Book: Рыцари



Рыцари

Линда Лаел Миллер

Рыцари

ПРОЛОГ

Это было волшебное место, от него веяло самой настоящей магией.

Маленькая Меган зачарованно стояла в стороне от одноклассников, сжимая в руках куклу и заглядывая в широкую брешь в стене аббатства. Привычное для нее чувство одиночества внезапно исчезло. Никто, кроме Меган, казалось, не замечал, что в воздухе пляшут мириады крошечных золотистых, голубых, серебряных звездочек и в тишине звучит едва слышная прекрасная музыка.

Под внимательным взглядом восхищенной Меган из ниоткуда возникли покрытые ржавчиной железные прутья решетки. За ее спиной другие дети беспечно болтали, радуясь возможности вырваться за высокие мрачные стены школы Брайербрук. Наслаждаясь теплым солнечным весенним утром, упиваясь кратким мигом свободы, они не замечали ничего вокруг.

Пролом в стене с необъяснимой силой притягивал Меган, и она смело шагнула к железной решетке, прижимая к груди куклу, и вдруг по другую сторону решетки появилась прекрасная женщина. Она улыбалась Меган и приветливо кивала головой. Незнакомка была одета в ярко-голубое платье, длинные золотистые волосы струились по ее плечам. Кожа ее была белой, как снег, а глаза сияли, как сапфиры.

— Меган, — позвала леди, и ее нежный голос напомнил девочке перезвон колокольчиков «поющий ветер». В далекой Америке такие колокольчики висели на соседнем крыльце.

Меган Сондерс едва исполнилось пять лет, но она была развита не по годам. Довольно смышленая девочка, росла единственным ребенком в семье, поэтому очень хорошо знала, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми. Меган оглянулась на своих учителей, ожидая их разрешения, но, как обычно, никто не обращал на нее внимания. Меган казалось, что порой она становится невидимой для окружающих.

Она приблизилась к решетке, все еще сжимая в руках куклу. Эта кукла да еще коробка с театральными костюмами — вот все, что осталось у Меган от прежней жизни. Больше у нее не было ничего, не считая форменной одежды и учебников.

Леди склонилась к Меган — заструилось, зашелестело ее длинное платье. Она заговорила, но слова ее звучали странно, на незнакомом языке. Меган слегка нахмурилась.

— Я не должна говорить с незнакомыми людьми, — сказала хитрая Меган, обращаясь к своей кукле. Вообще-то это была не просто игрушка. Кукла представляла английскую королеву Елизавету Первую, которую иногда называли Глорианой. Об этом Меган узнала от продавщицы в отделе игрушек, где родители купили ей эту куклу. Это был их прощальный подарок.

Родители Меган развелись, и девочка не была нужна ни отцу, ни матери. Они даже не пытались этого скрывать.

Пути родителей Меган расходились, и, перед тем как уехать, они подписывали какие-то бумаги у директора школы, в которую отдали дочь. Старшие девочки в школе Брайербрук не преминули сообщить Меган, что теперь она сирота. Ее мать вернулась обратно в Америку: Эрика Сондерс, единственная наследница крупного состояния, просаживала деньги за азартными играми; а отец, уроженец Англии, не хотел «связывать» себя. Он предпочитал, чтобы окружающие называли его Джорданом — это относилось также и к Меган. В Лондоне его ждала карьера театрального актера.

Кроме того, он отхватил порядочный кусок наследства своей жены.

И Меган тоже принадлежала часть этих денег, но ей было все равно. В конце концов она была всего лишь пятилетней малышкой.

Родители никогда не уделяли ей много внимания, поэтому Меган не скучала ни по отцу, ни по матери. Но она знала, что у других детей есть родители, которые любят их, заботятся о них, и девочке тоже хотелось ласки и тепла. Ей нужна была семья.

— Не бойся, — сказала леди. Теперь Меган поняла ее.

— Я не боюсь, — ответила она, и тут же удивленно спросила: — Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Это волшебство, — произнесла женщина, и Меган охотно поверила ей. До приезда в Англию Меган много времени проводила в одиночестве и любила фантазировать. Она грезила о принцах и принцессах, замках и страшных драконах.

— А как тебя зовут? — спросила, в свою очередь, Меган.

— Элейна, — ответила леди. Она приоткрыла калитку, заскрипели заржавленные петли.

Метан оглянулась на своих одноклассников и учителей, но они не обращали на нее внимания. Девочка протянула Элейне куклу.

— Это Глориана.

— Красивая, — проговорила Элейна своим нежным голосом, еще шире открывая калитку.

— В моем классе в Брайервуде целых пять девочек по имени Меган, — доверительным тоном сообщила малышка. Она стояла теперь так близко от незнакомки, что могла бы дотронуться до ее роскошного платья, прикоснуться к шелковистым волосам.

— Мне кажется, что это уж слишком, — продолжала Меган.

Элейна слегка нахмурилась, задумавшись о чем-то.

— Тогда мы будем называть тебя Глорианой, — решила она. Леди отступила на шаг, и Меган, соблазненная перспективой получить новое красивое имя, последовала за ней.

— Глориана — это куда лучше, чем Меган, — с важностью объявила девочка. Стало вдруг необычайно тихо. Меган обернулась, чтобы взглянуть на своих одноклассников, но видела их теперь как сквозь мутное стекло. Их очертания становились все более размытыми, бледнели, и Меган уже с трудом различала их.

— Ты хочешь вернуться к ним, Глориана? В тот мир? — спросила Элейна, склоняясь к девочке и заглядывая ей в глаза. — Ты вольна в своем выборе. Ты не останешься здесь против своей воли.

Глориана… Какое красивое имя!

Меган подумала о своей неуютной кровати, потрепанных книгах, школьной парте. Ее родители, наверное, уже забыли о существовании дочери. После развода им не терпелось начать новую жизнь, и судьба Меган их совсем не заботила. Ни мать, ни отец даже не поцеловали ее на прощание, не обещали навещать, не наказали быть хорошей девочкой.

Каждую ночь, когда гасили свет, она все еще плакала украдкой, хотя и понимала, что это глупо.

— А я буду жить в замке и ездить на маленьком пони, как принцесса из сказки? И выйду замуж за прекрасного принца, ну, когда вырасту? — спросила она.

Элейна улыбнулась девочке своей обворожительной улыбкой.

— Ну конечно же, ты будешь жить в замке, и у тебя будет свой пони. А когда вырастешь, то выйдешь замуж, если и не за прекрасного принца, то за барона. Годится барон тебе в мужья? Хорошо, не отвечай прямо сейчас, у тебя есть еще время, чтобы все хорошенько обдумать.

Глориана кивнула, обернулась через плечо и с облегчением увидела, что прежний мир все так же скрывает туманная пелена. Все потеряло отчетливость, и она почти ничего не могла рассмотреть, кроме булыжников, цветов, решетки и высокой стены аббатства.

— Я хочу есть, — призналась Глориана. Пакет с едой она оставила в школьном автобусе. Но теперь прежняя жизнь казалась ей такой же далекой и нереальной, как сон.

— Пойдем со мной, — позвала Элейна, протягивая ей руку.

Глориана подала незнакомке свою маленькую ладошку.

— Ты моя добрая фея? — спросила она, следуя за Элейной по узкой тропинке, уводившей их со двора и петлявшей меж высоких каменных стен аббатства.

— Нет, — ответила леди, — конечно, нет.

— Но ты же сотворила волшебство. — Меган на какое-то мгновение даже испугалась, осознав происходящее.

— Нет, дорогая. — На губах леди заиграла улыбка. Она взяла девочку на руки и опустила на скамью. Заглянув в глаза Меган, она продолжила:

— Это ты совершила заклинание, не я. — Элейна слегка нахмурилась, оглядев походный наряд Меган: старые джинсы, футболка, кроссовки. — Нужно достать тебе другую одежду, прежде чем тебя увидят.

— Зачем? — удивленно спросила Глориана, потому что обычно учащиеся школы в Брайервуде носили форму, им редко приходилось надевать другую одежду.

— Такие вещи еще не существуют, — ответила Элейна, посерьезнев. — Твое появление и так вызовет много вопросов.

Глориана почувствовала, что у нее сдавило горло, и она тяжело вздохнула.

— Наверное, со мной будет слишком много проблем, — прошептала она.

Девочка привыкла, что к ней относятся, как к досадной помехе, источнику проблем. Она еще не забыла, как ругались ее родители, швыряясь вещами и крича, друг другу: «Это твой ребенок!» Малышка не была нужна ни отцу, ни матери, никому в школе-интернате.

Элейна порывисто обняла ее, а когда выпустила из объятий, на глазах у нее были слезы.

— Нет, ты никому не причинишь беспокойства, — сказала она, вздохнув. — Ты ниспослана нам в ответ на наши молитвы. А теперь идем, дитя. Нам еще многое нужно сделать…

ГЛАВА 1

Дэйн Сент-Грегори, пятый барон Кенбрук, поднял затянутую в перчатку руку, давая команду остановиться. Его небольшая армия (вернее, все, что от нее осталось), бряцая оружием, остановилась. Пелей, вороной барона — мощный, сильный, быстрый, как ветер, — взрыл землю широкими копытами и, заржав, вскинул голову. Дэйн купил коня на ярмарке в Фландэрсе всего две недели назад. Дорбгой он поиздержался, и покупка совсем опустошила его кошелек.

Но Кенбрук не жалел о своем приобретении. Таких коней как его Пелей — крепких, выносливых, словно созданных для битвы, — было не сыскать во всей Англии. Пелей и лучшие кобылицы из замка Хэдлей дадут начало новой породе. Со временем у барона будет целый табун великолепных лошадей, и его покупка с лихвой оправдает себя.

Дэйн глубоко вдохнул, обозревая окрестности с высокого холма. Внизу, в долине, словно изумруд, поблескивало бледно-зеленое озеро. Последние лучи заходящего летнего солнца играли рябью на воде, рисуя на поверхности озера причудливый узор. Силуэт замка Хэдлей, древней мрачной крепости с тремя дворами и шестью башнями, смутно вырисовывался на фоне южного берега. У подъемного моста, между пустым рвом и внешними стенами замка приютилась маленькая грязная деревушка, носящая то же имя, что и замок. Покосившиеся хижины и кособокие лачуги, овцы, свиньи и домашняя птица, бродящие по узким улочкам, гостиница с таверной, и церквушка, с одним, но зато цветным витражем, на котором изображался святой Георгий, убивающий змея, — вот чем могла похвастаться деревушка Хэдлей.

Дом купца Сайруса, торгующего шерстью, стоял в стороне от грязных лачуг. Просторный, крепкий, выстроенный из красного кирпича и крытый черепицей, с садом и небольшим двориком, дом выглядел опрятным и уютным. Дэйн пытался уверить себя, что Глориана, его девочка-невеста, будет рада вернуться туда. Ни замок Хэдлей, ни поместье Кенбрук, несмотря на свою древнюю историю и множество комнат, не могли похвастаться таким радушием, как дом Сайруса.

Дэйн поерзал в седле. Купец не обрадуется встречи с ним, это уж точно.

Барон скрипнул зубами, подавшись вперед и опершись рукой на переднюю луку седла. Невидящим взглядом он смотрел на раскинувшийся перед ним великолепный вид. Союз с Глорианой был бессмысленным: девчурке было всего семь лет от роду, когда клятва соединила их, а сам он был еще зеленым юнцом. Церемония даже не требовала их присутствия — девочка оставалась в Лондоне, под попечительством своей приемной матери, а Дэйн отплыл на континент, чтобы освоить доходное военное дело. Между ними никогда не было любви, потому сердце Глорианы не будет разбито, когда он объявит о своей помолвке с Мариеттой. Наверняка она даже обрадуется, найдя себя свободной от союза с ним.

Несмотря на всю убедительность подобных рассуждений, на сердце у Дэйна все же было неспокойно.

Он посмотрел на ворота замка. За ними, в четверти мили от дороги, плавно огибавшей озеро, стояло обветшалое аббатство. Дорога, теряясь в густой дубраве, вновь появлялась перед воротами поместья Кенбрук.

Дэйн улыбнулся. Фамильное поместье с единственной маленькой башенкой, построенное несколько веков назад на месте римской крепости, представляло собой полуразвалившееся каменное строение. Крыша в нескольких местах обвалилась, и зимой по коридорам гулял ветер, задувая лампы и факелы. Говорили, там живут привидения. Но то были не безобидные призраки, а кровожадные чудовища, охотящиеся за человеческими душами. Бывало, в крепость прорывались волки и устраивали там свое логово.

Несмотря на все это, законным владельцем поместья был Дэйн, и он всегда любил его. По приезде барон собирался обустроить дом, вернуть ему жилой вид еще до того, как Мариетта станет его женой и войдет хозяйкой в Кенбрук. Дэйн хотел растить своих будущих детей в стенах родного поместья. Его сыновья, конечно же, станут отцовской гордостью — рыцарями, отважными воинами, стоящими на защите справедливости. А дочери, умные и красивые, как их мать, без сомнения, найдут свое счастье в браке.

Тихонько вздохнув, Дэйн обернулся, чтобы посмотреть на благородные черты лица своей прекрасной спутницы. Мариетта де Тройе одарила его своей очаровательной улыбкой. Девушка грациозно сидела на серой в яблоках лошади, свежая, как цветок, несмотря на утомительную дорогу через всю Нормандию. Она застенчиво потупила глаза, опушенные длинными густыми ресницами.

Дэйн смотрел на нее, и сердце его преисполнилось восхищением.

— Взгляни, Мариетта, — сказал он, указывая на поместье Кенбрук. — Вот наш дом.

Мариетта поправила свой головной убор, похожий на старинный монашеский чепец, скрывавший ее роскошные волосы от посторонних глаз. Видеть распущенные волосы девушки позволялось только ее служанке, хотя Дэйну пару раз украдкой удавалось взглянуть на эти густые пышные локоны цвета воронова крыла. Он еще ни разу не был близок с Мариеттой: она воспитывалась в строгости и благочинии в женском монастыре во Франции. Скоро, когда его святейшество расторгнет союз с Глорианой, Дэйн сможет любоваться шелковистыми волосами Мариетты, играть длинными прядями, зарываться в них лицом и всю ночь вдыхать их дурманящий аромат.

— От этого места веет печалью, — робко проговорила Мариетта.

Дэйн так замечтался об исключительных правах супруга, что до него не сразу дошел смысл ее слов. Проследив за взглядом ее томных карих глаз, он понял, что сказанное относится к его дому.

Слова Мариетты задели его, но Дэйн тут же подавил обиду.

— Да, это так, — отозвался он, все еще думая о своем и на какое-то мгновение забыв, что они не одни. Два десятка солдат навострили уши.

— Кенбрук видел много горя и несчастий, но все то в прошлом, — продолжал барон. — Мы возродим поместье, комнаты наполнятся детскими голосами — голосами наших сыновей и дочерей, Мариетта.

Щеки девушки вспыхнули, что было еще более заметно в контрасте с ослепительной белизной ее головного убора.

Дэйн, приписав это ее девичьей застенчивости, развернул своего великолепного скакуна, чтобы взглянуть на свой отряд. Покрытые грязью с головы до пят, вонявшие хуже своих нечищеных лошадей, солдаты ухмылялись во весь рот. Дэйну не следовало говорить о личном в присутствии этого сброда, и он пожалел о случившемся, но ничем не выдал им своих чувств.

— Вас примут в замке Хэдлей, — возвысив голос, обратился он к своим людям. — Воспользуйтесь случаем, чтобы отдохнуть и развлечься, но следите за своим поведением. Хозяин замка — мой брат, но походные законы все еще остаются в силе. На вашем месте я не рискнул бы нарушать их.

Солдаты дружно, как по команде, кивнули и с гиканьем погнали своих лошадей, предвкушая все прелести женского общества и добрую выпивку. Спускавшаяся с холма тропинка вывела их на дорогу к замку. Один всадник немного задержался. Это был друг Дэйна, рыжеволосый уроженец Уэльса по имени Максин.

Всегда себе на уме, он лучше всех в отряде владел мечом и умел благоразумно держать язык за зубами.

Дэйн и его невеста ехали во главе небольшого отряда, а Максин и Фабриана — служанка Мариетты — замыкали процессию.

Глориана мчалась галопом на маленькой пятнистой лошадке, подаренной ей Гаретом на пасху. Медно-золотистые волосы девушки развевались по ветру. Ее темно-синее платье, богато расшитое по воротнику и манжетам, было все в грязных пятнах и задралось до колен, открывая перепачканные босые ноги. Она звонко рассмеялась, когда Эдвард, ее сводный брат и близкий друг, догнал ее, пришпорив своего светло-гнедого коня Одина.

— Господи, Глориана! — воскликнул юноша. — Остановишься ты наконец или нет?

В голубых глазах Эдварда она прочла нечто большее, чем одну только досаду по поводу еще одной проигранной скачки. Глориана обуздала свою взмыленную лошадь и пустила ее сначала рысью, а затем шагом.

— Что случилось?

Эдвард пригладил свои густые коричневые волосы и указал ей на холм, возвышающийся перед замком Хэдлей.

— Смотри, — произнес он, кривя губы.

Глориана взглянула и увидела вдали группу всадников, с едва доносившимися сюда криками спускавшуюся с холма на дорогу, ведущую к замку.

— Гости, — сказала она, оборачиваясь к Эдварду. Он слегка прищурился и побледнел так, что на его лице явственнее проступили веснушки.

— Великолепно! Эти люди приехали, чтобы поздравить тебя с твоим блестящим успехом. И, может быть, что-нибудь нам расскажут.

Эдвард привстал на стременах. Седло его коня было довольно старым: прежде чем перейти во владение к Эдварду, оно служило двум его старшим братьям. На летней ярмарке Глориана купила ему новое седло, но припрятала его у себя в комнате. Через два дня, когда Эдвард и еще двое молодых людей будут посвящены в рыцари, она торжественно вручит ему подарок. С восьмилетнего возраста Эдвард упорно трудился, чтобы стать рыцарем, и теперь, спустя восемь лет, его мечта, наконец осуществится. Лучше других, зная, каким трудом он достиг своей цели, Глориана гордилась им.



— Это не просто гости, — помолчав, тихо сказал Эдвард. — Цвета их одежды зеленый и белый. Это люди Кенбрука. А это значит, Глори, что вернулся твой супруг.

У Глорианы дрогнуло сердце: вот уже много лет до нее доходили рассказы о подвигах ее нареченного мужа, трубадуры в своих песнях воспевали его отвагу, галантность, прекрасные манеры, силу и красоту.

Ей стало стыдно за свои спутанные волосы и испачканную помятую одежду. Она много раз представляла себе встречу с бароном Кенбруком, и в своих мечтах она видела себя одетой в безупречно сидящее малахитово-зеленое платье, с венком из позолоченных листьев дуба на голове и в изящных туфельках. Сейчас же ее наряд даже отдаленно не напоминал подобное роскошное облачение. Глориана тихонько вздохнула и, прикрыв от солнца глаза рукой, стала разглядывать приближавшихся к замку всадников.

Дэйн Сент-Грегори ехал позади своей ватаги солдат. Его светлые волосы, признак северной крови, на солнечном свету отливали золотом. От него исходили достоинство, мощь и опасность, что служило лишним подтверждением, ходившим о нем легендам.

Пришпорив лошадь, Глориана на полном скаку въехала сквозь раскрытые ворота в деревню. Эдвард мчался за ней, крича, чтобы она остановилась и подождала его, но Глориана не обращала на его мольбы никакого внимания. Она уже скакала по дороге, ведущей в сад, находящийся за кирпичным домом ее отца.

Теперь дом принадлежал ей — при этой мысли острая боль пронзила ее сердце. Не обращая внимания на просьбы Эдварда остановиться, она свесилась с седла и, дернув задвижку, открыла ворота. Теперь все это принадлежало Глориане. Сайрус — торговец шерстью — и его жена Эдвенна умерли год назад, унесенные лихорадкой. Все их имущество перешло по наследству Глориане.

Она мчалась по узкой дорожке, когда Эдвард наконец поравнялся с ней.

— Черт побери, — выдохнул он, — эти ворота нужно было уже давно опечатать. Что будет, если наши враги узнают про этот вход?

— Они воспользуются им, — зловеще произнесла Глориана, — и порубят нас всех на куски! — И она понеслась дальше, оставив Эдварда закрывать ворота. Промелькнул буйно разросшийся сад, где ребенком она так любила играть со своей приемной матерью Эдвенной, и через мгновение Глориана уже скакала по деревне. Она достигла подъемного моста одновременно с первыми солдатами Кенбрука. Те, оставив своих лошадей во дворе гостиницы, заходили в кабак, где, по их разумению, можно было достать хорошего вина или эля.

— Распустил своих солдат! — проворчал Эдвард, едва поспевая за Глорианой. — Вот он каков, твой Дэйн!

Но та, думая только о ванне и чистой одежде, пропустила его замечание мимо ушей и промчалась мимо ухмыляющихся всадников во внутренний двор замка. Наконец-то, наконец-то Кенбрук дома! Глориана, которой исполнилось двадцать, начала уже втайне беспокоиться, что не сможет забеременеть, когда ее муж вернется домой из своих странствий, так как будет слишком стара для этого. По ночам Глориану мучили кошмары, в которых она видела себя сморщенной, покрытой бородавками безобразной старухой, когда Дэйн Сент-Грегори вернется в Англию, чтобы назвать ее своей женой.

Сердце Глорианы бешено стучало, ее охватила паника и вместе с тем какое-то радостное возбуждение. Влетев во двор замка, она спрыгнула с лошади и быстрее ветра понеслась внутрь. Она пробежала по большой зале, чуть не сбивая с ног слуг, подметающих и моющих каменный пол, затем по широкому коридору, ведущему в ее роскошные покои, некогда принадлежавшие леди Элейне.

По дороге она едва не столкнулась с Гаретом, ее старшим сводным братом и хозяином замка Хэдлей, чьи покои находились неподалеку от ее комнат. Он рассмеялся и остановил ее, обхватив руками за плечи.

— Ты бежишь так, будто за тобою гонится сам дьявол! — поддразнил он.

— Дэйн вернулся! — выдохнула Глориана. В это время Эдвард ворвался в большую залу. Послышался какой-то грохот, и затем незлобивое ворчание служанки по поводу перевернутой лохани с водой. — В таком виде я не могу показаться на глаза лорду Кенбруку!

Голубые глаза Гарета радостно блеснули. Он немного напоминал Дэйна, хотя был старше его почти на двадцать лет, не так высок и не так широк в плечах, а его густые волосы были темнее, чем у брата.

— Так, значит, Дэйн наконец вернулся? Отличные новости. После стольких лет он наверняка захочет взглянуть на свою нареченную. И мне кажется, он не будет разочарован, увидев вместо баронессы маленькую лесную нимфу.

Глориана вывернулась из рук Гарета и, бросив на ходу извинение, устремилась в свои покои, где стала лихорадочно приводить себя в порядок.

Во дворе замка Хэдлей Дэйн, спешившись, помогал Мариетте сойти с лошади. Он обхватил ее тонкую талию своими сильными руками. Она была легче перышка и такая миниатюрная, что это беспокоило Дэйна. Даже крупные женщины умирали при родах — леди Хэдлей умерла, когда на свет появился Эдвард. Что же говорить о таком хрупком создании, каким была Мариетта? Ведь все дети в роду Сент-Грегори, рождались очень крупными.

На какое-то короткое мгновение, словно тучка заслонила солнечный свет.

Дэйн по-французски обратился к Фабриане, не отрывая глаз от лица Мариетты. У нее была бледная кожа и правильные тонкие черты, говорившие о благородном происхождении.

— Проводи госпожу внутрь, — приказал он. — И отдай соответствующие распоряжения слугам.

Красивое имя служанки совсем не соответствовало ее внешности: несимпатичное, даже отталкивающее лицо с бесцветными глазами, начисто лишенными ресниц, торчащие зубы и волосы мышиного цвета. Однако Фабриана была услужлива, терпелива и послушна.

— Да, милорд, — ответила она, слегка поклонившись. Мариетта оперлась на ее руку, и они стали медленно подниматься по каменным ступеням, ведущим на галерею.

Шагая по двору, Дэйн задумчиво глядел вслед Мариетте, пока ты не скрылась из виду.

Максин, сидя на своей коренастой лошадке, подъехал к Дэйну, чтобы взять у него поводья.

— Не завидую тебе, друг мой, — прервал он мысли Кенбрука. — Отказаться от жены ради любви другой женщины — у тебя будут неприятности.

Дэйн хмуро взглянул на Максина, единственного человека на Свете, кому он мог доверить своего темпераментного скакуна.

— Скажи мне, — спросил Дэйн — чем такой урод, как ты, может привлекать прекрасный пол?

Максин улыбнулся в ответ.

— Опыт, — коротко ответил он, поворачивая свою лошадь во внутренний двор, где находились стойла. — Я прослежу, чтобы твоего коня накормили и вычистили. А если тебе понадобится сочувствие или мазь от царапин и укусов, ты сможешь найти меня в таверне.

— Царапины и укусы… Да уж… — пробормотал Дэйн, повернувшись спиной к уэльсцу, чтобы скрыть внезапно охватившую его дрожь. Глориана будет счастлива избавиться от брака с ним, повторял он снова и снова. Ей уже двадцать, и молодость ее позади. Она будет счастлива найти покой и уединение в женском монастыре, где сможет читать, шить и размышлять о благочестии, свободная от житейских забот и внимания супруга.

Большая зала была в полнейшем беспорядке — хотя пол был уже подметен и вымыт, повсюду на коленях стояли слуги, пытаясь оттереть въевшуюся грязь. Да, ему хотели оказать торжественный прием, но Дэйн знал, что все изменится, когда он объявит о своем решении. В замке заранее не были оповещены о его приезде, так как его решение о возвращении на родину было внезапным.

Внезапно сверху, с галереи музыкантов, раздался молодой надменный голос, заставивший Дэйна замереть на месте и поднять голову:

— Итак, герой соизволил удостоить нас визита? Ты надолго к нам?

Уперев руки в бока, Дэйн разглядывал говорившего. В молодом человек он по сходству с их покойной матерью узнал Эдварда. Когда Дэйн видел брата в последний раз, тот был еще совсем ребенком, мечтал стать рыцарем и путался у всех под ногами. Дэйн решил не обращать внимания на колкость и ответил на вопрос Эдварда.

— Да, — сказал он. — Я собираюсь заново обустроить Кенбрук-Холл и поселиться в нем.

Даже с такого расстояния Дэйн увидел, как вспыхнули щеки его младшего брата, и как исказились его аристократические черты.

— Со своей женой.

— Да, — ответил Дэйн. Он решил не принимать всерьез презрительный тон Эдварда. Мальчишки в таком возрасте бывают вздорными насмешниками — то ехидными, то мрачными.

— А любовница, которую ты привез с континента? Где ты разместишь ее?

Дэйн вскипел от ярости, но внешне не показал, насколько его раздражает наглость Эдварда. Не хватало еще отчитываться в своих личных делах перед нахальным подростком, смеющим дерзить!

— Пойди искупайся в озере, Эдвард, — посоветовал он ровным тоном. — Может быть, ледяная вода немного охладит твой пыл.

Сказав это, Кенбрук начал подниматься по ступеням лестницы. Он чертовски устал с дороги, ему необходимо было хорошенько выспаться, перекусить и выпить доброго эля.

Эдвард ничего не ответил, но, когда Дэйн поднялся по лестнице на второй этаж и направился в свои покои, он обнаружил у себя на пути прислонившегося к стене младшего брата.

Сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, Дэйн потянулся к дверной ручке. Так вот какой у него младший братец: не только упрямый, но и шустрый к тому же. Что ж, неплохо!

— Что такое? — спросил Дэйн так спокойно, будто они не обменивались колкостями всего минуту назад.

На щеках Эдварда вспыхнул румянец, когда он, оторвавшись от стены, подошел к Дэйну. Его лицо все еще было немного прыщеватым — проблемы молодости, — но в общем приятным. Эдвард был рослым, крепким парнем и потому, без сомнения, станет хорошим солдатом.

— Я не позволю тебе так унижать Глориану, — с трудом выговорил Эдвард. — Она заслуживает лучшего.

— Конечно, — ответил Дэйн. Он не сомневался, что Глориана достойна лучшей участи, чем брак с ним. Он хотел ей только добра. Право выбора между женским монастырем и браком с другим мужчиной останется за ней. Сам Дэйн считал, что монастырь — прекрасный выход.

Он толкнул дверь, и в нос ему ударил запах мышей и плесени. Дэйн перешагнул через порог, а Эдвард последовал за ним, чуть ли не наступая ему на пятки.

В комнате было влажно и темно, воздух был спертым, и повсюду с потолка свешивались серебристые ниточки паутины. Печально улыбнувшись, Дэйн подумал, что его возвращения не ждали вовсе.

— Глориана… Она так ждала твоего возвращения, — выдавил из себя Эдвард.

Слова младшего брата ошеломили Дэйна, и он был даже рад, что в комнате царит полумрак, благодаря которому Эдвард не заметил его удивления. Дэйн никак не ожидал услышать, что его нареченная жена с нетерпением ожидала его возвращения. Она была еще совсем ребенком, когда их обручили, и, наверное, даже не помнит его.

Один за другим Дэйн срывал потертые гобелены, закрывавшие окна. В комнату хлынули свет и свежий воздух.

— Не говори чепухи, — сказал он, наконец. — Моя так называемая «жена» за всю свою жизнь видела меня всего лишь пару раз, да и то издали. Господи Боже! Ты только погляди на мою кровать! Здесь крысиное гнездо!

Эдвард немного успокоился, но его лицо все еще пылало от гнева, как раскаленная печь. Он уселся с ногами на широкий подоконник и оттуда взирал на Дэйна.

— Меня это не удивляет, — сказал он. Дэйн сдернул последний гобелен.

— Думаю, бесполезно будет просить тебя позвать слуг, чтобы они прибрались здесь?

К его удивлению, Эдвард спрыгнул с подоконника и, отряхнувшись от пыли, насмешливо поклонился.

— Почему же? Напротив, я буду счастлив оставить вас, милорд.

С этими словами Эдвард пошел к выходу с достоинством, присущим более зрелому мужчине, нежели молодому человеку. У двери он задержался.

— Будьте добры с надлежащим уважением относиться к Глориане, — произнес он с порога. — Вы мой брат, мы одной плоти и крови, но если вы посмеете каким-либо образом обидеть миледи, я убью вас!

Сказав это, Эдвард вышел. Дэйн застыл посередине комнаты, глядя ему вслед. Он не боялся никого на свете, а уж тем более своего младшего брата, и, разумеется, у него не было намерений неуважительно обращаться с Глорианой. Но Дэйна поразила произошедшая в Эдварде перемена. Тот больше не был мальчиком. Он стал взрослым мужчиной, который заставит любого считаться с собой.

Дэйн улыбнулся, подошел к постели и сдернул пуховую перину, без сомнения, кишевшую блохами и мышами. Потом растянулся на кровати и погрузился хоть в короткий и чуткий, но глубокий сон солдата.

Перед покоями Глорианы снаружи был крохотный дворик, обсаженный с одной стороны желтыми розами. С другой стороны стояла скамья. По приказанию Глорианы (хотя она и сожалела о том, что добавила работы и без того занятым слугам), ее ванну вынесли во двор и поставили под розовый куст. Слуги принесли горячей воды, и Глориана, положив в нее для аромата листьев лаванды, выскользнула из одежды и погрузилась в воду.

Девушка нежилась в ванне, мечтая о воссоединении со своим долгожданным супругом. По двору пробежал легкий теплый ветерок, и золотистые розовые лепестки благоуханным дождем упали на воду. Они укрыли Глориану нежнейшим бархатом, и девушка подумала, что это хороший знак, благословение свыше. Сегодня ночью, когда лорд Кенбрук введет свою жену в спальню, она не разочарует его.

Звуки сада — жужжание пчел и пение птиц — сливались с лошадиным ржанием, клацанием мечей солдат, упражняющихся в военном искусстве и криками слуг, снующих по дому. Убаюканная Глориана расслабилась и задремала, несмотря на охватившее ее до этого возбуждение.

Глориана спала довольно долго, вода в ванне давно уже остыла. Внезапно Глориана очнулась, сон слетел с нее, и чувства были обострены. Еще до того как открыла глаза, Глориана поняла, что во дворе есть еще кто-то.

Он сидел на скамье напротив нее. Его широкие плечи были слегка ссутулены, а руки покоились на коленях. Его золотисто-русые волосы поблескивали на солнце, а пронзительно-голубые глаза были глазами викинга. Его взгляд заставил Глориану затрепетать, — Милорд, — вымолвила она робко, слегка склонив голову. Ее насквозь промокшие каштановые волосы прилипли к шее и щекам, в горле стоял комок. Сотни раз за все эти годы Глориана представляла себе эту встречу, подбирала слова. Но теперь, когда наступил этот долгожданный момент, она не знала что сказать. В ее мечтах лорд Кенбрук представлялся ей величайшим из героев, доблестным, прекрасным, сильным. И сейчас, когда она наконец увидела мужа, все ее фантазии померкли перед его образом.

Девичье восхищение Глорианы своим нареченным мужем всегда было неподдельным, но когда она наконец увидела его золотистые волосы, голубые глаза, все происходящее показалось ей прекрасным сном.

— Глориана? — спросил он таким тоном, как будто надеялся в ответ услышать «нет». У него был хриплый голос. Он продолжал беззастенчиво разглядывать ее, и, казалось, был ошеломлен.

— Да, милорд, — еле слышно ответила девушка.

— Нам надо поговорить. — Что-то в его словах напугало Глориану. Он произнес их как-то неохотно, и в то же время в них звучала непоколебимая решимость. Лорд Кенбрук откашлялся. — Только прежде я попрошу вас одеться.

Щеки Глорианы вспыхнули. Она почувствовала себя оскорбленной и униженной. Другой мужчина, думала она, был бы счастлив застать свою жену обнаженной. Без сомнения, она не произвела на него впечатления, но нельзя же судить по первой встрече. В конце концов он еще не видел ее облаченной в темно-зеленое платье, с ее пышными каштановыми волосами, аккуратно расчесанными и заплетенными в косу, перевитую зеленой лентой.

— Мы не ожидали вашего приезда, милорд, — спокойно ответила Глориана. — Если бы вы написали или прислали гонца, то все необходимые приготовления были бы завершены к вашему прибытию.

Дэйн продолжал смотреть на нее каким-то отсутствующим взглядом, и Глориана могла бы поклясться, что он не слышал ни слова из того, что она сказала.

— Вы совсем не такая, какой я вас себе представлял, — заметил он.

Глориана почувствовала себя уязвленной, но улыбнулась через силу. В ее путающихся мыслях наконец наступила некоторая ясность.

— Понимаю, — пробормотала она.

Дэйн не собирался уходить, он остался сидеть на скамье.

— Ничего вы не понимаете, — произнес он раздраженно и, как показалось Глориане, довольно нагло. — Вам уже двадцать лет — далеко не молоденькая девушка по всем канонам. И я не ожидал найти вас такой… очаровательной.

Его заявление было довольно прямолинейным, но в то же время он назвал ее «очаровательной». Глориана была и польщена, и уязвлена одновременно.

— Как вы добры, — съязвила она. Глориана всегда была дерзкой и никак не могла побороть себя. — Заявили, что на меня все — таки можно смотреть, я имею в виду.

Дэйн нахмурил свои светлые брови. Он поднялся со скамьи, но не сделал и шагу в сторону Глорианы, которая сидела, съежившись в холодной ванне.

— Вы кажетесь мне также довольно дерзкой, — продолжил он хладнокровно, будто оценивая норовистую лошадь. — Не сомневаюсь, Гарет позволял вам делать все что заблагорассудится, пока меня не было здесь. Он всегда был слишком мягок в обращении с женщинами, детьми и слугами.



Дэйн помолчал, и на его щеках заходили желваки.

— Надеюсь только, что я вернулся не слишком поздно, и сумею научить вас вести себя перед Богом и мужчиной, — закончил он.

Затем, повернувшись на каблуках, Дэйн Сент-Грегори, пятый барон Кенбрук и первый муж Глорианы Сент-Грегори, проследовал в спальню. Спустя мгновение хлопнула дверь. Он ушел.

«Я его ненавижу», — подумала Глориана. Она медленно погрузилась под воду с головой, но потом, без всякой надежды утонуть, все же поднялась на ноги. Вечер, незаметно сменивший день, принес с собой легкую прохладу. Глориана, дрожа, вымыла голову, ополоснулась в последний раз и наконец выбралась из ванны. Потом насухо вытерлась куском грубой материи, заменявшей ей полотенце. Сняв с розового куста висевшую там рубашку из плотного некрашеного муслина, Глориана поспешила натянуть ее на себя через голову.

Затем она устроилась на скамье, где незадолго до этого сидел Дэйн, и принялась расчесывать свои спутанные мокрые волосы, ругаясь про себя, когда было особенно больно. Тут в саду, выйдя из комнаты Глорианы, появился Эдвард, неся чистое нежно-голубое платье. Кинув его девушке, он склонился над ней, опершись одной ногой на угол скамьи. Юноша подождал, пока Глориана наденет платье.

— Пойдем в дом, Глориана, — сказал он, вынимая небольшой кинжальчик и принимаясь чистить ногти его острием. — Тебе нужно высушить волосы у камина, иначе ты можешь простудиться и серьезно заболеть.

Глориана не двинулась с места. Она была куда более крепкой, чем другие люди, и болезни обходили ее стороной. Но, несмотря на всю свою физическую силу и выносливость, Глориана была довольно чувствительной и потому едва сдерживалась, чтобы не расплакаться от досады.

— Глори? — настойчиво спросил Эдвард.

— Я в порядке! — отрезала она, продолжая яростно расчесывать волосы и избегая взгляда юноши. Она ни за что не хотела, чтобы Эдвард увидел ее слезы. Он был ей добрым другом, но сейчас, когда гордость ее была уязвлена, Глориане хотелось остаться одной.

Эдвард подошел поближе и присел перед ней на корточки, заглядывая в лицо.

— Почему ты лжешь? — спросил он мягко и взял ее за руку, в которой Глориана сжимала гребень. — Наслушалась сплетен слуг? Клянусь Господом Богом, я прикажу высечь любого из них, кто посмеет произнести хоть одно слово, которое может причинить тебе боль.

Внезапно до Глорианы дошел смысл сказанного.

— Каких сплетен? — спросила она взволнованно и застыла, ожидая ответа. По поведению своего мужа она, конечно, поняла, что что-то не так, но дело явно принимало куда более серьезный оборот. — Скажи мне, Эдвард, я жду, — потребовала она, видя, что юноша колеблется.

Эдвард прикрыл глаза, потом решительно поднялся и сел на скамью рядом с ней. Он взял Глориану за руки и заговорил, ласково поглаживая ее пальцы.

— Хорошо. Будет лучше, если ты все узнаешь от меня, — начал он, и на его лице отразилась боль. — Знаешь, такие вещи случаются. То есть бывает, что и другие мужчины…

Глориана сильно сжала его руки.

— Дэйн привез любовницу с континента, — быстро закончил Эдвард.

Глориана побледнела, но тут же вспыхнула от ярости и порывисто вскочила. Эдвард усадил ее обратно на скамью. Девушка прекрасно знала, что завести любовницу и даже иметь от нее детей было дозволительно. Но она придерживалась нетрадиционных взглядов на супружество. У нее перед глазами был пример для подражания, две прекрасные пары: ее приемные родители, Сайрус и Эдвенна, и Гарет со своей возлюбленной Элейной. Она мечтала найти в браке с Дэйном такую же любовь, такую же верность и никогда не согласилась бы на меньшее.

— О Эдвард, — прошептала она, прислонившись к плечу своего друга. Мокрые пряди ее волос рассыпались по его рубашке. — Что же мне теперь делать?

Эдвард нежно прикоснулся губами к ее мокрым волосам. Он, ее лучший друг, почти что брат, обнял ее.

— Решение простое, Глори, — тихо сказал он. — Ты разведешься с негодяем и выйдешь замуж за меня.

ГЛАВА 2

Одна из массивных дверей кабинета Гарета была приоткрыта — верный признак того, что лорд Хэдлей ожидает визита. На пороге появился Дэйн, все еще взволнованный встречей с Глорианой.

Гарет, явно не замечая присутствия брата, стоял у окна, опершись руками о широкий подоконник. Взгляд его был прикован к аббатству. О его мыслях можно было догадаться без труда: Гарет все еще тосковал по своей ненаглядной Элейне.

— Она все еще у монахинь? — спросил Дэйн. Он говорил шепотом, но его слова раздались, как гром среди ясного неба.

Широкие плечи Гарета слегка сгорбились, как от удара в спину. Потом он наконец повернулся лицом к брату.

— Ей не лучше, — ответил он, кивнув. И хотя он через силу улыбнулся, в его словах и глазах сквозила печаль. — Но и не хуже. Мы должны благодарить небо за все испытания, что оно нам посылает.

Дэйн подошел к брату и замер рядом с ним. Некоторое время двое мужчин молча смотрели друг на друга. У каждого были свои заветные мысли, которыми он не хотел делиться с другим.

Гарет, гораздо старше Дэйна, был вторым отцом и ему, и младшему Эдварду. Отец трех братьев был рыцарем и состоял на королевской службе, а потому очень редко показывался в замке Хэдлей. Он погиб в стычке с ирландцами, когда Эдвард только учился ходить. И, хоть это весьма печально, сыновья ничуть не скучали по отцу, так как он всегда оставался для них незнакомцем.

— Как хорошо, что ты снова дома, — вымолвил наконец Гарет, похлопав Дэйна по плечу. — Отлично выглядишь, малыш. И, главное, ты вернулся целым и невредимым. Скажи мне, ты уже видел свою жену? Могу сказать с гордостью, что наша Глориана являет собой верх красоты и добродетели.

Дэйн не ожидал, что придется так скоро перейти к этому неприятному для него вопросу о жене. Перед его глазами все еще стояла картина прекрасного обнаженного женского тела, полускрытого водой и лепестками желтых роз. Он ожидал увидеть свою жену сморщенной старухой, иссохшей, сгорбленной, морщинистой, беззубой и седой.

Но Глориана была удивительно прекрасна. И обычно четкие и ясные мысли пятого барона Кенбрука пришли в смятение.

— Да, — ответил он на вопрос брата, не поднимая на него глаз. Ее тело лишь частично открылось его взору, но воображение услужливо дорисовало остальное.

Наконец Дэйн попытался улыбнуться, и тронул брата за руку.

— Присядем, Гарет, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Слегка нахмурившись, Гарет опустился в кресло, стоявшее за массивным дубовым столом без какой-либо отделки. Дэйн уселся на высокий табурет, по привычке зацепившись ногой за нижнюю перекладину.

— Надеюсь, — мрачно начал Гарет, — ты не хочешь сказать, что опять покидаешь Англию. Ты нужен здесь, Дэйн. — Он указал на Кенбрук-Холл, стоявший невдалеке от сверкающего на солнце озера. — Поместье превращается в развалины, на дорогах хозяйничают разбойничьи шайки, и нашим неприятностям с Мэрримонтом нет конца. Без твоей помощи здесь скоро воцарится хаос.

Барон Мэрримонт был хозяином земель, граничивших с Хэдлей. Вражда между двумя домами продолжалась уже в течение многих поколений. Первоначальная причина этой неприязни давно позабылась, но с тех пор все новые распри не давали ей угаснуть.

— Нет, я намерен остаться, — ответил Дэйн.

Гарет вздохнул с облегчением:

— Отличные новости. — Но тут же он опять нахмурился и, слегка откинувшись в кресле, пристально поглядел на Дэйна. — Тогда в чем же дело? Говори, брат, не тяни. А потом мы отпразднуем твое возвращение и посвящение в рыцари нашего Эдварда. Я выслушаю тебя, и мы присоединимся к твоим лихим парням, гуляющим в таверне. — Тут в глазах Гарета сверкнула озорная искорка. — Если только ты не хочешь провести остаток дня со своей женой.

Дэйн выругался про себя.

— Нет, — ответил он, тяжело вздохнув, и пригладил волосы. — Но разговор пойдет о Глориане, это так. — Он помолчал, как бы собираясь с мыслями, потом отрубил: — Я желаю расторгнуть наш брак с Глорианой.

Краска сбежала с лица Гарета, и он весь сжался в своем кресле, как хищный зверь, приготовившийся к прыжку.

— На каком основании? — прошипел он. — Ты с ума сошел, Дэйн! Неужели ты смеешь сомневаться в добродетели девушки?

Дэйн чувствовал, что лицо его пылает.

— Нет, я не сомневаюсь в ней, — прервал он возмущенного Гарета. — Как я могу в чем — то сомневаться, когда я не видел ее более десяти лет? Вот в этом-то все и дело. Глориана и я — мы абсолютно чужие друг другу люди. Нас не связывает любовь, как тебя и Элейну. Я не хочу провести остаток жизни с женщиной, которую не знаю и не хочу знать. Я хочу жениться на другой.

Воцарилась гробовая тишина. Гарет не шевелясь сидел в своем кресле, и Дэйн ясно видел, что он с трудом сдерживает ярость. Наконец лорд Хэдлей заговорил.

— Ты рыцарь, — молвил он. — Где твоя честь?

Слова прозвучали как пощечина, болью отозвавшись в душе Дэйна. Он много раз задавал себе этот вопрос.

— Какая же это честь — жить под одной крышей с одной женщиной, а любить другую? — спросил он. — Ответь мне, Гарет. Разве будет лучше, если одна вынуждена будет стать моей любовницей, а другая — носить ничего не значащее обручальное кольцо?

Наконец Гарет поднялся с кресла. И, хотя он старался держаться подальше от Дэйна, руки хозяина замка сами собой сжались в кулаки.

— Ты глупец, Дэйн, если по собственной воле отказываешься от такой, как Глориана.

— Если ты так ею очарован, — предложил Дэйн, в свою очередь вставая с табурета, — так женись на ней сам.

Гарет отвернулся.

— Будь ты проклят, Дэйн! Ты же знаешь, что это невозможно.

— Я знаю только, — ответил Дэйн, — что твоя жена — сумасшедшая. То она плачет, то смеется, то бродит по полям, как неразумное дитя. Она даже не подарила тебе наследника. Элейне будет все равно, если ты возьмешь себе другую жену. Или ее запросы изменились, с тех пор как я уехал? Неужели сейчас Элейна ждет от тебя чего-то большего, нежели редкие визиты и яркие безделушки?

Гарет стоял, отвернувшись от брата, а, когда повернулся, на глазах его блестели слезы.

— Я люблю Элейну, — произнес он с горечью. — Что ты скажешь на это, Кенбрук?

Дэйн посмотрел прямо в глаза брату, хотя в действительности ему хотелось отвернуться. Он знал, что объяснение будет нелегким, и заранее приготовился.

— Ничего, — ответил он спокойно. — Я тоже очень привязан к Элейне. Она всегда была добра ко мне, и я готов защитить ее от любой беды, ты знаешь это. Но она психически неуравновешенна, Гарет. Ей было бы все равно, даже содержи ты целый гарем, лишь бы продолжал навещать ее в аббатстве.

Гарет вздохнул.

— Здесь, боюсь, мы никогда с тобой не придем к согласию, — сказал он.

— Ты хочешь сказать, что с тех пор, как Элейна удалилась в монастырь, у тебя не было женщины? — Вопрос был задан корректно, но со всей братской прямотой и ожиданием ответа.

— Если бы я мог быть так благороден, — помрачнев, ответил Гарет. На столе у него стоял кувшин с вином и полдюжины деревянных кубков. Он плеснул в два из них, протянул один Дэйну.

Кенбрук отпил глоток и скривился. Вино показалось ему кислым и отдающим уксусом по сравнению с тем вином, что он пробовал во Франции и Италии.

— Ты говоришь так, будто каешься в грехах, — сказал он Гарету. — Я твой брат, а не исповедник. Я не осуждаю тебя.

На губах Гарета заиграла слабая улыбка, а на щеки благодаря вину вернулся румянец.

— Мы говорим о моем браке, когда надо спасать твой, — криво усмехнулся Гарет.

— Глориана будет счастлива без меня, — сказал Дэйн.

Гарет кашлянул и пристально взглянул на брата, вновь наполняя свой осушенный кубок.

— Она может просто-напросто убить тебя, решив таким образом эту дилемму.

Дэйн усмехнулся и потянулся за кувшином. С каждым глотком Дэйна все меньше волновал вкус напитка. Вино подействовало на него благотворно и уменьшило возникшее напряжение.

— Прекрасная Глориана поблагодарит меня за мудрость и дар предвидения, — сказал он с вновь обретенной уверенностью. — Если не сегодня, так завтра.

Гарет приподнял бровь, и его лицо приняло скептическое выражение.

— Ну хорошо, а что ты собираешься делать с Глорианой?

— Есть два выхода, — ответил Дэйн. — Я могу отослать ее в монастырь или найти ей нового мужа. — Он помолчал, хмуря светлые брови. — Правда, мне не очень импонирует мысль о замужестве: вряд ли мы сможем подобрать достойную кандидатуру. Но если она пострижется в монахини…

Гарет громко рассмеялся.

— Глориана? — поразился он. — Ты слишком долго отсутствовал, брат, и ты мало знаешь женщин.

Дэйн попытался опротестовать последнюю реплику брата, но тот, помахав рукой, заставил его замолчать. Глаза Гарета смеялись.

— Нет, я не говорю, что ты не постиг науку очаровывать эти прекрасные создания, Дэйн. Я не сомневаюсь, что в этом ты преуспел.

Однако готов поспорить, что ты не представляешь себе, что творится в этих прелестных головках дочерей Евы. К тому же ты забываешь о приданом. Дэйн сощурился:

— О приданом?

Гарет прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди:

— Ты забыл, Дэйн, что, когда брачный контракт был составлен, нам дали много золота? Глориана — богатая невеста: она унаследовала обширные земли, драгоценности, дом в деревне. У нее есть владения в Лондоне. Предположим, ты решил расстаться с наследством жены, но это.не решает вопрос золота. Его нет, Дэйн, давно нет. Оно истрачено на долги, солдат, взятки, налоги. Если ты отмахнешься от Глорианы, нам придется вернуть все до последнего пенни, с процентами.

Ошеломленный Дэйн снова опустился на табурет. Счастье Глорианы не имело никакого значения, но вот приданое — это нечто совсем другое. Ни один честный и уважающий себя мужчина не может воспользоваться приданым жены, а затем расторгнуть брак. Даже если женщина достаточно молода, привлекательна и богата, чтобы найти другого мужа. Деньги необходимо вернуть, а на это могут уйти годы.

Гарет подошел к Дэйну и похлопал его по плечу:

— Не стоит беспокоиться об этом сейчас, — сказал он. — После долгой отлучки ты наконец вернулся домой. Завтра наш младший брат станет рыцарем. У тебя еще будет достаточно времени, чтобы все как следует обдумать и прийти к верному решению.

Помолчав, Дэйн тяжело вздохнул и кивнул головой.

— Пошли в таверну, — сказал он.

Гарет ухмыльнулся и направился к двери. Задержавшись только на мгновение, за ним последовал Дэйн.

Оставшись одна в своей комнате, Глориана принялась обдумывать сложившуюся ситуацию. Она деликатно отклонила предложение Эдварда, напомнив ему, что, несмотря на все свои недостатки, лорд Кенбрук до сих пор является ее законным мужем. Она же, как любая христианка, не могла выйти замуж, не получив развода. Глориана скрыла от юноши правду, которая заключалась в том, что она не может предложить ему нечто большее, чем любовь сестры к брату.

Эдвард вздохнул, нежно поцеловал ее в лоб и, не говоря ни слова, покинул ее покои.

Час спустя, облаченная в платье из светло-зеленой шерсти, со все еще мокрыми, но аккуратно расчесанными и уложенными волосами, Глориана сидела и смотрелась в зеркало, сделанное из тонкого полированного серебряного листа. Ее возмущение до сих пор не улеглось. Кенбрук привез в Хэдлей свою любовницу — невероятно! И если бы возмущение не пересилило боль, Глориана кинулась бы на кровать и зарыдала. Но ярость придала ей сил.

Нет, не такая уж она наивная. Глориана понимала, что у мужчин могут быть любовницы. Например, ее приемный отец, Сайрус, был любящим мужем Эдвенны, а все же их домашние слуги в Лондоне болтали о какой-то женщине из Фландэрса. Ее собственный деверь Гарет Сент-Грегор, которого Глориана считала одним из достойнейших мужей Англии, обожал свою дорогую Элейну. Но тем не менее у него была любовница — темноволосая красавица-ирландка Аннабель. Они встречались в небольшом доме, стоящем на берегу озера.

Глориана считала, что нужно свято чтить узы брака, но реальность была такова, что мужчины по каким-то причинам зачастую изменяли своим женам. Никогда, даже в самые сентиментальные минуты, Глориана не тешила себя надеждой, что Дэйн останется девственником, путешествуя по всему свету и ожидая, пока подрастет его семилетняя нареченная. Но девушка полагала, что муж не откажет ей в возможности проявить свою заботу и ласку и доказать, что она может стать ему достойной, преданной женой и пылкой любовницей.

Глориана считала, что Дэйн поступил несправедливо по отношению к ней. Она рывком открыла ящик с нарядами и стала перебирать платки, накидки и вуали. Женщинам не разрешалось появляться на людях с непокрытой головой, но Глориане все эти чепцы казались неудобными и нелепыми, поэтому она старалась носить их как можно реже. Закусив губу, Глориана захлопнула крышку сундука, так ничего и не выбрав, затем решительными шагами направилась к двери.

Было время ужина, и Глориана порядком проголодалась.

В большом зале были постелены свежие тростниковые циновки, а в воздухе разлился легкий запах ароматических трав, разбросанных по влажному каменному полу: лаванды, шалфея, душицы, мяты и руты. Масляные светильники, на длинных железных цепях подвешенные к крестовинам на потолке, давали неяркий, но ровный свет. За длинным столом, устеленным скатертью, сидели уже собравшиеся гости и солдаты. На столе подносы с жареной олениной, каплунами и кроликами перемежались блюдами с вареной репой и свеклой. В конце зала на возвышении был накрыт другой стол для почетных гостей. За ним обыкновенно ужинал Гарет вместе с Элейной во время ее редких непродолжительных визитов. За этим столом отводились также места для управляющего, шотландца по имени Гамильтон Эгт, и преподобного отца Крадока. Вместе с хозяевами здесь сидели почетные гости и Эдвард с Глорианой.

Когда Глориана вошла в зал, за небольшим столом на помосте она увидела только Эгга и Крадока. Гарет, как правило, приходил позже, а сегодня, несомненно, и Дэйн составит ему компанию. Глориана ничего не имела против компании своего мужа, но делить трапезу с его любовницей было бы уж слишком.

Глориана замерла посреди зала, размышляя, то ли уйти, то ли остаться, как вдруг послышались шаги, и в зал вошел Эдвард. Он взял ее за локоть и повел к столу.

— Не бойся, — прошептал он, угадав ее мысли. — Братья в деревне, наслаждаются вкусом превосходного эля, они вряд ли присоединятся к нам сегодня. А у той женщины болит голова, как мне сообщили, и она будет ужинать в своей комнате. Чтобы немного утешить тебя, могу сказать, что ее разместили довольно далеко от апартаментов Кенбрука.

Глориана облегченно вздохнула. По крайней мере, на сегодняшний вечер она избавлена от унижения быть публично представленной любовнице собственного мужа. Конечно, это всего лишь временная отсрочка, но Глориана была и этому рада.

— Интересно, ты сумел узнать ее имя? — шепотом спросила она у Эдварда, когда они взошли на помост.

— Ее зовут Мариетта, — так же шепотом ответил Эдвард.

Управляющий и священник поднялись навстречу Глориане. Она слабо улыбнулась им и села на скамью.

— Вы забыли надеть свой головной убор, леди Кенбрук, — мягко заметил Крадок, оторвавшись от тушеного мяса с приправами. Святой отец был приятным человеком средних лет. В его волосах, обрамлявших тонзуру, уже поблескивала седина, а под правым глазом красовался длинный кривой шрам.

Глориана склонила голову, наскоро пробормотала молитву и маленьким кинжальчиком отрезала себе дымящейся репы и оленины. Она редко вспоминала тот, другой мир, про который Элейна ей говорила, что это только ее фантазии. Но порой у нее в голове возникали различные образы. Вот и сейчас она вспомнила об одном заостренном инструменте, который назывался «вилка», и пожалела, что не может воспользоваться им.

— Она не забыла про свой головной убор, святой отец, — усмехнулся Эгг, отламывая кусок хлеба. Эгг был довольно красивым мужчиной лет на десять моложе Крадока. Он был черноволос, темноглаз и умел прекрасно обращаться с цифрами. — Просто миледи, как обычно, игнорирует религиозные обычаи.

Обычно Глориана не обижалась на безобидное поддразнивание управляющего и даже подыгрывала ему. Но этим вечером она не была настроена на шутливый лад.

— Своими разговорами вы добьетесь того, что меня сожгут на костре как еретичку, — сказала она сухо. — Позвольте напомнить вам, сэр, что я каждое утро посещаю мессу вместе с остальными.

— Если вы непременно хотите найти грешника, — отозвался Эдвард, склоняясь к Эггу, — отвратите свой взор от миледи и обратите его на ее мужа.

Эгг методично собирал куском хлеба остатки жаркого на своей тарелке. Крадок тем временем успел подхватить жареного голубя с подноса, который нес проходящий слуга.

— Неужели, — проговорил монах с набитым ртом, — молодой Эдвард Сент-Грегори, самый благочестивый юноша отсюда до Лондона, стал наконец-то на путь добродетели?

Краешком глаза Глориана заметила, как покраснел Эдвард, и невольно улыбнулась. Эдвард был известен как самый несносный проказник в округе, и монах лучше других знал это, так как в свое время был наставником и воспитателем Эдварда и, чуть позже, Глорианы.

Прежде чем юный Сент-Грегори сумел отпарировать колкость святого отца, со стороны входа послышались шаги, и вся веселость разом покинула Глориану.

Так, значит, Гарет все-таки пришел на ужин, а вместе с ним явился и Дэйн.

Глориана вскочила на ноги, едва справившись с постыдным желанием убежать из зала. Предупредительный Эгг удержал ее за руку.

— Вы сами все упростите для своего супруга, если уйдете, — сказал он тихо, так, чтобы его слова могла расслышать только Глориана. — Останьтесь, леди Кенбрук, вы по праву занимаете свое место за этим столом.

Муж Глорианы прошел через весь зал, обняв старшего брата за плечо, раскрасневшись от выпитого эля. За ними следовали солдаты Кёнбрука. Нестройными голосами они орали какую-то непристойную кабацкую песенку, которую тут же подхватили за нижним столом.

Борзые Гарета, лежавшие под столами в ожидании подачки, испугавшись такого крика, с визгом вылетели из залы. За этим последовал взрыв хриплого пьяного хохота, ведь охотничьи собаки без страха встречались с диким вепрем или загоняли самцов-оленей, не боясь их рогов.

Глориана словно окаменела и вздернула подбородок. Когда Кенбрук подошел ближе, она заметила, что он не так уж и пьян. В его холодных голубых глазах светились вызов и насмешка.

Ее рука невольно сжала деревянный кубок с вином, и Глориана едва сдержалась, чтобы не запустить им в голову Дэйна. Когда муж взошел на помост и остановился позади нее, Глориана заставила себя разжать нервно сведенные пальцы и положить руку на стол.

Хотя их тела не соприкасались, она чувствовала исходящее от него тепло. Странное, примитивное желание с невыразимой силой захлестнуло ее. Его дыхание жаром окатило ее шею, когда Дэйн наклонился к ее уху. Руки покрылись мурашками, соски на груди, прижатой к плотной ткани рубашки, стали твердыми, по всему телу разлилась сладкая боль.

— Сейчас же идите, — тихо сказал Кенбрук, — и покройте голову.

Глориана повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Хотя от него пахло элем, они были ясными, а речь четкой. Глориана хотела было возразить, но передумала. Но не потому, что этот незнакомец, с которым ее обвенчали в детстве, пугал ее. Просто она не хотела устраивать сцену в общей зале, не хотела подавать всем повод к сплетням и пересудам.

Эдвард попытался вмешаться, но не успел он и рта раскрыть, как рука Дэйна железной хваткой стиснула его плечо. Эдвард побледнел, и у него перехватило дыхание. Сильные пальцы Дэйна, до того легко коснувшиеся плеча Глорианы, причинили юноше нечеловеческую боль.

— Придержи язык, щенок, — предостерег брата Дэйн, — я не потерплю твоего вмешательства.

Глориана почувствовала дикий гнев.

— Сейчас же отпустите его, — прошипела она. — Немедленно!

Дэйн хмыкнул и убрал руку с плеча Эдварда, где его стальные пальцы наверняка оставили чудовищные синяки. А все потому, что Эдвард вступился за нее, подумала Глориана.

Медленно, с королевским достоинством Глориана поднялась со скамьи. Не забыв о приличиях, она чуть склонила голову перед своим мужем лордом Кенбруком и с горящими щеками спустилась с помоста, приподняв юбки своего длинного платья.

Вместо того чтобы занять свое место за столом подле Гарета, Дэйн последовал за Глорианой. Он нагнал ее в коридоре, схватив за локоть нежно, едва ощутимо, но вместе с тем сильно. Глориана поняла, что вырваться из стальных рук мужа ей не удастся, а потому решила не сопротивляться.

Она молча взглянула на Дэйна, ожидая что он будет делать дальше. Факелы, освещавшие коридор, бросали блики на его лицо. От всей его высокой фигуры исходили животное тепло и сила. Он казался Глориане каменной статуей, а взгляд его невыразимо-голубых, пронзительно-холодных глаз пронзал ее насквозь.

Все ее существо рвалось навстречу его силе.

— Вы возвратитесь в большой зал? — спросил Кенбрук, но как-то ровно, без интереса. — После того как покроете голову, я имею в виду? — добавил он.

— Нет, милорд, — ответила Глориана. Она смотрела на сжимающие ее руку пальцы Дэйна до тех пор, пока тот не отпустил ее. Глориана совсем не хотела, чтобы ее муж догадался, какие чувства вызвало в ней его прикосновение. — Общество утомляет меня. Кроме того, я не намерена покрывать голову.

Некоторое, довольно продолжительное время Дэйн молчал, глупо уставившись на нее. Казалось, он был ошарашен ее словами и никак не мог прийти в себя. Открытое неповиновение женщины, даже выраженное в столь мягкой форме, было недоступно его пониманию. А может быть, он просто дурак.

Конечно, Глориана знала, что это не так.

Дэйн был умен, он зарекомендовал себя как ловкий стратег в военном деле. Но сейчас Глориана была так зла на него, что позволила себе отступить от истины, назвав его про себя дураком.

Потом он заговорил. Голос его был спокоен, тих, даже вкрадчив. Глориана ясно осознавала, что Дэйн никогда бы не позволил себе причинить женщине физическую боль, но он способен разбить женское сердце. Он опасен. Он вызывал в ней темные, примитивные желания, которых она никогда раньше не ощущала.

— До тех пор, пока вы моя жена, Глориана, — сказал Дэйн, — вы будете подчиняться мне.

Глориана почувствовала себя смертельно усталой. Возвращение мужа, сперва так обрадовавшее ее, сменилось горьким разочарованием. Все ее мечты таяли на глазах, как снег под весенним солнцем. И к тому же она уже исчерпала свои запасы сдержанности еще в большом зале.

— Если священные узы брака ничто для вас, милорд, — ответила Глориана, — то и для меня они то же самое.

— Что вы хотите этим сказать?

— Думаю, вы прекрасно знаете, милорд, — сказала она.

— Мариетта. — Это имя Кенбрук сопроводил глубоким вздохом.

— Ваша любовница, — с триумфом произнесла Глориана. Но чувства ее были далеки от торжества победителя, как раз наоборот.

— Мариетта не любовница мне, — прошипел Кенбрук, уперев руки в бока. В свете факелов его волосы и небольшая бородка поблескивали золотом. — Уверяю вас, миледи, что с мадемуазель нас связывают самые чистые и непорочные отношения.

Глориана с трудом сдерживала рвущиеся наружу рыдания. Она никогда бы не простила себе, если бы Дэйн увидел ее слезы.

— Вы могли бы дать мне хотя бы один шанс понравиться вам, — проговорила она, — прежде чем привозить ее сюда, чтобы занять мое место.

— Вы не понимаете…

— К сожалению, понимаю, — перебила Глориана. — А сейчас я бы хотела удалиться в свои покои и отдохнуть. День был нелегкий.

— Да, — согласился Кенбрук после долгого и грозного молчания. — Вы правы, день действительно был тяжелый. Поговорим завтра.

Глориана закусила губу и кивнула. Ей нужно было о многом поговорить со своим мужем, задать ему столько вопросов, но сейчас было не время и не место для разговоров. Ей необходимо отдохнуть, взять себя в руки и переосмыслить создавшуюся ситуацию.

— В покоях Элейны, после утренней мессы, — предложил Дэйн. В его голосе слышалась печаль. Из большого зала донеслось эхо пьяного хриплого смеха, от которого Глориане стало как-то не по себе.

Хэдлей стал ей домом: она жила в замке с двенадцати лет и была счастлива здесь. До приезда мужа она всегда думала, что до конца своих дней останется в этих древних высоких каменных стенах, служащих надежной защитой. Теперь же сомневалась, найдется ли во всем мире для нее место. Будущее не сулило ей ничего хорошего.

Войдя в свою спальню, Глориана обнаружила, что служанка Джудит уже побывала здесь до ее прихода. Постель была разобрана, и, Хотя летняя ночь была достаточно светлой, служанка зажгла свечи. Таз со свежей прохладной водой уже стоял на своем обычном месте — высоком, грубо вытесанном из дерева помосте. Над ним висело изукрашенное драгоценными камнями распятие — самое ценное, чем владела когда-то Эдвенна.

Глориана не переставала скорбеть о своих приемных родителях, с тех пор как они покинули этот бренный мир для жизни вечной, Сейчас как никогда она нуждалась в совете и утешении Эдвенны. Преподобный Крадок уверял Глориану, что души ее покойных родителей воссоединились на небесах. Они оба были благочестивыми и набожными людьми — для таких открыты врата небесные. Из чистилища, где последние следы мирских грехов были смыты с них, их души отправились в рай для вечного покоя и блаженства.

Глориана легко коснулась пробитой гвоздем ноги маленького деревянного Христа. Она не любила думать о том, что ее дорогой Эдвенне или ее мужу пришлось побывать в чистилище, которое Глориана считала местом таким же пугающим, как сама преисподняя. Своего приемного отца Глориана знала мало, так как он часто отлучался по своим делам. Но Эдвенна всегда была такой доброй и преданной церкви и Богу, что небесам не за что было карать эту чистую и праведную женщину.

Склонив голову, Глориана коротко, но горячо помолилась за души Эдвенны и Сайруса, потом умылась и стянула через голову шерстяное платье. Расправив его и повесив в шкаф, она задула свечи и в одной рубашке забралась в кровать. Укрывшись одеялом, вылезла и из исподней рубашки. Глориана считала глупым и неудобным раздеваться под одеялом, но обычаи требовали этого от каждой добропорядочной девушки, даже если она оставалась в комнате одна.

Лежа в кровати, погруженная в благодетельную все скрывающую темноту, Глориана разрыдалась. Она так долго ждала этой ночи, ждала объятий мужа, прикосновений его крепкого сильного тела, ждала, что он лишит ее невинности, и втайне надеялась зачать ребенка. Вместо этого она, как и прежде, лежала в одиночестве. Настоящая любовь Дэйна, француженка Мариетта, находилась под одной с ней крышей. И Глориане ничего не оставалось, как только дожидаться завтрашнего разговора со своим мужем, от которого она, однако, не ожидала получить утешения.

Полагая, что сон так и не придет к ней в эту ночь и что ей придется лежать, не смыкая глаз, и ждать утра, Глориана все же заснула. Ей снился сон, не посещавший ее уже долгое время.

Чистилище. Да, наверное, это было чистилище. Там было очень шумно, вокруг суетились люди, одетые в странные одежды и говорящие на непонятном, но знакомом Глориане языке. Во сне она была не взрослой женщиной, Глорианой Сент-Грегори, а маленькой девочкой по имени Меган.

В руках у нее была прекрасная кукла. Она бродила одна, потерявшись, по руинам древнего аббатства. Она искала кого-то и никак не могла найти. Вот за воротами встает полуобвалившаяся стена. Глориана хотела вспомнить что-то очень важное, но мысли ускользали.

Странные слова сорвались с ее губ, и она понимала, что они означают. Смысл этих слов подсказывала охватившая ее сердце тоска. Я им не нужна.

Внезапно сон отлетел от нее. Вскрикнув, Глориана проснулась. Жадно глотая свежий воздух, провела рукой по мокрому от пота лбу.

Глориана дрожала, забившись под одеяло. Наконец-то она вспомнила. Когда-то давно она наивно рассказывала всем о Другом Мире и даже писала о нем, веря в его реальность. Но леди Элейна, а потом и Эдвенна строго-настрого запретили ей говорить кому бы то ни было об этом Другом Мире. Прошло время, и воспоминания стирались из памяти Глорианы. Она считала, что все это — плод ее фантазий. Годы шли, и она и думать забыла об этом своем выдуманном мире, но вдруг, словно молния, ее разум пронзало воспоминание. А иногда этот Другой Мир снился ей, вот как сегодня ночью.

Глориана свернулась калачиком на своем пуховом матрасе, закрыла глаза.

Повертевшись с боку на бок, она наконец заснула. На этот раз ничто не тревожило ее покой. Глориана проснулась от петушиного крика и поспешила одеться, дрожа от утренней прохлады. Она надела простое скромное платье из коричневой шерсти и пристегнула плащ. В плаще было теплее, и у него был капюшон, который можно было набросить на голову. Конечно, это было сделано из боязни не перед мужем, но перед Богом, так как появиться в церкви без головного убора считалось для женщины настоящим святотатством.

Таинственная француженка Мариетта, по-видимому, все еще была больна, так как не присутствовала на утренней мессе. Дэйн пришел вскоре после Глорианы вместе с Гаретом и Эдвардом. Он сел на скамью рядом с женой, чем вызвал молчаливое одобрение присутствующих. Бросив на него косой взгляд, Глориана отметила про себя, что Дэйн бледен и утомлен. Он либо вовсе не спал этой ночью, либо сон не принес ему желанного отдыха.

Глориана нервно поерзала на скамье. Ясно, что лорд Кенбрук желает предстоящего разговора в покоях Элейны не больше, чем его жена.

ГЛАВА 3

Под одобряющие улыбки и кивки присутствующих Глориана и Дэйн вместе покинули церковь после утренней мессы. Какие бы слухи ни ходили о француженке Мариетте, всем было приятно видеть супругов, идущих рука об руку. Однако никто, кроме самой Глорианы, не замечал, что рука Дэйна покоится у нее чуть ниже спины, подталкивая к выходу.

Тем, кто приветствовал супругов, Дэйн лишь кивал в ответ, не произнося ни слова, будучи целиком поглощен каким-то своим делом. Муж и жена поднялись по лестнице на самый верх, в опустевшую комнату Элейны.

Как и все остальные покои замка, комната была проветрена, пол в ней подметен, устлан свежими тростниковыми циновками и посыпан пахучими травами. Приготовления к завтрашней церемонии посвящения в рыцари шли полным ходом. Глориане показалось странным, что комната Элейны прибрана, потому что по приказу Гарета никто не смел входить в это по сути дела святилище — память о живой, но навсегда потерянной для него жене.

Дэйн оглядел безжизненные стены, и на мгновение что-то похожее на боль исказило его черты. Но он недолго предавался сантиментам, решив как можно скорее разрешить мучивший его вопрос. Легко коснувшись плеча Глорианы, он усадил ее напротив себя. Начал было говорить, но тут же замолчал, словно обессиленный внутренней борьбой.

— Вы хотели поговорить со мной о той женщине, — сказала Глориана. Хотя ей это стоило огромных усилий, голос ее не дрогнул, и внешне она оставалась абсолютно спокойной. Во всяком случае она надеялась на это.

Руки Дэйна скользнули по ее плечам. И вновь Глориана поразилась той нежности, с которой эти сильные руки, руки воина, коснулись ее сейчас. Дэйн тихо вздохнул.

— Вдали отсюда объяснение казалось таким простым и легким, — вымолвил наконец он.

Глориана чувствовала, что не стоит сейчас перебивать его. Она смотрела на него молча, но глаза ее выдавали все тайные желания плоти. Его нежность больно поразила Глориану, всколыхнула в ней чувства, которых она и страшилась и ждала одновременно. Она понимала, что с каждой минутой ей все труднее и труднее отказаться от борьбы за своего мужа.

Они сидели на резной скамье, украшенной изображениями единорогов, прекрасных дев, взял ее руку в свою, цветов и птиц. Дэйн переплетя их пальцы.

— Я привез Мариетту из Франции, — с большим трудом сказал Дэйн, — чтобы жениться на ней.

У Глорианы перехватило дыхание. Похоже, Дэйн не собирался обманывать ее, а выложил все начистоту. Она поняла, что не в силах больше сдерживаться.

— Но вы мой супруг, — прошептала она, потрясенная.

Дэйн опустил глаза, но потом пересилил себя и вновь взглянул на нее.

— Глориана, — начал он, пытаясь смягчить свой хриплый голое, — наш брак заключался не по любви, он был не больше чем контрактом.

Она моргнула. Это было что-то новое: брак по любви. Если чувства вспыхивали до брака, это считалось счастливой случайностью. Но так бывало редко. Нет, чувства росли медленно, день за днем, когда люди начинали жить вместе и учились любить и ценить друг друга. Но Глориане было отказано в этом счастье, и она едва не разрыдалась при мысли о подобной несправедливости.

— Мой отец, — сказала она холодно, расправляя юбки своего пышного платья, — считал вас человеком чести и долга, который держит свое слово.

Дэйн поморщился, показывая, что колкость Глорианы попала в цель, а потом улыбнулся.

— Прекрасная Глориана, неужели вы хотите мужа, который желает другую?

Глориана вырвала у него свою руку и резко встала. Капюшон плаща откинулся, открывая ее прекрасные волосы, но она даже не потрудилась водворить его на место.

