Book: Сатанбургер



Сатанбургер

Карлтон Меллик

Сатанбургер

[Акт первый]

НАЧАЛО ПУТИ

[СЦЕНА ПЕРВАЯ]

КИСЛОТНОЕ ЗРЕНИЕ

Мир все еще юн.

Он до сих пор развивается/мутирует как подросток, увязший в пубертатном периоде, проходя коварные фазы физических и эмоциональных перемен, находя волосы там, где раньше их не было. Мир кажется нам старым, но именно кажется, потому что живем мы так мало. Не говоря уже о том, что время для планет летит быстрее, чем для людей. Примерно как для людей по сравнению с мини-сандвичами, которым просто необходимо жить потихоньку, чтобы хорошенько рассмотреть окружающий мир, пока не вышел их срок, ведь продолжительность жизни мини-сандвича составляет всего 2,51 дня.

В глазах Вселенной Земля – лишь подросток, который канючит, цепляясь за ноги престарелых миров. Ее старшие братья и сестры – например, Юпитер или Венера – тоже считаются незрелыми, но по сравнению с Землей они – верх мироздания, и малышка Земля круглый день смотрит на них снизу вверх, задрав голову. Поскольку старшие миры предпочитают не вмешиваться в дела планет-недорослей, Вселенная не ставит нашу Солнечную систему вровень с другими.

Человечество существует такой незначительный отрезок времени, что Вселенная еще не успела нас даже заметить. Только моргнула, – а наша планетка уже просвистела мимо.

* * *

С другой стороны, внутри и за пределами нашей галактики существует много других миров значительно старше нашего. Они – как люди, которым перевалило за сотню лет, хромые, пускающие слюни, эти слюни – как приливные волны, что обрушиваются на берег океана, их еще называют цунами, и из-за своей старости они забывают о законах природы и невзначай убивают паразитов, которые зовутся живыми существами. Самая частая оплошность пожилых планет – они забывают вращаться вокруг своей оси, тогда мир разрывается на вечный день и вечную ночь, и оба исхода – смертельны.

Бывает, планеты убивают своих жителей-паразитов, когда подходят слишком близко к солнцу из-за того, что блуждают во сне, или просто по рассеянности. Мир покрывается отличным загаром или сгорает, в зависимости оттого, как долго принимал солнечные ванны. Меньше чем за неделю его красная, как вареный рак, кожа лопается и слезает, вместе со сгоревшими животными и растительностью и большей частью запасов воды, обнажая свежую поверхность для новых свершений.

Земля не успеет состариться, чтобы проделать этот путь, по крайней мере, при жизни нашего поколения, да и через тысячу поколений. Скорее всего, она умрет задолго до того, как состарится. Солнце будет расти и расти до размеров красного гиганта, пока наша планета не упадет в его огромный желудок. Если только Земля не умудрится покинуть свою орбиту и найдет другую систему, которая все равно так или иначе уничтожит все живое.

* * *

Поэтому Господь (а он считает Землю самым избалованным ребенком среди своих 9 планет) населил ее динозаврами. Они были первыми игрушками планеты – веселые, БОЛЬШИЕ и милые, как раз для игр младенца, но они наскучили очень скоро, подобно тому как человеческим детям надоедают игрушечные животные. С точки зрения физической формы динозавры были замечательны, но им не хватало воображения и способности создать общество, так что Земля избавилась от них.

Тогда Господь сотворил существа, которые смогли бы создать общество, – так появилось человечество.

Малышка Земля немного поиграла с нами, понаблюдала, как мы строим цивилизации, как мы растем и развиваемся, причем иногда забавлялась – встряхивала нас очередным землетрясением или ураганом. Несмотря на жестокость этой игры, Земле понравилось разрушать. Это было куда забавнее, чем наблюдать, как один динозавр ест другого.

Но сейчас люди перестали ее занимать. Мы были хорошим развлечением, но всякое однообразие быстро надоедает.

Недавно планета пришла к мысли об обмене. Ей захотелось поменяться игрушками со своими друзьями – соседними мирами. Эта идея возникла, когда Земля наблюдала за человеческими детьми, играющими на школьном дворе. Они забавлялись с игрушечными солдатиками, совсем как наша малышка Земля. Единственная разница между людьми и солдатиками состоит в том, что к игрушкам прилагаются ракеты и лазеры.

Господь сделал возможным обмен игрушками. Он сотворил дверь, или Волм, которая открывает Земле доступ к существам из других миров, времен и измерений. Теперь Земля может вырвать любое существо из любого места во Вселенной и сделать его частью своей личной коллекции, и последнее десятилетие она только этим и занимается.

Господь делает все, чтобы малышка Земля не скучала. Но, как это обычно бывает с детьми, скука отступает ненадолго.

* * *

Волм расположен в Риппингтоне, который в настоящее время стал самым густонаселенным городом планеты. Пять лет назад он был далеко не так велик и был известен лишь как столица Новой Канады. Волм изменил положение вещей.

Молодой человек по имени Лист родился в Риппингтоне до того, как появился Волм. Он пришел в этот мир в 1976 году, когда Пэта Полсона[1] переизбрали на второй срок в качестве президента Соединенных Штатов Америки.

* * *

Перенаселение Риппингтона стало большой проблемой для коренных риппингтонцев. Началась неравная борьба слабых с сильными. Все смешалось, жизнь превратилась в бессмысленное существование, большинство жителей теперь составляли переселенцы из других миров – игрушки по обмену, которые очень редко были способны выучить местный язык, то есть канадский.

Когда остальные жители планеты узнали о Волме и о проблеме перенаселения, они просто уставились в стену и пожали плечами.

Тогда всем было наплевать, как наплевать и теперь, даже самим новоканадцам, которые в данной ситуации являются непосредственными жертвами.

А сейчас уже всем наплевать на все. Словно воздух пропитан наркотическим газом, и все, что раньше имело значение, кажется ерундой. Маленький родной ребенок бьется в агонии и умирает прямо на коленях у матери, а она лишь пялится в стену и пожимает плечами.

Потом она скажет: «Что ж, придется родить еще одного».

* * *

На самом деле я преувеличиваю. Некоторым людям до сих пор не все равно, особенно молодым. Но большинство населения не соответствует/изменяет человеческим эмоциям, хотя, почему так происходит, еще никто не выяснил. Я помню лишь одного человека, который зашел так далеко, что решил выявить причину проблемы. Это был психолог с Аляски, который назвал происходящее болезнью, но так и не смог понять, почему так много людей онемели душой. После многолетних исследований он пришел к выводу, что весь мир и его жители просто-напросто пребывают в состоянии банальной скуки.

После четвертого года работы он отложил свои записи и книги в сторону.

И сказал: «Ну что же».

Уставившись в стену и пожав плечами.

* * *

Жители Риппингтона по какой-то причине погрязли в скуке меньше, чем остальной мир. Я предполагаю, что Волм тому причиной, но я не уверен. Да и какая разница.

Лист находится в пограничном состоянии между наполненностью эмоциями и абсолютным их отсутствием. Какие-то вещи его увлекают, а на другие ему наплевать. Возможно, потому, что кое-что кажется ему скучным, а кое-что – нет.

* * *

Я должен оговориться. Лист – это я.

* * *

Я извиняюсь, что говорю о себе в третьем лице, но так уж получилось. Я часто ловлю себя на этом. Все потому, что я могу видеть вещи со стороны, как третье лицо. Куда бы мне ни захотелось направиться, мои глаза уже там. Они выпадают из глазниц и отправляются путешествовать по миру. Совсем как Господь или как кинокамера. Я сам становлюсь наблюдателем, Божьим оком нависнув над своим телом, и смотрю, как некто двигается и разговаривает согласно моим командам, мой собственный живой труп.

Иногда я называю свое тело трупом. Потому что оно мне совсем не нравится. Оно навевает скуку. Мне бы хотелось жить скорее в теле здорового мужчины. Возможно, тогда мое чувство самоуважения было бы сильнее и мне не пришлось бы смотреть на себя как на постороннего. У меня расхлябанное, неказистое, слабое тело. Оно стонет, когда я прошу его двигаться, а кости хрустят и жалуются, если им приходится поднапрячься.

Я давно не пользуюсь фамилией. Я просто Лист. Раньше я звался Кейблом, если мне не изменяет память, но Кейбл давно на пенсии. Я просто Лист. Я не чувствую, что мне нужно иметь фамилию.

Иногда мне грустно, и я думаю, что это смешно.

* * *

Моих родителей звали мистер и миссис Кейбл. Я не тружусь вспоминать их имена. Уверен, они не помнят моего. Хотя как раз они должны его помнить. Они дали мне это жалкое название.

Они говорили:

– Лист – это еще и человеческое имя, а не только растительность, которая покрывает деревья.

Однако скорее всего они имели в виду имя Ли. Ли – это человек, и Лист – просто лист.

Здорово, правда? Я лист, а не человек, как когда-то убеждали меня родители.

* * *

Из-за того что родители дали мне такое имя, люди считали их хиппи. Я всегда отвечал: – Лучше считайте их идиотами.

* * *

Если бы меня звали по-другому, я бы писал свое имя с маленькой буквы. Моя личность располагает к написанию слов строчными буквами, например майк, или бобби, или стивен, или джоуи. Когда пишешь свое имя таким способом, то показываешь, что чувствуешь себя слабее окружающих, по крайней мере, я чувствую.

Но если бы я писал свое имя лист, то кто-нибудь наверняка подумал бы, что я – растительность, которая покрывает деревья, а не человек вовсе. Может быть, даже Бог поверил бы в это. И осенью, когда все листья засыхают и опадают с веток на землю, чтобы умереть, я тоже свернулся бы в хрупкую трубку и опал бы с поверхности планеты, чтобы умереть от удушья в безвоздушных пространствах Вселенной.

* * *

Я и говорить-то толком не умею. Иногда я в полном смятении. Это потому, что слишком увлекался наркотиками в старших классах. Вообще-то я в то время в школу не ходил. Меня выгнали. Когда я говорю «в то время», то есть в старших классах, я имею в виду, когда я должен был учиться в старших классах.

Тогда я сильно увлекался феликсом, и снупи, и огуречной рассадой, и планом, в то время у меня еще оставались деньги на модные в высоком обществе наркотики. Но я увлекался и опиумом, хотя обычно доставал бесплатно у друзей. Никто не продает опиум, считается, что на него нет спроса. По сути, опиум – химической аналог гру.

* * *

Когда мистер и миссис Кейбл обнаружили – а для этого им потребовалось немало времени, – что я отодвинул уроки ради сильных галлюциногенов, они решили, что для них будет лучше не иметь сына.

Так что я ушел от предков, жил один, работал в небольших магазинчиках и думал, что им меня не хватает. Но им было все равно, и пусть они катятся к черту.

Однажды я позвонил миссис Кейбл (матери) и спросил, скучает ли она без меня. Когда я задал вопрос, последовала долгая пауза. Я уверен, она смотрела в стену и пожимала плечами. Больше я не звонил.

* * *

Оказавшись в полном одиночестве, я прибегнул к наркотикам, которые легче достать. Вернее, к настоящим наркотикам их отнести нельзя. Это были просто химикаты, предметы бытовой химии, которые можно купить в любом/каждом магазине. Сначала я попробовал освежители воздуха. Они бодрят, как будто принимаешь ванну с пеной из собственных мозгов. Аэрозоли от кашля были тоже ничего, но картинка перед глазами становилась будто из стробоскопа, и тошнило. Позже я экспериментировал/забавлялся со всем, что имело токсические ингредиенты. От некоторых мне было по-настоящему хреново. От некоторых чуть не окочурился.

Не люблю вспоминать то время.

* * *

Через 15 месяцев одинокой жизни вне дома я понял, что бесповоротно разрушен наркотической дрянью. Меня не вылечили.

Из-за своих экспериментов с наркотиками я больше не могу общаться как все остальные люди. Мой разум заперт далеко от реальности, мышление очень ясное, но голос не слушается, когда я пытаюсь озвучить свои мысли. Я заикаюсь; чтобы мои мысли облеклись в слова, понятные людям, требуется время. Возможно, проблема в том, что я думаю мыслями, а не словами.

* * *

У меня рассеянное внимание.

Со временем говорить становилось все труднее, и я почти полностью отказался от речи, теперь у меня море свободного времени, чтобы думать, а думать я люблю.

Кому на самом деле нужен голос? Я молчу подолгу, обычно мысленно беседуя сам с собой, а вслух разговариваю только со своим лучшим другом и людьми, которых Бог наградил терпением. И все же в некотором роде я общаюсь с людьми, но свое мнение выражаю только для себя, в замкнутом пространстве своего разума, и никто больше о нем не подозревает.

У меня есть друзья, много друзей. Это странная штука, если задуматься, потому что я тип асоциальный и умалишенный, сами понимаете. Я нравлюсь им такой, какой есть, выполняю функцию молчуна в компании. В каждой тусовке есть такой. Я думаю. Кому-то приходится быть в тени, следовать за толпой. Они говорят, я появляюсь и пропадаю совсем незаметно. Иногда называют меня призраком. Иногда утверждают, что я обладаю магической силой.

Поскольку я говорю мало, я пишу слова на своей одежде, чтобы как-то раскрыть себя миру. На одной майке я сделал надпись «призрак», на другой – «раб». Самая показательная надпись гласит: «инвалид».

Вот еще надписи: «я – сандвич», «я – вибратор», «я – тот пьяный водитель, который сбил вашу дочь»; это попытка казаться подонком.

* * *

Но мой голос – лишь одна из многих функций, которые разрушены наркотиками. Сильнее всего досталось зрению. Все изувечено, как после кислоты. Картинка плывет и тает у меня перед глазами, как если бы мир был сделан из воды, которая постоянно движется и течет вверх и вниз.

Наверное, это похоже на шизофрению, но мои мысли в полном порядке. Возможно, это лишь частично шизофрения, мой мозг здоров, а зрение сошло с ума. Возможно, это на самом деле шизофрения, и мне только кажется, что я в здравом уме. Я не знаю. Знаю только, что со всем этим мне приходится справляться одному.

Водный мир перед глазами я называю миром на колесах.

Мои друзья называют это кислотной видимостью.

* * *

Но: в качестве третьего лица я вижу нормально, как все. Спасибо Яхве (или как еще он предпочитает называться), я не слишком скучаю по моим старым глазам.

Иногда мне кажется, что Господь наградил меня особым зрением, как тех людей из телевизора, которые говорят, что Бог наградил их телепатией. Благодаря Божьей милости я могу видеть, хотя никогда не был его особым почитателем. Однажды я узнаю, почему он дал мне такое зрение.

Возможно, я его Сын, как Иисус Христос, но ко мне относятся как к гнилому плоду. Кто знает…

* * *

Иногда мне нравится мой мир на колесах. Он может погрузить меня в умиротворяющее покачивание, которое расслабляет каждый дергающийся от напряжения нерв в теле. Конечно, когда не видишь нормально, передвигаться сложно, зато вокруг неземная красота.

* * *

Однажды я спросил врача, что со мной не так.

Я думаю, он не поверил мне. Даже я не верю себе. Разве кто-нибудь слышал о кислотной видимости?

Но врач просто уставился в стену, не выказывая ни доли сочувствия.

Потом он пожал плечами. И сказал:

– Всегда с кем-нибудь что-нибудь не так.



[СЦЕНА ВТОРАЯ]

НАШ СКЛАД

* * *

Я живу на складе с тремя друзьями и двумя незнакомцами.

