировками, которые накалывают обычными булавками. Я не желаю ходить в школу, в которой ребята довольно милые, но вот только зимой носят кожаные жилеты на голое тело, а волосы красят в малиновый цвет. Я не до такой степени отщепенец. Я обычный отщепенец.

— Нет, Гейб, — умоляла я. — Я знаю, как ты не любишь эту школу. Но ведь можно что-то придумать. Если ты бросишь ее, назад дороги уже не будет.

— Ты знаешь, что многие знаменитости не учились. Стив Джобс, например.

— Он бросил колледж, Гейб, да и то потому, что его вынудили это сделать.

— Как?

— Он был одержим идеей. Он был гением.

— Ну, мне известно, что я не гений. И я хочу чего-то добиться в жизни. Я собираюсь в колледж. Думаю, что протяну в школе еще две четверти, чтобы закончить в январе. Все.

Я подумала, что к этому времени все еще может измениться. Что-то должно измениться. Я не верила, что меня постигнет очередное несчастье. Ну почему все на мою бедную голову? Сын потерял отца, который и так почти все время отсутствовал в последние два года. Сын потерял сестру, близкую ему по духу. К тому же в этом году он окончательно лишился и своего лучшего друга, поскольку Люк вел себя подчеркнуто отчужденно. Гейбу надоело быть летним другом. В довершение ко всему он потерял свою любовь, Тиан. Я представляла себе Гейба капитаном тонущего корабля «Джулиана». Корабль охвачен пламенем. Даже верхняя его палуба грозит обрушиться. Я уже не отвечала сама на многие письма — находила специалистов, которым переадресовывала проблемы, описанные в письмах. Даже те, в которых тинейджеры рассказывали, как папа по ночам появляется в их комнате, а мама на жалобы ребенка закрывает глаза. Мне писали жены, которые регулярно «неудачно» подворачивали ногу или ударялись о дверной косяк, так что на следующий день приходили на работу с синяками и ссадинами. Мне писали мамы, у которых забрали детей, за то что они позволили своим дружкам «баловаться» с собственными детьми. Мне писали священники, которым не отпускали грехов. Мне писали люди, больные рассеянным склерозом, которые больше не могли ходить, и мужья кормили их с ложечки.

— Гейб, — проговорила я, взяв его за руку. — Я тебя не виню. Я не хочу этого, но я тебя не виню.

— Послушай меня, мама. Мне было очень нелегко, но я справлялся, пока мог рассчитывать на тебя. Сейчас я просто не в силах это выдержать. Я знаю, что мы не можем позволить себе репетиторов. Но мы должны что-то делать, если не хотим провести жизнь на овощном рагу и соевых бургерах.

— Я думаю, что еще до наступления Рождества нам удастся решить многие проблемы.

Он слушал меня довольно терпеливо. Я видела, что не поколебала его решимости. Половина тех, кто бросает школу, больше туда не возвращается, и их возможности никогда не могут сравняться с возможностями людей, кто получил образование. Но он был моим сыном. Если бы я попыталась давить на него, это только укрепило бы его в собственных намерениях. Он сказал:

— Рори нуждается во мне. Ты выпадаешь из жизни на несколько дней, а когда у тебя появляются силы, тебе нужно тратить их на работу.

— Гейб, каждый месяц у меня все меньше уходит времени на восстановление.

— Мама! Я трачу три часа домашней работы на то, что другие успевают сделать в классе. Все было бы иначе, будь у меня ноутбук. Я мог бы брать его с собой в школу. Передо мной в классе сидят идиоты, которые не считают меня за человека. Они все время играют в какие-то тупые электронные игры, и если бы я попросил их мне помочь, то они бы меня придушили. Мне надо, чтобы меня спрашивали устно, чтобы мои знания оценивали после собеседований, экзаменов, но только не на основе этой дурацкой писанины. Я не могу отличить, эти чертовы буквы от рисунков Рори. Мне хочется учиться там, куда я смогу принести ноутбук и не бояться, что какой-нибудь дебил начнет подбрасывать его под потолок.

Что делать с правдой, которую ты не в состоянии вынести? Что делать, если плохой выбор кажется оправданным? Мне никак не удалось переубедить его. Я уже перепробовала все. Я хотела найти школу, в которой Гейб сможет получить полноценное образование. Неужели мне не удастся этого сделать? Я решила, что мне повезет с колледжем — я найду такой, где Гейба оценят по способностям. Я достану деньги на репетиторов, которые подготовят моего ребенка ко вступительным экзаменам. Пусть ему придется начинать в семнадцать. Гейб не отличался блестящим умом, но он в состоянии сдать нужные тесты. Его интеллект сравним с моим.

Если во что-то верить, то мечты превращаются в судьбу.

Я сказала:

— Надеюсь, что ты все же переменишь свое решение. Если нет, то я все равно не оставляю надежды на то, что ты поступишь в колледж. В противном случае будешь помогать мне вести рубрику. — Я говорила полушутя, но надеялась, что в моих словах есть и доля истины. Он мог бы писать что-то, ориентированное на подростков. У Гейба прекрасный стиль. Он чувствует слово.