— Нет, — тихо и с яростью молвила она, и слова ее эхом отдались в огромной комнате. — Нет, не хочу. — Глориана повернулась к нему спиной, чтобы хоть отчасти скрыть свои страдания, но почувствовала, что он подошел к ней.

— Не так уж все и плохо, — ласково заверил ее Дэйн. — В Англии много женских монастырей. В любом из них такая одухотворенная девушка, как ты сможет прекрасно провести свои дни…

Глориана резко повернулась к нему.

— Монастырь? — неверяще переспросила она. — Вы что, надеетесь упрятать меня в монастырь, будто я сумасшедшая, как Элейна, или прелюбодейка?

Дэйн скрестил руки на груди. В конце концов он воин, напомнила себе Глориана, его стихия отнюдь не мир, но война. В его холодных голубых глазах зажглись гневные искорки.

— Ты так возмущена, словно тебя сажают в клетку. Монастырь не такое уж плохое место. Мариетта сама выросла и получила воспитание в одном из…

— Так пусть она и убирается туда, пусть сидит там и прядет, вышивает и молится! На здоровье! А я — ни за что!

— Хоть ты в действительности и не жена мне, но все «же я несу за тебя ответственность. И я позабочусь о тебе, хочешь ты этого или нет!

Глориана зло рассмеялась, всплеснув руками.

— Ах, я ваша забота, да? Ну уж нет! Я — женщина из плоти и крови, я хочу жить и дышать вольным воздухом. И вам не удастся запереть меня в монастыре в угоду вашей совести, если только она у вас осталась! У меня есть золото, дом и здесь, и в Лондоне. Я прекрасно могу сама позаботиться о себе!

Дэйн на мгновение прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. В глубине души Глориана любила Дэйна, но сейчас она была так возмущена, что призывала ему на голову все известные ей проклятья.

— Ты не будешь жить одна. — Когда он наконец заговорил, в голосе его были слышны угрожающие нотки.

— А я и не собираюсь жить одна, — упрямо ответила Глориана. — У меня есть слуги, которые будут заботиться обо мне.

— Это совсем другое, — осторожно ответил Дэйн. — Женщину нельзя оставлять одну, без присмотра…

Глориана пробормотала какое-то непонятное ругательство. Должно быть, она слышала его в том, другом мире, о котором ей запрещено было вспоминать и говорить…

— А вдовы? — нашлась она. — Они предоставлены сами себе и прекрасно справляются, и не только в Англии, но и во всем мире.

— Но ты не вдова.

— Молю, не пытайтесь причинить мне лишних страданий, напоминая мне об этом, сэр, — нарочито вежливо ответила Глориана, сделав реверанс. — Вместо вдовства я буду носить клеймо шлюхи, отвергнутой благодетелем, которого терзают угрызения совести. Меня запрут в монастырь. Так ленивый слуга запихивает под ковер носком туфли дохлую мышь, чтобы она не портила вид комнаты.

Даже в полутемной комнате Глориана увидела, как Дэйн побледнел, потом густо покраснел. — Тебя назовут шлюхой, — прошипел он, — если только ты будешь вести себя так глупо и непристойно, как задумала. К счастью, я избавлю тебя от этой ошибки и сам позабочусь о тебе! — Дэйн был так распален, что казалось, у него изо рта вырвется сейчас огонь и испепелит Глориану.

Разговор для нее был окончен. Оставив упавший плащ валяться на полу у ног Дэйна, Глориана повернулась и, прошуршав по свежим тростниковым циновкам, вышла из комнаты. На пороге она остановилась и повернулась к мужу.

— Ты человек без совести, — сказала она, — ты не заслуживаешь высокой чести называться рыцарем. Отправляйся в ад и гори там синим пламенем, мне на тебя плевать!

С этими словами Глориана покинула покои Элейны и величаво спустилась по ступеням лестницы.

Дэйн остался один в комнате, где когда-то давно, еще мальчишкой, сидел у ног Элейны, слушая ее игру на арфе, веселое пение или замечательные волшебные сказки. Как он любил эти сказки! Полные таинственности, магических чар и забавных проделок! Он и сейчас помнил их, но только как волшебный сон. Ему захотелось увидеться с Элейной, несмотря на то что сейчас она не смогла бы вернуть ему душевный покой, так как сама потеряла его. Сейчас ему не смогли бы помочь ни ее пение, ни игра на арфе, ни чудесные истории.

Внизу он столкнулся с Эдвардом, который, без сомнения, поджидал его. Юноша чистил грушу тонким ножом и наверняка считал себя фигурой устрашающей. Дэйн с трудом подавил улыбку.

— Привет, Эдвард, — сказал Дэйн. — Я еду засвидетельствовать свое почтение леди Элейне. Поедешь со мной?

Эдвард удивленно взглянул на него. Приглашение ли удивило брата или явный отказ Дэйна прояснить что-либо насчет своего разговора с Глорианой, лорду Кенбруку было все равно. Пусть его удивляется.

— Элейне? — переспросил Эдвард, будто впервые услышал это имя. — Но ведь она умалишенная!

Шагая по направлению к конюшням, Дэйн ответил:

— Может, и так, а может быть, она умнее нас всех вместе взятых.

— Но она видит то, чего нет, — не отступался Эдвард, едва поспевая за братом. — А еще, говорят, она слышит голоса.

Дэйн пожал плечами.

— Ну и что? Выходит, это мы глухи и слепы.

Что-то в собственных словах неприятно поразило Дэйна, и он встряхнул головой, отгоняя мрачные мысли.

— Во всяком случае, — продолжал он, — во мне нет страха перед благородной леди Элейной.

Войдя в конюшню, Дэйн оседлал Пелея. Огромный свирепый жеребец затоптал уже не одного злополучного конюха, поэтому Дэйн больше не пользовался их услугами. Эдвард, решивший, как видно, присоединиться к брату, вывел во двор своего старого мерина. Дэйн улыбнулся, узнав потертое седло.

— Я хочу поговорить о Глориане, — заявил Эдвард, когда они подъехали к воротам, которые были открыты, несмотря на проблемы Гарета с соседом, бароном Мэрримонтом.

— А я нет, — ответил Дэйн, когда копыта их коней глухо застучали по древнему деревянному мосту. — Ты скоро станешь рыцарем, Эдвард. Давай-ка лучше поговорим об этом.

Дорога, вьющаяся рядом с пустым рвом, была обсажена дубами. Их листья трепетали на ветру, ловя солнечный свет. Все тревоги вдруг оставили Дэйна, и он просто тихо радовался тому, что снова дома.

— Я буду наемником, — сказал Эдвард. — Как ты. Может быть, я поеду воевать с турками.

Ужасные образы — призраки прошлых сражений — пронеслись перед глазами Дэйна. Он видел, что делали знаменитые турки на войне и что делали с ними. Но за долгие годы службы он научился загонять страшные воспоминания в самые дальние уголки памяти. Вот и сейчас он снова встряхнул головой и улыбнулся.

— Это твоя жизнь, — просто сказал он. — Ты волен распоряжаться ею. — И тут же Дэйн увидел лицо Глорианы, ее ироническую усмешку, когда дерзкая девица заявила ему, что и она имеет право распоряжаться своей жизнью.

— А ты? — спросил Эдвард. — Ты когда-нибудь поедешь еще воевать ради денег?

Скрипнуло седло, когда Дэйн повернулся к своему младшему брату.

— Когда я сам буду знать ответ на твой вопрос, Эдвард, — произнес он, — то непременно скажу его тебе. Война — это не игрушки, Эдвард. Это не битва понарошку, когда двое юнцов с мечами воображают себя рыцарями, это не партия в шахматы. Нет, это жестокое, безобразное ремесло, пот и кровь, и я устал от этого.

— Ты стар, — выдал Эдвард как нечто само собой разумеющееся.

Дэйн расхохотался, вспомнив, что так же думал и о Глориане, боясь найти ее седой, сморщенной, беззубой каргой. Каким же он был глупцом — таким же, как сейчас Эдвард!

— Да, — сказал он, понимая, что спорить сейчас бесполезно. — Я уже стар и ни на что больше не гожусь, кроме как лежать у камина, как охотничий пес, загнавший в своей жизни немало зверья.

На сей раз Эдвард промолчал, и Дэйн облегченно вздохнул. Он был солдатом, командиром. Он не привык вести праздные речи и на дух не переносил подобные разговоры. Он уже понадеялся было, что они в молчании достигнут аббатства, как юноша заговорил вновь.

— Я бы стал ухаживать за Глорианой, — пробормотал мрачно Эдвард. — Она красива, добра, жизнерадостна. К тому же еще и умна.

— Леди разделяет твои чувства? — спросил Дэйн. Ворота аббатства были заперты, и Дэйн свесился с гладкой черной спины Пелея, чтобы достать до задвижки. Вот, подумал он, признак беззаботности или наивной веры в мир и спокойствие: врагам не составило бы труда попасть в монастырь.

— Глориана вбила себе в голову, что влюблена в тебя, — с восхитительной прямотой ответил Эдвард. — Но со временем это у нее пройдет.

Дэйн припомнил прощальные слова Глорианы: «Отправляйся в ад и гори там синим пламенем, мне на тебя плевать!» Он печально улыбнулся, въезжая в ворота. Ей не составит труда позабыть о своей «любви». Но почему его это так огорчает? Лучше и быть не может: Глориана перестанет думать о нем и удалится в монастырь, такой, например, так этот, чтобы провести в нем свои дни, посвятив их служению Господу.

Аббатиса, сестра Маргарет, вышла во дворик, чтобы встретить приезжих. Как и все монахини ее ордена, она была одета в простое длинное серое платье и серый же чепец. Увидев Дэйна, она приветливо улыбнулась, отчего по всему ее лицу разбежались тонкие лучики морщинок.

— Итак, — сказала она, когда Дэйн сошел с коня, — это правда, что мы слышали: вы наконец-то вернулись в родной Хэддей.

Дэйн посмотрел на видневшийся в отдалении замок.

— Я вернулся, это так, но не в Хэдлей, а в Кенбрук-Холл, — ответил он. — Я буду жить там, как только улажу кое-какие дела.

Эдвард возмущенно хмыкнул, но ничего не сказал.

— Как поживает леди Элейна? — спросил Дэйн. Сестра Маргарет протянула ему руку, и Дэйн слегка пожал ее. Они с сестрой Маргарет были очень привязаны друг к другу.

Аббатиса вздохнула и пошла впереди братьев по обветшалым камням монастырского двора. Аббатство, как и Кенбрук-Холл, было старым, с историей, уходившей корнями в глубину веков. Основание его передавалось, как легенда, из уст в уста, не зарегистрированное ни в одной хронике прошлых лет.

— Она говорит, что знается с эльфами, — ответила аббатиса. — И это действительно так, что леди Хэдлей все молодеет и молодеет, тогда как все мы стареем. Иногда мне начинает казаться, что все это вовсе не сказки, что она не только знакома с маленьким народцем, но и сама — одна из них и посвящена в их таинства.

— Наверное, вы просто слишком много общаетесь с ней, — предположил Эдвард.

Дэйн обернулся к младшему брату и бросил на него такой взгляд, от которого Эдвард съежился.

В одном из уголков маленького дворика сидела Элейна. Ее изящная фигурка была залита ярким светом, на губах — нежная улыбка, лицо поднято к солнцу, а глаза закрыты. Волосы ее сияли, как золотая пряжа, а платье из тонкой материи, легкое, как паутина, трепетало на ветру и, казалось, жило своей отдельной жизнью, как трава или пташки в ветвях дуба.

Элейна открыла глаза и без удивления взглянула на своих гостей. Выражение лица у нее было спокойное и строгое. Когда она поднялась им навстречу, Дэйну невольно подумалось: «Если Элейна умалишенная, тогда и я тоже».

— Дэйн, — произнесла Элейна, приподнявшись на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. — Как ты вырос с тех пор, как я видела тебя в последний раз. И нет шрамов, по крайней мере, на теле. Это хорошо.

— Миледи, — поприветствовал ее Дэйн и хотел было поклониться, но она удержала его за плечи. Элейна посмотрела ему в лицо и разглядела слезы, которые так и не наполнили его глаза.

— Мой Дэйн, — с любовью произнесла она, — ты скорбишь обо мне. Не нужно. Я счастливейшая из женщин. — Элейна обернулась к Эдварду, который стоял рядом с аббатисой, поглядывая на открытые ворота, словно борясь с желанием убежать.

— Иди, Эдвард, — сказала она, — ты здесь не в своей тарелке. — Ее слова не были упреком, просто разрешением уйти.

Юноша с радостью покинул двор, и за ним пошла аббатиса, прикрыв за собой железные ворота.

Дэйн обнял Элейну и по-братски поцеловал ее в лоб. От ее волос и одежды так же, как от Глорианы, приятно пахло летними травами, свежим воздухом и курящимися маслами.

— Зачем ты здесь? — спросил он. — Ты ведь слаба умом не больше, чем любой из нас.

Элейна отвернулась, обхватив руками свои плечи, словно ей внезапно стало холодно.

— Это моя судьба. И я ею довольна. — Внезапно она склонила голову, будто вспомнив о каком-то своем горе, но потом вновь взглянула на Дэйна сияющими глазами. — Как поживает мой супруг? Он здоров?

— Гарет здравствует. Но он скучает по тебе, как и все мы.

— Да, — ответила задумчиво Элейна, — наверное. Хотя, знаешь, у него есть любовница — ирландка Аннабель.

Дэйн открыл было рот, но, прежде чем он успел сказать какую-нибудь глупую банальность, Элейна подошла к нему и легко прикоснулась своими тонкими пальцами к его губам.

— Ш-ш… — сказала она. — Не надо ложью навлекать на себя беду. Гарет всегда был добр ко мне, хотя я не та жена, которая ему нужна. Так как же я могу сейчас отказать ему хоть в таком утешении? Как ты думаешь, она сможет родить ему ребенка?

— Не берусь предсказывать будущее, — осторожно ответил Дэйн, — но думаю, нет. Такие женщины пользуются своим бесплодием, для них это преимущество.

— Меня печалит то, что у Гарета нет наследников, — призналась Элейна. Она склонила голову, словно прислушиваясь к далекому голосу свирели, который не долетал до слуха Дэйна. — Он был бы хорошим отцом.

Дэйн кивнул:

— Гарет всегда заменял отца и мне, и Эдварду.

Элейна вернулась на небольшую скамью, где сидела до прихода гостей. Она положила руки на колени и казалось такой чистой, светлой и умиротворенной, словно ангел, сошедший с небес.

— Я уже не чаяла увидеть тебя вновь, Дэйн, — сказала Элейна, когда ему уже показалось, что она забыла о его присутствии. — Я думала, ты уже никогда не вернешься, чтобы стать мужем твоей прекрасной Глорианы.

— Так, значит, ты ее знаешь? — Это все, что удалось вымолвить Дэйну в этот момент.

— Конечно, знаю, — рассмеялась Элейна, снова становясь самой собой. — Ведь с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет, она жила неподалеку от замка Хэдлей. Сколько ей было, когда она стала твоей нареченной женой, Дэйн?

— Семь, — ответил Дэйн. — И я считаю, что это просто дикость — брачные союзы между детьми. Я никогда не поступлю так со своими сыновьями и дочерьми, когда они у меня появятся.

Элейна приподняла бровь и улыбнулась.

— Остерегайся поспешных обещаний, Кенбрук, — насмешливым тоном предупредила она. — Не искушай судьбу словами «никогда» или «всегда», иначе она найдет возможность посмеяться над тобой. В любом случае ваш брак был заключен в более высоких сферах, чем наше королевство.

Тяжело вздохнув, Дэйн опустился на скамью рядом с Элейной.

— Мне кажется, я люблю другую женщину, — сказал он. Еще сегодня утром, до мессы, он мог бы поклясться в своей любви к Мариетте, но сейчас он уже не был так уверен. Огонь, горящий в душе Глорианы, обжег его. Он не думал найти свою нареченную жену такой прекрасной, одухотворенной, изысканной и благородной.

— Глупец, — сказала Элейна, — Глориана — твоя судьба, а ты — ее. Я знала это уже тогда, когда она впервые вошла в эти ворота. — Она указала Дэйну на железную решетку — вход в аббатство. Дэйна неприятно кольнуло это напоминание о душевной неуравновешенности Элейны. — Знаешь ли ты, Дэйн, что находится по ту сторону ворот?

Он печально покачал головой:

— Нет, милая.

— Другой мир, — ответила Элейна. Она была бледна, на висках проступили тоненькие голубые жилки. — Это проход в другой мир, такой, каким наш станет через много сотен лет. Есть и другие ворота, другие проходы, которые ведут в другие миры…

Дэйн взял ее руку в свою, поднес к губам и поцеловал.

— Ш-ш… — прошептал он. На сердце у него было тяжело. — Ты устала, Элейна. Я утомил тебя, тебе необходимо отдохнуть.

— Да, — кивнула она, и слезы засверкали у нее на ресницах, как капли росы на траве. Она поднялась со скамьи. — Да, мне надо лечь. Я слышу его. — Она подняла руки к ушам, словно зажимая их от страшного шума. — Ужасное место, спешка, странные повозки, не лошади движут их. Они едут быстро и гудят, гудят. Как стадо оленей в бескрайних лесах.

Дэйн молился, чтобы Элейна покинула двор, прежде чем слезы польются из его глаз.

— Я снова приду к тебе, — пообещал он, потому что это было все, что он мог сделать для нее. Он привез много прекрасных даров для Элейны, но оставил их в замке, повинуясь просьбе брата.

— Пришли ко мне завтра Глориану, — попросила Элейна. — Я должна увидеться с ней.

Как только Дэйн кивнул в ответ, Элейна скрылась за каменной стеной. Дэйн подождал несколько мгновений, приходя в себя, а потом вышел из внутреннего дворика. Снаружи его ждали аббатиса и Эдвард, державший в поводу лошадей. Элейна же наверняка вернулась в свою келью или пошла в часовню.

Из кожаного кошеля, висевшего у пояса, Дэйн достал монету и вложил ее в мозолистую руку сестры Маргарет. Он не стал просить добрую женщину присматривать за Элейной, так как знал, что преданная аббатиса делает все, чтобы помочь несчастной леди Хэдлей. Дэйн молча оседлал Пелея и поскакал к выходу из аббатства.

— Чего ты хотел добиться этим визитом?—* спросил наконец Эдвард, когда они уже удалились от монастыря и подъезжали к подъемному мосту замка.

Дэйн не знал, как ответить.

— Я привязан к леди Элейне, — просто сказал он. — И надеюсь, что ты тоже разделяешь мои чувства. Она всегда была тебе вместо матери.

Эдвард вспыхнул:

— Говорят, она ведьма и насылает порчу. Однажды от ее сглаза умерла свинья, а еще…

— Подонки! — яростно воскликнул Дэйн. — Какой безмозглый, суеверный болван смеет распространять подобные слухи?

Юноша сдержался, но явно с трудом.

— Думаешь, я скажу тебе, Кенбрук? — спросил он через некоторое время. — Чтобы ты вырезал им языки?

Дэйн откинул голову и расхохотался. Но ни в этом смехе, ни в самом Дэйне не было прощения.

— Так бы я и сделал, — ответил он, перестав смеяться. — Прошу тебя, Эдвард, будь настороже. Безвинную Элейну могут сжечь на костре, считая, что служат Богу. Если она тебе хоть немного не безразлична, пресекай в корне подобные разговоры.

Эдвард кивнул. Остаток пути братья проделали молча.

Глориана стояла на коленях на чердаке дома, который когда-то принадлежал ее отцу, а теперь стал ее собственностью. Из самого дальнего пыльного угла она достала сундук и теперь разглядывала его содержимое. Эдвенна постаралась скрыть от людей правду о своей приемной дочери.

Достав из сундука сверток, обмотанный тряпками, Глориана знала, что найдет внутри него куклу. Изящная копия еще не родившейся королевы с яркими волосами Тюдоров и бледной кожей. Кукла была одета в украшенное стразами платье и аккуратные туфельки.

— Елизавета Первая, — прошептала Глориана. Та, которая взойдет на трон в шестнадцатом веке и будет долгое время властвовать в Англии. Та, чье прозвище стало ее именем.

Глориана на мгновение закрыла глаза. На пыльном чердаке было жарко и душно. Осторожно, дрожащими руками она отложила в сторону дорогую игрушку и вынула из сундука другой сверток. Джинсы — так она называла эту одежду в другой жизни. Футболка — совсем маленькая, детского размера. Ботинки с прочной, но гибкой подметкой — кроссовки.

Разглядывая вещи, Глориана чувствовала, что к горлу подкатывает комок, что ее вот-вот стошнит, Со смесью нежности и страха она затолкала все обратно в сундук и быстро захлопнула крышку. Глориана так и не поняла, что же с ней случилось тогда, в далеком детстве, но знала, что Эдвенна поступила мудро, спрятав эти вещи. Если бы жители замка Хэдлей увидели эти странные предметы, то ее сочли бы за ведьму.

Сама Глориана никогда не видела, чтобы кого-нибудь сожгли на костре за якшание с дьяволом, но знала, что такое случается. Уставясь на сундук, Глориана вытерла о юбку вспотевшие ладони. Ей хотелось уничтожить эти странные вещи, сжечь все дотла, пусть даже вместе с домом. Но, с другой стороны, эти вещи были ее единственной связью с маленькой девочкой Меган и с тем миром, в котором она родилась.

Глориана наклонилась, уткнувшись лбом в крышку сундука, как экзальтированный верующий у алтаря Господа. Если бы только она могла е кем-нибудь посоветоваться! Но она боялась довериться кому бы то ни было — ни Эдварду, своему самому близкому другу, ни доброму Гарету, ни лорду Кенбруку, своему мужу. Он хочет избавиться от нее, чтобы беспрепятственно жениться на своей француженке, и может без зазрения совести предать ее огню как ведьму.

Дыхание Глорианы стало частым и поверхностным, ей показалось, что она сейчас упадет в обморок. Нет, конечно, нет, говорила она себе, схватившись руками за живот и раскачиваясь взад-вперед, как будто выпила смертельный яд. Нет, Дэйн не позволил бы сжечь ее, но он может заточит ее в монастырь, как Гарет Элейну. Совесть Кенбрука будет чиста, если он выдаст свою первую жену за помешанную. Их брак аннулируют и выдадут ему разрешение на второй брак.

Дрожа, Глориана поднялась на ноги, машинально разглаживая юбки, хоть они были сильно измяты и запачканы. Шумно вздохнув, она расправила плечи. Может быть, вдруг подумалось ей, она на самом деле ведьма, орудие Люцифера. При этой мысли Глориана задрожала. Хоть она и была бунтаркой, засыпала порой во время утренней мессы или вечерни, покрывала голову, только находясь непосредственно внутри церкви, но зла в ней не было.

Надо при первой же возможности избавиться от этого сундука вместе со всем его содержимым и больше никогда не вспоминать свои детские фантазии.

Глориана прошла к низенькой двери и нагнулась, ступая на крутую лестницу, ведущую вниз. Лестница была узкая, а ее скрипучие ступеньки сделаны из дуба. Ведя пыльными пальцами по стене, Глориана спустилась на первой этаж. Старая, знакомая с детства мебель окружала ее. Ей казалось, что сейчас появится Эдвенна, как всегда занятая домашними хлопотами. Все приведет в порядок, расставит по своим местам.

Глориана уселась на нижнюю ступеньку и положила подбородок на руки. Она не пыталась шантажировать или запугивать Кенбрука, когда заявила утром, что будет жить одна в собственном доме на собственные средства и что не нуждается в его помощи и поддержке. Гордость не позволила бы ей жить под одной крышей с Дэйном Сент-Грегори до тех пор, пока он ухаживает и домогается другой женщины.

Злая слеза оставила след на испачканной щеке, и Глориана смахнула ее резким движением руки. Она разрешила одну проблему, но оставалась другая: она любила Кенбрука. Любила всем сердцем, всей душой. Она должна бороться за него и за детей, которые никогда не родятся, если он оттолкнет ее.

Внезапно заскрипели ржавые петли и входная дверь отворилась, представив ее взору того, о ком она только что думала — ее мужа. Быстрым движением Глориана поправила прическу и разгладила юбки.

— Что вам угодно? — спросила она, оглядев его с головы до ног.

Дэйн вздохнул и провел рукой по золотистым волосам.

— Ты вся растрепана, — сказал он, игнорируя ее вопрос. — Чем ты занималась?

Глориана вспомнила о кукле, странной одежде, обуви, которую еще не знали в тринадцатом веке.

— Нет необходимости объяснять, — процедила она. — В конце концов это мой дом, и все, чем я занимаюсь в его стенах, — это мое дело.

Дэйн прислонился к тяжелой, массивной деревянной двери и снова вздохнул. По привычке он скрестил руки на груди.

— Не стану спорить с тобой, — беззлобно ответил он. — По крайней мере, не сейчас. Ты огорчена, и это моя вина. Я очень сожалею о том, что расстроил тебя.

Глориана молчала в ожидании. Как бы там ни раскаивался Кенбрук, но непохоже было, чтобы он передумал насчет расторжения их брака. Это было написано у него на лице.

— В свое время, — продолжал Дэйн, — ты все поймешь.

Глориана едва сдерживала дикое желание плюнуть ему в ноги, которые были в пределах досягаемости.

— Я уже все поняла, — ответила она ровно, даже не вспыхнув от гнева. — Ты мерзавец, лжец, обманщик. Не хочу видеть тебя!

Дэйн печально покачал головой и, оттолкнувшись от двери, шагнул к ней.

— Да, ты права, я такой, каким ты назвала меня, и даже хуже, — согласился он.

Его слова усмирили ярость Глорианы.

— Пожалуйста, уходи, — тихо попросила она.

Дэйн подошел ближе, держась длинными тонкими пальцами за шар на перилах лестницы. Он посмотрел на Глориану сквозь полуопущенные ресницы, слишком густые, чтобы принадлежать мужчине.

— Сегодня я видел леди Элейну, — продолжал он спокойно, будто не ему только что указали на дверь. — Она просила тебя навестить ее завтра.

У Глорианы упало сердце.

— С ней все в порядке? — спросила она тихо.

Дэйн промолчал, но ответ был ясно написан на его печальном лице.

ГЛАВА 4

Воскресный день завершился вечерней, отслуженной в часовне отцом Крадоком. Глориана тоже пришла на вечернюю молитву, одетая в нежное сиреневое платье и белую накидку, туго стягивавшую ее рыжие волосы. Но ее голова была занята совсем не молитвами, когда она присела на знакомую скамью. Глориана нервничала.

Она думала о Дэйне и, конечно, об Элейне, которую должна была навестить завтра утром. Да еще эта заноза — француженка Мариетта де Тройе. Она предусмотрительно села на заднюю скамью, рядом с ней была служанка и рыжеволосый мужчина, которого звали Максин. Да, Мариетта была красивой, но ее красота была слишком хрупкой, эфемерной. Она слишком слабое создание, со злорадством думала Глориана, чтобы удержать возле себя такого мужчину, как Кенбрук.

Возможно, из деликатности, хотя Глориана и сомневалась в наличии такого свойства у своего мужа, Дэйн сел на одну из передних скамей маленькой древней часовни. По его правую руку сидел Гарет, а по левую — Эдвард.

В этот вечер словно сам святой Павел оделил красноречием отца Крадока. Он без устали с жаром говорил о смирении, подавлении страстей, поклонении Господу и благодарности ему. Голос его то возвышался, то доходил до невнятного бормотания. Молитвам не видно было конца.

После службы всех ждал праздничный ужин, открывающий торжества по поводу посвящения в рыцари Эдварда и еще семерых молодых людей, проходивших вместе с ним обучение. Глориана с грустью подумала, что мадемуазель де Тройе будет посажена во главе стола. Возможно даже, у нее хватит наглости сесть рядом с Дэйном, как если бы она уже стала его женой. — При мысли о подобном унижении щеки Глорианы запылали.

Когда служба наконец закончилась, Гарет, по праву старшего, поднялся первым и зашагал к двери. Дэйн пошел следом за ним, но задержался у скамьи, на которой сидела Глориана, и посмотрел на нее со смесью удивления и сердитого любопытства.

Ей хотелось сорвать с головы накидку и швырнуть ему в лицо: он ведь мечтал увидеть ее с покрытой головой. Но другая ее половина бесстыдно жаждала его одобрения.

Дэйн протянул ей руку. Глориана не знала, как ей поступить. Часовня уже почти опустела: все были голодны, им не терпелось сесть за стол и начать торжество.

С несвойственной ей неловкостью Глориана поднялась со скамьи и посмотрела туда, где сидела Мариетта со своей служанкой и этим уэльсцем.

— Я не сяду по левую руку от вас, — прямо сказала она, хотя внутри у нее все дрожало, — в то время как ваша любовница будет сидеть по правую.

Дэйн опустил протянутую руку.

— Конечно, ты не думаешь, что я могу так унизить тебя… или Мариетту?

— Думаю, — мрачно, но без злобы ответила Глориана. — Чего там колебаться!

Она проскользнула мимо Дэйна и побежала к выходу. Дэйн быстрым шагом нагнал ее.

Закат был пропитан благоуханием лета: горьковатый запах тростника с ближнего озера, смолистый аромат хвойного леса, легкий дымок костров, ведущий усталых путников к дому. Пылали факелы, освещая мощеный двор, в повозках шумели мимы, ожидая представления.

Внезапно Глориану охватила какое-то странное, тревожное и щемящее чувство. Она вдруг испугалась, что в любой момент ее могут вырвать из этого мира, из этого времени, от этих людей, и она больше никогда не сможет вернуться сюда, никогда больше не увидит их. Полный опасностей и тревог, грязный и дикий, этот простой мир стал ее домом, и она любила его.

— Ты действительно считаешь меня таким негодяем? — после недолгих размышлений над словами Глорианы спросил Дэйн, отвлекая ее от мрачных мыслей. — Неужели ты полагаешь, что я нарочно затеял все это, чтобы причинить тебе боль?

Глориана остановилась и взглянула ему в глаза, сорвав с головы ненавистную накидку. Ее медные волосы шелковистой волной накрыли плечи и заблестели в свете факелов. Ее не заботило, что подумает об этом Дэйн. Он же зачарованно глядел на струящийся водопад ее рыжих локонов.

— Да, Кенбрук, — сказала она, — я действительно считаю тебя негодяем, и даже более того. Конечно, я не думаю, что ты замысливал нанести мне оскорбление, но твой поступок свидетельствует о том, что ты законченный эгоист. Ты считаешься только со своими желаниями, а на остальных тебе наплевать.

Глориана повернулась, чтобы уйти, но Дэйн остановил ее, взяв за руку. Его прикосновение было не грубым, но и нежным его тоже не назовешь. Свет факелов озарял его благородное лицо с правильными чертами, и в эту минуту Глориана вновь увидела в нем не только мужчину, но и воина, бесстрашного и беспощадного на поле брани.

— Раз я такой плохой, ты будешь рада избавиться от меня, — сказал он с неумолимой логикой.

Глориана чуть не задохнулась от ярости и обиды, и слезы выступили у нее на глазах.

— Я потратила свою жизнь, ожидая тебя, — ответила она еле слышно: во дворе, кроме них, были еще люди, и ей не хотелось, чтобы их разговор услышали. — У меня уже мог бы быть свой дом, где я была бы хозяйкой, у меня мог бы быть любящий муж и ребенок или двое. Ты украл у меня все это. А теперь собираешься заточить меня в монастырь, чтобы избавиться от меня, как от досадной помехи. Как я уже говорила тебе сегодня в том доме, где я собираюсь жить сразу после посвящения в рыцари Эдварда, ты можешь убираться в преисподнюю к своему другу — дьяволу.

Пальцы Дэйна разжались, как разжимаются пальцы раненого воина, отпуская меч. Глориана убежала, и Дэйн остался в одиночестве посреди двора. Перед тем как войти в большой зал, Глориана укрылась в тени и смахнула с глаз слезы. Потом, сделав глубокий вдох, собравшись с силами, вошла в залитый светом зал, где рыцари, люди Гарета и Дэйна, уже пировали за праздничными столами. Девушек, разносивших подносы с едой и кувшины с вином, одаривали щипками и хлопками, а они бранились на нахалов. Возле помоста жонглер в пестром костюме подбрасывал в воздух семь золотых шаров, танцуя под затейливую мелодию флейты. Звуки падали с верхней галереи, где расположились музыканты, и разбивались об пол, брызгая во все стороны веселыми нотами.

Как и предполагала Глориана, Мариетта де Тройе сидела за столом Гарета, пощипывая ножку жареной цесарки. Эгг, шотландец, развлекал ее какой-то забавной, как ему казалось, историей, без устали жестикулируя и прерывая свой рассказ глуповатым смехом. Рядом с молодой француженкой пустовало обычное место Дэйна. Место же Глорианы было чуть подальше, рядом с Эдвардом.

Все, раньше занятые едой, разговорами или услаждающие свой слух приятной музыкой, подняли на нее глаза. Все с интересом ждали, что она будет делать дальше. Глориана вздернула подбородок и гордо проследовала к главному столу, кивнув Гарету и Эдварду. Вместо того, чтобы сесть возле Эдварда, который явно поджидал ее, Глориана устроилась рядом с Мариеттой.

Оживленная болтовня моментально стихла. Эгг прервал свой рассказ, и даже музыка, льющаяся с галереи, умолкла. Хотя, возможно, это только показалось Глориане. В голове у нее так шумело, что она почти ничего не соображала.

Мариетта обернулась к ней, и на ее прекрасном лице отразилось изумление. Однако она тут же взяла себя в руки и вежливо обратилась к Глориане по-французски.

— Я плохо говорю по-английски, — сказала она. — Надеюсь, вы будете снисходительны ко мне.

Глориане сразу понравилась ее соперница, и это только все усложнило. Мариетта напоминала крокус — первый весенний цветок, пробивающийся из-под снега навстречу солнцу, распускающий свои нежные лепестки и быстро увядающий.

— А я почти не знаю французского, — ответила Глориана. — Вы, наверное, будете смеяться надо мной.

Мариетта улыбнулась такой же, как крокус, улыбкой — прекрасной и мимолетной.

— Что вы, я не стану смеяться, — сказала она. — Мне очень нужен друг.

В данных обстоятельствах эти слова можно было бы принять за насмешку, но Глориане показалось, что Мариетта говорила искренне. Девушка оказалась далеко от дома, в чужой стране, где у нее не было ни друзей, ни знакомых. Жестоко было бы отказать ей в поддержке и несправедливо было бы упрекать француженку в том, что Кенбрук полюбил ее.

— Во мне вы найдете друга, — ответила баронесса своей предполагаемой преемнице.

У входа послышался шум, и в дверях появился Дэйн. Глориана смотрела, как он шагает мимо длинных столов прямо к помосту. Он не отрывал глаз от Глорианы, и в его взгляде она ясно читала ярость.

У нее перехватило дыхание, но не от страха, а от кого-то другого чувства, которому она не нашла объяснения. Ей было даже приятно испытывать на себе этот полный бешенства взгляд.

— Вот наш муж, — шепнула Глориана на ухо Мариетте.

Мариетта робко хихикнула и тут же боязливо прикрыла рот своими тонкими пальчиками.

— Он такой грозный, не так ли? — спросила она.

Да, в какой-то степени Глориана была согласна с этим. Дэйн пугал ее. Но ей не хотелось бежать от него, наоборот, ей хотелось остаться.

— Кенбрук слишком много время провел в сражениях, — ответила она на ломаном французском. — Если у него и были великосветские манеры, то он успел их забыть.

— У него их никогда не было, — вмешался Гарет, который подошел и встал позади них. — Он всегда был варваром и тираном, мой любимый братец.

Глориана почувствовала, как Гарет легко коснулся ее плеча.

— Прелестная музыка, Глориана, — сказал он, — я приглашаю тебя на танец.

Все остальные уже покинули стол, чтобы потанцевать немного.

— Но я еще не поужинала, — сказала упрямица. Когда она была еще маленькой девочкой и с ней занимался отец Крадок, он всегда заставлял ее читать дополнительные молитвы, надеясь, что Господь услышит их и избавит Глориану от ее ужасного упрямства. До сих пор, однако, этого не случилось, и отец Крадок, должно быть, удивлялся нежеланию Господа помочь Глориане. Но сама она считала, что у Всевышнего есть чем заняться, кроме как исправлением юных девиц.

— Как твой опекун и хозяин дома, — не отступал Гарет, чуть сильнее сжимая ее плечо, — я приказываю тебе повиноваться.

Глориана шумно вздохнула и поднялась со скамьи.

— Не смею ослушаться, — прошептала она, улыбаясь Гарету.

— Мудрое решение, — ответил он.

Едва Глориана вышла из-за стола, как Гарет схватил ее за руку и потащил с помоста, увлекая в толпу. Дэйн некоторое время смотрел им вслед, размышляя, то ли броситься за ними, то ли оставить все как есть. Потом он подошел к помосту, сказал несколько слов Мариетте и сел за один из нижних столов вместе со своими людьми.

Один из мимов подошел к Глориане и молча протянул ей маску. Глориана взяла ее — это было полусмеющееся, полуплачущее лицо, что как нельзя лучше подходило к создавшемуся положению. Глориана старалась не показывать своих чувств, но, хотя на ее лице сияла улыбка, девушку душили слезы. Она приложила маску к лицу, сделала шутливый реверанс и последовала в танце за Гаретом.

— Ненавижу его, — сказала она.

— Я не виню тебя, — мягко ответил Гарет. Он всегда был понятливым и терпимым человеком. — Я слышал, ты собираешься поселиться в деревне, в доме своего отца, одна, в обществе одних лишь служанок.

— После церемонии посвящения Эдварда в рыцари я тут же покину замок, — подтвердила Глориана.

Гарет вывел ее из шумной залы в прохладный коридор, тускло освещенный масляными светильниками, вделанными в стены. Глориана опустила маску и рухнула на скамейку. Силы оставили ее, но она устала не от танцев. Попытки сохранить достоинство истощили ее до предела. С того момента, как вернулся Дэйн, она чувствовала себя хрупкой, словно яичная скорлупка.

Опершись ногой о скамью, Гарет несколько мгновений молча смотрел на нее. Затем он вздохнул, и Глориана впервые заметила, что он постарел.

— Ты должна понять, — сказал Гарет, — что молодая девушка не может и не должна жить одна, без родственников или супруга.

Глориана отшвырнула маску.

— Тем не менее, — ответила она, — я собираюсь жить одна. У меня есть золото, я найму себе охранников, которые будут защищать меня. Что же касается моей собственности, то меня она попросту не волнует.

— А кто же тогда защитит тебя от твоих охранников? — спросил Гарет. — Ты сильная, решительная, Глориана, но ты женщина. — Он указал рукой в сторону зала, откуда доносились крики и пьяный хохот. — Слышишь, как гогочет этот сброд за столами? Половина из них воспитана хуже моих охотничьих псов. Они никогда не станут подчиняться женщине. Мало того, они просто-напросто опасны. — Гарет помолчал, давая Глориане время осмыслить свои слова, а затем продолжал: — Я поклялся твоему отцу, что сохраню твою репутацию и твою добродетель в том случае, если этого не сможет сделать твой муж. И я сдержу свое слово, Глориана, поверь мне. Если ты попытаешься помешать мне, я приму соответствующие меры.

Глориана, вцепившись в юбку, сжала кулаки.

— Ты обещал заботиться обо мне, когда я была еще ребенком, — ответила она, стараясь сохранить спокойствие. Она любила Гарета, он всегда был добрым и щедрым. — Но я уже давно выросла. Мне принадлежат земли и состояние. Я могу идти, куда хочу, и делать, что хочу!

— Откуда у тебя подобные мысли? — пробормотал Гарет, начиная терять терпение.

Глориана вспомнила про тот, другой мир, который она оставила, когда ей было пять лет. Наверное, это и было ответом на вопрос Гарета. Но вслух она этого, конечно, не сказала.

— Ты такой же, как и твой брат, — заявила она, — Кенбрук мечтает заточить меня в монастырь в угоду своей совести, и ты, Гарет, ты, который всегда был моим другом, намекаешь, что превратишь меня в узницу, если я не подчинюсь твоей воле.

Гарет казался пристыженным, но спустя мгновение сознание собственной правоты вернулось к нему. Многие непокорные женщины заканчивали свои дни в заключении в башнях, глядя в узенькое окошко на смену времен года. Они так и не касались земли до тех пор, пока их не зарывали в нее.

Когда, наконец, Гарет нарушил затянувшееся тягостное молчание, голос его показался Глориане чужим.

— Я люблю тебя, как сестру, нет — как дочь, — сказал он, — но тебе придется считаться с моими желаниями, Глориана Сент-Грегори, или ты пожалеешь, что появилась на свет.

Глориана поднялась со всем возможным достоинством. Она взглянула в глаза лорду Хэдлей, хозяину замка и всех окрестных земель, за исключением Кенбрука. Не решаясь заговорить, Глориана склонилась в нарочито низком поклоне, повернулась на каблуках и поспешила вернуться в залу.

В дверях Глориана столкнулась с Мариеттой, которая уходила в сопровождении своей служанки. Дэйн стоял в окружении своих людей. Компанию им» составляли уэльсец и краснолицый Гамильтон Эгг. Солдаты и служанки, разносящие еду и питье, расселись на скамейки и прямо на столы и без устали хлопали жонглерам и мимам.

Глориане стало противно, и она поискала глазами Эдварда. Тот пробирался сквозь толпу к своему брату. Лишь отец Крадок еще оставался за главным столом, когда Глориана взбежала по ступеням, чтобы с помоста лучше обозреть происходящее. Она полагала, что Эдвард сумеет положить конец этому пьяному безобразию. В конце концов он уже почти рыцарь.

— Печальное зрелище, — проговорил святой отец со своего места за опустевшим семейным столом. — Грех вошел в замок Хэдлей, миледи.

Глориана не стала еще больше расстраивать своего доброго учителя и не сказала, что грех проник в замок еще раньше.

— Не волнуйтесь, — рассеянно успокоила она его. — Эдвард положит конец этому безобразию.

Эдвард наконец добрался до центра гудящей толпы. Он сказал Дэйну несколько слов, тот ответил ему громким взрывом хохота, хлопком по спине, чуть не сбившим Эдварда с ног, и налитой доверху кружкой темного пива. К удивлению и разочарованию Глорианы, Эдвард закинул голову, поднял кружку к губам и не отрываясь осушил ее. Солдаты дружным рёвом выказали ему свое восхищение. Громче всех орал муж Глорианы, порядком набравшийся Дэйн Сент-Грегори, пятый барон Кенбрук.

— Они споили Эдварда! — взорвалась Глориана, подбирая юбки, чтобы спуститься вниз и во всем разобраться. Но преподобный Крадок поднялся со своего места и остановил ее, придержав за руку.

— Ты бессильна что-либо сделать, дитя мое, — сказал святой отец. Его голос, посвящавший Глориану в тайны латыни, французского, математики и истории Греции, обучавший навыкам стрельбы из лука и лечения травами, возымел на нее успокаивающее действие. — Если ты хочешь угодить своему престарелому учителю, ступай к себе в комнату и оставайся там, пока колокол не возвестит утреннюю мессу.

Глориана хотела было возразить, но потом передумала. Кружки Дэйна, Эдварда и Эгга были вновь полны пенящегося пива. Сегодня у нее уже было достаточно столкновений с братьями — хозяевами Кенбрука и Хэдлей, — и, Глориана поняла, что их невозможно вразумить. Эдвард еще слишком молод и глуп, сейчас от него уже не добиться ничего путного.

Глориана молча стояла на помосте и смотрела на гульбу пьяных идиотов. Дэйн, почувствовав на себе ее взгляд, поднял кружку и заплетающимся языком предложил тост за ее здоровье. Глориана развернулась и ушла.

Служанка Джудит уже ждала ее в спальне. Она зажгла ночники, разобрала постель и налила в таз для умывания теплой воды. Девушка помогла Глориане раздеться и склонила голову.

— Могу я теперь идти, миледи?

Глориана предложила ей остаться в комнате и лечь на свободную кровать, но Джудит предпочла вернуться на кухню, где спала вместе с остальными слугами на соломенном тюфяке рядом с камином.

— Задержись на минутку, — попросила Глориана, садясь к зеркалу и беря гребень из слоновой кости, который Эдвенна давным-давно купила ей в Лондоне. — Я хочу задать тебе один вопрос.

— Да, миледи? — откликнулась Джудит, кланяясь.

— Если мне придется оставить замок Хэдлей, я переселюсь в деревню, в дом своего отца. Ты поедешь со мной, будешь продолжать служить мне?

Джудит молчала, переминаясь с ноги на ногу. Она была одета в опрятное платье, связанное из грубой шерстяной пряжи, каштановые пряди ее длинных прямых волос ниспадали до талии.

— Оставить замок Хэдлей, миледи? Но вам никогда не позволят этого сделать без лорда Кенбрука, а у него есть собственное поместье, не так ли?

— Я ухожу отсюда, — твердо сказала Глориана. — Без лорда Кенбрука и без его согласия.

Джудит заметно побледнела, и у нее вырвалось какое-то языческое проклятие, прежде чем она сказала:

— Но, миледи, вы не можете оставить его светлость просто потому, что вам так хочется!

— Очень хорошо, — фыркнув, ответила Глориана, — пусть так. Ты можешь остаться здесь, Джудит, и спать на кухне вместе с остальными слугами и собаками. Конечно, в моем доме тебе была бы предоставлена отдельная кровать, которую не пришлось бы делить с кем-то еще…

Глаза девушки удивленно расширились.

— Мало от этого будет проку, когда лорд Кенбрук притащит нас за волосы обратно в замок!

Глориана вздохнула.

— Если Кенбрук попытается сделать это, я пущу ему стрелу в сердце.

Джудит вытаращилась на нее.

— За это вас повесят и не посмотрят, что вы леди.

— О господи, Джудит! — воскликнула Глориана, потеряв терпение. — Я выразилась фигурально. Я просто пыталась объяснить тебе свою позицию. Так ты поедешь со мной или нет?

Джудит размышляла долго, нервно почесываясь, — Я поеду с вами, если вы этого хотите, миледи. Но вот увидите, все это кончится тем, что лас обеих запрут в монастыре до конца наших дней, как это случилось с несчастной леди Хэдлей.

При мысли об этом Глориана содрогнулась. Элейне нравилась жизнь затворницы, но Глориана знала, что в неволе сойдет с ума. Свобода была ей необходима, как воздух.

— Лорд Хэдлей всего лишь человек, — сказала она, хотя после недавнего разговора с Гаретом ее вера в его человечность была поколеблена. — Он не станет наказывать тебя только за то, что ты подчинилась моему желанию.

Джудит кивнула и, сказав: «Да, миледи», — поспешила выйти. Массивная дверь с тяжелым стуком захлопнулась за ней.

Глориана, с распущенными волосами, в одной рубашке, подошла к двери, чтобы запереть замок. Потом, умывшись и преклонив колена для короткой молитвы, забралась под одеяло. Выпутавшись из своей верхней одежды, она поуютнее устроилась на перине, намереваясь заснуть.

Крики и песни пирующих доносились даже сюда. Глориана лежала в темноте, прислушиваясь, и на глаза ей навернулись слезы. Но она пересилила себя и не заплакала. Слишком много слез она уже пролила по вине своего мужа, а он не стоил ни одной ее слезинки.

И, что было тяжелее всего, она понимала, что полюбила Дэйна. Разум настаивал, чтобы она рассталась с мечтой о Кенбруке, но сердце ее разрывалось при мысли об этом.

Этого не должно было случиться, кричало все ее существо.

Кто-то постучал в дверь, но Глориана не ответила, и стук повторился.

Конечно, это Эдвард. Слишком пьяный, на ногах не держится. Завтра утром он пожалеет о сегодняшнем дне, не без злорадства подумала Глориана.

— Уходи, — крикнула она.

— Пожалуйста, — послышался тихий робкий голосок с французским акцентом. — Позвольте мне войти, мадемуазель, мне ужасно страшно.

Мариетта.

Глориана вскочила с кровати, накинула рубашку и подбежала к двери. С трудом отперев заклинивший замок, она впустила женщину, которую ее муж выбрал себе в жены.

Мариетта рыдала, дрожа под тоненькой, отделанной кружевами ночной сорочкой. Ее черные волосы покрывал легкий ночной колпак.

— Мне здесь не нравится, —сказала она. — Здесь так шумно, и я так напугана!

Глориана думала, что возненавидит свою соперницу, а сейчас ей очень хотелось утешить бедняжку. Она подвела Мариетту к скамье у камина и усадила поближе к догорающему огню. Потом стянула с кровати одеяло и накрыла им хрупкие, вздрагивающие от всхлипываний плечи француженки.

— Я хочу домой, — прошептала Мариетта, когда слезы наконец иссякли.

Глориана села рядом и обняла ее за плечи.

— Ш-ш… — сказала она, как мать, успокаивающая раскапризничавшегося ребенка, пытаясь припомнить французские слова. К сожалению, она никогда не владела в совершенстве этим языком поэтов и влюбленных. — Скоро ты выйдешь замуж. Тогда ты будешь счастлива.

Мариетта улыбнулась сквозь слезы.

— Да, — старательно произнесла она по-английски, но легкая улыбка, тронувшая ее губы, исчезла. — Но чтобы я была счастлива, должна страдать ты, а мне ненавистна сама мысль об этом. Ты была очень добра ко мне.

Глориана тихо вздохнула.

— Чтобы не случилось, Мариетта, я все равно останусь твоим другом. «Если только меня не заточат в башне замка или не отошлют в монастырь», — добавила про себя Глориана.

Прекрасные светло-карие глаза Мариетты блестели от слез.

— Я думала, ты старая. С бородавками и морщинами. Кенбрук — он сказал мне так. Я удивилась, когда увидела тебя.

Глориана улыбнулась и слегка пожала руку Мариетты.

— И я удивилась, увидев тебя, — честно ответила она. По крайней мере, в одном Дэйн не солгал ей: Мариетта не была его любовницей. Такая хрупкая, утонченная, застенчивая, она была сама невинность.

Мариетта всхлипнула.

— Мое сердце радуется, когда я смотрю на Кенбрука. Но я вижу также, что он волнует тебя. Я уеду домой, во Францию, с Фабрианой.

Мариетта сказала правду. Она любила Дэйна, возможно, так же сильно, как и Глориана, но готова была сдаться, отступить, вернуться одной на свою родину.

Глориана была тронута, но отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала она, — Дэйн любит тебя, хочет, чтобы ты, а не я, стала его женой. Сначала я была полна решимости бороться за него, но сейчас поняла, что не могу заставить его полюбить себя.

— Бедная Глориана, — сказала Мариетта, беря ее за руку. На глазах ее снова заблестели слезы. — Он разбил твое сердце?

Но Глориане вовсе не хотелось обсуждать вопрос о разбитых сердцах. По крайней мере, не сейчас.

— Лучше расскажи мне, как вы познакомились с Кенбруком, — попросила она с неподдельным интересом.

Испуганное выражение сошло с лица француженки, она погрузилась в милые ее сердцу воспоминания.

— Однажды я была на рынке, с Фабрианой. Он там. — Мариетта улыбнулась, легонько вздохнув. — Сильный, красивый. — Тут она нахмурилась, и в глазах ее мелькнул страх. — Бандиты пришли грабить. Один брать меня на свою лошадь. — Девушка содрогнулась. — Фабриана, она кричит. Сражение. Кенбрук, он побил их своим мечом. — Мариетта счастливо улыбнулась. — Я спасена.

Это была захватывающая история. Глориана живо представила себе, как все произошло. Вот лавки с разнообразным товаром: яркими тканями, кудахчущими курицами, голубями в клетках. И звон мечей. Нельзя было винить Мариетту за то, что она полюбила своего бесстрашного спасителя. Оказаться на ее месте мечтала бы любая женщина.

Глориана улыбнулась.

— Я рада. Что он спас тебя, я имею в виду. Мариетта поднялась. Одеяло все еще покрывало ее хрупкие плечи.

— Ты добрая, — сказала она. — Теперь я усну, если ты не ненавидишь меня.

Глориана проводила Мариетту до двери.

— Я никогда бы не смогла ненавидеть тебя, — сказала она.

Если бы это было не так, как упростилась бы ее жизнь. Девушки пожелали друг другу спокойной ночи, и Мариетта вышла в коридор, где ее ждала преданная Фабриана. Служанка, поддерживая госпожу под руку, повела Мариетту в ее комнату.

Глориана знала, что не сможет уснуть. Она немного вздремнула, вертясь с боку на бок. Но сон ее был чутким, неспокойным, и она проснулась задолго до — первых петухов. Наскоро умывшись, она оделась и выскользнула из дома, через боковую дверь, которой уже давно никто не пользовался.

Колокола звонили к заутрене, собирая верующих на молитву в часовню. Глориана чувствовала себя слегка виноватой из-за того, что придется пропустить утреннюю мессу, но упрямо шагала в противоположном от церкви направлении. Рассвет окрасил все вокруг в нежно-розовые тона. Глориана шла по тропинке, ведущей через сад к боковой калитке. По обе стороны от нее шелестели на ветру яблони. Наконец она выбралась за стены замка и зашагала по лесной тропинке прямиком к аббатству.

К тому моменту, когда Глориана подошла к монастырю и постучала в деревянные ворота, утренняя служба уже давно закончилась. Приоткрылось смотровое окошко, и пара цепких глаз уставились на Глориану. Сестра открыла ворота, чтобы впустить гостью, но взгляд ее был осуждающим.

— Ваша светлость не должны ходить одна через лес, — проворчала женщина. — На дорогах полно разбойников, а в лесу волков и медведей.

Глориана кротко кивнула в ответ.

— Я была очень осторожна, — солгала она. На самом деле мысли ее были далеки от диких животных и грабителей. Всю дорогу она думала о Дэйне. Но все же монахиня права, сейчас в лесу небезопасно. В следующий раз Глориана решила захватить с собой лук.

— Могу я видеть леди Элейну?

— Она на молитве, — ответила сестра, захлопывая ворота и запирая их на засов. — И вам следовало бы в этот час тоже быть на молитве.

Глориана благоразумно промолчала, хотя могла бы упрекнуть сестру в том же самом. Главная часовня аббатства была вдалеке от тех ворот, через которые вошла Глориана.

— Могу я подождать ее? Мне вчера передали, что она хочет меня видеть.

Монахиня вздохнула.

— Конечно, — ответила она, указывая на маленький внутренний дворик — любимое место Элейны, где она проводила весну, лето и почти всю осень. — Сядьте там, у фонтана, и подождите, пока леди Элейна выйдет к вам.

— Спасибо, — поблагодарила Глориана. Но как только добрая женщина повернулась к ней спиной, она скорчила ей вслед гримасу и показала язык.

Ждать пришлось недолго. Элейна подошла неслышно, как всегда. Она похудела, а под глазами у нее залегли тени. Глориана поднялась, чтобы расцеловать ее в щеки, а Элейна взяла ее руки и сердечно пожала их.

— Я так долго не была у тебя, — с сожалением сказала Глориана.

Элейна улыбнулась.

— Ерунда. Дэйн вернулся домой, и ты должна быть с ним.

Они сели на прохладную мраморную скамью, все еще держась за руки. Глориана опустила глаза.

— С Дэйном? Он с презрением оттолкнул меня. Он хочет другую.

— Он глупец и сам не знает, чего хочет, — беззлобно сказала Элейна, но вдруг сжала руки Глорианы, и в ее голосе послышалась тревога: — Ты не должна позволить Дэйну взять в жены другую женщину и оттолкнуть тебя, Глориана. Последствия будут трагичными для нас всех.

У Глорианы похолодело сердце. Все вокруг знали, что Элейна сумасшедшая, но ее сумасшествие принесло с собой несколько странных даров, одним из которых был дар предвидения: Элейна могла точно предсказывать будущее.

— Что же мне делать? — прошептала Глориана. — Она не желает меня.

Элейна дрожащей рукой откинула с лица Глорианы непослушные пряди.

— Впереди великие трудности и опасности, — сказала умалишенная спокойным, но вместе с тем резким голосом. — Но у тебя сердце львицы, моя храбрая Глориана. Следуй туда, куда бы оно ни повело тебя, пусть даже в адское пламя, потому что за ним лежит рай, и к нему нет другого пути.

— Я не понимаю, — воскликнула Глориана.

Элейна поднялась.

— Следуй велению сердца, — нежно повторила она и не прибавила больше ни слова.

ГЛАВА 5

Глориана вернулась в замок Хэдлей на маленьком сером муле, которого ей дала аббатиса. Въехав через главные ворота, она увидела, что во дворе возвели павильон, возле которого устроили площадку, где солдаты Гарета упражнялись сейчас в боевом искусстве. Установили платформу, на которой будут стоять герольды, одетые в цвета Хэдлей — красный и золотой. Посреди площадки был вбит столб с мишенью для метания копья. Мишенью служило облаченное в доспехи чучело.

Сегодня, с грустью подумала Глориана, Эдвард будет официально признан взрослым мужчиной. После праздничного завтрака в большом зале во внутреннем дворе состоится церемония посвящения в рыцари, и Эдвард станет воином. Скоро он познает все опасности этой профессии.

Глориана поехала к конюшням, оставила там своего мула на попечение конюха, распорядившись, чтобы животное отослали потом обратно в аббатство.

Потом она зашла в церковь и вознесла краткую молитву, прося прощения за то, что пропустила утреннюю мессу. Задержавшись у фонтана, чтобы ополоснуть лицо и руки прохладной водой, она вошла затем в большой зал.

Эдвард со своими друзьями, которым предстояло посвящение в рыцари, сидели, за длинным столом, поставленным параллельно помосту. Они были одеты в традиционные шелковые одежды: рубашки, штаны, туники и яркие плащи.

Глориана взглянула на Эдварда. Эта ночь оставила явные следы на его юном лице. После состязания в пьянстве с Дэйном и бессонной ночи в часовне он выглядел бледным и измученным. Все молодые люди накануне церемонии посвящения в рыцари по обычаю должны были бодрствовать, дабы их дух очистился и укрепился перед утренней клятвой. Глориана ободряющее улыбнулась Эдварду.

Его ответная улыбка была слабой, но исполненной гордости и любви.

Только поприветствовав Эдварда, Глориа на взглянула на главный стол и поискала глазами Дэйна. Он уже сидел там рядом с Гаретом, неотразимый в своей бело-зеленой тунике. Глориана тут же заметила отсутствие Мариетты и вздохнула с облегчением. В такой день она ни за что на свете не хотела бы покидать в этот день свое место за главным столом, но ей пришлось бы это сделать, чтобы не сидеть рядом с Кенбруком и его будущей женой.

Гарет, задумчиво хмурясь, смотрел на Глориану. Присев перед ним в глубоком реверансе, она поднялась по ступеням на помост и села рядом с мужем — человеком, которого Элейна наказала отвоевать любой ценой.

Глориана, однако, еще не решила, стоит ли он таких усилий.

Кенбрук поднялся ей навстречу и едва заметно тряхнул своей львиной гривой.

— Ну наконец-то, — сказал он язвительно, но с очаровательной улыбкой на устах. — Где ты была?

Усевшись, Глориана взяла с большого деревянного блюда горбушку хлеба и кусок сыра.

— Леди Элейна хотела увидеться со мной, — нарочито вежливо ответила она, избегая его взгляда. — А так как вы сами передали мне ее просьбу только вчера и так как вы, должно быть, знаете, что она мой ближайший друг во всем свете, не считая Эдварда, то могли бы и без моей помощи догадаться, где я была.

— Ты ушла из замка одна. — Дэйн сказал это ровным, бесцветным голосом.

— Конечно, — ответила Глориана. — Все были слишком заняты, чтобы я могла найти себе провожатого. Сначала над Эдвардом совершали церемониальное омовение, а потом была месса, на которой присутствовали все до единого слуги. Кого же я могла попросить сопровождать меня до аббатства?

— Можно было и подождать, — подчеркнул Дэйн, явно пытаясь держать себя в руках. — Уверен, что леди Элейна не хотела, чтобы ты примчалась в аббатство ни свет ни заря одна, без охраны!

С аппетитом съев сыр, Глориана ответила:

— Так или иначе, я съездила в аббатство и вернулась целой и невредимой на маленьком пони сестры Маргарет.

Дэйн протянул руку к кубку с вином и, залпом осушив его, со стуком поставил на стол. Краем глаза Глориана видела, что отец Крадок и управляющий Эгг наблюдают за происходящим.

— Ты неисправима, — мрачно сказал Кенбрук.

Глориана одарила его ослепительной улыбкой.

— Как вам повезло, что это не ваша забота, — ответила она, взглянув, наконец, ему в глаза. — На вашем месте я обратила бы свои мысли к прекрасной Мариетте. Она столь хрупкая, а наша нецивилизованная страна со всеми ее дикими жителями попросту приводит ее в ужас.

К огромному удовольствию Глорианы, Кенбрук покраснел до корней волос и стиснул зубы.

— Это она сама тебе сказала?

— Да, — ответила Глориана, подцепив на кончик ножа еще кусочек сыра. — Мы с ней подруги. Она так огорчена, что разрушила мой брак. Бедняжка представляла меня совсем другой — сгорбленной, морщинистой старухой. А сейчас она очень хочет вернуться во Францию. Я, разумеется, умоляла ее остаться. Чем раньше мы расторгнем этот постылый брак, тем раньше я смогу начать устраивать свою жизнь.

Дэйн вновь налил себе вина и опять залпом выпил его: то ли жара мучила его, то ли разговор с Глорианой вызвал у него сухость во рту. Глориана надеялась — о, ради блага самого же Сент-Грегори! — что после бурной ночи, проведенной в пьянстве, у ее мужа раскалывается голова, язык не ворочается во рту, а желудок терзает изжога. Она со злорадством замечала, что ко всему прочему ее упрямство действует Дэйну на нервы.

— По-моему, мы уже обсуждали с тобой эту твою «жизнь». Прошу тебя, не утруждай себя, я сам позабочусь о тебе.

Глориана улыбнулась ангельской улыбочкой, ослепительно, нежно.

— Катись к дьяволу, — сладко пропела она, — вместе со всеми твоими дурацкими надеждами засадить меня в золотую клетку.

Кенбрук испустил тяжелый вздох.

— Думаю, что ты — мое наказание за прошлые грехи, — сказал он.

— Может быть и так, — радостно согласилась Глориана. — Ведь у тебя их бесчисленное множество. Как звезд на небе.

— Ваше счастье, миледи, — сказал Кенбрук, одаривая улыбкой всех присутствующих в зале, — что я никогда бы не позволил себе поднять руку на женщину. Как бы мне хотелось ненадолго забыть о своих принципах и отшлепать тебя. Может, тогда мне удалось бы вбить в тебя хоть каплю ума.

— Может, ваш ум и находится в том месте, по которому вы собираетесь отшлепать меня, — парировала Глориана, — но мой находится в моей голове и в моем сердце. — Она шумно вздохнула. — Увы, милорд, но и я испытываю по отношению к вам то же самое, что и вы по отношению ко мне. Если бы убийство не было смертным грехом, я пустила бы вам в сердце стрелу и плясала бы на вашей могиле.

Гарет, который, как оказалось, прислушивался к этой словесной перепалке, наконец вмешался.

— Прекратите сейчас же, иначе, клянусь, я прикажу заковать вас в кандалы и посадить в темницу, чтобы вы оставили нас в покое.

Дэйн хотел было возразить, но Глориана, вспомнив вдруг о своей любви к Кенбруку, предостерегающе коснулась его руки. Под бело-зелеными ромбами шелкового рукава скрывались стальные мышцы.

— Это день Эдварда, — сказала она примирительно. — Не будем портить его своими ссорами.

Дэйн колебался. В его взгляде, когда он смотрел на нее, ясно читалось раздражение и скрытая боль.

— Хорошо, — согласился он наконец. — Ну что ж, объявим перемирие, леди Кенбрук?

Глориана кивнула, искривив в усмешке губы.

— Но только до завтра.

Кенбрук рассмеялся и поднял кубок с вином.

— До завтра, — подтвердил он.

— Как трогательно видеть такое сердечное согласие, — сухо заметил Гарет.

Ни Глориана, ни Дэйн не проронили в ответ ни слова.

После того как вся семья и Эдвард с друзьями позавтракали, во дворе прозвучали трубы. Дэйн поднялся из-за стола и предложил руку Глориане, которая с приличествующими скромностью и послушанием оперлась на нее.

От прикосновения ее тонких пальцев все мускулы на теле Кенбрука превратились в сталь. Ему хотелось одновременно и оттолкнуть ее, и прижать к себе. Все эти долгие годы он усердно избегал мысли о том, что ему придется спать со своей женой. Но сейчас эта мысль не была ему так уж неприятна. Его мужское естество ясно подтверждало это.

Дэйн не привык лгать, тем более самому себе. С той минуты, как он, впервые увидел Глориану — обнаженную, скрытую только водой да лепестками желтых роз, он желал ее так сильно, что это желание не смогло бы залить все вино Англии. Вчера ночью, после того как Эдвард и остальные юноши ушли в часовню для ритуала бдения, Дэйн спустился на берег озера. Раздевшись донага, он вошел в прохладную воду, но и она не принесла ему желанного облегчения. Его могло дать только одно.

Краешком глаза он следил за Глорианой, когда церемонно вел ее под руку из большой залы замка на освещенный солнцем двор, где на ветру плескались разноцветные флаги. Глориана была девственницей, несмотря на свой острый язычок и странные идеи, напомнил себе Дэйн, и он не собирается испортить ее, как бы привлекательна она ни была.

Но Дэйн принял такое решение не только из благородных побуждений. Если он лишит Глориану невинности, то брак не так-то просто будет расторгнуть. Маленькая негодница может даже нарочно соблазнить его, несмотря на свою ненависть, в которой Дэйн не сомневался, лишь бы только разрушить его планы и оттянуть момент, когда ее отошлют в монастырь.

Дэйн решил держаться подальше от своей девственницы-жены. Но плоть его придерживалась совершенно другого мнения. Дэйн жаждал ее гибкого, стройного, но сильного молодого тела, жаждал слиться с ней. И это примитивное желание пульсирующей болью отдавалось в самых укромных уголках его естества.

К счастью, атмосфера праздника давала возможность отвлечься от подобных мыслей. Дэйн и Глориана стояли бок о бок во дворе, вокруг них шумела толпа, менестрели играли на своих свирелях и трубах. Гарет и отец Крадок, отцы, дяди и братья вступающих в рыцарский орден юношей с соответствующим почетом взошли на импровизированный помост.

Хотя отношения Дэйна с его младшим братом нельзя было назвать гладкими, но он почувствовал гордость за него. На глаза его чуть не выступили слезы, но Дэйн сразу же справился со своими чувствами. Эдвард вместе с другими молодыми людьми опустился на одно колено, склонив голову, чтобы выслушать молитву отца Крадока. Музыка и разговоры сразу смолкли, присутствующие молитвенно сложили руки.

Звенящим голосом преподобный отец просил Господа взглянуть с милосердием и благорасположением на храбрых воинов армии Христовой, молил очистить их души и придать им твердости в грядущих испытаниях. Молил даровать им место в раю, когда руки их не смогут больше держать меч и выпустят его, когда они лягут в землю в ожидании воскрешения. Добавив к сией молитве просьбу о хорошем урожае, отец Крадок умолк. Юные воины подняли на него глаза, но не встали с колен, оставаясь в церемониальной позе смирения.

— Клянетесь ли вы в верности Господу Богу и господину своему? — поочередно обращался к новобранцам святой отец. Голос его был грозен, но в то же время мягок.

У Дэйна ожесточилось сердце, когда он подумал, сколько опасностей подстерегает этих смелых ребят на военной службе. Хвастливые, но довольно правдивые рассказы старых вояк, сейчас присматривающих за лошадьми Гарета или охраняющих ворота, не смогли подготовить молодых воинов к их собственным будущим победам и поражениям. Никто по рассказам не представит себе лика войны, временами прекрасного, но чаще всего ужасного, пока сам не взглянет в него.

— Клянусь, — торжественно и четко произнес Эдвард, когда пришла его очередь, — следовать законам Господа Бога, чтить волю моего брата и господина лорда Хэддей и блюсти свою честь до самой смерти и даже после нее.

Гарет взял фамильную реликвию — церемониальный меч, в эфес которого, по преданию, был вложен кусочек кости святого Андрея. Подойдя к Эдварду, он коснулся сияющим лезвием сначала его левого, затем правого плеча.

— Сэр Эдвард Сент-Грегори, посвящаю тебя в рыцари. Отныне ты воин армии Христовой.

Дэйн, покосившись на Глориану, увидел слезу, блестевшую на ее щеке.

Как того требовал церемониал, Эдвард слушал молча, с низко опущенной головой.

Одного за другим всех юношей посвятили в рыцари. Право это предоставлялось старшему в семействе мужчине. В их мечах наверняка тоже содержались фамильные реликвии. Отцы, дяди и братья новобранцев были вассалами Гарета и рыцарями у него на службе.

Молодые люди поднялись с колен, их юные лица горели от радости и гордости, ведь сегодня они наконец получили долгожданное и с таким трудом завоеванное звание. Все они начали готовиться к сегодняшнему дню с семи или восьми лет, служа сначала оруженосцами, потом учась ездить на лошадях и биться с копьями, булавами и мечами. Учеба была долгой и трудной, ее сопровождали постоянные ушибы, синяки и даже поломанные кости. Лишь самым настойчивым и крепким удалось пройти все испытания.

Оставался еще один ритуал — «испытание ударом». Дэйн, чувствуя, как напряглась стоящая позади него Глориана, не проронил ни слова.

Эдвард, выпрямившись, стоял перед своим старшим братом. Юноша, одетый в белый шелк, казался таким стройным и хрупким. Голова его была высоко поднята, он бесстрашно смотрел в глаза Гарету. Ничем не выказывая своих чувств, в наличии которых Дэйн не сомневался, Хэдлей замахнулся и с такой силой ударил Эдварда по лицу, что тот пошатнулся. Кровь закапала у него из ноздрей и из уголка рта, испачкав белоснежную шелковую рубашку.

Вновь выпрямившись, Эдвард гордо взглянул в лицо своему старшему брату и лорду. Радостные, ликующие крики раздались из толпы.

— Скоты, — пробормотала Глориана.

— Должен ли я объяснять, — любезно возразил Дэйн, — что ритуал «испытание ударом» неотъемлемая часть ритуала? Лорд проверяет, помнит ли рыцарь свою клятву.

— Все равно, — заявила Глориана, — я считаю, что это жестокость и варварство.

Дэйн не ответил. Он знал, что этим ребятам предстоит пережить худшие беды, чем удар кровного родственника.

После испытания Эдварда таким же, как и он, ударам подверглись остальные юноши. Ритуал выполняли их родственники, те, кто посвятили их в рыцари и приняли их клятву служить с честью. Глориана стойко держалась до конца ритуала, не отворачивая лицо, как бы ей этого ни хотелось. Дэйна восхитила ее выдержка. Немногие женщины наделены подобным мужеством, которое он почувствовал в ней.

Официальная часть церемонии закончилась. Послышались радостные выкрики, эхом отражавшиеся от древних каменных стен. Раздались звуки труб, начищенная медь которых сверкала на солнце. Менестрели заиграли на своих лютнях, свирелях и лирах. Вся эта дикая вакханалия сливалась в один, довольно гармоничный поток веселых звуков.

Эдвард, стерев с лица кровь рукавом рубашки, спускался с помоста. Найдя глазами Глориану, он просиял. Дэйн почувствовал короткий, но сильный укол ревности. Кенбрук обвил рукой талию своей супруги, а когда она попыталась вырваться, только сильнее сжал пальцы.

Когда Эдвард подошел, Глориане все же удалось вырваться, и она, радостно смеясь, кинулась ему навстречу. Она обняла его за шею, и Эдвард закружил ее, подхватив на руки. Дэйн скрипнул зубами, но тут же напомнил себе о своем намерении избавиться от этой девицы и о том, что Эдвард, без сомнения, заслужил немного женской лести.

— У меня есть для тебя подарок, — сказала Глориана, улыбаясь Эдварду, который так и сиял от радости и гордости. — Я купила его еще летом на ярмарке. И мне так трудно было удержаться, чтобы не рассказать тебе!

— Покажи скорее, — попросил Эдвард, беря ее за руку, и тут он взглянул на Дэйна.

Кенбрук сдержанно кивнул ему. Попозже, может быть, после ужина он вручит Эдварду свои подарки, которые он купил в Италии: кинжал с отделанной драгоценными камнями рукояткой и кожаные ножны к нему. А Гарет приготовил младшему брату коня, копье и доспехи. Он собирался поздравить его перед началом турнира.

Эдвард сбивчиво поблагодарил своего старшего брата (их разногласия с Дэйном начали понемногу сглаживаться после предыдущей ночи), но не стал сопротивляться, когда Глориана потащила его за собой. Они убежали за подарком, и Дэйн подумал, что, хотя Эдвард чуть моложе Глорианы, он был бы для нее подходящим мужем. Правда, у него не было ни своих земель, ни состояния, но у Глорианы хватало и того, и другого. В делах супружества любовь, как правило, не играла никакой роли, но Эдвард просто обожал эту маленькую непоседу и, без сомнения, душу продал бы дьяволу, лишь бы уложить ее в постель.

Но сама мысль о том, что Глориана может достаться другому, была нетерпима для Кенбрука. Он скорее умер бы, чем позволил другому мужчине обладать ею. Нет, его первоначальный план был самым лучшим: Глориану отошлют в монастырь, где она пребудет в покое и безопасности…

И нетронутой руками любовника.

Пробормотав проклятье, Дэйн пригладил волосы и отправился разыскивать Гарета. Но прежде чем он успел сделать хоть шаг, кто-то коснулся его рукава.

— Мсье?

Это была Фабриана, служанка Мариетты. Дэйн раздраженно обернулся, чтобы встретить обвиняющий взгляд некрасивой женщины. Они никогда не были друзьями, но и врагами тоже не были. Им не хотелось прилагать требовавшихся для этого усилий.

— Как чувствует себя твоя благородная госпожа? — спросил Дэйн, нетерпение которого пересилила забота о Мариетте.