Самого классного из моих друзей зовут Христиан. Его речевые способности тоже пострадали от наркотиков – возможно, поэтому мы и сблизились, – только в его случае произошел обратный эффект. Он никогда не затыкается, как будто всегда накачан снупис, сдвинутый чувак. Он болтает, болтает, болтает, даже когда говорить не о чем, даже когда никого нет рядом. Снова и снова, об одном и том же, доставая всех вокруг. Обычно его болтовня действует на нервы и мне тоже, но я думаю, моя молчаливость достает его не меньше.

Так бывает не всегда. Когда мы остаемся с ним одни, то общаемся не так, как при людях. Я говорю больше, а он, наоборот, меньше, так что все уравновешивается до вполне сносной беседы. Кроме моих выдуманных собеседников, он – единственный человек, с которым мне нравится говорить.

Никто не знает, что Христиан и я общаемся по-особенному, когда одни. Все говорят: «Лист тих как листья, а Христиан назойлив как христиане».

* * *

Я не замечал, что христиане назойливы, но мои друзья утверждают, что так и правда было когда-то. Так они думают. Сегодня уже не найдешь христиан, по крайней мере сильно приверженных, сейчас вообще нет никаких религий.

Религия наскучила всем в первую очередь. Люди перестали молиться и ходить в церковь, святая вода осталась неосвященной, кресты и свечи не покупали. Феномен религии и веры просто испарился, раз – и нет, кроме тех немногих случаев, когда религия превратилась для человека в такую глубокую привычку, что от нее уже нельзя отказаться.

Привычка – очень важное слово на сегодняшний день, теперь она одна заставляет мир шевелиться.

Это утверждение не касается жителей Риппингтона, поскольку здесь привычке противостоит Волм. Он вызывает странные чувства у людей вблизи себя. Эти чувства являются естественной реакцией на инородную энергию, которая питает Волм, на горючее, от которого он работает. Мы называем эту энергию душегубкой, но это не научный термин. Научная формулировка выглядит так: «субстанция, позволяющая работать» – видимо, ученые поленились подобрать более корректный термин.

Мы называем ее душегубкой, потому что из-за нее все сходят с ума. Сказать большее о ней не может никто. Возможно, потому, что все в Риппингтоне сошли с ума. И я уверен, что за пределами города всем на это наплевать.

Что касается людей, которые появляются из Волма, то они могут дать фору урожденным риппингтонцам. Они – новые игрушки, а сейчас малышка Земля интересуется только этим. Она устала следить за жизнями надоевших игрушек – людей, как когда-то было с динозаврами. Новые игрушки стали аристократией в масштабах всей планеты, несмотря на то что отжившие игрушки имеют больше денег и лучшие жизненные условия.

Эти новые люди живут на улицах маленькими общинами. Две такие общины находятся как раз недалеко от нашего склада. Одна похожа на средневековое поселение, только палаточное, оно располагается около железнодорожных путей. Другое – колония уродов-карликов, которые одеваются как бывшие президенты США. (Кстати, «урод» теперь перестало быть обидным словом, потому что сейчас никто ни на что не обижается.)

Кажется, однажды я видел урода, одетого как Улисс С. Грант, но я не уверен. Просто «Грант» было первым президентским именем, которое всплыло у меня в голове в тот момент, так что я решил: пусть будет он. В любом случае сколько еще было жирных и бородатых президентов? Большинство карликов не очень удачно перевоплощаются. А может, им так нравится.

* * *

Сейчас я сижу на складе со своей виолончелью.

Здоровье у нее не очень. Я нашел ее в заброшенной многоэтажке, всю искореженную и измученную. Но и я не слишком хороший виолончелист, так что мы друг другу подходим. Мне нравится карябать ее смычком и производить жуткие скрипы. Это получается у меня отлично. Я все более и более усердствую в этом умении. Могу собой гордиться.

Виолончель служит саундтреком к моему миру на колесах. Прямо сейчас я дергаю струны, чтобы получился звук, похожий на пилу, которая пилит дерево. Так я заигрываю с ансамблем стальных скульптур, грубых и покрытых острыми шипами, они кружатся вокруг, как жирные исполнительницы танца живота.

Когда-то на этом складе скульпторша, известная под именем Стальная Леди, создала сотни металлических скульптур. В моем расплывчато-кружащемся видении – это работы, интересные до жути, но никому из моих соседей они не нравятся, бывает даже, они сплевывают при их упоминании. Во внешнем мире, наверное, интерес к искусству утерян повсеместно. Даже жители Риппинг-тона о нем забыли. Даже мои друзья.

После того как Стальная Леди разорилась, она оставила нам все свои скульптуры и склад. Она сказала, что отправится через Волм искать менее скучное место, где искусство еще ценят. Это единственный известный мне человек, захотевший пройти сквозь этот ужасный Волм в другое измерение.

* * *

Я смотрю на свою руку: волосы шевелятся без ветра, скручиваются, как пепел косячка, как паучки из проволоки, кожа пульсирует.

Я смотрю в окно: причудливая волна сейчас обрушится на меня, это слюни престарелой планеты. Мой желудок поднимается вместе с волной. Дыхание спирает. Я больше не могу справиться с миром на колесах, и мои глаза закрываются, словно пьяные.

Когда мои видения доводят меня до тошноты переизбытком движения, я или закрываю глаза на внешний мир, или начинаю смотреть через Божье око. Сейчас я выбрал последнее.

* * *

Божье око:

Я иду к моему другу, мистеру Христиану, смотрю сверху сквозь облако волос на подбородке, как он идет по путям и тащит стальной барабан. Христиан носит костюм из полиэстера. Мы называем его недоделанным хулиганом и курим его дешевые сигареты. Настоящих хулиганов уже не осталось. Даже недоделанных хулиганов больше нет. Я имею в виду термин, который является синонимом слова «гангстер» в ямайском сленге.

В шестидесятых годах жители Ямайки прикидывались хулиганами. Они напяливали модные костюмы, женские шляпки позапрошлого века, выщипывали брови и щеголяли красивыми словами. Они увлекались ямайской музыкой ска, эти песни часто превозносили хулиганский образ жизни, и все стремились быть похожими на героев песен. Спустя годы то же самое происходило с любителями рэпа. Музыка, прославляющая гангстеров (иногда это слово писалось/произносилось как «гангста»), как правило, порождает подражателей.

Христиан не причисляет себя к хулиганам, и ему плевать на псевдоджаз, который они слушают. Он считает себя панком и носит костюмы, чтобы казаться странным.

Иными словами: СТРАННЫЙ = ПАНК.

* * *

Два средневековых рыцаря сражаются на пути у Христиана, вокруг раздается скрежет и лязг. Ему все равно, он проходит мимо, не дрогнув от громких ударов мечей. Мы уже привыкли проходить мимо сражений на железнодорожном дворе у нас перед складом. Это такое обычное дело, что мы перестали уворачиваться, лень. Напролом – самый быстрый путь.

В наше время никто не боится смерти.

– Смерть – это не так плохо, как все думают, – всегда говорит Христиан. – Это просто шаг в сторону перед новой жизнью.

С детства он верил в реинкарнацию. Он клянется, что его младшая сестра реинкарнировалась в его домашнего хорька пять лет спустя после своей смерти. Потом его хорек реинкарнировался в домашнего паука, потом в автомобиль и, наконец, в камень. Это всегда предмет или животное, но не человек, которой мог бы сказать: «Привет, я новое воплощение твоей сестры», так что с Христианом трудно спорить. Никто ему не верит, но он оторвет голову любому, кто скажет, что он не прав.

Кое-кто говорит, что Христиан несет ответственность за смерть сестры, потому что оставил ее одну на кухне, хотя должен был следить за ней. Но возможно, это была вина его родителей или, скорее всего, Господа.

* * *

Христиан доходит до склада и перешагивает через мой труп, от сигареты остался один окурок, он выкрикивает мое имя, и я просыпаюсь внутри своего мира на колесах.

Его лицо расплывается в нервно-быстрых словах:

– Так и думал, что ты тут отвисаешь, придурок, всегда взаперти, без дела, да и выглядишь как куча дерьма.

Он прав в одном. Я никогда не выхожу на улицу. Все называют меня агорафобом, но ничего удивительного, с таким-то зрением. Я замолкаю, но продолжаю производить звуки смычком, уставясь на скульптуры-танцовщицы.

Отвечаю:

– Еще бы, с таким-то зрением.

Это мой стандартный ответ.

Христиан направляется к туалету посередине комнаты. Мы пользуемся этим туалетом для справления нужды и еще как подставкой для телевизора, поскольку он расположен как раз посередине комнаты вместо ванной. Христиану приходится снять телевизор с сиденья, прежде чем его струя попадает в жестяной горшок.

– Ты зациклился на этом, парень. – Он сплевывает. – Живи дальше. Если бы я мог обходиться без наркотиков, я бы ссал в штаны.

Он всегда так говорит. А я говорю, как всегда:

– Такое состояние быстро приводит к стрессу. – Почесываю свою майку с надписью: БОЛЕН НА ГОЛОВУ.

– Вот-вот, по жизни жалуешься. – Христиан спускает воду. – Жалуешься, стонешь, стонешь, жалуешься.

– Ой, что это с тобой? – Я пищу голоском маленькой девочки.

– Как обычно, – отвечает он, ставя телевизор на место. – Раздавлен скукой.

Он переключает каналы, по большинству, кажется, идут кулинарные шоу или игры.

– Скоро будут «Звездные войны», – ворчу я. Христиан кидает на меня косой взгляд и включает нужный канал, пододвигая ящик из-под молока. Я ненавижу сидеть на ящиках из-под молока, но только такими «стульями» мы располагаем.

Я продолжаю:

– Если бы мне пришлось смотреть какое-то шоу вечно, я бы выбрал «Звездные войны».

Я обращаюсь в Божье око и охватываю взглядом комнату, отхожу за телевизор и смотрю оттуда, как мы смотрим телевизор.

Позади Христиана и моего трупа я вижу лысого жирного мужчину средних лет, которой таращится на нас через окно, морща рот и кривясь от возбуждения.

– А я думал, тебе там только заглавная песня нравится, – говорит Христиан. – Вообще-то, это шоу никому не нравится.

Меня обижают эти слова, но теперь никто не показывает обиды, так что я стараюсь не делать из мухи СЛОНА.

– Да нет, мне оно правда нравится, – слова покидают мой разум и выходят изо рта моего трупа где-то на расстоянии, как при чревовещании. – Заглавная песня там и правда неплохая, но мне нравится и все остальное. Вспомни гавайское шоу «Файв-О». Там, где звучит потрясная песня, но само шоу никто не любит.

Жирный дядька начинает лизать окно в нашем направлении своим толстым, мясистым языком. Его зовут Джон, он – один из двух чуваков, которые живут в задней части склада и не имеют к нам совершенно никакого отношения, мы с ними не разговариваем, просто берем с них арендную плату и откровенно презираем. Его рука оставляет потный след на окне. Его присутствие меня не волнует, несмотря на то что он надо мной издевается. Я притворяюсь, что не замечаю его.

Однако мне становится интересно, сколько старых извращенцев мастурбировало, глядя на меня. Вполне возможно, что такие акты совершались очень часто.

Прежде чем я стал Божьим оком, это могло происходить регулярно. Потому что старых извращенцев везде полно, они прячутся за заляпанными зеркалами в общественных уборных, на балконах или возле дыр, специально проделанных в стене, наблюдая, мастурбируя, фантазируя о тебе. Интересно, кто-нибудь еще задумывается о таких вещах?

– Я больше всего люблю песню «Величайший герой Америки», – говорит Христиан. – Он не замечает извращенца-соседа.

– Да, она тоже клевая. В сегодняшнем шоу мы обязательно ее исполним.

– Это будет полный отпад, чувак! Обещаю!

«Звездные войны» на самом деле мое любимое шоу. Я боготворю его. Есть что-то в фантастике 70-х, от чего меня прет – неповторимое сочетание диско, футуризма и эротичных скафандров из спандекса.

* * *

Фигура, слишком стремительная, чтобы Божье око могло ее засечь, проходит позади Джона, который до сих пор лижет окно, слюна стекает по пыльному окну и воняет. Фигура входит.

Это Гроб, другой мой сосед. Лучший друг Христиана после меня. Он японец, но никогда не говорит на родном языке. Хотя акцент всегда при нем.

Я возвращаюсь в себя, и мы внимательно слушаем его.

Приветствие Христиана:

– Гробовщик, где ты пропадал целый день? Я думал, мы тут сегодня шоу собираемся устроить.

– Я пытался достать смычок, – отвечает Гроб. – Наш – полное говно, я весь город оббегал в поисках. В конце концов нашел один у Ленни.

– И как он?

– Не ахти, но вполне сойдет, старина.

Гроб употребляет такие слова, как «старина», потому что он помешан на пиратах, то есть на стереотипном образе пиратов. Он всегда одевается по-пиратски, напяливая шляпу с черепом и черную повязку на глаз. И говорит с псевдопиратским акцентом, который у него плохо выходит, потому что японский еще слишком силен. Смесь пиратского и японского акцента образует совершенно новый, индивидуальный акцент Гроба. Иногда я с трудом понимаю его речь, но Христиан, кажется, понимает с полуслова.

Гроб поворачивается ко мне:

– Ей, Лист, ты гврл ему? – он спрашивает меня, но смотрит на Христиана. По моему телу пробегает дрожь. Я слышал, что он задал мне вопрос, но не могу разобрать слов и ответить.

– Что? – неуверенно говорю я.

– Ты гврл ему?

Я дрожу.

– Говорил что? – Христиан спасает меня от необходимости отвечать.

– Мы сдали в арнду еще одну комнату.

– Да? И кому?

– Сатане, – отвечает Гроб.

Христиан молчит, выпучив глаза.

– Это кличка у него такая – Сатана?

– Нет, эт настоящее имя.

– Что, кто-то назвал своего ребенка Сатаной?

– Да нет же, он и есть Сатана. Тот самый. Дьявол, понимаешь? И ты не поверишь, но он «ночная бабочка».

– Ночная бабочка?

– Ну, шлюха, гомик-проститутка. Даже ко мне подкатывал. Кто бы мог подумать, что Князь Тьмы окажется Княгиней?

Христиан смеется.

– Гробовщик, ты самый балдежный придурок в мире.

Я вмешиваюсь с легким хмыканьем, немного расстроенный:

– Я тут хотел посмотреть «Войны».

– Как ты можешь смотреть эту теледрянь? Нам нужно подготовить место для вечернего шоу.

– Не могу вам помочь, – говорю я и указываю на свои глаза. – Я инвалид.

– Так я тоже! – хихикает Христиан. – Паралитик я.

Гроб взрывается на него:

–Ну, пчему я единственный, кто все тут делает? Я целый день искал чертов смычок, чтобы заменить тот, который вы сломали на прошлой неделе, и наверняка этот вы тоже сломаете прямо сегодня, и никто не хочет помочь мне сделать сцену!

– Когда я помогал тебе в прошлый раз, ты только и делал, что измывался над моей неуклюжестью. Я помогу, если ты не будешь командовать.

– Арр, вы чертовы ублюдки! Убирайтесь от меня, лентяи, мать вашу, – Гроб разорался и опрокинул телевизор. – Не сметь попадаться мне под ноги, щенки.

Гробовщик ненавидит лень. Возможно, это японский стереотип, но мне кажется, он просто устал от растаманов. Я игнорирую его, потому что у меня нет иного выхода, кроме лени.

– Отлично, – говорит Христиан, и мы поднимаемся, чтобы уйти.

– Чтоб были на месте в восемь! – выплевывает Гроб. Христиан счастлив, что отмазался от работы, но теперь мне уже не удастся посмотреть шоу.