Мы рассмеялись. Я обняла его и держала в объятиях, так, что сыну в конце концов, стало неловко. В нашем смехе звучали нотки горечи. Я заснула до того, как он успел спуститься к себе в комнату.

Когда зазвонил телефон, я схватила его, зацепив бутылочки с лекарствами и стаканы с водой, уверенная, что уже полночь и звонит Хана, чтобы сообщить мне, что у дедушки Штейнера таки случился приступ, и это тоже моя вина. Услышав незнакомый голос, я пришла в ярость.

— Джулиана, — интимно произнес мужчина. — Ты что, в кровати?

— Псих! — выпалила я. — Спроси такое у своей матери!

— Это Джулиана Джиллис? — сдержанно и настороженно спросил мужчина.

Это был Мэтт.

— О, Боже мой! — Я резко встала. — О, Мэтт! Я думала, что это какой-то псих, который увидел мое фото в газете и решил меня убить. Который уже час?

— В Бостоне половина десятого. Значит, у вас половина девятого.

— Половина девятого? — недоуменно переспросила я. — Только половина девятого. Я думала, что уже ночь.

— У тебя был тяжелый день?

— Не то слово. Я не могу поверить, что заснула. Тяжелый день и не менее тяжелый вечер.

— Похоже на то.

В его голосе слышались озадаченность и смущение.

— Прости меня, Мэтт. Мы давно не созванивались. Я тебе рассказывала, что мы с Лео разъехались? — Я глубоко вздохнула. — Теперь мы в разводе. Оказывается, у моего мужа есть ребенок. И его дама снова беременна. И…

— Бог ты мой, Джулиана.

— И моя дочь Кара уехала с отцом. Она собирается жить с подружкой Лео, которой двадцать пять и которая живет тем, что продает джем и прядет. А мой сын, блестящий и умный, хочет бросить школу, потому что ему трудно успевать, так как он не может сдавать тесты письменно. Вот такая мелодрама.

— Ничего себе.

— Не очень жизнеутверждающе? Совсем не так, как ты представлял себе жизнь заносчивой Джулианы Джиллис?

— У меня нет слов. Бедняжка. Я не знаю, как ты держишься на ногах.

Он был очень близок к истине.

— Когда я переживал трагедию, потеряв Сьюзан, то думал, что никогда уже не смогу радоваться жизни. Я знал, что все дни теперь будут окрашены печалью. Боль утраты не покидала меня. Я не собираюсь читать тебе проповеди. Но пройдет полтора года, Джулиана, и я гарантирую, что ты улыбнешься. Я не гарантирую, что ты тут же не почувствуешь себя виноватой, но все так и будет.

— У меня немного другая ситуация. Через полтора года передо мной по-прежнему будет стоять одна серьезная проблема.

Я собиралась рассказать ему обо всем. Какого черта мне бояться? Что я теряла? У него был такой приятный голос! И потом — я начала переписываться с теми, кто страдал подобным заболеванием. Возможно, и он знал кого-нибудь, кто мог рассказать мне о пережитом опыте. Я не собиралась сидеть в темноте и забвении.

Но он сказал:

— Я позвонил, Джулиана, потому что собираюсь в Милуоки. У меня там состоится встреча, и я мог бы увидеться с тобой. Я планировал поездку на ноябрь…

— О, как великолепно, но думаю, что это невозможно, — произнесла я, вспоминая, то забытое чувство, когда тебя обнимают. — Я хотела бы увидеть тебя снова.

— Я слишком рано завел этот разговор. У вас с Лео все еще может наладиться. В конце концов, вы очень долго были в браке.

— Нет, это в прошлом, — ровным голосом ответила я. — Пережито и забыто. Причина не в этом.

— Я понимаю, что рана еще слишком свежа…

— Мэтт, ты говоришь о свидании?

— А что, это противозаконно? Я прожил вдовцом шестнадцать лет. У меня был роман, который длился четыре года, но мы так и не дошли до таких отношений, когда люди дают друг другу обещание в вечной верности. Хотя она была великолепной. Энергичной, задорной.

— Если она была великолепной, тебе лучше попробовать снова, — проговорила я разочарованно, ощутив укол ревности, когда услышала в его голосе нотки восхищения другой женщиной. Почему я вообще тратила на него время? — На твоем месте я остановила бы выбор только на великолепном варианте.

Он пустился в объяснения:

— Проблемой стало ее гипертрофированное самолюбие. Она очень тщательно следила за своим весом, так что, по-моему, едва не довела себя до анорексии.

Я посмотрела на себя, на свое пышное тело, накачанное стероидами. Я не была толстой, скорее сошла бы за Кэтрин Хепберн в ее молодые годы. Я решила, что ему нравятся сумасшедшие и костлявые.

— А если мы обставим это не как свидание, а как визит? Я привезу гамбургеры, если ты хочешь.

Я подумала, что он, наверное, все еще ростом чуть больше пяти футов, да к тому же лысый. Носит ремень с большой серебряной пряжкой, украшенной рисунком кита (он сказал, что ездил