— С ней все в порядке, милорд, — вежливо ответила по-французски Фабриана. Она знала, что Дэйн спешит, но нарочно говорила медленно и четко, словно обращаясь к собаке или идиоту. — Хотя вы совсем не уделяете ей внимания.

Кенбрук не собирался объяснять очевидное: этот день целиком принадлежал Эдварду и другим новоиспеченным рыцарям. Он пригласил Мариетту посетить торжества в качестве почетной гостьи, но она только опустила свои густые ресницы и отрицательно покачала головой.

Ее постоянная робость и застенчивость иногда выводили Кенбрука из себя, — Чего ты хочешь? — спросил он прямо. Фабриана улыбнулась.

— Какую-нибудь безделушку для мадемуазель, чтобы она знала, что вы думаете и помните о ней. Ленточку или, может быть, пенни?

У Дэйна не было никаких ленточек, но в кармане у него был кошелек, из которого он покорно извлек требуемую монетку. Фабриана схватила пенни с его протянутой ладони и, сверкая глазами, спрятала в болтающийся на поясе мешочек.

Дэйн насмешливо кивнул. Оба они знали, что Мариётта никогда не увидит этой монетки, но Дэйн знал также, что эта мелкая монетка была необходимой платой за то, чтобы Фабриана оставила его в покое. Поэтому он решил заплатить. Первое же, что он сделает (ну, почти первое) после того, как они с Мариеттой поженятся, это отошлет Фабриану обратно во Францию.

— Леди Мариетта может присоединиться к нам на турнире, — сказал он. Фабриана кивнула и поспешила обратно к замку.

— Что за отвратительное создание, — сказал незаметно подошедший Гарет, напугав Дэйна своим внезапным появлением. — Зачем ты заплатил ей? Разве ты чем-то ей обязан?

Дэйн повернулся к старшему брату, недовольный его вопросом, но в тоже время радуясь его компании.

— Готов об заклад побиться, что ты, старина, полюбил сплетни, — ответил он, положив руку на плечо брата и ухмыльнувшись. — Я заплатил ей, чтобы она оставила меня в покое, и готов был бы заплатить вдвое больше, только и всего.

Гарет кивнул, а потом спросил:

— А где твоя первая жена?

Дэйн ответил, продолжая натянуто улыбаться, хотя это и было очень трудно:

— Леди Глориана куда-то убежала в компании Эдварда. И она сделала это добровольно, мне даже не пришлось платить ей. Скажи мне, Гарет, леди Элейна сегодня здесь» или ты привел свою любовницу?

— Боже милостивый! — воскликнул Гарет, покраснев и утирая лоб льняным платком. — Ты неисправим, негодник! Элейна не любит смотреть на состязания, она присоединится к нам позже, на вечерню или на ужин. А Аннабель, чтобы ты знал, достаточно тактична, чтобы не показываться со мной на людях. Она предлагает совсем другой род утешения.

Эти слова напомнили Дэйну о его собственных мучениях, касающихся того рода «утешения», о котором говорил Гарет, я он снова почувствовал тянущую боль в паху. Глориана была ему женой, но он не мог заняться с ней любовью. Мариетта тоже была недоступна, так как он не мог лишить девушку невинности, не женившись прежде на ней.

Конечно, он мог бы воспользоваться услугами одной из продажных женщин, пристававших к нему возле таверны, но подобные утехи давно уже опостылели ему.

— Что ж, завидую тебе, — признался Дэйн, получив в ответ понимающую усмешку. — Скажи мне, любезный братец, как это ты ухитряешься спать с одной женщиной, когда так любишь другую?

Улыбка Гарета погасла, а в глазах мелькнула боль. Дэйн пожалел о своих словах.

— Бывает время, — тоскливо проговорил Гарет, — когда одиночество становится невыносимым.

— Прости, — сказал искренне Дэйн. — Я не должен был.

Гарет усмехнулся.

— В наказание ты выпьешь пинту эля, — сказал он, хлопнув Дэйна по плечу. — Нет, две пинты. А Эдвард неплохо держался вчера ночью, соревнуясь с тобой и этой бездонной бочкой уэльсцем, не так ли?

— Да уж, — со смехом согласился Дэйн. — Иди, я сейчас догоню тебя.

Гарет кивнул и пошел к замку. Дэйн смотрел вслед своему брату, присоединившемуся к пестрой толпе, спешившей на турнир.

— Нравится? — спросила Глориана, когда Эдвард провел рукой по гладкой коже седла. Это и был подарок Глорианы. Они сидели в маленьком дворике рядом с ее комнатой. Стена желтых роз скрывала их от посторонних глаз, а в воздухе был разлит тонкий цветочный аромат.

Глаза Эдварда блестели, когда он поднял голову, чтобы поблагодарить Глориану.

— О, Глори, это самое лучшее на свете седло, которым когда-либо владел мужчина.

— Рыцарь, — поправила она. Хотя Глориана боялась за Эдварда, она в то же время страшно гордилась им, потому что, как никто другой, знала, какое у него честное сердце и благородная душа. — Сегодня тебе вручат коня, доспехи, меч, щит и копье. Но что же станет со стариной Одином?

Эдвард улыбнулся при упоминании о коне, на котором он еще мальчишкой учился ездить верхом. Он любил его так же, как и своего старого гончего пса.

— Он будет носить на себе моего оруженосца и обедать сочной свежей травой, — ответил юноша и поднял седло со скамейки. Щеки его разрумянились. — Спасибо тебе, Глори.

Глориана закусила нижнюю губу. Она была очень привязана к Эдварду и любила его, как брата. На глазах ее выступили слезы.

— Не за что, сэр Эдвард, — ответила она, сделав реверанс. — Пойдем, тебе пора взяться за копье и меч и доказать, что ты стал настоящим рыцарем. Ты будешь осторожен?

Эдвард подошел к ней очень близко, взял ее руку в свою и поцеловал.

— Если я убью дракона, разобью турок и совершу множество подвигов, — сказал он, — в твоем сердце найдется место для любви ко мне?

Глориана взглянула на него, жалея, что не может приказать своему сердцу разлюбить Дэйна и полюбить его младшего брата любовью женщины к мужчине, а не сестры к брату.

— Я всегда буду любить тебя, — сказала она, чувствуя, как по щеке бежит слеза.

— Так же, как ты любишь Гарета, — вздохнул Эдвард.

Глориана кивнула, закусив губу.

— Да.

Он легко дотронулся до ее щеки, смахнув слезу.

— Я хочу, чтобы вы узнали, леди Глориана, здесь и сейчас, что я люблю вас и не сдамся, пока вы не ответите мне взаимностью. Я хочу обладать вами — и телом, и душой. И это не изменится.

— Нет, изменится, — твердо сказала Глориана. — Однажды, очень скоро, ты встретишь прекрасную девушку…

— Скорее, — печально прервал ее Эдвард, — мне найдут подходящую жену. — Он горько улыбнулся.

— Может быть, — согласилась Глориана. — Но чтобы ни случилось, ты не должен терзать свое сердце любовью ко мне.

Эдвард снова взял ее руку и прижал к губам.

— Если ты посмеешь поцеловать ее, — раздался громовой голос со стороны бесшумно отворившейся калитки, — я убью тебя на этом самом месте, брат ты мне или не брат!

Это был Дэйн.

Глориана отпрянула от Эдварда, но тут же пожалела об этом. В конце концов, она не делала ничего предосудительного и не должна чувствовать себя виноватой.

Эдвард встретил брата, угрюмо сдвинув брови, но не отпустил руки Глорианы.

— Сначала реши, Кенбрук, которую из женщин ты будешь защищать? — сказал он мрачно.

Глориана подавила желание утихомирить своего друга: Эдвард изменился, теперь он стал рыцарем и получил право именоваться сэром. Он как-то вдруг повзрослел, и Глориана почувствовала, что он больше не был тем мальчиком, с которым она играла в детстве.

— Отпусти ее, — приказал Дэйн. Эдвард казался таким же спокойным, как и раньше, и не спешил подчиняться. Но Глориана, почувствовав в словах мужа серьезную угрозу, вырвала свои пальцы из руки Эдварда.

— Я задал тебе вопрос, — холодно напомнил Эдвард.

— А я не собираюсь отвечать на него, — сказал Дэйн. — Гарет ждет тебя с твоим конем и оружием. Ступайте, сэр Эдвард, и докажите всем шлюхам, горничным и служанкам, что вы наконец стали мужчиной.

Эдвард побледнел, но не от страха. Лицо его стало белее шелковой рубашки с алеющими на ней пятнами крови. Он решительно шагнул к Дэйну, но Глориана успела схватить его руку и изо всех сил вцепилась в нее. Но взгляд ее помимо воли, был прикован к Кенбруку. И этот взгляд был полон бешенства.

— Мы заключили перемирие, Кенбрук, — бросила она высокому викингу, стоящему у калитки, — но завтра утром я скажу все, что думаю о тебе.

Кенбрук в ответ рассмеялся, запрокинув голову, в результате чего ярость Глорианы несколько утихла, и Эдвард вырвался из ее рук. Но вместо того чтобы броситься на брата, который, без сомнения был выше, сильнее, старше и опытнее, Эдвард расправил плечи и вдохнул полной грудью. Мышцы его напряглись под окровавленной туникой, и в глазах Глорианы он словно вырос, стал шире в плечах.

— Я докажу тебе, вместе со всеми твоими «шлюхами, горничными и служанками», что действительно стал мужчиной.

Время словно остановилось. Стало так ужасающе тихо, что Глориана слышала только удары собственного сердца. Если Эдвард вызовет своего старшего брата на поединок, то он может иметь только один исход. Глориана была готова отдать свою жизнь, лишь бы предотвратить это. Хотя ее любовь к младшему Сент-Грегори была не той, которой он желал, она тем не менее любила его всем сердцем. Глориана умоляюще взглянула на Дэйна.

— Нет, — сказал наконец Дэйн, глядя в горящие глаза брата, — ты не должен ничего доказывать, тем более мне. Я не стану извиняться. Я не позволю тебе и пальцем дотронуться до моей жены. Но в одном ты прав: я должен выбрать между Мариеттой и Глорианой, иначе я запятнаю свою честь.

Эдвард молчал: ему нечего было возразить Дэйну. Глориана же никак не могла прийти в себя от заявления Кенбрука. Она даже и не думала, что для него существует выбор. Его верность Мариетте казалась незыблемой. И вот, несмотря на все его дерзости и грубости, слова Дэйна пробудили надежду в сердце Глорианы. Надежду, о которой она даже и не мечтала. Глориана пошатнулась и прижала руки к груди.

Сэр Эдвард, которого на площадке для турнира ожидали соперники, поднял со скамейки седло и через плечо посмотрел на Глориану. Он и сам знал, что она хочет задержаться, потому не стал спрашивать, придет ли она на турнир, а лишь вопросительно приподнял бровь. Они всегда без слов понимали друг друга.

— Я приду через несколько минут, — сказала она.

Дэйн отошел в сторону, пропуская Эдварда в ворота. Юноша пошел по протоптанной вдоль изгороди тропинке, ведущей во внутренний двор.

— Думаю, он действительно вызвал бы меня на поединок с любым оружием, которое бы я назвал, — задумчиво сказал Дэйн, поворачиваясь к Глориане.

Потрясенная, она присела на мраморную скамью, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.

— Я бы никогда не простила тебе этого, — сказала она.

— Ты любишь его?

— Безумно, — улыбнувшись, ответила Глориана, — но только как сестра.

— Иногда я думаю, что он больше подходит Мариетте, чем я, — признался Кенбрук. К радости Глорианы примешивалось сомнение: возможно, ее муж просто собственник и относится к ней, как к ненужной вещи, которую тем не менее жалко отдать другому.

— Может быть, ты прав, — осторожно сказала Глориана, опуская глаза, чтобы не выдать своих чувств.

Кенбрук стоял, опершись ногой на угол скамейки и положив руки на колено. Глориана почувствовала на себе его улыбку, как солнечный свет и легкий бриз с озера. Поэтому она не удивилась, подняв голову и увидев, что Дэйн на самом деле улыбается.

— Не чаял услышать от вас такие слова, миледи, — поддразнил он.

Глориана поднялась со скамьи — близость Кенбрука необъяснимо пугала ее.

— Ты что-нибудь хотел сказать мне? — спросила она, стараясь держаться от Дэйна подальше. — Даже если мне и не. улыбается мысль смотреть, как Эдвард со своими друзьями будут размахивать копьями, все же я должна присутствовать на турнире. Это варварство начнется с минуты на минуту, если я уже не пропустила начало.

Кенбрук, протянув руку, перегородил открытую калитку. Если бы Глориана попыталась убежать, она наткнулась бы на его вытянутую руку. Итак, Дэйн поймал ее в ловушку.

— Да, — сказал он. — У меня есть что сказать вам, леди Кенбрук. Я запрещаю вам целовать других мужчин, кроме меня.

Рот его был так близко от ее лица, что Глориана задрожала от желания прильнуть своими губами к его губам.

— Это требование несправедливо, — слабо запротестовала она. — Я не соглашусь, если и вы не дадите мне такого же обещания.

Кенбрук издал короткий смешок.

— Хорошо, — согласился он. — Я тоже обещаю никогда не целовать других мужчин.

И в следующее мгновение он прильнул к ее губам. Сначала его поцелуй был легким и нежным, но злой ласки хватило, чтобы у Глорианы подогнулись колени. Сердце ее отчаянно стучало, каждый его удар болью отдавался где-то в визу живота, грудь налилась, соски затвердели.

А он все еще ласкал ее рот губами и языком.

Когда Дэйн наконец отпустил ее, Глориана схватилась рукой за приоткрытую калитку и, тяжело дыша, попыталась прийти в себя.

Кенбрук удивленно глядел на нее, а потом провел пальцем по ее пылающей щеке.

— Боже, помоги мне, — хрипло проговорил он, — ибо на мне наверняка лежит чье-то проклятье!

ГЛАВА 6

Это полное событий утро тянулось долго. Устраивались игрища и рыцарские турниры. Зрители и участники, ожидающие своей очереди, толпились возле площадки. Гарет неотрывно следил взглядом за своим братом Дэйном и его красавицей женой, повсюду следующей за ним. Глориана заметно изменилась. Казалось, только сейчас она проявилась во всем своем блеске, который скрывала все эти годы в ожидании триумфального возвращения Кенбрука.

Эти двое были неразлучны: то они вместе следили за различными состязаниями, то разговаривали, глядя в глаза друг другу так, словно были одни во всем свете. Сокровенная надежда Гарета на то, что их брак будет спасен, крепла с каждой минутой.

Но все же Гарет был прагматиком. Он понимал, что такая идиллия не продлится долго. Проста и Дэйн, и Глориана были воодушевлены красотой и высоким духом этого радостного дня. Как только жизнь войдет в привычное русло, опять встанет проблема этой француженки Мариетты, и Дэйн с Глорианой наверняка снова поссорятся.

Прозвучали трубы, возвещая конец последнего на сегодняшнее утро состязания. Гарет достал из внутреннего кармана платок и вытер блестевшее от пота лицо. Как бы сильно ни любил он и Дэйна, и Глориану, но не только из-за привязанности к ним обоим желал он их примирения. Если Кенбрук откажется от брака с Глорианой, то солидные проценты прибыли, которую давало процветающее дело ее покойного отца, будут навсегда потеряны для них. Земли и дома, грузовые корабли вернутся к Глориане, под ее полный контроль. В торговле она, конечно, сможет положиться на помощь и совет своих управляющих и агентов, и тогда и Кенбрук, и Хэдлей попросту разорятся.

Гарет потер шею и негромко выругался.

Такого нельзя допустить, необходимо срочно действовать. Хотя ему и не хотелось вмешиваться в отношения своей нежно любимой подопечной Глорианы и младшего брата, придется принимать крутые меры.

Итак, у него не было выбора. Жестом подозвав своих самых надежных солдат, Гарет тихим голосом отдал необходимые распоряжения.

На поле, где проходил турнир, рыцари проявляли столь большое рвение и мастерство, что Глориана, впрочем, как и все остальные, была покрыта пылью. Перед вечерней молитвой, когда Эдвард и другие молодые рыцари обнажат свои сверкающие мечи и посвятят их службе Господу, Глориана надеялась улучить минутку, чтобы заскочить к себе в комнату умыться и переодеться. После вечерни будет праздничный ужин, а за ним снова последует веселье.

Дэйн, который все утро и весь день был сама любезность, видя скуку Глорианы и даже ее отвращение к турниру, пытался заинтересовать ее, комментируя тот или иной прием. После того поцелуя в саду отношения между ними заметно улучшились, но Глориана боялась рассчитывать на большее и потому просто наслаждалась несколькими часами счастья. Ведь ни Мариетта, ни маячившая перспектива пожизненного заключения в монастыре никуда не исчезли.

Проводив Глориану до дверей большой залы, Дэйн коснулся кончиками пальцев помрачневшего лица.

— Ты ведь не станешь покрывать волосы, — сказал он, — когда закончится служба?

Глориана почувствовала, что у нее вспыхнули щеки и теплая волна захлестнула сердце. Она отрицательно покачала головой.

— Нет, милорд, — спокойно ответила она. Довольный, Дэйн отпустил ее, и Глориана поспешила к себе.

Джудит принесла в спальню ванну и согрела воды. Глориана поспешно ополоснулась и вышла в свой маленький дворик, села там на скамейку и принялась вычесывать из волос пыль. Вечер был теплым, легкий игривый ветерок доносил до нее звуки свирели.

— .Я так горжусь господином Эдвардом, — призналась Джудит, которая тоже была покрыта пылью с головы до ног. Ей одной из всех слуг, которые были заняты приготовлениями к праздничному ужину, позволили присутствовать на турнире. — Знаете, у него появилась поклонница — та француженка, которую привез с собой ваш муж.

Сегодня Глориана была так счастлива, что почти совсем не вспоминала о Мариетте, и сейчас ощутила какое-то чувство вины.

— Откуда ты знаешь, Джудит? Бедняжка практически не выходила из своей комнаты, с тех пор как приехала в замок.

Несмотря на симпатию, которую она испытывала к Мариетте, Глориана все же почувствовала укол в сердце.

— Мадемуазель наверняка смотрела на Кенбрука, а не на его брата, — возразила она, поднимаясь, чтобы пойти в комнату, где собиралась надеть зеленое платье, которое очень шло к ее золотисто-рыжим волосам.

Джудит поспешила за ней.

— О нет, миледи, ее глаза следили только за Эдвардом, за ним одним и больше ни за кем. Мою сестру Мэг попросили сопровождать мадемуазель Мариетту, потому что утром у этой ее противной Фабрианы разболелась голова. Так вот, Мэг сама сказала мне.

Конечно, Эдвард был красивым юношей, тем более сейчас, когда он надел рыцарские доспехи. Не удивительно, что Мариетта нашла его привлекательным: симпатии всегда возникают так неожиданно.

Но все же эта новость удивила ее.

Улыбнувшись, Глориана напомнила себе, что Кенбрук не единственный красивый мужчина на свете. Одеваясь, она что-то тихонько напевала. Теперь, если только Эдвард обратит внимание на этот нежный французский цветок…

— Могу я идти, миледи? — спросила Джудит, отвлекая Глориану от приятных размышлений. — Для слуг сегодня вечером тоже устраивают праздник.

— Иди, — разрешила Глориана, снова улыбнувшись.

Она сама заплела волосы в тугую косу, перевив ее золотыми и зелеными лентами, которые купила еще на летней ярмарке. Уложив косу вокруг головы, Глориана накинула на плечи светло-зеленый плащ. Когда она удовлетворенно разглядывала свое отражение в серебряном зеркале, начали звонить колокола, собирая всех на молитву.

Когда Глориана пришла в церковь, там уже было полно народу. Эдвард со своими товарищами сидел на скамейке у подножия алтаря.

Все они были неотразимы в новых красно-золотых мантиях. На передней скамье сидели Гарет с Элейной и Дэйн — один. Позади них, рядом с дверями, толпились слуги. Глориана стояла в нерешительности, пока взгляд Кенбрука наконец не отыскал ее.

Он просиял улыбкой, и только этого приглашения и ждала Глориана, чтобы подойти к нему. Она поспешила протиснуться сквозь толпу, стоящую в проходе, чтобы занять свое место рядом с мужем. Дэйн тоже помылся и переоделся. Сейчас на нем была свежая рубашка, камзол и штаны из скромной серой и коричневой шерсти.

Прежде чем сесть на скамью, Глориана наклонилась, чтобы поцеловать бледную щеку леди Элейн. Гарет, казалось, был целиком погружен в свои мысли и рассеянно приветствовал Глориану легким кивком головы. Эдвард, повернувшись, одарил ее радостной улыбкой.

Сев, Глориана почувствовала, как напрягся Дэйн.

— Щенок, — пробормотал он. Глориана подавила улыбку.

— Будь добр, — успокаивающе сказала она своему ощетинившемуся мужу, — ведь это в конце концов дом Божий. — Внезапно Глориана посмотрела на старую, знакомую часовню другими глазами. — Именно здесь освятили наш брак!

— Кажется, да, — отрешенно ответил Кенбрук. — Я тогда был уже на полпути в Италию, а ты была еще совсем девчонкой и жила в Лондоне, когда наши доверенные люди произнесли здесь слова святой клятвы.

Она вдруг вспомнила, как впервые пришла в эту церковь со своей приемной матерью Эдвенной. Она молилась тогда, чтобы никто не узнал их с Элейной тайну, что ее когда-то звали Меган. Она пришла сюда из другого мира — дочь богатых, но не интересовавшихся ею родителей, англичанина и американки.

— Глориана? — Взволнованный голос Дэйна ворвался в ее воспоминания, возвращая к действительности. — Что с тобой, Глориана, на тебе лица нет!

У нее закружилась голова, а по всему телу разлилась странная легкость. Ей показалось, что сейчас она упадет в обморок. Никогда в жизни Глориана не теряла сознание, даже когда однажды летом упала с дерева и сломала руку. Она не помнила, где это случилось. Здесь, в Англии, или в той лежащей за океаном стране, которой еще нет ни на одной карте?

— Глориана, — снова позвал Дэйн.

Она была в просторном саду Сондерсов, слышала перезвон колокольчиков на соседнем крыльце. А потом упала с яблони…

— Со мной все в порядке, — прошептала она.

Отец Крадок занял свое место за алтарем, началась вечерня, Но как бы ни противилась Глориана, воспоминания помимо воли захлестнули ее. Воспоминания, которые всю жизнь она старалась стереть из памяти.

Руку она сломала в Америке. А в Лондон прибыла не на корабле, а на борту огромного шумящего судна, которое называлось самолетом. Они сидели в салоне первого класса. Всю дорогу ее родители пили коктейли и спорили приглушенными голосами. Они собирались подать на развод, и маленькая Меган стала источником неприятностей. Каждый старался спихнуть на другого «заботу о ребенке», но она не была нужна ни папе, ни маме. Потому-то они и везли ее в Англию. Они хотели поместить ее в школу-интернат и забыть о ее существовании.

Волна горечи захлестнула Глориану, и она закрыла глаза.

Дэйн обнял ее за талию и наклонился к ней. Отец Крадок уже приступил к чтению молитв.

— В чем дело? — прошептал Кенбрук ей на ухо.

Если бы только можно было рассказать ему, подумала Глориана, пытаясь отделаться от странных мыслей, охвативших ее сознание. Она понимала, что не может ни с кем поделиться своими воспоминаниями, и это было хуже всего, хуже даже, чем мысль, что собственные родители отказались от нее. Если бы она все рассказала Дэйну, он принял бы ее за сумасшедшую.

Хотя, возможно, она на самом деле не в своем уме.

Но нет, у нее же есть доказательства: одежда, маленькие ботинки, кукла. Все эти вещи лежали в сундуке на чердаке ее дома в деревне. Конечно, она бы никогда не рискнула показать их, но тем не менее они подтверждали существование того, другого мира. Даже ее приемному отцу, Сайрусу, Эдвенна не рассказала всей правды. Он считал ее найденышем. Ему сказали, что до пяти лет она воспитывалась в монастыре. Сайрус был любящим и преданным мужем, несмотря на все слухи, ходившие о его любовной связи на континенте. Он согласился удочерить Глориану, потому что Эдвенне очень хотелось оставить у себя девочку.

Насколько помнила Глориана, купец никогда не задавал никаких вопросов. Он привязался к ней, и девочка видела его любовь, которую ее настоящие родители никогда к ней не испытывали. Были составлены все необходимые договоры, оговорены все условия и подписаны все документы. Так Глориана стала единственной наследницей Сайруса, а Эдвенна воспитала ее. Глориана узнала наконец любовь, теплоту, заботу, привязанность.

Она благодарна судьбе, думала теперь Глориана, сидя рядом с Дэйном, за то, что та привела ее в этот мир, который стал ей домом. Слезы стояли у нее на глазах, когда престарелый священник закончил читать по-латыни молитву и начал следующую. Один за другим вставали рыцари со своих мест и, как положено, клали свои мечи на алтарь, принося клятву служения Господу.

Эдварду выпала последняя очередь. Он опустился на одно колено рядом с другими рыцарями, чтобы произнести свою клятву. Свет, струившийся сквозь разноцветное стекло, заливал его стройную фигуру. Затем, поднявшись, он, вместо того чтобы вложить меч в ножны и сесть на свое место, подошел к Глориане и взглянул ей в лицо.

Не сводя с нее глаз, он медленно опустился на одно колено и положил сверкающий меч к ногам Глорианы.

— Тебе я буду служить, тебя я буду защищать первой, не считая лишь самого Спасителя.

Сперва наступила тишина, тут же сменившаяся разноголосым шумом. Дэйн, сидя рядом с Глорианой, не проронил ни слова, но молчание его было зловещим. Гарет и Элейна тоже не произнесли ни звука.

Глориана наклонилась к Эдварду, взяла в ладони его бледное лицо и поцеловала в лоб. Вспыхнув, Эдвард поднял меч, вложил его в ножны и вернулся на свое место к остальным рыцарям. Он всенародно принес Глориане свою клятву.

Служба была окончена, и, как обычно, первым поднялся Гарет. Элейна, прекрасная в своем бирюзовом платье и голубой вуали, держала его под руку. После них ушел отец Крадок, а за ним и восемь юных рыцарей в своих прекрасных новых нарядах покинули церковь. Эдвард колебался, словно хотел подойти поговорить с Глорианой, но потом передумал и последовал за своими товарищами.

Дэйн предложил Глориане руку и вывел ее во двор, где ярко горели факелы. Мимы, жонглеры, менестрели веселили собравшихся. Аппетитные запахи жарящейся оленины, пирогов с угрями и других яств дразнили нюх и заставляли проголодавшихся людей глотать слюну. Столы были вынесены из залы, ужин устраивали на свежем воздухе.

Сегодня вечером во дворе будут танцы, различные конкурсы с призами, игры и раздача подарков. С таким размахом обычно отмечали только Пасху или Рождество, когда гуляния продолжались целую неделю. Глориана, как, впрочем, и Эдвард, уже много месяцев ждала этого празднества. Сейчас же она была в таком смятении, что не знала, остаться ей или убежать, говорить или молчать.

Дэйн, который после заявления Эдварда в церкви не произнес ни слова, усадил Глориану на бортик центрального фонтана и куда-то ушел. Вернулся он, держа в руках кусок пирога с угрями и чашу с вином. Глориана с благодарностью взяла их и стала есть, стараясь по возможности делать это как можно аккуратнее. Кенбрук присел рядом.

— Он настоящий балаганщик, мой младший братец, — сказал Дэйн беззлобно.

Силы начали возвращаться к Глориане, когда она съела несколько кусочков пирога и отпила вина.

— Прошу тебя, не сердись на него, — попросила она тихо. Кругом шумел, веселился народ, поэтому они могли поговорить спокойно, не боясь, что их разговор будет услышан. — Эдвард еще очень молод, к тому же рыцарство вскружило ему голову. Он мечтает о подвигах, драконах, королях и волшебниках. Скоро ему надоедят все эти сказки.

— Наверное, так, — нехотя согласился Дэйн, глядя на Глориану. Еда, которую он принес для себя, забытая, остыла в его руке. — Часто случается, что мужчина всю жизнь любит только одну женщину. Эдвард преданно любит тебя, Глориана.

— Надеюсь, он забудет обо мне, — искренне пожелала Глориана. Она вспомнила прекрасный жест Эдварда и его взгляд, когда он принес ей клятву, и сердце ее сжалось.

— Можешь ты когда-нибудь ответить ему взаимностью?

В любое другое время подобный вопрос привел бы Глориану в ярость, но сейчас она чувствовала лишь глубокую печаль.

— Я уже говорила тебе, что не могу полюбить Эдварда. И я сказала тебе правду. Если бы моему сердцу было дано выбирать, я бы хотела полюбить такого, как он. Но увы, я люблю его только как брата.

Холодные голубые глаза викинга сейчас с нежностью смотрели на нее, пламя факелов позолотило светлые волосы.

— Ты не можешь полюбить Эдварда, потому что любишь другого? — спросил Дэйн.

— К сожалению, это так, — ответила Глориана, понимая, что и так уже слишком разоткровенничалась.

Кенбрук легко коснулся ее нижней губы. Эта невинная ласка заставила Глориану задрожать от желания.

— Сегодня, — сказал он, улыбаясь, — мы будем танцевать и веселиться, а говорить только о приятных пустяках. Воевать мы начнем завтра.

Глориана в ответ весело рассмеялась, хотя от слов Кенбрука в душе у нее словно оборвалась какая-то тоненькая ниточка. Она боялась, что, потеряв мир аэропланов, коктейлей и разводов, она точно так же может потерять этот мир.

— Между нами будет мир, — ответила она, — по крайней мере, до завтрашнего дня.

Леди Элейна стояла рядом с мужем. Она уже начала уставать, желая только одного — вернуться в свою спокойную маленькую келью в аббатстве. Элейна смотрела в окно, как во дворе, залитом светом факелов, кружились в танце Дэйн и Глориана.

— Ты прав, — сказала она тихо Гарету, который поделился с ней своим планом. — Эта ночь просто волшебная, со всех сторон льется музыка, горят огни. Но они — упрямые гордецы, Дэйн и Глориана. Пройдет немного времени, и они снова будут ссориться друг с другом.

— Мой план, конечно, ужасно дерзкий, — признал Гарет. — Я бы даже сказал, отчаянный.

Элейна похлопала его по руке.

— Ты правильно поступаешь, муж мой. Если все твои усилия окажутся напрасными, результаты будут ужасными. — Она вздохнула положила голову ему на плечо. Когда-то ее восхищало крепкое тело мужа, воспламеняло его желание, но странное заболевание охватило ее, принеся с собой меланхолию, и теперь Элейна охотно уступила, свое место в постели Гарета его любовнице-ирландке.

— Я устала, — сказала Элейна. — Попроси своих людей проводить меня домой, в монастырь.

Гарет с любовью и болью взглянул на нее.

— Домой, Элейна? — переспросил он. — А как же замок Хэдлей? Ты никогда не вернешься сюда?

Элейна молча смотрела на него. Сердце ее разрывалось. Она не смогла бы объяснить ему все то, что узнала через свои страдания, перемежающиеся краткими периодами просветления. Она не могла рассказать ему о Глориане и том мире, откуда она пришла, мире за воротами аббатства. Не могла рассказать ему, что ждет всех их в будущем.

— Нет, любовь моя, — сказала она мягко, — я потеряна для тебя навсегда. Не скорби обо мне.

Слезы стояли в его глазах.

— Ты просишь о невыполнимом, — ответил Гарет, но не решился прижать ее к себе. Он никогда не обнимал ее с тех пор, как она затворилась в аббатстве. Позже, ночью, когда будет исполнен его план, он пойдет к Аннабель за утешением, которого не могла ему дать Элейна. С молчаливого согласия все понимающей супруги он уже давно встречался с ирландкой.

Гарет на своем коне довез Элейну до ворот аббатства. Когда-то, печально думала она, муж вот так же вез ее, но не в аббатство, а в лес. И они до изнеможения занимались любовью на постели из мягких трав, под зеленым сводом леса. Элейна коснулась лица Гарета, прежде чем он успел сойти с коня и снять ее. Аббатиса стояла у ворот с фонарем в руках. Ожидая Элейну, она вглядывалась в руины Кенбрук-Холла.

— Любимый мой, — прошептала Элейна и поцеловала губы мужа с любовью, но не страстью. — Да поможет тебе Бог!

С этими словами она выскользнула из его рук и легко спрыгнула на землю. В свое время Элейна была прекрасной наездницей.

Гарет не уехал до тех пор, пока аббатиса не ввела Элейну в монастырь и не закрыла ворота. Следуя за сестрой Маргарет, Элейна беззвучно рыдала, оплакивая горестную судьбу, своего мужа, которому причинила столько страданий, и все то, что потеряла сама.

Аббатиса была погружена в собственные мысли.

— Как странно, — пробормотала она, освещая фонарем тропинку впереди себя. — Могу поклясться, что видела свет в одной из башен Кенбрук-Холла.

Элейна молчала. Были такие вещи, которые она не могла рассказать даже доброму другу и советчику. За высокой стеной аббатства по каменной дороге застучали лошадиные копыта — Гарет повернул к замку. Он не знал и не мог знать, что частичка души Элейны осталась с ним и всегда будет с ним, до конца.

Весь вечер Эдвард избегал Глориану. Правда, иногда он бросал на нее тоскливый взгляд, но все же не решался подойти. Глориана была рада этому. Она никогда бы не могла выйти за него замуж, ни за что на свете не хотела причинять ему боль.

К концу вечера мужчины потянулись к деревенской таверне. Во главе их шествовали новоиспеченные рыцари в сопровождении актеров и музыкантов. Вскоре все они растаяли в ночи. Факелы догорали, когда Глориана незаметно ускользнула от Дэйна (если бы она пожелала ему спокойной ночи, то это стало бы официальным концом их перемирия). Сквозь темноту сада она пошла к себе.

Глориана не боялась ходить одна, так как еще ребенком бегала по замку и его окрестностям, где ей вздумается, и никто никогда не смел побеспокоить ее. Сегодня вечером, однако, когда она шла вдоль высокой изгороди, позади послышался странный шум.

Она подумала, что это Эдвард решил сыграть с ней шутку или Дэйну захотелось уже сейчас начать планируемую на завтра войну.

Потому она обернулась, уперев руки в бока и крикнула в темноту:

— Кто бы вы ни были, немедленно убирайтесь прочь!

Вдруг кто-то обхватил ее поперек талии, зажав ей рукой рот.

— Не пугайтесь, миледи, — прошептал знакомый голос, который она все-таки не смогла узнать. — Клянусь, вам не причинят вреда.

Это не убедило Глориану, и она принялась вырываться что есть силы. Но человек, который напал на нее, обладал недюжиной силой, и все ее удары нисколько не ослабили его железную хватку.

Однако Глориана не собиралась сдаваться. Она решила собраться с силами и возобновить свои попытки вырваться. Схвативший ее громко выругался, и на его голос подошли другие, неслышно отделившись от теней под забором и под деревьями. Было слишком темно, и Глориана не смогла узнать нападающих, как ни вглядывалась .в их лица. Через какое-то мгновение ее связали по рукам и ногам, заткнули рот и завязали глаза.

Мысли Глорианы были абсолютно четкими, она надеялась, что ей удастся убежать, надеялась, что кто-нибудь поможет ей. Она отчаянно звала про себя Дэйна, Эдварда, Гарета. Ее засунули в повозку, но не грубо, а наоборот, очень аккуратно. Сверху ее накрыли соломой, которая кололась и мешала дышать.

Беспокойство Глорианы все росло, и она призывала на помощь все свое мужество, чтобы совладать со своими чувствами. Она должна думать. Может быть, это просто дурацкая выходка Эдварда и его приятелей? Да нет, этого не может быть. Эдвард никогда бы не посмел так поступить с ней.

Если только друзья Эдварда не действуют без его ведома.

Дрожь охватила Глориану, когда она припомнила все жуткие истории, которые рассказывали друг другу слуги, сидя поздно ночью у огня. Ее похитителем мог быть Мерримонт, злейший враг рода Сент-Грегори, или какой-нибудь бандит, который продаст ее как какую-нибудь шлюху. Ее увезут за море, и остаток своих дней она проведет в султанском гареме.

Глориана все же надеялась на лучшее. Повозка подпрыгивала на ухабах, а это значило, что они едут не по главной дороге, не в деревню. Нет, сейчас они ехали по берегу озера. Глориана слышала слабый плеск воды и даже с трудом, но различала ее запах. Выходило, ее похитители движутся в сторону Кенбрук-Холла.

Если бы не веревки, Глориана подскочила бы от неожиданности. Так вот куда ее везут, в Кенбрук-Холл — официальную резиденцию Дэйна Сент-Грегори, пятого барона Кенбрука! Как же она не догадалась, что вся эта напускная любезность Кенбрука, начиная с поцелуя и заканчивая танцами, были лишь частью его коварного замысла. Она-то наивно рассчитывала, что перемирие будет длиться до утра! Но этот подлец, ее муж, был хитер и нашел возможность разделаться с ней уже сегодня.

Ярость захлестнула ее.

Кенбрук заплатит за это. Глориана поклялась отомстить, поклялась святыми мощами, хранящимися в церемониальном мече Гарета, поклялась всеми ангелами на небесах и чертями в преисподней.

Глориане казалось, что прошло несколько часов, прежде чем повозка достигла наконец древних развалин. Люди Кенбрука старались не спешить, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Повозка остановилась на мощеном дворе. Глориану вынули из соломы и развязали глаза. Луна скрылась за тучей, и кругом было темно.

Глориана не могла разглядеть лиц своих похитителей, но теперь это уже не имело значения, потому что она знала, по чьему приказу они действуют. Без сомнения, люди Кенбрука наслаждались ночной забавой, к тому же хорошо оплаченной.

Глориану взяли на руки, как ребенка, и понесли в дом. Пройдя через двор, заваленный каменными обломками, они поднялись по знакомым ступенькам. Они с Эдвардом часто играли здесь, когда Глориана только поселилась в Хэдлей. Он представлял короля Артура, а девочка — его даму, леди Гиневер.

Милые сердцу детские воспоминания принесли некоторое утешение, и Глориана перестала сопротивляться. Нет, она не сдавалась, просто, берегла силы. Чтобы сбежать от Кенбрука и расстроить его замыслы, ей понадобится вся сила воли, весь ее ум.

Пройдя несколько пролетов ступеней и отворив несколько больших деревянных дверей со скрипящими железными петлями, они очутились в залитой светом комнате. Оказавшись после темноты на ярком свету, Глориана заморгала.

— Посади ее аккуратно, мерзавец, иначе я прикажу так высечь тебя, что ты не сможешь выпрямиться! — От этого жесткого приказания сердце Глорианы упало, потому что голос, отдавший его, принадлежал отнюдь не Кенбруку. Это был голос Гарета!

Глориану усадили на стул так нежно, будто она была какой-то необычайно дорогой и хрупкой вещью. Она во все глаза уставилась на Гарета. Потрясенная, она не могла слова вымолвить. Но это было и к лучшему, потому что все пришедшее ей на ум в эту минуту было недостойно молодой леди.

— Оставьте нас, — приказал Гарет хриплым голосом, Он ходил взад-вперед по комнате. Сначала Глориане показалось, что было невыносимо светло, но постепенно ее глаза привыкли, и она поняла, что комната едва освещена.

Люди Гарета вышли один за другим.

— Бог свидетель, — сказал Гарет, — тебе не сделают ничего плохого. Я пошел на это только потому, что у меня не осталось выбора. — Он подошел к ней и аккуратно вытащил кляп у нее изо рта, а потом развязал руки и ноги.

Силы оставили Глориану, и она даже не попыталась бежать, кричать или требовать объяснений. Глориана, ожидавшая увидеть Кенбрука, собиралась высказать ему все, что она о нем думает. Но теперь, лицом к лицу с Гаретом, она даже не знала, что делать. Гарет был ее защитником, ее опекуном, ее братом, к которому она всегда могла обратиться за помощью и советом.

И вот этот человек оказался предателем.

Гарет на секунду скрылся в тени и тут же вернулся с бокалом вина. Глориана дрожащими руками взяла бокал и отпила глоток.

— Зачем ты сделал это? — прошептала она наконец, все еще дрожа от нервного напряжения, но не испытывая больше страха.

— Тебе придется побыть здесь некоторое время, — мягко проговорил Гарет, придвигая табурет и садясь напротив Глорианы. — Но надеюсь, что недолго, — добавил он, увидев ее беспокойство. — Ты не в чем не будешь нуждаться, обещаю тебе.

— Мне нужна моя свобода, — сказала Глориана, и по щеке ее пробежала слеза.

У Гарета был такой вид, будто он и сам вот-вот заплачет. Это потрясло Глориану, потому что Гарет отнюдь не был слабовольным человеком. Даже его непримиримый враг, барон Мерримонт, признавал его силу и храбрость.

— Я не могу объяснить сейчас, — с горечью сказал Гарет. — Поверь мне, Глориана, на то есть очень веские причины. Доверься мне, только об этом молю я тебя.

— Как я могу верить тебе после того, что ты сделал?

Гарет вздохнул и поднялся с табуретки, не сводя с нее глаз.

— И все же я надеюсь, что ты доверишься мне. Ты ведь знаешь, что на всем свете нет более преданного тебе друга, чем Гарет Сент-Грегори.

Это было правдой, в которой обиженная Глориана не хотела признаваться самой себе. Ее все еще терзали сомнения, и недоверие росло с каждой минутой.

— Подожди, — сказала она, — вот узнает об этом Элейна!

— Леди Элейна помогла мне спланировать твое похищение, — ответил Гарет и скрылся в тени. Глориана услышала бряцание его шпор, громкий стук и скрип петель открывающейся двери.

— Спокойной ночи, Глориана, — произнес Гарет, и дверь за ним захлопнулась, оставив ее одну в комнате, где она была пленницей.

Глориана долго сидела, смотря на тускло светящую лампу. Она пыталась прийти в себя, растирая затекшие руки и ноги. До ее сознания никак не могло дойти, что два человека, которым она безгранично доверяла, сговорились похитить ее и запереть здесь. К тому же ей не объяснили причин происходящего. Глориане ничего не оставалось, кроме как подчиниться воле своих мучителей.

Допив вино и немного отдохнув, Глориана взяла лампу и стала осматривать свою темницу. Комната была огромной — примерно с треть большой залы в замке Хэдлей. В каждой из четырех стен было окно, через которое в помещение проникал свежий ночной воздух.

Глориана подошла к окну, выходящему на северную сторону. Вдали виднелся замок и поблескивающее в свете луны озеро. Глориана поставила лампу на широкий подоконник и, сложив руки рупором, закричала что есть силы.

— Помогите! — кричала она, хотя и понимала, что это бесполезно.

Никто не услышит ее, а если даже ветер донесет ее крик до дороги, то проходящий путник примет ее за приведение, живущее в разрушенном поместье, и в страхе убежит прочь. Единственной ее надеждой оставался Эдвард. Не найдя ее утром, он, возможно, догадается искать ее здесь, где они провели столько счастливых дней.

Прошло уже довольно много времени, и вдруг Глориана услышала со стороны двери какой-то шум.

— Кровь Христова! — пробормотал кто — то. — Он тяжелый, как бык!

— Смотрите не пораньте его! — прогремел другой голос.

— И это мы слышим от того, кто трахнул этого беднягу камнем по башке! — весело произнес третий.

Глориана застыла перед дверью и в тот же миг, когда она открылась, рванулась в нее. Но ее тут же поймали чьи-то сильные руки и внесли обратно в комнату. Она болтала что есть мочи ногами, стараясь лягнуть мужчину, и вдруг с удивлением увидела, что двое других втащили в комнату не кого иного, как Кенбрука. Он был без сознания. Его бросили на пол лицом вниз.

Глориана высвободилась из рук человека, схватившего ее в дверях, и подбежала к Кенбруку. Опустившись на колени на холодный каменный пол, она с испугом обнаружила, что его золотистые волосы на затылке обагрены кровью.

— Дэйн? — прошептала она.

— Скоро с ним все будет в порядке, — послышался из тени голос одного из солдат Гарета, а затем мужчины покинули комнату, заперев за собой дверь.

Глориана тронула мужа за плечо.

— Дэйн, — позвала она снова.

Он застонал.

— Моя голова, — прорычал Дэйн, тщетно пытаясь подняться.

— Полежи минутку, — попросила Глориана, вскочила на ноги и схватила лампу, которую оставила на столе. — Я сейчас принесу воды и поищу какую-нибудь тряпку.

Когда она обследовала комнату, то нашла и воду, и ткань, а еще еду, вино, дрова, книги, шахматы с фигурками из слоновой кости и оникса. Но что выдавало замыслы Гарета, так это большая кровать. Единственная в комнате кровать.

Несмотря на просьбу Глорианы не вставать, когда она вернулась, то нашла Дэйна сидящим на полу, хотя он и не смог подняться на ноги.

— Какого черта?..

Глориана села на пол рядом с ним и принялась промывать рану у него на затылке.

— Вы вернулись в свой дом, милорд, в Кенбрук-Холл, — сказала она сухо, — и дьявол здесь ни при чем.

ГЛАВА 7

— Но если дьявол здесь ни при чем, то как же мы попали сюда? — спросил Дэйн. Он поморщился пару раз, когда Глориана потревожила болезненную рану. — Кто мог притащить меня сюда?

Глориана раздумывала, как бы поделикатнее ему сообщить обо всем. Хотя она продолжала злиться на Гарета и хотела выбраться из заточения, но все же ей не хотелось выставлять происшедшее в таком уж мрачном свете. Но Дэйн избавил ее — от необходимости все объяснять.

— Кровь Христова! — пробормотал он, отмахнувшись от Глорианы и с трудом поднявшись на ноги. — Не иначе, как это мой любезный братец. Кто еще посмел бы запереть меня в моем собственном доме?

Глориана тоже поднялась, положив на стол тряпку и поставив тазик с водой.

— Зачем ему так поступать с нами? — спросила она. — Я никогда не видела от него ничего, кроме добра, и вдруг…

Дэйн покачнулся, но, схватившись за спинку деревянного стула, удержался на ногах.

— Клянусь, он заплатит мне за это! Я вырву ему сердце, я…

Глориана ждала, что скажет Дэйн, но он замолчал.

— Могу только предположить, — сказала она, — что Гарет хочет, чтобы мы убили друг друга.

Дэйн горько рассмеялся и со стоном рухнул на стул.

— Убили друг друга? — переспросил он насмешливо. — Подумай, Глориана, раскинь своим острым умом, который отец Крадок и другие оттачивали все эти годы. Хэдлей хочет, чтобы наш брак был скреплен. Нас здесь заперли, как кроликов в клетке!

Глориана радовалась, что ее лицо скрыто в тени. Ей хотелось рассмеяться, но она боялась, что Дэйн увидит ее улыбку. Может быть, она и не одобряла методы Гарета, но цель оправдывает средства. После того поцелуя во дворе она поняла, что, кроме восхищения и уважения, испытывает еще и другие чувства к своему мужу.

— А, — вымолвила она, держась подальше от света лампы.

— Это все, что ты можешь сказать? Тебя похитили! И не потому, что Гарет видит в нас идеальную пару. Нет, Глориана, причина в твоем приданом. Оно почти целиком перешло к нему, и если придется вернуть все деньги, он окажется на грани разорения.

Эти слова потрясли Глориану. Она, конечно, знала об условиях своего союза с Дэйном. Да, ее приданое составляло большое количество золота, помимо земель и поместий. Но она всегда считала привязанность Гарета искренней. Сейчас она увидела все в ином свете, и ей стало очень больно.

— Нет, это не так, — прошептала она, хотя и видела в словах мужа большую долю правды.

Дэйн безжалостно продолжал:

— Как твой опекун Хэдлей имеет право на получение больших процентов со всех твоих прибылей. Ему очень не хочется терять такие приличные деньги. Если мы будем женаты или если ты овдовеешь, договор остается в силе. Он может быть расторгнут только в случае развода.

Глориана прижала руку ко рту и отвернулась.

— Ты ведь знала о договоре, который заключил твой отец?

— Да, знала, — подтвердила Глориана. Слова с трудом слетали с ее губ, мысли путались. Она снова была одна во всем мире. У нее не осталось никого, не считая Эдварда. Она думала, что семья Сент-Грегори стала и ее семьей, но эта иллюзия лопнула, как мыльный пузырь.

Скрипнул стул. Дэйн поднялся и, подойдя к ней, положил руки на ее вздрагивающие плечи. Голос его был хриплым:

— Глориана…

Она рыдала, хоть и поклялась себе не уронить ни единой слезинки в присутствии Кен-брука.

— Оставь меня в покое, — пробормотала она.

Вместо того чтобы подчиниться, Кенбрук повернул ее к себе и прижал к груди — неловко, но очень нежно.

— Я был слишком прямолинеен, — сказал он. — Извини. Могу уверить, что Гарет искренне привязан к тебе. Если только это вызвало твои слезы, то успокойся. Даже если бы не было ни компаний, ни золота, Гарет все равно бы хотел видеть нас вместе до конца жизни. Вот почему он и выдумал этот хитроумный план и привел его в исполнение.

Глориана положила голову на плечо Дэйну.

— Что же нам теперь делать? Дэйн погладил ее по голове.

— Из этой башни нам не убежать, — сказал он. — Остается только ждать, что Гарет одумается, или…

Глориана отпрянула от Дэйна и посмотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова.

— Или, — мрачно продолжал Дэйн, — мы можем подтвердить наш брак. В данном случае Гарет, несомненно, выпустит нас отсюда. — Увидев выражение ее лица, Дэйн, неправильно истолковав его, поспешил добавить: — Не бойтесь, моя прекрасная леди, я не собираюсь брать вас силой, — сказал он с кривой усмешкой.

Глориана почувствовала, что от подобной перспективы у нее подгибаются колени.

— А откуда Гарет узнает, что мы… что ты… — Она запнулась. — Мы ведь можем просто солгать ему.

Кенбрук вздохнул:

— Он потребует доказательств, — сказал он.

Глориана пришла в ужас:

— Доказательств? Каких?

— Простыню, — пояснил Дэйн. Глориана закрыла глаза:

— Это просто дикость какая-то!

— Хорошо еще, — ответил Дэйн, — что мой братец не привел сюда свидетелей. Это практикуется, когда на карту поставлено золото, поместья или земли.

Глориана знала, что он прав. Она слышала о подобных вещах: высокородным женщинам часто приходилось рожать детей в присутствии уполномоченных лиц, дабы ребенка не могли подменить и наследство досталось законному владельцу.

— И ты думаешь, Гарет действительно будет держать нас здесь до тех пор, пока…

— Думаю, да, — ответил Кенбрук. Удар по голове оказался сильным: Дэйн был бледен, а его одежда забрызгана кровью. — Проделав все то, что он уже проделал, Гарет, я думаю, вряд ли остановится на полпути.

— Но, может быть, Эдвард, узнав о том, что случилось, спасет нас.

При этих словах Кенбрук не удержался от язвительного смешка.

— Сэр Эдвард, может быть, и попытается спасти нас, вернее — тебя, но Гарет бывалый воин, и он без труда справится с новобранцем.

Глориана закрыла лицо руками.

— Я не переживу, если Эдварда ранят, а тем более убьют по моей вине.

— Успокойтесь, миледи, — улыбнувшись, сказал Кенбрук, — Гарет ни за что на свете не поднимет руку на брата и не позволит своим людям причинить ему хоть малейший вред. А теперь ложись и отдохни немного. Со мной ты в полной безопасности.

Глориана кивнула. Глупо было бы провести остаток ночи, бродя из угла в угол или сидя, уставившись в темноту. Сейчас ничего нельзя было предпринять. Может быть, утром им удастся придумать что-нибудь.

— Мы будем спать вместе, — сказала великодушная Глориана. — Я не позволю тебе спать на полу или сидя на стуле.

Кенбрук ухмыльнулся.

— Я и не собирался спать где-то еще, кроме как рядом с вами, миледи.

Глориана сжала руки и закусила нижнюю губу. Все эти долгие годы ей снились сны, в которых она мечтала о возвращении своего супруга. Она жаждала познать таинство любви. Глориана по природе своей была страстной и чувственной натурой. Но теперь, когда Кенбрук заявил, что собирается спать вместе с ней, ей стало не по себе. Она застеснялась, хотя Дэйн и обещал спать рядом с ней, а не вместе с ней.

Я привыкла молиться перед сном, — сказала она, чувствуя себя очень глупо.

Кенбрук улыбнулся еще шире и развел руками.

— Пожалуйста, — сказал он. — Не губи ради меня свою бессмертную душу.

Глориана нерешительно взглянула на него, потом подошла к кровати и опустилась на колени. Она молилась про себя, просила Пресвятую Деву даровать ей благоразумие, осторожность и, главное, добродетель. Помолившись, Глориана откинула тяжелое бархатное одеяло и не раздеваясь улеглась в кровать.

Кенбрук уселся на другую половину кровати, тяжело вздохнул, снял сапоги и потянулся. Глориана вытянулась, застыв на простынях. Она не смела закрыть глаза, как бы ей ни хотелось. Она устала, и ей жутко хотелось спать. Но тело ее дрожало от желания, томила неизвестность.

Дэйн скользнул под одеяло. Кровать заскрипела под его весом. Хотя они и лежали довольно далеко друг от друга, Глориана поняла, что он раздевается. Кажется, вот он снял с себя рубашку и штаны.

— Спи, Глориана, — сказал он, хотя и не мог видеть ее лица — ночь была безлунной — и догадаться по его выражению обо всех ее переживаниях. — Если я и возьму тебя, то это произойдет не ночью, а днем. Любовь — это искусство, а не наука. Когда я ласкаю женщину, то хочу видеть ее отклик на мои ласки.

От этих слов Дэйна Глориана покраснела, но не от злости. Она не хотела говорить об этом, но не удержалась.

— Я слышала, как женщины стонут и кричат, — прошептала она взволнованно.

Дэйн вздохнул:

— Если даже я и сдамся на милость твоих чар и расчет моего братца окажется верным, ты не будешь кричать, а если и будешь, то не от боли или страха. Обещаю тебе.

Щеки Глорианы вспыхнули. Может быть, это всепоглощающая темнота придала ей смелости, подумала Глориана.

— А что… что мне надо будет делать?

Кенбрук отрывисто рассмеялся. Глориана почувствовала, как он повернулся к ней.

«Он голый!» — подумала она. Если бы только у нее хватило смелости протянуть руку и дотронуться до него.

— Тебе, — ответил он весело, — нужно будет только принять меня.

При мысли об этом она едва не потеряла сознание. То место внутри нее, предназначенное для того, чтобы принять мужчину, болело от вожделения.

— А это… это не будет больно?

Он потянулся к ней и слегка дернул за растрепанную косу.

— В первый раз, — сказал он тихо, — может быть немного больно. — В его голосе не было ни насмешки, ни удивления, и Глориана была ему за это благодарна. — Но, конечно, я заранее подготовлю тебя, и, думаю, тогда ты будешь испытывать только удовольствие.

Глориана долго молчала. Потом наконец тихо сказала:

— Мне так любопытно.

— Ты просишь меня доставить тебе удовольствие, Глориана?

Она облизала пересохшие губы.

— А ты бы сделал это? Если бы я попросила тебя.

Дэйн рассмеялся:

— О да! Желание Гарета сегодня не исполнится, но немного просветить тебя я бы не отказался.

Глориана дрожала. Либо Пресвятая Дева не услышала ее молитв, либо Глориана была прирожденной грешницей.

— Я думаю, мне бы хотелось узнать… — сказала она.

— Тогда вставай, — приказал Дэйн. — И раздевайся. Женское тело необычайно сложный и утонченный инструмент. Чтобы извлечь из него музыку, я должен касаться струн, как менестрель, играющий на лире.

Сладкий трепет пробежал по телу Глорианы, и она подчинилась Дэйну. Поднявшись с кровати, она сняла с себя платье и рубашку. Вопреки ее ожиданиям Дэйн не остался лежать на кровати. Он встал и зажег другие лампы, кроме уже горевшего на столе ночника. Комната постепенно осветилась.

Глориана застыла возле кровати, стесняясь своей наготы.

— Я не думала, что ты станешь зажигать лампы, — прошептала она.

— Мне необходимо видеть тебя, — просто ответил Кенбрук, на котором не было ничего, кроме панталон. — Я должен знать, приносит ли моя ласка наслаждение.

Чтобы не упасть, Глориана ухватилась за резное изголовье кровати.

— Иди сюда, — сказал Дэйн. Глориана колебалась всего одно мгновение, а потом медленно двинулась к нему, выйдя на свет. Он медленным оценивающим взглядом окинул ее тело.

— Ты необычайно красива, — сказал он хрипло.

Глориана вспомнила о поцелуе и о всех тех неизведанных дотоле чувствах, которые он пробудил в ней. Если бы не тот поцелуй, ее желание, может быть, не было бы таким сильным.

— Ты не возьмешь меня?

Дэйн покачал головой.

— Нет, — ответил он, — но я дам тебе наслаждение, которого ты жаждешь.

— Это нечестно, — услышала Глориана свой голос. — Я обнажена, а ты остаешься одетым.

Без всякого стеснения Дэйн развязал шнурки на своих панталонах, и они упали к его ногам. Ногой он отбросил их в сторону. Его мужское естество поднималось до самого пупка.

У Глорианы перехватило дыхание.

— Я не знаю… смогу ли я вместить такое, — сказала она.

Дэйн хохотнул и приблизился к ней, положив руки ей на плечи.

— Не стоит беспокоиться об этом, — сказал он. — Когда и если придет наше время, ты с легкостью примешь меня. Природа обо всем позаботилась.

Внезапно ей захотелось убежать, но Глориана знала, что не сделает этого ни за что на свете.

— Ты поцелуешь меня?

— Обязательно, — сказал Кенбрук. Взгляд его, однако, был обращен не на ее рот, а на маленькие упругие груди с затвердевшими сосками. Дэйн медленно протянул руки и взял ее груди в свои ладони, нежно коснувшись кончиками пальцев розовых возвышений, словно ласкал хрупкое сокровище.

Глориана даже не подозревала, сколько наслаждения может принести это прикосновение.

— Это только начало, — сказал Кенбрук, лаская соски сначала большими пальцами, а потом ладонями.

Дрожь пробежала по жаждущему телу Глорианы. Она откинула голову, закрыла глаза и с легким криком выгнулась навстречу прикосновению этих мужских рук, пробудившему в ее теле столь потрясающий отклик.

Дэйн сжал ее маленькие груди, не сильно, но крепко. Ей вдруг вспомнилось его сравнение женского тела с прекрасным музыкальным инструментом. Ее плоть, разбуженная умелым прикосновением, пела. Глориана дышала все чаще и чаще и начала тихонько стонать.

Кенбрук поднял голову, и его настойчивый рот нашел ее податливые губы. Он поцеловал ее, не прекращая ласкать. Глориана была слишком ошеломлена, слишком увлечена новыми ощущениями, рождавшимися в ее теле. Она не открыла глаза и даже не попыталась ответить на его поцелуй.

Сначала поцелуй был легким, затем страстным. Дэйн за бедра притянул ее ближе. Ее груди были прижаты к его твердой мужской груди, жесткие кудрявые волосы дразнили ее набухшие соски. Инстинктивно она ухватила его за плечи и попыталась прижать его к себе. На себя. В себя.

Дэйн поцеловал ее напряженные руки. Под прикосновениями его влажных губ ее тело плавилось, как воск. Она чувствовала себя глиной в руках скульптора. Пробормотав какую-то краткую, но пламенную языческую молитву, он наклонился и сомкнул свои губы вокруг ее соска. Глориана вскрикнула от удовольствия и впилась руками ему в волосы.

Она выгибалась, подставляя свои груди под его ласки. Глупо она сейчас поступала или мудро, ее уже не заботило. С того самого момента, как в ее теле начали происходить неизбежные изменения, она ждала этого слияния и теперь, когда это наконец произошло, старалась не упустить ни единой ласки, которой Дэйн решил одарить ее сегодня. Ее тело горело, на лбу выступили капельки пота.

Он начал целовать другую ее грудь, а когда удовлетворил свой голод, обхватил ладонями лицо Глорианы и впился в ее губы с такой страстью, что она едва могла сохранить рассудок.

Внезапно Кенбрук оторвался от ее рта.

Глориана думала, что он отнесет ее на кровать, но вместо этого он придвинул стул, на котором недавно сидел, и подвел ее к нему. Для равновесия он положил ее руку на спинку стула, поставив ногу Глорианы на сиденье.

Ни в одном из своих девичьих снов Глориана не мечтала о том, что произошло потом. Кенбрук опустился на колени и стал ласкать внутреннюю сторону ее бедер своими шершавыми мужскими руками. Не смея даже вздохнуть, Глориана, опустив голову, смотрела на него и ждала.

Когда он шире развел ей ноги и стал ласкать ее языком и губами, она вскрикнула и свободной рукой подтолкнула его. От все возрастающего напряжения, экзальтации, обещания такого дикого и полного удовлетворения Глориана приседала все ниже. Дэйн продолжал ласкать ее, придерживая руками, и она ощутила оргазм.

Глориана чувствовала себя так, будто ею выстрелили из катапульты в ночное небо, к звездам. Дэйн не давал ей спуститься на землю. Когда наконец все кончилось, она безвольно упала на его плечо. Она с трудом держалась на ногах и едва не теряла сознание. Дэйн поднял ее на руки, отнес в кровать и аккуратно опустил на прохладные простыни.

Она молитвенно протянула к нему руки, потому что даже для ее неискушенного взгляда его неудовлетворенное желание было очевидно, но Кенбрук отрицательно покачал головой.

— Нет, Глориана, — сказал он, — не сегодня.

А может быть, и вообще никогда. Эти слова, хотя и не произнесенные вслух, читались в его глазах.

Наконец Глориана стала дышать ровнее. Тело ее горело и блестело от пота, а сердце стучало, как у загнанного оленя. Она молча взяла его руку и положила на низ своего живота.

С едва слышным стоном Кенбрук снова встал на колени. Его рука опустилась немного ниже, чтобы дотронуться до того места, которое незадолго до этого ласкали его губы. Глориана вновь ощутила трепет желания. Однажды познав наслаждение, она хотела испытать его еще и еще.

Кенбрук без слов догадался о ее желании, и Глориана почувствовала, что его палец оказался глубоко внутри нее. Она обхватила голову обеими руками» как в припадке безумия, и застонала. Дэйн склонился над ней и стал покрывать поцелуями ее рот, груди и низ живота, не прекращая ласкать ее внутри лона. Его пальцы одновременно и удовлетворяли ее желание, и вновь возбуждали ее. Лихорадочный жар объял ее всю, когда Дэйн нашел наконец то особое место внутри нее, которое искали его пальцы.

Глориана вскрикнула от вожделения и выгнулась на кровати, высоко подняв бедра. Ей показалось, что она снова видит звезды. Они словно украшали какое-то сверкающее платье, которое Дэйн стал срывать с нее. Звезды исчезали одна за другой. Кенбрук, забросивший ее в небеса, теперь возвращал ее оттуда. Он нежно ласкал ее бедра, шептал успокаивающие слова, постепенно приводя ее в чувство.

Наконец, когда Глориана почувствовала, как затихают отклики страсти внутри нее, Дэйн поднялся с кровати и погасил все лампы, кроме одной. В темноте он нашел кровать, споткнувшись несколько раз и выругавшись. Он лег, не сказав ни слова.

— Дэйн?

Он повернулся на другой бок, готовясь ко сну.

— М-м?

— А как же ты?

Дэйн что-то пробормотал, но Глориана не поняла его слов, а только догадалась, что это какое-то изощренное ругательство.

— Спи, Глориана, — сказал он.

Она глубоко, удовлетворенно вздохнула.

— О, я-то усну, но все же я беспокоюсь о тебе.

— Не надо, — Голос Дэйна звучал отстраненно, будто между ними ничего не произошло. — Половину своей жизни я был солдатом и пережил куда более тяжелые испытания, чем этой ночью.

Глориана смотрела вверх, в темноту.

— Прости меня, Дэйн, — пробормотала она. — Я думала только о своих желаниях, мне и в голову не пришло, что это причинит тебе страдания.

Кенбрук вновь выругался и придвинулся к ней, скрипнув пружинами.

— Честь — тяжкий груз. Но в том, что касается вас, леди Глориана, я буду честен во что бы то ни стало. А теперь, если в тебе осталась хоть капля милосердия, перестань мучить меня, напоминая о том, чего не было, и засыпай!

Глориана была еще совсем неопытна, несмотря на все удовольствия этой ночи. Но инстинкт безошибочно подсказал ей, что Дэйна можно было бы соблазнить, просто прижавшись к нему, поцеловав или дотронувшись.

Но Глориана тоже хотела быть честной. Без ее разрешения Дэйн ни за что не притронулся бы к ней. По каким-то причинам Кенбрук не хотел подтверждать их союз. Это разрывало Глориане сердце, но тем не менее она уважала его желания. Его тело принадлежало ему одному, и он имел право распоряжаться им по своему усмотрению.

— Тогда спокойной ночи, — сказала она. — И спасибо.

Он громко и зло даже не простонал, а прорычал.

— Что я такого сказала? — спросила немного уязвленная Глориана.

Кенбрук ничего не ответил. Он встал с кровати и принялся шарить в темноте, очевидно, разыскивая одежду. Он на что-то натыкался, спотыкался, и время от времени Глориана слышала его сдавленное ругательство.

Она боролась с желанием рассмеяться — ее состояние напоминало истерику, ведь их положение отнюдь не выглядело забавным. Они были пленниками, и неизвестно, сколько им еще придется просидеть взаперти.

— Что ты делаешь? — спросила она, когда смогла наконец говорить. Теперь ее душил не смех, а слезы. Но она скорее бы выбросилась в окно, чем снова расплакалась в присутствии Дэйна.

Он не ответил, но Глориана услышала, как он снял крышку с кувшина с вином. Она вздохнула, устроилась поудобнее и закрыла глаза.

В предрассветный час Кенбрук наконец вернулся. Он улегся в кровать полностью одетым и до утра спал беспробудным сном.

На следующее утро, проснувшись, Глориана села на кровати, натянув одеяло до подбородка. В окна башни лился яркий солнечный свет, заполняя комнату жидким золотом. В свете дня комната уже не казалась мрачной темницей, а скорее напоминала хорошо меблированные покои замка. Было заметно, что комнате постарались придать жилой вид.

В комнате было несколько жаровен и достаточно угля для их растопки, много еды и питья, чистая вода. Гарет или Элейна позаботились даже об одежде: в углу стояли сундуки с ворохом одежды. Паутина отовсюду была сметена, а на полу лежали свежие тростниковые циновки.

Кенбрук лежал на животе рядом с Глорианой. Его спина вздымалась и опускалась, дыхание было ровным, что говорило о глубоком сне. Глориана наклонилась к нему и осмотрела рану у него на затылке, которая уже почти зажила, потом поднялась и на цыпочках подошла к разрисованному занавесу.

За ним, как она и ожидала, скрывался туалет, то есть простой горшок. Потом она оделась, умылась водой из тазика, стоящего возле кровати. Кенбрук пошевелился и, проснувшись наконец, приподнялся на локте.

— Так, значит, это все-таки явь, а не кошмарный сон, — разочарованно протянул он.

— Да, — подтвердила Глориана, вытирая полотенцем лицо и руки. Сейчас она испытывала смущение и неловкость по поводу того, как провела эту ночь.

— Итак, — продолжила она, пытаясь сохранить достоинство, — конец нашему перемирию.

Кенбрук с трудом приподнялся на кровати, положив руку на ноющий затылок.

— Не испытывай мое терпение, женщина, — предупредил он. — В утренние часы, да еще оказавшись в такой дурацкой ситуации, я за себя не ручаюсь.

С противоположного берега озера донесся чистый, хрустальный перезвон колоколов.

— Мы пропустим утреннюю мессу, — заметила Глориана, решив придерживаться в разговоре с Кенбруком нейтральных тем, чтобы ненароком не задеть его.

— Что ж, — ответил он, вставая с постели, — очень жаль. — Пошатываясь, Кенбрук направился в другой конец комнаты ж корзинам с едой. Порывшись в их содержимом, он извлек наконец краюху хлеба и кусок сыра.

— Давай поразмыслим о судьбе злополучного Иосифа, которого предали и обобрали собственные братья, а потом кинули в темницу.

Глориана возвела очи горе. Она старалась держать себя в руках, но если Кенбрук станет сравнивать себя с персонажами священного писания, то она будет просто не в состоянии оставаться в рамках приличий.

Жуя хлеб и сыр, Кенбрук подошел к северному окну, которое выходило на озеро и из которого открывался прекрасный вид на замок Хэдлей.

— Будь ты проклят, Гарет! — прокричал он во все горло, и его голос эхом прокатился по долине. — Чтоб тебе сгореть в аду!

— Глупо заниматься бесполезными вещами, — язвительно сказала Глориана. Она тоже взяла себе еды и села к столу. — Никто не услышит тебя, никто не придет, чтобы спасти нас. Все знают, что в Кенбрук-Холле водятся привидения. Тебя примут за духа. — Глориана не удержалась, чтобы не вставить шпильку: — За злого духа.

Дэйн повернулся к ней, лицо его было мрачно. Никто бы не поверил, что вчерашний Дэйн и сегодняшний — один и тот же человек.

— Им придется вернуться, чтобы принести нам еды и питья, если только они не хотят, чтобы мы тут умерли от голода и жажды, — сказал он. — И тогда мы постараемся вырваться отсюда. Кровь Христова, когда Гарет попадется мне в руки, клянусь, он пожалеет, что не умер в младенчестве!

Глориана не отрывалась от еды, стараясь держать под контролем свои чувства.

— Как вы оптимистичны, сэр, — сказала она. — Даже такой сильный мужчина, каким вы себя представляете, не смог бы справиться с дюжиной лучших людей Гарета.

Кенбрук отодвинул стул, перевернул его и сел лицом к Глориане. В его голубых глазах плескались серебристые всполохи, а внешность только выигрывала от того, что золотистые волосы были в беспорядке.

— Мне кажется, прошлой ночью я нравился тебе больше, — сказал он. — Ты снова и снова выкрикивала мое имя, и, если солдаты Гарета стояли на посту в коридоре, они наверняка решили, что дело уже сделано.

— Прекрати сейчас же! — Этот приказ был произнесен почти с мольбой.

Дэйн откусил сыра, потом долго и тщательно жевал его.

— Это ведь тот самый стул, — продолжал он безжалостно, — возле которого ты стояла, задрав ногу, а я…

— Да! — вспыхнув, воскликнула Глориана. — Да, будь ты проклят, это тот самый стул! Зачем ты унижаешь меня?

Выражение лица Кенбрука смягчилось.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Наверное, мне стоит вновь ублажить тебя, моя дорогая жена, чтобы вернуть твое расположение. По крайней мере, тогда ты н е сможешь поносить меня, пока не придешь в сознание.

Глориана опустила глаза, испытывая унижение оттого, что даже сейчас готова покориться ему.

— Я признаю, — сказала она тихо, — что никогда не знала таких наслаждений, которые ты дал мне. Но позволь мне напомнить, однако, что мое тело принадлежит только мне. Муж или не муж — ты не имеешь на него никаких прав.

Дэйн молчал. Наконец Глориана подняла на него глаза. Кончиком ножа он подцепил кусок хлеба и отправил его себе в рот. Этот жест заставил Глориану возбужденно заерзать на стуле.

— Я отступлю перед неизбежным, — сказал он. — Я буду любить тебя, Глориана. Расчет Гарета оказался верным: долго так продолжаться не может. Еще пара таких ночей, как вчера, и я сломаюсь.

— Ты собираешься силой взять меня?

Дэйн отрезал еще хлеба и съел его. Он немного помолчал, чтобы подразнить ее.

— Мне не придется принуждать тебя, Глориана, — снисходительно сказал он. — Ты очень темпераментная штучка. Я могу пробудить в тебе желание даже не прикоснувшись.

Глориана понимала, что он прав, но его самоуверенность вывела ее из себя.

— Не так уж вы неотразимы, сэр, как думаете.

Кенбрук улыбнулся.

— Вчера ночью я только начал знакомить тебя с чувственными удовольствиями, — сказал он. В его голосе слышалась томность и чувственность, а слова подействовали на Глориану, как заклятье.

Она попыталась взять себя в руки, но чувствовала, что под его взглядом вновь теряет контроль над собой. Она выпрямилась на стуле и смотрела сквозь Кенбрука, будто он был прозрачным, как стекло. Она приказывала себе не видеть, не слышать, не чувствовать.

Своим низким хриплым голосом, он стал говорить о наслаждениях плоти. Он будет возбуждать, дразнить ее, доведет до чувственного экстаза и, отказав в удовлетворении желания, начнет все сначала. Дэйн знал, что она будет шептать ему в забытьи страсти и какие слова сорвутся с его уст. Он рассказывал о том, как станет ласкать ее разгоряченное тело.

Глориана сидела не шелохнувшись, прямая, как натянутая струна.

А Дэйн продолжал рисовать перед ней восхитительные картины, такие эротичные, что кровь быстрее заструилась у нее по жилам. Он продолжал говорить и говорить, медленно, тихо, пока Глориана не покачнулась на стуле. Она чувствовала, что огонь желания пожирает ее плоть. Сейчас она хотела его в сто, нет, в тысячу раз сильнее, чем предыдущей ночью.

Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем услышала, как он зовет ее.

— Иди сюда, Глориана, — сказал он тихо.

Глориана поднялась и, полностью отдавая себе отчет в своих действиях, направилась к Кенбруку.

Не сказав больше ни слова, не вставая со стула, Дэйн кончиком ножа разрезал шнурок ее корсажа. Платье Глорианы распахнулось. Легким движением руки Кенбрук сбросил его с плеч девушки, и платье мягко скользнуло к ее ногам. Теперь она стояла перед Дэйном полностью обнаженная, не считая тоненькой льняной сорочки.

Воткнув нож в дерево стола, Дэйн кончиками пальцев нежно дотронулся до ее сосков. Лицо его при этом выражало не радость победителя, а восторг пилигрима, достигшего наконец Святой Земли.

— А что мне делать с твоей рубашкой? — спросил он хрипло, сжимая тонкую ткань. — Что ты хочешь, чтобы я сделал с этим, Глориана?

— Сорви ее, — прошептала она.