* * *

И комната превращается в огромную маслобойную машину, когда я встаю. Грохоча по полу и вокруг моего лица, жужжа, как будто во мне поселились пчелы и откладывают мед прямо в моих волосах. Земля поглощает меня, пока я ползу к двери, запуская в голову потоки лавы и лишая равновесия. Так всегда бывает, когда я встаю после долгого сидения.

Когда мы проходим мимо, Джон все еще лижет стекло, глядя на Гроба. Я бы попросил его уйти, но я забыл, как разговаривают.

[СЦЕНА ТРЕТЬЯ]

ЭФФЕКТЫ ДУШЕГУБКИ

* * *

Тротуары сейчас устланы ворсистыми коврами, так что я могу идти босиком, отражаясь в своей калейдоскопической реальности, мои пальцы увязают в длинных волокнах ткани. Я кашляю и сплевываю слизь на ковер, чувствуя холодок, когда растираю ее ступней по ворсу.

Христиан обуви не снимает. Я имею в виду не только настоящий момент. Он в принципе никогда не снимает обуви. Я знаю его семь лет и ни разу за это время не видел его босым, всегда были носки, или ботинки, или шкуры животных, пластиковые пакеты, полотенца, бинты или коробки. Я думаю, что у него есть какой-то недостаток, который он стесняется показывать, или, может, он просто не любит ходить босиком, потому что у него слишком нежная кожа, или, возможно, с босыми ногами он чувствует себя голым. Лично я считаю, что обувь – это ненужный предмет обихода, и стараюсь носить ее как можно реже. Поэтому я рад, что теперь на тротуарах ковры.

Христиан пьет «Золото везунчика» – второстепенную марку золотого шнапса с корицей – уже 5 минут. На самом деле он пьет его каждый день на протяжении последних 5 лет. В напитке плавают золотые крупинки, которые блестят, если бутылку взболтать, и продолжают резвиться в желудке, когда их проглотишь. Мне всегда было интересно, как они влияют на пищеварение.



Я говорю ему:

– Спорим, твой желудок изнутри уже позолоченный.

Он отвечает:

– Можешь поспорить на свой член, что это так.

* * *

Мы направляемся к мексиканской забегаловке в стиле местечка Баха на вершине Торговой башни – магазинчики там привалены один к другому, как негодные автомобили на автокладбище. Все эти строения, шаткие, но с претензией, построены тяп-ляп и готовы рухнуть в любую минуту. Расшатанные вертикальные и спиральные лестницы ведут из одного магазинчика в другой, все выше, выше, выше. Мы поднимаемся по лестнице через три магазина, сворачиваем в другой пролет, двигаемся через швейную мастерскую, потом через магазин деревянных изделий, потом через школу для детей-аутистов. Башенная крыша открывает выход к лавочкам с едой, в одной из них, «Мексиканском буррито», мы вечно зависаем. Удивительно, что лучшую мексиканскую еду можно отведать в Риппингтоне, Новая Канада.

* * *

Здесь наверху есть большая клетка с самкой бабуина, она вопит и нещадно бьет себя, ее арахис весь в слизи и липнет к шерсти на морде. Мы всегда садимся так, чтобы видеть бабуиниху, наблюдаем, как она, такая несчастная, вопит в клетке, шатаясь и трясясь в моем порченом зрении.

Люди в Риппингтоне держат бабуинов на вершинах высоких зданий, чтобы отпугнуть мух-скорпионов. Они появились в прошлом году, роем вылетев из Волма и заполнив наше небо.

Наряду с бродячим чудищем мухи-скорпионы являются самыми опасными существами, которые вышли из Волма. Муха-скорпион наполовину обычная муха, наполовину скорпион, но в длину около двух футов. Эти мухи никогда не летают поодиночке, всегда стаями, которые издалека напоминают грозовую тучу. Они поедают все, что имеет животное происхождение, а человечина – самое часто встречающееся мясо, кроме дичи. И поскольку у этих монстров аллергия на землю, они живут, спят и размножаются в воздухе.

Стандартное предупреждение в Риппингтоне гласит: «Будьте осторожны на высоте».

Я слышал, что они беззвучны и атакуют сверху так осторожно, что ты не замечаешь, откуда они появились. Потом они всаживают свои жала в заднюю часть шеи, и яда хватает, чтобы парализовать жертву часа на три. За это время мухи успевают разорвать тебя своими конечностями, которые напоминают трезубцы, сделанные из зернистых крупчатых костей. Они выделяют особый пищеварительный сок из желез на мордочках, чтобы твое мясо стало мягким и податливым. Никто не выживает после атаки их роя, разве что в большой толпе, если сильно повезет. Их так много, что не перебить и не увильнуть, они так стремительны, что от них не убежать, а их жертвы обычно не подозревают об их приближении, так что времени на реакцию просто не остается.

Единственная защита от этих чудовищ – самки бабуинов с ниминитами – это такие паразиты, которые живут у них в женских половых органах и убивают мух-скорпионих, если мухи их съедят. Поскольку у этих тварей нет врагов, зато есть иммунитет практически к любым болезням, ниминиты вселили в их скудные мозги жуткий страх. И теперь мухи-скорпионы не приближаются к бабуинихам ближе, чем на милю.

Естественно, самца-бабуина им ничего не стоит сожрать, если его подруги нет поблизости. Уверен, такая ситуация веселит бабуиних: если дружок на нее наедет, она может пригрозить, что бросит его. Тогда он должен немедленно извиниться.

– Иначе я отдам тебя мухам-скорпионам, – заявляет она.

* * *

Божье око:

Я вижу, как Христиан и Лист жуют жирные буррито за грязным столом. Смотрю с высоты шеста, на котором развевается знамя Торговой башни – местами лоскутное полотно, местами просто обрывки ткани. Стенания и звуки ударов заполняют пространство, прежде чем мы успеваем сказать хоть слово.

Бабуиниха визжит и хлещет сама себя.

Христиан с жадностью набрасывается на буррито, выдавливая зеленый соус и остатки подливки себе в глотку, полируя все это своим «Золотом».

– Это достойно мистера Ти, чувак, – Христиан мямлит с набитым ртом. Он не стесняется говорить, когда жует, и не только потому, что манеры его хромают, но и потому, что он считает, что говорить значительно приятнее, когда у каждого слова есть вкус. – Хорошо бы они наняли меня на полный рабочий день поедателем буррито.

– Да уж, такая работа понравилась бы самому мистеру Ти, – соглашаюсь я.

«Мистер Ти» пришел на смену устаревшим «прикольно» и «клево». Он – симбиоз чувака из телешоу «Команда А» и героя фильма «Роки-3» (актер получил роль, выиграв в соревновании вышибал, которое включало в себя метание карликов). Тогда, в 80-х, мистер Ти служил воплощением всего прикольного и клевого.

Христиан продолжает:

– Даже несмотря на то, что их делают из собачатины.

Я трясу головой в знак несогласия.

– Спорю, это кошатина.

– Не-е, должна быть собака. Кошки не могут быть такими вкусными.

– Ты имеешь что-то против кошек?

– Кошки – полный отстой. Ненавижу их, дерьмецов.

– Это вовсе не значит, что они плохи на вкус…

– Не важно, все равно они – полный отстой.

Лист говорит:

– Спорим, «карне асада» – это собака, а «карнитас» – кошка.

– Нет, «карнитас» – это свинина.

– Ни фига, я пробовал приготовить буррито из свинины дома, но вкус получился совершенно иной, не такой, как у здешней «карнитас».

– А вообще хоть получилось?

– Взорвалось к черту.

Бабуиниха подает голос.

Христиан сдается:

– Ладно, если «карнитас» – это кошка, а «карне асада» – собака, то что тогда «коризо»?

– Потроха и внутренности всего вышеперечисленного.

– Да?

– По мне, чувак, который это придумал, просто гений.

– Да уж, нужно быть гением, чтобы приготовить внутренности и всякие языки так, что пальчики оближешь.

– Угу, и не забудь о прямой кишке.

Бабуиниха бьет себя.

* * *

Я позволяю Божьему оку посмотреть по сторонам.

Оно отправляется в книжный магазин в самом сердце Торговой башни, где единственный в мире популярный писатель подписывает свои книги. Да, люди до сих пор читают. Но только лишь следуя привычке. И читают они всегда только одного, невероятно модного автора. Никому не интересно искать что-то еще, потому что они думают:

– Должно быть, он ничего – иначе зачем издавать миллиардные тиражи и писать на обложке «бестселлер».

Даже если книга ужасна, они ее купят. Потому что люди должны что-то читать каждый день вечером перед сном. Вовсе не обязательно, чтобы книга была хорошей, образовательной или поучительной. Даже художественность и развлекательность от нее не требуется. Книга должна быть из тех, что читают все – книга того автора, о котором все слышали, так что потом обсуждать прочитанное очень удобно.

Все, кто читает художественные романы – а их очень, очень немного, – называют этого Гиганта литературы суперпродажным. Я тоже называю его так, хотя романов не читаю. Мое бедное зрение годится только на комиксы.

Со временем чтение как привычка забудется и перестанет существовать в человеческом мире как таковое.

Писательство больше не искусство, это бизнес. Неважно, о чем пишет автор, главное, чтобы он делал это быстро и его книги были замечены. Нередко суперпродажный автор уже давно мертв, и кто-то еще более бездарный пишет от его лица, но люди будут покупать книги этого самозванца, даже если совершенно ясно, что они – подделка.

Всем все равно. Даже мне.

С улицы к книжному магазину ведет указатель. Сейчас автор подписывает экземпляр для ботаника с лупами вместо очков. Ботанику на самом деле очки не нужны, но, поскольку он принадлежит к типу ботаников, в его обязанности входит ношение толстенных очков, даже если они фальшивые. Писатель возвращает книгу.

– Спасибо, – благодарит Ботаник. – Вы лучший в мире писатель.

– Конечно, – отвечает Суперпродажный.

Нэн следующая в очереди. Она носит темное платье с длинными рукавами, а на ее лысой голове красуется татуировка Блондинка. Она бросает на стол красную книгу.

– Это не моя книга, – удивляется Мегапродавец.

– Ну и что? – Нэн не смутилась. Лицо автора изображает страдальческое непонимание. – Тут подписывают книги, не так ли?

– Да, но только мои книги. А не… – он смотрит на обложку, – Марка Америки.

– Но ваши книги мне не нравятся. А эта – на порядок лучше. Подпишите ее.

– С какой стати? Она не моя.

– Вы всегда подписываете свои книги, почему бы не подписать чужую для разнообразия?

– Вы ненормальная, оставьте меня в покое.

– Ар Келли подписал для меня альбом «Рэтт».

– ВАЛИ ОТСЮДА!

* * *

Старушка Нэн покидает магазин.

Она моя подруга. Ну, как бы подруга. Она девушка одного из моих друзей/соседей, кроме Гроба и Христиана. Она никогда не разговаривает со мной, возможно, потому, что я никогда не разговариваю с ней, но все равно я считаю ее подругой. Христиан тоже не очень-то с ней ладит, но они тоже считают себя друзьями. Девушки не любят Христиана, считают его отвратительным и страшным, возможно, потому, что так оно и есть.

Мы встречаемся с ней у выхода из Торговой башни. Христиан все еще глотает свои золотые крупинки. Обменявшись положенными приветствиями, мы занялись делом. Я называю это «делом», но имею в виду просто поиск способов убить скуку. Очень трудно найти что-то интересное в мире, который погрузился в скуку. Однако каждый день мы стараемся найти что-нибудь новенькое, мы всегда заняты, мы не такие, как мир за пределами Риппингтона. Такова жестокая необходимость.

– Ну, что будем делать сегодня? – спрашивает Нэн, почесывая подмышку, у нее там дырка.

– Устроим шоу, – отвечает Христиан, – больше ничего в голову не приходит.

Всегда есть чем заняться. Просто нужно понять, чем же именно.

– Мы могли бы пойти выпить… – предлагает Христиан. – Я уже принял, но вас могу подождать.

– У меня не так много денег. – Нэн, как всегда, втягивает лицо внутрь. Наверное, это ее жалкая попытка сострить. Она симпатичная девушка, несмотря на бритоголовость, но слишком крутая, чтобы быть остроумной.

– Издеваешься? – Христиан хихикает. – Ты самая богатая из всех, кого я знаю.

Она тыкает его в бок. Обычное поведение Нэн. Христиан никогда не тыкает ее в ответ. Я решаю заговорить.

– Мы можем пойти навестить Сатану.

Нэн презрительно усмехается, типа, я сморозил глупость.

Я продолжаю, но слова скачут.

– Он заселился к нам в пустую комнату… позади склада… где Джон.

– А я думал, Гробовщик просто пошутил. – Христиан все потягивает свое «Золото».

– Нет, это на самом деле Сатана, дьявол.

– А что он здесь делает? Хочет испепелить мир?

– Он собирается открыть сеть быстрого питания под названием «Сатанбургер», место, где готовят гамбургеры с хорошо прожаренным мясом.

– Звучит неплохо, – откликается Христиан.

– Звучит отвратительно, – парирует Нэн.

Я добавляю:

– Первый уже открылся в пригороде. Я хочу поехать посмотреть.

Христиан жалуется:

– Сейчас мы не можем. Мы только что поели. К тому же это слишком далеко, чтобы идти пешком. Может, после шоу?

Потом все трое понимают, что скука поглощает нас.

Я уставился на скачущий ковровый тротуар, стараясь не пожимать плечами.

* * *

Вот что я вижу собственными глазами:

Гроб сейчас с третьим моим соседом, Джином, длинным скрипящим парнем, который носит растаманские дреды на голове, разные ботинки и майку с надписью Хахаль Нэн. Гроб пытается установить сцену, Джин кое-как ему помогает, потому что больше никто не соглашается. Джин просто стоит там, потягивает одноименный меганапиток и смотрит, как Гроб поднимает барабаны.

– Эй, помоги же мне, паршивец! – кричит Гроб.

– У меня перерыв, – не реагирует Джин.

– Подай мне эту цимбалу.

Джин причмокивает своим меганапитком.

– Ой!

Цимбала грохнулась рядом с Гробом, разлетевшись вдребезги.

Раздается пять ударов в дверь.

– А вот и он, – говорит Джин.

– Кто он? – спрашивает Гроб.

– Нэн разве не сказала тебе?

Гроб передергивается. Еще пять ударов.

– Я наконец-то нашел для тебя волынщика.

– Твой брат вернулся из Германии?

– Угу. – Еще пять ударов. – Этот психованный теперь выглядит как техногот. Он говорит, что готов «впустить музыку в свою душу и тело», и еще какую-то чушь в том же роде.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Они глазеют друг на друга. Джин прихлебывает свое пойло.

– Ты не собираешься открыть? – спрашивает Гроб.

Джин прихлебывает.

Пауза.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Глоток.

– У меня перерыв, – отвечает Джин.

– Щенок.

Тук-тук-тук…

Гроб лавирует между частями ударной установки в сторону двери и открывает стучащему, оказывается, это Вод – депрессивная физиономия, не человек, а робот-вампир, темная одежда, бледная кожа и… волынка.

– Привет. Я Водка. – В голосе отсутствуют эмоции, явный псевдонемецкий акцент. – Но никто не зовет меня Водкой. Все говорят «Вод».

– Я Гроб.

– Да, но люди не зовут тебя Гроб. Они говорят Гробовщик. Это очень смешно.

– Ну, входи, что ли. – С приходом Вода Гроб разбухает от скуки.

Водка крадется по складу, расправив пальцы, словно летучая мышь – крылья. Глаза Дракулы рассматривают местность. Потом он замирает на полушаге, увидав унитаз посреди комнаты. Он поворачивается к Джину, поднимает бровь и снова взирает на унитаз.

– Я нахожу ваш туалет совершенно восхитительным, – говорит он. – Он приглашает меня воссесть на нем.

Не спросив разрешения, он присаживается, готовясь к невероятному удовольствию… и удовлетворенная улыбка расползается по его лицу.

– Чудесно.

Пауза.

Гроб подает голос:

– Значит, ты парень с волынкой?

– Да, – отвечает Вод. – Я так счастлив, пуская свою душу в их трубки и сливаясь воедино с музыкой, что я не могу справиться с эрекцией.

Лицо Гроба искривляется, он оборачивается к Джину.

– Не хочешь пойти со мной забрать арендную плату у Джона?

– Иди сам, – отвечает Джин.

– Ни за что не пойду к нему один. Он… старый.

Тогда возьми Водку. Вод восклицает:

– Я НЕ ЖЕЛАЮ ВСТАВАТЬ С УНИТАЗА.

* * *

Джин, потягивающий свой меганапиток и почесывающий мягкое место, вместе с Гробом, который размахивает саблей, проходят мимо двойника Абрахама Линкольна на пути к задней части склада.

Они подходят к красной двери с другой стороны склада. Огромный вход для собаки занимает полдвери, надпись предупреждает: «Здесь живет Песик».

Над плечом Гроба возникает обеспокоенное лицо.

– Это дверь большого песика, – говорит Джин. – Я не думал, что бывают собаки таких размеров.

– А мне казалось, я предупредил Джона, что тут нельзя заводить животных, – бесится Гроб. – Арр!!!

Гроб звонит в звонок. Джин говорит:

– Может, это уловка, чтобы отпугивать воров и мормонов?

Гроб снова звонит.

– Не отвечает.

– Но он всегда дома, – подзуживает Джин. Пауза.

Джин потирает шею, потягивая свой меганапиток.

– Загляни через дверь песика.

– Нет, спасибо, – отвечает Гроб. – Не хочется видеть собаку, которой нужна дверь таких размеров.

Джин смеется:

– Что, испугался?

– Арр! – Гроб толкает его. – Сам заглядывай!

– Ну и загляну.

– Давай-давай.

– Загляну.

– Давай, чего ждешь.

– Сказал же!

Джин наклоняется вниз, чешет грудь.

– Давай уже, заглядывай.

– Заткнись, делаю уже. – Джин открывает собачью дверь и заглядывает внутрь.

Но сначала:

Волнение захлестывает Джина, превращаясь в оранжевый объект у него в голове, который похож на живое существо, гибрид ленточного червя и многоэтажки. Это существо – порождение его похмелья. Голова Джина превращается в инкубатор, пульсирующий жаром. Пройдет 24 часа, прежде чем существо выйдет во внешний мир, и до тех пор Джину придется страдать от головной боли. Бедняга порождает этот эмбрион по нескольку раз в неделю, потому что пьет слишком много крепкого спиртного, то есть, конечно, джина.

Обескураженный новорожденным существом, которое повышает кровяное давление до жуткой мигрени, Джин не успевает заметить песика по то сторону собачьей двери. Песик оказался никому не известной породы. Ее можно назвать джон. Вообще-то, это Джон и есть, голый, на корячках, рычащий, с пеной у рта. Толстый лысый мужчина средних лет, который воображает, что он – готовая к нападению собака.

Затем, совсем как настоящий сторожевой пес, Джон набрасывается на нарушителя, разливая его меганапиток. Джин взвывает и сломя голову несется по улице, преследуемый рычащей человекособакой.

Гроб наклоняется, чтобы забрать деньги за аренду, которые лежат как раз около двери, в конверте с двумя цветками, карандашом, обрезками бумаги и остатками завтрака, на президентских лицах с банкнот красуются улыбочки, нарисованные синей ручкой.

Голая собака впивается в ногу Джина и валит его на землю, награждая бесчисленными царапинами.

Двойник Абрахама Линкольна приближается, чтобы спасти молодого человека от дальнейших повреждений, бьет Джона-собаку по башке свернутой газетой, это выводит пса из себя, он оборачивается, впивается в штанину карлика и отшвыривает его в сторону.

Джин уносит ноги.

Гроб строит обеспокоенное лицо – этакий недоумевающий сторонний наблюдатель – и смотрит, как Джон гонит псевдо-Линкольна вниз по улице, рыча и кусая за лодыжки.

Вернемся ко мне:

Оказывается, я читаю сборник комиксов «Расчленитель» около углового магазинчика (тут продают ликеры) и не знаю, как сюда попал. Расчленитель, кружась, падает со страницы и прячется за журнальной стойкой, которая напоминает мне трансформер.

Христиан и старушка Нэн обшаривают полки в поисках хорошего дешевого ликера.

– Чего ты хочешь? – спрашивает Христиан, водя рукой по животу Нэн.

– Не знаю. Все так дорого.

– Просто выбери что-нибудь. Ты можешь себе это позволить.

– Ты вдруг так заторопился.

– Укуси меня.

Она кусает его за мясистую часть плеча, и он хохочет. Потом она выбирает для него бутылку «Форкс Гам».

– Виски? – он удивлен ее выбором. Обычно она пьет миндальный ром.

Христиан идет к кассиру, мужчине с темными волосами и блондинистой бородой, который никогда не спал с женщиной моложе 40 и который в данную минуту читает газету.

Христиан ставит бутылку на прилавок и подает свое удостоверение.

Кассир поднимает глаза от газеты.

– Восемь, – произносит он.

Нэн кидает ему скомканные купюры. Продавец осматривает их и швыряет обратно.

– Извините, такие я не принимаю. – И возвращается к своей газете.

– Это почему?

– Я не принимаю американские деньги.

Христиан и Нэн несколько минут глазеют на него.

– Почему вы не принимаете американские деньги в американском магазине? – наконец спрашивает Христиан.

– К вашему сведению, этот магазин находится не в Америке, а в Новой Зеландии.

– Да нет же, он находится в Америке.

Кассир сминает газету.

– Разве вы не прочитали табличку?

– Какую табличку???

Кассир перемахивает через прилавок к стеклянной двери и срывает с нее маленький листочек, на которым маркером написаны слова:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НОВУЮ ЗЕЛАНДИЮ

Потом он снова прилепляет листок к двери.

– Очень смешно, – стонет Христиан.

– Я не шучу. Земля под этим магазином принадлежит Новой Зеландии.

– Кто же спорит.

– Гавайи находятся не на территории Штатов, но все равно считаются частью страны.

– Да, но Гавайи окружены водой, а не другим государством.

– Слушай, Умник, этот магазин принадлежит мне, и он будет находиться в той стране, которую выберу я! Я передумал, я больше не хочу находиться в Новой Зеландии. – Он перечеркивает старую надпись и пишет:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВЕНЕСУЭЛУ

Кассир явно собой гордится.

– Ну вот. Теперь мы в Венесуэле. И вы не можете купить это виски, если не заплатите венесуэльскими деньгами.

Тут встревает Нэн. На ее лице мы читаем «как меня это достало».

Она бьет кассира в лицо кулаком. Он кричит и падает.

– Ты сломала мне язык, – взвывает мужик.

Нэн берет деньги и виски и направляется к двери.

– И что ты теперь сделаешь? Позвонишь в венесуэльскую полицию?

Кассир истекает кровью.

* * *

Когда мы выходим из магазина, то обнаруживаем, что солнце уже готово сдать дела ночи и отправиться домой к жене и детям, которые сидят и ждут его за столом с крабовыми палочками и салфетками на столешнице, украшенной цветами.

Переваливаясь через горизонт, солнце случайно натыкается на горную цепь и поджигает весь пейзаж.

Закат превращается в лес пламени с красно-рыжими всполохами, откуда дымящиеся демоны украдкой тянутся к облачной стране. Условная растительность и лесные жители умирают, корчась от отвращения. Но мистер Солнце только и может, что сказать:

– Прошу прощения за поджог. Завтра постараюсь быть аккуратнее.

[СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ]

ИСТОРИЯ ОЖИВАЕТ

* * *

Склад выплевывает порцию слизи на прохожего и предается своей ежедневной угрюмой рутине: погружая фундамент в землю. Когда прохожий настаивает, чтобы склад извинился, он лишь машет ему деревянным пальцем и обзывает его болваном с отвисшими сиськами.

Однако склад не осознает, что поблизости находится группа горгулов. Горгулы – это раса пришельцев, которые выделяют остатки пищи через груди, которые работают как ягодицы. Также имеется отверстие – анальное – между грудными холмами, которое выпирает над туалетом для акта дефекации. Другими словами, их сиськи отвисают. Горгулы не обижаются на ругательство складского помещения, поскольку не знают ни английского, ни языка, на котором говорят складские помещения; но даже если бы они понимали, то все равно не обижались бы, поскольку обливание дерьмом (неофициальный термин) – приемлемая в их культуре и обществе форма общения. В переводе с горгульского фраза «обливание дерьмом» означает «свобода дефекации».

* * *

Солнце скрылось и уже ужинает со своей семьей, а склад оккупирован устаревшими игрушками Земли, панками и скинхедами, которые колошматят друг друга почем зря. Склад очень злится, он хочет еще поплеваться на прохожих и ковровый тротуар.

Во внутренностях склада концерт в самом разгаре. Легион разноцветных существ носится туда-сюда, ловя нехитрый кайф. Я позади сцены, пьяный от этого мельтешения, от толпы, от буйства цветов, меня тошнит.

Моя группа уже играет, но я еще не на сцене, лакаю ликер.

Христиан играет свою партию, измываясь и скрежеща листом железа вместе с Гробом, который играет на своей расстроенной бас-гитаре ножом и сотовым телефоном вместо медиатора. Наше направление – электронный шум, очень популярное блюдо японской кухни. Вернее, я не хотел сказать, «очень популярное блюдо японской кухни», хотя наш жанр был придуман японским музыкальным андеграундом.

Я хотел сказать вот что: наша группа называется «Очень популярное блюдо японской кухни».

Лишь немногим из собравшихся нравится наш стиль, несмотря на то что они дергаются и толкаются будто в танце. Они все ждут ведущую брутальную панко-скинхедовскую группу, и это будет началом настоящего побоища с пинками/тычками/протыканьем черепов вилкой, уверяю вас.

В центре комнаты лишь два объекта: Вод, который сидит на унитазе и подыгрывает нашему электронному шуму на волынке, и личный дневник, который пахнет разложившимися трупами.

* * *

Дневники и разложившиеся человеческие трупы – вот что всегда можно найти на кладбище. Когда-то давно на кладбищах покоились только тела, без автобиографий, и ходить туда было дико скучно. Мать говорила мне (задолго до того, как я начал ее ненавидеть), что смысл посещения кладбищ в том, чтобы навестить могилы и надгробные плиты, куда нужно класть цветы, если на это есть деньги.

Теперь же смысл посещения кладбища в чтении дневников. Позвольте объяснить:

– Все началось, когда правительства всех стран решили, что будет просто замечательно, если каждый человек станет писать дневник – историю своей жизни, занося туда каждый прожитый день, каждый миг, каждую мысль, каждого встречного, все самое важное для него день ото дня до самой смерти. Тогда после человека останется история его жизни, записанная в дневник, останется на вечную память. Но делается только две копии. Одна вшивается в желудок умершего, другая открыта для всеобщего чтения.

Надгробный камень – не просто плита с именем и датами жизни. Сейчас он содержит водо– и воздухонепроницаемый ящик, где хранится автобиография погребенного под камнем человека. С детства я часто ходил на кладбище и читал дневники мертвых. И каждый раз, когда я читаю чей-то дневник, этот человек возвращается к жизни.

Очень немногие сегодня занимаются чтением автобиографий, и уж тем более написанием своей собственной. Даже я отказался от этого из-за своей кислотной видимости. Я до сих пор хожу на кладбище и рассматриваю картинки и названия, но мне очень жаль, что я не могу прочесть все целиком.

Красть дневники нельзя. Очень важно, чтобы их не крали – ради сохранения истории. Но на кладбищах нет никакой охраны, кроме сторожа у ворот, а ему не до того. Однако я не слышал, чтобы кто-то, кроме меня самого, воровал оттуда дневники.

Я украл историю жизни Ричарда Штайна.

Его автобиография оказалась настолько потрясающей, что я не мог оставить ее. У меня еще оставалось уважение к читателям историй мертвых, особенно к читателям Ридарда Штайна, поэтому я не забрал ту копию, что предназначена для публики. Однажды ночью я вскрыл могилу и забрал ту, что была в трупе. Я вспорол ему живот большими ножницами для пиццы – а это было полным извращением – и вырвал книгу, что лежала внутри. Она ничем не хуже второй, просто пахнет разложившимся телом Ричарда Штайна. Это единственная книга, которую я читаю, кроме комиксов. И уже выучил большую ее часть наизусть.

* * *

Ричард Штайн многое открыл мне о мире, в котором мы живем. Его дневник – моя библия. Что-то должно было ее заменить. Настоящая Библия очень скучна, не лучше дурацкого журнала на журнальном столике. Не то чтобы мне противно все, о чем в ней говорится. На самом деле я согласен с большинством ее постулатов, просто я считаю, что ее авторы не умели писать. Матвей и Марк были еще ничего, но Лука и некоторые другие написали главы такие же занудные, как толстенный справочник по стоматологии. (Кстати, для вашего сведения, «занудный» значит скучный, а «занятный» – наоборот, интересный, не путайте.)

Библия Ричарда Штайна – это книга о том, что такое – жить, а не история его жизни. Книга вообще не похожа на автобиографию, потому что он писал ее от третьего лица, что и стало основной причиной, почему я предпочел его книгу всем остальным. Невозможно прочесть все дневники с кладбища, не говоря уже о том, что их вовсе не стоит читать, потому что у большинства людей жизни были безумно скучные. Так что мне приходилось оценивать целую книгу по первым абзацам, надеясь на то, что текст зацепит по-настоящему.

У Ричарда Штайна первый абзац такой: «Единственное, что отводит дуло пистолета от твоей головы, – это 1300 бутылок бурбона, 800 бутылок водки, 300 бутылок джина, 2000 бутылок рома, 6 чашек чистого спирта и 422 бутылки „Сазерн камфорт" на одну жизнь, но стоит немного превысить установленную планку, и тебя уже будут считать алкоголиком. Ричарда Штайна считали алкоголиком».

* * *

Нэн находится в центре вертящейся толпы рядом с синеволосой женщиной по имени Лиз, которая говорит, что занимается сексом с мелкими млекопитающими. Они обе сидят за столом на ящиках из-под молока с двумя бутылками пива и парнями-скинхедами, похожими на жирных моржей, которые пытаются уговорить девушек пойти с ними. Видимо, они полагают, что их красные подтяжки скрывают моржовые формы.

– Нэн, твои друзья играют прямо как мистер Ти, – говорит Лиз, позволяя руке одного из скинов гладить ее по целлюлитному бедру. – Но я ожидала услышать здесь другую панк-группу.

Нэн толкает второго парня с прыщавым подбородком только за то, что он на нее посмотрел.

– Да, они достали, но им даже нравится, что их все ненавидят. Я думаю, в этом весь смысл существования такого рода групп.

Прыщавый не отстает, он находит негативную реакцию Нэн возбуждающей. Он поглаживает ее плечо, в ответ она щипает его за грудь. Хитрая улыбочка появляется на его ЗДОРОВОМ красном лице, и он снова принимается ласкать Нэн, на этот раз сосредоточив внимание на ее животе – не потому, что хочет ее завести, просто он добивается, чтобы Нэн ущипнула его еще раз, посильнее. Она заехала ему локтем в шею. Его это вдохновляет.