Как истинный джентльмен, Кенбрук подчинился.

ГЛАВА 8

Если бы Кенбрук не сидел на стуле, он, вероятно, не удержался бы на ногах при виде прекрасного обнаженного тела Глорианы. В этот момент вся жизнь пронеслась у него перед глазами, будто разноцветные картинки в ярмарочном балагане. Глориана молча стояла перед ним.

Он неразборчиво пробормотал какую-то бессмысленную фразу, потом нагнулся, поднял с пола тонкую ночную сорочку, которую по просьбе Глорианы сам сорвал с нее и кинул ее Глориане.

— Оденься, — приказал он хрипло. Глориана прижала сорочку к груди, глядя на Дэйна полными непонимания и обиды глазами. Он встал и повернулся к ней спиной.

— Что случилось? — спросила Глориана. Дэйн подошел к корзинкам с провизией, достал большой кувшин с вином и валил себе выпить. У напитка был какой-то странный привкус, хотя вино и должно было показаться безвкусным по сравнению с тем, что он пробовал во Франции и Италии.

— Я передумал, — сказал он, оборачиваясь к ней, держа в руках чашу с вином.

Это было самое обидное из всех его заявлений.

Яркий румянец залил ее побледневшее лицо.

— Если ты хотел унизить меня, — сказала Глориана, — то тебе это удалось.

Кенбрук выпил глоток вина, нахмурился и отставил кубок.

— Сейчас мне ничего так не хочется, как только уложить тебя в постель и сделать своей — отныне и навсегда. Но сейчас не самый удачный момент для этого, поэтому я попытаюсь сдерживать свои животные страсти, покуда на это хватит моих сил.

Ее прекрасные сверкающие глаза расширились от удивления.

— Я не понимаю.

— Уверен в этом, — ответил Кенбрук, — и не виню тебя. Я и сам только что сделал это открытие. Хотя подозреваю, что мысль о тебе сидела у меня в голове с тех пор, как я вновь вернулся в Хэдлей и увидел тебя во всем блеске твоей юной, только что раскрывшей свои лепестки женственности.

Глориана молча смотрела на Дэйна, не зная, как расценивать его слова. При виде обиды в ее глазах у него заныло сердце. Дэйн шагнул к ней, желая утешить и все объяснить, но вдруг споткнулся. До того ясный взор затуманился, он ничего не видел перед собой, в глазах плясали разноцветные круги. Наверное, подумал он, рана была куда серьезнее, чем казалось. Дрожащей рукой он притронулся к затылку. Сделав еще один шаг, Дэйн покачнулся и упал, и тьма поглотила его сознание.

Глориана в ужасе глядела, как Кенбрук во весь рост растянулся на деревянном полу. Прежде чем она успела сообразить, что делать, Глориана уже стояла перед ним на коленях. Она позвала его, но Дэйн лишь простонал в ответ, не открывая глаз.

Запаниковав, Глориана вновь позвала его, встряхнула за плечи, но он не произнес ни слова. Глориана вскочила, принесла воды и протерла ему лоб, но Дэйн даже не пошевелился. Наконец, отчаявшись привести его в сознание, Глориана попыталась приподнять его, чтобы дотащить до кровати, но он был таким тяжелым, что ей не удалось даже сдвинуть его с места.

Слезы брызнули у нее из глаз, Глориана кинулась к постели за подушкой и одеялом.

— Дэйн! — воскликнула она, слегка похлопывая его по щекам.

Он тихонько вздохнул.

Со стороны двери послышался слабый шум, и Глориана поняла, что это вернулся Гарет и что он вот-вот войдет. Она бросилась за занавес и поспешила натянуть простое коричневое платье, не позаботившись о том, чтобы надеть рубашку.

— Гарет, быстрее! — крикнула она. — С Дэйном что-то случилось!

Щелкнул замок, дверь отворилась, и вошли двое людей Гарета. Они встревоженно посмотрели по сторонам, очевидно, ожидая какого-то подвоха. Увидев Кенбрука, лежащего на полу без сознания, один из них удовлетворенно хмыкнул.

— Все в порядке, ваша милость, — крикнул он через плечо. — Трюк удался, лорд Кенбрук прилег немного отдохнуть.

Глориана стояла рядом с Дэйном, сжав кулаки и едва не задыхаясь от ярости. Конечно же, дело было в вине, подумала Глориана. Она вспомнила, что Кенбрук пил его перед тем, как потерять сознание. В тот кувшин было всыпано снотворное. Это было сделано с расчетом усыпить ее мужа, чтобы они могли без боязни войти в их темницу.

Гарет вошел в комнату вслед за двумя громилами, которые не спускали глаз с Кенбрука, хотя тот и был без сознания. Увидев выражение лица Глорианы и правильно истолковав его, Гарет поднял руку, предотвращая ее попытки заговорить.

— Больше ему не причинят никакого вреда, — бросив взгляд на брата, сказал он и широко улыбнулся. — Ты отлично выглядишь, Глориана. Ты счастлива?

Единственное, что удерживало Глориану от того, чтобы не броситься на Гарета и не вцепиться ему в глотку, так это только сознание, что ее нападение лишь позабавит его.

— А откуда ты знал, что именно Дэйн выпьет твое отравленное вино? — спросила она. — Если бы его выпила я, а Кенбрук остался в сознании, то, ты бы оказался в одной комнате с разъяренным быком!

Гарет вздохнул. В комнату входили слуги. Пыхтя и отдуваясь, они тащили тяжелые бочки, большой медный таз для купания и много других вещей.

— Ты ведь почти совсем не пьешь, — ответил Гарет, — а Дэйн любит вино, и я знал, что рано или поздно он откупорит и второй кувшин. Нам только повезло, что это произошло так скоро.

— Я никогда тебе этого не прощу, — холодно сказала Глориана.

— Как раз наоборот, — ответил Гарет со всей возможной мягкостью. — У меня есть основания полагать, что ты не только простишь меня со временем, конечно, но и будешь благодарна мне. — Гарет присел на корточки рядом с Дэйном и с братской нежностью коснулся основания его шеи, чтобы посчитать пульс. Глориана знала, что Гарет любит своего брата, как бы странно эта любовь ни проявлялась.

— Я думаю, через час он уже придет в себя, — сказал он, обернувшись к Глориане.

Слуги, которых привел с собой Гарет, занялись комнатой. Они принесли еду и питье, свежую одежду для Дэйна и Глорианы, поставили кипятить воду на специально принесенную жаровню. Одна из служанок, которую Глориана видела в замке, подошла к кровати и сняла смятое покрывало.

— Еще нет, — ответила она на безмолвный вопрос Гарета, который был задан простым поднятием брови.

Лицо Глорианы вспыхнуло.

— Может быть, — пробормотала она с горечью, припомнив слова Дэйна, — ты приведешь сюда свидетелей?

Гарет отвернулся, устыдившись, но через мгновение снова посмотрел в лицо Глориане. Во взгляде его горящих голубых глаз читалась решимость. Только сейчас Глориана поняла, какой же он упрямец, прямо как маленький серый мул аббатисы.

— Не испытывай мое терпение! — воскликнул он. — И не искушай меня, не то получишь то, чего просишь!

Глориана отпрянула от него. Она вдруг ясно осознала, чего именно она желает. Гордость не позволила бы ей доверить подобные мысли никому, кроме своего духовника. А правда состояла в том, что свободолюбивой Глориане вовсе и не хотелось покидать сейчас эту темницу. Она хотела остаться здесь, в башне, вместе с Кенбруком и разрешить все вопросы, касающиеся их обоих. Там, за башенными стенами, многое мешало им выяснить отношения. — А что сказал о моем исчезновении Эдвард? — выпалила она.

Гарет уже обернулся, чтобы уйти, но сейчас задержался на пороге.

— Бедняга, — ответил он грустно. — Он считает, что вы с Кенбруком помирились и уехали, чтобы отпраздновать воссоединение. Так что на его помощь вам рассчитывать не приходится, если ты именно это имела в виду своим вопросом. Признаюсь, такой поворот событий разбил мальчишке сердце, но он быстро утешился. Сейчас сэр Эдвард занят тем, что пытается утешить мадемуазель.

Слуги покинули комнату, за ними последовал Гарет, последними вышли солдаты. Дверь за ними захлопнулась, и Глориана услышала, как щелкнул замок.

Оглянувшись, она увидела, что в таз для умывания налили свежей воды, а рядом положили мыло и полотенца. Она снова опустилась на колени рядом с Дэйном и встряхнула его за плечи.

— Проснись, — сказала она строго и вместе с тем нежно. — Иначе я выкупаюсь, вылив на себя всю горячую воду, и тебе ничего не останется.

К ее удивлению, Кенбрук тут же открыл глаза. Если бы в этих бездонных голубых колодцах не читалось такое удивление, то Глориана решила бы, что Дэйн нарочно притворялся спящим, пока Гарет был в комнате.

— А, — протянул он, приподнимаясь на локте, — но ты же была раздета!

Глориана улыбнулась, радуясь, что Дэйн пришел наконец в себя. Сейчас она готова была простить ему любую колкость. Пропустив мимо ушей его замечание насчет одежды, она сказала с притворным сочувствием:

— Как вы страдаете, милорд, сначала этот удар по голове, потом обморок.

Кенбрук принял Сидячее положение, потом поднялся на ноги и стоял, покачиваясь.

— Это был не обморок, — сказал он убежденно. — Думаю, это была очередная ловушка Гарета. У вина был какой-то странный вкус даже для такого дрянного пойла.

— Твоя догадка верна, — ответила Глориана. — Тебе подсыпали снотворного. Теперь я склонна полагать, что Гарет сделал это не столько для того, чтобы обезвредить тебя, сколько для твоей же пользы. Он знал, что ты начнешь сопротивляться, и боялся, что тебя могут случайно ранить.

Пошатываясь, Кенбрук направился к тазу с горячей водой, скидывая по дороге рубашку, штаны и шерстяные носки. Раздевшись, он залез в воду. Глориана смотрела на него не мигая. Какое же у него было прекрасное тело, несмотря на то что грудь и правое бедро рассекали шрамы.

— Мы с тобой начали разговор, перед тем как ты потерял сознание, помнишь? — напомнила ему Глориана, подойдя к столу, на котором стояла корзина, полная свежих ароматных булок, пирогов и другой еды.

Кенбрук задумался, пытаясь припомнить.

— Ах да! — воскликнул он. — Ты как раз предложила мне себя, да так нахально, как какая-нибудь деревенская шлюшка. Я же, как добродетельный рыцарь, ретировался аж на другой конец комнаты, дабы уберечь тебя от непоправимой ошибки.

— Самодовольный ублюдок, — беззлобно ответила Глориана, вонзая свои крепкие белые зубы в медовую булочку.

— Прошу тебя, пойди сюда и потри мне спинку, прекрасная Глориана.

— Сам справишься, — беззаботно сказала Глориана, садясь за стол. В эту минуту ее больше интересовала медовая булочка.

— Было время, — произнес Кенбрук мечтательно, — когда женщины повиновались своим мужьям. Видно, времена меняются.

Глориана вспомнила о самолете, на котором прибыла в Англию, когда ее еще звали Меган Сондерс.

— Да, — согласилась она. — И ты даже не представляешь себе, что будет потом, после нас.

— А ты представляешь?

Она не ответила, хотя искушение рассказать Кенбруку странную историю своего появления в этом мире было необычайно сильно. Глориана подумала, куда бы могли спрятать те пергаменты, на которые она записывала свои детские воспоминания. Скорее всего Эдвенна уничтожила эти записи или спрятала их подальше, как одежду и куклу.

Кенбрук наслаждался горячей водой, плескаясь в тазу. От действия снотворного, подмешанного в вино, не осталось и следа.

— Знаешь, в тебе есть что-то такое очень необычное, — сказал он, склонив голову набок. — Ты гораздо крепче большинства женщин, ты крупнее их. У тебя чистая гладкая кожа и ровные белые зубы.

— Ты оцениваешь меня, как лошадь на ярмарке, — сказала Глориана, не обратив особого внимания на его оскорбительные слова. Ей ужасно хотелось знать, что Дэйн собирался сказать, перед тем как потерял сознание, но она боялась спросить его об этом.

Он улыбнулся и погрузился в воду до подбородка.

— Ты же знаешь, что я говорю правду, — сказал он. — Ты не такая, как другие женщины. Тебе в голову приходят какие-то странные идеи.

— А может быть, я просто сумасшедшая? — предположила она. — Как леди Элейна.

— Элейна не сумасшедшая, — спокойно ответил Дэйн, — просто она видит и. слышит больше, нежели обычные люди.

Глориана замерла на стуле. Она хотела было заговорить, рассказать ему обо всем, что знала и о чем догадывалась, но вдруг комната закружилась у нее перед глазами, а в ушах раздался какой-то свистящий звук. Голубой туман окутал все вокруг, скрывая Дэйна, перед ней словно упала пелена из тончайшего колышущегося газа.

В удивлении и ужасе Глориана смотрела, как комната видоизменяется, превращаясь в странное свое подобие. Пол стал другим, а стены были увешаны множеством красочных картин. Странно одетые люди ходили кругом, разглядывая полотна, быстро разговаривая между собой на непонятном, но знакомом ей с детства языке. Глориана все еще сидела, но стол перед ней исчез, и ей казалось, что и стула под ней тоже нет. Маленький мальчик, единственный, кто обратил на нее внимание, был одет в точно такие же штаны, рубашку и ботинки, какие были спрятаны на чердаке в ее доме и деревне.

— Леди, — произнес он, указывая на нее.

Глориана испугалась, что судьба разлучит ее с Дэйном, возможно, даже навсегда. Она беззвучно, но пламенно молила Бога о возвращении в тринадцатый век, потому что там был ее настоящий дом.

Она не отдавала себе отчета в том, сколько прошло времени, прежде чем она снова оказалась в знакомой комнате, рядом с Дэйном. Он вылез из ванны и стоял рядом с ней. На нем была только наспех накинутая мокрая рубашка. Он взял ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.

— Господи, Глориана, что здесь произошло? — спросил Дэйн страшным шепотом. Он был бледен, как полотно, его трясло с ног до головы.

— Я не знаю, — ответила она срывающимся голосом, когда смогла наконец говорить. — Что именно ты видел?

Дэйн подвинул стул и сел напротив Глорианы.

— Что это был за фокус? — спросил он, прищурившись. Он все еще слегка дрожал, этот храбрый солдат, воевавший со свирепыми турками. — Готов поклясться, Глориана, что в этом вине было не только снотворное. Ты исчезла на моих глазах. — Дэйн взял ее за руки. Они были холодными, как лед, и он стал растирать ей пальцы. — Либо я сошел с ума, либо ты волшебница и умеешь творить заклятия.

Глориана поежилась: с обвинениями в колдовстве не шутят. Многие несчастные, судимые как ведьмы и колдуны, исчезли навсегда, а наказания, выносимые за сношения с нечистой силой, были такими жестокими, что волосы вставали дыбом.

— Я не ведьма, — прошептала она испуганно. — Пожалуйста, даже не думай о таких вещах!

— Но я же видел, как ты исчезла! — настаивал Дэйн, положив руки ей на плечи.

Глориана опустила голову.

— Конечно же, дело в вине, — сказала она, — вот и все!

— Посмотри на меня! — приказал Дэйн. Силы оставили Глориану. Она подняла на него глаза.

— Я не могу тебе объяснить, — воскликнула она с отчаянием, — потому что и сама не все понимаю. Я была здесь, а потом… потом я все еще оставалась в этой комнате, но очутилась… в другом времени. Там были люди, но на них была странная одежда…

Такой ответ явно не удовлетворил Кенбрука. Он глядел на нее с удивлением и интересом, как какой-нибудь ученый на неизвестный ему вид букашки, найденный под заплесневелым листком.

— Такое уже случалось раньше? — спросил он резко.

— Только однажды, — призналась Глориана, с трудом выговаривая запретные слова. — Когда я была маленькой девочкой.

— Расскажи мне.

Глориана обхватила себя руками и наклонилась вперед. Она не могла спокойно усидеть на месте, ей не хотелось ничего рассказывать, не хотелось даже вспоминать о том, что случилось много лет назад в далеком детстве.

— С группой других детей из школы в Брайсбруке я… мы… мы пошли посмотреть на деревню, замок, и там были ворота… Меня отослали в эту школу, потому что мама с папой отказались от меня… и…

Дэйн поднял Глориану со стула, усадил к себе на колени и обнял ее за талию.

— Эдвенна? Отказалась от тебя? — переспросил он мягко и, чтобы успокоить Глориану, нежно погладил ее по голове. — Этого не может быть. Она обожала тебя, жила только ради тебя.

Глориана обвила руками шею Кенбрука.

— Эдвенна, — прошептала она едва слышно, вспоминая добрую женщину, потом повернулась к мужу и взглянула в его испуганные глаза. — Эдвенна была моей приемной матерью.

— Да, ты найденыш, — сказал Дэйн, — теперь я вспомнил.

— Это западня, и я в нее попалась, — прошептала про себя Глориана, а вслух сказала: — Мне очень хочется поделиться с кем-нибудь своими воспоминаниям, но я боюсь, милорд.

— Что же это за страшная тайна, что ты боишься рассказать ее даже своему мужу? — Дэйн говорил медленно, тихо, вкрадчиво. Стараясь успокоить Глориану, он и сам постепенно взял себя в руки.

— Мужу, который мечтает заточить меня в монастырь, чтобы иметь возможность жениться на другой, — напомнила ему Глориана. Сердце выпрыгивало у нее из груди, кровь бешено пульсировала, Глориане казалось, что она вот-вот потеряет сознание.

— Я как раз хотел сказать тебе, перед тем как вино Гарета начало действовать… Во мне что-то изменилось, наш брак не будет расторгнут. Расскажи мне свой секрет, Глориана.

Она закусила нижнюю губу, а потом наконец сказала:

—  — Ты не поверишь мне. Не сразу, по крайней мере. Но я смогу подтвердить свои слова, как только мы вновь окажемся на свободе.

Кенбрук откинулся на спинку стула и, молча глядя ей в глаза, ждал продолжения.

Глориана вцепилась себе в волосы.

— Но когда ты увидишь мои доказательства, то сочтешь меня ведьмой…

— Для этого у меня уже есть причины, — перебил Дэйн и взял ее за руки. — В конце концов я только что видел, как ты исчезла прямо у меня на глазах.

Она в ужасе уставилась на него.

— Ты же знаешь, что со мной сделают! А во мне нет зла, клянусь тебе, нет!

— Никто не причинит тебе вреда, — продолжал Кенбрук. — Кроме того, я и не собираюсь никому рассказывать о том, что здесь произошло. У меня для этого есть весьма веские причины, и я не хочу, чтобы меня приняли за сумасшедшего!

Его слова были очень похожи на правду. В лучшем случае его примут за сумасшедшего, в худшем — обвинят, как и Глориану, в сношении с нечистой силой. Глориана знала, что может, не боясь, довериться ему, но все же не решалась заговорить, не могла подобрать слов, чтобы сделать признание. Она молчала, пытаясь собраться с мыслями. Кенбрук проявил необычайное терпение и не стал торопить ее.

Прошло долгое время, прежде чем она решилась наконец заговорить:

— Все не так просто, как может показаться. Время совсем не мгновение, сменяющее мгновение, и не год, сменяющий год. Мироздание, оно имеет много слоев, как… луковица или ствол дерева. Каждый из этих слоев — отдельный мир, но вместе они единое целое.

Кенбрук слегка нахмурился и кивнул, чтобы она продолжала.

— Мы с тобой из разных слоев. Кенбрук рассмеялся и встряхнул головой.

— Выражайтесь яснее, миледи, если хотите, чтобы вас понимали. Я солдат, а не ученый.

— Представь себе историю в виде ствола старого могучего дуба. У такого дерева много, очень много годовых колец. — Глориана задумалась на несколько мгновений. — Каждое кольцо представляет разное время.

— Продолжай.

— Я родилась в далеком будущем, — решившись, выпалила Глориана, закрыв глаза. — То время наступит еще очень не скоро.

— Значит ты хочешь сказать, что явилась сюда из будущего. — Эти слова прозвучали так, будто в этом не было ничего необычного. Голос Дэйна не выражал ни веры, ни недоверия.

Глориана уставилась на него, удивляясь его спокойствию и выдержке.

— Да.

— А из какого года?

— Тогда я была совсем маленькой, — сказала Глориана, всматриваясь в его лицо, пытаясь понять, верит он ей или нет. Но его лицо выражало только удивление и безмерный интерес. — Я не помню года, а может быть, я его даже и не знала. — Ей нужно было знать, что думает обо всем этом Дэйн. — Но ты же мне веришь, правда?

Кенбрук долго смотрел на нее, не говоря ни слова.

— Я склонен верить, что ты говоришь правду, — сказал он наконец. — Если ты могла исчезнуть — а я в полной мере верю своим глазам, и я отнюдь не склонен к фантазиям, — вполне возможно, что ты могла и совершить путешествие во времени. Честно скажу, одно ничуть не удивительнее другого.

Глориана так обрадовалась, что приникла к нему, опустила голову ему на плечо в облегченно вздохнула.

— Спасибо, — сказала она.

Дэйн погладил ее шелковистые волосы.

— Мы еще поговорим об этом, и ты покажешь мне свои доказательства потом, когда мы выберемся отсюда. — Он нежно поцеловал ее в лоб. — Если бы я потерял тебя , то не пережил бы этого, — произнес он с такой любовью, что сердце Глорианы сжалось.

Она выпрямилась и посмотрела в ярко-голубые глаза Дэйна.

— Нечестно было бы, — проговорила она, — так шутить надо мной только потому, что ты сидишь взаперти и желаешь развлечься.

— Ты моя жена, — сказал он, — ею ты и останешься. Ты будешь моей.

Глориана вспыхнула.

— Прямо сейчас?

— Только если ты сама этого хочешь. Она спрыгнула с его колен. Да, ен хотелось, чтобы Дэйн подтвердил свой брак с ней. Она не сомневалась, что это доставит ей удовольствие. Так почему же она все-таки колеблется? Почему сердце у нее бьется так, словно сейчас выскочит из груди?

Дэйн поднялся со стула, на губах его играла легкая улыбка.

— Наверное, тебе понадобится некоторое время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

Глориана шагала по комнате, сцепив пальцы дрожащих рук.

— Солнце в зените, — прошептала она. — К тому же кто-нибудь может подслушивать у двери. — Вдруг ужасное подозрение закралось ей в душу. — А может быть, даже подсматривать в замочную скважину!

Подняв с пола брошенные рядом с тазом штаны, Дэйни подошел к большим двустворчатым дверям и завесил замок сим предметом своего туалета. Потом вернулся к столу и достал себе из корзинки медовую булочку.

— А чтобы никто ничего не услышал, — сказал он, откусив кусок булочки и смачно жуя, — просто постарайся быть потише.

Глориана прижала ладонь к горящему лбу. Как все это быстро и неожиданно! Только несколько минут назад их с Дэйном разделяла невидимая и неосязаемая стена времени. Она наконец решилась рассказать так долго скрываемую правду. А теперь еще Кенбрук, который лишь вчера мечтал избавиться от нее, чтобы взять себе другую женщину, вдруг решил сохранить их брак и заняться с ней любовью.

Глориана не могла стоять на одном месте и продолжала шагать по комнате. Дэйн удивленно смотрел на нее, не произнося ни слова. Наконец Глориана окончательно обессилела и рухнула на деревянный сундук.

Кенбрук прошел через всю комнату и взял в руки арфу. Он стал перебирать струны, извлекая какие-то отрывистые, немыслимые звуки.

— Чего ты боишься, Глориана? — спросил он.

Глориана нервно облизала пересохшие губы.

— Я боюсь, что меня используют, милорд, — сказала она честно, — а потом выбросят, как ненужную вещь. Я боюсь, что вы все еще находитесь в шоке после того, что увидели и услышали. А потом, когда вы придете в себя…

Он снова коснулся струн.

— Ничего, у нас будет достаточно времени, чтобы прийти в себя, — сказал он. — Гарет, чтоб ему гореть в аду, позаботился об этом.

Сказав это, он подошел к одному из сундуков с одеждой и достал панталоны и шерстяные штаны. Дэйн начал неспешно одеваться, потом вернулся к столу, стоящему в центре комнаты, держа в руках доску с шахматными фигурками — развлечение, милостиво предоставленное им тюремщиками.

Глориана наблюдала за его уверенными движениями со своего сундука, чувствуя себя очень глупо.

— Как ты можешь оставаться таким спокойным, — спросила она, глядя, как он расставляет фигуры, — после всего того, что видел?

— Я видел много странных вещей, — невозмутимо ответил Кенбрук, не поднимая головы.

Глориана, конечно, знала, что ее муж человек бывалый и что его непросто удивить. Но стать свидетелем подобного зрелища и сохранить спокойствие! Это просто невероятно! Не удивительно, что Кенбрук снискал себе славу самого хладнокровного и здравомыслящего человека.

— Например, призраков. Глориана охнула.

— Вы шутите, милорд, — прошептала она. — Вы не могли видеть ничего подобного!

Он улыбнулся.

— Да в этих древних развалинах живет больше духов, чем во всем Лондоне, — сказал он, подвигая стул и жестом приглашая Глориану присесть. — В замке Хэдлеа тоже водятся привидения.

— Такие старые дома всегда полны теней и странных звуков, — ответила Глориана. Она поднялась и медленно подошла к Кенбруку, чтобы занять предложенное ей место. Глориане достались фигурки из нефрита, и она перевернула доску. Теперь на ее стороне были белые фигурки из слоновой кости.

Кенбрук, сидящий напротив нее, окинул взглядом свое бессловесное войско и вздохнул.

— После вас, — сказал он.

— Эдвард всегда говорил мне, что по этим залам шагают римские солдаты, — проговорила Глориана, продвигая вперед пешку. — Он хотел напугать меня, как ты сейчас своими рассказами о призраках.

Ее муж после долгих раздумий, принесших Глориане слабую надежду на легкую победу, тоже сделал ход пешкой. Ни Гарету, ни Эдварду, ни даже отцу Крадрку, несмотря на несомненную поддержку небес, ни разу не удалось обыграть ее в шахматы. Шотландцу Этту как-то раз удалось поставить ей мат, правда, это было пять лет назад, а с тех пор все партии оставались за Глорианой.

— Если бы я хотел испугать тебя, — веско сказал Дэйн, обдумывая ее ход и пытаясь разгадать стратегию противника, — я бы подождал ночи, чтобы рассказывать истории о привидениях и гоблинах. Испугавшись, ты бы кинулась искать зашиты в моих объятиях.

Глориана сделала ход, на первый взгляд бесполезный, но она была хитрым игроком и следила за расстановкой фигур на доске.

— Нам нужно многое уладить, лорд Кенбрук.

Быстрая усмешка скользнула по его губам, но это не ускользнуло от внимательного взгляда Глорианы.

— Я не согласен, миледи. Мы и так уже достаточно спорили, настало время найти какой-нибудь общий интерес.

— Какой же, например?

— Например, шахматы, — ответил Кенбрук, указывая на маленькое клетчатое поле битвы. Он кивнул в сторону манускриптов, лежащих на столе. Их там хватило бы на целый год. — Поэзия, история. — Наконец он поднял на нее глаза. Глориана увидела, что в них пляшут озорные искорки, и на сердце у нее потеплело. — И удовольствие, — закончил он.

Глориана опустила взгляд на шахматную доску.

— В твоих словах есть доля правды, — сказала она, берясь за ладью. — Мне очень нравится… играть в шахматы.

Кенбрук весело рассмеялся. А потом он поставил ей мат. 6 три хода.

— Ты любишь меня, Глориана? — спросил Дэйн. Она все еще не могла прийти в себя после столь неожиданного и полного поражения.

Глориана взглянула на него.

— Да.

— Хочешь ли ты стать моей женой и матерью моих детей?

— Да, — снова повторила она.

— Тогда мы должны заняться любовью. Глориана несколько мгновений молча смотрела на него.

— А если я не удовлетворю тебя?

Уголки его рта приподнялись в полуулыбке.

— Я так не думаю, — ответил он, протягивая к ней руки. — Я уверен, вы удовлетворите меня, миледи. Вопрос в другом: удовлетворю ли вас я?

Глориана вложила свои пальцы в его ладонь, почувствовав, как его шершавые подушечки коснулись ее нежной кожи. Закрыв глаза, она позволила ему поднять себя со стула.

Она надеялась и одновременно боялась, что он сразу поведет ее к кровати. Вместо этого Дэйн крепко прижал ее к себе и поцеловал. От мягкого и нежного прикосновения его губ все ее страхи улетучились, а где-то внутри стало медленно разгораться пламя страсти.

В конце концов, Глориана сама завлекла Дэйна в постель. Поцелуями, ласками, легкими, но настойчивыми движениями рук. Он снял с нее платье и сорочку и разделся сам, прежде чем опуститься на кровать рядом с ней.

— Какая же ты красивая, — прошептал он, прижимаясь к ней. Прикосновениями пальцев, губ он довел ее до состояния полного изнеможения. Она безумно хотела его. Эта страсть, внезапно охватившая их обоих, зародилась уже давно, после первого их поцелуя в маленьком садике Глорианы, и только ждала подходящего момента, чтобы вырваться наружу. Теперь она затопила их. Когда он оказался на ней, Глориана задрожала от желания.

— Ведь это твой первый раз… Она легко дотронулась до его губ.

— Пусть, — выдохнула она.

Кенбрук потерял над собой контроль. Стон вырвался из его груди, и он вошел в нее, одним мощным рывком покончив с ее девственностью.

Глориана почувствовала короткую вспышку боли, которую тут же погасила страсть. Она распростерлась под ним, желая только, чтобы он глубже вошел в нее. Дэйн, вновь застонав от наслаждения, двигался все быстрее и быстрее.

Она приподнималась ему навстречу, вскрикивая от удовольствия. Ее плоть горела под плотью Дэйна. Ритм захватил ее, и тут Глориана поняла, что стать женщиной означает получать и давать наслаждение. Дрожа от вожделения, она подчинилась желаниям своего тела и услышала восторженный крик Дэйна, когда они встретились в ночном небе, усыпанном сверкающими звездами…

ГЛАВА 9

Когда наконец огонь желания погас, Глориана заснула, прижавшись к Дэйну. Ему было достаточно просто лежать рядом с ней, держа ее в своих объятиях, прислушиваясь к ее ровному дыханию. День пошел на убыль. Солнечный свет, до того заливавший комнату, стал отступать, подобно отливу, тени легли на пол.

Глориана беспокойно зашевелилась во сне, и Дэйн прошептал ей на ухо несколько ласковых слов. Потом, лежа в тишине и покое, Дэйн вновь задумался о том чуде, которое произошло на его глазах.

Глориана сидела за столом и ела медовую булочку, в то время как он лежал в ванне. Он как раз подбирал подходящие выражения для того, чтобы признаться, каким же он был дураком и попросить Глориану стать матерью его детей. Дэйн хотел даже сказать ей, что любит ее, хотя сам еще не был до конца в этом уверен. Чувства, которые он испытывал к Глориане, были для него чем-то новым. Они были сильными, но беспорядочными, темными и непонятными, похожими на солнечный свет и смех прекрасными чувствами. Но Дэйн не мог разобраться в них.

Не успел он и рта раскрыть, как Глориана исчезла, просто растворилась в воздухе. Только что еще была здесь, и вдруг ее не стало. Дэйн не понимал, как это произошло, и не смог бы никому объяснить, даже если бы попытался. Но что беспокоило его сильнее всего, так это то, что Глориана не по своей воле покинула это время. Ее будто выхватила какая-то могучая непонятная сила. А раз так, значит, в любой момент Глориану могут отнять у него.

И тогда на какое время Глориана будет потеряна для него? На час? На день? Навсегда? Дэйн вздрогнул, повернулся к Глориане и крепче обнял ее, стараясь не разбудить. Никогда он не испытывал еще такой сильной любви и такого сильного страха. Подумать только! Все эти годы, когда она росла и расцветала здесь, в Хэдлей, дожидаясь его, он, глупец, вместо того чтобы вернуться к этому прекрасному созданию, колесил по свету!

Время. Таинственная материя, куда более ценная, чем золото и драгоценности. А он столько потерял, истратил его впустую!

Дэйн приподнял голову, любуясь спящей Глорианой. Ее нежная бледно-золотистая кожа словно светилась изнутри. На щеках все еще играл легкий румянец утоленной страсти. Она была так прекрасна, что у Дэйна перехватило дыхание. Дэйн всегда молился с неохотой, только лишь когда приходилось посещать мессу. Но сейчас он горячо молился про себя, чтобы ему было позволено остаться мужем Глорианы, и безмолвно клялся доставлять ей одни радости и наслаждения.

Будто услышав эту пламенную просьбу, Глориана открыла глаза.

— Надеюсь, мы зачали ребенка, — сказала она.

— Я тоже надеюсь на это, — ответил он.

— Но что же ты скажешь Мариетте? Она ведь приехала издалека…

Дэйн коснулся пальцем носа Глорианы.

— Я скажу, дорогая жена, что мне очень жаль, и предложу ей отправиться назад во Францию. С надлежащим сопровождением, разумеется.

Глориана положила голову ему на плечо, и Дэйн почувствовал шелковое прикосновение ее медных волос к своей коже.

— Может быть, Эдвард станет ухаживать за ней. Моя служанка Джудит сказала, что Эдвард ей нравится. — Глориана помолчала, простодушно взглянув на Дэйна. — Я имею в виду, он нравится Мариетте.

— Я догадался, о ком ты, — ответил Дэйн, ухмыльнувшись, и слегка ущипнул ее чуть пониже спины.

— Что ж, очень хорошо, в таком случае сердце мадемуазель не будет разбито.

— Что ж, возможно, — поддразнила Глориана, опустив свои густые ресницы.

Дэйн притворно сурово сдвинул брови.

— Дразнишься, — обвинительно проговорил он. — Я этого так не оставлю, миледи.

Щеки Глорианы вспыхнули, но глаза сверкали ехидством.

— Чем я могу умиротворить вас, милорд? — спросила она ангельским голоском.

Вместо ответа Дэйн обхватил ее за талию и, быстро приподняв, усадил к себе на колени. Ее блестящие глаза восхищенно расширились, когда она почувствовала под собой его возбужденный член. Розовые соски ее набухших грудей тут же затвердели.

— Вы догадываетесь о наказании, миледи? — спросил Дэйн.

Она кивнула, покусывая губу от нетерпения, и слегка привстала, намереваясь принять его.

Дэйн не меньше Глорианы жаждал получить наслаждение, но он, в отличие от нее, знал, что страсть распаляется ожиданием. В первый раз все произошло слишком быстро, потом он еще раз взял ее с таким же нетерпением, но сейчас Дэйн готов был ждать, чтобы доставить Глориане большее удовольствие.

Глориана обхватила рукой свою налившуюся грудь и легко провела соском по губам Дэйна.

— Маленькая шлюшка, — сказал он. — Где это ты научилась так вести себя?

Глориана слегка застонала от разочарования и продолжала тыкаться соском ему в губы.

— В вашей постели, милорд, — ответила она, тяжело дыша. — Пожалуйста, Дэйн…

— Что? — спросил он, проводя пальцами по ее спине, приподнимая ее бедра и слегка сжимая руками ягодицы. — «Пожалуйста, Дэйн» — что?

Глориана завозилась, а Дэйну оставалось только надеяться, что она не догадывается о том, что она творит с ним.

— Негодник!

Дэйн положил одну руку ей на живот, большим пальцем лаская ее увлажненную плоть. Его большой палец творил чудеса, и Дэйн с удовольствием наблюдал, как Глориана выгнулась, подставляя под его поцелуи свою упругую молодую грудь. Дэйн чувствовал, что скоро не сможет больше сдерживаться. Пальцами он легонько сжал ее розовый сосок.

— Я жду, Глориана, — молвил он, — чтобы ты сказала мне, чего хочешь.

Она откинулась на него, слегка вскрикнув, уткнувшись лицом в подушку. Дэйн чувствовал, что его большой палец все глубже проникает в ее влажную жаркую плоть.

— О-о… я бы хотела… я хочу, чтобы вы ласкали мою грудь, милорд, языком и губами, и о-о-о… у меня нет слов… я хочу чувствовать вас внутри себя…

Дэйн припал к ее груди и стал ласкать ее губами, языком, слегка покусывая твердый сосок. Он перестал ласкать ее лоно, не желая, чтобы это небольшое удовольствие уменьшило ее аппетит и лишило дальнейших радостей. Глориана взяла его лицо в свои ладони, боясь, как бы он вновь не отстранил ее и не лишил так долго ожидаемого удовольствия.

Но ее опасения были напрасными. В этот момент Дэйн не смог бы сдержаться, потому что его желание было так же велико, как и ее, и он не хотел упускать не единой ласки.

Глориана откинулась назад, пальцы их рук переплелись, но они все еще не были слиты воедино. А Дэйн, хоть и находился на грани, не желал так скоро сдаваться. Он легонько оттолкнул ее от себя, опрокинув на спину, и опустил лицо к треугольнику мягких волос внизу ее живота. Он ласкал ее, наслаждался ее запахом, едва сдерживая свое желание войти в нее. Глориана широко развела ноги, высоко поднятыми коленями обхватив плечи Дэйна. Она вскрикнула в экстазе, приветствуя своего мучителя, а он языком исследовал каждую складочку ее тела, каждый его изгиб.

Когда Дэйн наконец почувствовал, что желание Глорианы близко к удовлетворению, он поднялся на колени, заставив ее протестующе вскрикнуть и вцепиться руками в его волосы. Он посмотрел ей в лицо, испрашивая безмолвного разрешения. Потом, склонившись над ней, своей плотью он нашел ее влажное лоно и, немного подразнив, скользнул в него. Он стремился утолить свое бешеное вожделение, но знал, что раны, нанесенные им Глориане всего несколько часов назад, еще не зажили. Дэйн старался не причинить ей боли.

Ее золотисто-розовая плоть блестела. Глориана, вся дрожа, приподняла бедра, принимая его. С ее губ сорвалось стенание. Ее огненно-рыжие волосы разметались по подушке, как языки пламени. Дэйн был захвачен этой сладкой мукой обладания, любуясь на свое сокровище, которое стало неотъемлемой его частью. На мгновение ему показалось, что его закаленное солдатское сердце не выдержит и разорвется на куски.

Бедра Глорианы ритмично двигались, сжимая его плоть, а он все глубже и глубже погружался в нее, чувствуя, как ее нежные руки то ласкают его спину, то вцепляются в нее. Ее пальцы сжимали его ягодицы» оставляя следы острых ногтей, гладили его широкие плечи. Боль и удовольствие захлестнули Дэйна, сплетаясь так, что он уже не мог отличить одно от другого. И он продолжал двигаться внутри нее. Жесткие волосы на его груди дразнили ее нежные соски.

Господи, дольше ему не выдержать такую муку!

— Дэйн, — шептала Глориана, мечась, как в лихорадке. Ее пальцы исследовали его лицо, шею, опускались на мускулистую грудь, очерчивая круги вокруг его сосков, легким движением касались напряженных мышц живота.

Движения убыстрились, Дэйн почувствовал, что тело Глорианы выгнулось под ним, как натянутый лук. Ее небольшие, но крепкие мышцы напряглись, касаясь его жаркого тела. Дрожь охватила ее, она продолжала шептать его имя, как молитву, способную спасти ее от безумия. Неизбежный, наступил высший момент наслаждения, и Глориана почувствовала внутри себя раскаленную лаву живого вулкана. Дэйн издал звук, больше похожий на вой раненого волка, чем на человеческий стон. Он вздрагивал над Глорианой, прямой, как стрела, извергая в нее семя, а она все сильнее сжимала его плоть. Обессиленный, он упал на нее и лежал, дрожа в ее объятиях.

Глориана тихо шептала ему на ухо успокаивающие слова, поглаживая шелковистое золото его волос. Вспыхнувший костер страсти, едва не спаливший их обоих, догорал.

Дэйн, испытавший бурю чувств, не смог придумать для них более подходящего названия, чем любовь.

Глориана заснула, крепко прижавшись к Дэйну. Она пробудилась только на рассвете, чувствуя себя отдохнувшей и посвежевшей. В ней проснулся волчий аппетит. Дэйн тоже не спал. Она слегка отстранила мужа и выбралась из-под него. Он попытался губами поймать ее сосок, но не успел, и Глориана рассмеялась. Он приподнялся на локте и наблюдал за ней искрящимися голубыми глазами. Не заботясь об одежде, Глориана подошла к столу и принялась за еду, хватая, что под руку попадалось — кусочки хлеба, сыра, пирога.

Дэйн тоже поднялся, стройный и грациозный, но сильный, как лев. Глориана однажды слышала об этом животном. Или видела его? В далеком будущем, в Америке. Ей смутно вспомнились клетки большого шумного зверинца. Глориане не нравилось смотреть на эти темницы для животных.

Но вот Дэйн обнял ее, ехидно улыбаясь, и сердце Глорианы радостно сжалось. Грусть покинула ее, и она снова рассеялась, когда Дэйн вырвал у нее кусочек медовой булочки.

Потом они стали кормить друг друга из рук. Насытившись, они вспомнили о других насущных нуждах. Дэйн выплеснул воду из таза в одно, из окон, потом развел огонь на жаровне и согрел воду для Глорианы. Он зажег свечи и, пока Глориана купалась, перебирал струны арфы, наигрывая разные мелодии.

Когда Глориана наконец вымылась и вылезла из ванны, Дэйн насухо вытер ее мягким полотенцем. Ей так приятно было ощущать его заботу, его ласку. Ей хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.

Она надела тонкую сорочку, льнущую к телу, сквозь которую виднелись соски ее небольших грудей и темный треугольник волос внизу живота. Потом они поели, на этот раз с большим комфортом. Вскоре наступили сумерки. Дэйн зажег светильники, и они прилегли на кровать. Хозяин Кенбрук-Холла взял один из манускриптов и принялся читать вслух, хозяйка внимательно слушала мужа, не стесняясь поправлять его в тех редких случаях, когда он делал ошибки.

Когда чтение утомило их, они сыграли в шахматы, поставив доску на пуховый матрас. Этим вечером удача отвернулась от Дэйна, и он потерпел сокрушительное поражение. Дэйн отставил шахматы и задул лампы.

И они снова занимались любовью — медленно, нежно, а потом уснули.

Когда Глориана открыла глаза, было уже утро. Солнечный свет наполнил комнату. Дэйн уже давно проснулся и успел привести себя в порядок. Он стоял у северного окна и глядел вдаль. На нем была зеленая туника, штаны и сапоги из мягкой кожи. При виде его походного наряда сердце Глорианы сжалось от какого-то нехорошего предчувствия.

Почувствовав на себе ее взгляд, Дэйн обернулся и улыбнулся ей.

— Поднимайтесь, миледи, — сказал он, — и приводите себя в порядок. Приближаются наши тюремщики, чтобы наконец дать нам свободу. Наверное, ангелы шепнули им, что мы подтвердили брак, который был уже давно заключен между нами.

Глориана не смогла сдержать улыбку.

— Не пристало ангелам говорить о таких вещах, — сказала она, поднимаясь, натянула на себя рубашку и коричневое платье, которое уже надевала за день до того. Ей бы хотелось принять ванну, но лень было заниматься всем этим. К тому же Дэйн сказал, что к поместью ехал Гарет со своими людьми, а это значило, что близился тот момент, когда их вынужденному уединению придет конец. Теперь, когда их брак был подтвержден, Гарету незачем было держать их взаперти.

Дэйн отошел от окна и, подойдя к Глориане, положил руки ей на плечи.

— Должен возразить вам, миледи, — сказал он нежно, — ангелы говорят о любви. Если бы не так, вы бы не клялись так страстно в своих чувствах ко мне прошлой ночью, когда я держал вас в своих объятиях.

Глориана едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. И хотя сейчас это были слезы радости, ей не хотелось делить их ни с кем.

— Льстец, — пробормотала она, обвивая руками его шею. — Сейчас ты зовешь меня ангелом, но еще совсем недавно тебе бы это и в голову не пришло, не так ли?

Дэйн нежно поцеловал Глориану в губы, потом взял ее за подбородок и улыбнулся, глядя в глаза.

— Вы обладаете удивительным чутьем, миледи, и знаете, когда притвориться ангелом, а когда и совсем наоборот.

Под окнами замка по мощеному двору застучали копыта лошадей. Вскоре эта идиллия закончится: получив свободу, они потеряют свой маленький рай.

— А вот ты, например, — ответила Глориана, улыбаясь через силу, — никогда не напоминаешь «ангела», а всегда только «наоборот».

Голубые глаза Дейна засверкали от смеха, но он читал в ее сердце и озабоченно нахмурился.

— В чем дело, Глориана? Я вижу, тебя что-то беспокоит. Скажи мне, что случилось?

Она вздохнула. Гарет со своими людьми были уже в зале, она слышала их шаги и голоса. Мужчины поднимались по крутой лестнице.

— Когда… — Она замолчала, вспыхнув. — Когда Гарет получит доказательства нашего воссоединения и нас выпустят отсюда…

Со стороны двери послышался шум.

— Ну? — протянул Дэйн, приготовившись терпеливо ждать продолжения.

— Я хочу знать, что меня ждет, милорд, — решительно сказала Глориана. — Будет ли мне позволено жить и трудиться рядом с вами, как вашей истинной жене? Клянусь, что, несмотря на все мои чувства, я убегу, если вы попытаетесь заточить меня в монастырь.

В замке тяжелой деревянной двери уже поворачивался ключ, когда Кенбрук взял лицо Глорианы в свои ладони, нежно поглаживая ее щеки своими шершавыми пальцами.

— Ты будешь моей женой, Глориана, — пообещал он. — Здесь, в Кенбрук-Холле. Пока идет восстановление замка, мы с тобой будем жить в этой комнате. Наши дети — сыновья и дочери — будут зачаты и рождены здесь.

Глориана закрыла глаза. В дверь постучали, хотя это и было просто формальностью.

— Как же Мариетта?

Дэйн запечатлел поцелуй на ее лбу, не обращая никакого внимания на ввалившихся в комнату и, без сомнения, приготовившихся к схватке солдат Гарета.

— Она вернется во Францию, если захочет. Она может выйти замуж за другого, например, за шотландца Максина или за нашего Эдварда, или затвориться в женском монастыре. В моей жизни не будет никакой другой женщины до тех пор, пока ты со мной, Глориана, до тех пор, пока ты любишь меня!

— Долгожданное согласие! — радостно воскликнул Гарет с порога. — Уходите отсюда, вы, деревенщина, вам здесь не место, — обратился он к своим солдатам.

Дэйн неохотно оторвался от Глорианы, чтобы взглянуть на старшего брата. Стражники, подчиняясь приказу своего господина, вышли из комнаты, ворча и оборачиваясь.

— Нет нужды спрашивать, Кенбрук, стала ли прелестная леди твоей настоящей супругой, — сказал Гарет. Он, без сомнения, радовался успешному исполнению своих замыслов, но в его словах слышалась также легкая зависть. — Вполне очевидно, что Глориана неспроста так прекрасна сегодня, да и твои глаза сверкают не без причины. Наконец-то союз, освященный на небесах, заключен и на земле.

Глориана поспешно взяла мужа под руку, дабы предотвратить возможную стычку, но ее опасения были напрасны.

Кенбрук на самом деле был в отличном расположении духа.

— Ты прав, брат мой, — сказал он. — Давай выпьем вина, дабы отпраздновать наше счастье.

Гарет скривился, очевидно, припомнив свою проделку с вином.

— Даже в пустыне, умирая от жажды, я не принял бы вина из твоих рук, Кенбрук.

Дэйн удивленно приподнял бровь, обнимая Глориану.

— Вы не доверяете мне, милорд?

— Во всем остальном моя вера в тебя прочна и нерушима, как эти древние стены, Дэйн. Но в том, что касается твоего пленения — из каких бы чистых побуждений я ни действовал, — я не стал бы доверять тебе. Я знаю, что ты попытаешься отомстить мне за те минуты, что провел без сознания. Несмотря на то, что ты много лет провел вдали от замка, я все же вырастил тебя и знаю, на что ты способен.

В глазах Дэйна зажегся злобный огонек. Это не ускользнуло ни от Глорианы, ни от Гарета.

— Запомни свои слова, — сказал Дэйн мягко. — В них есть доля правды.

Глориана поняла, что Дэйн все еще очень сердит на брата. Наступила неловкая тишина. Потом Гарет откашлялся.

— Как я уже сказал, мне вполне ясно, что вы с Глорианой в прекрасных отношениях. — Он бросил многозначительный взгляд на кровать, где на смятой простыне виднелись пятнышки запекшейся крови. — Поэтому я не стану требовать у вас… э-э… доказательств.

— Ты не только добр, — заметил Дэйн все тем же ядовито-сладким тоном, — но и благоразумен. Так уж случилось, что леди Глориана и я решили остаться здесь жить. Так что ты можешь уйти, как только пожелаешь.

Гарет открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Глориана тоже была немало удивлена, так как не ожидала, что их переезд произойдет так скоро.

Покраснев, от возмущения, Гарет поколебался мгновение, а потом повернулся к ним спиной и вышел, оставив двери открытыми.

Глориана смотрела вслед Гарету, и ее сердце, переполненное любовью к Дэйну, тоскливо защемило.

— Прошу тебя, — ласково попросил Кенбрук, — не огорчайся так. Мы с моим братом помиримся, когда придет время. А пока ты можешь свободно общаться и с Гаретом, и с кем захочешь из замка. — Он взял ее за руку. — А теперь ступайте за мной, леди Кенбрук, и я покажу вам все уголки нашего будущего дома.

Глориана последовала за Дэйном. Они вышли из большой круглой комнаты в коридор, который она видела до этого лишь связанной по рукам и ногам. Они быстро спустились по лестнице и оказались в большом зале, таком старом, что в нем даже не было каминов. В полу были ямы для костров, а в потолке виднелись дымоходы, через которые в непогоду внутрь помещения лились потоки дождя. Кенбрук-Холл представлял из себя сплошные развалины, но Глориана любила его, как свой собственный дом.

— Когда-то мы играли здесь с Эдвардом, — сказала она, идя вслед за Кенбруком. Как бы она ни спешила и как бы широко ни шагала, Глориана едва поспевала за мужем и порядком запыхалась.

— Он был Артуром, — королем-воином, а я была Гиневер.

У следующей лестницы Дэйн обернулся и взглянул ей в лицо. В темноте сложно было разглядеть его выражение, но в голосе мужа Глориана уловила насмешку:

— Ну, теперь тебе нет нужды в Артуре, а мне не нужна Гиневер. В конце концов их союз был неудачным, а мы сохраним свою любовь до конца времен.

Глориана была счастлива сейчас, но все же при этих словах она почувствовала легкий холодок.

— Пожалуйста, не говорите так, милорд, — вздрогнув, сказала она. — Не надо искушать судьбу.

Кенбрук наклонился к Глориане и нежно поцеловал. Это легкое прикосновение губ было залогом их страсти, той, что они познали, и той, что им еще только предстояло узнать.

— Как скажете, миледи, — уже серьезно проговорил Дэйн и увлек ее за собой. Так глубоко они с Эдвардом никогда не отваживались спускаться, даже в самые отчаянные свои походы. Огромные мрачные комнаты были практически лишены света, который еле-еле пробивался из маленьких окошек, расположенных высоко под потолком.

Глориана почувствовала запах серы и услышала отдаленный плеск воды.

— Итак, Гиневер, — поддразнил Дэйн, снимая через голову тунику, — Артур, кажется, не приводил тебя сюда. Ну что ж, очень хорошо.

— Что?.. — спросила Глориана, удивленно оглядываясь вокруг себя.

— Римляне, кроме всего прочего, были ужасными чистюлями, — объяснил Дэйн, снимая штаны и панталоны.

Глориана прижала руки к груди, глядя вслед Кенбруку, который исчез в тени. И вдруг она с удивлением заметила, что на стенах играют блики, будто свет отражается от поверхности воды.

— Это римские бани? — наконец догадалась она, с трудом веря в существование такой реликвии.

— Да, — отозвался Дэйн из темноты, и его голос эхом прокатился по огромному залу. — Здесь, несомненно, есть источник, поэтому римские легионеры и построили на этом месте свою крепость.

Глориана пошла на голос мужа, туда, откуда слышался плеск и журчание воды, и вышла наконец к большому квадратному бассейну. Его окружали полуразрушенные статуи. Разбившиеся и полинявшие от времени плиты окаймляли бассейн.

— Как же бани сохранились здесь до сих пор? — спросила Глориана, сбрасывая с себя платье и рубашку.

— Источник самообновляется, — ответил Дэйн, протягивая ей мокрую руку, — а римляне строили на века, по крайней мере все, предназначенное для удовольствий. Осторожнее, не оступись. Здесь есть трещины, а пол скользкий от мха.

От пузырящегося бассейна исходил пар и серный запах. Глориана шагнула к Дэйну, все еще благоразумно не решаясь ступить в воду.

— Как он очищается?

Кенбрук положил руки ей на плечи. Горячая пенящаяся вода оказывала успокаивающее действие, она расслабляла мышцы бедер, ягодиц, груди и живота, избавляя Глориану от напряжения и снимая последние отголоски боли.

— Здесь есть очистительная система каналов, которая ведет в озеро, — прошептал Дэйн. Его дыхание ласкало губы Глорианы, и ей было ясно, что голова его занята сейчас вовсе не инженерными способностями римлян.

Дэйн склонил голову и с жадностью приник к ее рту, а Глориана сомкнула пальцы вокруг его фаллоса. Под своими руками она почувствовала источник мощной мужской силы, и это заставило ее затрепетать от желания. Дэйн ответил ей тихим стоном.

Прелюдии за этим не последовало. Быстро и резко приподняв ее своими сильными руками, Дэйн вновь опустил ее в воду. Он стал целовать ее грудь, медленно опуская Глориану все ниже, пока меч не вошел в ножны по самую рукоятку.

Глориана инстинктивно обхватила ногами его бедра и откинула голову назад, уже начиная конвульсивно подрагивать в бешенном ритме страсти, страсти, оставляемой Евой в наследство всем влюбленным.

Дэйн двигался медленно, долго, а когда наконец наступило наслаждение, его победный крик эхом пронесся по залу.

Глориана приникла к Дэйну, обняв руками его крепкую шею. Ее ноги все еще обхватывали его мускулистые бедра, а голова отдыхала на твердом плече. Она выпустила его из себя, только когда он вынес ее из воды и положил рядом с бассейном на каменные ступеньки. Потом он начал обмывать ее тело теплой водой так нежно, словно она была низвергнутой с Олимпа богиней, которая еще не оправилась от падения.

Выкупавшись, они продолжали лежать на низких, истертых временем каменных ступенях, молча держа друг друга в объятиях. Вокруг них плескалась вода.

Глориана задремала, потом проснулась и вновь заснула. Она была так расслаблена, что могла бы лежать на этих ступенях вечно, если бы Кенбрук не заставил ее подняться и одеться.

Когда они наконец вернулись в центральный зал с узкими окошками и ямами для костров, во дворе их ждали люди с лошадьми. Ничуть не стесняясь промокшей одежды и сырых волос, Кенбрук вышел им навстречу.

Через несколько мгновений Глориана последовала за ним после тщетных попыток привести в порядок платье. Ей казалось, что все заметят происшедшую с ней перемену, и ей хотелось спрятаться и подождать, пока уедут люди Гарета, и не выходить до тех пор. Но гордость победила. Отклики недавней страсти еще не улеглись и бушевали в ней вихрем покалывающих снежинок. Но она вышла во двор вместе с мужем. Кенбрук-Холл был только древними развалинами, но она стала хозяйкой замка, и ее место было рядом с Дэйном.

Из всех приезжих она узнала только рыжеволосого шотландца, но никто из двух дюжин остальных солдат не был ей знаком.

Максин почтительно склонил голову.

— Миледи, — произнес он. Она молча кивнула в ответ.

Кенбрук повернулся к Глориане с довольной улыбкой на губах.

— Мои люди приехали в Кенбрук-Холл, чтобы разделить с нами кров, — сказал он.

Как любая хозяйка, Глориана сразу заволновалась. Чем она станет кормить всех этих людей, где они будут спать? Но она была так же счастлива и горда, как Дэйн. Это были его солдаты, их долгом было служить своему господину и находиться подле него, где бы тот ни жил.

— Устройте лошадей, — сказал Дэйн, — и входите. Моя жена и я, мы приветствуем вас.

Пока солдаты обихаживали лошадей и устраивались сами в комнатах позади двора, на узкой петляющей дороге, ведущей мимо аббатства к Кенбрук-Холлу, появилась вереница повозок. Глориана поняла, что в них едут слуги и везут с собой все необходимое. Она радостно обняла Дэйна и звонко расцеловала его, прежде чем кинуться навстречу вновь прибывшим.

Джудит, идущая рядом с одной из нагруженных телег, широко улыбнулась, увидев Глориану.

— Вот и вы, миледи, — сказала она. — Как вел себя с вами хозяин Кенбрук-Холла?

Глориана вспыхнула, подумав о том, как именно он «себя вел».

— Все в порядке, — сказала она. — Что здесь?

— Дары лорда Хэдлей, миледи. И конечно же, ваши собственные вещи. — Молодая женщина посмотрела на замок и вздрогнула от страха. — Мы, слуги, будем спать все вместе, — спросила она доверительно, — потому что это страшное место, здесь полно приведений, которые стонут по ночам.

— Чепуха! — отрезала Глориана. Если ночью в замке и будут раздаваться стоны, пришла ей в голову язвительная мысль, то уж никак не по вине привидений. Глориана, конечно, не стала произносить это вслух.

Повозки остановились посреди двора. Солдаты и слуги принялись разгружать их, перенося вещи в дом под присмотром хлопочущей Глорианы. Дэйн в это время ушел куда-то вместе с Максином, без сомнения, чтобы обсудить планы восстановления Кенбрук-Холла.

У Глорианы тоже было несколько предложений по этому поводу и золото, чтобы осуществить их, но она собиралась поделиться своими планами с мужем немного позже, когда они останутся наедине.

К вечеру Джудит вместе с другими служанками вымели и вычистили большой зал. От сора и паутины не осталось и следа, на пол были постелены свежие тростниковые циновки. В комнате поменьше, рядом с залом, уже горел огонь. Здесь расположились повара, и на вертелах поджаривались молочные поросята, распространяя по залу аппетитный запах.

В замок Хэдлей и аббатство отправились гонцы с приглашениями, и к вечеру начали съезжаться гости.

Приехал Гарет и вместе с ним Элейна. Позади них, чуть в отдалении, скакал Эдвард, красуясь на своем великолепном скакуне. Рядом с ним ехала в повозке Мариетта вместе со своей служанкой Фабрианой.

Во дворе, где пылали зажженные факелы, вовсю кипела работа. Глориана пошла встречать прибывающих гостей. Она надеялась, что Мариетта останется ее подругой. В то же время Глориана не испытывала угрызений совести из-за того, что вернула себе своего мужа.

Мариетта приветствовала ее ослепительной улыбкой. Она сошла с повозки, для мягкости набитой соломой, и кинулась в объятия Глорианы.

— Ты счастлива! — воскликнула девушка по-французски. — Я вижу это, потому что твои глаза улыбаются, так же как и губы.

Глориана облегченно и радостно рассмеялась и поспешила обнять свою подругу.

— Значит, ты меня прощаешь? Мариетта слегка выпятила нижнюю губку.

— Ах, в сердечных делах, — сказала она, переходя на английский, — ты оказалась вероломной. — Улыбка озарила ее лицо. — Но я буду великодушной и прощу тебя.

Краешком глаза Глориана видела, что Эдвард сошел с коня и протянул поводья своему оруженосцу, мальчику лет семи-восьми. Бедный старый серый Один! На службе его заменил великолепный конь, подаренный брату Гаретом.

Эдвард был мрачен и, как показалось Глориане, изможден. Он молча смотрел на нее.

Она безмолвно оплакивала его, своего Артура, который несколько дней назад положил в церкви к ее ногам свой меч. Глориана никогда не хотела и не просила его любви, но ей было горько и больно, потому что она не могла принять его чувства.

Прежде чем Глориана успела произнести хоть слово, к ним подошел Дэйн. Он обнял ее за талию, коротко кивнув Эдварду, потом повернулся к Мариетте и попросил ее отойти с ним, чтобы поговорить наедине.

Глориана почувствовала легкий укол ревности, когда Дэйн с Мариеттой отошли и встали чуть в стороне. Она старалась не смотреть на них, а вместо этого повернулась к Эдварду.

— Мне сказали, что мадемуазель восхищена тобой, — сказала она.

Эдвард не улыбнулся и даже не взглянул на Мариетту.

— Мариетта восхищается всеми мужчинами, по крайней мере, теоретически. По-моему, когда она познакомится с некоторыми из нас поближе, то будет разочарована. Полагаю, Кенбрук собирается отослать ее обратно во Францию?

Глориана кивнула, бросив взгляд на беседующих Дэйна и Мариетту, которые присели на бортик высохшего фонтана. Их слова не были слышны. Глориана вздрогнула, снова подумав о том невидимом и неосязаемом множестве миров, что окружают их мир.

Пожалуйста, пусть мне будет позволено остаться, — безмолвно взмолилась она. — Пожалуйста, пусть мне будет позволено навсегда остаться здесь, в Кенбрук-Холле, вместе с моим мужем.

ГЛАВА 10

Этой ночью в Кенбрук-Холле устроили большое торжество. В зале накрыли праздничные столы, а двор был наполнен светом факелов и музыкой менестрелей. Дэйн вместе с Гаретом стояли возле ямы для костра в окружении своих людей. Они пили и веселились от души. Глориана стояла возле двери рядом с Элейной. Взявшись за руки, чуть соприкасаясь головами, они тихо беседовали.

— Как приятно видеть, что этот древний замок вновь оживает, — с улыбкой сказала Элейна. Она словно еще больше похудела, казалось, будто какая-то тайная беда камнем лежит у нее на душе. Лицо ее светилось, а глаза были устремлены вдаль, видя что-то такое, чего не рассмотреть остальным.

— О, как они прекрасны, Глориана, твои сильные и благоразумные сыновья и твои дочери. Которые так мудро руководят сердцами своих мужей.

Глориана обрадовалась, что рядом с ними никого нет, и никто не может услышать опасные для того полного суеверий времени замечания Элейны.

— Ты их видишь? — спросила шепотом леди Кенбрук. — Моих детей?

Широко раскрытые глаза Элейны заблестели, словно она разглядывала какую-то разноцветную панораму. Леди Хэдлей, несмотря на помутнение рассудка, а может быть как раз благодаря этому, часто открывались видения грядущего. Многих бед и невзгод удалось избежать благодаря мудрым предупреждениям Элейны. Однажды она рассказала Гарету, что урожай будет погублен, а в другой раз поведала о том, что зима будет необычайно суровой.

— Да, — ответила Элейна, сощурив глаза, будто ее видение начало затуманиваться. Ее пальцы вцепились в руку Глорианы, как когти хищной птицы. — Я видела их.

Глориана испугалась внезапной перемены, произошедшей с Элейной.

— Что ты видела? — прошептала она, боясь услышать ответ.

— Тебе предстоит много страдать, чтобы осуществить свое предначертание, — ответила Элейна. — И Дэйну тоже. Но если ты не устоишь перед лицом всех испытаний, Глориана, твои дети никогда не будут рождены и не сыграют своей важной роли в создании нашего будущего.

Глориана нервно оглянулась по сторонам и заметила группку служанок, стоящих всего в нескольких шагах от них, в тени одной из высоких колонн, поддерживающих потолок. Схватив за руку впавшую в экстаз Элейну, она потянула ее за собой. Выйдя в боковой коридор, они оказались в большом саду старого церковного двора Кенбрук-Холла. Все вокруг было залито лунным светом.

Здесь, под этими древними камнями, лежали римские офицеры вместе со своими женами и детьми. Здесь же были похоронены и многие поколения предков Дэйна. Поместье и земли достались Дэйну в наследство от его матери Аурелии, покоящейся в семейном склепе под плитой с мраморными фигурками ангелов.

— Скажи, что мне делать, — умоляла Глориана, беря Элейну за руки. — Я так боюсь, что меня разлучат с Дэйном…

— Так и будет, — твердо, спокойным голосом сказала Элейна. — Потом придет день, когда ты окажешься на перепутье. Твой разум будет вести тебя в одну сторону, а сердце — в другую. Любая благоразумная женщина на твоем месте выбрала бы первый путь, но у тебя, Глориана, должно достать храбрости следовать другой дорогой. Твое смелое сердце, сердце львицы, приведет тебя к счастью, если ты последуешь его зову.

У Глорианы подкосились ноги, и она упала на каменную скамейку. По щекам ее струились слезы.

— Я не хочу покидать Дэйна, я не вынесу разлуки с ним! Мы и так слишком долго ждали друг друга…

— Другого пути нет, — ласково проговорила Элейна. — А теперь, Глориана, возвращайся к гостям. Позаботься о своем муже, но держи наш разговор в тайне. У Дэйна хватает собственных забот, не омрачай его счастья, не говори ему о том, что вам недолго осталось быть вместе. Это подорвет его силы, так необходимые ему для борьбы.

— Но почему? — с отчаянием воскликнула Глориана. — Почему мы не можем жить как обычные люди?

— Потому что вы не обычные люди, — строго прервала ее Элейна. — Ваши потомки — и мужчины, и женщины — будут мудрыми советчиками. Многие короли, нетерпеливые и необузданные в своих желаниях, будут прислушиваться к их советам.

Сознание всей ответственности перед историей, что лежала на ее плечах, едва не сокрушило Глориану.

— Я могла бы выдержать все, если бы только рядом со мной был Дэйн, — сказала она.

Элейна подошла к ней и положила руку на плечо.

— Так же как сталь закаляют огнем, человеческий дух испытывают разлукой. Следуй своей тропой, Глориана. Если ты отступишь, то через несколько поколений род Кенбруков угаснет, и это станет большой потерей для всей Англии. — С этими словами Элейна наклонилась, поцеловала Глориану в лоб и повернулась, чтобы возвратиться в дом.

Глориана задержалась возле низкой стены, за которой виднелась часовня и церковный двор. Она раздумывала обо всем, что услышала от Элейны. Она сумасшедшая, напомнила себе Глориана, но в глубине души знала, что Элейна сказала ей правду. Леди Кенбрук была в отчаянии, но сердце ее не покидала надежда на счастье, которое придет в награду за все испытания.

Она закрыла лицо руками, не в силах даже заплакать. Ее вырвут из жизни Дэйна, из его сердца, и она даже не знала, как долго будет длиться эта пытка.

— Ты устала, — послышался позади нее знакомый мужской голос, и Дэйн нежно взял ее за руку. — Пойдемте, леди Кенбрук, вам надо прилечь.

Глориана повернулась к человеку, которого любила и ждала с самого детства. Всхлипнув, она обхватила его шею руками и судорожно вцепилась в него.

— Что случилось, милая? — спросил Дэйн хрипло, беря ее на руки. — Элейна сказала что-то такое, что расстроило тебя? Не огорчайся, она сама не знает, что говорит.

Глориана опустила голову на его широкое плечо.

— Я не хочу разговаривать о леди Хэдлей и ее болезни, — сказала она, принося первую жертву. На самом деле ей очень хотелось рассказать Дэйну обо всем, что она услышала. Ей хотелось верить, что он смог бы что-нибудь изменить и им не пришлось бы расставаться. Но она знала, что это лишь пустые надежды, и потому не сказала своему мужу ни слова.

— У меня ноги болят. Я хочу, чтобы ты перед сном растер их душистым маслом.

Дэйн рассмеялся. Он понес ее в дом, обойдя большую залу по боковому проходу, а потом они стали подниматься по ступеням крутой лестницы. Вокруг была непроницаемая темнота, но Дэйн отлично знал дорогу. Глориане подумалось, что он провел в Кенбрук-Холле немало времени, прежде чем отправиться воевать с турками.

— Какая ты избалованная, — заметил он. — Пора взять тебя в свои руки, иначе скоро ты наденешь на меня ошейник, и мне придется плясать под твою дудку, как дрессированной обезьянке.

Глориана положила руку ему на грудь, чувствуя под своими пальцами ровное биение его сердца.

— Я всегда буду любить тебя, — прошептала она.

Они уже поднялись до верхней галереи. Дэйн внезапно опустил ее на ноги и, схватив за плечи, привлек к себе.

— В твоих словах звучит грусть. Что это значит, миледи? — встревоженно спросил он, заглядывая в ее ясные глаза.

Глориана протянула руку и нежно дотронулась до его губ. Полная луна светила ему в спину, поэтому лицо оставалось в тени, и Глориана не могла видеть его выражения.

— Я буду любить тебя до скончания своих дней и даже после, если только такое возможно, — сказала она.

Дэйн ласково взял ее за подбородок, приподняв лицо навстречу лунному свету. Глориана молилась, чтобы он не догадался о том, что был прав, что своими словами она прощалась с ним и, возможно, навсегда.

— Я люблю тебя, Глориана, — прошептал он.

А потом он поцеловал ее. Глориана не могла не ответить на его поцелуй.

— А что Мариетта? — спросила она немного погодя. — Мы ведь еще не разговаривали с тех пор, как ты беседовал с ней во дворе.

Дэйн взял ее за руку и повел за собой. Он шагал по длинной галерее так уверено, будто она была озарена светом тысяч свечей, а не слабым серебристым светом луны, едва пробивающимся сквозь высокие узкие окна.

— Мадемуазель решила остаться в аббатстве сестры Маргарет, — ответил он.

— Но я думала… я думала, ей нравится Эдвард…

— Несколько лет Эдвард будет занят совсем другим, он будет воевать, — ответил Дэйн. — К тому же он еще не готов к женитьбе.

Они карабкались вверх и вверх по ступеням крутой винтовой лестницы, и Глориана, задохнувшись, пожалела, что Дэйн не взял ее на руки.

— Что ты хочешь этим сказать? Эдвард будет воевать? Он что, уезжает? Признаюсь, я считала, что он в конце концов откажется от своих амбиций.

— Ему не придется никуда уезжать, — остановившись, ответил Дэйн, и пальцы его больно сжали руку Глорианы. — Люди Мерримонта дотла сожгли одну из наших деревень.

Глориана прислонилась к каменной стене. Во всех сегодняшних разговорах она не уловила даже намека на эту ужасную новость.

— И Гарет со своими солдатами собираются мстить?

Дэйн сжал зубы, и от его последующих слов Глориана похолодела.

— Не только Гарет, но и я со своими людьми. Такие злодеяния не останутся безнаказанными.

Глориана едва устояла на ногах.

— Что ты собираешься делать, Дэйн? — надломленным голосом прошептала она. — Совершить ответный набег на одну из его деревень? Неужели в отместку Мерримонту ты заставишь страдать ни в чем не повинных людей?

Дэйн практически силой втащил Глориану в верхнюю комнату и захлопнул тяжелые двери, прежде чем повернуться к ней. Глориана стояла, опершись рукой на стол, слегка дрожа и широко раскрыв свои прекрасные глаза.

Кенбрук устремил на нее пламенный взгляд. Пламя, горевшее в жаровне, бросало кровавые отблески на его точеное лицо.

— Неужели ты считаешь меня таким чудовищем, Глориана? Неужели ты хоть на мгновение могла подумать, что я способен на подобное злодеяние?

Глориана вздохнула.

— Воина всегда приносит с собой разрушения, — произнесла она извиняющимся тоном. — Вытаптываются поля, сжигаются хижины, гибнут крестьяне и горожане. Не важно, какому господину они служат, но они всегда страдают больше всего.

— Мы не станем воевать ни с кем, кроме самого Мерримонта и его солдат, — сказал Дэйн ледяным тоном.

Глориана вздохнула еще раз и опустилась на стул. Темница превратилась в уютную, чисто прибранную и хорошо освещенную комнату. Кровать была заново застелена чистым бельем, рядом стояла свежая ароматизированная вода для умывания, и лежали приготовленные на завтра платья.

Глориана с грустью подумала о том, проснется ли она завтра в этой же комнате.

— Прости меня, — сказала она ласково. — Я не сомневаюсь в твоей чести и знаю, что от твоей руки не пострадают невинные.

Дэйн снял камзол, но остался в рубашке и штанах. Он подошел к ночному столику возле кровати и достал из ящика небольшой флакон. К тому моменту вспышка гнева уже прошла, и в его глазах Глориана читала только нежность.

Он пододвинул один из стульев поближе к кровати и сел на него, положив ногу Глорианы к себе на колено. Аккуратно сняв с нее туфельку, он принялся растирать ей ступню. Глориана ахнула от неожиданности.

— Я это сказала в шутку, милорд, — торопливо пробормотала она.

Кенбрук ничего не ответил. Из флакона он вылил на ладонь немного золотистого масла и принялся пальцами обеих рук массировать ее правую ступню.

Глориана блаженно вздохнула, закрыла глаза и откинулась на спинку стула.

— Вам приятно, миледи? — поддразнил он.

Глориана чувствовала что-то очень похожее на сексуальное желание, только более духовное, нежели физическое, более возвышенное. — О, — выдохнула она, — даже слишком! Подушечками больших пальцев он втирал в ее кожу душистый бальзам.

— Никакое удовольствие яе может быть «слишком» для тебя, моя милая, — произнес он своим низким чувственным голосом, который заставил Глориану забыть о разговоре с Элейной, о скорой войне с бароном Мерримонтом, обо всем на свете.

Она чувствовала, что тает, как воск, все больше и больше сползая со стула.

— М-м, — протянула она. В этом мире не может быть ни зла, ни страданий, ни печали. Как она ошибалась, думая так…

Кенбрук рассмеялся и поставил к себе на колени другую ее ногу. Глориана вздрогнула и открыла глаза, когда он снял с нее вторую туфельку.

— Ты словно кошка, греющаяся у огня и потягивающая спинку, — сказал он. — Чтобы привести тебя в хорошее расположение духа, мне достаточно будет только почесать тебя за ушком.

Сердце Глорианы переполнилось любовью к Дэйну, еще более сильной оттого, что она могла потерять его в любую минуту. С нежностью и болью она вглядывалась в освещенное огненными бликами лицо своего мужа.

— Положи меня в свою кровать, — молвила она, — и мы дадим начало новой жизни.