– Лиз, ты не видела Джина? – спрашивает Нэн, снова пихая локтем Прыщавого, принимая тот факт, что делать больно другому может быть приятно.

Но Лиз больше интересуют маневры ее сочащегося жиром скинхеда, его руки уже беспрепятственно путешествуют под ее одеждой. Она забывает ответить на вопрос Нэн, вся погруженная в потно-жирную чувственность. Вместо этого она задает свой:

– Когда я должна вернуть тебе книгу Герзана Чимера? Я еще не дочитала, но не думаю, что закончу.

– Ты видела Джина? – повторяет Нэн.

– Что?

– Джин. Где он?

– Я думаю, он пьет пиво с Ленни и одним парнем из первой группы.

– Спасибо. – Нэн поднимается, сметая Прыщаво го со своего пути, и продирается в гуще трясущейся толпы.

* * *

Толпа все кружится, и мои глаза щиплет от вихря цветов. Я выхожу на сцену со своей виолончелью и в майке с надписью Звездные войны навсегда. Я исполняю короткое мерзкое соло, но мелодия теряется в какофонии звуков прежде, чем успевает подойти к концу.

Кажется, толпа перестала нас замечать.

Водка вскакивает с туалета, ломится на сцену и орет нам в лицо:

– Я ЖЕ ХОТЕЛ СЛАБАТЬ НА ВОЛЫНКЕ ПОСЛЕ ВИОЛОНЧЕЛИ.

Он кричит, но интонации восклицания отсутствуют, потому что его голос антиэмоционален. Он толкает Христиана, отбрасывает лист железа и проносится через весь склад, но своими движениями все равно напоминает робота.

Толпа не замечает отчаяния Водки.

– А теперь наша последняя песня, – объявляет Христиан толпе. – Это заглавная тема из шоу «Величайший Герой Америки».

Мы издаем раздирающие слух звуки и скрежет, но на оригинал песни они вовсе не похожи. Прежде чем мы успеваем закончить, пять скинхедов вышвыривают нас с нашей собственной сцены. Вокалист (Прыщавый) отнимает микрофон у Христиана, толкает его в толпу, которая жестоко его избивает. Прыщ плюет со сцены, и все приветствуют его.

Другими словами: ПРЫЩАВЫЙ – ПАНК.

– Э-ге-гей! Это мы, – произносит Прыщавый. – Наша первая песня о том, как разгромили капитализм, смели фашизм, растоптали религию и уничтожили все правительства мира. Она называется ПАНК-РОК!

Вот что он поет:

ПАНК-РОК! ПАНК-РОК! ЭЙ! ЭЙ!

Все панки поют такие песни. Они ликуют, прыгают и тыкают друг друга, пока через 30 секунд песня не заканчивается.

– Спасибо, – благодарит вокалист. – Наша следующая песня называется АНАРХИЯ!

* * *

Нэн выбирается наружу, чтобы найти Джина, но его нигде нет. Вместо него она встречает парня по имени Ленни, несется к нему, наступая на примятую шляпу маленького Абрахама Линкольна. Нэн зовет:

– Ленни!

Ленни оборачивается, пьяный вдрызг (он блевал где-то позади склада), стирает что-то желтое со своего подбородка. Ленни – тощий маленький чувак, дерганый растаман, ему не надо много пива, чтобы напиться до чертиков и блевать. Он носит старые женские очки и майку, которая гласит Поцелуй меня, я из Югославии.

– Где Джин? – спрашивает Нэн. – Лиз сказала, что он с тобой.

– Д-да, – его язык слегка заплетается, как обычно у пьяных, – Джин просил передать тебе, что он будет у Стэга. Я хотел пойти с ними, но они собирались заглянуть в «Сатанбургер», а я убежденный вегетарианец, фруктами питаюсь.

Ее лицо наливается красным, кулаки сжимаются.

– Я убью этого придурка, я предупреждала его, что бы он никуда не уходил без предупреждения.

Ленни мотает головой и отворачивается, ему не нравится, что Нэн ведет себя как стерва.

– Ну, я тогда пойду.

– Ленни, – Нэн останавливает его, в ее голосе звучит неловкость. – У тебя есть машина, не так ли?

Он оборачивается.

– Послушай, Нэн, не подумай, что я не хочу тебя подбросить…

Она хватает его под руку и тащит к машине.

– Вперед. Мы еще можем застать его в «Сатанбургере», если поторопимся.

* * *

У Нэн еще много проблем, кроме «я-стерва-а-ты-Джин-должен-меня-слушаться». Она также подвержена маниакальной депрессии, у нее недостает половины правого легкого, она страдает бессонницей, и у нее постоянные проблемы с половой самоидентификацией (жестокий отец и три старших брата воспитывали ее мальчиком). Такого рода воспитание могло превратить ее в лесбиянку, но поскольку ей противно оттого, что она сама – женщина, глупо думать, что ей захочется спать с другой женщиной.

Ричард Штайн считает, что только домашние питомцы могут отвести дуло пистолета от головы ребенка. Собаки, кошки, хомяка или хотя бы рыбки достаточно, чтобы повернуть хрупкий ум малыша внутрь себя, прочь от ядовитых соков, которые на него изливает общество. Возможно, для взрослых домашние питомцы – всего лишь мелкие живые организмы, но для детей они – залог психического здоровья. Однако у некоторых малышей аллергия на животных, и они избегают общения с ними, а отсутствие домашнего питомца в детстве на корню рушит лучшую защиту от самоубийства в будущем. Иногда это выливается в синдром, который принято называть несчастным детством, оно ожесточает человека.

Нэн можно назвать ожесточенной.

Единственным питомцем Нэн был маленький черный гусь. Она назвала его Чико. Однажды ее отец увидел в Чико свой ужин и съел его. Он был пьян и думал, что это отличный способ выпендриться перед своими пьяными волосатыми товарищами.

Но главная проблема Нэн не имела ничего общего с печальной смертью Чико, переваренного огромным пивным пузом ее жестокосердного отца. На самом деле эта проблема вообще не имела отношения к ее отцу.

Дело в том, что Нэн очень любит Иисуса Христа. Она влюблена по уши. Просто с ума сходит от любви к нему. Я имею в виду, что старушка Нэн испытывает к Иисусу сексуальное желание. Она говорит, что хочет привязать Христа к его терновому кусту, бить его плеткой до тех пор, пока он весь не истечет солоноватой кровью, пока кровь не будет литься с него ручьями, а ее соски не станут твердыми и между ног не забулькает влага. Она представляет, как жестоко и греховно трахает его, пока он прибит гвоздями к кресту, при смерти. Она фантазирует, что трахает его, пока он не умрет на кресте, а потом трахает его, пока он не воскреснет.

Все началось, когда ей было 11, и наступил пубертатный период. Естественно, все ее друзья были мальчики и говорили о какой-то мастурбации. (Кстати, Ричард Штайн говорит, что мастурбация – это дар Господа некрасивым людям, которые не могут найти иной способ сексуального удовлетворения, как я, например.) Они объяснили ей, что мастурбация – это когда фантазируешь о сексе с противоположным полом. Но Нэн всегда чувствовала, что это она была противоположным полом, так что она не могла фантазировать о мальчиках, не будучи гомосексуалисткой. О девчонках она думала, что они глупые и гадкие. Таким образом, оба пола оказались вычеркнутыми из ее сексуальных фантазий. Единственным человеком, кого она любила, был Иисус – позвольте напомнить, что в том возрасте она еще не разделяла платоническую любовь к Иисусу и сексуальное желание, – таким образом, спаситель Иисус Христос стал первым героем ее грез во время мастурбации.

Нэн постоянно мастурбирует перед его изображениями.

На Рождество в ее глазах можно заметить особый огонек, как будто сам дух праздника стимулирует все нервные окончания в ее теле, приводя их в возбужденное состояние. Даже сцена в хлеву заставляет ее истекать потом.

Джин говорит, что иногда Нэн громко охает и кричит, когда кончает с ним.

– Мне кажется, это хорошо, – говорит он.

Для Джина Рождество тоже счастливое время.

Самый странный момент сексуальных фантазий Нэн – это что она максимально возбуждается, когда представляет, как Христос ходит в туалет. Она любит фантазировать, как он сидит на унитазе, или на корточках в кустах, или писает с балкона на толпу своих последователей. Иногда Нэн воображает, что она испражняется на распятого Христа (Ричард Штайн пишет, что когда человек испражняется в порыве сексуального возбуждения, это называется Страстный Карл, или Грязный Санчес, если вам интересно) или даже наклоняется, чтобы пописать Иисусу в рот.

Ричард Штайн говорит, что сам процесс пищеварения и дефекации сексуально возбуждает многих людей, несмотря на то что общество это порицает. Однако очень мало людей рискует созерцать такой акт, и еще меньше – участвовать в нем.

Нигде Ричард Штайн не упоминает образ Иисуса Христа, который активно вовлекается в сексуальные акты с испражнением или изнасилованием его на распятии. Я думаю, это не слишком популярная тема для обсуждения.

* * *

Я заглядываю внутрь автомобиля:

Стэг – парень с голым торсом, всклокоченными волосами и татуировкой в виде собственного лица на собственном лице – наслаждается любимым делом: ведет машину пьяный. Дорога пуста, на соседнем сиденье – Джин, переключает одну радиостанцию за другой, весь вспотев от нервов, как будто задержаться на одной волне пару секунд опасно для жизни.

– Смотри, – Стэг изображает крутого мудака.

Он отпускает руль и начинает глотать пиво, а в это время машина уходит в сторону к обочине. Но прежде чем она попадает в кювет, он допивает пиво, сплющивает банку о свой лоб, хватает руль и выравнивает автомобиль.

– Прямо мистер Ти, верно? – улыбается он.

У Джина похмелье, и он опускается до уровня сарказма.

– Ага, точно!

– Я всегда успеваю. Никогда не промахивался.

– Впечатляет.

– Сколько пива еще осталось? – Стэг спрашивает у заднего сиденья.

– Одно, – слышится в ответ.

– Кто же все выпил?

Заднее сиденье бурчит:

– Извини.

– Кретин! Я заплатил за 12 банок, а не за 5.

– Извини, – повторяет заднее сиденье.

– Отдай последнюю. – И Стэг протягивает назад руку.

Заднее сиденье тычет пивом ему прямо в ухо, но в этот момент машина наезжает на что-то, и пиво улетает в окно.

– ПРОКЛЯТЬЕ! – орет Стэг.

– Прости, – заднее сиденье слишком пьяно, чтобы о чем-то волноваться.

Визг тормозов.

– Я все равно ее выпью. – Стэг выпрыгивает из машины, чтобы найти свою покалеченную банку. Но вместо пива он обнаруживает мертвого бегуна.

– Блин… Мать твою! – кричит он мертвому, но тот не слышит.

Джин откликается на «мать твою» и спрашивает, выйдя из машины:

– В чем дело?

– Мертвяк.

– Ты сбил его?

– Кажись. – Стэг потрясенно улыбается, даже гордится. – Что нам с ним делать?

У Джина сводит живот.

– Я думаю, и мистер Ти со мной согласится, что с мертвым можно сделать все, что угодно.

Они молчат, обдумывая варианты всего, что угодно.

– Мы можем отдать его моему дяде, – предлагает Стэг, – он таксидермист. Сделаем из него чучело и по ставим в центр сцены на нашем складе.

Снова молчание.

– Ну, или… мы можем привязать его к крыше машины и кататься по городу, наверняка подцепим девчонок из готов.

– Угу, – соглашается Джин. – Трупаки их заводят.

* * *

Склад уже спит. Он очень устал и попросил всех наших гостей немедленно покинуть помещение. Как всегда, толпа крутых скинхедов не поддалась угрозам какого-то там склада, но наш склад может быть поистине жутким, если сильно на взводе.

Сейчас я один в своей комнате, наблюдаю, как постер «Старухи с косой» пляшет на стене, и ударяю по струнам виолончели, как по барабану. «Старуха с косой» и другие жоп-роковые группы очень популярны. Раньше, когда они ездили с концертами, тебя могли побить за увлечение такой музыкой. Но теперь они кажутся смешными, и все их любят.

Другими словами: ЖОП-РОК = ПАНК.

Моя комната на самом деле – бывшая кладовка уборщицы, куда помещается только мой труп да матрац. Кровать туда не вошла, так что я просто положил на пол матрац. В любом случае на кровати я спать не могу. Если я сплю слишком далеко от земли, мое сознание всасывается из тела в воздух и парит где-то надо мной. Поверьте мне, когда сознание парит над телом, заснуть не так уж просто.

Ричард Штайн говорит, что сон – это лучшая часть жизни. Многие люди относятся ко сну как к данности и даже не думают наслаждаться его красотой, но Ричард Штайн говорит, что его сон был прекрасен. Если ты не находишь радости в такой простой вещи, как сон, то никогда не сможешь найти ее в такой сложной вещи, как жизнь. Оставаясь неудовлетворенным, ты становишься озлобленным, так что лучше радоваться тому, что есть.

Кроме того, человек, который любит спать, никогда не приставит оружие к своей голове, его проблемы уходят, пока он спит. Это оттого, что смерть и сон – очень схожие состояния, благодаря их успокоительным, бесконфликтным свойствам. Таким образом, человек, склонный к самоубийству, может заставить себя поверить, что он мертв, только лишь заснув. Однако тут кроется опасность обмануть свою логику и заставить ее найти родство между смертью и сном, ведь если человек очень устал и не может уснуть ночью, он может взять пистолет и размазать свои мозги по стенке. Я уверен, что на следующее утро он будет чувствовать себя глупо, когда поймет, что променял свои мозги на ночь хорошего сна.

В этот момент ко мне заходит Христиан. Он не входит целиком, потому что страдает клаустрофобией, так что внутри только его половина. Позади него я разглядел Водку в прострации на унитазе, ласкающего меха и трубки своей волынки.

– Ты не хочешь поехать в «Сатанбургер» сейчас? – спрашивает Христиан.

Я смотрю, как кувыркается «Старуха с косой», а Христиан распадается на брызги. Кусочки рыбы падают с потолка.

– Можно и поехать, а как мы туда попадем?

– Ну, не думаю, что это так уж далеко.

Потом Христиан кричит Гробу, который убирает все оборудование и, как всегда, не получает ни от кого помощи:

– Гробовщик, ты уже починил свой автобус?

– Нет, – отвечает Гроб на ходу. – Наверное, не починю до следующей недели или следующего месяца.

Автобус Гроба не работает уже год. Парень чинит его каждый месяц, но он успевает проработать всего несколько дней и вот уже снова нуждается в ремонте. Автобус постоянно торчит в задней части склада. Если бы это была обычная машина, я бы не переживал, но это автобус. Не какая-нибудь плюгавка, а полноценный школьный автобус, украшенный граффити и пулевыми пробоинами.

Я указываю на Водку и спрашиваю:

– А что делать с ним?

Христиан оборачивается к Водке:

– Вод, у тебя есть машина?

Вод в трансе.

– Водка!

Он дергается и мотает головой в сторону Христиана.

– У тебя есть машина?

Вод уставился на свою волынку.

– Есть. – Потом снова на Христиана. – Это самая роскошная и быстрая машина НА ЭТОЙ ЖАЛКОЙ ПЛАНЕТКЕ.

– Ты не мог бы подбросить нас до «Сатанбургера»?

Тишина.