Он продолжал массировать ее ступню.

— Что ж, — ответил он, — такое предложение не лишено приятности. Но мне кажется, что ты уже и так беременна.

Глориана положила руку себе на живот. Такая мысль до настоящего момента еще не приходила ей в голову.

— Откуда тебе знать? — прошептала она с благоговейным страхом. — Ты что, видишь будущее, как Элейна?

Дэйн хохотнул и нагнулся, чтобы запечатлеть поцелуй на ее колене. Потом он поднял голову и весело взглянул на нее.

— У меня нет никаких других волшебных сил, кроме тех, что дает мне твоя любовь, — сказал он.

Глориана вспыхнула от удовольствия. Если это ее любовь наделила Кенбрука такими невероятными силами, то…

— Но тогда почему ты так уверен, что я ношу твоего ребенка…

— Сына, — уточнил Дэйн, блестя глазами. Он потянулся за флаконом с маслом и поднялся со стула, спустив на пол ноги Глорианы.

— Честно говоря, первой мне хотелось бы дочку, — продолжал он. — Они приносят утешение материнскому сердцу, когда супруга долго нет дома.

Эти слова опечалили Глориану, но она твердо решила радоваться каждому мгновению, проведенному с мужем.

Протянув Глориане руку, Дэйн помог ей подняться.

— Ну и когда же я зачала вашего сына, милорд? — спросила она с усмешкой на губах.

— Сегодня, — уверенно сказал Дэйн, — в римских банях.

Глориана снова почувствовала на себе тепло источника, дразнящие пузырьки и твердую упругую мужскую плоть, двигающуюся внутри нее. Ее взгляд случайно упал на флакон с маслом, зажатый в руке Дэйна.

— Вы берете это с собой в постель, милорд?

— Да, и еще кое-что, — ответил Дэйн, кивнув головой в сторону кровати.

Она послушно подошла к постели и сбросила с себя платье. Через несколько мгновений за ним на пол последовала и прозрачная сорочка.

Огонь в лампах и жаровнях догорал, стоны и вскрики своим эхом наполнили башню. Мечась в экстазе, Глориана думала, не примут ли суеверные слуги эти звуки за плач не нашедших покоя душ.

Утром они снова занялись любовью. Крепкое тело Глорианы дугой выгибалось под мускулистым телом мужа, а он покрывал поцелуями ее грудь и нашептывал ей на ухо слова любви.

Рассвет окрасил серое небо в розовые и золотистые тона. Открыв глаза, Глориана увидела, что Дэйна уже нет в комнате. По утрам было довольно холодно, но в жаровнях был предусмотрительно разведен огонь. На подушке Дэйна во вмятине, оставленной его головой, лежала медовая булочка.

В теле Глорианы все еще вибрировали отголоски страсти. Она присела на постели и принялась за булочку. На другой стороне озера в часовне замка Хэдлей уже звонили утренние колокола, собирая верующих на молитву.

Глориана потянулась. Нужно будет договориться, чтобы и в Кенбрук-Холле проводили службу, но это потом, а сейчас она чувствовала себя блаженно-лениво, ей ничего не хотелось делать. К тому же небо хмурилось, казалось, собирался дождь.

В комнату вошла Джудит, запыхавшись после подъема по крутой лестнице. Она принесла кувшин горячей воды. Только тут Глориана вспомнила, что именно Гарет с Дэйном запланировали на сегодня. Она быстро накинула сорочку и подбежала к западному окну, выходящему во двор.

Естественно, Дэйн уже был там, верхом на своем черном скакуне Пелее. Его золотистые волосы поблескивали в первых солнечных лучах. Позади, приняв боевое расположение, ждали одетые в доспехи верные солдаты Дэйна.

— Нет, — прошептала Глориана, понурившись и едва сдерживая слезы.

— Отойдите от окна, миледи, — ласково позвала Джудит, беря ее за руку. — Вы простудитесь, если будете стоять здесь в своей тоненькой рубашечке.

— Дэйн едет сражаться, — проговорила Глориана слабым голосом, позволив Джудит оттащить себя от окна и усадить за стол. Служанка налила в тазик для умывания горячей воды.

— Да, миледи, — согласилась Джудит без тени волнения в голосе.

Глориане стало не по себе. Много раз она видела, как сражаются воины, но то было лишь на турнирах в замке Хэдлей. Они использовали сверкающие мечи, копья и кинжалы или бились на кулаках под палящим солнцем. В ее представлении битва была лишь видом спорта, пусть даже грубым и жестоким. Но предстоящий бой с Мерримонтом и его солдатами был настоящим сражением, в котором многие будут ранены и даже убиты.

— Сядьте, миледи, — скомандовала Джудит, — на вас лица нет.

Глориана послушно упала на стул и сидела молча, пока Джудит расчесывала ей волосы и заплетала их в тугую косу.

Одевшись с помощью служанки в яркое желтое платье с золотистой накидкой и пояском, украшенным разноцветным стеклярусом, Глориана вышла во двор. Она была слишком взволнованна, чтобы читать или вышивать. Небо было зловещего темно-серого цвета. Глориана вспомнила о своем пони. До сих пор она не знала, прислали его в Кенбрук-Холл, но потом она подумала, что это не имеет значения. Ведь если бы она и набралась храбрости последовать за Дэйном на поле боя, то последствия были бы, по меньшей мере, унизительными для нее, а в худшем случае и непоправимыми.

По какой-то странной причине, возможно, из-за мрачного настроения, Глориану притягивало кладбище. Если уж она стала хозяйкой Кенбрук-Холла, подумала она, то должна знать каждый его уголок. Когда вернется Дэйн, надо будет расспросить его о матери и о всех тех, кто похоронен здесь рядом с ней. Сейчас, при свете дня, все предостережения Элейны казались ей пустым звуком, выдумкой больной женщины, которая слишком много времени проводит в одиночестве, прислушиваясь к несуществующим голосам.

Глориана побродила среди могил, остановившись у надгробия с мраморными ангелами. Здесь покоилась мать Дэйна. Пронизывающий холодный ветер подул с озера, продувая насквозь ее шерстяное платье и тонкую рубашку. Приятно было думать, что сейчас леди Аурелия вместе с ангелами небесными смотрит на Кенбрук-Холл и хранит его от всякого зла.

Очнувшись от размышлений, Глориана повернулась, чтобы идти в дом. Она продрогла и собиралась погреться у жаровни. Краем глаза Глориана увидела Джудит, решительными шагами направляющуюся к ней. Вдруг боль пронзила ей голову и звоном отдалась в ушах. Глориана покачнулась и упала бы, не схватись рукой за одного из мраморных ангелочков. Боль еще сильнее скрутила ее, отдаваясь где-то в животе, и Глориана, скорчившись, рухнула на колени.

Темнота навалилась на нее, Глориана ничего не видела, чувствуя себя листочком, подхваченным бурей. Вокруг стоял оглушающий шум. Она прижала ладони к ушам и, упав на землю, закричала что есть силы:

— Дэйн!

Этому кошмару не было конца, Глориана даже не догадывалась, сколько прошло времени, прежде чем зрение наконец вернулось к ней. Страшный шум в ушах понемногу утих.

Глориана приподняла голову. Она еще не пришла в себя и не помнила даже, как ее зовут и что она делает на этом кладбище под проливным дождем.

До ее слуха донеслись голоса. Ее окружали люди, они говорили очень быстро, на незнакомом ей языке. Головная боль отступила, оставив только неприятное покалывание в висках. Глориана оглянулась по сторонам.

Шел дождь. Вокруг нее собрался народ. Над головами людей она увидела круги разноцветной ткани.

Зонтики… услужливо подсказала ее память давно забытое слово. Люди что-то говорили, указывая на нее, и она отступила на шаг, поднявшись на ноги.

— Бедняжка, — пробормотал кто-то, — она боится.

— Посмотрите, как странно она одета, — произнес другой голос.

Память, которая помогла ей узнать зонтики, переводила странные слова давно забытого языка, но ужасно медленно. Глориана осознала, что случилось то, чего она так боялась. Какие бы силы ни властвовали над ее судьбой, они перенесли ее из тринадцатого века в далекое будущее. В этом времени и Дэйн, и все, кто был ей дорог, были уже давно мертвы, и пыль веков покрыла их могилы.

Глориана закричала от охватившего ее отчаяния. Из толпы выступил один человек. Он протянул к ней руку и заговорил медленным спокойным голосом.

— Ну вот, — сказал он. Слова, которые он произносил, с трудом доходили до сознания Глорианы. — Не надо бояться. Я доктор, понимаете? Я помогу вам.

Глориана закрыла глаза. Она молилась о том, чтобы вновь оказаться в Кенбрук-Холле рядом с мужем.

— Ну-ну, с вами уже все в порядке, правда? — Доктор засуетился вокруг нее, набросив ей на плечи тяжелый шерстяной плащ, который приятно пах дождем и какими-то чуть пряными духами.

— Пойдемте со мной, о вас позаботятся. — Поддерживая Глориану своими сильными руками, мужчина повел ее сквозь собравшуюся толпу любопытных.

— Эй, в чем дело? — покрикивал он, распихивая локтями зевак. — Никогда в жизни не видели нездорового человека?

Буйная ярость и отчаяние, охватившие Глориану, сменились полной апатией. Она, спотыкаясь, шла за мужчиной, который представился ей как врач, безучастная к своей дальнейшей судьбе.

— Меня зовут Линфорд Кирквуд, — раздельно произнес мужчина, склонившись к ней. — Здесь неподалеку, за воротами, припаркована моя машина. Я отвезу вас в больницу. Там вам приготовят горячего чая, переоденут в сухую одежду, а после мы с вами немного поговорим.

Голова Глорианы раскалывалась от усилий понять, о чем ей говорят. Она интуитивно доверилась этому спокойному, медленно и внятно говорящему человеку. Кажется, он хочет помочь. Она молча кивнула ему, пытаясь припомнить, что такое «машина» и как она выглядит. Наконец перед ее мысленным взором возник образ ревущей повозки со стеклянными окошками. Кирквуд открыл перед вей дверцу автомобиля, но она замешкалась, обернувшись в сторону Кенбрук-Холла.

Поместье было в запустении, от него остались лишь груды полуразрушенных камней. Уцелела только башня, та самая башня, где она была так счастлива с Дэйном.

— Садитесь в машину, дорогуша, — поторопил ее доктор, слегка подтолкнув в спину. — Вы промокли до нитки и, как мне кажется, пережили страшный шок.

Глориана повиновалась. Сев на сиденье, она молча уставилась в залитое дождем окно. Она не думала о том, что случилось и как случилось. Она не думала, что сошла с ума, как многие бы решили на ее месте. Все это не имело никакого значения. Глориана всегда подсознательно ожидала, что произойдет нечто подобное.

Она думала только об одном — как вернуться обратно к Дэйну.

Миссис Бонд, домоправительница, выбежала из кухни, когда увидела в окно, что Кирквуд припарковал перед домом свой старенький «паккард». Конечно, кто-нибудь уже позвонил и предупредил ее, что Кирквуд везет домой еще одну раненую птицу с перебитым крылом.

— Быстрее в дом, — пропыхтела старушка, покрывая свои седые кудряшки номером лондонской «Тайме» в тщетной попытке уберечься от дождя. — Бедняжка прямо посинела от холода и вся дрожит!

Лин Кирквуд оставил эти причитания без ответа. Он открьиг дверцу заднего сиденья и взял Глориану на руки. В своем древнем простом платье, с косой, переплетенной разноцветными лентами, она выглядела как сбежавшая со съемочной площадки киноактриса. Пока они ехали в машине, Глориана не произнесла ни слова, лишь повторяла снова и снова что-то невразумительное.

Доктор принес Глориану в маленькую библиотеку, где в камине горел огонь, и послал миссис Бонд за одеялами, горячим чаем и чистым платьем. Когда домоправительница ушла исполнять поручение. Кирквуд налил в стакан немного бренди, и протянул гостье, которая все еще дрожала. Дрожала слишком сильно для человека, попавшего всего лишь под теплый летний дождь.

Глориана внимательно осмотрела содержимое стакана, потом взяла его в обе руки и принялась пить, сначала осторожно, а потом с жадностью. Потом она протянула ему пустой стакан, и доктор мог бы поклясться, что она сказала: «Спасибо, милорд».

Лин сел на одну из лежащих на полу подушечек. Он был мужчиной средних лет, хорошим доктором, любил свою работу и свой дом, в котором, правда, ему недоставало жены и детей.

— Как вас зовут? — спросил он мягко.

Она слегка нахмурилась, будто пыталась понять его слова. Когда же наконец ответила, он не понял ни слова. Но в свое время он изучал языки и узнал в исковерканных звуках средневековый английский.

Впечатляет, подумал он и сделал еще одну попытку познакомиться.

— Лин Кирквуд, — сказал он, приложив руку к груди. Только сейчас он понял, что, отдав незнакомке плащ, сам промок насквозь.

Вернулась миссис Бонд, неся одеяло и платье. Добрая женщина сказала, что чай будет скоро готов.

— Выйдите отсюда на минутку, доктор, — закудахтала старая наседка. — Девушке нужно переодеться в чистое сухое платье. Не беспокойтесь, я пригляжу за ней.

Лин заворчал, поднимаясь на ноги и направляясь к двери. Незачем было выгонять его из собственной библиотеки, подумал он раздраженно, в конце концов он врач и видел немало обнаженных женщин.

— Тогда я принесу чай! — крикнул он, размышляя, не слишком ли его берут в оборот и не окажется ли он скоро под женским каблуком. Слабовольных мужчин он всегда жалел, и ему совсем не хотелось становиться одним из них.

— Поторопитесь, — напутствовала миссис Бонд, — иначе бедняжка заработает воспаление легких. Моя племянница Эллен выглядела точно так же, перед тем как…

Лин поспешил на кухню. Миссис Бонд даром времени не теряла. Она уже зажгла газ и поставила на плиту чайник, а на столе стоял заварной фаянсовый чайничек и лежал пакетик — цейлонского чая. Лин, хотя и не был хирургом, всегда гордился точными движениями своих рук. Сейчас же они у него дрожали, и он едва не разлил воду и не рассыпал чай.

Мысли его были совсем о другом. Он думал о том прекрасном создании, что нашел на кладбище разрушенного поместья Кенбрук-Холл. Она была испугана, словно ангел небесный, которого затащили в преисподнюю. К тому же он мог бы поклясться, что она появилась из пустоты. Но такое, конечно, было невозможно.

Доктор разлил чай по чашкам, положил на блюдце бисквиты и поставил все это на большой поднос. Когда он поднял со стола поднос, тот задрожал в его руках, чашки на нем зазвенели, пролив ароматный цейлонский чай. Нет, Лин обязательно заметил бы такую, как она, разгуливающую среди могил в своем старинном, но удивительно красивом платье. Доктор часто приезжал побродить по развалинам Кенбрук-Холла, даже когда шел дождь, потому что… потому что всю свою жизнь надеялся найти там сокровище… Эта мысль, внезапно пришедшая ему в голову, ошеломила его. Руки его так дрожали, что он боялся расплескать по дороге остатки чая.

Миссис Бонд уже переодела найденыша, когда Лин наконец вошел в библиотеку, где проводил все свое свободное время.

— Ни слова не сказала, — сообщила домоправительница громким театральным шепотом, который, звучи он со сцены, долетел бы и до галерки. — Ни одного слова, бедняжка.

Только сидит молча, уставившись в огонь. Я думаю, ее необходимо отвезти в больницу.

Лин расстроено взглянул на свою домоправительницу.

— Я сам осмотрю ее, а вы позвоните лучше Марж. — Так звали его медсестру, которая не работала в тот день. — Попросите ее заехать.

Миссис Бонд фыркнула и вышла с таким видом, будто была уверена, что он сделает что-то неприличное, если она перестанет приглядывать за ним.

Медицинский саквояж лежал на столе, где Лин оставил его после утреннего обхода. Доктор открыл его и достал стетоскоп, ложечку и термометр. Беглый осмотр лишь подтвердил предварительный диагноз: физически незнакомка была в отличной форме, но налицо был стресс, возбуждение и сильнейший страх.

Он предложил ей чашечку чая, и она взяла ее обеими руками. Разглядывая посуду на подносе, она словно старалась припомнить эти предметы или найти им названия.

Сначала ее взгляд был устремлен лишь на огонь, горящий в камине. Но горячий ароматный чай, сильно подслащенный, оказывал свое бодрящее действие, и девушка начала оглядываться по сторонам. Она прищуривалась, широко раскрывала глаза и снова сужала их.

Лину казалось, что он слышит, как работает ее мозг, приклеивая ярлыки к предметам и подсказывая их назначение. Если бы он не был здравомыслящим человеком, то решил бы, что эта незнакомка в старинном платье совершила путешествие во времени.

ГЛАВА 11

Глориана сжалась в маленький комочек в мягком кресле, стоявшем перед камином. Происшедшее ошеломило ее настолько, что она не могла даже говорить. Сознание того, что такое с ней уже происходило раньше и что она ожидала подобного, не спасло ее от шока. Ее разум и чувства были в смятении. Когда она в первый раз перенеслась сквозь время, то была еще маленькой девочкой. Она была несчастна и одинока и мечтала о том, как станет принцессой и будет жить в сверкающем замке. Ее не слишком удивило, что однажды ее мечта осуществилась. Для такой фантазерки, какой была маленькая Глориана, грань между реальностью и мечтой очень тонка и легко преодолима.

Сначала она еще надеялась, что Кирквуд и весь этот мир всего лишь иллюзия, порожденная болью в голове, что охватила ее в Кенбрук-Холле на кладбище в то ненастное утро. Глориана ждала, что вот-вот эти странные люди и предметы растают, и она вновь окажется в тринадцатом веке. Но мир, в котором она очутилась, был вполне материален и никуда не собирался исчезать. Глориане пришлось смириться с мыслью, что она действительно перенеслась за одно мгновение на шесть сотен лет вперед.

Глориана закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. В этом безумном мире ее Дэйна давно уже не было в живых. Все — Гарет, Эдвард, Джудит я леди Элейна — все были мертвы. В этом времени у нее не было никого, не считая тех людей, которые зачали крошку Меган, а потом отказались от нее.

Но, несмотря на свои страх и одиночество, Глориане и в голову не пришло разыскивать своих родителей. Они всегда были и оставались для нее чужими людьми.

Глориану окружало множество непривычных звуков: какая-то странная тихая музыка, тарахтение стиральной машины, тиканье часов — механизма, показывающего время, который стоял на камине, шуршание колес по мокрой мостовой. Глориана вздохнула и открыла глаза. Она увидела, что Кирквуд сидит рядом с ней на полу. Он задумчиво смотрел на нее, и в его глазах читалось сочувствие.

— Что же с вами случилось? — спросил он. На этот раз Глориане потребовалось уже куда меньше усилий, чтобы перевести его слова. Со смесью облегчения и отчаяния она поняла, что ее разум понемногу приспосабливается к новой обстановке, делая возможным общение с другими людьми. Это было, конечно же, необходимо, но это могло также означать, что ей суждено остаться здесь навсегда.

Она оглянулась по сторонам. Все еще не оправившись от шока, Глориана не могла говорить, поэтому искала пергамент и перо. Может быть, если она станет писать в ответ, этот человек сумеет понять ее.

Увидев рабочий стол, заваленный бумагами и другими предметами, назначения которых Глориана не знала или не могла вспомнить, она оставила чашку с чаем. Сбросив с плеч плащ Кирквуда и накинутое поверх него одеяло, она подошла к столу.

Глориана нахмурилась, разглядывая маленькие блестящие предметы, лежащие рядом с документами. Хозяин дома не поднялся вслед за ней, он лишь обернулся и стал с интересом наблюдать за ее действиями.

Она жестом показала ему, будто макает перо в чернильницу и пишет. Кирквуд улыбнулся, но взгляд его оставался по-прежнему задумчивым. Он встал с пола и подошел к гостье. Выдвинув ящик стола, достал оттуда блестящий металлический цилиндрик и лист бумаги. Еще ребенком Меган Сондерс любила рисовать, поэтому белый лист показался знакомым. Глориана застенчиво улыбнулась Кирквуду и коротко кивнула. Сев в мягкое кожаное кресло, она принялась оглядываться по сторонам в поисках чернил.

Кирквуд взял у нее металлический цилиндр и нажал большим пальцем на один конец. Послышался щелчок. Потом, чтобы показать Глориане, как обращаться с этим устройством, он нарисовал на листе несколько кружочков.

Глаза незнакомки расширились от восхищения. Подивившись, Глориана припомнила, что уже видела этот предмет. Он назывался ручкой. Ею часто пользовались взрослые, хотя маленькая Меган предпочитала разноцветные карандаши.

Неловкими пальцами она взяла ручку и принялась выводить на бумаге слова.

Меня зовут Глориана.

Эта первая надпись получилась какой-то неровной и неряшливой — отец Крадок отругал бы ее за такой почерк, — но Глориана теперь с большей уверенностью держала в руках ручку и написала следующую фразу уже более разборчиво.

Я не отсюда. Я хочу домой.

Она оглянулась на Кирквуда, который внимательно читал, склонившись над ней. Он серьезно кивнул ей в ответ, показывая, что понял ее слова. Это ободрило Глориану, страх перед одиночеством отступил. Быть может, в этом мире путешествия во времени уже стали обычным делом? Тогда, возможно, этот человек сможет помочь ей вернуться обратно в тринадцатый век.

Кирквуд взял еще одну ручку и стал писать.

Где ваш дом? Пожалуйста, скажите мне, откуда вы?

Глориана несколько мгновений всматривалась в изящные буквы с легким наклоном. Нахмурившись, она пыталась понять значение написанного. В конце концов это ей удалось. Ее родная речь сильно изменилась за несколько столетий, но на письме понять ее было легче, чем на словах.

Я — леди Кенбрук, живу в Кенбрук-Холле вместе с моим мужем и господином Дэйном Сент-Грегори. Год, из которого я пришла, 1254.

Кирквуд внимательно прочитал признание Глорианы и нахмурился.

— Где Джеффри Сочер, когда он мне нужен? — пробормотал он. Глориана даже не пыталась понять его слов. Некоторое время Кирквуд молча смотрел на нее.

Значит, вы и в самом деле совершили путешествие во времени, — написал он. — Это невозможно и потому должно было бы меня сильно удивить. Однако это не так, и я не удивлен. Сейчас, миледи, год 1996 от Рождества Христова.

Глориана побледнела. Ей было всего лишь пять лет, когда она, маленькая Меган, перешагнула через границу двух миров. Она была одаренным ребенком и уже умела читать и писать, но никогда не интересовалась, который шел год. Сейчас ее поразило, какая же бездна времени лежит между двумя мирами! Современное человечество наверняка стоит у порога Страшного Суда!

Она положила ручку, чувствуя себя оглушенной, и склонила голову на скрещенные руки.

Кирквуд, поколебавшись, положил руку ей на плечо.

— К этому надо привыкнуть, — сказал он мягко, а потом вздохнул и добавил: — И вам, и мне. А сейчас вам нужен отдых.

Глориана поняла смысл его слов. С каждым разом ей все легче и легче давался перевод давно забытого языка двадцатого века. Она подняла голову и кивнула. Забвение принесет с собой покой. Может быть, заснув здесь, она проснется вновь рядом с Дэйном в их спальне в башне Кенбрук-Холла, а все происшедшее окажется просто дурным сном.

Через несколько минут миссис Бонд отвела Глориану в маленькую комнату и уложила в постель. Уткнувшись в пахнущую чистотой подушку, Глориана съежилась под одеялом и почти сразу же провалилась в глубокий сон — сказалось нервное перенапряжение.

Проспав несколько часов, она проснулась внезапно, с сильно бьющимся сердцем. Оглядевшись, Глориана с ужасом увидела, что все еще находится в доме Кирквуда. Значит, то, что она приняла за ночной кошмар, случилось на самом деле. Ее охватило такое отчаяние, что она лежала как парализованная, не в силах даже пошевелиться или вскрикнуть.

Глориана застыла, уставившись в темноту. Из печальных глаз катились крупные слезы, блестя на ее щеках, как роса на лепестках роз. Странные звуки отдавались у нее в ушах, подобно отдаленному прибою. Постепенно этот шум превратился в голоса. Два тихих женских и один громкий, какой-то механический мужской, который рассуждал о мирных переговорах между британскими властями и лидерами Ирландской республиканской армии.

И тут Глориану пронзила ужасная мысль: она понимала, о чем говорили.

— Она должна быть в больнице, вот что я сказала, — раздался голос миссис Бонд. — Ей нужны успокоительные лекарства.

Глориана привстала на постели и внимательно прислушалась. Успокоительные лекарства? Она не знала, что это такое, но в этих словах ей почудился какой-то зловещий смысл.

В ответ раздался другой женский голос, как показалось Глориане, моложе и добрее, чем голос домоправительницы:

— Она здорова, ей не нужны лекарства. Это, наверное, медсестра Марж, о которой упоминал Кирквуд.

— Кроме того, Лин ведь врач. Я думаю, он знает, что делает.

— А мне все это не нравится, — проворчала миссис Бонд. — Представьте себе: появиться вот так, из ниоткуда, да еще к тому же на кладбище! А одежда? Будто из музея, да только шерсть новая и прочная, словно только что со станка.

Глориане не хотелось подниматься с постели. Лучше спрятаться под теплым одеялом от неизбежных вопросов и любопытных взглядов. Но ей сильно захотелось в туалет, поэтому она вздохнула и встала с кровати. Наклонившись, она поискала ночной горшок.

Его не было.

Она стояла, переминаясь с ноги на ногу. Порывшись в воспоминаниях, оставленных ей по наследству Меган, она подумала о блестящем керамическом предмете, служащем заменой ночного горшка. Этот предмет, наверное, расположен где-то в коридоре. Она на цыпочках подошла к двери и осторожно выглянула. Футболка Кирквуда доходила ей до колен.

В глаза ей ударил яркий свет. Глориана зажмурилась, на несколько мгновений совершенно потеряв ориентацию. Когда наконец открыла глаза, то увидела аккуратную комнатку. За столом сидела миссис Бонд, а напротив нее расположилась молодая рыжеволосая женщина. На плите кипел чайник, а все вокруг сверкало чистотой.

— Ей нужно в туалет, — сказала собеседница миссис Бонд приятным голосом и добавила: — Там, милая, в конце коридора.

Глориана догадалась о смысле сказанного, пошла в указанном направлении и нашла туалет. Поколебавшись несколько мгновений, воспользовалась им.

Подумав немного, она вспомнила, какой рычаг нужно нажать, чтобы спустить воду, и как открыть кран, чтобы вымыть руки в раковине. Когда Глориана вернулась на кухню, медсестра Марж встретила ее ласковой улыбкой.

— Не обращайте внимания на нашу Эльзу Бонд, — посоветовала она громким шепотом, наклоняясь к Глориане и беря ее за руки. — В сущности она не такая уж и плохая, просто ворчунья, вот и все.

Глориана кивнула. Она снова не смогла понять слов, но догадалась об их смысле.

— Хочешь перекусить, дорогая? Ты пропустила чай, но я сейчас соображу что-нибудь поесть.

За Глориану, слегка заворчав, ответил ее желудок, Марж предлагала еду, и проголодавшаяся Глориана кивнула в ответ.

Марж улыбнулась и жестом пригласила ее в ярко освещенную комнату — кухню, сильно отличавшуюся от средневековой. Кухня тринадцатого века была гораздо больше, не так хорошо освещена, там было очень жарко, везде сновали туда-сюда слуги, и собаки дремали у огня. На другом конце современной комнаты стоял ящик со светящимся экраном.

Глориана вспомнила, что это телевизор. Голос мужчины, рассказывающего об Ирландской республиканской армии, шел из этого устройства.

Присев к столу на предупредительно выдвинутый Марж стул, Глориана с интересом уставилась на экран. Миссис Бонд, бормоча, что день был тяжелый для всех, поднялась и вышла в коридор.

Марж тем временем занялась едой, не переставая оживленно болтать.

— Я сейчас выключу телевизор, если он тебе мешает, — сказала она. — Миссис Бонд смотрит все подряд, и он у нее тарахтит день и ночь. Если тебе интересно, куда подевался доктор Кирквуд, то он уехал на вечерний обход и скоро вернется.

Имя Кирквуда привлекло внимание Глорианы, и она, хотя и неохотно, оторвалась от ярких движущихся картинок. Ей хотелось ответить Марж, но все еще не доставало духу заговорить.

— Бедняжка, — пробормотала Марж, прищелкнув языком и покачав головой. У нее были коротко остриженные волосы, и мелкие кудряшки обрамляли румяное веселое лицо. — Один Бог знает, что с тобой стряслось. Это тоскливое выражение в твоих глазах просто разрывает мне сердце. — Марж тяжело вздохнула. — Ну что ж, не волнуйся, милая. Мы приглядим за тобой, доктор и я. И постараемся помочь тебе.

Глориана была настолько тронута добротой и дружеским участием Марж, что на глазах у нее выступили слезы. Но как бы ей ни хотелось ответить, она боялась говорить, так непривычно и непонятно звучала бы здесь ее родная речь. Глориана вновь обернулась к телевизору.

Потоки слов и звуков, музыка и изображения сменяли друг друга и сплетались в причудливые картины. Глориане сложно было привыкнуть к этому новому источнику информации — мосту, связывающему этот мир с ее далекой родиной. Глориана понимала, что если будет внимательно слушать и смотреть телевизор, то вскоре сможет общаться с окружающими людьми.

Марж поставила на стол тарелку и пододвинула ее к Глориане. На тарелке лежал сандвич — желтый кусок расплавленного сыра, запеченный между двух булочек. Глориана жадно набросилась на еду, не отрывая взгляд от телевизора, внимательно слушая, впитывая в себя информацию, запоминая новые слова.

Образы, мелькающие на телевизионном экране, воскрешали воспоминания Глорианы, и все же некоторые слова она воспринимала с трудом, потому что многие термины были ей незнакомы, а речь была слишком быстрой.

В этом мире все страшно спешили.

— Быстро ты расправилась с сандвичем, — рассмеялась Марж, кладя ей на тарелку второй бутерброд. — Хочешь еще?

— Спасибо, — произнесла Глориана. Ей с трудом дались незнакомые слова.

Марж просияла.

— Не за что, — ответила она.

Скоро Глориана начала уставать и пошла в свою маленькую комнатку, чтобы немного поспать. Ей приснился сон, очень похожий на реальность: Дэйн бродил по коридорам Кенбрук-Холла, зовя ее.

Было туманно. С дубовых листьев падали тяжелые капли. Маленький отряд уставших всадников медленно двигался в сумерках мимо замка Хэдлей и аббатства в сторону Кенбрук-Холла. Мечи их были затуплены и покрыты запекшейся кровью, а одежда заскорузла от пропитавшего ее пота и пыли. Воины все до одного были закаленными бойцами, но битва с людьми Мерримонта длилась больше двух часов, и силы солдат были на исходе.

Дэйн не отрывал взгляда от родного поместья, белеющего в сгущающихся сумерках. Там, куда бы он ни уехал, навсегда останется его сердце, принадлежащее красавице с чарующим взглядом. Дэйн устал от войны, устал поить кровью свой меч. Он возвращался домой по зову чувств, связавших его с Глорианой. Если бы она не притягивала его, у Дэйна не достало бы сил двигаться вперед. Ему сейчас хотелось только одного: опуститься на пол у ног супруги, положить голову ей на колени, чтобы она своими нежными пальцами гладила его светлые волосы.

Максин, едва держась в седле от усталости, ехал рядом с Дэйном. Его туника насквозь промокла от крови и дождевой воды. За собой он вел в поводу еще одну лошадь. Поперек седла был перекинут сраженный насмерть воин.

— Дьявольское отродье этот Мерримонт, будь он проклят! — пробормотал уэльсец. — Стоял на холме и глядел, как его люди поджигают неубранное поле. Видел? Он позаботился о том, чтобы держаться от нас подальше, мерзавец!

Дэйн молча кивнул. Он вместе с Максином и другими солдатами присоединился к Гарету на берегу озера через час после восхода солнца. Им не пришлось разыскивать Мерримонта: небо на западе потемнело от дыма, поднимавшегося над горящим полем.

Добравшись до кучки жалких крестьянских лачуг, они обнаружили, что все зерно обращено в пепел. Свиньи, домашняя птица были изрублены на куски, а соломенные крыши домов горели. Уцелевшие жители в страхе бежали под защиту деревьев. Всадники забавы ради преследовали их и, нагнав, убивали.

При воспоминании об этом Дэйн закрыл глаза. На дымящемся поле и произошло сражение между солдатами Гарета и людьми Мерримонта. Они по очереди то отступали, то, перегруппировавшись, вновь переходили в атаку. Звон стали все еще стоял в ушах Дэйна, а в глазах мелькали сверкающие мечи.

Кенбрук испытывал сильное желание настигнуть Мерримонта, расположившегося на безопасном расстоянии от места схватки. Но он не мог бросить своих людей, не мог оставить Эдварда, проходившего свое боевое крещение и уже окропленного кровью своих друзей и врагов. И Дэйн остался. Когда от усталости он уже не чувствовал правой руки, то перекладывал меч в левую и продолжал сражаться. Насколько это было возможно, Дэйн старался держать в поле зрения младшего брата. Внезапно схватка окончилась. Повинуясь сигналу, солдаты Мерримонта отступили вслед за предводителем, бросив своих убитых и раненых на произвол судьбы.

Трупы друзей и противников, павших в битве, и всех оставшихся в живых раненых погрузили в повозки. Их было решено отвезти в замок Хэдлей и в Кенбрук-Холл, дабы похоронить умерших и вылечить раненых.

Копыта лошадей стучали по обветшалым камням — Дэйн и Максин, проехав под аркой, достигли наконец замка.

Дэйну чудилось, что Глориана уже выбежала ему навстречу, что ее длинные волосы развеваются по ветру, а глаза горят тревогой за своего супруга и господина. Но ее нигде не было видно. Лишь мысль о том, что он вновь увидит Глориану, поддерживала силы Дэйна.

От разочарования, что она не вышла поприветствовать его, Дэйн покачнулся в седле.

Четверых убитых отнесли в часовню. После отпевания их должны были похоронить. Раненых, семеро из которых были людьми Кенбрука, отправили в аббатство под опеку сестры Маргарет и монахинь.

Дэйн отвел в конюшню своего верного скакуна, накормил и напоил его. Лишь после этого хозяин Кенбрук-Холла вошел в дом, чтобы справиться о жене.

Служанка Глорианы Джудит сидела, скорчившись, у огня и дожидалась господина. Увидев Дэйна, она задрожала и в отчаянии заломила руки.

— Где твоя госпожа? — стараясь держаться спокойно, спросил Дэйн. Однако он понимал, что случилось нечто ужасное. С того самого момента, как он въехал во двор замка и не увидел своей жены, он заподозрил что-то неладное.

Девушка сжалась, сгорбив худенькие плечики. По щеке ее катилась слеза, а губы дрожали.

— Ее забрали, милорд.

Дэйн выпрямился и замер, борясь с искушением схватить служанку за плечи и вытрясти из не вразумительных ответ.

— Что ты хочешь этим сказать? — хрипло спросил Дэйн, но он уже и так знал, что произошло.

— Она была на церковном дворе, милорд, — всхлипывая, проговорила Джудит, пару раз неуклюже присев. — Шел дождь, и я подумала, что госпожа может простудиться. Я сбегала за плащом… — Джудит замолчала, ее била сильная дрожь. — Когда я вернулась, то увидела, как госпожа упала на колени, будто от невыносимой боли. Я побежала к ней, но было уже поздно. Она… Милорд, она исчезла. — Девушка смотрела на Дэйна безумными глазами, в лице ее не было ни кровинки. — Говорят… говорят, что за ней пришел сам дьявол и утащил ее… — Последние слова служанка произнесла испуганным шепотом. — Утащил прямо в преисподнюю… Дэйна охватила бешеная ярость.

— Передай всем, — сказал он холодно, — что если я еще раз услышу подобную чушь, то выгоню всех вас прочь.

Джудит вспыхнула, вновь побелела как мел и вскинула на Дэйна полные отчаяния глаза.

— Вы ведь найдете ее, милорд? Вы сможете вернуть ее?

Волна такого сильного отчаяния захлестнула Дэйна, что он покачнулся на ногах. Он не знал, что за сила разлучила их с Глорианой, и не знал, как с ней бороться. Но он должен найти какой-то выход, должен отыскать Глориану.

Лишившись ее, Дэйн потерял свое сердце, свою душу. Ему не жить без Глорианы.

— Произошла какая-то ошибка, — произнес он наконец, сам не веря в свои слова. Ложь не принесет утешения ни ему, ни этой несчастной девочке, служанке Джудит. — Такого не бывает. Люди не исчезают, растворившись в воздухе, как привидения.

Джудит хотела было возразить, но передумала и промолчала. Вздохнув, она в знак согласия кивнула. Потеря Глорианы буквально сразила ее. О своих чувствах в этот момент Дэйн боялся даже подумать.

В конце концов какая теперь разница…

— Мои люди устали и проголодались, — сказал он. — Позаботься о том, чтобы в зал принесли еды и дров.

Джудит вновь кивнула и поспешила выполнять приказание. Дэйн так и остался стоять неподвижно, не в силах сделать ни шагу, потом поднялся в башню. В их спальне горела лишь одна лампа, слабо освещая комнату.

Дэйн зажег все светильники, заставив тень отступить, и принялся терпеливо обыскивать комнату. Он искал какой-нибудь знак, какую-нибудь весточку, какой-нибудь след Глорианы. Но нет! Бе одежда была на месте, шахматные фигурки расставлены в ожидании очередного сражения. Но в воздухе еще ощущалось незримое присутствие Глорианы. Казалось, она в любой момент могла вбежать в распахнутые двери и забросать Дэйна вопросами о сражении.

— Глориана, — прошептал он.

Потом отстегнул пояс, сбросил запачканную кровью одежду и быстро ополоснулся в тазу. Надев простые шерстяные штаны, тунику и сапоги из мягкой кожи, он взял со стола лампу и вышел из комнаты. Стараясь не думать об усталости, Дэйн обыскал весь замок сверху донизу, комнату за комнатой, коридор за коридором. Он спустился в римские бани, но и там не нашел ее. Он звал Глориану, умоляя вернуться к нему.

Глориана проснулась только утром. Ярко светило солнце. Открыв глаза, она поняла, что все еще находится во второй половине двадцатого века. Ей хотелось кричать от отчаяния, но она знала, что этим делу не поможет, и сдержалась, закусив губу.

О Глориане позаботились: на кресле лежала современная одежда, которая наверняка была одолжена у соседей или знакомых.

Глориана ни за что не хотела вылезать из кровати. Она лежала до тех пор, пока не захотела в туалет. Идя по коридору мимо кухни, она заметила Кирквуда, сидящего за столом. Он, конечно же, слышал ее шаги, но не поднял головы. Ему не хотелось стеснять Глориану, одетую в одну лишь футболку.

Вернувшись в комнату, она принялась рассматривать оставленную ей одежду — голубые потертые хлопковые брюки, запакованное нижнее белье и зеленую рубашку с короткими рукавами. Спереди на ней большими белыми буквами было написано: «Оксфорд».

Натянув узкие короткие штаны из тонкой ткани, которые Глориана смутно помнила, она взяла следующий предмет своего туалета. Это было странное приспособление, предназначающееся, очевидно, для того, чтобы поддерживать груди. Она никогда прежде не видела такого и долго пыталась разобраться, как это надевается. Справившись наконец со всей остальной одеждой, она вышла из спальни. На ней были футболка и джинсы, как подсказывала ей память.

На этот раз Кирквуд обратил наконец внимание на Глориану. Доктор улыбнулся и поднялся ей навстречу.

— Доброе утро, — сказал он.

Глориана остановилась в дверях, не решаясь войти в комнату. Она заглянула за спину доктора, надеясь увидеть дружелюбное лицо Марж или хотя бы миссис Бонд, но Кирквуд был один.

— Доброе утро, — эхом откликнулась она. Казалось, он обрадовался, услышав ее голос. Доктор указал ей на стул.

— Присаживайтесь к столу. Поешьте. Здесь сосиски и яйца. Не слишком здоровая пища, но что поделаешь.

Глориана нахмурилась, заняв предложенное ей место за столом. Она была в некотором замешательстве. Завтрак казался ей весьма аппетитным, и она не понимала, почему Кирквуд назвал яйца и сосиски «не слишком здоровой пищей».

Видя ее озабоченность, Кирквуд рассмеялся.

— Господи, — выдохнул он, — мне кажется, у меня ум за разум заходит. Если бы все эти люди в Кенбрук-Холле, миссис Бонд да еще Марж в придачу не видели вас своими глазами, то я решил бы, что выдумал вас. Скажите, вы на самом деле попавшая в беду принцесса?

Глориана аккуратно наполнила свою тарелку. Там, откуда она явилась, люди ели руками да еще иногда пользовались ножами, если нужно было отрезать кусок и поднести его ко рту. Здесь манеры были совсем другими. Прежде чем попытаться ответить, Глориана сто раз взвесила каждое слово Кирквуда, пытаясь уловить все оттенки смысла.

— Я хочу домой, — сказала она твердо. — В Кенбрук-Холл.

Кирквуд вздохнул.

— Да, — проговорил он, вынимая из рук Глорианы ложку, которой она собиралась есть сосиску, и заменяя ее заостренным прибором. — В этом-то и проблема — как вам попасть домой? Вы же сами видели, что Кенбрук-Холл просто груда развалин. Конечно, кроме башни, где правительство открыло музей.

Глориана старалась держаться, но боль и отчаяние, охватившие ее, звучали в ее голосе:

— Вы не знаете, как отослать меня обратно? Кирквуд вздрогнул, будто ее боль передалась ему.

— Моя дорогая, я не могу даже понять, как вы очутились здесь, не то что вернуть вас с ваше время. Я до сих пор вообще не догадываюсь, почему поверил в эту безумную идею путешествия сквозь века.

Глориана положила вилку и отодвинула от себя тарелку. У нее пропал аппетит. Такая печаль была написана на ее лице, что Кирквуд потянулся и взял ее руку своими сильными пальцами.

— Если я смогу чем-нибудь помочь вам, Глориана, — ответил он серьезно, — я сделаю это. Но нам придется запастись терпением.

Глориана кивнула. Жалобный стон замер у нее на губах. Она не могла примириться с мыслью, что всю оставшуюся жизнь ей придется провести в этом мире, в разлуке со своим мужем. Дэйн. Она сделает все, чтобы найти обратную дорогу и вернуться к нему. Поиски необходимо начинать с Кенбрук-Холла.

Глориана резко вскочила со стула и кинулась к двери. Должно быть, здесь недалеко. Возможно, если она просто окажется на том же самом месте, посреди церковного двора…

Пока она раздумывала, в какую сторону поворачивается дверная ручка, Кирквуд подошел к ней и ласково коснулся ее руки. Он догадался о ее намерениях.

— Я отвезу вас туда на машине, — сказал он. — Я не могу позволить вам бродить в одиночку. Этот мир — опасное место.

Спустя пять минут они уже ехали по дороге, ведущей вдоль берега озера к разрушенному замку. Они проехали аббатство, от которого осталось лишь несколько полуразвалившихся строений. Посмотрев по сторонам в надежде увидеть Хэдлей, Глориана обнаружила, что от его высоких стен не осталось и следа. Кенбрук-Холл представлял из себя груду серых замшелых камней, уцелела лишь одна гордая башня.

Кирквуд заплатил за проезд, как если бы они пересекли границу чужой территории. После этого ему разрешили по подъемному мосту въехать во двор замка.

Глориана поспешила мимо низкой стены на церковный двор к могиле Аурелии Сент-Грего-ри. Мраморные ангелочки давно уже рассыпались в пыль, но надгробная плита лежала на прежнем месте.

Замерев, закрыв глаза и едва дыша, Глориана беззвучно молила небеса вернуть ее домой, в тринадцатый век, к Дэйну.

Но ничего не произошло. Когда она решилась открыть глаза, то увидела стоящего неподалеку Кирквуда. Он сочувственно смотрел на нее, склонив голову на бок и засунув руки в карманы брюк.

— Почему? — прошептала она. — Почему это случилось со мной?

— Я не знаю, — мягко ответил Кирквуд. Глориана решительно направилась к башне. Если и тут ничего не получится, это означает поражение. Однажды, когда они с Дэйном еще были пленниками в своем собственном доме, она уже попадала в этот мир. Правда, всего на несколько мгновений. Может быть, именно в башне скрывается незримый коридор ведущий в прошлое.

Кирквуд не сделал попытки остановить Глориану, он молча последовал за ней в башню и поднялся по ступеням. Конечно, все вокруг сильно изменилось, но Глориана без труда нашла дорогу в свою спальню. Всю дорогу она мысленно проигрывала в памяти свой первый переход из этого времени в тринадцатый век. Она точно помнила, что там была калитка. Глориана прошла сквозь нее, когда была еще пятилетней девочкой, которую звали Меган. По другую сторону ее встретила леди Элейна. Прошло немного времени, и ее удочерила Эдвенна. Но где? Где была эта калитка? Этого ей никак не удавалось вспомнить.

Верхняя комната была украшена гобеленами, принадлежащими к более позднему времени, чем тринадцатый век. Вдоль стен стояли стеклянные шкафы, в которых лежали различные вещи, некогда принадлежавшие Кенбрукам. Кусочки плитки из римских бань, несколько шахматных фигурок, которые Дэйн любил вертеть в руках, обдумывая следующий ход. Там же был и кинжал с украшенной драгоценными камнями рукояткой. Его подарили Эдварду в день его посвящения в рыцари.

Глориана положила ладони на стекло. С сильно бьющимся от волнения сердцем она повторяла имя своего мужа, беззвучно, как молитву.

Кирквуд положил руки ей на плечи и повернул лицом к себе.

— Скажи мне, — попросил он, — что творится с тобой, Глориана?

Он дрожала. Как она могла объяснить ему, что чувствуешь, когда видишь знакомые и родные тебе предметы под мертвым стеклом, как музейные экспонаты чужой эпохи? Она не нашла бы для этого подходящих слов.

— Пожалуйста, помогите мне, — только и вымолвила она.

Кирквуд по-братски притянул ее к себе, и она положила свою усталую голову ему на плечо.

— Я попытаюсь, — пообещал он, но в словах его не было уверенности. То, о чем просила Глориана, выполнить было практически невозможно, и оба они знали это.

ГЛАВА 12

Дэйн знал, что не найдет Глориану, но в глубине души надеялся на ее возвращение. Бездействие давило на него, и он продолжал отчаянные поиски. Когда он упал наконец на кровать в верхней комнате башни, умирая от усталости и отчаяния, то все равно не оставил своих поисков даже во сне. Он бродил в темноте и тумане своих снов, зовя Глориану.

Она все время ускользала от него, но Дэйн, чувствовал ее незримое присутствие. Ему казалось, что он слышит ее голос, вдыхает ее неповторимый аромат. Когда первые лучи восходящего солнца коснулись его лица, Кенбрук проснулся. Сон не принес с собой отдыха, и Дэйн поднялся таким разбитым, будто вовсе не ложился.

Некоторое время он сидел на краю постели, не отрывая глаз от того столика, за которым сидела Глориана, когда исчезла в первый раз на его глазах. То, что он увидел, было абсолютно невозможно. Дэйн вздохнул и пригладил волосы. Он был оглушен, но ни на минуту не сомневался в том, что происшедшее не было плодом галлюцинации или колдовства. Кенбрук был солдатом и перевидал на своем веку много странного и непонятного, он привык доверять своим глазам, да и сейчас нисколько не сомневался, что они его не обманули.

Он поднялся, подошел к стулу, на котором обычно сидела Глориана, и, опершись на его спинку, погрузился в воспоминания. Здесь, сидя за столом, она ела, играла в шахматы, смеялась… Дэйн знал, что Глориану забрал тот, другой мир, из которого она явилась.

Отчаяние, охватившее Дэйна, было таким невыносимым, что у него перехватило дыхание, ему казалось, что на его горле сомкнулись ледяные костлявые пальцы. Перед глазами полыхал огонь.

Внезапно в дверь постучали, и видение исчезло, вспугнутое этим громким звуком. Скрипнули заржавленные петли.

— Дэйн? — раздался голос Гарета, хриплый от волнения и беспокойства. Лампа в его руке осветила погруженную во мрак комнату. Гарет осторожно подошел к брату. — Где твоя жена? Господи, неужели ты веришь всем этим россказням…

Дэйн медленно обернулся и молча взглянул в лицо своему брату. В своей тревоге он позабыл о страшной опасности, грозящей Глориане по ее возвращении. Джудит, ее служанка, конечно же, разболтала всем о случившемся в церковном саду. Это могло только ухудшить и без того сложное положение. Любой намек на колдовство мог привести к непоправимым последствиям. Невежественные люди все странные и непонятные явления объясняли промыслом сатаны.

— Черт возьми, — воскликнул Гарет, — ты будешь говорить или нет?!

Дэйн вздохнул.

— Если тебе сказали; что Глориана исчезла, то мне кажется, это действительно так.

— Тебе кажется? — отозвался Гарет, ввергая Дэйна в еще более сильное отчаяние. — Господи, Кенбрук, люди не исчезают вот так просто, растворившись в воздухе!

Дэйн нашел вино и, несмотря на ранний час, налил себе; подумав при этом, что Гарету пришлось встать ни свет ни заря, чтобы примчаться в Кенбрук-Холл. Хотя, может быть, он и вовсе не ложился спать этой ночью. Так или иначе, ему тоже не помешало бы сейчас выпить глоточек.

— Да, — согласился Дэйн, отхлебнув из кубка. Вино ничуть не взбодрило его, и он с отвращением отставил кубок. — Обычные люди просто так не исчезают, но Глориана не принадлежит к простым смертным.

Гарет нервно обернулся к массивным дверям комнаты. Они были неплотно прикрыты.

— А кто же она тогда, если не женщина из плоти и крови? — спросил он шепотом.

Если бы ситуация не была такой серьезной, Дэйн, наверное, рассмеялся бы над братом, такое напряженное было у того лицо.

— Глориана и есть самая настоящая женщина, Гарет. В этом ты можешь быть уверен. — Дэйн поднял глаза, и взгляд его остановился на кровати, где они с женой познали столько радости и наслаждения. — Она не ведьма и не порождение дьявола, если об этом нашептали тебе твои верные вассалы.

— Они простые люди, — возразил Гарет, защищаясь и все еще не решаясь говорить громко. — И что же им остается думать, когда один из них становится свидетелем подобного явления?

— В Глориане нет зла, — ответил Дэйн, расхаживая взад-вперед по комнате. — Я не могу толком объяснить тебе, что произошло, потому что и сам не до конца понимаю. Я сейчас расскажу тебе кое-что. Но клянусь Пресвятой Девой, если ты скажешь кому-нибудь хоть слово из того, что сейчас услышишь, то… Однажды я уже видел, как Глориана растворилась в воздухе, будто дым. Это случилось здесь, в спальне. Она была здесь, а в следующее мгновение исчезла. — Дэйн умолк и вздохнул. Запрокинув голову, он пытался расслабить сведенные мышцы шеи и спины, потом вновь взглянул на Гарета. — Разница в том, что она почти сразу же вернулась.

Когда Гарет сумел наконец взять себя в руки, он схватил кубок с вином и одним глотком осушил его. Потом подошел к дверям и выглянул в коридор посмотреть, не подслушивает ли кто. Дэйн решил, что предосторожность несколько запоздала. Закрыв массивные двери, Гарет вернулся в комнату. Размышляя над словами брата, он поднял со стола кувшин и вновь наполнил кубок вином.

— Если бы я услышал подобную историю от кого-нибудь другого, я бы не удивился. В конце концов они невежественные люди и верят в подобную чепуху. Но из твоих уст я не ожидал услышать ничего подобного. Кенбрук, я никогда не замечал в тебе склонности к фантазерству, поэтому, если, ты говоришь, что видел все собственными глазами, я не могу не верить тебе.

Дэйн невесело улыбнулся брату.

— Спасибо за доверие.

В ответ на слова Дэйна Гарет поднес к губам кубом и нахмурился, раздумывая об услышанном.

— Ну и что же нам делать? Заклинаю всеми святыми, ответь мне, — пробормотал он. — Даже если бедняжка сумеет вернуться к нам — молю Бога, чтобы ей это удалось, — она будет подвергаться здесь немалой опасности.

Дэйн так устал прошлым вечером, что лег спать не раздеваясь. Он достал из ящика рядом с кроватью свежую одежду и принялся переодеваться.

— Да, — согласился он, — многие захотят увидеть Глориану на костре, сожженную за колдовство. — При мысли об этом он вздрогнул. Он видел подобную казнь в Европе — это было ужасно. Пристегнув пояс, Дэйн снова поднял глаза на Гарета. — Она вернется, должна вернуться. А я убью всякого, кто попытается хоть пальцем до нее дотронуться. Можешь передать отцу Крадоку мои слова, а он пусть донесет мою клятву до всех своих прихожан.

Гарет чуть заметно покраснел.

— Отец Крадок предан нам, более того, он мудр. Он никогда не позволит свершиться насилию. Я думаю, нам стоит рассказать ему обо всем, что мы знаем, и попросить его совета и помощи.

Рука Дэйна по привычке легла на рукоять меча.

— Никому нельзя говорить об этом, Гарет, — ответил он. — Никому.

— Но этого не избежать. Мы не сумеем справиться в одиночку, — выпалил Гарет на одном дыхании, а затем остановился, чтобы отдышаться. Продолжил он вкрадчиво, будто пытаясь успокоить пса, который собрался вцепиться ему в горло: — Нам необходимо поговорить с Элейной. Она понимает в подобных вещах больше нашего. К тому же до нее уже наверняка дошли слухи о происшедшем.

Дэйн склонил голову и потер усталые глаза.

— Неужели ты забыл, что Элейна сумасшедшая? — спросил он.

Гарет подошел и встал рядом с братом, положив тяжелую руку на его плечо.

— Может статься, это мы сумасшедшие, а она — нормальная, — ответил Гарет. — Поедем вместе в аббатство, испросим совета у леди Элейны.

— Прежде у меня есть одно дело, — сказал Дэйн. — Встретимся через час в конюшнях.

Старший брат подумал, потом кивнул и, забрав лампу, вышел из комнаты. Дэйн подошел к маленькому ящичку, где Глориана держала свои украшения, и достал из нее тонкую золотую ленточку, которую она иногда вплетала в косу. Повязав лоскуток вокруг запястья, он одернул рукав и покинул спальню.

Дэйн пошел в часовню. Согласно древнему преданию, святилище было построено на месте алтаря, у которого язычники поклонялись своим богам и богиням. Сейчас, разумеется, часовня была христианской.

Дэйн, не слишком приверженный религии, постоял на крыльце. В маленькой часовне не горели свечи. Был час молитвы, и отец Крадок в Хэдлей наверняка уже начал свою службу. Дэйн в темноте прошел по узкому проходу, задевая холодные каменные скамьи. У алтаря он встал на колени, опустил голову и принялся молиться.

Дэйн не смел молить небеса о возвращении Глорианы, хотя этого он желал больше всего на свете. Его молитва была простой: пусть ангелы охранят его жену от любого зла, где бы она сейчас ни была.

Небо хмурилось, дул промозглый ветер. Знакомый силуэт, превратившийся в руины, вверг Глориану в отчаяние. Кенбрук-Холл был весь разрушен, за исключением одной лишь башни. Совладав с дверной ручкой, она вышла из машины Лина и медленно пошла через двор к древним надгробиям на могилах леди Аурелии и ее людей.

Лин держался чуть позади нее, явно не желая мешать, но готовый помочь, если потребуется. Одежда, которую предоставили Глориане — футболка и джинсы, — пришлась как раз впору. Она была удобной и не стесняла движений. Поверх Глориана накинула широкий свитер Лина. Ботинки были чуть великоваты для ее маленьких ножек.

Найдя могилу матери Дэйна, она прижалась лбом к холодному мрамору, положив ладони на плиту. Какая бы сила ни забрала ее от Дэйна, молила Глориана, пусть она вернет ее обратно.

Ничего не произошло. Наконец к ней подошел Лин и повел продрогшую Глориану обратно к машине. Она беззвучно плакала и была благодарна Кирквуду за то, что он вел машину молча, не пытаясь заговорить с ней.

Они подъехали к небольшой харчевне, стоявшей как раз на месте хэдлейской таверны. Дождь лил теперь как из вёдра. Из обеих кирпичных труб харчевни валил густой дым, обещая замерзшим путникам свет, тепло и пищу.

Глориана обернулась к своему спутнику. Кирквуд сидел в машине, положив руки на руль. С каждым днем Глориана все больше привыкала к жизни двадцатого века. Этот мир становился для нее все более знакомым, более вещественным, более привычным. Неужели она так и не сможет никогда найти дорогу домой?

— Думаю, неплохо было бы подзакусить чем-нибудь, — предложил Лин. — Пошли?

Глориана бросила короткий взгляд на дымящиеся трубы и кивнула. У нее совсем не было аппетита, но она почти не сомневалась в том, что беременна. Она знала, что должна заботиться сейчас о своем еще не родившемся ребенке. Ребенке Дэйна.

Внутри таверны, которую Лин называл пабом, Глориана немного воспрянула духом. В обоих концах длинной широкой комнаты пылали жарким огнем камины. Деревянные столы со скамьями напоминали о замке Хэдлей. Светильники, свешивающиеся с крестовин на потолке, крепились ржавыми железными цепями. Они светились чудом двадцатого века — электрическим светом, но были похожи на те масляные лампы, которое с таким теплом вспомнила сейчас Глориана.

Она почувствовала укол ностальгии. Приятно было очутиться в знакомой обстановке, но с еще большей остротой ощутила она себя чужой этому веку. Паб был почти пуст. Официантка в неприлично коротком платье провела их к дальнему столу рядом с камином.

Лин заказал две порции рыбы с чипсами, и официантка удалилась, весело напевая себе под нос.

Еда, которую им принесли, оказалась горячей и ароматной. В чипсах Глориана признала картофель по-французски. Когда она сказала об этом Лину, тот рассмеялся, покачав головой.

— А, янки.

— Что это?

— То же самое, что и американцы.

Глориана вновь подумала о своих настоящих родителях, о самолете, доставившем ее в Англию, и о тоскливых днях, что она провела в интернате. И вздрогнула.

Кирквуд слегка прищурился, но ничего не сказал. Вместо этого он сменил тему разговора.

— Ты должна подумать о своем будущем, Глориана, — сказал он мягко, накрывая ее руку своей широкой ладонью. — Ведь нельзя исключать возможность, что ты останешься здесь навсегда и никогда не сможешь вернуться туда, откуда пришла.

— Вы действительно верите моему рассказу? — спросила Глориана, медленно, старательно выговаривая слова. Она еще не могла говорить так быстро и уверенно, как остальные, но понимала окружающих довольно сносно.

Лин положил на тарелку еще кусочек аппетитной жареной рыбы.

— Я и сам не знаю, чему верить, — признался он откровенно. — Но когда я вижу девушку в пасти дракона, то знаю, что она настоящая принцесса и нуждается в помощи.

— Многие на вашем месте подумали бы, что я сумасшедшая, — проговорила она. Ей стало интересно, на самом ли деле водятся в современном мире драконы, о которых в тринадцатом веке ходили только легенды. Теперь, когда она согрелась и насытилась, ее стало клонить ко сну.

Кирквуд слегка покачал головой.

— В конце концов я врач. Может быть, ты и страдаешь от какой-либо навязчивой идеи, но совершенно здорова и нормальна во всем остальном.

При этих словах Глориана почувствовала некоторое облегчение. Были такие моменты, когда она сама начинала сомневаться в своем здравомыслии.

— Спасибо, — прошептала она, чуть не плача, убирая свою ладонь из руки Кирквуда.

Все последующие дни они проводили точно так же, как и предыдущие. Лин ездил в больницу на обходы, а потом они с Глорианой приезжали в Кенбрук-Холл. Там она около часа бродила по двору, ища дорогу домой. Лин ездил с ней, хотя никогда ей в этом и не признавался, чтобы помочь или защитить, если понадобится.

После этих бесплодных попыток они обычно отправлялись в ближайший паб, чтобы перекусить. Утром и вечером, когда Лин уезжал на работу в соседнюю деревню, в больницу, Глориана читала и смотрела телевизор. Она пыталась приспособиться к новому окружению, но тоска по дому и по мужу никогда не покидала ее.

Доброта и сочувствие Лин поддерживали ее, но каждую ночь Глориане снилось, будто она вновь оказалась в своей спальне на верху башни и спит, прижавшись к крепкому телу Дэйна. Эти сны так походили на действительность, что каждый раз, проснувшись, Глориана готова была зарыдать от отчаяния, снова и снова переживая потерю мужа.

После того как Глориана пробыла в доме у Лина около двух недель, Марж привезла ей новую одежду и показала, как пользоваться стиральной машиной и некоторыми другими приборами. Однажды утром к ним приехала Джанет, сестра Кирквуда. Это была хорошо одетая женщина средних лет. Она владела небольшим книжным магазинчиком в соседней деревне и специализировалась по старинным книгам и манускриптам. Как выяснилось, Лин говорил ей о Глориане, и у нее появилось предложение. Джанет уезжала на несколько месяцев за границу и предложила Глориане заменить ее на это время в магазине. За работу ей полагалась комнатка наверху и даже небольшое жалованье.

Конечно, Глориана могла бы совершенно справедливо возразить, что абсолютно незнакома с подобного рода работой, но она была независима по своей природе, и ей хотелось самостоятельно встать на ноги. Лин никогда бы не сказал ей, что она стесняет его, но Глориана н сама отлично это понимала. Кроме того, она подозревала, что и в двадцатом веке женщине все же не пристало находиться под одной крышей с мужчиной, если тот не был ей родственником, опекуном или супругом.

— Я с удовольствием буду работать у вас, — ответила Глориана Джанет, которая улыбнулась и кивнула головой своему младшему брату. Это должно было означать: «Вот видишь, я тебе говорила!»

Лин стоял, облокотившись на камин. Во время этого короткого разговора он не произнес ни слова, но во взгляде его была какая-то печаль.

— Тебе незачем так торопиться уехать от меня, — произнес он наконец, глядя в глаза Глориане.

Прежде чем она нашлась с ответом, в разговор вновь вступила Джанет:

— Это маленькая деревенька, Лин, а ты врач. Подумай о своей репутации и о репутации мисс… мисс Глорианы. — Ее пронзительные, но добрые темные глаза внимательно смотрели на Глориану. — А кстати, как ваша фамилия? — спросила она. — Я ни разу не слышала, чтобы вас называли по фамилии.

— Сент-Грегори, — ответила Глориана и взглянула на Кирквуда. — Я очень признательна вам за помощь, — тихо сказала она, — но ваша сестра права: я не должна дольше жить здесь.

— Чепуха, — быстро проговорил Лин, и на щеках его выступили красные пятна. Он с плохо скрываемой злостью посмотрел на Джанет, и его следующие слова, сказанные Глориане, были адресованы сестре.

— Общество сильно изменилось со времен королевы Виктории, — произнес он довольно резко.

Джанет слегка поерзала на кожаном кресле, стоящим за столом Лина, но выражение лица у нее было по-прежнему упрямое. Глориане нравилась эта решительная женщина, хотя она немного робела перед ее напором.

— Может быть, и так, — согласилась Джанет. — Но здесь не Лос-Анджелес, не Париж и даже не Лондон. Наши соседи, друзья и клиенты — твои пациенты, Лин, все они просто люди. Ты не имеешь права подрывать их доверие к тебе.

Лин, пунцовый от смущения и гнева, открыл было рот, чтобы ответить сестре, но тут Глориана подняла руку, прося тишины.

— Я сама не хочу оставаться здесь, — сказала она тихо.

В глазах Лина мелькнула обида, но он тут же взял себя в руки. Наступило неловкое молчание.

— Очень хорошо, — пробормотал он наконец. — Если ты на самом деле этого хочешь, то и спорить не о чем.

Через полчаса, Глориана уже сидела на пассажирском сиденье маленькой, неопределенного вида машины Джанет Кирквуд. Небо хмурилось, накрапывал мелкий дождичек. Этот день очень напоминал тот, когда она потеряла все, что было ей дорого, и оказалась в этом странном мире.

— В тебе есть что-то такое необычное, — спокойным голосом произнесла Джанет со всей присущей ей прямотой. Она вертела руль, пытаясь разглядеть дорогу сквозь мутное от воды окошко, которое Лин называл лобовым стеклом. Глориана с восхищением следила за двумя маленькими щеточками, которые неустанно смахивали со стекла капельки дождя.

— Когда речь заходит о тебе, мой брат большей частью отмалчивается, — продолжала Джанет. — Лин никогда не был скрытным, у него всегда, что называется, душа нараспашку.

Глориана вздохнула и закрыла глаза, притворяясь спящей. На самом же деле все ее чувства были обострены до предела: они ехали по незнакомой ей местности, где она могла увидеть и услышать много нового.

Но Джанет решила вызвать Глориану на разговор.

— Я думаю, за несколько дней ты научишься управляться в магазине. Тебе нужно будет только здороваться с покупателями, отвечать на телефонные звонки да не забывать запирать двери после шести. Всем остальным — учетом книг и корреспонденцией — я займусь сама по возвращении из Франции.

Глориана кивнула, не открывая глаз.

— Надеюсь, вы не пожалеете о том, что взяли меня, Я почти ничего не знаю об этом ремесле. — Сквозь полуприкрытые веки Глориана увидела, что Джанет включила радио и крутит ручку настройки. Машина заполнилась приятной спокойной музыкой.

— Ремесло? — переспросила Джанет. — Это слово странно звучит в данной ситуации. Откуда ты явилась к нам, Глориана Сент-Грегори?

Глориана поняла, что желанной тишины ждать не приходится, а ей так хотелось послушать музыку, которую играл невидимый оркестр.

— Я американка, — сказал она. В конце концов это было почти правдой. — Вернее, я родилась в Америке, но почти всю свою жизнь провела здесь, в Англии.

Джанет крутанула руль, и машина повернула. Глориана едва удержалась на сиденье.

— Хм, — недоверчиво хмыкнула Джанет. Было ясно, что ее не обмануло объяснение Глорианы.

Магазин был расположен в опрятном двухэтажном домике под остроконечной, крытой черепицей крышей. Тоска по родному дому никогда не покидала Глориану, но этот уютный маленький домик ей очень понравился.

— Как чудесно! — воскликнула она, восхищенно разглядывая витрину с выставленными в ней тяжелыми, переплетенными в кожу томами.

Джанет улыбнулась, выскочила из машины и раскрыла зонтик.

— Спасибо, — радостно сказала она, торопливо подходя к входной двери и вставляя .ключ в замочную скважину.

Глориана поспешила вслед за ней. Через мгновение они оказались в небольшой аккуратной комнате, битком набитой книгами. По стенам стояли высокие шкафы, заполненные книгами сверху донизу, толстые тома лежали на стульях, столах, прилавках и стойках.

— Правда, здорово? — воскликнула Джанет. Она скинула плащ и повесила его на вешалку рядом с дверью. Зонтик она оставила сушиться на полу в крошечной прихожей, подальше от книг. — Конечно, если бы нам с Лином не досталось приличного наследства. Я не смогла бы содержать магазин. Мои книги очень дорогие, а людей, которые могут позволить себе купить старинный манускрипт, не так уж и много.

Глориана нахмурилась, размышляя над словами Джанет. Она сняла куртку и повесила ее на вешалку рядом с плащом сестры Кирквуда.

Джанет кивнула Глориане:

— Пошли, я покажу тебе твою комнату. Она наверху — маленькая, но зато уютная.

Глориана последовала за хозяйкой, бросая жадные взгляды на коллекцию Джанет.

— А ты не боишься доверять незнакомому человеку… такое богатство?

Джанет улыбнулась ей, обернувшись через плечо.

— Лин доверяет тебе, — сказала она. — Мне этого вполне достаточно. У него чутье на людей. Кроме того, у меня мало выбора. Если я не уеду, то сойду с ума. Терпеть не могу такую погоду!

Наверху было действительно довольно уютно. В комнате был маленький, сложенный из кирпича камин. Стулья были куда удобнее и изящнее, чем те, на которых доводилось сидеть Глориане. Она увидела также телевизор и несколько книжных полок. Там было две спальни, меньшая из которых была альковом с высокими окнами. Здесь же наверху оказались ванная комната с умывальником и небольшим шкафом и кухня.

— Садись, пожалуйста, — весело сказала Джанет, — а я приготовлю сейчас чай. — Она выбежала из кухни и вернулась с чашками и блюдцами. — Я буду так благодарна, если ты поможешь мне с магазином. Надо будет позвонить Лину и дать ему знать, что у нас тут все в порядке. Он очень переживает за тебя.

Глориана не могла не улыбнуться, слушая болтовню Джанет. Она опустилась в мягкое уютное кресло. Она знала, что совершает большой грех, наслаждаясь удобствами этого мира, она ничего не могла с собой поделать. В квартире Джанет, как и в доме Лина, было тепло, чисто, а воздух был наполнен легким, едва уловимым ароматом.

Глориана подумала, что Лин не без оснований беспокоится о ней. За короткий промежуток времени она узнала столько нового. Иногда Глориане казалось, что ее голова вот-вот лопнет от напряжения. Она была умна и образованна, ведь ее учил отец Крадок. Но латынь, греческий и математика казались куда более легкими, чем премудрости современного мира.

Они попили чаю с бутербродами, а потом Глориана восхищенно наблюдала, как Джанет нажимает кнопки телефона. Для окружающих такой способ общения был в порядке вещей, но Глориана никак не могла к нему привыкнуть.

Когда Джанет протянула ей трубку, сердце Глорианы бешено застучало: она никогда раньше не разговаривала по телефону. Услышав голос Лина, Глориана вздрогнула от неожиданности.

— Здравствуй, Глориана, — произнес голос.

— З-здравствуйте, — ответила Глориана, переводя дыхание. Если бы было такое устройство, что позволило бы ей услышать голос Дэйна, хоть на минутку!

— Моя сестра хорошо с тобой обращается?

Глориана молча кивнула, но потом вспомнила, что Лин не видит ее и сказала в трубку:

— Да. Джанет очень добрая, как вы. — В этом было что-то неприятное — разговаривать вот так с невидимым собеседником, будто он привидение.

Потом Лин сказал, что она может звонить ему, когда захочет, и дал ей свой номер телефона. После этого Глориана передала трубку Джанет и подошла к окну.

Ее окружали друзья, Глориана знала это. Она могла рассчитывать на их поддержку. Но она очень скучала по Дэйну. Неужели она так никогда и не сможет увидеть его вновь? Дотронуться до его руки? Неужели ей придется смириться с жизнью в чужом ей двадцатом веке?

Все утро лил дождь, что как нельзя более соответствовало мрачному настроению Глорианы. Забыв ненадолго о своем горе, Глориана внимательно слушала объяснения Джанет. Она рассказала ей, что отвечать на телефонные звонки, когда закрывать и во сколько открывать магазин, как в случае необходимости получить помощь.

Глориану все еще удивляло, почему Джанет не боится оставить на нее магазин со множеством бесценных книг. Это ведь такая ответственность!

— Если устанешь от хлопот, — подвела итог Джанет, когда они сидели вечером внизу и пили чай, — просто закрой дверь на замок, опусти жалюзи и пойди прогуляйся или посмотри телевизор. Вообще-то я могла бы закрыть магазин, если бы не клиенты. Покупатели не любят ждать. Некоторым из них вдруг приспичит приобрести какой-нибудь пыльный том, а меня нет!

— А если я вдруг сделаю что-нибудь не так? — поинтересовалась Глориана. В замке Хэдлей, незадолго до возвращения Дэйна с континента, Глориана училась вести хозяйство. Тогда она больше полагалась на чутье, чем на какие-то правила. Здесь же инструкции, данные ей Джанет, нужно было исполнять четко. Джанет пожала плечами. — Мы все иногда ошибаемся. Если ты вдруг засомневаешься в чем-либо, попроси клиента, отложить покупку до моего возвращения. На этом все вопросы, касающиеся магазина, были улажены. Глориана пошла к себе в комнату, выкупалась и рано легла спать, так и не поужинав. Сон, который ей приснился, был так похож на реальность, что какое-то мгновение Глориана даже поверила, что снова вернулась домой, к мужу.

Ей приснилось, будто она стоит у кровати в своей спальне наверху башни. Дэйн спал. Его светлые волосы блестели в неярком свете масляной лампы.

Она прошептала имя мужа и легко коснулась пальцами его лба. Он пошевелился во сне и что-то пробормотал. Она склонилась к нему, уже понимая, что это только сон, и что они далеки друг от друга, как и прежде. Глориана поцеловала Дэйна в губы, и ее сверкающие слезы оросили его лицо. Внезапно он открыл глаза. — Глориана!воскликнул он. —Слава Богу!

Она почувствовала, что видение исчезает и потянулась к мужу, но было слишком поздно. Проснувшись с испариной на лбу и с сильно бьющимся сердцем, Глориана увидела, что находится в спальне в доме Джанет. Дэйн по-прежнему был далек от нее, но Глориане вдруг показалось, что он совсем рядом. Ее ноздри, как и во сне, все еще вдыхали его запах — запах дождя и ветра, а на своих губах она чувствовала его поцелуй.

Глориана откинулась на подушку, не пытаясь утереть или сдержать рвущиеся наружу слезы. Сквозь отчаяние забрезжил лучик надежды. Может быть, это был не сон? Может быть, она действительно была рядом с Дэйном всего лишь несколько бесценных мгновений?

Дэйн дрожал, лежа в постели. Комната была погружена во мрак: лампа, которую он оставил на столе, дрожала. Он видел ее, видел Глориану. Она коснулась его губ коротким нежным поцелуем. Ее огромные печальные глаза светились любовью, когда она смотрела на него.

Сон? Нет! Дэйн не сомневался, что это было на самом деле. Каким-то образом на кратчайшее мгновение Глориане удалось прорваться сквозь барьер времени, разделяющий их. Дэйн вновь переживал потерю любимой женщины, но в его душе зародилась надежда. С Божьей помощью Глориана вернется к нему.