Водка в трансе смотрит на Христиана, пока его лицо не багровеет, туалетное сиденье покрыто потом там, где вдавилось в его ягодицы.

Он отвечает с холодком в голосе:

– Конечно.

Христиан хлопает в ладоши.

– Здорово. Тогда поехали. – И направляется к непочатой бутылке и полиэстровому пиджаку.

– НЕ СЕЙЧАС! – орет ему вслед Водка. – В моей машине нужно соблюдать определенные правила. Если вы нарушите хоть одно, то ВЫЛЕТИТЕ НА УЛИЦУ И ПОТЕРЯЕТЕ ПРАВО ЕЗДИТЬ В НЕЙ НАВСЕГДА.

* * *

Автомобиль Водки оказывается «эй-эм-си гремлином», совсем не того класса, который называют роскошным и быстрым, но некоторым он тем не менее нравится. Машина сверкает чернотой, блестящими серебряными ручками дверей и большими крыльями сзади. Водка приближается к капоту машины и обнимает его, согревая холодный металл.

– Она мощнее, чем сама жизнь, правда? – говорит он.

Губы Христиана искривляет улыбка, которая, впрочем, не относится к Водке. Он вспомнил самую главную вещь, которую нужно помнить, когда садишься в транспортное средство.

Он кричит:

– ЧУР, СПЕРЕДИ! – И мы все стонем.

Гроб возражает:

– Камень, ножницы, бумага, щенок.

Тут встречает Вод:

– Никто не сидит спереди. Оба сиденья мои.

– Но мы все не влезем на заднее, – взвывает Гроб.

– Ах, какое горе, – отвечает Вод.

* * *

Мы загружаемся в «гремлина», мой труп оказывается зажат посередине. Вод заводит машину и делает несколько глубоких вздохов, подражая тарахтению мотора.

Водка относится к числу тех людей, которые любят все странное, необычное, безотрадное и мертвое. Ричард Штайн называет таких типов Черными Людьми, потому что они всегда носят черное и слушают черный металл. Он говорит, что эти люди стали черными от ненависти ко всему. Им нравятся только те вещи, которые не нравятся больше никому, и это потому, что они всех ненавидят. Как только их любимая андеграундная группа становится популярной, она перестает им нравиться. Не потому, что музыканты деградировали, а потому, что они не могут вынести, что обычные люди слушают их любимую группу. Поэтому многие из них склоняются к черному металлу, этот стиль музыки процветает только в Германии и скандинавских странах.

Штайн также упоминает, что лидером этого музыкального направления был маленький тролль, который умел говорить только на древнем языке друидов.

* * *

Вод заканчивает медитационный ритуал и благословляет руль. И мы направляемся к «Сатанбургеру».

[СЦЕНА ПЯТАЯ]

ТИШИНА РЕЖЕТ ГЛАЗА

* * *

Стэг, Джин и труп, закрепленный на крыше, – все пьяны до соплей и полного отупения. Двигаются в сторону грязного холма, где растут крабовые деревья, живут мухи-скорпионы и где нет самок бабуинов, но ни парни, ни труп не испытывают страха. Девиз Стэга – «Я слишком пьян, чтобы бояться».

Луна напоминает белую конструкцию из бумаги, небо и звезды раскрашены цветными мелками, пальцы у Бога стали жирными и грязными, пока он размазывал краски и старался зарисовать между строк. Когда у Господа не получается закрасить все равномерно и он пропускает маленький кусочек незакрашенным, мы называем его призраком.

Начинающие художники, например посетители детских садов, оставляют на своих картинах множество призраков, но их ошибки простительны из-за возраста – им всего лет пять и они даже не могут купить себе пива.

Иногда пятилетние художники возвращаются к своим опусам и раскрашивают призраков, чтобы картина выглядела завершенной. Но когда Бог оставляет пробелы, раскрашивая мир, это вовсе не так просто поправить. Призраки должны быть заполнены душами людей, которые умерли недавно. Эти бедные души приговорены к Земле навечно. Вместо того чтобы отправиться в рай, им приходится зависать здесь, покрывая ошибки Господа.

* * *

Ни Стэг, ни Джин не верят в небеса. Они верят в место, которое называется Земля панков, это нечто вроде парка развлечений, но люди там могут до крови избивать друг друга, а охранники не обращают на это внимание. Предполагается, что жить в такой земле очень радостно, как в раю, но только для панков.

Поскольку человек-панк не будет счастлив в раю, ни просто привечен – среди тотальной белизны, ангелов, Бога и чересчур милых людей, он попадает в Землю панков, где может быть панком, говорить как панк и слушать только панк-рок дни напролет в стопроцентно анархическом обществе.

* * *

Стэг до сих пор очень пьян. Машина сильно виляет по дороге, а Стэг заливается песней ирландских пьяниц «Все за мистера Грога».

Однажды я был знаком с человеком по имени мистер Грог. Он жил по соседству с моими бывшими родителями и покупал мне выпивку, когда я сам еще не мог из-за возраста. Он всегда говорил, что мир – это ужасно скучное место, придуманное для старых богатых консерваторов, и нет никакого смысла пытаться добиться чего-то в этом мире, если ты не один из них. Лучше всего просто напиваться, стараться быть счастливым и трахать как можно больше замужних женщин.

В прошлом году мистера Грога арестовали за продажу героина ребенку 12 лет. На этом этапе жизни у него уже не осталось никаких эмоций. Когда судья дал ему слово, он лишь уставился в стену и пожал плечами.

Автомобиль разгоняется все больше по мере того, как нога Стэга, отягощенная алкогольной интоксикацией, сильнее давит на педаль газа. Быстрее, быстрее. Вскоре она уже несется со скоростью ветра. Ветер воспринимает это как вызов, и начинаются гонки на опережение. Автомобиль против ветра, мне уже трудно разобрать, кто есть кто. А они все разгоняются и разгоняются. Стэг думает, что он может перегнать ветер.

Рефлексы моего друга ослаблены алкоголем, и он не успевает вовремя повернуть около грязной кочки, машина выскакивает в поле, выходит из-под контроля, пьяная и быстрая.

Кроме того, его ослепляет яркий оранжевый свет, похожий на разряд молнии, возникший ниоткуда и разрывающий горизонт. Яркий, как атомный взрыв, свет исчезает через секунду.

Потом я замечаю разницу между машиной и ветром. Ветер может напороться на дерево, обогнуть его и лететь дальше, но автомобиль получает серьезные повреждения. Что и происходит.

Оба товарища вылетают из машины, через сопротивление неумолимого ветра. Лицо Стэга замирает в попытке заняться оральным сексом со стволом дерева, но поскольку Стэг дерево сексуально не привлекает, оно пробивает ему череп, а Джин ломает шею о ветку, когда летит головой вперед через поле, покрытое травой, во рту земля и жук.

И когда ветер пролетает дальше, опускается тишина.

* * *

Однако ни тот, ни другой пьяница не погибли, потому что как раз перед тем, как автомобиль столкнулся с деревом, произошло нечто сверхъестественное. Возникла ослепляющая вспышка, резкий оранжевый свет, похожий на разряд молнии.

Ричард Штайн говорил, что иногда Бог посылает человеку послание или знамение, чтобы предупредить о том, что сделал что-то не так. Знаком может служить разряд молнии, дождь из лягушек, живое ископаемое животное, замеченное в общественном месте, или горящий океан. Если случается один из четырех феноменов, то можно с уверенностью сказать: Бог пытается с нами общаться.

Этой вспышкой Бог хотел сказать всем людям в мире, что Рай переполнен и там больше нет места ни для одной души. Так что он решил аннулировать умирание, дабы избежать перенаселения у себя дома.

То есть смерти больше не существует, каждый стал бессмертным, включая Стэга и Джина, которые были бы уже мертвы, случись авария вчера или всего на минуту раньше.

Теперь же лицо Джина в грязи, он пробует на вкус жука, который пробует его в ответ. Сердце моего друга больше не бьется, он думает, что умер. Он не чувствует физической боли, хотя должен бы. Его мысли мельтешат перед глазами, и он чувствует, как они двигаются внутри черепа. Кажется, что единственная часть тела, в которой нервы еще живы, – это левый глаз. Невероятно чувствительный, глаз даже побаливает, когда мысли, в панике покидая мозг, натыкаются на него.

Единственное, что он слышит, – тишина. Она растет так быстро, что становится больно.

* * *

Мое внимание переносится на автомобиль Водки:

Я обнаруживаю свой труп, лежащий там в одиночестве и спящий. Все двери открыты, позволяя какому-то стылому воздуху завладеть моими дрожащими нервами, неровным дыханием.

Холодно, и я не спешу возвращаться в свое тело. Я просто смотрю на него (на себя) и исследую плоть. Она без цвета и без мышц, просто мешки липкой массы, свисающие с нервов. Кожа на лице облепила череп, я болезненно уродлив, здоровья ни грамма. Божье око приближается ко мне и останавливается в дюйме от лица.

Мои веки дрожат.

Странно, ведь никто никогда не видит, как у него дрожат веки. Люди всю жизнь живут с дрожащими веками, но им никогда не удается увидеть, как это происходит. Только другой может увидеть, как дергаются твои веки. Даже когда смотришься в зеркало, шанса нет, потому что раз веки опустились, значит, глаза закрыты, а ни один человек в мире не может видеть с закрытыми глазами. Ну, я-то сейчас вижу это дело, но я вовсе не «один человек в мире», так что я не в счет.

Должен вам сказать, что наблюдать за тем, как дергаются твои собственные веки, очень интересно, потому что они реагируют на определенные мысли – которые настолько будоражат твои чувства, что веки подрагивают. И обычно, когда наблюдаешь, как это происходит с тобой, такая мысль-эмоция бьет по тебе, действует в два раза сильнее и заставляет содрогнуться всем телом. Но на этот раз мое тело не содрогнулось, и это значит, что я отчуждаюсь от собственных эмоций. Мне кажется, это плохо.

Я снова смотрю на себя и думаю, что мое тело лишь отдаленно напоминает меня, как тело незнакомца. Столько лет невнимания к себе как-то незаметно превратили меня в больного урода. Я не могу заставить себя вернуться обратно в тело. И что самое ужасное – я знаю, что это необходимо, чтобы выжить.

И так будет всегда.

* * *

После долгих самоубеждений я возвращаюсь в свое тело – обратно в мир на колесах. Я прикасаюсь к моей незнакомой плоти, и мне становится дурно. Лучше об этом не думать; я всегда слишком четко представляю свои недостатки. Лучше не обращать внимания… Потом меня охватывает приступ тошноты из-за гигантского водоворота, образовавшегося в салоне, обтянутом кожей морских угрей, так что я поскорее выбрался наружу.

Ударился коленями об асфальт, кашлянул пару раз, выплюнул свои глаза… Голос ломается… краткий стон… потом я расслабился. Расслабление – это выход. Водоворот уменьшается до небольшой воронки, внутри все успокаивается.

Я на автозаправке, шланг все еще прицеплен к машине, шипит, закачивая топливо в бак. Аварийные огни начинают мигать, вопрошая о своем назначении. А их назначение в том и состоит, чтобы заставить тебя задавать им вопросы.

– Куда все ушли? – спрашиваю я у огней безопасности.

Огни в ответ мигают.

Потом я замечаю, что на автозаправке нет ни души. Нигде не горит свет. Лишь мигалки над топливными насосами и горящая надпись «Касса внутри» освещают мой путь, но внутри самого магазина темно, там никого нет, и все окружающие здания также темны и пусты. Кажется, что перегорели все фонари на улицах. Как будто все в городе говорят: «Извините, мы больше не работаем».

Холодная тишина.

Тишина в данном случае мужского рода. Это сила, которая поглотила все мыслимые звуки, за исключением шороха моего дыхания, шагов и мигалок. Как если бы сама Смерть подкрадывалась, преследовала меня. Все признаки жизни также исчезли, похороненные в шкафу под поверхностью Земли, пыльная пустота, которая обычно заполняет шкафы, теперь здесь, со мной, вместе со всеми скелетами.

Тишина – первая стадия провала в забвение, предметы просто перестают издавать для тебя свои звуки. Потом идут остальные четыре стадии: исчезнут вкусы и запахи, ощущения, ничего не будет видно, пропадут мысли.

Ричард Штайн говорил, что забвение – это самая плохая вещь, которая может случиться с человеком, даже хуже, чем муки ада. Он говорит, что реинкарнация и забвение очень похожи между собой, потому что в обоих случаях ты теряешь все воспоминания, и лучше подвергнуться проклятию, но сохранить память, чем лишиться ее навсегда.

Он также говорит, что болезнь Альцгеймера – самый ужасный из всех недугов, которыми можно заболеть, потому что он стирает память, которая не возвращается даже после смерти. Люди, которые подверглись забвению, имели тяжелый случай заболевания. Итак, маленький совет: если вы знаете, что у вас развивается болезнь Алыдгеймера, лучше убить себя сразу, сейчас, прежде чем недуг поразит вас. Конечно же, вы попадете в ад за самоубийство, но это лучше, чем абсолютное ничто.

Я чувствую забвение повсюду вокруг себя. Возможно, оно уже заточило моих друзей и всех остальных горожан у себя – Нигде. И забыло обо мне. Мне повезло. Один-одинешенек в опустевшем мире без звуков, с вертящейся картиной перед глазами.

Теперь стало очень холодно. Ветра нет, но все равно морозно, это слишком даже для Новой Канады. Зубы начинают стучать. Сначала это меня пугает. Я не привык, чтобы зубы стучали у меня внутри. Возможно, так они пытаются общаться, сказать мне, что место стремное и его надо покинуть немедленно.

– КЛАЦ-КЛАЦ-КЛАЦ! – кричат мне зубы. Но я не собираюсь уходить.

Я начинаю искать своих друзей.

* * *

Все близлежащие улицы похожи на клозеты. Они мне не подходят. Здания позади автозаправки выглядят более привлекательными: от них исходит легкое свечение. Когда я подхожу, то вижу, что все окна, кроме одного, – темны и тихи. Аллея покинутых паутин и ошметков резиновых кукол.

Единственное освещенное здание выглядит так:

Конструкция похожа на деревянную лачугу с одним окном и одной дверью. Оттуда не доносится ни звука, но льется тусклый свет. Домишко сливается с мусорной свалкой. Он сырой от дождя, вонючий, неказистый. Висит вывеска «У Хамфри», кажется из алюминиевых пивных банок, выкрашенных черной краской.

Я захожу в маленькую комнатку, которая рассчитана на 10 сидячих или 18 стоячих мест. Внутри сидят четверо, но все равно так же веет безжизненностью, как и на улице. Мужчины закутаны в зимнюю одежду, похожи на русских. Один из них – бледнолицый бармен, остальные сидят на стульях, склонившись над кружками. Единственный звук – прихлебывание.

Я останавливаюсь и жду реакции на мое появление.

Реакции нет.

– Кто-нибудь видел трех человек? – Мой голос отзывается эхом в тишине. Звук кажется приглушенным.

Никто не отвечает.

– Один азиат в пиратском прикиде, другой – в костюме, третий – псевдонемец, похож на вампира.

Никто даже не оборачивается.

– Эй, я к вам обращаюсь.

Ничего.

Терпение…

Потом я получаю ответ:

Один из посетителей заговорил, не оборачиваясь ко мне. Его слова срываются из-под пышной широкой бороды, этот шепот легче, чем дыхание, с которым он рождается.

– Мы слышим тебя. Никто здесь никого не видел. Никто здесь никогда никого не видит. – В его голосе нет эмоций.