Дэйн поднялся, подошел к окну и стал задумчиво смотреть на темное озеро, в котором отражалась луна. Если бы Глориана потерялась или была похищена, он бы знал, что делать. Он нашел бы ее, даже если бы пришлось обойти весь свет, и вернул бы домой. Но перед непонятной силой, вырвавшей у него Глориану, он бессилен. Она перенеслась в далекий неведомый мир, и Дэйн не знал, как попасть туда.

После бессонной ночи Глориана поднялась вся разбитая. У нее раскалывалась голова, а под глазами лежали тени. Она умылась холодной водой, почистила зубы и причесалась, а потом натянула на себя слаксы, свитер и мокасины.

Джанет была на кухне и пила чай с тостами, когда Глориана присоединилась к ней.

— Бог мой! — воскликнула Джанет, вскочив со стула и подбежав к Глориане. — Ты выглядишь так, будто проплакала всю ночь. Ты не заболела? Может, мне позвонить Лину?

Глориана отрицательно покачала головой и попыталась улыбнуться: ей не хотелось волновать добрую женщину.

— Нет, — быстро ответила она. — Пожалуйста, не надо беспокоить его. Просто я… скучаю по одному человеку.

Джанет жестом пригласила Глориану сесть за стол, и та покорно заняла предложенное ей Место. Сестра Кирквуда налила ей чашку горячего чая и добавила в него сахара и молока.

— Несчастная любовь? — осторожно спросила Джанет, садясь на стул, и принялась намазывать тост джемом.

Глориана кивнула и заставила себя сделать глоток чаю. Она должна есть, чтобы сохранить свои силы и силы ребенка, которого носила под сердцем.

— Я не могу объяснить, по крайней мере, сейчас.

Джанет махнула рукой, — Не надо, — сказала она. Нахмурившись, она склонила голову набок и внимательно посмотрела на Глориану. — У тебя такие красивые волосы, — проговорила она, — но их, должно быть, чертовски трудно мыть и расчесывать.

Глориана была рада перемене разговора. Смотря телевизор в доме Лина и разглядывая прохожих на улице, в магазинах и пабах, она заметила, что современные женщины носили короткие стрижки. Знатные женщины тринадцатого века никогда не стригли волос, но распускали их только в спальне, появляясь на людях только с покрытой головой.

— Смена прически мне бы не помешала, — призналась Глориана. Она не без оснований подозревала, что Дэйн не одобрил бы ее затеи, сказал бы, что она стала похожа на мальчишку. Глориана любила и уважала своего мужа, но решила поступить по-своему.

— Здесь через дорогу есть парикмахерский салон, — сообщила Джанет. — Я позвоню и запишу тебя на сегодня. Закроешь магазин и повесишь табличку: «Скоро вернусь».

Глориана улыбнулась. Обрезать волосы — это, конечно, очень смелый поступок для средневековой женщины, но чем дольше она об этом думала, тем больше ей нравилась эта идея.

Позавтракав, Джанет еще раз бегло напомнила Глориане ее основные обязанности, подхватила свой саквояж и выбежала из магазина, оставив все свое хозяйство на попечение Глорианы. Сначала той было очень страшно, но за все утро к ней не заглянул ни один посетитель, и она постепенно начала привыкать к своему новому положению.

В полдень она поднялась наверх и сделала себе сандвич — этому ее научила Марж, — а потом вернулась в магазин. Покупатели не появлялись, телефон не звонил, и Глориана принялась разглядывать книги. Некоторые тома были очень красивыми — толстые, в кожаных переплетах, с пергаментными страницами, исписанными каллиграфическим почерком и замечательными иллюстрациями. Глориана забыла обо всем на свете, перелистывая их.

В три часа — после долгих мучений Глориана усвоила, как ориентироваться по циферблату, но больше доверяла бою, — так вот, в три часа она взяла деньги, которые оставила ей Джанет, накинула куртку, закрыла магазин и пошла в парикмахерский салон под названием «Стрижка и завивка».

Уже само по себе посещение современной цирюльни было для нее настоящим событием. Когда два часа спустя Глориана вернулась, волосы едва доставали ей до плеч. После этой перемены она чувствовала себя посвежевшей.

Остановившись на мгновение возле витрины, чтобы еще раз полюбоваться своим отражением, она открыла дверь и поспешила зайти внутрь, чтобы спрятаться от резкого пронизывающего ветра.

ГЛАВА 13

Полседьмого вечера в квартире Джанет раздался звонок. Это ожил телефон, и Глориана от неожиданности едва не расплескала чай. Вообще-то она даже гордилась тем, с какой легкостью приспособилась к новой жизни, но, несмотря яа все ее успехи, были такие вещи, к которым она никак не могла привыкнуть. Среди них был, конечно, и телефон — этот громогласный аппарат.

— Глориана? — раздался в трубке знакомый голос. — Это Лин. Как у тебя дела? Справляешься одна, ведь Джанет уже уехала на юг Франции?

Глориана улыбнулась. Непривычно короткие волосы щекотали ей плечи, когда она кивала головой.

— У меня все в порядке, спасибо, — ответила она. — Правда, мне немного одиноко.

— Ну что ж, этому я смогу помочь, — сказал Лин. — Я еще позвоню тебе вечером и заеду навестить. Я хочу познакомить тебя с одним своим другом, ему прямо не терпится познакомиться с тобой.

Глориана задумалась.

— Буду рада, — произнесла она наконец. — Здесь стало так тихо, с тех пор как уехала Джанет. — Она замолчала, слегка нахмурившись. За окном начало темнеть, и это напомнило Глориане о том, что близится время ужина. — Мне приготовить что-нибудь поесть?

— Не вздумай даже, — быстро возразил Лин на ее просьбу, сопроводив свои слова добродушным смехом. — По пути я заеду в твой любимый паб и прихвачу рыбу с жареной картошкой, которые ты так любишь.

Глориана обрадовалась перспективе визита Лина и его друга. Компания ей бы вовсе не помешала, да и поесть чего-то более существенного, чем чай с сандвичами, тоже было необходимо. Она умела управлять лошадью, свободно обращалась с луком и стрелами, читала по-гречески и по-латыни, делала в голове сложнейшие вычисления, но кулинария была ее слабым местом.

— Хорошо, — отозвалась она, почувствовав невольное облегчение.

Примерно через полчаса прибыл Лин. В руках он держал промасленные бумажные пакеты, содержимое которых источало аппетитнейший аромат. К этому времени Глориана уже успела развести огонь в камине и включила свет. Вместе с Кирквудом приехал мужчина постарше. У него были седые волосы и очень приятное лицо с серо-стальными пронзительными глазами. На нем был дорогой костюм, а под мышкой мужчина держал толстую кожаную папку.

Лин по-дружески чмокнул Глориану в щеку и повесил свое твидовое, элегантного покроя пальто на вешалку в прихожей.

— Глориана, — сказал он, — познакомься с моим другом Артуром Стайнбетом. Он профессор американского университета.

Глориана робко кивнула в ответ и слегка улыбнулась. Профессор не вызвал в ней страха. Это было какое-то другое чувство — будто его пытливые глаза смотрели ей прямо в душу. Пока спутник Лина внимательно разглядывал Глориану, она гадала, все ли поведал Кирквуд своему другу.

— Проходите, пожалуйста, — проговорила она. Именно эту фразу она слышала много раз по телевизору и поняла, что здесь было принято говорить именно так, принимая посетителей.

Профессор Стайнбет улыбнулся ей.

— Благодарю вас, — ответил он, учтиво наклонив голову. Свой мокрый от дождя плащ он отдал Лину, но с кожаной папкой не расстался.

Глориана пошла на кухню, где вынула из шкафа тарелки и вилки: она была уверена, что профессор не захочет есть руками, как это обычно делала по привычке она сама. Лин вытряхнул содержимое пакетов на большое блюдо. Еще, горячую еду приправили солодовым уксусом.

Лишь присев к столу, профессор Стайнбет выпустил наконец из рук свою папку, пристроив ее аккуратненько на пол возле своих ног. Хотя друг Кирквуда говорил чрезвычайно мало и всегда с неизменной вежливостью, Глориане было как-то не по себе. Она не спускала глаз с его черной кожаной папки, в то время как сам профессор не отводил от нее внимательного взгляда. Пару раз она оглянулась на Лина, но не решилась спросить его, кто же такой этот профессор.

Когда наконец с едой было покончено, Лин достал из холодильника бутылочку вина. Все расположились у огня. Лин стоял, по привычке опершись рукой на камин. Глориана устроилась в кожаном кресле Джанет, а профессор присел на небольшой диванчик, положив на колени свою папку.

— Профессор Стайнбет — крупнейший специалист в области литературы средневековья, — пояснил Лин, и грустная улыбка скользнула по его губам. — Кстати, мне очень нравится твоя новая прическа, Глориана. Думаю, это была идея Джанет?

Лин затронул два совершенно разных предмета, и Глориане понадобилось некоторое время, чтобы привести в порядок свои мысли.

— Да, — проговорила она наконец, опустив глаза. — Это Джанет посоветовала мне постричься. — Глориана обернулась к сидящему на диване профессору, теряясь в догадках: что ему уже о ней известно? — Я немного знакома с литературой средневековья, — смущенно сказала она.

Профессор улыбнулся и, в его серых глазах зажегся огонек, а щеки порозовели.

— Мне так и сказали.

Глориана вновь украдкой взглянула на Лина, но он сидел с непроницаемым лицом. Она улыбнулась Стайнбету.

— Да? А что же вам еще рассказали обо мне, профессор?

— Прошу вас, называйте меня Артуром, — отозвался он.

— Хорошо, Артур, — продолжила Глориана. Как она заметила, люди двадцатого века держались друг с другом куда свободнее, чем все, кого она знала в тринадцатом столетии.

— Пожалуйста, ответьте мне, о чем Лин… м-м… мистер Кирквуд… рассказал вам?

Артур покраснел, машинально расстегнул воротничок рубашки и бросил короткий взгляд на Лина, будто спрашивая у того разрешения.

— Он сказал мне, что вы совершили путешествие во времени.

Глориана нервно сжала руки и посмотрела на Лина, но тот благоразумно отвернулся.

— Понятно, — ответила Глориана. — И вы ему верите?

Артур помолчал, потом вздохнул.

— Кажется, да, — признался он.

— Я допустил некоторую вольность, без спроса послав профессору Стайнбету твое платье, — перебил Лин. — То самое, в котором ты была, когда я нашел тебя среди развалин Кенбрук-Холла. Артур был тогда в Оксфорде, он работал над статьей для научного журнала.

Профессор откашлялся, чувствуя себя несколько неловко. — Я внимательно осмотрел наряд, — сказал он. — И обнаружил, что на ткани нет ни единого шва и что фасон довольно старомоден, даже по историческим стандартам.

Глориана молча кивнула, боясь разговором еще больше выдать себя.

— Артур хочет сказать, — снова вступил в разговор Лин, ходя взад-вперед перед камином, сложив руки за спиной, — то есть он уже сказал, даже не сказал, а выпалил на одном дыхании, что ткань окрашена и соткана так, как вот уже, по крайней мере, три столетия никто на всем свете не делает.

Глориана приподняла брови, жестом предлагая Лину продолжить.

— Откуда у вас это платье, мисс Сент-Грегори? — спросил профессор, и в его голосе послышались нотки нетерпения.

— Это платье выткали и окрасили для меня в замке Хэдлей, оно сделано из шерсти овец Гарета Сент-Грегори.

Наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине, тиканьем часов да заунывной песней ветра за окном.

Наконец профессор пошевелился. Дрожащими руками он открыл лежащую на коленях папку. Долгое время он молча смотрел на Лина, прежде чем вновь обернулся к Глориане.

— Взгляните на это, — предложил он низким, хриплым, срывающимся голосом. С этими словами он достал манускрипт — пожелтевшие от времени листы пергамента — и протянул его Глориане.

Она бережно взяла манускрипт. Какое-то странное чувство охватило ее, холодок ожидания пробежал по спине.

— Эксперты всего мира изучали эту рукопись, — с благоговением сообщил ей Артур Стайнбет. — Многие полагают, что она была сделана еще в средние века, но ни у кого нет полной уверенности. Может быть, это лишь более поздняя, хотя и очень хорошая копия. Мне бы хотелось узнать ваше мнение.

Глориана перевернула первый лист. На нем были изображены ангелы. Рисунок выцвел от времени, но не потерял изящества и красоты. Когда она прочла первое предложение, написанное на причудливой смеси французского, латыни и староанглийского, на глазах ее выступили слезы.

Да, манускрипт был подлинным.

Здесь изложена история рода Сент-Грегори…

Глориана не сразу решилась заговорить. Она никак не могла понять, почему Стайнбет и Другие ученые не смогли разобрать письмена. Для нее буквы и слова были столь же понятны, как если бы она начертала их собственной рукой.

— Это семейная хроника, — сказала она, едва справляясь с захлестнувшими ее чувствами. Все здесь, думала она с радостью и в то же время с глубочайшей печалью. Судьба Дэйна, а значит, и моя собственная судьба. Жизнь Эдварда, Гарета, Элейны…

Лин подошел к Глориане и положил руки ей на плечи. Он всегда знал, когда она нуждается в утешении.

— Артур надеялся, что ты сможешь прочесть манускрипт и сделать для него перевод, — сказал он мягко.

Глориана кивнула в знак согласия и закусила губу, прижимая к груди тяжелую папку пергаментных страниц. В манускрипте может рассказываться не только о ее прошлом, но и о будущем. Она была согласна на что угодно, лишь бы иметь возможность прочесть рукопись, разобрать полустертые, выцветшие буквы.

Лин убрал со стола, протер его влажной тряпкой. Когда поверхность высохла, на стол была постелена чистая скатерть. Из кармана пальто он достал маленький прямоугольный аппарат. Он назвал его диктофоном и пояснил Глориане его назначение. Вместе с диктофоном он извлек из пальто несколько чистых кассет, и принялся показывать Глориане, как их вставлять и вынимать. Она почти не слушала его, так ей хотелось поскорее приступить к чтению!

Наконец Лин и его друг нехотя поднялись и, попрощавшись, ушли.

Глориана не смогла даже подняться, чтобы закрыть за ними дверь. Она была полна ожиданий, надежд и тревог. Нажав на диктофоне нужную кнопку, она начала читать вслух. Сначала Глориана читала медленно, дрожащим голосом, но потом голос ее окреп.

Документ был написан прямым потомком Дэйна. Размышляя над этим, Глориана прикоснулась пальцами к своему животу. Ей думалось, сумеет ли она найти обратную дорогу домой, в тринадцатый век, чтобы тот ребенок, которого она носила у себя под сердцем, мог связать Дэйна с человеком, записавшим семейную хронику рода Сент-Грегори, книгу, которую она сейчас держала в руках.

Всю ночь Глориана читала, прерываясь только для того, чтобы перевернуть или поставить новую кассету. Потом, услышав свой голос, записанный на пленку, она не могла не удивиться, до чего спокойно он звучал. На самом же деле, разбирая витиеватые буквы, она то смеялась, то плакала.

Дойдя до описания своего исчезновения, она мысленно приготовилась к самому худшему. Глориана не удивилась, прочитав, что все посчитали ее колдуньей. В дальнейшем о ней упоминалось, как о Кенбрукской ведьме. События сменяли одно другое, складываясь в причудливый рисунок, как стеклышки в калейдоскопе. Глориана будто сама вновь перенеслась в тринадцатый век — так живо описывал автор все происшедшее. Но вот Глориана помрачнела. Она узнала, что Эдвард несколько раз нападал на Дэйна, обвиняя его в исчезновении Глорианы. Он считал, что Дэйн убил свою жену, чтобы жениться на Мариетте де Тройе. Однажды ночью Эдвард с оружием набросился на Дэйна, и тот, думая, что на него напал грабитель, зарубил мечом своего младшего брата.

Глориана остановила диктофон. Сдерживая рвущиеся наружу рыдания, она бросилась в ванную комнату. Там она упала на колени перед тазом — ее тошнило.

У Глорианы больше не было сил, но она не могла оторваться от этого манускрипта, будь он проклят! Глориана почистила зубы, ополоснула лицо холодной водой и вернулась на кухню. Там она опустилась на жесткий стул, включила диктофон и вновь приступила к чтению.

После этого трагического события, хотя никто и не думал винить Дэйна в происшедшем, он обезумел от горя и отчаяния. Не раз слышали, как он проклинал Бога, грозя небесам своим увесистым кулаком.

Кенбрук посвятил все свое время бесконечным попойкам в деревенской таверне и разорению земель барона Мерримонта, войска которого к тому времени были уже давно разбиты. Спустя год после смерти Эдварда за ним последовали и Гарет с Элейной: они пали жертвами свирепствующей лихорадки.

Пробежав глазами эти желтые строки, Глориана вновь разрыдалась. Душу ее пожирала боль утраты. Всю ночь провела она, склонившись над манускриптом. Глориана уже себя не помнила от усталости, выплакала все глаза. Голова у нее раскалывалась от нестерпимой боли. Выключив маленькую неутомимую машинку, шатаясь и спотыкаясь, Глориана добрела до своей спальни и не раздеваясь упала на кровать.

На следующее утро она не открыла магазин и не отвечала на телефонные звонки.

Уже сгущались сумерки, закатный свет окрашивал все в багрянец. Глориану разбудил сильный настойчивый стук в дверь. Сонная, она вылезла из кровати и, поеживаясь, побежала к двери.

— Кто там? — спросила она, не спеша открывать, держась за дверную ручку.

В ответ послышался короткий смешок, а вслед за ним знакомый мужской голос:

— Лин Кирквуд. А там кто?

Тут Глориана распахнула дверь и уставилась на своего друга.

рассмеялся, но в его взгляде сквозила нежность.

— Так с тобой все в порядке? Слава Богу! Я тебе весь день звоню и сюда, и в магазин.

— Прости, — проговорила она, отступив на шаг, приглашая Лина войти, — я так устала…

Лин прошел прямо к столу, где стоял диктофон и лежал раскрытый манускрипт, и вынул из кармана пальто новые чистые пленки.

— Ты слишком рьяно взялась за дело, — пожурил он Глориану, перекинув пальто через спинку стула, потом подошел к плите и снял чайник, чтобы наполнить его. Голос Лина почти перекрыл шум льющейся воды.

— Не надо так торопиться. Хотя, надо признаться, Стайнбет своим нетерпением напоминает сейчас кошку, подкарауливающую жирную мышь.

Глориана с отчаянием смотрела на пожелтевшие страницы рукописи. Она прочла уже больше половины манускрипта, но не нашла упоминания о своем возвращении. Значит, ей так и не удастся вырваться из этого чуждого для нее мира.

— Я не понимаю, зачем ему нужна запись, — призналась Глориана, — но в одном могу тебя заверить: эта рукопись подлинная.

— А пленка нужна вот зачем: если ты действительно прибыла из тринадцатого века, то прочтешь слова правильно, с верным ударением. Это бесценный опыт. Кто, кроме тебя, сможет сделать это?

Разговаривая с Глорианой, Лин подвел ее к столу и усадил, потом аккуратно переложил рукопись и диктофон на письменный стол Джанет. Завершив эти приготовления, он полез за посудой и зазвенел чашками и сковородками. Скоро был готов чай и поджарен аппетитно пахнущий, нарезанный ломтиками бекон.

На Глориану словно нашло какое-то оцепенение. Она молча наблюдала за действиями Лина.

— Путешествие во времени, — вздохнула она наконец, — это невозможно, и все же я здесь. Может быть, то, что мы принимаем за волшебство, просто природное явление, лежащее за пределами нашего понимания.

— Абсолютно не средневековое у тебя мышление, — отозвался Лин, взбивая миксером воздушную пену из яиц. — Но ты права. Скорее всего такое путешествие из века в век, как твое, является до сих пор неоткрытой способностью человеческого разума.

Глориана нахмурилась и закусила губу, размышляя над теорией Лина.

— Я думаю, этот переход во времени начал формироваться внутри меня. У меня возникло такое ощущение, что я что-то сделала сама, пусть неосознанно. Мне кажется, действовала сила, скрытая во мне самой.

— Потрясающе — заметал Лин, вкладывая два куска хлеба в блестящую металлическую коробку — тостер. — Ты хочешь сказать, что по собственной воле перенеслась оттуда сюда? Вернее из тогда в сейчас?

— Да, — ответила Глориана, удивляясь, почему до сих пор даже не догадывалась об этом.

— А еще какие-нибудь симптомы были? — проявил Лин свой профессиональный интерес.

— Головная боль, — припомнила Глориана, и даже сейчас боль будто бы сдавила ее виски железным обручем. Глориана прижала руку ко лбу. — Ужасная, нестерпимая головная боль, мне казалось, я умру от боли.

Лин вновь занялся едой, которую он готовил для Глорианы: с задумчивым видом добавил в яйца немного молока, перемешал все, потом выложил на тарелку подрумяненный бекон. Глориане подумалось, что если ей когда-нибудь суждено будет вернуться в тринадцатый век, то она будет вспоминать об этой вкусной, питательной и чуть пряной пище двадцатого столетия.

— Какой-то бессознательный импульс, — подвел наконец Лин итог своим размышлениям. — Как удивителен человеческий разум!

Глориана не могла с этим не согласиться. Она провела пальцами по взъерошенным волосам, положила локоть на стол и опустила голову на руки.

— Если это сделала я сама, то почему я теперь не могу вернуться обратно? Я ведь только об этом и мечтаю!

Ставя на стол тарелку с поджаренным хлебом, Лин попытался придать своему лицу веселое выражение, хотя слова Глорианы весьма опечалили его.

— Что в нем такого особенного, в этом тринадцатом веке? Мне всегда казалось, что тогда было грязно, мрачно, свирепствовали смертоносные эпидемии, люди умирали от голода или погибали на войне, царило беззаконие.

Глориана мрачно посмотрела на Лина. За прошедшие три недели она видела немало телевизионных передач, прочла множество газет и журналов.

— Все, что ты перечислил, относится и к вашему времени. Вы не избавились ни от смертельных болезней, ни от всего остального.

Лин чуть сгорбился, подавая на стол омлет и бекон. Достав тарелки и вилки, он присел к столу рядом с Глорианой, чтобы немного перекусить.

— Не стану спорить, — ответил он, — но у нас, по крайней мере, чище и каждый человек имеет гарантированные законом права.

— Да, — пришлось согласиться Глориане. Она положила себе на тарелку омлет и несколько кусков бекона, который ей особенно нравился не только потому, что он был таким ароматным и хрустящим, но еще и потому, что его можно было есть руками. — Возможно, ты и прав.

— В конце предложения я уловил непроизнесенное «но».

Глориана улыбнулась.

— Какой у тебя чуткий слух, — заметила она.

Лин смотрел на нее с затаенной грустью.

— Все дело в этом Кенбруке, — вымолвил он наконец.

— Он мой муж, — напомнила Глориана. Лин уже как-то пару раз заговаривал о Дэйне, и всякий раз она подчеркивала, что Дэйн навсегда останется единственным мужчиной в ее жизни.

— Да, — протянул Лин, — твой муж. Больше они не говорили о Дэйне. Вскоре после того, как вся посуда была вымыта, а стол прибран, Лин вернулся к себе домой, оставив Глориану наедине в манускриптом. Дочитав рукопись до конца, Глориана могла лишиться своей последней надежды на возвращение. Прежде чем приступить к чтению оставшихся страниц. Глориана наскоро приняла душ, переоделась в чистую одежду и причесалась.

Наконец Глориана решилась вновь взяться за манускрипт. Разложив листы на столе, накрытом чистой скатертью, и вставив чистую кассету в диктофон — кассеты с записью Лин увез с собой, — она начала читать вслух. Голос ее был тихим и хриплым от напряжения и страха, но она продолжала чтение.

Вот Глориана достигла коротенькой записи о смерти Дэйна. В манускрипте говорилось лишь, что он оставил свою жену Мариетту и двоих сыновей, чтобы вернуться на континент, но погиб в кораблекрушении близ Нормандии. Согласно автору, семья Кенбрука не жалела о его гибели, так как все это время он был замкнутым и угрюмым. Говорили, что Кенбрукская ведьма сглазила его.

Глориана не удивилась, узнав, как сложилась жизнь ее мужа. Тот факт, что историки винили ее во всем происшедшем с Дэйном, не расстроил ее. Но она так надеялась, что Кенбрук сможет найти если не любовь, то хотя бы утешение и покой в объятиях своей второй жены. Сейчас, когда надежды ее на счастье Дэйна не оправдались, она была горько разочарована.

Образ мужа, поглощенного холодной безжалостной пучиной моря, стоял у нее перед глазами. Глориана не смогла продолжать читать. Она отложила манускрипт, выключила диктофон и отправилась в постель.

Проспав напролет почти весь предыдущий день, утомленная Глориана долго ворочалась с боку на бок, но Морфей не желал забирать ее в свое царство. Лишь под утро она наконец задремала.

Она очутилась у римских бань, скрытых в глубине Кенбрук-Холла. Разбитые плитки кололи ее босые ноги. Две горящие свечи в деревянных подсвечниках освещали своим неверным светом пузырящуюся поверхность воды. В бассейне лежал Дэйн. Глаза его были прикрыты, а лицо казалось бледным и утомленным.

Весь его облик говорил о горе и отчаянии.

Глориана громко позвала его, но Дэйн, даже если и слышал, не откликнулся.

Его волосы посеребрила седина, на груди виднелись свежие рубцы — следы ударов мечом или кинжалом. Значит, Дэйн все еще воевал. Встревоженная, Глориана бросилась к нему, но не сделала и шагу. Образ Дэйна стал мутнеть, будто пелена тумана разделила их. Глориана громко, отчаянно крикнула ему.

Кенбрук повернул к ней голову — в глазах его было такое одиночество! Он смотрел на нее с недоверием, словно она была призраком. В ту же самую секунду, как она, проснувшись, снова была оторвана от мужа, страшная догадка мелькнула в голове Глорианы.

В этом ее видении Дэйн был гораздо старше. А это значило, что время по обе стороны барьера, разделившего их с мужем, движется с разной скоростью. Когда (и если) она вернется, то может обнаружить, что ее Дэйн уже умер или, наоборот, едва родившийся младенец.

Этим утром она не стала завтракать и так и не прикоснулась к манускрипту, который вместе с диктофоном молча насмехался над ней с кухонного стола. Вместо этого Глориана приняла душ, оделась и спустилась в магазин. Там она и провела все утро, скучая и глядя на пустынную улицу сквозь мутное от дождя стекло. В магазин не заглянул ни один покупатель.

Вскоре после полудня позвонила Джанет, чтобы узнать, как она справляется со своими новыми обязанностями. Глориана была рада услышать знакомый голос. Она призналась Джанет, что вчера вообще не появлялась в магазине, и рассказала, что к ней заезжал Лин. Глориана упомянула, что Кирквуд привез с собой на ужин рыбу и жареную картошку, но ни словом не обмолвилась о профессоре Стайнбете и его средневековом манускрипте.

Глориана боялась, что не сможет сдержать слез, если заговорит о злосчастной рукописи.

— Я подстриглась, — сказала вместо этого она. Глориана была слишком потрясена и с трудом могла поддерживать даже простой разговор.

— Правда? — радостно отозвалась Джанет. — Могу поспорить, тебе идет. Но знаешь, дорогая, у тебя какой-то усталый голос. Может, тебе закрыть магазин и пойти прогуляться? Сходи в кино, например. Думаю, Лин с удовольствием составит тебе компанию.

Глориана прижала ко лбу прохладную ладонь. Иногда она с трудом понимала, о чем говорит Джанет. Сейчас она была не в лучшей форме и никак не могла сообразить, о чем речь. Глориана уже слышала слово «кино», на не помнила, что это такое.

— Да нет, я не стану беспокоить Лина, — сказала она, — он уже и так много для меня сделал.

Джанет вздохнула.

— Я себя чувствую прямо злодейкой! Я тут буквально утопаю в солнце, а всех моих родственников и друзей без конца поливает дождь. — Она замолчала, чтобы перевести дыхание, так была возмущена собственным поведением. — Ну что ж, — продолжала она уже философским тоном, — вы ведь тоже сможете выбраться из этого тумана, если захотите. Сядете в кэб — или как вы, американцы, называете, в автобус, или на поезд, или возьмете такси, и уедете!

Глориана поспешила согласиться, пытаясь вспомнить, что же такое все эти «автобусы, поезда и такси». Но только ей это удалось, как Джанет уже пожелала ей спокойной ночи и повесила трубку.

Спустя примерно пять минут после разговора с Джанет, словно по воле проведения, прямо напротив магазина остановился автобус. Двери открылись, выпуская пассажиров, которые, очутившись под дождем, спешили раскрыть свои разноцветные зонтики.

Внезапно Глориану охватило непреодолимое желание прокатиться на автобусе. Она кинулась наверх за деньгами и курткой. Вытащив из корзины один из старых зонтиков Джанет, она терпеливо поджидала у дверей следующего автобуса. Он подъехал только через час. Быстро, боясь передумать, Глориана закрыла за собой дверь магазина и, шлепая по лужам, бросилась к автобусу.

Водитель взял предложенный ему фунт и отсчитал Глориане сдачу. Она отыскала свободное сидение и, сев, принялась смотреть в окно. Глориане было так интересно, куда привезет ее эта большая шумная повозка — автобус. Они часто делали остановки, чтобы впустить новых пассажиров и выпустить тех, кому надо было сойти. Глориана внимательно прислушивалась к разговорам, стараясь за шумом колес расслышать, о чем говорили все эти люди. Когда на нее поглядывали, она притворялась, что смотрит в окно.

Автобус проезжал одну деревню за другой. День сменился вечером, наступили сумерки. Только когда впереди замаячил смутный силуэт Кенбрук-Холла, Глориана поняла, как далеко она забралась. А еще она поняла, что все это время подспудно стремилась сюда.

Глориана поднялась со своего места и подошла к дверям, ожидая, когда они откроются, чтобы выпустить ее, как других пассажиров.

— Сегодня музей не работает, дорогая моя, — обратился к ней шофер и поморщился, вглядываясь в руины Кенбрук-Холла. — Простая груда замшелых камней — и только. Даже в солнечный день.

Глориана не потрудилась указать ему на то, что не просила объяснений. Она молча продолжала стоять на нижней ступеньке. Шофёр нехотя остановил автобус и открыл двери. Внутрь ворвался влажный холодный ветер.

— Последний автобус уходит из Хэдлей через час. Остановка вон там, у аптеки, — предупредил ее водитель. Глориана стояла на дороге, не отрывая глаз от своего разрушенного временем дома. — Смотрите не пропустите его, иначе вам придется ночевать на таком холоде.

Глориана махнула ему рукой в знак того, что слышала его слова, потом решительным шагом отправилась к руинам Кенбрук-Холла, смело шагая по лужам. Каменные стены, некогда окружавшие замок, давно исчезли. Теперь их заменяла железная решетка. Подойдя к калитке, Глориана обнаружила, что она заперта.

Однако ее это не остановило. Она была одета в свои любимые голубые джинсы — одно из лучших изобретений двадцатого века, как ей казалось. Решительно перелезла через железную решетку и спрыгнула по другую ее сторону, очутившись на древнем церковном дворе.

В башне и в сторожке привратника горел свет, но Глориана не обращала на это внимания. Она медленно двинулась мимо старинных могил к надгробию леди Аурелии. Словно привидение, которому нипочем дождь и холодный ветер, скользила она по лужам и слякоти. Может быть, стоит ей опуститься на колени в том же самом месте, как она вернется обратно в тринадцатый век.

Туман сгущался, оседая мелкими капельками на ее одежде и волосах, но Глориана не придавала этому никакого значения. У могилы матери Дэйна она упала на колени прямо в мокрую траву. Подняв — воротник куртки, чтобы хоть немного защититься от дождя, она ждала.

Ночь становилась холоднее и темнее, а Глориана все глубже погружалась в собственные мысли. Прошло много времени, и она услышала голоса. Не узнав среди них голоса своего мужа, она перестала обращать на них внимание.

Постепенно пронизывающий холод уступил место теплу и какой-то странной истоме. Из темноты выступили какие-то яркие багровые пятна. Голоса все приближались, сейчас они звучали уже совсем рядом. Глориана почувствовала прикосновение чьих-то пальцев.

— Оставьте ее, — произнес знакомый голос Лина. Даже в своем полубезумном состоянии Глориана узнала его.

Как он сумел найти ее?

Лин поднял ее на руки и понес куда-то сквозь ночную мглу. Рядом были люди, но они представлялись Глориане смутными багряными силуэтами. Она отвернулась, уткнувшись лицом в плечо Лина.

— Теперь ты в безопасности, — сказал он. — Ты со мной.

Глориане хотелось плакать, но внутренний жар иссушил ее слезы. Зачем ей нужна такая жизнь, которая проходит вдали от Дэйна? Никогда больше не услышать его голос, его смех…

Она то приходила в сознание, то вновь теряла его. Сначала она оказалась в машине Лина, а потом в каком-то незнакомом здании, которое поразило ее своим ярким светом. Глориана закрыла глаза. Она чувствовала боль в груди, чувствовала, что ее раздевают и колют иглами. Сначала ей было все еще очень холодно, а потом, наоборот, жарко. Где-то над ее ухом раздавался голос Лина. Он то успокаивал ее, то умолял, то отдавал какие-то распоряжения.

Кошмары засасывали Глориану, как вязкая болотная трясина. Она искала Дэйна, падала, вновь вставала, отчаянно звала его, но он так и не пришел.

Когда она наконец очнулась, то увидела, что находится в опрятной светлой комнате. Жалюзи на окнах были приоткрыты, впуская слабый свет. Шел дождь. Лин сидел рядом.

Лицо его заросло щетиной, а в глазах застыло тревожное выражение.

— Слава Богу, наконец-то ты пришла в себя, — сказал он, крепко держа ее за руку, словно пытаясь навсегда удержать в своем мире.

В другой своей руке Глориана увидела иголку, присоединенную к какой-то прозрачной трубочке, но боли она не чувствовала.

— Зачем ты забрал меня оттуда? — спросила она хрипло: ее пересохшее горло болело немилосердно.

Лин покачал головой, и его печальные глаза на миг вспыхнули. Он поднес ее руку к своему лицу, царапая жесткой бородой.

— Я хочу лишь заботиться о тебе, — сказал он. — Неужели ты не позволишь мне даже этого?

Глориана отвернулась, оставив его вопрос без ответа.

— Как ты нашел меня? — спросила она, закрыв глаза. Глориана поняла, что Лин любит ее, но ей не была нужна его любовь, хотя она и не хотела ранить его чувства.

— Смотритель, запомнил тебя, — помолчав, ответил Лин. — Он вспомнил, что я забрал тебя тогда, и позвонил мне.

— Пожалуйста, Лин, — прошептала Глориана, — оставь меня, — ради меня и ради самого себя.

Лин ничего не ответил и не отпустил ее руки.

ГЛАВА 14

Когда чуть позже Глориана немного пришла в себя, то почувствовала себя ужасно глупо. Она поняла, что ее поведение было просто непростительно. Отправиться бродить по руинам Кенбрук-Холла под проливным дождем! Позволить чувствам взять верх над разумом! Как она могла подвергать такой опасности саму себя и своего ребенка?! В будущем надо быть более осторожной и продумывать каждый свой шаг, прежде чем предпринимать что-либо. Ее беда состояла в том, что Глориана всегда была слишком импульсивной.

Только Глориана все обдумала и решила, что впредь не повторит своих ошибок, как в дверях больничной палаты появился Лин. Он был сам не свой: усталый, небритый, взъерошенный.

— Ты беременна, — сказал он. В руке Лин держал ее медицинскую карту. Кирквуд не был лечащим врачом Глорианы, но как работник больницы имел доступ к любому документу. Глориана многое узнала о больнице из мелодраматических сериалов, которые любили смотреть Марж и миссис Бонд.

Глориана села в кровати, опершись спиной о подушки. Казалось, каждая косточка в ее теле болит и ноет, к тому же она сильно простудилась. Но как сказала Глориане вызвавшаяся ухаживать за ней Марж, дела ее были не так уж плохи. Глориана скоро пойдет на поправку, а в больнице ее задержали лишь для небольшого обследования.

Результаты его показали усталость и переутомление.

— Да, — подтвердила Глориана спустя некоторое время. Она никому, кроме Дэйна, еще не сообщала о своей беременности, но понимала, что здесь нечего, стыдиться. В конце концов она замужняя женщина, даже если ее муж и жил семь веков назад.

— Ты давно знаешь об этом? — спросил Лин, no-прежнему стоявший в дверях. Он был все так же дружелюбен, но казался каким-то чужим, холодным и… обиженным.

— С самого первого дня, — ответила Глориана, расправляя одеяло, и это не было преувеличением. Она знала, что зачала ребенка от Дэйна в римских банях, в глубине Кенбрук — Холла. Что-то безошибочно подсказало им тогда, что они дали начало новой жизни.

— Надо было сказать мне, — сухо проговорил Лин. Ее друг наконец вошел в комнату и подвинул стул к ее кровати. — Боже мой, Глориана, беременной женщине необходим покой, отдых, правильное питание и витамины.

Глориана понятия не имела, что такое «витамины», но не стала расспрашивать Лина, боясь услышать от него подробное и длинное объяснение.

Лин долго молча смотрел на нее.

— А кто отец?

— Дэйн Сент-Грегори, пятый барон Кенбрук, кто же еще? — гордо ответила Глориана, Она вздернула голову и скрестила руки на груди.

— Разумеется, — тяжело вздыхая, сказал Лин, — но ведь его нет рядом с тобой, чтобы позаботиться о тебе и ребенке…

Глориана никак не могла и не хотела привыкнуть к отсутствию Дэйна. Слова Лина болью отозвались в ее сердце. Лучше она останется совсем одна, если не сможет вернуться к мужу.

— Я не идиотка, Лин, и не инвалид, — отрезала Глориана. — Я сама могу позаботиться о себе!

Казалось, Лин устал от этой борьбы. Он откинулся на спинку стула и вздохнул.

— Я не хотел унизить тебя, — сказал он, стараясь быть терпеливым. — Просто я беспокоюсь…

— Не беспокойся! — перебила Глориана. — Сегодня днем меня выписывают из больницы. Я собираюсь вернуться обратно в книжный магазин. Конечно, если только Джанет по — прежнему доверяет мне.

— Конечно, Глориана. Но прошу тебя, прислушайся к голосу разума! Ты вообще не должна сейчас работать. Тебе необходим отдых, хорошая еда, спокойствие…

— Господи Боже, — взорвалась Глориана, — ты принимаешь меня за беспомощного младенца!

— Все, сдаюсь! — воскликнул Лин, отодвигая стул с явным намерением уйти.

— Давно пора, — раздался от дверей голос Марж.

Лин хотел было что-то сказать, но потом передумал и вышел из палаты.

— Просто он заботится о тебе, — сказала Марж доверительно, входя в палату. Она принесла небольшой пакет, в котором оказалась свежая одежда: бежевый вязаный джемпер, который, как вспомнила Глориана, в Америке Называли «свитером», вельветовые слаксы, носки, нижнее белье и пара туфель. Одежда, которая была на Глориане во время ее печально закончившейся поездки на автобусе, вероятнее всего попала в химчистку, если только не потеряна.

— Значит, Лин должен перестать заботиться обо мне, — пробормотала Глориана. Она на мгновение закрыла глаза, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы. — Он хороший человек и не заслуживает того, чтобы я разбила ему сердце, — Но ведь это его собственный выбор, — сказала Марж. — Ты не сможешь излечить Лина от его чувств, Глориана. Тут не стоит даже и пытаться, это никому не принесет никакой пользы. Ну что ж, давай одеваться. Я отвезу тебя обратно в магазин Джанет. — Она похлопала рукой по карману больничного халата. — У меня здесь рецепт, заедем по дороге в аптеку. Тебе прописали витамины и еще кое-какие лекарства от простуды.

Глориана поручила себя заботам Марж. Та помогла ей одеться и вывезла из больницы на специальном кресле-каталке. Глориана еще чувствовала некоторую слабость в ногах, но все же смогла бы выйти сама. Вся эта шумиха вокруг нее была совсем ни к чему.

Заехав в аптеку — Глориана ждала в машине, пока Марж сбегала за лекарствами, — они остановились наконец перед книжным магазином Джанет. Если бы Глориана могла выбирать, она пожелала бы очутиться сейчас в своем родном Кенбрук-Холле, рядом с Дэйном, но нет — так нет! Сейчас она была рада и домику Джанет, потому что здесь ощущала себя более или менее самостоятельной.

Глориана горячо поблагодарила Марж за заботу. Та усадила ее в мягкое удобное кресло перед камином, развела огонь и приготовила крепкого душистого чая. Попрощавшись, Марж уехала, предоставив Глориану самой себе.

Глориана выпила свои лекарства — витамины и антибиотики, а потом погрузилась в здоровый сон без сновидений. Когда она открыла глаза, то увидела, что у камина возится Лин, подкладывая дрова в огонь. Аппетитный запах еды дразнил обоняние. Кирквуд выглядел сейчас таким несчастным, что Глориана забыла свое прежнее раздражение и сердечно поприветствовала его.

— Ты всегда приезжаешь в гости без приглашения? — шутя просила она.

Лин обернулся через плечо и грустно улыбнулся.

— Нет, но ты не отвечала на мои звонки, а я звонил, наверное, раз сто. Как ты себя чувствуешь, Глориана?

— Получше. А как ты? Он невесело рассмеялся.

— Как говорится, я чувствую себя так, словно меня вывернули наизнанку.

Глориана не могла не рассмеяться, представив себе, как будет выглядеть Лин, если его вывернуть наизнанку. Но увидев боль в его глазах, которую он тщетно пытался скрыть, Глориана посерьезнела.

—  — Ты был очень добр ко мне, — сказала она тихо. — Я очень тебе благодарна за все, что ты для меня сделал. Но, Лин, ты не должен больше тратить свое время, заботясь обо мне.

— Но кто-то ведь должен приглядеть за тобой…

— Лин, — прервала Глориана, — я сама могу приглядеть за собой.

Он повернулся спиной к Глориане, засунул руки в карманы брюк и уставился в огонь. Но Глориана успела заметить, что на его лице отразилось недовольство.

— Тебе что, так нравится бродить одной среди древних руин под проливным дождем? — спросил он.

Глориана прикрыла глаза и обречено вздохнула. Она старалась держать себя в руках. В конце концов Лин ведь только пытался помочь ей.

— Да, я поступила глупо, — призналась Глориана, — очень глупо. Но это не значит, что мне нужна нянька.

Лин сгорбился, слова Глорианы явно причинили ему боль.

— Глориана, — сказал он после продолжительного молчания, — прошлое умерло. Пожалуйста, позволь мне дать тебе будущее.

Слезы засверкали на ресницах Глорианы, но она успела смахнуть их, прежде чем Лин успел заметить, что она плачет.

— У меня есть будущее, — сказала она. — Но я отчаянно нуждаюсь в друге.

Лин медленно повернулся к ней и взглянул ей прямо в глаза.

— Я всегда буду твоим другом, — проговорил он хрипло.

— Надеюсь, — ответила Глориана. — Потому что не знаю, что бы я делала без твоей помощи.

Казалось, между ними вновь протянулась тонкая ниточка взаимного доверия. Лин не стал заговаривать о своих чувствах. Он молча поставил на стол разогретую на плите тушеную баранину, приготовленную миссис Бонд.

Глориана ела, по-прежнему сидя в кресле у камина. Лин принялся собирать листы манускрипта профессора Стайнбета.

— Я передам Артуру, что ты .не сможешь закончить эту работу, — сказал он.

Глориана пришла в отчаяние.

— Ты снова решаешь за меня, — заметила она. — Я желаю закончить работу с рукописью, мистер Кирквуд. У меня на то есть свои причины.

Лин оставил бумаги и поднял руки.

— Сдаюсь! — воскликнул он. — Я передам Артуру, что ты скоро закончишь.

— Спасибо, — улыбнувшись, ответила Глориана.

Лин взглянул на свои наручные часы.

— Ну, мне пора, — сказал он. — У меня обход. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб. — Спокойной ночи, любовь моя.

Она благодарно пожала ему руку. Попрощавшись, Лин оделся и вышел.

После нескольких часов отдыха и горячего обеда Глориана чувствовала себя окрепшей. Да и лекарства сделали свое дело. Она отставила поднос с остатками еды и отложила одеяло, которым ее укутала Марж. Манускрипт профессора Стайнбета притягивал ее, и Глориана направилась к столу.

Через несколько минут, включив маленькое записывающее устройство, Глориана уже погрузилась в чтение. Она разбирала полустертые слова, написанные давным-давно одним из потомков Дэйна. Далеко позади остались смерть Кенбрука и жизнь его современников. Теперь речь шла об истории последующих поколений. Иногда рассказ казался ей скучным, но в нем то и дело встречались захватывающие или трагические места.

Глориана закончила чтение лишь под утро. Не чувствуя усталости, она приготовила себе завтрак, приняла душ и спустилась в магазин.

Ей не терпелось приступить к работе и доказать самой себе, что Джанет не напрасно доверилась ей.

В магазин зашли несколько покупателей, и Глориане удалось даже продать одну довольно дорогую книгу американскому туристу.

Оставшись одна, Глориана взобралась на приставную лестницу, чтобы поставить книги на место на одну из верхних полок. Внезапно она почувствовала уже знакомую головную боль, темнота застилала ей взор. По всему ее телу выступил холодный пот, и Глориана судорожно вцепилась в перекладину лестницы, боясь упасть и не решаясь спуститься.

Перед глазами у нее колыхалась пелена серого тумана с вкраплениями разноцветных пятен. Она чувствовала, что сознание ее постепенно гаснет.

А потом она поняла, что падает.

Она падала и падала без конца, как светловолосая девочка Алиса, сказку про которую ей рассказывали в далеком детстве. И вот теперь ей казалось, что она тоже падает в бездонную кроличью норку. Глориана сжалась, ожидая удара о деревянный пол, но боялась, что так и будет падать вечно…

Кто-то тыкал ее в бок.

— Поднимайся и убирайся отсюда, паренек, — грубо приказал мужской голос, — ступай своей дорогой. Это не богадельня и не таверна. Ни то и ни другое.

Глориана открыла глаза и увидела мужчину в шерстяной тунике и таких же штанах, который стоял рядом с ней, сжимая в руке пастушеский посох. Она лежала, прислонившись к стене глинобитной хижины. Подняв голову, Глориана увидела над собой соломенную крышу.

Радость охватила ее. Не сон ли это? Неужели она наконец вернулась в свой родной век? В век Дэйна?

Глориана торопливо поднялась:

— Умоляю, какой это год и какое королевство?

Человек молчал, тупо уставившись на нее. Он неодобрительно оглядел ее странную одежду и немного отодвинулся от Глорианы, словно ожидая, что сейчас из кончиков ее пальцев вылетит пламя.

Глориана догадалась, что он просто не понял ее. Она сосредоточилась, пытаясь воскресить в памяти прежнюю манеру говорить.

Медленно и внятно она повторила свой вопрос.

— Год тысяча двести пятьдесят шестой от Рождества Христова, — ответил наконец мужчина, — Британия это. Пора бы уже знать в твоем возрасте, парень. Ты что, с луны свалился?

Два года, подумала она. Два года прошло с тех пор, как она исчезла из Кенбрук-Холла. А ведь в двадцатом веке прошло не больше месяца.

За это время много чего могло случиться, и радость Глорианы была омрачена страхом. Она не знала, вернулась ли вовремя, чтобы предотвратить те трагедии, о которых прочитала в манускрипте профессора Стайнбета. Если же нет, то впереди ее ждали одни несчастья.

Оторвавшись от этих невеселых мыслей, Глориана подумала о том, что мужчина принимает ее за мальчишку, вероятно, из-за ее вельветовых слаксов и коротких волос. Он больно схватил ее за руку.

— Отвечай, откуда ты, мальчишка, иначе получишь хорошего пинка.

Глориана не знала, что ей ответить.

— Из Кенбрук-Холла, — решилась она наконец.

Мужчина приблизил к ней свое лицо. Из его рта воняло гнилью, а от тела несло потом, — Из Кенбрук-Холла, говоришь? Врешь, там давно никто не живет, кроме привидений.

Он пуст.

У Глорианы упало сердце.

— Не может быть.

— Хозяин перебрался в Хэдлей, — ответил мужчина и смачно сплюнул. Глориана почувствовала, что ее тошнит. — Оттуда ближе до таверны.

Глориана вырвалась из цепких пальцев крестьянина и довольно грубо оттолкнула его, когда он вновь попытался схватить ее. Оглядевшись по сторонам, Глориана узнала местность. Она оказалась в одной из деревень неподалеку от Хэдлей. До замка Гарета нужно было пройти еще несколько миль.

Игнорируя летящие ей в спину вопросы и насмешки, она быстрым шагом направилась к видневшимся вдалеке крестьянским хижинам. Там она надеялась выклянчить, одолжить или даже стащить женское платье. Одежда двадцатого века вызвала слишком много вопросов, на которые ей совсем не хотелось отвечать.

По дороге ее обгоняли повозки, груженные сеном. Сидящие в них люди неодобрительно косились на нее. Добредя наконец до деревеньки, она увидела посреди нее труппу бродячих комедиантов. Там были и акробаты, и жонглеры, и танцовщицы, а еще небольшой зверинец в клетках на колесах.

Боязливо покосившись на большого косматого медведя, сидевшего на цепи, Глориана подошла к седому мужчине. Он был самым высоким в труппе и потому производил впечатление главного. На нем был широкий плащ из лазурного шелка, украшенный блестящими золотыми звездочками.

— Простите, — обратилась она к нему, дотронувшись до его рукава.

Он обернулся, взглянул ей в глаза и улыбнулся, словно ее лицо показалось ему знакомым. Наверное, его труппа уже давала представления в замке Хэдлей, когда она еще жила у Гарета. А может быть, они участвовали в праздновании посвящения Эдварда в рыцари.

Глориана подумала, что этот высокий человек волшебник. И тут он произнес странные слова.

— А вот и ты наконец, — сказал новоиспеченный Мерлин тоном человека, который долго искал и наконец нашел свою пропажу.

Глориана испуганно отпрянула от него. Но сейчас самым важным для нее было найти Дэйна, поэтому она не придала значения словам человека в звездном плаще.

— Куда вы направляетесь? — спросила она.

— В замок Хэдлей, — был ответ. Мужчина сопроводил свои слова тяжелым вздохом. — Печаль поселилась там, а счастье покинуло его.

Ледяное копье боли пронзило сердце Глорианы, когда она узнала, что на долю ее семьи выпало столько страданий, но она постаралась не давать волю чувствам. Однажды, бродя по руинам Кенбрук-Холла под дождем в мире Лина, она уже поддалась чувствам и это едва не стоило ей жизни. Ей не хотелось повторять прежних ошибок.

— Я хочу присоединиться к вашей труппе, — решительно сказала она. Если комедианты примут ее к себе, то дадут ей костюм, под которым она сможет скрыть свою одежду двадцатого века. Глориане очень хотелось увидеться с Дэйном, но она прекрасно помнила, о чем говорилось в манускрипте профессора Стайнбета. После ее исчезновения ее стали называть Кенбрукской ведьмой. Если она открыто появится в замке, то подвергнет себя серьезной опасности.

— А что ты умеешь делать? — спросил хозяин труппы, и в глазах его блеснули озорные искорки. — Ты танцор, фокусник или факир?

Глориана замялась.

— Я могу танцевать, — подумав, сказала она, потом просияла, вспомнив о своем путешествии в двадцатый век и обо всех тех удивительных вещах, которые она там увидела. — А еще я могу рассказывать замечательные сказки.

— Сказочник, — проговорил мужчина, коснувшись ее волос. — Ты юноша или девушка?

Глориана оглядела себя. Свободный свитер и широкие штаны скрывали ее формы. Ее небольшая грудь и некрутые бедра стали совсем незаметны.

— А кем мне нужно быть, чтобы вы меня взяли? — спросила она, поглядев в сверкающие глаза Мерлина.

Хозяин труппы раскатисто рассмеялся, откинув косматую голову.

— А тебе дан выбор? В таком случае ты дашь фору любому из моей труппы, если можешь быть и тем и другим!

— Я женщина, — тихо сказала Глориана, надеясь, что Мерлина не удивят ее стриженые волосы. По стандартам двадцатого века они были достаточно длинными, почти доставая ей до плеч, но в тринадцатом столетии женщины не стриглись ни разу за всю свою жизнь.

— А, — только и сказал комедиант, приветственно протягивая ей руку. — Меня зовут Ромулус. Вы поедете с нашей труппой до замка Хэдлей, миледи. А там — кто знает?

Глориана прищурилась. Этот человек пугал ее, Глориане казалось, что он знает, кто она такая на самом деле, и что он ожидал ее возвращения. Один из комедиантов бросил Глориане красное платье с капюшоном, расшитое золотом. Она не колеблясь подхватила наряд.

Глориана натянула платье поверх своей одежды и опустила на лицо капюшон. Улучив минутку, когда за ней не следили ничьи глаза, она зачерпнула в ладонь грязи с земли и старательно вымазала себе лицо и руки, придавая себе еще большее сходство с бродячими актерами.

Ромулус громко выкрикнул несколько приказаний, и в небольшую повозку быстро уложили скромный скарб комедиантов. Серый ослик, несомненно, входивший и в зверинец, был запряжен в повозку, и они медленно двинулись по извилистой дороге в сторону замка Хэдлей.

Глориана не сделала попытки заговорить с кем-либо из своих спутников. Она была погружена в собственные мысли. Ей хотелось кинуться вперед, скорее разыскать Дэйна, но она боялась быть узнанной и потому ей приходилось быть осторожной.

Глориана шла, скрестив руки на груди, низко опустив голову, пряча лицо под капюшоном.

Рядом с ней шла худенькая девушка в простом коричневом платье. Волосы ее покрывал испачканный платок. Она была грязна, как и все остальные актеры, за исключением Ромулуса, но, кажется, не придавала этому никакого значения.

Глориана всегда была чистюлей, а сейчас еще сказалось недавнее пребывание в куда более чистом и опрятном мире, чем мир тринадцатого века. Стараясь не морщиться, она украдкой посматривала на свою спутницу.

— Меня зовут Корлис, — решилась представиться девушка. По ее лицу было видно, что она очень хочет познакомиться с новоприбывшей, и Глориана приветливо повернулась к ней. — Я танцую и гадаю по руке.

Глориана улыбнулась чуть печально. Корлис отроду было не больше двенадцати лет, но она уже сама могла позаботиться о себе: танцами зарабатывала себе на жизнь и предсказывала будущее. Сложно было в одиночку выжить в этом суровом мире.

— Может статься, я попрошу тебя погадать мне, — сказала Глориана, назвав свое имя. Конечно, о своей фамилии Сент-Грегори и о Дэйне она не сказала ни слова.

Корлис удивленно взглянула на нее.

— Да я и так знаю вашу судьбу, даже без рун, миледи, — ответила она.

Глориану объял страх. Она попросила погадать лишь в шутку, ей совсем не хотелось знать, что может ждать ее впереди. Корлис была вторым человеком, который со времени ее возвращения обратился к ней «миледи».

— Почему ты обращаешься ко мне, как к женщине знатного происхождения? — спросила она шепотом, подойдя ближе к девушке из боязни, что их могут услышать. — Я обычная нищенка, такая же странница, как и ты.

Корлис понимающе улыбнулась.

— Во всем королевстве не найдется другой женщины с таким чудным именем, как Глориана. Вы ведь не кто иная, как Кенбрукская ведьма!

Глориана ужаснулась и судорожно сжала пальцы вокруг запястья своей спутницы.

— Молю тебя, не говори таких глупостей. Неужели ты хочешь, чтобы я оказалась на костре, чтобы меня сожгли как прислужницу сатаны? — прошептала она.

Радостное выражение сошло с перепачканного грязью лица Корлис. Она выглядела совершенно сбитой с толку. Бродячие комедианты, которые и сами были отверженными, относились к гонимым с большей терпимостью, чем обычные крестьяне. Молоденькая девушка, спутница Глорианы, забыла, как опасно иметь дело с магией. Даже таким, как Ромулус, приходилось быть очень осторожными. Их фокусы должны были приносить радость и веселье, но никогда внушать страх и уж тем более благоговейный ужас.

— Но вы ведь на самом деле леди Кенбрук? И вы вернулись к нам из другого мира? — продолжала шепотом настаивать Корлис. Ее догадка была так близка к правде, что это ошеломило Глориану.

Она была так напугана всем происшедшим, что хотела солгать, но решила, что это ничего уже не изменит.

— Что ты знаешь о Кербруке и о замке Хэдлей? — спросила она. — Отвечай!

Корлис закусила нижнюю губу, припоминая все, что слышала об интересующем Глориану предмете.

— Говорят, что Кенбрук убил своего младшего брата, юного сэра Эдварда, в битве на ножах и кулаках.

Услышав эти дурные вести, Глориана закрыла глаза.

— Пресвятая Дева Мария, матерь Божья… — пробормотала она.

Корлис задрожала от страха: она все еще подозревала Глориану в связи с нечистой силой.

— На них лежит проклятие. На них на всех. Сам Хэдлей тоже умер от лихорадки, а его жена, леди Элейна, с тех пор словно онемела, ни слова не говорит. Сидит, уставившись в одну точку, и даже не моргнет, когда кто-нибудь говорит с ней или дотрагивается до нее.

Сердце Глорианы сжалось от боли. Она вернулась слишком поздно… Слишком поздно, чтобы спасти от смерти Эдварда, ее дорогого, храброго Эдварда, слишком поздно, чтобы поблагодарить Гарета за все, что он сделал для нее, чтобы сказать ему последнее прости, слишком поздно, чтобы посидеть рядом со своей лучшей подругой леди Элейной, которую она любила как родную сестру.

Но ведь был Дэйн. Дэйн жив! Глориана знала, что должна быть рядом с ним и подарить ему всю свою любовь и нежность. Она должна утешить своего мужа в его горе. Ни на один миг не пожалела она, что вернулась к Дэйну, пусть даже слишком поздно, чтобы предотвратить другие трагедии. Ради встречи с ним она отдала бы свою душу.

— Конечно, эти слухи сильно преувеличены, — сказала она, когда наконец смогла говорить. — Они ведь прошли через многие уста, прежде чем достигли твоих ушей.

— Посмотрим, — ответила Корлис, покачав головой.

Когда усталые и голодные путешественники добрались наконец до ворот замка Хэдлей, солнце уже опускалось за горизонт.

Несмотря на всю печаль, которую породили в ее сердце слова Корлис, Глориана с радостным трепетом ожидала долгожданной встречи с человеком, которого любила больше жизни, с человеком, который был ее душой, смыслом ее жизни.

Глориана стояла рядом с Ромулусом и Корлис, дожидаясь, пока опустят подъемный мост. Она боялась, что как только увидит Дэйна, то не выдержит и бросится в его объятия.

В сторожевой постройке невдалеке от ворот ярко горели смолистые факелы, но на дворе, обычно шумном и полном народу, сейчас не было ни души. Вдалеке тускло поблескивали окошки деревенских домиков. По сравнению с электрическими огнями двадцатого века они казались лишь бледными тенями, но все же были роднее и милее сердцу Глорианы.

Труппа бродячих актеров-комедиантов ступила на древнюю, выложенную еще римлянами мощеную дорогу. Их серый ослик заревел не хуже доброго охотничьего рога. Из хижин начали выходить крестьяне, чтобы посмотреть, кого это принесло в такой час.

Дэйн Сент-Грегори сидел в деревенской таверне. Вдруг он с такой силой грохнул кружкой о деревянный стол, что расплескал пиво. Странное ощущение, какая-то радостная тревога захлестнула его.

«Она рядом», — подумал он, хотя и не склонен был фантазировать.

— Это просто труппа бродячих комедиантов, — объявил жестянщик, который всегда оказывался в числе первых любопытных, желающих посмотреть на пришлый люд.

Дэйн с трудом поднялся на ноги и стоял, шатаясь, уставившись на дверь. Теперь он был уверен, что Глориана вернулась к нему, и эта уверенность отрезвила его. Он почувствовал ее незримое присутствие, ее любовь. Во сне он часто видел Глориану и знал, что она рядом. Но сейчас…

Сейчас это было наяву.

Дэйн с отвращением оглядел себя. Одежда его была испачкана и измята. Проведя дрожащей рукой по подбородку, он ощутил колючую щетину. Несмотря на радостное чувство надежды, зародившееся в его душе, Дэйн боялся, что это всего-навсего игра воображения. Он не смог бы вынести разочарования, если бы, выбежав во двор, не нашел там Глорианы.

— В чем дело? — спросил Максин, сидящий напротив Дэйна. С трудом верилось, что такое возможно, но уэльсец выглядел еще хуже Кенбрука. Два года, в течение которых они с Дэйном преследовали беднягу Мерримонта и поглощали дрянной английский эль, не прибавили достоинств ни тому, ни другому, — Кровь Христова, приятель, ты выглядишь так, словно увидел привидение.

Дэйн, не обращая внимания на своего друга, сделал неуверенный шаг к двери. Он шел, то и дело спотыкаясь, словно что-то притягивало его, как магнит.

Бродячие комедианты, самая жалкая и потрепанная из всех виденных Дэйном трупп, ковыляли мимо таверны, когда Кенбрук вышел на улицу. Им отдадут объедки и предложат ночлег в стойлах — таков был заведенный обычай.

Дэйн сделал несколько шагов вслед актерам.

— Стойте! — крикнул он.

Никто из актеров не остановился, кроме одного, наряженного в малиновое платье с капюшоном. Что-то в облике этого человека показалось Дэйну знакомым…

Сердце Дэйна замерло, когда бродячий комедиант откинул капюшон. В неверном свете факелов и спрятавшейся за облаками луны он узнал в незнакомце свою давно потерянную жену. Дважды по двенадцать месяцев не видел он Глориану и все это время тосковал по ней. Дэйну хотелось броситься к ней, но она прижала к губам палец и отрицательно покачала головой.

Дэйн медленно подошел к ней.

— Умоляю, — тихо сказала Глориана, — не обнимай меня сейчас, не называй моего имени, иначе во мне признают Кенбрукскую ведьму.

Я приду к тебе, как только смогу, приду в римские бани, где мы зачали нашего ребенка, Дэйн.

Дэйн молча пожирал ее глазами, борясь с желанием обнять ее, прижать к себе и никогда уже больше не отпускать. Ему все еще казалось, что она лишь видение, мираж. Наверное, он все-таки спит в своей комнате в замке Хэдлей или снова перебрал эля.

Глориана нежно улыбнулась ему. Она догадывалась, о чем он сейчас думает, и ей так не хотелось покидать своего мужа. Но нужно было идти. Повернувшись к Дэйну спиной, она медленно побрела к стойлам вслед за остальными комедиантами.

ГЛАВА 15

Дэйн поспешил в Кенбрук-Холл.

Когда Глориана, пробежав по подземным галереям замка, освещая себе путь маленьким светильником, достигла наконец римских бань, то увидела Дэйна, погруженного в бассейн с пузырящейся водой. Вокруг на разбитых камнях стояли зажженные свечи. Улучив момент, она сразу же удрала из замка Хэдлей и поспешила в Кенбрук-Холл знакомой тропой, ведущей вдоль озера и скрывающейся в тени высоких дубов. Идти по дороге она не решилась из опасения быть узнанной.

Глориана замерла на краю бассейна, не смея верить в свое счастье. И во сне и наяву мечтала она оказаться вновь в объятиях Дэйна. И вот сейчас, когда наступил долгожданный момент встречи, ей казалось, что это лишь сон.

— Если ты всего лишь видение, то уйди и перестань манить меня. Достаточно я обманывался ложными надеждами. Я не перенесу еще одного разочарования, — хрипло прошептал Дэйн, словно откликнувшись на ее мысли.

Глориана шагнула к мужу.

— Это действительно я, Дэйн, — откликнулась она. Скинув малиновое платье с капюшоном, Глориана бросила его на скамейку. Медленно и как-то неловко она принялась раздеваться. Глориана сняла свитер, ботинки со странной гибкой подошвой, вельветовые слаксы и нижнее белье.

Дэйн не сводил с нее глаз, но оставался сидеть в бассейне. Глориана тоже не отрываясь смотрела на мужа. Сняв с себя всю одежду, она замерла на мгновение, позволяя Дэйну воскресить в памяти каждую черточку ее тела. Глориана с гордостью почувствовала взгляд мужа на своем еще маленьком и аккуратном животике, где начинал свою жизнь их с Дэйном ребенок.

Потом Кенбрук протянул к ней руки. Она часто видела это во сне и боялась, что стоит ей сделать хоть шаг, как Дэйн исчезнет, а она вновь окажется в двадцатом веке.

— Иди сюда, — слова Дэйна прозвучали не как приказание, но как мольба.

Глориана не выдержала. Она бросилась к краю бассейна, спустилась по обветшалым каменным ступеням и погрузилась в воду. Источник был горячим, но Глориана не почувствовала этого — огонь страсти сжигал ее. Оказавшись уже почти рядом с Дэйном, она вдруг споткнулась о» камень. Кенбрук подхватил ее, крепко обняв руками за плечи.

Все то бесконечно долгое время, что ей пришлось пробыть вдали от Дэйна, Глориана молила небеса о том, чтобы они вернули ее к Кенбруку. Она уже начала терять последнюю надежду на то, что ее мольба сбудется, и сейчас потеряла голову от счастья. Близость Дэйна пьянила ее, как самое крепкое вино.

Покачнувшись, она обвила его шею дрожащими руками, а Кенбрук нежно обнял ее за талию. Он посмотрел в ее глаза, полные слез.

— Нам о многом нужно поговорить, — сказал он. — Но все это может подождать, жена моя. Ты будешь принадлежать мне, и немедленно, иначе я сойду с ума от желания.

Глориана улыбнулась. Да, им многое нужно обсудить: гибель Эдварда, смерть Гарета… Но Дэйн прав, все это может подождать. Если Господь Бог будет милостив к ним, то у них еще достанет времени поговорить об этих печальных вещах. Не в силах произнести ни слова, Глориана только кивнула в ответ.

Дэйн наклонился к ней и нежно поцеловал в лоб, словно боясь, что Глориана может тут же исчезнуть. Потом он нашел ее податливые губы, готовые раскрыться ему навстречу, как раскрывается весенний цветок навстречу солнечным лучам. Кенбрук застонал, с жадностью приникнув к ее рту.

Глориана прижалась к нему, все глубже погружаясь в водоворот страсти. Своими сильными руками он приподнял ее, а она обхватила ногами его бедра. Откинув голову, Глориана радостно вскрикнула, подаваясь ему навстречу, а Дэйн принялся покрывать поцелуями ее грациозную тонкую шею.

И в следующее мгновение он вошел в нее.

Они вновь занимались любовью в том же бассейне, где зачали своего ребенка. Но пока Дэйн лишь дразнил Глориану, не позволяя своей плоти глубоко проникнуть в нее. Придерживая ее руками за ягодицы, он заглянул в ее сверкающие глаза.

— Позже, миледи, в нашей спальне, наверху, мы проделаем все это медленно, и я доставлю вам такое удовольствие, о каком вы даже и не мечтали. Но сейчас у меня уже нет сил сдерживаться.

Глориана покрывала поцелуями его губы, глаза, щеки, опускаясь все ниже.

— Молю вас, милорд, не заставляйте меня ждать, — взмолилась она. — Подарите мне всю вашу страсть и всю вашу мощь…

Дэйн, вскрикнув от восторга, глубоко вошел в нее. Глориана запрокинула голову, мир превратился для нее в разноцветную круговерть сверкающих огней. Кенбрук крепко обхватил ее своими сильными, но нежными руками, не позволяя ей разжать свои объятия. Казалось, эта сладкая мука будет длиться вечно. Глориана чувствовала, как он двигается все быстрее и быстрее внутри нее. В экстазе она уже почти ничего не видела и не слышала, будто неслась на какой-то бешеной карусели. Звезды мелькали перед ее глазами, сливаясь в потоки сияющих огней.

Прогнувшись, она высоко подняла бедра, обхватив ладонями голову Дэйна. Она услышала его стон, почувствовала, как он на миг замер внутри нее, чтобы в следующее мгновение влить в нее свою горячую влагу.

Поддерживая друг друга, они стояли, окруженные бурлящей водой. Гаснущая страсть разливала по телам влюбленных сладкую истому. Души их словно на краткий миг освободились от своих телесных оболочек и слились в единое целое.

Наконец, словно пестрокрылые птицы, стали возвращаться мысли, вспугнутые бешеным стуком сердец. Дыхание замедлилось.

Первым смог заговорить Дэйн. Он взял Глориану за подбородок и, приподняв ее лицо, заглянул в лучистые глаза жены.

— Я люблю тебя. И буду любить вечно, — прошептал он.

Кончиком пальца она провела по его губам. Слабость, охватившая Глориану после удовлетворения всепоглощающей страсти, еще не оставила ее, но перед глазами с необычайной четкостью стояли строчки из манускрипта профессора Стайнбета.

— Ты женился на Мариетте де Тройе? — спросила она, но в ее голосе не было упрека. Дэйну нужен был наследник. А в тринадцатом веке браки чаще заключались из соображений продолжения рода, чем по любви. Если даже он и взял себе в жены другую женщину, то это нельзя было расценивать как предательство или измену по отношению к Глориане или их чувствам.

— Нет, — ответил он. Он прямо смотрел ей в глаза, не пытаясь отвести взора. — Но мы с ней помолвлены и должны были пожениться через две недели.

— Значит, я вернулась как раз вовремя, — поддразнила Глориана. Она почувствовала такое облегчение, что слезы брызнули у нее из глаз. Вдруг лицо ее посерьезнело. — Ты полюбил ее, Дэйн? — спросила она мягко.

Он крепче обнял ее.

— Ты и сама знаешь ответ на свой вопрос. Мне нужна только одна женщина, Глориана, и эта женщина — ты. — Дэйн замолчал, улыбнувшись уголком рта. — Если хочешь знать, леди также не питает ко мне никаких чувств. Она ясно дала мне понять, что с большей охотой окончила бы свою жизнь в монастыре.

Глориана приподняла бровь.

— В том самом, куда ты когда-то хотел упрятать меня, — напомнила она.

Дэйн рассмеялся и нежно поцеловал ее в шею.

— Да. Каким я тогда был глупцом! — признался он. — Поднимайтесь, миледи. Сначала мы выкупаемся, а потом ляжем в кровать, и там я докажу вам свою любовь.

Глориана позволила Дэйну взять себя на руки и вынести из бассейна. Он аккуратно положил ее на ступени и, зачерпнув воды, принялся смывать грязь с ее лица. Глориана совершенно забыла об этой своей маскировке, и теперь ей стало очень неловко. Но Дэйн своими легкими нежными прикосновениями заставил Глориану забыть о стыде. Теперь она чувствовала только ласки любимого.

Потом он принес для нее свежее платье. Обтершись кусками мягкой материи, они оделись. Малиновый костюм комедианта и одежду из двадцатого века оставили лежать на ступенях рядом с догорающими свечами. Обнявшись, влюбленные стали подниматься наверх в башню по ступеням крутой лестницы.

Переступив через порог, Глориана увидела, что их уютная Спальня уже давно находится в запустении. Как и весь замок, комната была погружена во мрак. Лишь призрачный серебристый свет луны лился в окна. Глориана поняла, что Дэйн уже давно не был здесь. Вся мебель оставалась на своих местах, но покрылась толстым слоем пыли. Во всех углах поблескивали ниточки паутины.

Поставив на стол лампу, Дэйн подошел к кровати и, сняв покрывало, пару раз встряхнул его. Глориана стояла в дверях, от всей души надеясь, что в соломенном тюфяке нет мышиного гнезда. Но все же она понимала, что ничто на свете не помешает ей разделить ложе со своим супругом. Ничто, кроме броска во времени.

При мысли об этом Глориана задрожала. Дэйн почувствовал ее волнение и обернулся, чтобы взглянуть ей в лицо.

— Что случилось? — спросил он. Она нервно оглянулась по сторонам.

— А что если мои исчезновения как-то связаны именно с этой комнатой, — пробормотала она. — Ведь это однажды уже случилось здесь…

Дэйн оставил попытки привести постель в порядок, подошел к Глориане и взял ее за руки.

— Если хочешь, мы найдем другую комнату или вернемся в Хэдлей.

Но Глориана отрицательно замотала головой. Их спальня в башне была для нее своего рода святилищем. Ведь именно здесь Дэйн впервые занимался с ней любовью, здесь они вместе смеялись, спорили и играли в шахматы.

— Я хочу остаться, — ответила она. Дэйн нежно провел пальцем по ее щеке.

— Боюсь, мы нигде не сможем укрыться от вашей магии, миледи. Но пока мы вместе, на час или на тысячу лет, не будем терять ни минуты драгоценного времени.

— Какой вы практичный человек, милорд, — поддразнила Глориана, обнимая Дэйна за шею. Она грустно улыбнулась ему, потому что понимала: в любой момент они снова могут быть разлучены, и, возможно, на этот раз навсегда. Мысль о расставании пугала Глориану, но зато делало каждую секунду драгоценным подарком.

— Мы будет жить настоящим, но нам о многом нужно поговорить.

Дэйн вздохнул, уткнувшись лицом в медные волосы Глорианы. Своими сильными пальцами он принялся массировать ей плечи и спину, и Глориана почувствовала, как в ней вновь загорается желание. Прежде чем заговорить, Дэйн еще раз тяжело вздохнул.

— Много страданий выпало на долю Сент-Грегори, Глориана. — Дэйн взглянул в ее встревоженные глаза. — И я не могу смягчить удар: Эдвард погиб от моей руки, Гарет тоже умер — его унесла лихорадка.

Дэйн замолчал. Глориана уже знала о трагедиях, разыгравшихся в ее отсутствие, но не стала говорить об этом Дэйну. Она молча ждала продолжения.

— Нет прощения человеку, убившему своего собственного брата, — хрипло проговорил Дэйн. — Но видит Бог, Глориана, я не хотел этого.

— Как это случилось?

Дэйн выпустил Глориану из своих объятий и подошел к открытому окну. Опершись ногой на низкий подоконник, он задумчиво смотрел на далекое озеро. Его широкие плечи были слегка ссутулены.

— После того как ты пропала, Эдвард начал преследовать меня. Он считал, что я убил тебя, и искал какой-нибудь след или улику, чтобы доказать мою вину. Его уже ничто не интересовало, кроме моего предполагаемого преступления, и никто, даже Гарет, не мог переубедить его. Он снова и снова вызывал меня на поединок, но я поворачивался к нему спиной. Однажды ночью он набросился на меня, спрыгнув с невысокой стены. Я был сильно пьян, — Дэйн замолчал, проведя рукой по своим давно нестриженным волосам. — Когда я понял, что передо мной Эдвард, было уже слишком поздно. Я воткнул ему нож в горло по самую рукоятку, думая, что на меня напал грабитель или один из моих собственных солдат, желающий за что-то расквитаться со мной.

Глориана даже не замечала, что по щекам у нее текут слезы. Раньше, когда она прочла обо всем в полуистлевшем манускрипте, смерть Эдварда представлялась ей какой-то нереальной, невозможной. Но сейчас, когда она услышала о случившемся от Дэйна, ей пришлось поверить, что невольное злодеяние свершилось на самом деле.

— Это ужасно, Дэйн, — прошептала она.

Дэйн повернулся к ней. Его лицо было погружено в тень, но Глориана догадывалась о том, что он должен сейчас чувствовать.

Дэйн долгое время стоял, молча глядя на Глориану.

— Потом умер Гарет, — сказал он наконец. — Он тяжело болел, но мог бы поправиться, если бы гибель Эдварда не подорвала его силы. Тяжелая для всех нас утрата сломила дух Хэдлея: он относился к парнишке скорее как к сыну, нежели как к брату.

Глориана кивнула. Но она знала, что это еще не все. Дэйн пока ни слова не сказал об Элейне.

— Элейна умирает, Глориана, — проговорил он.

— Она ведь долго и тяжело болела.

— Да, — согласился он. — Но теперь она целыми днями сидит молча, от нее не добьешься и слова. Она бы уже давно умерла от истощения, но монахини кормят ее с ложки. А она просто сидит, уставившись в одну точку невидящим взглядом.

Горе было безмерным. Элейна была для Глорианы лучшей подругой, Гарет — мудрым советчиком и опекуном, Эдвард — дорогим братом, с которым они вместе росли.

— Не вини себя одного, — сказала она печально. — Если бы я не исчезла тогда…

Дэйн подошел к ней, положил руки ей на плечи.

— Ты не по своей воле перенеслась в другое время, так что это не твоя вина, Глориана нежно дотронулась до его лица.

— И не твоя, — проговорила она. — Эдвард все равно не успокоился бы, пока не вызвал тебя на поединок. А Гарет смирился с болезнью и со смертью, отказавшись от борьбы.

Дэйн уткнулся своим лбом в лоб Глорианы. Волна дрожи прокатилась по его телу.

— Обними меня покрепче, — прошептал он, прижимаясь к ней. — Помоги мне забыть, хотя бы ненадолго, обо всех тех несчастьях, которые тяжелым грузом давят мне на плечи.

Дэйн, который, казалось, был потерян для нее навсегда, так же как и Гарет и бедный глупый Эдвард, стоял сейчас рядом. Глориане захотелось утешить его, отдать ему всю свою любовь, и слезы счастья и горя текли по ее щекам.

Глориана нашла руку Дэйна и молча повела его к постели. От пыльной кровати, несколько лет дожидавшейся хозяев, пахло плесенью. Глориана постелила одеяло поверх матраса и вновь обернулась к мужу. Она стала раздевать его — сначала стянула тунику, потом штаны и, встав перед ним на колени на холодный каменный пол, стащила с ног мягкие кожаные сапоги, потом отбросила в сторону и панталоны.

Теперь Дэйн остался перед ней абсолютно обнаженным. Глориана, не поднимаясь с колен, принялась покрывать поцелуями стальные мышцы его ног.

Дэйн задрожал, полностью находясь сейчас в ее власти. Верхушку его мощного жезла дразнили жесткие курчавые волосы на его животе. Когда пальцы Глорианы обхватили его упругую плоть, с губ Дэйна сорвался стон.

Она взяла в рот его член и принялась посасывать, дразня кончиком языка. Дэйн вскрикнул от восторга и невыразимой сладкой муки, в которую его повергла Глориана. Это было ему наказанием за то, что он заставил ее так долго ждать удовлетворения в римских банях.

Вечерний ветер веял прохладой, но тело Дэйна блестело от пота. Свободной рукой Глориана ласкала плечи, грудь, живот мужа. Она продолжала дразнить его, и Дэйн от нетерпения подался вперед. Тогда она сильнее обхватила губами его напряженную плоть, и сладкая мука продолжалась. Но всякий раз, как она чувствовала, что Дэйн готов кончить, она прерывала свои ласки, заставляя Дэйна стонать от разочарования.

Он наслаждался этой игрой, покуда хватило сил, но в конце концов он нежно взял ее за руки и поднял с колен, подталкивая к кровати. Дэйн уложил жену на соломенный матрас и стащил с нее платье. Присев на корточки перед кроватью, он развел в стороны ее колени. Глориана вздрогнула, почувствовав, как его руки медленными движениями поглаживают внутреннюю сторону ее бедер.

— А теперь, миледи, приготовьтесь, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло треугольник мягких курчавых волос внизу ее живота и влажную, ждущую ласки плоть. — Сейчас я отомщу вам за то, что вы только что проделали со мной.

Глориана застонала и выгнула спину, бесстыдно подставляя себя под его ласки.

Он засмеялся, и его пальцы начали ласкать ее, очерчивая маленькие круги вокруг розовых раскрывшихся лепестков — средоточия ее желания.

— Это лишь начало, жена моя. Я заставлю вас метаться по кровати до самого утра.

От его слов и ласк сознание Глорианы начало мутиться. Она отшвырнула свое платье и откинулась на матрас. Лунный свет заливал ее обнаженное тело, серебря его.

Наконец он припал к ней губами, медленно проведя языком по влажной ложбинке. Глориана вскрикнула, опершись ногами на его плечи, Дэйн рассмеялся, и этот звук упругой волной прокатился по всему существу Глорианы, заставив ее податься вперед, навстречу ласкам мужа, и вновь вскрикнуть от вожделения.

Дэйн поднял голову, чтобы взглянуть на нее. Сквозь шум в ушах к ее сознанию пробился его голос.

— Я знаю, каких ласк ты ждешь от меня, но тебе придется потерпеть, — поддразнил он.

Глориана не в состоянии была унять дрожь в своем теле, справиться с охватившим ее желанием.

— Прошу вас, милорд, — молила она, — не заставляйте меня ждать дольше…

Дэйн губами принялся ласкать ее разгоряченную плоть.

— Ваша просьба услышана, миледи» — сказал он. Глориана лежала перед ним, раскинувшись на матрасе. Ее блестящее от пота тело вздрагивало от страсти, словно капелька росы на травинке, переливающаяся в солнечных лучах.

— Но пока она не может быть удовлетворена, — неумолимо продолжал Дэйн. — Во-первых, я получаю слишком большое наслаждение, чтобы остановиться, а во-вторых, я еще не забыл, как вы только что сами мучили меня.

Глориана металась по кровати, как в лихорадке, вцепившись в покрывало.

Дэйн продолжал дразнить ее своими ласками, но тем большее наслаждение получили они оба этой ночью. Лишь на рассвете любовники погрузились в глубокий без сновидений сон. Они лежали, не в силах даже пошевелиться, не расплетая своих объятий. Когда наступило пробуждение, солнце уже стояло в зените.

Дэйн, как всегда, поднялся первым. Ночью кто-то из слуг, наверняка предупрежденный заранее предусмотрительным Дэйном, побывал в Кенбрук-Холле. В комнате появился большой кувшин с водой и корзинка, в которой были сыр, кусок холодной жареной оленины, две цесарки и румяные хрустящие булочки. Аппетитные запахи окончательно вырвали Глориану из объятий сна. Она открыла глаза и приподнялась на локтях.

— Я безумно проголодалась, — сказала она.

Дэйн рассмеялся.

— Если принять во внимание, чем вы были заняты этой ночью, мадам, — поддразнил он, — это совершенно естественно. — Дэйн взял корзинку с едой и поставил ее на кровать. Так они и позавтракали — не одеваясь, сидя на постели лицом друг к другу, скрестив ноги.

Глориана ни слова не сказала в ответ на ехидное замечание Дэйна. Она только сморщила носик и с жадностью набросилась на ножку цесарки. В нетопленой комнате было прохладно, и Глориана накинула платье.

— Не пристало джентльмену, — сказала она, вновь присаживаясь на кровать и жестикулируя косточкой, — напоминать леди о ее страсти.

Дэйн рассмеялся.

— Если бы я был джентльменом, а не рубакой, а ты — леди, а не маленькой шлюшкой, то я бы еще подумал о каких-то церемониях. — С этими словами он достал из корзины кусок сыру и вонзил в него крепкие белые зубы. — Но я люблю тебя такой, какая ты есть, и никогда не полюбил бы, если бы ты не была самой собой.

Глориана почувствовала, что на щеках ее выступил румянец.

— Я бы тоже не хотела, чтобы вы менялись, милорд, — проговорила она. — Но теперь нам надо поговорить о серьезных вещах.

Дэйн приподнял бровь. К тому времени он уже успел натянуть панталоны, но остальная одежда так и осталась лежать на полу.

— О чем ты хочешь поговорить со мной? Я уже рассказал тебе о гибели Эдварда и о смерти Гарета…

Глориане очень хотелось обнять мужа, но она сдержалась, иначе они снова занялись бы любовью и им бы не удалось поговорить.

— Я скорблю по ним так же, как и ты, — сказала Глориана, утирая слезы. — А сейчас я расскажу тебе о будущем. — Она легко коснулась пальцами своего живота, словно лаская своего еще не родившегося малыша. — В том времени, где я была, в конце двадцатого столетия, пролетело всего лишь несколько недель, а здесь прошло два года.

Дэйн с молчаливым изумлением смотрел на нее.

Глориана молилась, чтобы он понял, какое значение имел для нее этот временной разрыв. Если бы она осталась в тринадцатом веке, то родила бы ребенка уже больше года назад.

— Мы зачали ребенка — ты и я, — проговорила она.

Дэйн кивнул.

— Я знаю.

Глориана положила ножку цесарки обратно в корзину: у нее вдруг пропал аппетит. — Все это так… непонятно… необъяснимо…

Дэйн взял ее за руку, нежно погладил ее пальцы.

— Да, — согласился он, — но к чему ты клонишь, Глориана?

— Ребенок, — проговорила она с отчаянием. — Я бы не перенесла, если бы ты решил, что я была тебе не верна.

Дэйн улыбнулся.

— Я не могу понять, как все это произошло, но в одном я уверен: ты не стала бы лгать мне. Ты чиста сердцем, Глориана. Нет, я знаю, ты честна, и я не сомневаюсь в твоей верности.

Их пальцы сплелись.

— Но мне всю жизнь придется прожить, прячась от людей, милорд. Ты не забыл, что меня прозвали Кенбрукской ведьмой? Разве ты не понимаешь, что меня вздернут на виселице или сожгут на костре, если кто-нибудь из слуг или крестьян проболтается о моем возвращении? — Взгляд Глорианы упал на пустую корзинку, в которой остались одни объедки. Она смертельно побледнела.

— Я не хочу умирать, — с трудом договорила она.

Дэйн отшвырнул стоящую между ними корзинку, и она отлетела в угол комнаты. Наклонившись, он обнял жену.

— Пред всеми святыми, Глориана, — прошептал он хрипло, касаясь губами ее огненно — рыжих волос, — пред Святой Девой Марией, пред Христом, пред самим Иеговой клянусь тебе, Глориана, что ни один смертный не причинит тебе зла!

Глориана прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Мускулы под его гладкой кожей были твердыми, словно гранит, но казались Глориане мягче пуховой перины.

— Ты не можешь в одиночку противостоять всему свету, — ответила она. — Ты всего лишь человек, хоть и самый лучший и сильный.

Дэйн взял ее за подбородок и заглянул в испуганные глаза.

— Мы скажем, что ты была похищена, а потом возвращена в тайне от всех, после того как мы заплатили большой выкуп. Максин поможет распространить эту версию.

— Но Джудит видела…

— Твоя служанка была огорчена твоим исчезновением не менее моего. Она поклянется, что тебя на самом деле похитили, и скажет, что от страха совсем потеряла голову и не помнила, что случилось.

Глориана от всей души надеялась, что уловка Дэйна сработает, хотя ей эта история казалась притянутой за уши. Но, с другой стороны, простым людям легче будет поверить в похищение бандитами, тем более если эту сказку украсить живыми и красочными подробностями, чем в то, что женщина из плоти и крови может раствориться в воздухе, словно дым!

— Пришли ко мне Джудит, — сказала она, помолчав. — И позови отца Крадока и Эгга. Расскажем им твою историю, Кенбрук. Но сначала обещай мне кое-что.

— Все что угодно, — согласился Дэйн, отбрасывая с ее лба непослушные пряди.

— Не будьте так скоры в своих обещаниях, милорд, — серьезно предупредила Глориана. — Вы еще не слышали моей просьбы. — Она замолчала и тяжело вздохнула. — Ты должен поклясться мне, Дэйн, что если удача отвернется от нас и меня обвинят в колдовстве, то ради меня и ради нашего ребенка ты пошлешь мне в сердце стрелу, прежде чем им удастся сжечь меня.

Когда Дэйн услышал эти слова Глорианы, лицо его посерело.

— Клянусь, до этого не дойдет! — воскликнул он, до боли сжимая ее ладони. — Но если тебе придется умереть, то ты умрешь только от моей руки.

— Хорошо, — мрачно проговорила Глориана. Сколько она ни вглядывалась в его глаза, в них она не увидела обмана.

Достигнув такого соглашения, они вновь занялись любовью, на этот раз нежно и не торопясь. Их любви грозила смертельная опасность, и от этого страсть их была еще сильнее.

Потом Дэйн налил в таз воды из большого кувшина, который принесли вместе с корзиной еды. После того как они ополоснулись, Дэйн оделся, пристегнул пояс с ножнами и покоящимся в них мечом и ушел, приказав Глориане запереть за ним дверь.

Она сделала, как было велено, хоть гордость ее была уязвлена. Приказание, даже из уст любимого человека, все равно оставалось приказанием.

Чтобы как-то скоротать время до возвращения мужа, Глориана принялась разбирать свой гардероб. Она доставала платья, плащи, вуали, встряхивала их и развешивала проветриться на спинки стульев. Потом она решила полистать книги, два года назад оставленные здесь и уже начавшие плесневеть. Но по большей части она провела весь день, стоя у окна, вглядываясь в даль и ожидая приезда Дэйна.

Он появился только к вечеру в сопровождении отца Крадока, шотландца Максина, Джудит и Гамильтона Эгга. Глориана, увидев из окна, что они уже вошли во двор, поспешила распахнуть двери комнаты.

При виде своей госпожи Джудит кинулась к Глориане и распростерлась у ее ног.

— Миледи! — воскликнула она радостно. — О миледи! Я так много молилась, и Пресвятая Дева услышала мои молитвы, она вырвала вас из когтей Люцифера и вернула к нам!

Глориана ласково коснулась рукой волос Джудит. Девушка всегда была преданной и трудолюбивой, не ожидая в награду за свой труд ничего, кроме еды, одежды да места у огня. Пределом всех ее мечтаний было услышать похвалу хозяйки.

— Я не сомневаюсь, что твои молитвы помогли мне, — нежно сказала Глориана. — А теперь поднимись, я прошу тебя.

Дэйн молча смотрел на жену, скрестив руки на груди. Эгг зажег небольшую масляную лампу: вечерело, и в комнате уже становилось темно. Максин, обнажив меч, остался стоять у дверей. Отец Крадок подошел к Джудит и поднял ее с колен.

— Бедное дитя, — сказал он. Но, говоря о Джудит, он не спускал глаз с Глорианы. Хотя на лице его было написано нескрываемое удивление, святой отец старался держать себя в руках. — Она была так напугана в тот ужасный день и не может толком вспомнить, что же случилось на самом деле.

Джудит разрыдалась, ей было страшно, и Глориане стало жаль бедняжку.

— Во дворе были бандиты, — твердо сказал Дэйн. — Они прятались среди могил, да, Джудит? А потом схватили твою ничего не подозревающую госпожу.

Губы Джудит подрагивали, глазами, полными слез, она смотрела на Глориану.

— Скажите мне, миледи, что я видела? — прошептала она. — И я никогда не отступлю от этой истины — ни на земле, ни на небесах.

Глориана знала, что Джудит будет преданна ей до конца. Ей оставалось лишь только еще раз подивиться стойкости и смелости своей служанки.

— Я недостойна такой самоотверженности, Джудит, — сказала она. — Но я должна буду доверить тебе свою жизнь. — Глориана ласково взяла служанку за руку и подвела ее к столу, усадив рядом с собой как равную.

— Слушай внимательно, Джудит, и запоминай все то, что я тебе сейчас скажу. В тот день, два года назад, шел сильный дождь. Кругом почти ничего не было видно. Ты заметила, как я в одиночестве брожу среди могил, и решила принести мне плащ… — По крайней мере, эта часть рассказа была правдой. — А потом ты увидела прячущихся в засаде мужчин. Ты ничем не могла помочь мне, ведь ты всего лишь маленькая слабая девушка. Позвать на помощь было некого, потому что мой муж со своими людьми уехал сражаться…

Джудит сидела как завороженная, во все глаза уставившись на свою госпожу. Казалось, сцена, которую описывает Глориана, разворачивается у нее перед глазами.

— Вы закричали, миледи, вы сильно испугались. А у меня, глядя на вас, разрывалось сердце. Как они могли так обращаться с вами — вы самая лучшая женщина во всем королевстве!

Глориана облегченно вздохнула.

— Мои похитители оказались пришлыми, незнакомыми людьми, — продолжала она. — Нельзя было допустить, чтобы злодеяние приписали Мерримонту или его людям, иначе это опять привело бы к кровопролитию. Я кричала и сопротивлялась, но они унесли меня. И с того дня вплоть до сегодняшнего ты не видела меня. Мне удалось сбежать от моих похитителей, и я вернулась сюда, в замок Хэдлей, с труппой бродячих комедиантов.

— Да, — подтвердила Джудит, и на ее заплаканном лице отразилась решимость. — Все было так, как вы говорите, миледи.

Весь вечер все они — и Дэйн, и Эгг, и отец Крадок, и даже Максин, сам сейчас больше похожий на разбойника, так он зарос и опустился, — снова и снова повторяли историю похищения. К ночи бедняжка Джудит уже полностью уверилась в правдивости созданной Дэйном и Глорианой версии происшедшего.

Служанка отошла в уголок и, свернувшись на старых одеялах, заснула.

— Завтра, — сказал Дэйн, — мы объявим о возвращении леди Кенбрук домой. По этому поводу, конечно же, будет устроено большое торжество.

— Вот это бы, черт побери, не помешало, — проворчал Эгг. Отец Крадок неодобрительно взглянул на него, но ничего не сказал.

Дэйн взял Глориану за руку и притянул ее поближе к себе. На какое-то блестящее короткое мгновение Глориане показалось, что все действительно обойдется, а они с ее любимым мужем будут жить вместе долго и счастливо.

ГЛАВА 16

Когда Максин, Эгг и отец Крадок покинули в конце концов башню, Глориана посмотрела на спящую Джудит.

— Взгляни на нее, она лежит в углу, как собака, — сказала она Дэйну. — Это недостойно человеческого существа.

Дэйн подошел к Глориане, положил руки ей на плечи, давая ей почувствовать, что она под надежной защитой мужа.

— Думаю, все здесь кажется тебе примитивным теперь, когда ты побывала в том далеком мире будущего. Тебе хочется вернуться туда?

Глориана обернулась и взглянула в глаза своему мужу. Хотя его слова были произнесены нормальным спокойным тоном и сказаны как бы между прочим, Глориана уловила в них тревогу.

— Нет, — ответила она твердо. — Я всегда хотела и хочу только одного — быть рядом с тобой.

Он провел кончиком пальца по ее щеке.

— Но ведь там лучше, в том мире? — продолжал настаивать Дэйн.

Глориана вздохнула.

— В двадцатом веке есть свои войны и свои болезни. Как мне кажется, люди изменились лишь внешне, а это не так уж и важно.

— Ты встретила там человека, который полюбил тебя, — продолжил Дэйн, и в его голосе не было упрека.

Лин Кирквуд. Сердце Глорианы защемило. Она никогда не смогла бы ответить на его чувства, но все же она скучала по нему, как скучала по Джанет и Марж. Все эти люди стали ее друзьями и навсегда останутся в ее сердце.

— Да, — ответила она. — Но я любила и люблю лишь тебя. — Тут она замолчала, пораженная. — А как ты узнал об этом?

— Ты звала кого-то. Во сне.

Глориана обхватила тонкую талию Дэйна, уткнувшись лицом в его плечо.

— Я звала тебя. С того самого момента, как мы расстались тогда, я не прекращала искать дорогу к тебе — ни во сне, ни наяву.

В ответ Дэйн тоже нежно обнял ее. Они долго молчали, а когда Дэйн вновь заговорил, голос его был мрачен:

— Не так давно, миледи, вы заставили меня поклясться, что я скорее застрелю вас из лука, чем дам заживо сгореть на костре. Теперь и вы должны обещать мне кое-что.

Глориана подняла голову, заглядывая в глаза мужа. Сердце ее затрепыхалось, словно птичка в клетке.

— Что я должна обещать?

— Если нам не суждено быть вместе, если, не приведи Господи, тебя снова отнимут у меня, я прошу тебя принять любовь того мужчины.

Глориана попыталась было возразить, но Дэйн, коснувшись пальцем ее губ, заставил ее замолчать.

— Тише, — сказал он. — Ты будешь одинока там, в чужом мире. Ты сама и наш ребенок будете нуждаться в защите и поддержке. Если я буду знать, что вы не одни, что есть кто-то, кто заботится о вас, мне будет легче пережить боль утраты.

Глориана изо всех сил попыталась сдержать слезы, чтобы не причинять Дэйну еще больших страданий. Она знала, что не сможет объяснить ему, что женщины двадцатого века довольно независимы и могут сами позаботиться о себе и своих детях. Даже такому умному мужчине, как Дэйн, не поменять всех обычаев времени, столь отдаленного от его собственного.

— Если ты просишь меня об этом, — проговорила она, когда смогла говорить, — скажи сначала, смогу я вынести прикосновения губ и рук другого мужчины? Как смогу я чувствовать на себе его тело? Как смогу слышать его голос? Как, если я люблю и всегда буду любить лишь тебя одного?

Кенбрук наклонился и поцеловал ее в лоб. Его поцелуй был наполнен безграничной нежностью.

— Что я могу ответить тебе? — прошептал он, и Глориана почувствовала на своих губах его горячее дыхание. — Видеть тебя женой другого невыносимо для меня. Но еще большая мука — знать, что ты одна и тебе не на кого опереться. Как зовут того мужчину, в чьем сердце запечатлен твой образ?

— Его имя Лин Кирквуд, — ответила Глориана. Ей казалось предательством даже произнести это имя вслух в присутствии Дэйна, хотя она никогда даже в мыслях не изменяла мужу. — Но я не желаю…

Дэйн вновь склонился к ней и нашел своими губами ее губы. Их уста слились в долгом страстном поцелуе.

— Поклянись, Глориана, поклянись своей бессмертной душой, что, если что-то случится и мы будем разделены, ты доверишься этому мужчине по имени Кирквуд.

Как она могла дать ему такую клятву, когда любила Дэйна Сент-Грегори всем своим существом? Как она может клясться, когда он смотрит на нее глазами, полными бесконечной любви и тревоги?

Поклясться своей душой было делом нешуточным даже для Глорианы, которая в общем-то не была богобоязненной. Но все же она была женщиной своей эпохи и очень серьезно относилась к обещаниям и клятвам. Не сдержать данного слова означало навлечь на себя гнев Господень и вечно гореть в гиенне огненной.

Но, взглянув в лицо Дэйну, Глориана поняла, что он не успокоится, пока не получит ее слова. Она вздохнула и неохотно кивнула.

— Я сделаю то, о чем ты просишь, — проговорила она.

Дэйн рассмеялся, и в его смехе слышались и радость, и отчаяние.

— Я доволен, жена моя, что ты дала мне свое слово и тем, что чуть было не отказалась, я это ясно видел.

Глориана повернулась к окну и устремила взгляд на звезды. В мире Лина такие близкие и одновременно такие далекие, они не были видны из-за яркого свечения ночных городских огней. Небесное сияние меркло, а пение птиц и голос ветра умолкали, заглушенные шумом городской жизни.

— Я должна увидеться с Элейной, — сказала она. — Ты отвезешь меня к ней? Сейчас?

— Да, — согласился Дэйн после секундного колебания. — Если бы я ответил «нет», ты наверняка отправилась бы к ней сама.

Глориана слабо улыбнулась мужу. Ей до сих пор не верилось, что она находится в их спальне наверху башни, и Кенбрук, такой близкий и любимый, стоит рядом с ней. Она могла поцеловать его, могла прикоснуться к нему, могла затеять спор просто для того, чтобы услышать его голос. Надо пользоваться каждым мгновением того времени, что им отпущено быть вместе.

—  — Вы, как всегда, правы, милорд, — сказала она ехидно, сделав реверанс. — Если бы вы отказались сопровождать меня, то я бы самостоятельно поехала навестить леди Элейну. Вы проявили изрядную проницательность, догадавшись об этом.

Кенбрук в притворном отчаянии закрыл глаза и указал ей на дверь. Захватив плащ, Глориана послушно вышла из комнаты.

Черный скакун Дэйна — Пелей — был привязан во дворе. Кенбрук отвязал коня, вскочил в седло, а потом, протянув руку, помог Глориане сесть позади него. Через несколько мгновений они уже были за воротами замка.

Обхватив руками своего мужа, Глориана разглядывала окрестности, освещенные слабым светом спрятавшейся за облаками луны. Странно было думать, что существует не один Кенбрук-Холл или Хэдлей, а много, несчетное количество, наложенных друг на друга, как листы пергамента. Каждое мгновение чья-то невидимая рука убирает верхний лист, открывая новый мир.

Все это было выше ее понимания.

Когда они достигли наконец аббатства, луна полностью скрылась за тучами и на землю легла темнота. Во дворе аббатства горело всего несколько факелов. Монахини ложились рано, чтобы поутру подняться вместе с солнцем для своих молитв. Дэйн покричал в темноту, скрипнула калитка, и их впустили в монастырь. Посреди двора стояла сестра Маргарет, облаченная, как всегда, в простое темное платье. Волосы ее покрывала монашеская накидка. Она с любопытством смотрела на поздних гостей.

— Где Элейна? — спросил Дэйн, спрыгивая с коня и помогая сойти Глориане. Хотя хозяйка Кенбрук-Холла и накинула капюшон, но знала, что этим не обманешь аббатису. Монахиня была неглупой женщиной и сразу узнала Глориану.

Сестра Маргарет соединила пальцы опущенных рук. Она поприветствовала Глориану коротким кивком, прежде чем ответить на вопрос Дэйна:

— Она едва жива. Лежит в своей комнате, в кровати.

Глориана много раз навещала Элейну и знала, где расположена ее келья. Услышав слова аббатисы, она тут же кинулась вдоль стены к саду внутреннего дворика. Дэйн, бросив поводья Пелея, побежал вслед за ней.

Войдя в комнату Элейны, они увидели ее лежащей на узкой кровати возле открытого окна. На столе стояла горящая свеча, золотившая пряди шелковистых волос Элейны, разметавшиеся по простыням. Ее неподвижный взгляд был устремлен в потолок, а руки скрещены на груди, как у покойной.

Рядом с ее кроватью на треногом табурете сидела монахиня, молившаяся во спасение души благородной леди. С разрешения сестры Маргарет монахиня поднялась со своего табурета и вышла из комнаты.

— Почему меня не позвали и даже не известили? — спросил Дэйн, опускаясь на колени перед кроватью Элейны и всматриваясь в ее неподвижное лицо. — Эта женщина — вдова моего родного брата.

— Вы все равно ничего не могли бы сделать, — спокойно ответила пожилая монахиня.

Дэйн яростно обернулся к ней, схватив своими стальными пальцами безжизненную руку Элейны.

— Я мог бы проститься с ней, мадам. — Он вновь взглянул на неподвижно лежащую на кровати леди Элейну. Она напоминала спящую принцессу из волшебной сказки, прикованную к постели заклятием злой колдуньи. — Я мог бы попросить у нее прощение за все то, что сделал, и за все то, чего не сделал.

— Леди давно уже все простила вам, — примирительно ответила сестра Маргарет и повернулась, чтобы уйти и оставить Дэйна и Глориану наедине с Элейной.

Глориана придвинула табурет поближе к кровати и присела, положив руку на холодный и белый, словно восковой, лоб Элейны.

— О Элейна, — прошептала она, — неужели ты должна так скоро покинуть этот мир?

Дэйн поднялся и подошел к открытому окну. Он молчал — в словах не было нужды, Глориана прекрасно понимала, о чем он сейчас думает. Дэйн винил себя в том, что жизнь Элейны уходила. Бели бы не гибель Эдварда, не смерть Гарета, не вынесшего горя утраты…

Элейна слабо пошевелилась и приоткрыла глаза. Глориана наклонилась к ней. Ее не обнадежил этот внезапный проблеск сознания, она знала, что жизнь может ярко вспыхнуть, прежде чем угаснуть навсегда.

— Дэйн, — позвала она шепотом. Внутренний огонь осветил на миг тусклые глаза Элейны. Она взяла руку Глорианы и сжала ее с неожиданной силой.

— Гарет мертв, — сказала она. Глориана кивнула, стараясь сдержать слезы.

— Да, милая, я знаю.

— Ты… ты можешь все изменить… вернуть моего мужа… и бедного Эдварда…

Холодок пробежал по спине Глорианы. Она не произнесла ни слова, не посмела поднять глаза на Дэйна. Сознание того, что она вернулась слишком поздно, чтобы предотвратить нелепую гибель Эдварда и смерть Гарета, до сих пор мучило ее.

Горящими глазами Элейна смотрела на Кенбрука, который отошел от окна и стоял теперь позади Глорианы так близко, что она чувствовала тепло его тела.

— Дэйн, — прошептала Элейна, тяжело дыша.

— Гарет успел рассказать тебе правду? Что ты наследник замка Хэдлей, несмотря на то что рожден вне брака?

Глориана была потрясена. Но голос Дэйна звучал на удивление спокойно:

— Да, миледи, я уже давно знаю правду, с того самого дня, как меня посвятили в рыцари, Элейна некоторое время лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Длинные ресницы подрагивали. Она собиралась с силами.

— Прости меня, — сказал Дэйн. Он наклонился и запечатлел на ее бледной щеке нежный поцелуй.

— Мне не за что прощать тебя, — прошептала Элейна, не открывая глаз. — А теперь ступай, мне нужно остаться наедине с Глорианой.

Глориана прижала тонкие пальцы Элейны к своему лбу, не в силах больше сдерживать слезы. Дэйн коснулся плеча Глорианы и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Элейна внезапно открыла глаза. Ее слабый голос звучал сейчас более уверенно.

— Выслушай меня, Глориана, — быстро проговорила она. — Ты должна хорошенько запомнить то, что я тебе сейчас скажу.

Глориана подняла голову. На ее мокром от слез лице отразилось изумление.

Слова леди Хэдлей показались ей эхом последних слов Дэйна.

— Прости меня, — прошептала Элейна. — Я должна была рассказать тебе, но никогда не говорила… — Умирающая замолчала. Глориана приподняла ее голову и влила в рот несколько глотков воды из стоявшей на подоконнике деревянной чаши. — Я знала правду о том, что происходит с тобой, Глориана. Прошло слишком много лет, и ты забыла. Я ведь была там, когда ты впервые появилась в нашем мире. Мое заклинание перенесло тебя сквозь время.

У Глорианы пересохло во рту, слова Элейны повергли ее в изумление. Она не удивилась, узнав о том, что Элейна была у монастырских ворот тогда, много лет назад. Глориана смутно помнила об Этбм, хотя Эдвенна всегда уверяла ее, что она просто все выдумала. Ее потрясло признание Элейны в том, что она не только помогла ей пересечь границу миров, но и сама раскрыла ворота в тринадцатый век.

— Возможно ли это?

По губам Элейны скользнула слабая улыбка.

— Я исповедовала древнюю религию, — проговорила она. — И ты — свидетельница! Небеса не покарали меня сверкающей молнией, когда я произносили заклинание, на наши головы не обрушился гнев Господень. Я всегда повелевала такими силами, Глориана, о которых смертные боятся даже говорить, я с детства занималась магией. — Элейна замолчала и сделала еще несколько глотков воды из чаши, которую Глориана поднесла к ее губам. — Это была белая магия! Доброе волшебство… Но даже его приходилось держать в секрете.

— Гарет знал?

Печаль заволокла сверкающие глаза Элейны.

— Это и было одной из причин, по которым он отдалился от меня. Он так никогда и не понял.

— Ты сказала, что твое заклинание перенесло меня сквозь время. Как это произошло?

— Я увидела твой мир словно сквозь тонкую вуаль. Я всегда видела твой мир. А потом в моих снах мне стала являться ты. Я увидела прелестную одаренную девочку. Но ты была таким несчастным, одиноким ребенком. А потом однажды ты пришла к воротам. Ты стояла в стороне от других детей, сжимая в руках маленькую куклу, будто она была твоим единственным другом. Мне стало жаль тебя, и я позвала тебя и протянула руку. Оказалось, что ты можешь видеть и слышать меня, и тогда я поняла, что ты способна пересечь границу миров. Ты не принадлежала своему времени. Я хотела оставить тебя себе — у нас с Гаретом ведь не было детей, — но знала, что муж не позволит мне. Он пустил слух о моем сумасшествии, чтобы уберечь от тех, кто видел во мне сподвижницу.

Глориану охватила дрожь. Теперь она ясно вспомнила тот солнечный весенний день, когда она вместе с другими девочками — учащимися школы Браейрбрук — приехала на экскурсию в древнее аббатство. Она знала, что родители отказались от нее, что они не любят ее, что она не нужна им. Они оставили ее в школе-интернате и уехали, чтобы больше никогда не вернуться.

— И ты отдала меня на воспитание Эдвенне.

Элейна кивнула.

— Да. Жена торговца шерстью была доброй женщиной, и у нее было достаточно средств, чтобы вырастить тебя. Я знала, что она будет любить тебя как родную.

Глориана закусила губу. Она все еще скорбела о своей приемной матери, ей так не хватало теплоты и заботы, которой окружила ее Эдвенна.

— Я больше не хочу возвращаться в тот мир. Никогда, — сказала она.

— Ты должна будешь вернуться, — проговорила Элейна, — это предрешено.

Глориана едва справилась с желанием зажать уши руками, чтобы не слышать слов Элейны.

— Я не могу оставить Дэйна, это разобьет мое сердце. К тому же я беременна.

— Ты должна будешь вернуться, — повторила Элейна. — Но и это еще не все, — неумолимо добавила она.

— Нет! — воскликнула Глориана, вскочив на ноги и опрокинув табуретку. — Я больше ничего не могу сделать…

— Так надо, — сказала Элейна твердо. Леди Хэдлей выглядела сейчас маленькой и беспомощной, но полной решимости. — Ты вернулась слишком поздно. Ты должна снова отправиться в двадцатый век и попробовать еще раз.

Глориана почувствовала себя оглушенной. В конце концов не в ее силах путешествовать туда-сюда сквозь века. Она так отчаянно рвалась домой, к Дэйну, но возвращение стало для нее абсолютной неожиданностью. Все произошло помимо ее воли. Она хотела было сказать об этом Элейне, но та вдруг вздохнула, словно ребенок, отходящий ко сну.

— Придет время, и ты возвратишься, — проговорила она. Голос ее слабел с каждым мгновением.

Глориана тихо подошла к двери и позвала Дэйна. Он вошел вместе с сестрой Маргарет. Леди Хэдлей вновь вздохнула, закрыла глаза и затихла навсегда.

Сестра Маргарет покрыла ее бледное умиротворенное чело тонкой простыней и вышла из кельи. Глориана бросилась к Дэйну. Он обнял ее и не выпускал из своих объятий, пока она немного не успокоилась.

После того как за упокой души леди Хэдлей будет отслужен молебен в часовне замка, ее похоронят рядом с мужем. А пока она оставалась в аббатстве, где провела свои последние дни.

Дэйн подвел Глориану к Пелею, который во дворе терпеливо ждал хозяина. Потом он и сам вспрыгнул в седло. Всю дорогу до Кенбрук-Холла они молчали. Войдя в спальню, Дэйн разбудил Джудит и велел ей отправляться спать в коридор.

Джудит и в голову не пришло спорить. Она сгребла в охапку свои старые одеяла и послушно вышла из комнаты.

Когда служанка ушла, Дэйн и Глориана не раздеваясь улеглись в кровать и крепко обнялись. Они долго лежали молча, не говоря ни слова.

— Это правда, что ты законный наследник Хэдлей, так же как и Кенбрук-Холла? — наконец спросила Глориана.

Дэйн глубоко вздохнул и еще крепче обнял ее, словно боясь, что она может исчезнуть.

— Да, — просто ответил он.

— Значит, Гарет отец тебе, а не брат?

— Да, — повторил Дэйн устало. — Моей матери было всего пятнадцать, и она была очень хрупким созданием. Она умерла при родах. — Дэйн прижал к себе Глориану, без сомнения, думая об их собственном ребенке и о том моменте, когда он появится на свет.

— Но почему это держали в секрете? Что Гарет был твоим отцом?

— Потому что моя мать, Джилиан, была младшей сестрой Мерримонта, — немного подумав, объяснил Дэйн. — Их встреча с Гаретом произошла случайно. Она поехала кататься верхом и ей удалось ускользнуть от своих сопровождающих. Они полюбили друг друга — Гарет и Джилиан, — но их отцы были заклятыми врагами, поэтому о женитьбе не могло быть и речи. Вообще-то, я думаю, они и сами понимали, что их увлечение не продлится долго. Когда Джилиан забеременела, был большой скандал. Гарет объявил себя отцом ребенка, но сама Джилиан отрицала связь с ним. Когда я родился, а сестра Мерримонта умерла при родах, он, не только как ее брат, но и как опекун, поклялся отомстить за безвременную кончину Джилиан. Он поклялся убить меня, но моя кормилица тайком отнесла меня в Хэдлей. Мой дед объявил меня своим вторым сыном, а его жена Аурелия, мать Гарета, стала и моей матерью.

— Почему ты никогда не рассказывал мне об этом? — спросила Глориана.

— Потому что это не имело никакого значения, — ответил Дэйн и нежно поцеловал ее в лоб. — А теперь спи, любовь моя, завтра нам предстоит трудный день.

Близость Дэйна, его крепкие объятия успокаивали Глориану. Она скорбела об ушедшей леди Элейне, но Глориану сильно испугали ее последние слова.

Она должна вернуться в двадцатый век.

— Нет, — прошептала она.

— Хм? — сквозь сон пробормотал Дэйн. Глориана не ответила. Она чувствовала, что если попытается сейчас заговорить, то не сможет сдержать рыданий, а ей не хотелось, чтобы Дэйн видел ее слезы.

Проснувшись на рассвете, Глориана обнаружила, что Дэйн, как обычно, уже поднялся. Пурпурное платье Глорианы, которое дали ей бродячие актеры, аккуратно висело на спинке стула. То ли Дэйн сам сходил за ним в римские бани, то ли посылал Джудит. Служанки не было и следа, но в комнате были зажжены несколько светильников, а в таз для умывания налита теплая вода.

Глориана встала с постели, чтобы ополоснуться.

— Что случилось с твоими волосами? — спросил Дэйн.

Несмотря на то что смерть Элейны и ее последнее предсказание омрачали сознание Глорианы, она не могла отказать себе в удовольствии поддразнить Дэйна. Она искоса взглянула на него.

— Наконец-то вы соизволили обратить на меня свое милостивое внимание, милорд, — съязвила она. — Я остригла их. В двадцатом веке женщины носят прически разной длины.

Дэйн критически оглядел ее. Потом улыбка, словно солнечный луч, озарила его лицо.

— Ты стала похожа на маленького пажа, — заключил он, и Глориана вспыхнула от возмущения. — Хотя на волосах сходство заканчивается, — поспешил добавить Дэйн.

— Смею надеяться, — холодно заметила Глориана.

Тогда Дэйн подошел к ней и поцеловал.

— Глориана?

— Что? — огрызнулась все еще уязвленная леди Кенбрук, хотя поцелуй мужа немного смягчил ее гнев.

— Ты прекрасна, как всегда. Я просто пошутил.

— А мне ничуть не смешно, сэр, — ответила она, уже едва сдерживая улыбку.

Дэйн снова поцеловал ее, взяв лицо Глорианы в свои ладони.

— Торжество по случаю твоего возвращения придется отложить.

— Конечно, — согласилась опечаленная Глориана.

— И все равно, — продолжал Дэйн, приподнимая ее подбородок, — нам повезло, что ты вернулась именно сейчас. Все люди в деревнях и в замке будут в трауре по леди Элейне и, возможно, не станут задавать слишком много вопросов.

— Получается, что смерть Элейны пришлась кстати, — возмутилась Глориана. — Так нельзя, Дэйн!

— Конечно, нет, — согласился он. — Но как ты уже могла заметить, моя дорогая жена, в этом мире вообще мало справедливости. Многие из тех, кто заслуживает жизни, ушли от нас.

Глориана кивнула. Дэйн обнял ее, заглянув ей в глаза.

— Готова ли к тому, чтобы стать хозяйкой Хэдлей?

— Какая разница? — устало проговорила Глориана. — Это мой долг.

Дэйн нежно поцеловал ее в лоб, выражая молчаливое одобрение.

Ужин был накрыт в большой зале. Глориана вошла вместе с труппой комедиантов. На ней было пурпурное платье с капюшоном, а Корлис разрисовала ей лицо. На щеках у Глорианы застыли голубые слезы, а рот с опущенными книзу уголками был обведен красной краской. В замок пришло горе, и поэтому представление актеров должно было отражать всеобщую печаль.

Несмотря на мрачные и торжественные лица людей, собравшихся в зале в тот вечер, Глориана знала, что среди них лишь она и Дэйн искренне скорбят об ушедшей Элейне. Леди Хэдлей всегда была чужой для обитателей деревень и слуг замка. Жена Гарета уже много лет не жила в Хэдлей, уединившись в аббатстве, и ее образ окутан некой тайной.

Менестрели наигрывали печальные протяжные мелодии. Глориана присоединилась к другим танцовщицам, двигаясь медленно и плавно, пытаясь танцем выразить свою скорбь по усопшей.

Дэйн, сидевший во главе стола, удивленно поднялся, увидев ее. Он не ожидал, что Глориана наденет капюшон и загримируется. Он думал, что она просто войдет в зал и скажет, что ей удалось сбежать от своих похитителей и вернуться домой. Но Глориана, со страхом ожидая момента разоблачения, чувствовала себя увереннее под маской бродячей актрисы. Она замерла посреди зала, не спуская глаз с Кенбрука, который вышел из-за стола, спустился с помоста и теперь шагал к ней навстречу.

Долгое время они молча смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Потом, повинуясь незаметному жесту Дэйна, Глориана откинула капюшон. Ее медные волосы с красноватым оттенком рассыпались по плечам. По залу прокатилась волна изумленных возгласов.

Дэйн положил руки на плечи Глорианы. Он не говорил ни слова, только смотрел в ее прекрасные глаза, желая знать, что происходит сейчас в ее душе. По их плану, наступил момент для рассказа Глорианы, но она молчала, словно завороженная взглядом Дэйна.

— Тихо! — властно крикнул Дэйн, не отводя взгляд от Глорианы. — Моя жена наконец вернулась к нам!

Глориана вернулась к действительности. Но не голос Дэйна был этому причиной. Краем глаза она увидела Мариетту, сидевшую во главе стола. Та побледнела и привстала со скамьи. Наступила гробовая тишина, которую нарушал только лай одного из охотничьих псов, греющихся у камина.

Отец Крадок, также сидящий за главным столом, поспешил подняться со своего места. Он радостно улыбнулся и с раскрытыми объятиями пошел навстречу Глориане, которая все еще стояла рядом с Дэйном посреди огромного зала.

— Благодарение Богу и всем святым, — воскликнул отец Крадок, — леди Кенбрук опять с нами. Расскажи нам, дитя мое, как вернулась сюда, с этими людьми?

Глориана словно онемела. Она взглянула на Мариетту, которая замерла на возвышении неподвижно, как статуя. Глориане казалось, что бешеный стук ее сердца слышен во всей зале. Она снова взглянула на Дэйна.

— Вот уже два года, как меня похитили из Кенбрук-Холла, — заговорила она каким-то чужим голосом. — Все это время я искала способа сбежать…

Тут из толпы притихших актеров вышел Ромулус, одетый в пестрый костюм арлекина из черного и белого бархата.

— Леди набрела на нашу труппу и, узнав, что мы идем в Хэдлей, попросила нас взять ее с собой. И вот мы доставили ее сюда в целости и сохранности к тем, кто столько лет оплакивал ее.

По залу вновь пробежал ропот недоверия. Люди, жившие в замке и в его окрестностях, знали и любили Глориану, но они все еще не могли объяснить ее таинственного исчезновения.

В центр зала выбежала Джудит, все это время прятавшаяся в тени.

— То, что говорит миледи, чистейшая правда, — проговорила она. — Там, во дворе, прятались вооруженные люди. Из засады они напали на госпожу. Теперь, когда я вновь увидела миледи, я все вспомнила. — Подбежав к Глориане, рыдающая Джудит упала ей в ноги. — Я думала, они убили вас, — всхлипнула она.

Глориана подняла с колен дрожащую, заплаканную служанку.

— Ну-ну, успокойся, — проговорила она мягко. — Я здесь, рядом с тобой. Не надо так убиваться.

По худенькому перепачканному лицу Джудит текли слезы, и Глориана, взглянув в ее заплаканные, сверкающие от радости глаза, поняла, что девушка действительно поверила в ту историю, которую они для нее сочинили. Служанка была убеждена, что все так и было на самом деле, как рассказала ее обожаемая госпожа.

Глориана тронула Джудит за руку.

— Пойди поешь, — сказала она мягко. Дэйн, стоя рядом с Глорианой, задумчиво смотрел на Ромулуса. Их взгляды встретились. Мерлин незаметно подтолкнул новую хозяйку замка Хэдлей к ее мужу.

Дэйн обнял Глориану, и вдруг радостный гул и приветственные крики сменила зловещая тишина.

Барон Кенбрук, а теперь и лорд Хэдлей, улыбнулся и торжественно поклонился собравшимся, потом подхватил Глориану на руки и прижал ее к себе.

— Надеюсь, вы простите меня, — воскликнул он, — мне нужно побыть наедине с моей возлюбленной женой.

Его слова были встречены одобрительными возгласами. Напряжение спало.

На помосте изумленная Мариетта опустилась на скамью, к ней подбежала верная Фабриана. Глориана обвила рукой шею мужа. Радость ее была несколько омрачена явным огорчением, написанным на лице француженки. Дэйн на руках вынес ее из залы, поднялся по ступенькам наверх и вошел в комнату, которая прежде принадлежала Гарету.

— Ты же говорил мне, что Мариетта не стремится выйти за тебя замуж! — упрекнула Глориана, когда Дэйн выпустил ее из своих объятий. — Но я же видела, как она была разочарована моим возвращением!

Дэйн потянулся за кувшином с вином, который стоял на столе рядом с масляным светильником. Он открыто посмотрел в глаза жене.

— Уверяю тебя, Глориана, Мариетта почувствовала что угодно, но только не разочарование. Когда я объявил ей о расторжении нашей помолвки, она так обрадовалась, что даже бросилась мне на шею и поцеловала.

Глориана недоверчиво вздернула бровь.

— Если вы солгали мне, милорд, — проговорила она с угрозой в голосе, — то я отомщу вам, но не так, как это вошло у нас в обычай.

Дэйн рассмеялся и налил себе вина. Залпом осушив кубок, он поставил кувшин обратно на стол.

— Если хочешь, я сейчас же позову леди сюда, в эту комнату, и ты услышишь тоже самое из ее собственных уст.

Глориана закусила губу. Она верила Дэйну, к тому же он был ее законным мужем, и она никогда бы не отказалась от него только потому, что в него влюблена другая женщина. Глориана не сомневалась, что множество женщин в замке и за его пределами мечтали бы оказаться на ее месте.

— Я не сомневаюсь в правдивости ваших слов, милорд, — сказала она. — Я знаю, если бы вы захотели взять в жены другую женщину, то прямо сказали бы мне об этом. Вы достаточно высокомерны, чтобы считать это своим правом и привилегий хозяина и повелителя двух таких больших поместий, как Хэдлей и Кенбрук. Но, увидев меня, Мариетта стала белее полотна, мне показалось, она сейчас упадет в обморок.

Дэйн подошел к Глориане и погладил ее шелковистые волосы, развязал шнурки пурпурной накидки.

— Да, у Мариетты при твоем появлении гора свалилась с плеч, — сказал он. — Просто она боялась, что я в конце концов передумаю и возьму ее в жены.

Платье, которое Глориана получила от бродячих комедиантов, упало к ее ногам. Под ним оказалась простая голубая юбка и коричневая сорочка. Улыбнувшись, Дэйн взял ее за руку и подвел к столику, на котором стоял таз для умывания. Он намочил мягкую тряпку и принялся стирать грим с ее лица.

Глориана уже успела забыть о том, что Корлис разрисовала ей лицо. Она вспыхнула до корней своих огненных волос, почувствовав себя ужасно глупо.

— Понимаю, — проговорила она, когда Дэйн отложил тряпку и обнял Глориану за талию, — почему женщины так боятся тебя.

Дэйн нахмурился.

— Да? Неужели я такой уж страшный? Глориана провела рукой по его золотистым волосам, по высоким скулам, по губам, пальцами изучая лицо Дэйна, словно слепая.

— Нет, — ответила она. — Ты совсем не такой ужасный, каким хотел бы казаться.

— Тогда зачем бояться меня? Она нежно поцеловала его в губы.

— Если женщина совершит ошибку и отдаст вам свое сердце, милорд, — ответила Глориана, — то она никогда больше не получит его обратно.

ГЛАВА 17

Последние ли слова ушедшей Элейны послужили тому причиной, но ночь, проведенная с Дэйном в его новой спальне в замке Хэдлей, показалась Глориане настоящей идиллией. Они заснули под утро, не выпуская друг друга из объятий.

На рассвете Дэйн разбудил Глориану нежным поцелуем и привлек тс себе. С того самого момента, как они впервые встретились, между ними возникла духовная связь, которая крепла с каждым мгновением, что они проводили вместе. Глориана чувствовала, что даже семь сотен лет не в состоянии разлучить ее с Дэйном, их судьбы соединены навечно.

И все же Глориана не могла даже помыслить о том, что она может быть вновь унесена от мужа в далекое будущее. День вдали от него казался ей вечностью.

Почувствовав, что Глориана дрожит, Дэйн внимательно посмотрел ей в глаза.

— Чего вы так боитесь, миледи? — спросил он. И хотя Дэйн говорил тихим спокойным голосом, все же Глориана поняла, что на этот раз ей не удастся уйти от ответа.

— Я боюсь… боюсь разлуки с тобой. Дэйн нежно коснулся пальцами ее волос, провел по щеке, дотронулся до губ.

— Но Лин Кирквуд обрадовался бы твоему возвращению, — произнес он тихо и вдруг нахмурился. — Надеюсь, он достоин такого счастья…

— А что если недостоин? — быстро откликнулась Глориана, надеясь, что Дэйн освободит ее от данной клятвы вверить себя и ребенка заботам Лина, если она однажды действительно вернется в двадцатый век. — Ты бы все равно хотел, чтобы я сдержала свое слово?

— Я знаю, что это достойный человек, — серьезно ответил Дэйн. — Лишь человеку чести под силу добиться твоей дружбы и завоевать любовь.

— Но я не люблю его! — в отчаянии воскликнула Глориана. Она хотела, чтобы Дэйн понял это, не важно, что может ждать их обоих впереди.

— Расскажи мне о нем.

Глориана облизала пересохшие губы. Она не желала говорить о Лине.

— Кирквуд врач и очень добрый человек, — наконец пробормотала она.

— Так, значит, он обыкновенный лекарь? — переспросил Дэйн, нахмурившись.

— Не совсем так, — неохотно отозвалась Глориана. — Врачеватели двадцатого века не делают кровопусканий и не лечат раны при помощи птичьего помета или трав. В будущем медицина — это настоящая наука.

Дэйн поразмыслил над ее словами.

— Ответь мне, жена, можем ли мы сейчас, в наше время, надеяться на лучшее? Что ждет наш народ и наше королевство в будущем? — спросил Дэйн.

Глориана вздохнула и уткнулась лицом в плечо мужа.

— Я не так уж много знаю о двадцатом веке, милорд, ведь я провела там не так уж много времени. Но я действительно повидала и узнала много чудесных вещей.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — напомнил Дэйн: временами он становился необычайно упрямым.

— Во многих странах мира, — коротко вздохнув, начала Глориана, — люди имеют права и свободы. Англичане — одна из величайших наций в двадцатом веке. Но есть и другие народы, которым до сих пор живется тяжело.

Дэйн опустился на подушку, смотря на нее горящими от любопытства и нетерпения глазами.

— Что еще?

Глориане уже и самой стал интересен этот разговор, к тому же она не прочь была немного похвастаться. Побывав в далеком будущем, она узнала о таких чудесах, которые людям ее эпохи и многим последующим поколениям даже и во сне не могли бы присниться.

— Ну, во-первых, мир не плоский, — сказала она, вспомнив одну образовательную передачу, которую смотрела по телевизору в доме у Лина Кирквуда. — И солнце не обращается вокруг него.

— Ересь, — сказал Дэйн, но было видно, что он заинтригован.

— Планета окружена пространством, называемом космос, — продолжала Глориана. Разговор отвлекал ее от мрачных мыслей. — Там, за небесным сводом, холод и темнота, но там вовсе не пусто. Весь космос заполнен различными небесными телами, которых бесконечно много. Так что даже в двадцатом веке не смогли посчитать их все. Звезды, которые мы видим ночью на небе, — это такие же солнца, как наше. У светил бывают разные размеры. Некоторые из них находятся так далеко, что их свет все еще будет доходить до нас спустя многие тысячи и даже миллионы лет после того, как они погаснут.

— А что же церковь говорит обо всем этом?

Глориана улыбнулась.

— Ничего особенного. Все это общепризнанные факты. Люди даже на Луне побывали.

При этих словах Дэйн даже подпрыгнул, изумленно уставившись на Глориану.

— Ты это серьезно? — пробормотал он, придя наконец в себя.

Глориана кивнула.

— В будущем много интересного, но там есть и свои опасности.

— Какие, например?

— Я уже рассказывала тебе. Там есть смертельные болезни, ужасное оружие, способное в одно мгновение уничтожить все живое.

Дэйн мрачно нахмурился.

— А как рождаются дети? — вдруг спросил он.

Глориана весело рассмеялась.

— Так же, как и сейчас, милорд. — Она обняла мужа за шею. — И зачинают детей таким же способом, как и мы.

От близости Дэйна Глориана, как обычно, начинала терять голову. Она почувствовала на себе тяжесть его тела и приподняла колени, чтобы принять его.

— Такие же, как и мы? — переспросил Дэйн, одним движением войдя в нее. Глориана выгнулась, закрыла глаза и застонала от наслаждения.

— Да, милорд, — ответила она, покачивая бедрами, чтобы немного поддразнить Дэйна. — Таким же, как и мы.

Глориана с-опаской входила в церковный двор Кенбрук-Холла. Ей казалось, что это место может быть как-то связано с ее исчезновением, которое произошло два года назад, когда она в одно мгновение была перенесена в другой мир. Но она должна была присутствовать на похоронах Элейны. К этому ее обязывала не только привязанность к ушедшей подруге, но и новое положение хозяйки замка Хэдлей.

Глориана, одетая в черное платье, шла во главе похоронной процессии, взяв под руку своего супруга. Из часовни они направились на кладбище, где под древними каменными плитами покоились многие поколения рода Сент-Грегори. Гроб с телом Элейны, пахнущий свежесрубленным деревом, опустили в яму, вырытую рядом с могилой ее мужа лорда Гарета.

Отец Крадок произнес последнюю молитву, и люди начали расходиться. Кто отправился в сторону замка, кто в ближнюю деревеньку. Дэйн остался возле могилы, не обращая внимания на сильный дождь. Глориане хотелось уйти, но она не могла покинуть мужа.

Тут к ним подошел отец Крадок и вывел Дэйна из оцепенения, положив руку ему на плечо.

— Ступайте в замок, милорд, — проговорил он спокойно, — и погрейтесь у огня. Я уверен, леди не пожелала бы видеть вас и вашу супругу промокшими до нитки.

Дэйн вздрогнул и обернулся к Глориане. Охваченный горем, он совсем забыл о ее присутствии и спохватился только когда отец Крадок напомнил ему о том, что Глориана мокнет под дождем. Она нежно обняла Дэйна и повела к замку, который стал теперь их домом.

Большая зала, как всегда, выглядела мрачной и темной. Но в каминах уже разожгли огонь, засветили масляные лампы, чтобы хоть немного разогнать тоску этого дождливого пасмурного утра. Увидев Максина, греющегося у камина с большой кружкой эля в руке, Глориана усадила Дэйна рядом с другом. Сама она отправилась побеседовать с Ромулусом, одинокую фигуру которого приметила за дальним столом.

Когда Глориана подошла к старику, тот поднял голову и поприветствовал ее слабой улыбкой.

— Вы — единственное утешение своего супруга, миледи, — проговорил он, не поднимаясь из-за стола, но лишь слегка поклонившись.

Глориана долго молча разглядывала Мерлина, сидевшего в одиночестве, скрестив на груди свои сухие руки.

— Кто вы? — спросила она наконец, стараясь говорить как можно тише, боясь, как бы ее не услышали посторонние.

Ромулус приподнял седую бровь.

— Я уже говорил вам, что я всего лишь жалкий бродячий актер.

— Глупости, — прошептала Глориана, беспокойно оглядываясь на своего мужа. — Вы совсем не тот, за кого себя выдаете. Вас не удивили мои диковинные одежды, когда я подошла к вашей труппе в деревне. Мне даже показалось, что вы будто ждали меня.

Ромулус пожал плечами, словно давая понять, что не намерен раскрывать всех своих тайн.

— Расскажите мне о себе и взамен услышите мою историю, — сказал он.

Глориана обернулась на Дэйна. Тот в это время покачал головой, отказываясь от кружки с вином — Почувствовав на себе пронзительный взгляд Мерлина, Глориана вновь посмотрела на него.

— Я путешествовала сквозь время, — сказала она.

Ромулус улыбнулся.

— Я знаю, — отозвался он. — Я видел вас в магическом шаре еще до того, как вы появились в нашей труппе. — Вдруг улыбка сошла с его губ, лицо посерьезнело. — Вы не должны терять мужества, миледи. Вам предстоит еще множество испытаний…

— Каких?

— Тише, сюда идет мадемуазель де Тройе, — прервал ее Ромулус, не отводя горящего взгляда от лица Глорианы. — Не говорите о магии в ее присутствии. Она не желает вам зла, но слаба по своей природе. У таких, как она, предрассудки и суеверия перевешивают здравый смысл.

Глориана вспыхнула, обернувшись к молодой девушке, на которой собирался жениться Дэйн. Краем глаза она увидела, что Ромулус поспешно вышел из залы, завернувшись в свой тонкий плащ.

Мариетта молча кивнула Глориане. В простом черном платье француженка выглядела еще более бледной и хрупкой, чем обычно.

Глориана, в свою очередь, кивнула Мариетте.

— Жаль, что мы встретились при таких печальных обстоятельствах, — сказала она.

Мариетта бросила короткий взгляд на Дэйна, который смотрел в их сторону. Когда она вновь обернулась к Глориане, глаза ее сверкали.

— Я была бы Кенбруку хорошей и покорной женой, — проговорила она, — хотя я никогда не любила его так, как ты.

Глориана надеялась, что Дэйн не подойдет к ним до тех пор, пока она не поговорит с Мариеттой.

— Мне говорили, что ты даже обрадовалась расторжению помолвки с Дэйном, — сказала Глориана.

На бледных щеках Мариетты выступил слабый румянец.

— Это так, — шепотом призналась она. — Я была счастлива в аббатстве и не хотела покидать его. — Она замолчала на мгновение. — Но у Фабрианы, моей служанки, было видение. Ангел спустился к ней с небес и сказал, что я должна выйти замуж за лорда Кенбрука и родить ему наследника.

Глориане захотелось разыскать коварную служанку Мариетты и задушить ее. Она слегка сжала горячую руку молодой француженки.

— Прости меня, — проговорила она. Мариетта вдруг порывисто обняла ее.

— Нет, — сказала француженка, покачав головой и отступив на шаг, — тебе не за что извиняться передо мной. Я любила Эдварда. И так и не смогла простить Кенбруку его смерти. Я ненавидела его и хотела вонзить нож ему в горло в нашу первую брачную ночь, — продолжала Мариетта, не замечая ужаса в глазах Глорианы. — Наверное, это Пресвятая Дева вмешалась и вернула тебя как раз вовремя, чтобы предотвратить злодеяние. Тебе я обязана своим спасением. Быть может, Господь простит меня…

С этими словами француженка вырвала свою руку из пальцев Глорианы и убежала. Служанка Фабриана поспешила вслед за госпожой.

— Что случилось? — послышался голос Дэйна.

Глориана не заметила, как он подошел. Внезапное появление мужа напугало ее. Прижав руку к груди, она обернулась к Дэйну, который выжидательно смотрел на нее. Должна ли она рассказать мужу о том, какая участь была уготована ему в первую брачную ночь с Мариеттой?

Глориана колебалась лишь одно мгновение, прежде чем отказаться от этой мысли. В те времена предательство жестоко каралось, и Дэйн мог бы навсегда изгнать Мариетту де Тройе из своего замка и из своих владений. Глориане показалось, что молодая француженка больна: смертельная бледность на ее щеках сменялась нездоровым румянцем. В таком состоянии она не выдержала бы тягот длительного путешествия на родину.

— Вы сказали мне правду, милорд, — проговорила Глориана, ласково улыбнувшись мужу. — Мадемуазель мечтает вернуться в аббатство.

Дэйн тоже слабо улыбнулся в ответ. Он все еще глубоко переживал безвременную кончину Элейны.

— А ты сомневалась во мне? — спросил он тихо.

— Нет, — искренне ответила Глориана. — Но все же меня беспокоит состояние Мариетты. Я уже и раньше говорила тебе об этом: она выглядит нездоровой.

— Без сомнения, она расстроена смертью Элейны, — устало ответил Дэйн, пригладив свои золотистые волосы. — Боже мой, Глориана, как мне вынести все это? Сначала Эдвард, потом Гарет, а теперь еще и…

Глориана коснулась его лица. В зале пахло дождем, сырой землей, дымом, жарящимся на огне мясом. Сновали туда-сюда слуги, солдаты, крестьяне из окрестных деревень.

— Смерть Элейны не твоя вина, — проговорила она и крепко взяла мужа за руку. — Пойдем. Возьмем твоего Пелея и какую-нибудь лошадь для меня. Может быть, тогда мы сможем хоть ненадолго позабыть о своем горе.

— Ты беременна, Глориана, — напомнил ей Кенбрук, — и не должна сейчас рисковать своим здоровьем и здоровьем нашего ребенка.

— Тогда я поеду без тебя, — отрезала Глориана, направляясь к дверям. Когда они вошли в замок, Глориана сняла свой шерстяной плащ и бросила его на скамейку. Теперь она ни ходу подхватила его и накинула себе на плечи.

Дэйн схватил ее за руку, когда она уже надела капюшон и собиралась шагнуть за порог. По мощеному двору струились потоки дождевой воды. Кенбрук притянул к себе жену.

— Ты самое невыносимое и непокорное создание на всем белом свете, — сказал он, но глаза его горели. Глориана знала, что он уже предвкушает все прелести верховой прогулки, когда свежий ветер обдувает разгоряченное лицо и треплет волосы.

— К счастью для тебя, — согласилась Глориана. — Споры со мной служат тебе хорошей разрядкой. Если бы не я, ты уже давно превратился бы в тирана и сумасброда.

Дэйн ухмыльнулся и плотнее запахнул плащ на плечах жены.

— Может быть, ты еще скажешь, что восход солнца и луны тоже твоих рук дело, как и морской прилив? До чего же ты вздорная особа!

Глориана искоса взглянула на Дэйна, взяла его под руку и вытащила под дождь.

— Иногда, — призналась она, хитро улыбаясь, — я даже вызываю землетрясения.

В другое время Дэйн рассмеялся бы над шуткой Глорианы, сейчас же он только улыбнулся ей в ответ и кивнул головой. Кенбрук остановился, чтобы пристегнуть к поясу меч, который принес один из его солдат.

— В этом я ни минуты не сомневаюсь, моя дорогая жена, — ответил он, жестом отпустив солдата. — Кода мы занимаемся любовью, все вокруг дрожит.

Войдя в стойло, где конюхи и солдаты спали, играли в кости и болтали о том о сем, Дэйн и Глориана умолкли. Они знали, что весь этот сброд не прочь посплетничать и что каждое сказанное ими слово с жадностью ловят уши многих любопытных.

Они вывели из конюшни Пелея и маленькую серую кобылку, которой, насколько помнила Глориана, раньше не было. Все еще накрапывал дождь. Дэйн помог Глориане сесть в седло, потом сам вспрыгнул на коня, и они вместе выехали из двора. Миновав деревеньку, — они достигли ворот замка, которые после победы над Мерримонтом держали открытыми.

Никто, конечно же, не посмел спросить у них, куда это они отправились в такую погоду, но вслед им бросали любопытные и недоуменные взгляды.

Оставив позади подъемный мост, они выехали на дорогу. Дэйн повернул своего скакуна в сторону аббатства и Кенбрук-Холла и пустил его шагом. Без сомнения, он сделал это, заботясь о Глориане, и она была тронута его вниманием.

Не останавливаясь, они проехали и аббатство, и замок. Дорога шла лесом, ведя к лугам, лежащим за Кенбрук-Холлом. На небольшом холме под сводом густых крон высоких дубов и сосен Дэйн остановил коня и спешился. С возвышенности он обозревал свои владения. Глориана осталась в седле, поглаживая гриву своей лошадки.

— Иногда, — сказал Дэйн после долгого молчания, не глядя на Глориану, — я даже жалею, что вообще вернулся в Англию. Мне кажется, что я принес с собой только смерть и страдания.

Глориана пыталась сдержать слезы, она понимала, что Дэйн нуждается сейчас в ее поддержке.

— Мне кажется, вы уж слишком жалеете самого себя, Дэйн Сент-Грегори, — сказала она. — Вы хозяин этих земель, и вы нужны своим людям.

Дэйн обернулся к ней, печально улыбаясь.

— Что я могу дать им? — спросил он.

— Ты будешь им храбрым защитником и справедливым повелителем, — не колеблясь ответила Глориана. Сжимая одной рукой поводья, другую Глориана положила себе на живот. — А когда нас не станет, нам на смену придут наши сыновья и дочери.

Дэйн подошел и встал рядом с Глорианой, гядя ей в глаза, положив руку ей на колено.

— Молю тебя об одном, любовь моя, никогда не покидай меня. Я ничто без твоего совета и твоей любви.

Глориана склонилась к мужу, обняв его за шею. Но прежде чем она смогла ответить ему, темнота поглотила ее. Перед глазами сверкали разноцветные звездочки, голова раскалывалась, будто ее сжимали в тисках. Она слышала голос Дэйна — он звал ее, но у Глориаяы не было сил произнести ни слова. Она почувствовала, что он вытащил ее из седла и подхватил на руки.

В следующее мгновение все смешалось — север, запад, юг, восток, право и лево, верх и низ. Потом не осталось ничего, кроме ужасающей пустоты. Боль пронзила все ее существо, и с каждым ударом сердца темнота все глубже засасывала Глориану.

Она пыталась сопротивляться. Несмотря на сильнейшую боль, захлестнувшую ее и погасившую разум, Глориана все же отдавала себе отчет в происходящем. Но все было напрасно. Судьба ее была предрешена — ей вновь грозила разлука с Дэйном, и сознание этого причиняло ей наибольшие страдания.

Глориана соскользнула на землю, вцепившись в мокрую траву скрюченными пальцами. Боль стала понемногу отступать. Когда дымка перед глазами рассеялась, Глориана увидела, что над нею склонился какой-то мужчина. На какое-то мгновение ей показалось, что она все еще в тринадцатом веке, потому что ноги мужчины обтягивали рейтузы, на нем была туника и мягкие кожаные сапоги, к поясу был пристегнут меч, а распущенные волосы ниспадали на плечи. Но надежда сразу же оставила Глориану, когда она поняла, что одежда не была настоящей. Мужчина говорил, и последние сомнения Глорианы были развеяны.

— С вами все в порядке? — быстро сказал он на английском языке двадцатого века.

Глориана кивнула и оглянулась по сторонам. Словно экзотическими цветами, луг был украшен разноцветными шелковыми палатками. Люди, наряженные в средневековые костюмы, ходили от павильона к павильону, улыбались и смеялись.

— У вас замечательное платье, — сказал мужчина. Он взял Глориану за локоть и помог ей подняться на ноги. У нее закружилась голова, и ее чуть не стошнило прямо на «замечательное платье», которое так понравилось незнакомцу.

— Спасибо, — с трудом проговорила Глориана, немного придя в себя. — Со мной все в порядке, просто я немного… устала.

Мужчина подвел ее к пеньку и усадил.

— Может быть, позвонить кому-нибудь?

Глориана облизала пересохшие губы, пытаясь догадаться, в какой год она попала, и не решаясь спросить об этом. Оглядевшись, она увидела знакомый луг и развалины Кенбрук-Холла, но не смогла понять, в каких годах двадцатого века она очутилась. Мужчина показался Глориане добродушным и участливым, но она не решилась обратиться к нему с подобным вопросом.

— Не могли бы вы позвонить Лину Кирквуду в деревню Хэдлей?

Глориана не знала, как отреагирует молодой рыцарь на ее просьбу. Судя по тому, что он говорил с ней спокойно и доброжелательно, мужчина не видел, как она появилась из ниоткуда.

— В этом нет необходимости, — ответил он, улыбнувшись. — Лин где-то здесь, на ярмарке. Посидите здесь, я сейчас найду его и приведу к вам.

Глориана обрадовалась счастливому совпадению, но вдруг ей в голову пришла ужасная мысль: а что если она попала в то время, когда Лин еще не был знаком с ней? Если так, то она для него чужой человек. Если и были какие-то правила перемещения во времени, то Глориане они казались непостижимыми.

— Да, — попросила она, — найдите, пожалуйста, мистера Кирквуда.

Вскоре из пестрой толпы вынырнул Лин, наряженный в пышный костюм не то герцога, не то графа. Глаза его радостно заблестели, и она поняла, что Лин узнал ее. Он выглядел в точности как раньше — ни старше, ни моложе. Кирквуд опустился перед ней на колени и посмотрел в ее испуганные глаза.

— Милостивый Боже, Глориана! — прошептал он. — Я уж и не надеялся вновь увидеть тебя.

Мужчина, который разыскал Лина, покинул их, считаю свою миссию выполненной.

— Куда я попала? — шепотом спросила Глориана.

Лин улыбнулся.

— На средневековую ярмарку, Глориана. Иногда нам нравится представлять, будто мы живем в твое время, в тринадцатом веке.

Глориана закрыла лицо руками. Ей припомнились слова Иова: «То, чего я так боялся, случилось со мной…»

Лин куда-то убежал, но тут же вернулся со стаканом холодной воды. Глориана схватила стакан дрожащими руками и сделала несколько глотков.

— Тебе нехорошо, Глориана? — заботливо спросил Лин.

Она покачала головой, и слезы отчаяния брызнули из ее глаз.

— Увези меня отсюда, пожалуйста.

Лин обнял Глориану за талию и помог ей подняться.

— Моя машина здесь, неподалеку, — сказал он. — Сейчас я, отвезу тебя к себе и позвоню Марж и Джанет.

— Сколько временя прошло с тех пор, как я исчезла? — спросила Глориана, стараясь говорить потише.

Они медленно пробирались к автостоянке сквозь толпу гуляющих. Она с удивлением разглядывала людей, одетых в наряды тринадцатого века — рейтузы, туники, платья, плащи и головные уборы, которые были слишком новыми и чистыми, чтобы быть настоящей повседневной одеждой.

Лин обернулся к ней, не замедляя шаг.

— Уже четыре месяца, Глориана. Я так и не понял, что произошло. Думал, может, ты ушла из магазина Джанет и попалась в руки какому-нибудь маньяку. Глориана, я тогда чуть с ума не сошел от беспокойства!

Глориана внимательно посмотрела на Лина. Он открыл дверцу машины и ждал, когда она заберется внутрь.

— Неужели ты считаешь меня сумасшедшей, способной довериться первому встречному?

— Ну ладно, забудем, — отмахнулся он, подталкивая ее к автомобилю. Глориана послушно опустилась на сиденье, Лин захлопнул дверцу и обошел машину, чтобы сесть за руль.

— Расскажи мне, что же все-таки произошло? — Он завел мотор. — Не выпускай ни мельчайшей подробности.

Вообще-то Глориана собиралась выпустить многое, потому что большую часть своего краткого пребывания в тринадцатом веке провела, занимаясь любовью со своим мужем.

— Я была в магазине Джанет и работала, когда это случилось, — пробормотала она, щурясь на яркое летнее солнце. Потом принялась расправлять юбку и обнаружила, что насквозь промокла под дождём, который шел семь сотен лет назад. — Я забралась на лестницу, чтобы поставить на полку одну из книг, но внезапно почувствовала ужасную головную боль. Я словно ослепла и, не удержавшись, упала на пол. Когда пришла наконец в себя, то обнаружила, что лежу на голой земле, прислонившись к крестьянской хижине.

Лин удивленно вскрикнул.

Глориана продолжила свой рассказ и поведала Лину обо всем, что предназначалось для чужих ушей, опустив, конечно же, интимные подробности.