Другой мужчина, пожилой, шепчет:

– Ты должен соблюдать тишину. Здесь никто не разговаривает.

– Почему здесь никто не разговаривает? – Я спрашиваю громко, не шепчу. Шепот всегда раздражал меня.

– В Тишине никто никогда не говорит, – отвечает третий.

Мои глаза завертелись. В поле зрения вкатывается барная стойка.

Бармен до сих пор молчит. Я не понимаю их. И говорю:

– Я вас не понимаю.

– Ты внутри Тишины, – говорит он. – Тишина выкрала тебя у твоих друзей и проглотила, ты у нее в брюхе. Но ты не умер. И ты не умрешь, пока хранишь тишину. Если она не слышит шума внутри брюха, она будет думать, там нет пищи. Она подумает, что ты – часть ее, и забудет о тебе. В противном случае она переварит тебя, и ты вылетишь с ее экскрементами, как пылинка на ветру.

– Я все равно не понимаю, – повторяю я. – Я каждый раз заправляюсь на этой заправке. И никогда тут не было так тихо.

– Какая заправка? – спрашивает кто-то.

– Та, что снаружи. Вы свихнулись на травке, да?

– Я никогда не слышал об автозаправке, и о травке тоже, – отвечает другой.

– Все, замолчите быстро, – шепчет бармен с интонацией полицейского.

– Вы можете разглядеть ее через окно, – я не унимаюсь.

Я указываю на окно, но вижу там только темноту; кажется, что окно непрозрачное. Немного расстроенный, я открываю дверь и указываю на автозаправку.

– Видите, – я все еще тыкаю в нее. Никто не отвечает. Они игнорируют меня.

– У вас крыша поехала.

* * *

Я возвращаюсь обратно на заправку, опасаясь, что она исчезла. Но она все еще на месте, так же как и «гремлин». Гроб, Вод и Христиан вернулись, курят сигареты на тротуаре, пьют только что купленный светлый эль со сливками. Когда они спрашивают, где я был, я отвечаю:

– Ходил пописать.

Когда я спрашиваю, где они были, они отвечают:

– Купили травку.

Воздух до сих пор тих, как никогда, а в округе все темное, как и было, но теперь я уверен, что сумасшедшие из паба были на самом деле сумасшедшие. Мы садимся обратно в машину и направляемся в «Сатанбургер», пьем пиво и поем «Все за мистера Грога».

* * *

На заправке Гроб спрашивает:

– Почему так мертво вокруг?

И Христиан отвечает:

– Потому что сейчас три утра, парень. Все еще спят в это время.

– Кроме Сатаны, – добавляю я на заправке.

* * *

Нэн и Ленни тоже едут в тишине. Ветер не приносит никаких звуков. Хотя прямо сейчас он должен с силой врываться к ним в окна. Никаких звуков извне. Как везде, дорога пуста и темна. Вдоль дороги стоят фонари, но ни один из них не горит. Даже фонарям теперь все до лампочки. Они смотрят на грузовичок Ленни и дрожат.

– Ты когда-нибудь была рядом с Волмом? – спрашивает Ленни у Нэн.

– Нет, а ты? – Кажется, Нэн это не слишком интересует.

– Однажды мы пошли туда со Стэгом. Там странно, как в аду. Что-то входит туда, что-то выходит – в основном выходит. Все управляется жуткими людьми с крыльями и большими головами. Еще мы видели существо без лица – не было никаких черт и волос. Стэг сказал, что это – Танцор, небесное существо, чье единственное занятие в жизни – танец по бесконечности. Он проходил их по мифологии.

Я тоже слышал о Танцорах. Они несведущие (невинные) существа, похожие на людей, но у них нет ни ртов, ни ушей, ни глаз, ни носов. Единственное ощущение, которое они имеют, – это осязание, так что они могут только танцевать и трахать друг друга в попытке произвести столько Танцоров, сколько может вместить мир. Обычно они производят излишки потомства, чтобы увести свою расу от грани вымирания как можно дальше, потому что существам, которые глухи, немы и слепы, смерть найти легко.

Мы называем их Танцорами, потому что они танцуют в солнечную погоду в горах – слепые, глухие и немые, – но на самом деле это не танец. Они поедают солнечный свет. Их танцевальные движения похожи на наши манипуляции руками, когда мы едим сосиску ножом и вилкой. Разница в том, что они питаются солнечной энергией. И когда солнечный свет переваривается и по кишкам направляется к выходу, он вываливается в форме тени. На самом деле 34 процента теней в мире на сегодняшний день производятся из кала Танцоров. Какой-то бизнесмен в Аризоне наладил сбор энергетических отходов и их продажу во время палящего аризонского лета с БОЛЬШИМ наваром. Он назвал свой продукт «Консервированная тень».

– Как скучно, – говорит Нэн о Волме.

– Да нет, это весело. Ты должна сама посмотреть.

– Ленни, с тобой как об стенку горох. Какого хрена мне смотреть на отвратительных тварей у Волма? Ты единственный из моих знакомых, кому нравится изучать другие культуры.

– Можно сказать, я последний антрополог.

– А мне плевать, был ли первый, – ответила Нэн.

* * *

Грузовичок Ленни подъезжает к холму мух-скорпионов и дальше к месту происшествия, которое утонуло в тишине. Еще никто не успел приехать.

– Это машина Стэга? – спрашивает Ленни, уже зная ответ.

Они останавливаются рядом с поврежденной машиной. Ее раскурочило надвое алюминиевое дерево, которое сейчас накренилось так, что видны корни. Детали мотора засели в земле, и природа вырастит из них новые автомобили.

Нэн вылетает из грузовичка, нападая на дерево с вопросом:

– Где Джин? – Но дерево еще не пришло в сознание. Нэн не обращает внимания на бегуна, который при вязан к крыше, и так ясно, что он мертв.

Ленни находит Стэга в другой части машины покрытого черной глиной и соком дерева, с пробитым черепом, кровь на нем постепенно застывает в подобие клея.

– Стэг мертв, – говорит Ленни.

Стэг не умер, как я говорил раньше. Он без сознания и сердцебиения.

Но мы не можем винить Ленни за ошибку, потому что многие зачастую путают спящего человека без сердцебиения с мертвым. Врачи, следователи, гробовщики, даже могильщики – все делают эту ошибку ежедневно. Если у вас отсутствует сердцебиение, я предлагаю вам не спать подолгу, иначе рано или поздно кто-нибудь примет вас за мертвого и либо кремирует вас, либо закопает. Уверяю вас, проснуться и обнаружить, что тебя кремировали или закопали, – это врагу не пожелаешь. Я особенно хочу обратить внимание на то, чтобы вы не засыпали посреди улицы или плавая в бассейне, вися в петле, нежась в ванной с тостером, держа пустую кружку из-под жидкого свинца или лежа на полу в кухне с ножом в спине.

Плюс к отсутствию сердцебиения Стэг не дышит, не чувствует (это не относится к левому глазу) и не нуждается в пище. Он зомби.

Ричард Штайн говорил, что зомби – это звезда малобюджетного фильма ужасов, зомби нельзя убить, и он не любит появляться на улице днем. Любимое занятие зомби – бездумное поедание человеческих мозгов в компании других зомби, громкие стенания и долгие, медленные прогулки по кладбищам. Но Стэг не похож на зомби Ричарда Штайна. Он мертвый человек, который все равно жив. Он не лишился рассудка и вовсе не собирается пожирать человеческие мозги.

Нэн находит Джина, который нервно курит сигарету на соседней куче гранита и старается вправить себе шею. Она слышит, как хрустят его позвонки, вставая в более удобные позиции, он выдыхает с облегчением. Этот выдох был странным, не обычным выдохом облегчения, который вырывается вместе с решением проблемы. Это был выдох с усилием. Все потому, что Джин больше не дышит. Он может заставить себя дышать, если захочет, но ему это не нужно. Для Джина дыхание – абсолютно добровольный акт. Могут пройти месяцы, а он не будет дышать и даже не поймет, что перестал это делать.

Нэн садится на корточки рядом с ним на картонное бревно и спрашивает:

– Что произошло?

– Я погиб, – он отвечает.

– Что? Как ты мог погибнуть?

– Стэг и я попали в автокатастрофу и погибли.

Она смеется.

– И кто ты теперь? Зомби?

– Да. – Он кладет ее руку себе на сердце. – Сердце не бьется, – говорит он.

Отдергивая руку назад, она нервно смеется. Ей смешно.

– Ты холодный, – в ее голосе звучат пьяные нотки.

– Еще не совсем, – Джин отвечает серьезно.

– Теперь ты стал некрофилом?

– Прекрати.

Его грустные хипповские глаза сверлят ее, и она чувствует его боль. Ну, пожалуйста, слышит она его мысли. Нэн обнимает его. А он слышит только ее неловкость.

* * *

Ленни приближается и снова повторяет:

– Стэг умер, – у него багровое лицо, он заикается. Джин отвечает:

– Ага, и я тоже.

– Как ты можешь быть мертвым, если ты тут ходишь и болтаешь с нами? – спрашивает Ленни.

– Я не знаю. Я никогда не умирал раньше.

– Но Стэг не ходит, – упорствует Ленни. Джин говорит:

– Может быть, он уснул.

– Нет, он умер. У него сломан череп.

* * *

Они возвращаются к машине, где лежит Стэг.

– Я тебе покажу, – говорит Джин-зомби… Но когда они приходят, Стэга уже нет.

– Он был здесь. – Ленни поправляет свои ботанические очки.

– Ты уверен? – спрашивает Нэн, обнимая Джина и пытаясь согреть ему кровь.

– Конечно уверен, – отвечает Ленни. – Что происходит? Он просто встал и ушел с проломленным черепом?

– Да, – холодно подтвердил Джин, потирая левый глаз.

* * *

Я возвращаюсь в свое тело.

Вижу написанный от руки знак: «До „Сатанбургера" 2 мили».

– М-даа, неблизкий путь к еде, – отпускает комментарий Гроб.

Я смотрю через окна на луну. Это не настоящая луна. Настоящую мы потеряли в 72-м. Ну, мы ее не теряли. Она потерялась сама. Она забыла дорогу вокруг Земли, возможно из-за болезни Альцгеймера, а может быть, совершила самоубийство, чтобы избежать забвения, которое неминуемо последует. Она отклонилась от своего обычного пути, сорвалась с орбиты и провалилась в безграничную сажу, через миллионы маленьких белых точек – проколов от булавки на картоне, натянутом против света. И больше мы о ней не слышали.

Теперь у нас новая луна.

Нам самим пришлось строить ее из бетона. Это была нелегкая работа. Делать объект колоссального размера – сотни километров в диаметре – это настоящее шило в заднице. Гигантский белый шар, больше, чем горы, но меньше, чем настоящая луна. Чтобы устранить визуальное различие, пришлось запустить новую луну на другую орбиту, ближе к Земле, чтобы она казалась того же размера, что и старая.

Иногда я рассматриваю фотографии старой луны. Отличий не так много – вот только спонсоры, оплатившие постройку новой луны, настояли на том, чтобы на ее поверхность нанесли их логотипы. Однако лучше иметь корпоративную луну, чем не иметь никакой.

Мир стал жалким без луны: так рассказывал мне мой бывший отец. Он говорил, что ночное небо стало темным и пустым. Настолько темным, что усилили уличное освещение, а люди носили с собой по десятку фонариков.

В то время романтика казалось абсурдной без лунного света; сейчас это никому не нужно, но я слышал, в то время ей придавали БОЛЬШОЕ значение. И космонавты, которые побывали на старой луне, досадовали, что потратили время на планету, которой больше нет.

Они считали, что поэтическую фразу о «великом прыжке человечества» надо было приберечь для другого события.

[СЦЕНА ШЕСТАЯ]

КНЯГИНЯ ТЬМЫ

* * *

Сейчас такое время суток, когда небо темное, синее и холодное, гладкое как шелк. Такой цвет неба не показался бы странным, но за три минуты езды оно перешло от абсолютной темноты в светлое утро. Хотя было еще только 3 часа.

Я прихожу к выводу, что эта часть города находится ближе к солнцу, чем другая, поэтому день здесь наступает быстрее, чем мы привыкли.

Водка ведет машину и не замечает изменений на небе. Он окружен белым туманом, словно подушкой из хлопка, это его место уединения. Такое специальное место, куда уходит сознание, когда устает ходить по Земле. Обычно это удобное помещение, где можно поспать, расслабиться и забыть все волнения. Иногда это воображаемый мир, более интересный, чем реальный. Может, не менее сложный, но уж точно менее скучный.

Попасть в свое место уединения нетрудно, но вот возвращение стоит немалых усилий. Одним из побочных эффектов частого отсутствия является то, что ты перестаешь различать, где фантазия, а где реальная жизнь. Так считал Ричард Штайн. В истории своей жизни он рассказывает о некой кузине Энн, которую отправили в спецучреждение, потому что она перестала чувствовать эту тонкую грань и ее признали сумасшедшей. В спецучреждениях когда-то заботились о таких людях, но теперь никто не желает заботиться о ком-то, так что сумасшедшие просто ходят по улицам, а спецучреждения стали прибежищем для новых людей, которые появились из Волма.

Мое место уединения практически невозможно покинуть. К счастью, я посещаю его не настолько часто, чтобы потерять связь со здравым умом. Я называю его Сонное царство. Это пространство, где десятки голых людей свалены в кучу во влажном овощном погребе, они ничего не делают, только сладострастно спят друг на друге. Нехитро, но для меня это воплощение абсолютного комфорта. Из Сонного царства очень сложно вернуться, потому что испарения овощного погреба расслабляют тебя и погружают в сон, тело немеет и не подчиняется, ты засыпаешь и видишь сны, что, собственно, и затрудняет возвращение в реальность.

Чтобы покинуть мое Сонное царство, необходимо: во-первых, чтобы тебя разбудил один из спящих нудистов и, во-вторых, чтобы кто-нибудь из реальности вытащил твое сознание наружу, пока ты снова не заснул. Ты никогда не выберешься самостоятельно. Нужно отправляться туда, когда поблизости есть друг, который сможет тебя разбудить, а внутри Сонного царства ты должен спать рядом с тем, кто храпит или брыкается. В общем-то, лучше не ходить туда вовсе.

* * *

Мы видим впереди БОЛЬШОЙ знак:

САТАНБУРГЕР НОВЫЙ СЕМЕЙНЫЙ РЕСТОРАН

Улица не светлее, чем была раньше, но теперь она окутана серым туманом. Раннее утро после дождя в спящем городе, холодное и тихое. Не спит только одна машина и одно заведение. Все еще около трех ночи земледня – восьмого дня недели.

Восьмой день недели ввели около 10 лет назад. Земледень стоит между субботой и воскресеньем, нарушая однообразие, как и среда, встряв между вторником и четвергом. Земледень значит Земной День. Его изобрело общество специалистов по проблемам окружающей среды – парни были убеждены, что мы нарушаем порядок на планете куда в большей степени, чем поддерживаем. Вот они и решили, что каждый человек должен чистить планету один день в неделю. Эта мера была ОЧЕНЬ популярной среди американцев, потому что вместо двух выходных дней они получили целых три. Почти все воспринимали земледень как дополнительный выходной, хотя на самом деле должны были работать. Точно так же шабат предназначался когда-то для посещения церкви, но далеко не все это выполняли. Большинство считало шабат Похмельным днем и вместо того, чтобы идти в церковь, прихлебывали «Кровавую Мэри», перешагивая разбросанные газеты в одних трусах. Теперь уже нет тех, кто ходит в церковь, нет и специалистов по проблемам окружающей среды, так что каждый выходной стал днем Отдыха.