Дэйн стоял, уткнувшись головой в холку низенькой лошадки, на которой сидела Глориана. Одной рукой он оперся на пустое седло, а другой вцепился в жесткую лошадиную гриву. Он был не в силах двинуться с места, из глаз его лились слезы. Наконец ему удалось взять себя в руки. Дэйн вытер мокрое от слез лицо и огляделся.

Глориана исчезла.

Лишь мгновение назад она еще была здесь, сидела на своей лошадке. Она напомнила ему о его ответственности перед своими людьми и укорила его за слабость. А потом вдруг вскрикнула словно от боли и смертельно побледнела. Дэйн безумно испугался, когда она запрокинула голову и соскользнула с седла. Он подхватил жену на руки, но та была без сознания.

Он звал ее, но она не отзывалась. Несколько мгновений Глориана билась в судорогах, лежа на земле, а потом пропала.

Дэйну остался лишь пряный запах ее волос, да след от ее тела на мягкой, мокрой от росы траве. Дэйн закрыл глаза, откинул голову и закричал от ярости и отчаяния, как дикий зверь, попавший в капкан.

Кобылка, испуганная его криком, зафыркала, замотала головой и переступила ногами. Лошадка прянула в сторону, но Дэйн успел схватить ее под уздцы. Потом он вновь вспомнил о Гло-риане, которая, возможно, теперь навсегда для него потеряна, и закричал от отчаяния.

Подавив рыдания, он принялся обыскивать луг и ближнюю рощу в безумной надежде найти Глориану. Отчаявшись, он вскочил в седло и во весь опор помчался к замку Хэдлей. Слезы застилали его взор.

Глориана не чувствовала себя больной — она просто смертельно устала. Она безвольно разрешила Марж и миссис Бонд раздеть ее и уложить в уже знакомую кровать в комнате для гостей. Лин бегло осмотрел Глориану и решил, что ей сейчас необходим хороший отдых. Потом он вышел из комнаты, забрав с собой медсестру и домоправительницу.

Элейна перед смертью предупредила Глориану, что ей предстоит еще раз перенестись в будущее, о том же говорил ей и Ромулус — Мерлин из труппы бродячих комедиантов. Все же Глориана надеялась, что судьба смилостивится над ней и оставит ее с Дэйном. Теперь же ее отчаянию не было предела. Глориана покончила бы с собой, если бы не ребенок, которого она носила под сердцем. Ради их с Дэйном малыша она должна жить.

Глориана, переживая утрату любимого, свернулась под одеялом в маленький дрожащий комочек, обхватив руками колени. Она была слишком ошеломлена, чтобы плакать, и слишком зла и напугана, чтобы молиться. Она лежала тихо, безучастная ко всему, считая удары своего разбитого сердца.

Некоторое время спустя вернулся Лин, неся шприц и смоченную в спирте ватку.

— Это поможет тебе немного расслабиться и отдохнуть, — сказал он, стараясь не выдать своих переживаний, и сделал Глориане укол в руку. — Лекарство не повредит ни тебе, ни ребенку. Успокойся и постарайся уснуть.

— Пожалуйста, Лин, — устало прошептала Глориана, — ты должен помочь мне, скажи, что поможешь мне…

Он наклонился и нежно поцеловал ее в лоб.

— Ты же знаешь, что всегда можешь рассчитывать на меня, дорогая.

Глориана кивнула. Да, она знала это. Лин был ее другом, единственным человеком в этом мире, который понимал ее. Она знала, что Лин никогда ее не оставит. Лекарство начало действовать, и Глориана погрузилась в глубокий, без сновидений сон.

Прошло несколько часов. Глориана проснулась, чувствуя себя отдохнувшей. Она проголодалась, и у нее бурчало в животе. Оказалось, что она в комнате не одна: подле огня сидел профессор Стайнбет. На коленях у него лежала раскрытая книга.

Глориана сбегала в туалет и вернулась в комнату, нырнув под одеяло. На ней была длинная хлопчатобумажная футболка Лина, заменявшая ей ночную сорочку. Глориана лежала, закрыв глаза, надеясь, что профессор не заговорит с ней.

У Стайнбета, однако, были другие намерения. Он улыбнулся и придвинул к кровати стул.

— Глориана, открой глаза. Я знаю, что ты не спишь. У тебя бурчит в животе, я слышу даже отсюда.

Глориане ничего не оставалось делать, кроме как открыть глаза и посмотреть на Артура.

— Миссис Бонд приготовила тебе поесть, — сказал профессор. — Я сейчас принесу.

Глориана покачала головой. Она была голодна, но боялась, что сейчас не сможет проглотить ни кусочка.

— Зачем вы пришли? — спросила она.

— Из-за тебя, — ласково ответил профессор. — Полагаю, нашел кое-что, что может помочь тебе.

Сердце ее часто забилось.

— Что? — торопливо спросила она. Артур Стайнбет достал из кармана пиджака небольшую книжку и протянул Глориане.

— Держи, — сказал он торжественно, — здесь описывается феномен, очень похожий на то, что случилось с тобой, я полагаю.

Глориана повертела книжку в руках и прочла заглавие, выбитое на обложке золотыми буквами, которые уже стерлись от времени: «СКАЗАНИЕ О ВЕДЬМЕ, ПУТЕШЕСТВУЮЩЕЙ ВО ВРЕМЕНИ».

ГЛАВА 18

Сердце Глорианы учащенно забилось. Она прижала старинную книгу к груди и нерешительно посмотрела на профессора Стайнбета.

— Что это? — спросила она наконец дрожащим голосом.

Артур Стайнбет улыбнулся ей.

— Я думаю, моя дорогая, что это твой обратный билет. Эта книга может помочь тебе врнуться в тринадцатый век к твоему дорогому мужу. — Он замолчал. Глориана присела на постели, вцепившись обеими руками в книгу воспоминаний ведьмы.

— Конечно это не оригинал, а копия. Я разыскал эту книгу в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Потрясающе интересно, но прочитать могут только специалисты.

Глориана вновь взглянула на заглавие. Она могла прочитать и понять его. Приглядевшись повнимательнее, она увидела, что письмена на обложке древние. У Глорианы пересохло во рту, а в ушах шумело. Она перевернула страницу, но золотые буквы обложки огнем горели у нее перед глазами.

— Эта книга заклинаний? — спросила она с иронией, чтобы скрыть свое волнение.

— Эта история одной женщины, которая жила во второй половине четырнадцатого века. Это все, что я могу тебе сказать. — Пожилой профессор вздохнул и хлопнул руками по коленям. — Лучше прочти сама, Глориана.

— Но я ведь не ведьма, — возразила Глориана. Она боялась, что и в двадцатом веке люди не лишены предрассудков, как и люди ее времени.

Стайнбет поднялся, собираясь уходить.

— Конечно, нет, моя дорогая, но все же ты можешь околдовать любого. — Он вздохнул, застегивая пальто. — Не играй чувствами Лина. Он хороший человек и заслуживает счастья. Недавно Лин познакомился с одной женщиной, которая, как мне кажется, ему понравилась.

Эта новость обрадовала Глориану. Она знала, что Кирквуд достоин счастья и любви. Но все же к радости примешивался страх. Она всегда считала себя независимой женщиной и могла сама позаботиться о себе, куда бы ни забросила ее судьба. Но если она навсегда должна остаться в двадцатом веке, то ей просто необходима дружеская поддержка Кирквуда.

— Я не стану вмешиваться в их отношения, — решительно сказала Глориана. Взгляд ее упал на старинную книгу, которую она все еще сжимала в руках. Внезапно страшное подозрение закралось ей в душу. — А Лин знал об этой книге раньше?

Профессор откашлялся.

— Не знаю, — ответил он. — Лин не просто врач, он — ученый. Он прочел в своей жизни немало книг и не может помнить их все.

Глориана промолчала. Она не допускала даже мысли о том, что Лин намеренно мог замолчать такую важную для нее информацию.

Артур слегка поклонился.

— Прежде чем я уйду, мне хотелось бы поблагодарить тебя за тот манускрипт. Я выписал чек в одном из американских банков на твое имя и на имя Кирквуда. Думаю, Джанет, сестра Лина, сохранила его для тебя вместе с другими вещами.

— Спасибо, — проговорила Глориана. Она знала, что ей понадобятся деньги, если не удастся вернуться обратно в тринадцатый век.

Ирония судьбы! В мире средневековья она была обладательницей огромного состояния, здесь же осталась без средств к существованию.

— Ну что ж, прощай, — сказал профессор и ушел.

Глориане не терпелось сейчас же приняться за чтение книги и узнать все скрытые в ней тайны, но она знала, что не сможет сосредоточиться, если прежде немного не успокоится. Она отложила книгу, встала и оделась. Потом пошла на кухню. Артур говорил, что миссис Бонд приготовила для нее обед. Вспомнив об этом, Глориана решила перекусить. Пройдя по коридору, она поняла, что, кроме нее, в доме никого нет.

Усевшись за обеденный стол, Глориана набросилась на еду, которая показалась ей необычайно вкусной, лишь немного суховатой. Пища средневековья не шла ни в какое сравнение с легкими, но питательными продуктами двадцатого века.

Поев, Глориана помыла посуду и убрала со стола. Потом пошла в свою комнату и села в кресло, стоящее возле камина. Греясь у огня, она принялась за книгу, оставленную профессором Стайнбетом.

Это был небольшой рассказ. Глориана без труда прочла книгу, нетерпеливо глотая страницу за страницей. Потом она стала более внимательно перечитывать книгу с самого начала.

Женщина — автор книги — не упоминала своего имени, но это не имело никакого значения для Глорианы, которая нашла в ней подругу по несчастью.

«Ведьма» была рождена в четырнадцатом веке. Когда она была еще маленькой девочкой, ее отправили учиться в аббатство, стоящее неподалеку от замка Хэдлей. Как-то, бродя по окрестностям, она прошла в ворота. Внезапно страшная головная боль заставила ее упасть на колени. Она ничего не слышала и не видела вокруг себя.

Когда наконец боль отступила, девочка поняла, что осталась в том же самом месте, но мир вокруг нее странным образом изменился — он был наполнен шумом и суетой. Девочку отправили в сиротский приют, вскоре ее удочерила одна пожилая пара. Приемные родители любили малышку и заботились о ней.

Глориана была изумлена: эта история так напоминала ее собственную, лишь прошлое с будущем поменялись местами. Попав в дом к ласковой, заботливой Эдвенне, Глориана впервые поняла, что такое счастье. Что бы там ни было, но она была благодарна судьбе за таких родителей, как Эдвенна и Сайрус.

Глориана никогда не скучала по своим настоящим родителям. Даже сейчас ее вовсе не интересовала их судьба, она не испытывала желания разыскать их. Хотя иногда она спрашивала себя, как они восприняли ее исчезновение тогда, много лет назад. Беспокоились ли они, оплакивали ее? Или, что более вероятно, просто забыли о ней, обрадовавшись избавлению от обузы?

Глориана прикоснулась рукой к своему чуть округлившемуся животу и подумала, что их с Дэйном ребенок — сын или дочь — ни на минуту не усомнится в ее любви. Внезапно ее охватил страх. Ведь если их ребенок родится в двадцатом веке, то она может быть разлучена с ним, как была разлучена со своим мужем. Вернувшись в тринадцатое столетие, она не сможет взять малыша с собой.

Сердце ее чуть не разорвалось от горя, но Глориана заставила себя не думать об этом. Чтобы немного успокоиться, она вернулась к книге. Женщина, перенесенная в будущее, выросла в двадцатом веке, вышла замуж. Потом они переехали в Америку, где она работала учительницей и занималась поэзией. Как-то раз, вернувшись в Англию, она оказалась невдалеке от ворот разрушенного аббатства. Набравшись смелости, она решила вернуться в тот век, откуда пришла. Она была довольна своей жизнью в современном мире, но ей хотелось увидеться со своими родными и друзьями, оставшимися в далеком прошлом.

Из ее затеи, однако, ничего не вышло. В первый раз она оказалась в девственном лесу, аббатство было даже еще не построено. Затем она попала в 1720 год.

Вернувшись в двадцатый век, женщина зажила прежней жизнью, не предпринимая более попыток вернуться в прошлое. Из всего происшедшего она сделала вывод, что дух ее, обретя свое истинное место во вселенной времени, решил навсегда остаться в современном мире.

Глориана была немного разочарована: в своей книге женщина не упоминала никакого талисмана, никакого магического заклинания, способного вернуть ее к Дэйну, но все же она была уверена, что нашла путь домой.

Глориана очень устала, но была преисполнена решимости. Она знала, что ей делать. Надо одеть свое прежнее платье, чтобы избежать неприятностей по возвращении, найти те ворота между мирами и войти в них.

Однако у нее не было уверенности, что она попадет в нужное ей время. С ней может случиться то же самое, что с женщиной из книги. И все же она отважилась на свое рискованное предприятие. Какие-то более глубокие и сильные чувства, чем любовь к Дэйну, толкали Глориану на такой смелый поступок. Что-то подсказывало ей, что это ее единственная возможность вернуться, что другой у нее не будет. Глориана сняла золотое ожерелье, украшенное крупными кроваво-красными рубинами, — единственное украшение, которое было на ней, когда она перенеслась в двадцатый век. Потом набрала разных медикаментов из шкафчика Лина, прибавив к склянкам и порошкам аптечку из ванной, толстенный справочник по оказанию первой помощи и энциклопедию лекарственных трав. Управившись с этим, она взяла из ящика стола Кирквуда немного денег.

Глориана написала Лину записку, извиняясь за то, что ей пришлось немного ограбить его, и выразила надежду, что продажа оставленного ею украшения возместит убытки. Она также прибавила, что и чек, выписанный профессором Стайнбетом, теперь принадлежит Лину. Поблагодарив Лина за заботу и помощь, она пожелала ему счастья и поставила в конце свою подпись. Собрав свои приобретения в полиэтиленовый пакет, Глориана выбежала на улицу.

Все наличные деньги Глориана отдала за такси до аббатства. От древних стен остались одни развалины.

Жаркое летнее солнце было в зените, когда Глориана, пройдя по древней мощеной дорожке, оказалась перед старинной церковью. Она искала то самое место, где она еще ребенком первый раз увидела Элейну. Все это время Глориана молила небеса помочь ей сделать так, чтобы магия вновь перенесла бы ее в тринадцатый век. Она желала только одного — вернуться домой к мужу и никогда больше не разлучаться с ним.

Когда она наконец нашла ворота, вернее сказать, то, что от них осталось, сомнения закрались к ней в душу. Глориана с тоской оглянулась назад, на тот мир, который желала покинуть. Ей не хотелось оставаться в двадцатом веке, и все же она знала, что если потерпит неудачу и попадет в какое-нибудь другое время, а не в тринадцатое столетие, то ей будет не хватать современного мира, ее друзей.

Наконец решившись, она подхватила свой полиэтиленовый пакет, расправила плечи, подняла подбородок и шагнула в ворота. Ничего не произошло. Не было ни головной боли, ни темноты, вообще никаких перемен. Мир выглядел таким же, как прежде: над головой летел самолет, оставляя за собой белый след на фоне голубого неба, со стороны дороги раздавались автомобильные гудки.

Некоторое время Глориана стояла, не двигаясь с места, пытаясь справиться с разочарованием. Потом припомнила историю ведьмы, описанную в книге, и решила попробовать еще раз. Она просто вернется к тому месту, где стояла с самого начала, и снова войдет в ворота.

Глориана сделала глубокий вдох и шагнула навстречу неизвестности.

И на этот раз у нее не заболела голова, не помутилось в глазах, но словно на какое-то мгновение она увидела мир как сквозь тонкую пелену, которая сразу же отдернулась. Сердце ее забилось чаще.

Прочные стены аббатства возвышались вокруг нее, уходя в потемневшее вечернее небо. Глориана услышала пение: то в часовне монахини служили вечерю. Из глаз ее брызнули слезы радости. Но она не знала, в какой год и даже в какой век она попала, поэтому благоразумно решила пока укрыться от чужих глаз.

Глориана поспешила выйти из аббатства. Оказавшись снаружи, она поглядела на Кенбрук-Холл. Замок выглядел точно так же, как и тогда, когда они с Дэйном были заточены в башне и зачали своего ребенка в римских банях, спрятанных в глубинах Кенбрук-Холла. Но Глориана не увидела никакого знака, указывающего на то, что ее муж все еще живет в замке. Крепость, когда-то построенная римлянами, не менялась в течении восьми сотен лет. Закусив губу, Глориана направилась к замку Хэдлей и озеру. Все вокруг было уже погружено во тьму, лишь в некоторых окнах еще горел свет.

Глориана засунула полиэтиленовый пакет себе под платье, привязав его к тесемкам рубашки.

Рано или поздно она узнает, жив ли ее муж, но сейчас решила отложить это на завтра. Лесной тропой, по которой они с Эдвардом любили бегать и играть в детстве, Глориана шла к замку Хэдлей навстречу своей судьбе.

Лунный свет плескался в темных водах озера, но Глориана не остановилось, чтобы полюбоваться серебристыми бликами. Сейчас она не могла думать ни о чем другом, как только о том, чтобы отыскать Дэйна.

Погрузившись в свои мысли, она не заметила, что позади нее по тропинке мчится всадник. Лошадь едва не сбила ее, так что Глориана, слегка вскрикну» от испуга, едва успела отскочить в сторону.

— Кто это? — спросил знакомый голос. Всадник остановил коня и спрыгнул на землю, потом подошел к ней и заглянул в лицо.

— Боже мой! Глориана?!

Эдвард! На глазах у Глорианы выступили слезы, от радости она не могла вымолвить ни слова. Всхлипнув, она бросилась к нему и стала покрывать поцелуями его лицо. Эдвард!

Он был жив.

Эдвард слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. В бледных серебристых лучах луны было хорошо видно его лицо с правильными аристократическими чертами.

— Ты что, с ума сошла? Бродишь одна в такой темноте! И потом, где ты была? Мы прочесали все окрестности, разыскивая тебя!

Глориана попыталась, взять себя в руки, во ничего не могла с собой поделать. Она то плакала, то смеялась, то всхлипывала. Эдвард стоял рядом — целый и невредимый, а это означало, что и Дэйн, и Гарет, и ее дорогая Элейна, все они живы и здоровы. Слава Богу, она смогла вернуться вовремя, чтобы изменить ход истории.

— Ну что ж, лучше отвезу-ка я тебя домой, — сказал наконец Эдвард, помог Глориане сесть в седло и сам вспрыгнул на коня. — Дэйн думает, что тебя похитил Мерримонт. Если бы Гарет не держал его взаперти, он бы уже разнес все его владения в поисках тебя и не оставил бы там камня на камне.

Глориана положила голову на плечо Эдварду и смеялась до тех пор, пока на нее не напала икота.

— Просто… ик… отвези… ик… меня домой, — наконец попросила она. Эдвард развернул коня, пришпорил его, и они помчались к замку Хэдлей.

— А меня долго не было? — робко поинтересовалась Глориана, когда они уже миновали подъемный мост и въехали во внутренний двор, где обычно проводились турниры.

Эдвард обеспокоенно взглянул на нее.

— Ты что, не помнишь, где ты была и что делала все это время?

Прежде чем ответить, Глориана помолчала, впитывая в себя звуки и запахи родного мира.

— Нет, не помню, — подтвердила она. Когда они въехали в деревню, Эдвард пустил коня шагом.

— Вчера утром ты гуляла по двору Кенбрук-Холла, — начал Эдвард. — Твоя служанка, Джудит, принесла тебе плащ. Потом она стала уговаривать тебя вернуться в дом и погреться у камина. Что-то отвлекло ее внимание. Как она клянется, она отвернулась лишь на мгновение, но когда вновь посмотрела в твою сторону, тебя уже не было.

Вчера утром. Все, что произошло с ней, а может быть, и не произошло, уложилось в тридцать шесть часов! Дэйн не вспомнит, что она уже возвращалась в тринадцатый век и что он вновь потерял ее на лугу за Кенбрук-Холлом. Для него это никогда не произойдет. Не будет его стычки с Эдвардом, которая закончится так трагически. Лорд Гарет не заболеет и не умрет от лихорадки, и Элейна будет жива и здорова, не считая помрачения рассудка.

— Я… я, должно быть, ударилась головой, — проговорила она наконец, так как не могла рассказать Эдварду всей правды о происшедшем. Даже Дэйн не должен ничего знать — он ей просто не поверит.

— Ну, теперь ты в полной безопасности, — мягко сказал Эдвард. — И это самое главное. Кенбрук с ума сойдет от радости.

Когда они проезжали мимо стражников, они ничуть не удивились, увидев, что Эдвард возвращается вместе с леди Кенбрук. Во дворе стоял Гарет, окруженный своими людьми, в руках у которых были горящие факелы. Рядом стоял слуга, держа масляную лампу.

— Где Кенбрук? — спросил Эдвард. — Я привез его жену.

Глориана быстро спрыгнула с лошади, прежде чем кто-нибудь успел ей помочь. Даже Эдвард, ставший опытным наездником, все еще оставался в седле. Подбежав к Гарету, Глориана повисла у него на шее и расцеловала в обе щеки.

— Ты жив! — воскликнула она.

Гарет положил ей руки на плечи и с удивлением посмотрел ей в глаза.

— Господи, Глориана, разумеется, я жив! Это тебя мы все считали мертвой. Где же, во имя всего святого, ты была все это время?

— Бродила по окрестностям и не помнит, как прошли день и ночь, — поспешил добавить Эдвард. — Я нашел ее в лесу.

— Ты что, не можешь сама ответить мне? — спросил Гарет, сильнее сжимая плечи Глорианы.

— Могу, милорд, — ответила Глориана, подавив улыбку. Она напомнила себе, что для них ее отсутствие длилось не больше суток. — Я хотела бы увидеть своего мужа. Говорят, он сидит взаперти.

— Да, это так, — ответил Гарет, видимо, ничуть не сожалея о содеянном. Он взял у слуги лампу, кивком отпуская своих людей. — Мой братец в подземелье. Если бы я не запер его, он пошел бы в атаку на замок Мерримонта и получил бы стрелу в сердце. — Считая такое объяснение вполне достаточным, Гарет слегка подтолкнул Глориану к замку. Эдвард молча шел рядом с ними.

— Я благодарна вам за попытку уберечь моего мужа от необдуманного поступка, — сказала Глориана лорду Хэдлею. — Но не думаю, что от этого его характер стал мягче. Он готов будет вцепиться вам в горло за то, что вы держали его взаперти.

Гарет искоса взглянул на Глориану. — Мне кажется, не я буду первым, от кого Дэйн потребует объяснений, — сказал он, делая ударение на слове «я». — Должен предупредить вас, леди Кенбрук, что мой брат вряд ли поверит в вашу сказку о том, что вы заблудились в лесу и ничего не помните. Он наверняка захочет узнать, где вы провели эти два дня и чем вы занимались.

Глориана поняла, что Гарет прав. Но она слишком сильно жаждала увидеть Дэйна, чтобы волноваться по таким пустякам. Уж как-нибудь она сумеет утихомирить своего разбушевавшегося супруга.

Они прошли по коридору и стали спускаться в подземелье по узкой витой лестнице. На стенах горели несколько факелов, освещавших нижнюю площадку. Глориана услышала голос мужа задолго до того, как увидела его.

— Гарет, если это ты, — раздался снизу яростный крик Дэйна, — то лучше бы у тебя был с собой ключ от этой проклятой темницы! Если ты не выпустишь меня отсюда, клянусь, до восхода солнца я вырву у тебя сердце!

Сердце самой Глорианы едва не выскочило из груди. Она бросилась бежать по лестнице, оставив позади Эдварда и Гарета. Никогда прежде она не бывала в подземелье, и ей, конечно же, было бы интересно посмотреть по сторонам, но сейчас все ее внимание было сосредоточено на одиноком пленнике.

Дэйн сидел на охапке свежей соломы, прикованный к стене за лодыжку и за запястье. Он был похож на разъяренного тигра в клетке. Увидев Глориану, он попытался было подняться, но она бросилась к нему, едва не повалив на пол.

— Глориана! — воскликнул Дэйн. Он взял ее лицо в свои ладони, зазвенели железные цепи. Конечно же, он почувствовал, что под ее просторным платьем спрятан какой-то странный предмет, но не сказал ни слова. — Господи, Глориана, где ты была?

Она стала покрывать поцелуями его губы, глаза, щеки.

— Я потом тебе все объясню, — сказала она.

Дэйн нахмурил свои густые брови, но глаза его по-прежнему светились любовью.

— Тебе придется это сделать, моя дорогая жена, — сказал он. — Ты расскажешь мне все до мельчайших подробностей.

Глориана кивнула с притворной скромностью.

— Да, милорд, — ответила она, но ни в ее голосе, ни в ее облике не было и намека на покорность, поэтому все ее старания никого не обманули. Она повернулась к Гарету и Эдварду, которые даже не подозревали, что чудеснейшим образом воскресли для нее из мертвых.

— Немедленно освободите моего мужа!

— Упрямица, — проворчал Гарет, однако снял с пояса связку заржавленных ключей. Подземельями замка Хэдлей пользовались исключительно редко, пытки были уже давно запрещены законом. Гарет попытался открыть замок, но он не поддавался, и тогда Дэйн сам взялся за дело.

Гарет и Эдвард благоразумно удалились, прежде чем их разозленный братец сумеет выбраться на свободу. Таким образом, Глориана наконец осталась наедине е мужем.

Ей хотелось заняться с ним любовью прямо здесь, на соломенной подстилке, она так соскучилась по нему! Но для Дэйна их разлука была совсем недолгой. А теперь, убедившись, что с ней ничего не случилось, он пришел в бешенство.

— Я спрашиваю у тебя еще раз, женщина, где ты пропадала со вчерашнего утра? — спросил он, встав на ноги и поднимая Глориану.

Она пожалела, что заблаговременно не придумала какой-нибудь подходящей истории. Но она была так обрадована всем происшедшим, что даже не подумала об этом. К тому же вплоть до своей встречи с Эдвардом неподалеку от озера Глориана вообще не знала, кого найдет в замке Хэдлей. Там могли жить предки Дэйна или даже его потомки.

— Я все расскажу тебе завтра, — сказала она примирительно. — После того как мы хорошенько отдохнем.

— Нет, ты расскажешь мне сейчас! — отрезал Дэйн, скрестив руки на груди. Глориана подозревала, что в его планы на ближайшие несколько часов сон не входил.

Глориана начинала терять терпение. Она любила этого человека так сильно, что вдали от него ее не удержали даже границы времени. Но она не позволит ему переупрямить себя. Ни за что! Надо сейчас же дать ему понять, что она не собирается мириться с его вспыльчивым характером.

— Потише, милорд, — вспылила она, — иначе я вообще перестану разговаривать с вами. Я вам не собака, не оруженосец и не солдат!

Дэйн пригладил руками давно не стриженные волосы, в которых застряли соломинки. На лице его, озаренном светом горящих на стенах факелов, отразилась внутренняя борьба. Он был вне себя, но старался сдержаться.

— Объясни мне все, — процедил он сквозь зубы.

— А если я откажусь? — презрительно спросила Глориана, задрав нос. — Выпорешь меня? Или заточишь в монастырь?

Дэйн открыл рот, потом вновь закрыл его. «Он просто прелесть, — подумала Глориана, — даже когда злится».

— О Господи! — воскликнул Дэйн. — Ты же знаешь, что я никогда не ударю женщину, будь она мне женой, любовницей или и той и другой вместе. Д насчет монастыря… Неужели ты думаешь, что я способен обрушить такое несчастье, в твоем лице, на голову ни в чем не повинных монахинь?

Глориана пыталась сохранить на своем лице суровое выражение, но ей это не удалось. Дэйн был просто невозможен, но она слишком сильно обрадовалась встрече с ним, чтобы сердиться. Она начала смеяться, а когда он недоуменно уставился на нее, расхохоталась еще сильнее.

Наконец, пробормотав себе под нос какое-то проклятие, Кенбрук подхватил Глориану на руки и закружил по комнате. Потом звонко чмокнул ее в губы.

— Мне так жаль, что я заставила тебя волноваться, — сказала Глориана, когда Дэйн опустил ее на ноги. — Я не хотела оставлять тебя.

Дэйн внимательно посмотрел ей в глаза.

— Я верю вам, миледи, — проговорил он серьезно. — Не знаю почему, но я вам верю.

— Я люблю тебя, — прошептала Глориана. Перед глазами у нее вспыхивали разноцветные пятна. Она подумала, что ей нужны очки, но потом вспомнила, что их еще не изобрели.

— А я люблю тебя, — отозвался Дэйн, проведя пальцем по ее щеке. — Но с тобой действительно все в порядке, Глориана? Ты не ранена, не, больна?

Она отрицательно покачала головой.

— Да нет же, — ответила она ласково.

Он слегка нахмурился, положив руки ей на плечи.

— То, что произошло с тобой тогда в нашей спальне в башне, имеет к этому отношение?

Глориана облизала сухие губы и кивнула.

— Значит, ты побывала в будущем?

— Да.

Дэйн вздохнул и крепче прижал ее к себе, словно испугавшись, что она вновь может исчезнуть.

Глориане так хотелось успокоить его! Она слегка отстранилась и заглянула в глаза мужу.

— Этого больше никогда не случится, — сказала она.

— Откуда ты знаешь? — спросил Дэйн.

— Знаю, и все тут, — ответила она. Сейчас был неподходящий момент для того, чтобы рассказывать Дэйну о своем первом возвращении в прошлое. В то прошлое, где Эдвард и Гарет погибли, а Элейну провожали в последний путь. Но все же Глориана не могла отказать себе в удовольствии удивить Дэйна.

— Говорят, ты хотел убить своего дядю за то, что он якобы похитил меня?

— Своего дядю? — переспросил Дэйн, притворяясь удивленным.

— Мерримонта, — пояснила она. — Ведь твоя мать, Джилиан, была его сестрой, верно?

Дэйн был ошарашен.

— Гарет рассказал тебе?

— Нет, — призналась Глориана. — Я узнала это в одном из своих странствий.

Дэйн вздохнул, потирая затекшую от железных цепей руку.

— Тебя невозможно понять, — сказал он. — Тебе повезло, — что я такой терпеливый.

— Терпеливый? Ты? — поддразнила Глориана. Она пошла к лестнице, поманив за собой своего вновь обретенного мужа. — Боюсь, ты просто невозможен, Дэйн, и мне предстоит еще много работать над тобой. Дэйн хмыкнул.

— Зато вы, миледи, — сказал он, — просто совершенство и пример для подражания.

Глориана оглянулась на него через плечо.

— Спасибо, — ответила она с достоинством, притворяясь, будто расценила его слова как комплимент. — Несмотря на все свои многочисленные недостатки, милорд, вы, если постараетесь, иногда бываете очень милы.

— Да, сегодня ночью, например, я собираюсь быть очень милым. — И он слегка шлепнул ее пониже спины.

Склянки в полиэтиленовом пакете, спрятанном у Глорианы под платьем, зазвенели.

— Что это такое? — выдохнул Дэйн.

Глориана притворилась, что не расслышала вопроса. Конечно, у нее не было секретов от мужа, но вокруг было множество любопытных слуг и солдат.

В комнате Дэйна пылал камин. Кровать была разобрана, в таз для умывания налита горячая вода. Молва о том, что храбрый сэр Эдвард «спас» Глориану, уже разнеслась по замку и его окрестностям. Кто-то из служанок позаботился о леди Кенбрук: на спинке стула висело одно из ее любимых платьев.

Войдя в комнату, Дэйн плотно закрыл за собой дверь, дабы Джудит или какая-нибудь другая не менее усердная служанка не помешала его разговору с женой. Он стоял посреди комнаты и смотрел на Глориану, вопросительно подняв бровь, Глориана слегка покраснела и вынула из-под платья свой полиэтиленовый пакет. Затем молча протянула его Дэйну.

Кенбрук взял из рук Глорианы странную вещь. Нахмурившись, он пощупал неизвестный гладкий материал. Взглянув на Глориану, подошел к кровати и перевернул пакет, вытряхнув его содержимое на простыни. Из пакета посыпались разноцветные коробочки и пузырьки.

Одну за другой Дэйн взял в руки книги, оглядел склянки с витаминами и чудесными лекарствами, такими как аспирин и антибиотики, потом взял пестрые картонные коробочки с тюбиками зубной пасты.

Глориана рассмеялась.

— Поосторожнее со всем этим, милорд, — шутливо сказала она, — такого больше не будет еще целых шестьсот пятьдесят лет.

Дэйн быстро положил коробочки с пастой и взял одну из книг. Осторожно потрогав гладкую бумагу и рассмотрев многочисленные цветные иллюстрации, поднял на Глориану изумленные глаза.

— Я не понимаю ни слова, — признался он. — Какой это язык?

Глориана подошла к нему с невинным видом и поцеловала в щеку.

— Английский, — ответила она спокойно, но глаза ее светились лукавством.

Дэйн вновь посмотрел на маленькие черные буковки и захлопнул книгу.

— А ты можешь это прочитать? — спросил он. Вместо того чтобы положить том обратно на кровать, Дэйн прижал его к груди обеими руками.

Глориана кивнула.

— И вы тоже сможете, милорд, когда выучите буквы и некоторые слова.

— Расскажи мне об этом, — попросил Дэйн, подняв маленькую пластмассовую бутылочку.

— Это таблетки от жара, — пояснила Глориана. Живя в доме Лина, она прочитала много медицинских журналов, кроме того, она не раз слышала его телефонные разговоры с пациентами и местным аптекарем.

Внезапно Дэйн выронил пузырек и книгу, будто эти предметы жгли ему руки.

— Бог мой, Глориана, если кто-нибудь услышит от тебя такие вещи, тебя объявят прислужницей дьявола и сожгут на костре.

— Но ты ведь не допустишь этого, правда, Дэйн? — спросила Глориана. Ей стало страшно и она обняла мужа за шею. — Ты поклялся пустить мне в сердце стрелу, если меня обвинят в колдовстве.

Кенбрук побледнел.

— Я не давал такой клятвы, — выдохнул он.

Конечно же, он был прав. Эти слова были сказаны в другое время, в том будущем, которое теперь никогда не наступит.

Глориана молча смотрела на Дэйна, ожидая подтверждения той клятвы, что она уже однажды слышала от него.

— Я не хочу, чтобы ты страдала, — сказал Дэйн, помрачнев, — и сделаю все возможное, чтобы не допустить этого.

Он прижал ее к себе, и Глориана почувствовала его возбужденную плоть. Бросив короткий взгляд на груду чудесных вещей, лежащих на кровати, Дэйн вновь обернулся к Глориане. — Конечно же, я займусь изучением всех этих книг и лекарств, — заявил он, вновь повеселев, — но позднее. А сейчас, дорогая жена, я хочу заняться изучением совсем другого.

ГЛАВА 19

Гарет встал со своего места за праздничным столом, подняв кубок с элем. Раскаты его мощного голоса прокатились по всему огромному залу. Звук, отраженный от стен, потолка и устланного камышом пола, многократно повторило эхо.

— Миледи Глориана вернулась домой, к своему супругу, — прогремел он. — Так возрадуемся же и поблагодарим небеса за то, что они охранили ее ото всякого зла.

Глориана сидела рядом с Дэйном. Она опустила глаза, сердце ее сильно билось. Ей не хотелось, чтобы по поводу ее возвращения устраивали много шуму. Это могло лишь подогреть любопытство и привлечь интерес к ее странному исчезновению. Слухи и пересуды только навредили бы ей.

Слуги и солдаты зашептались, но подняли свои кубки. Шумное празднество продолжалось.

Сверху, с галереи менестрелей, полилась музыка. В зал вошла труппа бродячих актеров. Комедианты танцевали, жонглировали, успевая при этом схватить со стола то вареную репку, то кусок жареного мяса. Глориана внимательно оглядела их разукрашенные лица, но не увидела ни Ромулуса, ни Корлис. Значит, эта была другая труппа, не та, что повстречалась ей во время ее предыдущего возвращения в прошлое.

Но потом Глориана вдруг поняла, что «предыдущего возвращения» вообще не было. У нее сохранились воспоминания о тех событиях, которые никогда не произойдут. А Дэйн ничего не помнил, да и как он мог помнить то, чего не было?

— В чем дело? — спросил Дэйн, отрывая Глориану от ее мыслей. Он сидел во главе стола, но даже не прикоснулся к вину, которое все присутствовавшие пили с большим удовольствием.

— Мне не по себе, милорд, — призналась Глориана мужу, бросив недовольный взгляд на его полный кубок. Из соображений дезинфекции ему не повредило бы выпить немного вина. — Что-то беспокоит меня, но я никак не могу понять, что именно.

Кенбрук улыбнулся, подцепил ножом вареную морковь и положил на ее пустую тарелку.

— Не удивительно, что ты неважно себя чувствуешь, — сказал он. — Ты ведь не съела еще ни кусочка.

Вздохнув, Глориана стала вяло ковырять ножом морковку. Несмотря на веселую атмосферу праздника, легкую приятную музыку, она чувствовала какую-то смутную тревогу.

Обычно Глориана, заботясь о своем ребенке, заставляла себя есть, но в тот вечер она не могла даже думать о еде.

Должно что-то случиться.

Оглядев праздничные столы, слева от себя она увидела Эдварда и Мариетту. Они тихо беседовали, полностью поглощенные этим приятным занятием. На противоположном конце стола сидел на почетном месте хозяина замка лорд Хэдлей. Он разговаривал с Эггом и отцом Крадоком. Все было как будто в порядке, но…

Музыка, зазвучав крещендо, внезапно смолкла. Последние ноты ее отзвучали, и в зале наступила зловещая тишина. Вслед за этим раздался свист.

В деревянный стол, во главе которого сидел лорд Хэдлей, вонзилась стрела и закачалась рядом с Кенбруком.

Люди Дэйна и Гарета повскакивали со своих мест, переворачивая скамейки и столы. Все схватились за оружие. Кенбрук тоже вытащил из ножен свой меч и попытался заставить Глориану лечь на пол, но она вывернулась из его рук. Она увидела, что даже актеры вынули мечи из-под пестрых плащей. Рыцари и солдаты замка Хэдлей приготовились к схватке.

Слуги с криками разбежались, перепуганные собаки с визгом носились по залу, а на галерее менестрелей один из «музыкантов» поднялся и натянул тугой лук, готовый пустить стрелу.

Этот человек кого-то смутно напоминал Глориане, хотя она была уверена, что никогда раньше не видела его. Его волосы были того же золотистого оттенка, что и у Дэйна, и глаза его были такими же голубыми и пронзительными.

Глориана не на шутку испугалась, к тому же она была возмущена. После всего того, что ей пришлось пережить, чтобы вернуться в тринадцатый век к своему мужу, этот подлец хочет разрушить ее с таким трудом обретенное счастье.

Она этого не допустит.

— Стоять! — крикнул незнакомец с галереи. Без сомнения, он был предводителем нападавших. На мужчине был зеленый бархатный камзол и чулки того же цвета. На вид он был ровесником Гарету.

Мгновенно все стихло, все глаза были устремлены на мужчину, стоящего на галерее.

Никто не двигался, включая Дэйна, Гарета и Эдварда. Если сейчас же не предпринять никаких действий, все будет потеряно.

Глориана зажала в руке нож, единственное свое оружие, и медленно приблизилась к Дэйну. Тот смотрел вверх, на лице его застыло бесстрастное выражение. Все его мускулы напряглись — он был готов броситься в бой. Он выглядел спокойным, но Глориана знала: несмотря на внешнюю невозмутимость, муж в ярости.

— Кто это? — шепотом спросила Глориана.

— Мерримонт, — с отвращением ответил Кенбрук.

Глориана с изумлением и любопытством взглянула на незваного гостя. Так, значит, это и есть тот самый враг их рода, сумасшедший дядюшка Дэйна, собиравшийся убить его еще в колыбели.

Глориана незаметно отошла от стола.

— Что тебе надо? — услышала она дрожавший от ярости голос Гарета. Скрытая тенью, Глориана осторожно двигалась вдоль стены.

— Я пришел, чтобы отомстить за смерть сестры, — ответил лорд Мерримонт, — и вернуть свое доброе имя.

Глориана поднялась по лестнице в конце зала и вышла в коридор. Все вокруг было в паутине, в темноте белели кости мышей и птиц. Они с Эдвардом любили играть в этом заброшенном коридоре еще детьми, представляя себе, будто на замок напали и лишь они могут спасти его. Они знали, что Гарет прикажет закрыть этот коридор, если узнает о его существовании, потому помалкивали.

Стоя в тени, Глориана боялась даже дышать, сжимая в руке свой ножичек. Она понимала всю безнадежность своего положения.

Снаружи перед дверью галереи стояли на страже два дюжих воина. Мечи их были обнажены, глаза поблескивали в темноте. Они напоминали сжатые пружины, готовые распрямиться в любую секунду. Оказавшись во вражеских стенах, они боялись не только нападения, но и злобных духов, блуждающих во мраке. Сыны своей эпохи, они не были чужды суевериям.

За их спинами в галерее Глориана увидела Мерримонта. Он стоял к ней спиной. Поверх зеленого камзола через плечо был перекинут кожаный колчан со стрелами. «Жаль, что он не на нашей стороне, — подумала Глориана. — Он великолепен».

— Так, значит, ты отказываешься, Кенбрук, принести свои извинения за то, оскорблял меня, называя похитителем и даже убийцей? — вскричал Мерримонт, Надменность, с какой он произнес эти слова, делала его еще более похожим на Дэйна.

Глориана закусила губу. Дэйн, конечно же, слишком большой упрямец, чтобы признать свою ошибку. На какое-то мгновение ей показалось, что все еще можно уладить мирным путем, но Дэйн тут же развеял ее сомнения.

— Да, — ответил Кенбрук, — отказываюсь. Глориана осторожно провела пальцами по полу, стараясь не думать о том, что попалось ей под руку. Потом она бросила поднятый предмет в темноту коридора. Охранники несмело двинулись на звук, опасаясь нападения. Не успели они оглянуться, как леди Кенбрук уже проскользнула в галерею и приставила нож к шее Мерримонта.

— Прикажи своим людям опустить мечи и кинжалы, — произнесла Глориана спокойно, — или я перережу тебе горло.

Мерримонт напрягся, потом усмехнулся. Молниеносно он выбил нож из ее руки и схватил Глориану, прижав спиной к своей груди. Она не ожидала от него такой силы и ловкости.

У Глорианы перехватило дыхание, когда Мерримонт перекинул ее через перила галереи. Он держал ее на весу, под ногами у нее было по крайней мере тридцать футов. Если барон не удержит ее и она упадет, то разобьется о каменный пол.

— Твоя жена, Кенбрук, поступила храбро, но глупо! — крикнул Мерримонт помрачневшему Дэйну. — Если бы я знал, что она такая горячая штучка, то, несомненно, совершил бы преступление, в котором ты меня обвинял. Грех было бы не утащить у тебя такой лакомый кусочек.

— Ты получил свои извинения! — не слишком вежливо бросил Дэйн.

Глориана была и испугана и раздражена одновременно. Как он не понимает, что сейчас не время для ссор?!

— Черт побери, Мерримонт! — послышался голос Гарета который находился вне поле зрения Глорианы. — Это переходит всякие границы…

Мерримонт крепко держал Глориану, и она была ему за это бесконечно благодарна, хотя и сожалела об упущенной возможности убить наглеца.

— Всего лишь несколько мгновений назад ты, Кенбрук, отказал мне в простой любезности, — проговорил барон своим мелодичным голосом. — А теперь вдруг надумал просить у меня прощения?

— Да, — не колеблясь ответил Дэйн. Глориана зажмурилась. Сейчас она думала только о том, как бы не упасть, но, несмотря на свой страх, она все же понимала, что поставила Дэйна в дурацкое положение. Чтобы спасти ее, Дэйну придется унижаться перед этим нахалом.

— Прекрасно, — отозвался Мерримонт. Теперь он держал Глориану только одной рукой, в другой сжимал меч. — Я отомщу тебе на поле брани, — крикнул он Кенбруку. — Когда я одержу победу, ты опустишься на одно колено, положишь свой меч к моим ногам и назовешь меня «мой господин».

Дэйн промолчал, но Глориана знала, что он сдерживает свою ярость только ради нее. Она все еще болталась, свешиваясь с галереи, и лишь железная хватка Мерримонта не давала ей упасть.

— И кое-что еще, — словно спохватившись добавил Мерримонт, — если ты проиграешь в нашем поединке, племянник, я заберу Глориану с собой, и она останется в моем доме столько, сколько я пожелаю.

Глориана даже с такой высоты видела, как заходили желваки на скулах ее мужа. При данных обстоятельствах он согласился бы на все что угодно, но на его лице ясно читалось желание придушить своего дядюшку. Но еще Глориана догадывалась, что, даже если все обойдется, Дэйн устроит ей хорошую трепку.

— Если я проиграю, — ответил Кенбрук, делая легкое ударение на слове «если», — то будет так, как ты сказал.

При этих словах Глориана принялась дрыгать ногами и извиваться всем телом, но Мерримонт втащил ее обратно на галерею, не обращая внимания на ее попытки вырваться.

— Прекрасно, — по-отечески сказал Мерримонт Дэйну. — Надеюсь, ты понимаешь, что я вынужден забрать миледи с собой. Она будет заложницей до тех пор, пока я не окажусь под защитой стен моей крепости. Наше небольшое состязание состоится завтра утром.

— Оставь мою жену, — проговорил Дэйн, но слова его прозвучали не как просьба, а как приказ. — Ты получишь свой поединок на каких угодно условиях.

— Но ведь я уже, кажется, назвал свои условия, — ответил Мерримонт. — Леди поедет со мной. В чем дело, Кенбрук? Неужели ты все еще смеешь сомневаться в моем благородстве? Это милое создание будет со мной в абсолютной безопасности.

Сопротивляться было бесполезно. Глориана поняла, что ей не справиться с Мерримонтом: барон был слишком силен. Взглянув на мужа, который стоял посреди зала белый как полотно, все еще сжимая в руке меч, она молилась, чтобы он не вздумал пререкаться с дядей. Кенбрук попытался взять себя в руки. Вперед выступил Гарет.

— Если ты причинишь ей хоть какое-нибудь зло, Мерримонт — прорычал он, — я вырву твое сердце!

— Мне кажется, ты и так сделал бы это при малейшей возможности, — отозвался барон, развернулся и вышел из галереи, неся на руках Глориану. За ним следовали двое охранников.

— Понимаете ли вы, — спросила Глориана, когда они спустились по лестнице во двор, где Мерримонта ждали его люди, — как лицемерно вы поступаете? Вы пришли в замок Хэдлей, чтобы опровергнуть обвинения в моем похищении, а делаете как раз обратное!

— Если вы будете молчать, — урезонил ее Мерримонт, — мне не придется затыкать вам рот.

Глориана вспыхнула, и, хотя ей очень хотелось высказать дяде Дэйна все, что она о нем думала, она благоразумно решила держать язык за зубами. На стенах замка стояли лучники Хэдлея, целясь в похитителей, но не пустили ни единой стрелы из страха попасть в леди Кенбрук.

Лошади уже ждали Мерримонта и его людей, которые проехали по деревне и по двору так спокойно, будто были здесь желанными гостями. Глориана сидела в седле впереди дядюшки своего мужа.

— Это уже слишком, — сказала она. Мерримонт взглянул на нее своими холодными голубыми глазами, так напоминая сейчас Дэйна, что если бы он не был ее похитителем и врагом их рода, то, несомненно, вызвал бы в ней симпатию.

— Вы, я вижу, полны решимости завести разговор, — удивился он. — Наверное, я зря похитил вас.

— Конечно, зря, — убежденно ответила Глориана. — Если бы вы только знали, через что мне пришлось пройти из любви к моему мужу, лорду Кенбруку, вы не стали бы похищать меня из простого сочувствия.

Ей показалось, что он усмехнулся одними глазами.

— А с чего вы взяли, что мне доступно такое благородное чувство, как жалость?

Глориана вздохнула.

— Мы занимались своими делами. Не понимаю, почему вам понадобилось снова затевать распри?

— Уверяю вас, леди Кенбрук, у меня на то есть серьезные причины, но, конечно, я не собираюсь посвящать вас в свои планы.

Наступило молчание. Глориана обернулась через плечо на замок Хэдлей с его деревушками.

— Он приедет за мной, — проговорила она, когда они въехали под своды леса, все более удаляясь от Хэдлей и Кенбрук-Холла.

— Конечно, — отозвался Мерримонт, — я уверен в этом.

— Вы жаждете убить его, — зло бросила Глориана. Сейчас она, как ни странно, больше боялась за своего мужа, чем за саму себя.

— Вы и понятия не имеете какие у меня намерения, — мягко возразил барон, — да и мой молодой горячий племянник далек от понимания происходящего.

— Вы не причините мне зла? — спросила Глориана. Этот вопрос показался ей разумным в подобных обстоятельствах.

— Нет, — ответил Мерримонт. — Но все же лучше вам не провоцировать меня. Как любой другой мужчина, я могу перейти границы.

— А моя добродетель? Мерримонт хохотнул.

— А что с ней? Глориана вспыхнула.

— Мне хотелось бы узнать, сэр, в безопасности ли моя добродетель.

На этот раз Мерримонт рассмеялся во все горло, но вскоре снова посерьезнел.

— Так вот что рассказывают обо мне Хэдлей и Кенбрук? Что я насилую молоденьких девушек? Конечно же, это меня не удивляет, но тем не менее мне это обидно.

Их преследовали. Глориана была в этом уверена, да и Мерримонт не сомневался, что за ними будет снаряжена погоня. Но никто не осмеливался напасть на похитителей, так как воины Хэдлея боялись случайно ранить леди Кенбрук. Примерно через час езды они достигли подъемного моста и внутреннего двора замка, скрытого во мраке.

Ворота за ними захлопнулись.

Мерримонт отдал несколько коротких распоряжений, и его воины растворились в темноте. Потом он спрыгнул с коня и помог сойти Глориане.

— Пойдем, — сказал он коротко, — тебе необходимо отдохнуть.

Глориане ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Я беременна, — сообщила она, пытаясь угнаться за Мерримонтом, — если вы причините мне зло, то этим повредите и моему малышу. Кенбрук никогда вам этого не простит и не успокоится до тех пор, пока не убьет вас.

— Завтра ему будет предоставлена такая возможность на поле битвы, — устало проговорил Мерримонт. Он не замедлил шаг, лишь крепко схватил Глориану за локоть и потащил за собой. Они вошли в замок куда меньших размеров, чем Хэдлей или Кенбрук-Холл. Навстречу им вышли несколько служанок с масляными светильниками в руках.

— Это моя племянница, — рассеянно сказал Мерримонт, погрузившись в свои мысли. — Приготовьте для нее чистую теплую комнату.

— Да, милорд, — хором отозвались женщины. Глориана попыталась сосчитать их, но ей это не удалось.

В конечном итоге это не имело значения. Даже если бы ей и удалось одолеть их всех, ей все равно не удалось бы сбежать. Стены были высоки, ворота заперты, а во дворе было полно людей, под чьими безобидными костюмами музыкантов скрывалось оружие. Хорошо уже, что Мерримонт не приказал отвести ее в свою спальню.

Может быть, он не соврал ей, по крайней мере в том, что он не «насилует молоденьких женщин». К сожалению, один лишь Господь Бог ведает, кто он такой на самом деле, этот Мерримонт, и что замышляет.

Глориану отвели в маленькую комнатку, освещенную тремя восковыми свечами. Возле стены стояла разобранная кровать.

— Не хотите ли вы чего-нибудь поесть, миледи? — спросила одна из служанок, подавая Глориане одеяло и кувшин холодной воды.

— Я не смогу есть, меня стошнит, — призналась Глориана. Ей не хотелось быть грубой, но она так сильно устала и изнервничалась, что была не в состоянии проглотить ни кусочка.

Служанки склонили перед ней голову и удалились. Когда они вышли, дверь закрыли на засов.

Вздохнув, Глориана уселась на кровать. Наступит завтрашнее утро, и ее Дэйн приедет сюда и попадет в западню к Мерримонту. Она ничем не могла помочь ему. Вся их любовь, все их страдания, смех и слезы — все было напрасным.

Глориана бросилась ничком на кушетку, слезы жгли ей глаза. Не надо, Дэйн, не делай этого, повторяла она про себя, зная, что ей не на что надеяться. Не пытайся спасать меня, по какой-то причине Мерримонт хочет убить тебя.

Глориана закрыла глаза и зевнула. Нет, она не уснет. Она смертельно устала, но слишком многое было поставлено на карту.

Когда Глориана снова открыла глаза, она поняла, что уже утро, и солнце сияет ей в лицо. Она рывком села на кровати, не понимая, как очутилась в этой маленькой незнакомой комнатке. Потом вдруг вспомнила, что Мерримонт похитил ее и что сегодня он может убить — ее любимого.

Глориана не сомневалась, что, даже если Кенбрук и победит Мерримонта, его люди прикончат его прежде, чем он доберется до подъемного моста. Дэйн едет прямо в пасть дракона, а ее используют как приманку. Ради нее он идет навстречу верной гибели.

Глориана бросилась к двери и принялась яростно стучать в нее кулаками.

— Выпусти меня, Мерримонт! — кричала она. — Ну давай же, трус! Ты что, испугался слабой женщины?

Дверь отворилась так внезапно, что Глориана едва не упала. Она поспешила привести себя в порядок — поправить прическу и разгладить юбку.

В дверях стоял барон Мерримонт. Он выглядел отдохнувшим, посвежевшим и помолодевшим. На нем была новая туника, мокрые волосы блестели в ярких лучах утреннего солнца. Он широко улыбался.

— Нет, — ответил он спокойно. — Так уж случилось, что я не боюсь ни тебя, ни любой другой женщины.

Глориана посмотрела ему в глаза.

— И вы совершаете ошибку, милорд, — сказала она. — Если бы у вас хватало здравого смысла, вы бы боялись меня.

Он рассмеялся.

— Кенбрук нашел себе пару, — сказал он, потом глаза его потемнели, а улыбка сошла с губ. — Радуйтесь, миледи, — проговорил он, беря ее за локоть, — ваш муж со своими людьми уже ждет у ворот.

Глориана вырвала свою руку из цепких пальцев Мерримонта.

— Зачем вы делаете это? — воскликнула она, живо представив себе побежденного, умирающего Дэйна. — Чего вы добьетесь, убив сына собственной сестры?

Мерримонт замолчал, обдумывая вопрос Глорианы. При упоминании о бедной Джилиан, которую он любил всем сердцем, лицо его исказилось. Он побледнел, потом открыл было рот, собираясь что-то сказать, но передумал. Барон оперся спиной о массивную дверную раму и опустил голову, словно борясь с самим собой. Когда наконец он вновь поднял голову и посмотрел Глориане в глаза, со двора послышались цокот лошадиных копыт и кряки.

Глориана бросилась к окну, надеясь увидеть мужа, но в поле ее зрения попала лишь голубятня да старый, давно высохший и покрытый мхом фонтан.

— Зачем? — повторила она, вновь поворачиваясь к Мерримонту. Тот уже сумел взять себя в руки.

— Ты скоро узнаешь, — ответил он и вышел из комнаты.

Глориана наскоро умылась и оделась. Никто не преграждал ей дорогу, дверь была не заперта, и она выбежала в коридор. Ей хотелось скорее увидеть Дэйна. Проскочив несколько комнат, спустившись по лестнице и миновав огромный пустой зал, она очутилась наконец на улице.

Дэйн был один, всех своих людей он оставил дожидаться за воротами. Это сумасшествие, подумала Глориана. Ей было ясно, что Дэйн не смыкал глаз всю ночь. Он был небрит, лицо его осунулось, а стальные глаза горели гневом. Наконец он увидел Глориану.

— Ты не ранена? — спросил он. Глориана покачала головой.

— Нет, милорд, — проговорила она, борясь со слезами. Леди Кенбрук хотела сказать мужу, чтобы он развернул Пелея и возвращался в замок Хэдлей, но она знала, что все ее просьбы будут напрасными. К тому же для Дэйна это было бы оскорблением.

Мерримонт подошел к Глориане и почти ласково дотронулся до ее плеча. Потом выступил вперед, и хотя барон был безоружен, держался он бесстрашно и спокойно.

— Ты пришел один, — произнес он удивленно. — Это впечатляет, Кенбрук. Может быть, кровь Сент-Грегори не сумела до конца отравить тебя.

Правая рука Дэйна покоилась на рукоятки меча. Глориана увидела, как побелели костяшки, когда он крепко сжал пальцы. Такого страха, как сейчас, она не испытывала никогда в своей жизни. Она не переживет, если Дэйн будет убит сейчас, когда на пути к их счастью, казалось, больше не осталось преград, когда они наконец были вместе…

Но она должна стойко принять любой удар судьбы ради их с Дэйном ребенка.

— Я всем сердцем люблю тебя, Дэйн Сент-Грегори, — сказала она.

Мерримонт указал Дэйну на дверь в стене, которая вела, очевидно, в небольшой дворик или сад. Барон смотрел в лицо Кенбруку со скрытой неприязнью.

— Пойдем, — сказал он, — разрешим наш маленький спор и покончим с этим. Оставь коня здесь, он тебе не понадобится, но захвати меч.

Мерримонт пошел к двери. Дэйн спрыгнул со своего громадного черного скакуна, не отрывая глаз от Глорианы. Во дворе не было никого из людей Мерримонта или солдат Кенбрука.

— А я люблю вас, миледи, — молвил Дэйн. Мерримонт остановился и повернулся к ним. Он ухмыльнулся и слегка поклонился, приложив руку к сердцу, желая показать, что оценил эту трогательную сцену. Его обнаженный меч сверкал на солнце, и у Глорианы не было сомнений, что он мастерски владеет им. Мерримонт был старше Дэйна и, наверное, не так проворен, но гораздо опытнее.

Войдя вслед за соперниками в маленький залитый солнцем дворик, Глориана опустилась на каменную скамью: ноги не держали ее.

Кенбрук и Мерримонт стояли на некотором расстоянии друг от друга, мечи их были обнажены. Рыцари решили биться не на жизнь, а на смерть. Оба были прекрасны в своей ярости.

Наконец зазвенела сталь скрещенных мечей, но Глориана, оглушенная, слышала только громкий стук собственного сердца. Началась битва, но сначала она напоминала скорее старинный ритуальный танец — такими грациозными и плавными были движения сражающихся.

Когда клинок ударял о клинок, Глориана помимо своей воли моргала, но не отводила взгляд, как бы ей этого ни хотелось. Если Дэйну суждено быть побежденным и умереть, то самое меньшее, что она могла для него сделать, так это поддержать в последнюю минуту.

Мерримонт ранил Дэйна в ногу — его меч оставил длинную кровавую полосу.

Глориана с криком вскочила со скамейки. Битва продолжалась, рыцари с яростью набрасывались друг на друга, оба были покрыты кровью, со лбов капал пот. Но каждый новый удар лишь прибавлял им злобы и решимости покончить с противником.

Глориана в ужасе прижала руку ко рту, моля небеса пощадить Дэйна.

Развязка наступила внезапно собрав все силы, Дэйн бросился вперед, одним мощным ударом выбил меч из руки Мерримонта приставил клинок к горлу своего дяди.

— Ну так что же, ты хочешь, чтобы я убил тебя, брат моей матери? — спросил он.

Мерримонт тяжело дышал, одежда его была насквозь пропитана потом и пылью, выпачкана кровью. Он упал на одно колено, но не потому, что сдавался на милость победителя, а потому, что силы оставили его. Когда он поднял голову, то Глориана едва не вскрикнула от удивления: на губах барона играла довольная улыбка.

— Я чертовски устал, Кенбрук, — признался он, глотая воздух, — но все же я еще не готов к тому, чтобы погибнуть от твоей руки. Ты жив потому, что мне нужен наследник.

Дэйн был поражен не меньше Глорианы.

— Что?! — воскликнул он с таким видом, будто все-таки собирался снести своему дядюшке голову.

Мерримонт с трудом поднялся на ноги. Дэйн не стал помогать ему, но и не помешал. Глориана замерла на своей скамейке, боясь даже вздохнуть или моргнуть.

— У меня было три жены, — продолжал барон, — и все они умерли при родах. Дети, мои наследники, тоже умирали, едва родившись. Ты, сын моей сестры, единственный, кому я могу передать все свое состояние.

Дэйн внимательно слушал Мерримонта, но не произносил ни слова. Гневное выражение по-прежнему не сходило с его лица.

Глориане наконец удалось справиться с изумлением и с изумлением и взять себя в руки. Она вскочила со скамьи.

— Тогда почему же ты пытался убить моего мужа, если хотел сделать его своим наследником? — вскричала она.

— Резонный вопрос, — признал Мерримонт. Во дворике появился слуга, неся деревянный кубок с вином. Побежденный барон принялся жадно пить. Прежде чем ответить Глориане, он взглянул в глаза Кенбруку. — Я бы лучше позволил всем своим землям и замку отойти к королю, чем передал бы их человеку, не способному отстоять их. Мне нужно было доказательство, Дэйн Сент-Грегори, пятый барон Кенбрук, что ты имеешь право владеть моим состоянием.

Дэйн нахмурился, глядя на своего дядю, и махнул рукой Глориане, чтобы она помолчала.

— Но ведь ты же еще не стар, — проворчал он, желая подлить в бочку меда ложку дегтя, дабы Мерримонт не воспринял его последнее замечание за комплимент в свой адрес. — Так зачем же тебе понадобился наследник?

Мерримонт ухмыльнулся.

— Ну уж не потому, что собираюсь отдать Богу душу, племянничек, — ответил он. — Но когда — надеюсь, что еще очень нескоро, — этот день придет, все должно быть готово.

Когда Мерримонт обернулся к Глориане, глаза его светились нежностью. Потом он склонил перед ней голову.

— Вы, миледи, достойны стать хозяйкой любого замка — с вашей смелостью, красотой и безграничной преданностью любимому человеку.

Глориана все еще была слишком рассержена, чтобы сказать «спасибо». Покраснев, она броила короткий взгляд на Мерримонта и подошла к Дэйну.

Он обнял ее за талию, и они медленно направились к выходу. Найдя Пелея, терпеливо дожидавшегося хозяина, Дэйн помог Глориане подняться в седло, а затем сел позади нее, взяв поводья. Его права рука легла на рукоять меча, покоящегося в ножнах.

— Ответь мне, — попросил Мерримонт, глядя в лицо племяннику, — как ты станешь называться, когда ни меня, ни Гарета уже не будет и к тебе отойдут три самых больших владения во всем королевстве? Хэдлей или Мерримонт?

— Я останусь Кенбруком, — ответил Дэйн. Он направил своего скакуна к воротам, и никто не посмел встать на пути у хозяина и хозяйки, когда выехали из замка, наконец вместе — отныне и навсегда.

ЭПИЛОГ

Кенбрук-Холл, несколько месяцев спустя…

Яростный вопль только что родившегося Эрика Сен-Грегори, будущего шестого барона Кенбрука и наследника поместий Хэдлей и Мерримонт, донесся из верхней комнаты башни. Дэйн, который все утро ходил взад-вперед по узенькому коридору, кинулся к дверям, но Мерримонт и Гарет успели перехватить его, схватив за руки. Эдвард, конечно же, непременно присутствовал бы при столь радостном событии, но они вместе с Мариеттой де Тройе, не так давно ставшей его женой, проводили свой медовый месяц в Лондоне.

— Потерпи еще несколько минут, старина, — посоветовал Гарет, предусмотрительно не отпуская руку Дэйна. — Тебя позовут.

Никакие уговоры не действовали на Дэйна, он рвался увидеть малыша и конечно же свою Глориану. Он хотел убедиться, все ли с ней в порядке, ведь появление на свет широкоплечего Сент-Грегори могло стоить ей жизни, как рождение самого Дэйна стоило жизни его матери Джилиан.

— Глориана?.. — выдохнул он.

— С ней все хорошо, будь уверен, — ответил Мерримонт. Спустя некоторое время после памятного поединка дядя и племянник сблизились и подружились. Хотя Дэйн пока не называл своего дядю по имени (а того звали Лэндри), но он знал, что вскоре все разногласия и обиды навсегда уйдут в прошлое.

Кенбруку показалось, что прошла целая вечность, прежде чем массивная дверь комнаты наконец открылась, и на пороге появилась улыбающаяся Элейна.

— Войдите, милорд. Ваши жена и сын ждут вас.

Дэйн вырвался из рук Гарета и Мерримонта и ринулся в комнату. Если бы Элейна вовремя не отошла в сторону, он, наверное, в спешке опрокинул бы ее.

Глориана лежала на постели, ее медные волосы, расчесанные, но все еще мокрые от пота, разметались по подушке. Изумрудные глаза сияли гордостью, когда она встретила восхищенный взгляд мужа.

У нее на руках лежал ребенок — розовенький и весь сморщенный, страшненький, размером не больше поросенка.

Глориана рассмеялась, увидев выражение лица Дэйна. Он неловко наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. Глориана без труда угадала мысли Кенбрука.

— Не волнуйся, любовь моя, — сказала она, — когда-нибудь он станет таким же красивым, как его отец.

— Он не причинил тебе боли? — прошептал Дэйн. Они с Глорианой уже давно решили, что если родится мальчик, то они назовут его Эриком в честь храбрейшего и сильнейшего воина из рода Сент-Грегори. Дэйн знал, что ребенок будет крупным и широкоплечим, как и все Сент-Грегори, но мальчик превзошел все его ожидания.

Глориана ласково погладила головку малыша, покрытую легким пушком.

— Эрик родился — вот и все, — сказала она негромко. — Повитуха говорит, что, у меня подходящее телосложение и что другие роды пройдут легче.

Дэйн осторожно дотронулся до пухлой щечки ребенка.

— Иногда мне казалось, — произнес Кенбрук счастливо, — что я никогда не доживу до этого дня.

Подняв руку, Глориана провела по взъерошенным волосам мужа.

— Ну вот ты и стал отцом, Дэйн. Как тебе это нравится? — поддразнила Глориана.

Глаза Дэйна наполнились слезами.

— Мне никогда не было так страшно, как сегодня, — признался он, когда Элейна вышла из комнаты, уведя с собой слуг. Кенбрук остался наедине с женой и маленьким сыном.

— Я же говорила тебе, Дэйн Сент-Грегори, что ради нашей любви могу вынести все.

— Я слышал, как ты кричала, — проговорил он, вздрогнув. Кенбрук не раз слышал, как люди кричат от боли, но мысль о страданиях Глорианы была для него невыносима.

— Но ведь это же вполне естественно, — сказала Глориана. — Да, конечно, мне было больно, но крик помог мне снять напряжение.

Дэйн взял руку жены в свою и стал целовать ее тонкие изящные пальчики.

— И все равно я принял бы все твои страдания на себя, если бы мог.

Глориана рассмеялась:

— Ну что ты, ни один мужчина не пережил бы родов, вот почему мудрый Господь и поручил это нам, слабым женщинам.

Раздался тихий стук в дверь, и в комнату заглянула Элейна.

— Пришла кормилица, — сообщила она. — Отнеси к ней Эрика, пока он снова не расплакался?

Глориана улыбнулась и кивнула, но все же неохотно рассталась со своим сыном. Глориана объявила Дэйну, что когда через несколько дней у нее появится молоко, то она сама станет кормить Эрика. Молодая мать вычитала в одной книге, что материнское молоко для ребенка полезнее.

Она похлопала по матрасу, и Дэйн осторожно прилег на краешек кровати, стараясь не побеспокоить Глориану. Потом он нежно обнял ее.

— Иногда я думаю и никак не могу понять, моя дорогая жена, за что Господь наградил меня таким сокровищем, как ты.

Глориана ласково поцеловала его в лоб. Хотя Дэйн никогда бы не признался в этом, но в душе он оставался маленьким мальчиком, нуждающимся в нежности и заботе. Он даже немного ревновал Глориану к своему сыну, которого, впрочем, уже обожал. Дэйн был сейчас абсолютно счастлив, хотя, конечно, предпочел бы заняться любовью с женой. Но он знал, что прежде должно пройти некоторое время, и приготовился терпеливо ждать.

Краем глаза Дэйн увидел, что Глориана нахмурилась.

— Что тебя беспокоит? — спросил он.

— Теперь, когда я подарила тебе наследника, ты возьмешь себе любовницу?

Дэйн приподнялся на локте и удивленно взглянул на Глориану.

— Разве я не говорил тебе тысячу, нет, миллионы раз, что люблю только тебя одну?

Она посмотрела ему в глаза, и по щекам у нее заструились слезы.

— Ведь Гарет держит эту свою Аннабель в домике у озера… А ведь никто так не любит свою жену, как он Элейну.

— Гарет обожает ее, как святой — Господа, но не так, как муж должен любить жену. Я всегда буду верен тебе, Глориана, клянусь в этом нашим первенцем.

Она облегченно вздохнула, прижалась к нему и погрузилась в глубокий здоровый сон.

Много часов, пока она не проснулась, Дэйн пролежал на кровати, держа Глориану в своих объятиях. Ему хотелось, чтобы, открыв глаза, она увидела его.

Глориана улыбнулась, а Дэйн наклонился, чтобы нежно поцеловать ее в губы.

— Ты не оставил меня, — проговорила она.

— Я никогда не оставлю тебя, — пообещал он. — Никогда.

Когда Эрику исполнилось восемь недель, его колыбельку перенесли из спальни Дэйна и Глорианы в специально обустроенную детскую, где за ним присматривали Джудит и Ильза, кормилица из деревни.

Дэйн был на охоте вместе с Мерримонтом и Эдвардом. Погода стояла чудесная: ярко светило солнце, на небе не было ни облачка. Глориана знала, что муж вернется к вечерней молитве, и хотела все приготовить к его приходу.

С помощью служанок она подмела пол в комнате и покрыла его свежим душистым камышом. Матрас заново набили соломой и ароматными травами. Все светильники почистили и наполнили душистым маслом. На постели поменяли белье, а в камин подложили побольше дров.

Наступили сумерки, когда в комнату внесли большой чан с горячей водой. Был накрыт стол, тот самый, за которым Дэйн и Глориана так любили играть в шахматы. Ужин состоял из холодного жареного мяса, сыра и фруктов.

Наконец, когда все приготовления были закончены, Глориана отослала слуг. Она накинула легкую льняную рубашку, распустив свои медные волосы, которые шелковистыми волнами ниспадали ей на плечи.

Услышав долгожданный звук шагов, Глориана почувствовала радостное волнение. Дэйн вошел было в комнату, но остановился на пороге. Какой-то внутренний голос подсказал ему причину происшедших в спальне перемен.

Он отстегнул ножны, отложил их в сторону и закрыл дверь. Потом вновь повернулся к Глориане. Когда Дэйн смотрел на нее так, как сейчас, Глориана чувствовала себя прекраснейшей из богинь.

— Я приготовила для вас ванну, милорд, — сообщила она, нагнув голову. В этом жесте гордость прекрасно сочеталась с покорностью. Не было на свете мужчины, способного подчинить ее себе, но она сама охотно повиновалась желаниям мужа.

— Мне бы это совсем не помешало, — хрипло сказал Дэйн, — но ванна — это далеко не все, что мне нужно.

Казалось, Дэйн не смел приблизиться к ней, поэтому сама Глориана пошла ему навстречу. Через голову она стянула с него тунику и нежно провела пальцами по шрамам, рассекающим его мускулистую грудь, а в конце концов развязала шнурки его панталон.

— Я так соскучился по тебе, — прошептал он.

— И вот доказательство, — выдохнула в ответ Глориана, взяв в руку его возбужденный член.

Дэйн застонал от удовольствия, когда Глориана принялась ласкать упругую плоть.

— Но сначала в ванну, — приказала она, отпуская руку. Дэйн вновь застонал, но на этот раз от разочарования.

Кенбрук послушно пересек комнату, но едва погрузился в горячую воду, как от его покорности не осталось и следа.

— Иди сюда! — произнес он не терпящим возражений тоном. Обхватив Глориану за талию своими сильными руками, он легко приподнял ее и опустил в чан.

Дэйн прильнул к губам Глорианы, ноги у нее ослабели, и она вцепилась руками в плечи Дэйна. Не прерывая поцелуя, они упали на колени. Потом Кенбрук оторвался от жены, но лишь на мгновение, чтобы сорвать с нее промокшую насквозь сорочку.

Он покрывал поцелуями нежные мочки ее маленьких ушей, изящную шею, грудь с набухшими сосками. Глориана же, взяв душистое мыло, нежными движениями обмывала все самые укромные уголки его тела.

— Я не могу больше ждать, любовь моя, — простонал он, весь отдаваясь сладкой муке ласк Глорианы.

— Придется тебе потерпеть еще немного, — ответила она безжалостно, наклоняясь, чтобы коснуться губами его мужского естества.

Дэйн хрипло вскрикнул, обхватив ладонями голову Глорианы. Страсть все сильнее и сильнее охватывала хозяйку Кенбрук-Холла. Казалось, Глориана не собиралась прерывать своих ласк.

Наконец Дэйн не выдержал и отстранил ее, жадно ловя ртом воздух. Коснувшись Глорианы в самых интимных местах ее тела, он понял, что она готова принять его.

— Молю вас, миледи, — прошептал он, — не заставляйте меня больше ждать!

— Я и сама не в состоянии дольше сдерживаться, — ответила Глориана.

Дэйн приподнял Глориану за талию и нашел своей плотью глубины ее естества. Глаза их встретились, прежде чем он вновь медленно опустил ее в воду.

Сначала он неспешно двигался внутри нее. Вода из доверху наполненного чана расплескалась по полу.

Глориана так долго жаждала этого воссоединения с мужем, что от счастья из глаз ее брызнули слезы. Она откинула голову, подставляя под поцелуи Дэйна свою нежную грудь. Ритм убыстрялся, становясь все более диким и примитивным.

Страсть их достигла наивысшей точки. Любовники упали друг другу в объятия, тела их сотрясала дрожь. Глориана долго лежала, прижавшись к Дэйну, и не говорила ни слова Потом подняла голову и посмотрела в глаза мужу.

— Я люблю тебя, Дэйн Сент-Грегори в этом времени и во всех остальных.

Он поцеловал ее:

— А я — тебя.

И до сих пор они вместе.


home | my bookshelf | | Рыцари |     цвет текста