Я не знаю, почему христиане использовали для отдыха воскресенье, а евреи – субботу (хотя именно суббота считается у нас последним днем недели[2], так что их традиция имеет больше смысла). Я думаю, что христиане сделали выходным воскресенье, потому что Бог, как известно, воскрес в воскресенье.

Когда-то кто-то объяснил, что добавление восьмого дня недели – это кощунство, но теперь мнение одного не имеет значения. Черт, да целая страна не имеет значения.

* * *

Когда мы подгребаем на парковку около «Сатанбургера», мы видим стул с плакатом: ПРАЗДНИЧНОЕ ОТКРЫТИЕ, а растяжка наверху гласит:

ДВА САТАНБУРГЕРА ПО ЦЕНЕ ОДНОГО

Ресторан «Сатанбургер» находится на вершине холма – крутая неровная горка с почерневшей землей и ступенчатой дорожкой длиной в 7 минут. Наверх по скалистому склону к окошку кассы машину тянет лифт. Я вижу, как лифт карабкается на вершину, а на лифте – меню, чтобы можно было выбрать название хорошо прожаренного сатанбургера, пока поднимаешься.

Снизу много не разглядишь, поэтому я использую Божье око и поднимаюсь по ступеням. Я вижу белое здание с большими красными буквами С и Б на крыше. Оно не выделяется среди других ресторанчиков ничем особенным, кроме того, что владельцем его является Сатана, да еще странной флоры.

Растительность выглядит как лес черной колючей конопли, высокой, как деревья, морщинистой и скрюченной, как виноградная лоза. Лес населен белками и рождает звуки, похожие на шорох и щебетание. Растения истекают красной жидкостью, и люди, видимо, должны думать, что это кровь и вообще что это место – обитель зла. Возможно, это плотоядные деревья, которые появились из Волма, или Сатана принес их с собой из ада. Мы держимся от них в стороне – на всякий случай. Кто знает, на что они способны.

Ричард Штайн говорит, что Сатану выперли с небес за то, что он был снобом. Он думал, что он – самый лучший ангел, потому что Господь любил его больше всех. И когда Господь решил полюбить кого-то другого (малышку Землю), у Сатаны случился приступ злости, и он назвал Господа дружочком, что считалось оскорблением в те времена, когда людей еще не было.

Иногда можно услышать, как один дружок называет так другого. Всякий раз, когда Господь слышит это слово, он смеется до коликов над беднягой, который улыбается, не подозревая о нанесенном ему оскорблении. Господь больше всего не любит, когда его называют дружочком. Или идиотом. Или что он не прав. Говорить Господу, что он не прав, – это, наверное, самое глупое, что только можно придумать, потому что он никогда не бывает не прав; он испортит твою жизнь, лишит тебя разума, изуродует твое лицо, чтобы ты раскаивался в использовании слов «Господь» и «не прав» в одном предложении, кроме такого варианта: Господь никогда не бывает не прав, он знает все обо всем.

Странно, однако: Господь находит забавным, когда его называют придурком или мудилой, – в конце концов, это просто смешные слова, которые говорят люди, когда злятся. Они распускают язык вместо кулаков.

* * *

Я возвращаюсь к себе и выхожу из «гремлина», готовя мои слабые мышцы к долгой ходьбе в гору, растирая их своими тонкими, как иглы, пальцами. Старый воздух внутри «гремлина» сменяется морозно-скрипящим, свежим для легких, он бодрит меня этим слишком ранним утром.

На улице все тихо, улицы еще мертвы, ни одной живой души поблизости. Но сейчас меня это не интересует. Утренний свет приятен. Жаль, что многие люди пропускают это время суток. Лично я предпочел бы проспать закат, чем рассвет.

* * *

«Сатанбургер» расположен не на самой вершине горы. Он даже ниже его середины. Мы легко добираемся туда, хотя Водка противно ноет, прося немецкой еды вместо бутербродов с мертвечиной.

Около входной двери на ящике стоит еще одна табличка: «НУЖНЫ официанты».

Позади ресторана пролегает тропинка, которая ведет на вершину, у начала тропы стол с табличкой: «Зона обитания мух-скорпионов. Вход для самок бабуинов строго воспрещен!»

* * *

Когда мы входим в ресторан, застаем там единственного посетителя – маленького тролля, который говорит на древнем языке друидов. Он сидит в углу и занят своими мыслями, пьет черный кофе и читает сборник старых анекдотов.

Автомат по продаже сигарет приветствует нас на входе. На нем две таблички: «Проходите» и «Вы получите две пачки „Ньюпорт" по цене одной».

Сигаретный автомат не разговаривает, потому что у него нет голосового механизма, но я думаю, он бы жаловался, будь у него возможность. Рук у него тоже нет, так что вряд ли он написал это сам. Мы должны следовать его инструкциям, возможно, должны подумать, стоит или нет покупать у него сигареты.

Нас встречает автомат с сигаретами потому, что Сатана хочет дать всем знать на входе, что в его заведении курят. Оно поделено на два зала – для курящих и для курящих травку. Автомат также продает гашиш и марихуану, на любителя.

Мы следуем за автоматом, который ковыляет на маленьких ножках, в сторону главного прилавка, где нам подмигивает кассовый аппарат и ждет заказа. Толпа столов и стульев смотрит, как мы проходим мимо, уставившись, поворачиваясь к нам, безмолвно. Целый ресторан – с полным отсутствием человеческой обслуги, целиком управляющийся живой мебелью.

* * *

Сатана появляется за прилавком.

Он ниже ростом, чем я, выглядит как мужчина средних лет, с седой бородой, с сединой в темных волосах, странная улыбка растягивает его лицо, на нем темный костюм и красный галстук, надпись на булавке «Гордость Геев» с картинкой улыбающегося пениса, очень похожего на мультяшного червяка, который лезет в задницу.

Гробовщик замечает булавку и, прячась за нашими спинами, шепчет: «Я говорил вам, он голубой».

Ричард Штайн назвал бы Гроба гомофобом. Эта фобия обычно возникает по одной из трех причин: вас воспитывали с сознанием, что гомосексуалисты социально неприемлемы; вы никогда не сталкивались с гомосексуалистами в подростковый период; вы являетесь геем, но боитесь принять это.

Сейчас немногие люди страдают гомофобией. Всем пофиг что-то ненавидеть или бояться. Слово «гомик» перестало быть оскорблением. Больше нет активных скинхедов второй волны, или нацистов, или красношеих, чтобы бить гомиков. Так что теперь гомосексуалисты не подвергаются гонениям. Но у них нет интереса посещать гей-бары, так что они не проявляют свою гомосексуальность активно, а это делает общество геев и лесбиянок пустой тратой времени.

Возможно, что Сатана последний гей на Земле, который носит такую пропагандистскую булавку. Ричард Штайн говорит, что бороться за свои права и устраивать парады – две вещи, которые геи любили в общественной жизни. Если бы эти две вещи не существовали, то не было бы так много геев, ведь многие люди находят парады и публичную борьбу за права достаточным основанием для того, чтобы стать геями. Штайн также говорил, что некоторые люди становились геями только ради того, чтобы отличаться от всех остальных. Они не хотят подчиняться той сексуальной ориентации, которую разрешают власти.

Другими словами: ГЕЙ = АНАРХИЯ.

* * *

Сатана продолжает пялиться на нас со своей дурацкой улыбочкой еще минут пять. Мы наблюдаем за ним и боимся прервать.

* * *

Потом Сатана задает нам вопрос: «Вы приехали за едой или за работой?»

Христиан выступает спикером с нашей стороны: «Возможно, за тем и другим».

До этого момента я не вспоминал о табличке, что необходима помощь. Христиан всегда говорит о поисках работы, но никогда ее не находит. Я бы тоже мог получить работу, но с моими глазами это практически невозможно. Мы подаем заявления куда можно, но никогда не получаем ответа или приглашения на собеседование. Гроб, который работал всегда, называет Христиана и меня ленивыми задницами за то, что мы никогда не работали, но кажется, нам все равно. Сегодня все жители планеты попадают в категорию ленивых задниц.

– Вы тот молодой человек, что сдал мне комнату, – Сатана наконец замечает Гроба, – не так ли?

– Да, – отвечает Гроб. – Это мои соседи – Лист и Христиан.

– Христиан? – Сатана вздрагивает. – Это слово меня оскорбляет. – Он, конечно, шутит, говоря так, но никто не воспринимает это как шутку.

– Простите, – говорит Христиан, как если бы он мог изменить свое имя.

– Не беспокойтесь об этом. – Сатана плавно взмахивает рукой. – Я не имею ничего против всех вас. К тому же вы мои арендодатели. Все вакансии будут вашими, если хотите.

– Сколько вы платите? – вставляет Гроб, все еще из-за спины Христиана.

– Я не плачу деньгами, – он отвечает. – В любом случае деньги долго не продержатся. Прежде чем год подойдет к концу, правительства скажут, что они ничего не стоят, и их отменят. Доллар обесценится и окажется в туалетах рядом с туалетной бумагой. Увидите сами.

– Я не понимаю, – говорит Христиан. – Вы несете чушь.

– Я никогда не говорю чепухи, – парирует Сатана. – Проходите сюда, я вам объясню.

* * *

Через кухню мы проходим в маленький офис, мы будим дверь, и она недовольна, когда мы ее открываем. Гроб входит последним, и дверь хлопает его по спине, ударяет между позвоночными дисками, словно подталкивает его, чтобы он быстрее оказался внутри.

– Что у вас с дверью? – жалуется Гроб.

– Она упряма, и ей не нравится ее работа, – объясняет Сатана. – Иногда вообще отказывается открываться.

В офисе пять стульев. Мы садимся на них. Все, кроме одного, живые, тот, на котором сидит Водка, обычный или просто спит. Мой либо нервный, либо слабенький, он качает меня из стороны в сторону, у него потрепанное мягкое сиденье, которое издает свистящие звуки у меня из-под зада.

– Откуда у вас живая дверь? – спрашивает Христиан.

– Да, все замечают мою мебель, всем нравится милая, славная мебель. Тостер старается быть милым, виляя шнуром как хвостом. Они меня достали! – Сатана кричит на тостер, сметая его со стола и роняя на пол. – Они так раздражают.

– Ну, так что они такое? – спрашивает Христиан. – Почему они живые?

Сатана зажигает тонкую, в стиле геев, сигару и курит ее, будто сосет пенис, катая ее между пальцев.

– Это мои демоны. Уверен, вы не ожидали найти демонов среди мебели, верно? Это самые разные демоны. Дело в том, что я могу дарить жизнь. Все, к чему я прика саюсь, оживает, как эта дверь или стулья и все остальные неживые предметы, которые проходят через мои руки. Тогда они становятся моими демонами, моими слугами.

Христиан подносит руку к лицу Сатаны. 

– Давайте проверим, – говорит он, он закатывает рукав и обнажает часы. – Оживите их.

Сатана прикасается к часам.

Маленькая вспышка голубого света. Потом цифровые часы становятся живой вещью, которая ест, спит, пукает и, возможно, даже способна размножаться. Они не могут говорить, зато пищат.

– Круто, – бормочет Христиан, уставившись на своего нового питомца. – Вот это я называю настоящим талантом.

– А я называю это проклятием, – говорит Сатана, остановившись, чтобы затянуться. Рядом с его сигарами лежат пачки сигарет «Самоубийство для легких» и «Раковые клетки». Обе марки Сатана изобрел сам. – В любом случае люди здесь мне нужны тоже. Демоны совсем не работают. У меня телевизор делает гамбургеры, кассовый аппарат не может даже разговаривать, когда принимает заказы, а тележка пытается работать подъездной дорожкой. Единственное, чем они полезны, – прибираются в ресторане и держат таблички.

– Почему вы сами не делаете гамбургеры? – спрашивает Гроб.

– Как, по-твоему, я могу их делать? – взвивается Сатана. – Каждый раз, когда я прикасаюсь к гамбургеру, он превращается в демона. То же самое с картофелем и овощами и всем неживым. В общем, именно так я и питаюсь, но у меня нет выхода, потому что нельзя ничего съесть, не взяв это в руки.

– А использовать вилку вы пробовали? – предложил Христиан.

– Да, да. – Сатана несколько раздражен. – Все так говорят, но всякий раз, когда я берусь за вилку, она оживает. И когда я подцепляю на нее еду, она успевает все сожрать, прежде чем я подношу ее ко рту. Это раздражает по-настоящему. На самом деле мне все равно, живая еда или нет, – это все, что я ел с начала времен. Но вы понимаете, посетители не станут есть такое. Они шокируются и пугаются, никакого бизнеса не получится, если пугать покупателей живыми демонами.

– Поэтому вам нужны мы, чтобы управлять магазином? – спрашивает Гроб.

– Да, именно так. – Сатана закуривает свои «Раковые клетки», хотя он еще не докурил сигару. – Все равно я буду главным. Просто перестану прикасаться к еде и делать какую-либо работу.

– Вы еще не сказали, как собираетесь платить нам, – напомнил Гроб.

– Я как раз собираюсь рассказать вам… – отвечает Сатана с улыбкой.

* * *

Грузовичок Ленни паркуется на автостоянке.

Нэн и Джин сидят в кабине, дрожат от холода и шока. Джин мертв. Он чувствует, что его конечности коченеют, и думает, что его кожа склоняется к тому, чтобы начать разлагаться. Нэн помогает ему выбраться из машины, и он расправляет ноги. Он не чувствует своих мышц, но все еще может двигаться. Он трещит спиной и сломанной шеей, слышит этот треск, но чувства облегчения не наступает. Потом он трещит суставами пальцев с тем же результатом.

– Не надо. – Нэн хватает его за руки. – Ты заработаешь себе артрит.

– Прости, – говорит Джин. Он не хочет спорить. Умерев, он стал более спокойным, его эмоции сейчас в состоянии зародыша.

Многие считают, что можно заработать артрит, хрустя пальцами, но это не так. Некоторые также думают, что можно повредить спину, если наклоняться. Это тоже неправда. Еще есть умники, которые считают, что можно сломать шею, если вертеть ею слишком быстро. Это те же люди, которые говорят, что если часто косить глазами, то они склеятся, что бородавки появляются от контакта с лягушкой, что нужно 7 лет, чтобы переварить жвачку, и что ты ослепнешь, если будешь мастурбировать. Все это было придумано родителями, которые хотели заставить своих детей перестать делать что-то.

Но большинство родителей забыли рассказать детям, что все это ложь, когда те выросли. Так что их дети повторяли своим детям то, что считали правдой, а их дети в свою очередь тому же учили своих отпрысков и так далее.

Потом, со временем, никто не знал, во что верить. Родители не знали наверняка, во что нужно верить, поэтому маленькие девочки боялись, что их желудки станут слишком большими от упаковки жвачек, а маленькие мальчики думали, что ослепнут, и все говорили, что брат друга сестры тети с маминой стороны на самом деле слепой, косоглазый, с бородавками и немой, у него артрит, и он перенес операцию по вырезанию жвачки из желудка.

В какой-то момент все родители собрались вместе и решили спросить профессионалов, на самом ли деле эти предрассудки правда. Но за несколько дней до того, как заключить договор с профессионалами на оказание консультативных услуг, у родителей родился новый интерес, они стали таращиться в стены и пожимать плечами.

* * *

Нэн и Джин направляются к ступеням, Нэн помогает своему парню. В обычном состоянии Джину бы не понравилось, что Нэн играет его няню, – обычно она думает, что без ее помощи он ничего не может сделать, – но на этот раз он не возражает. Она очень мила и заботлива, а эти две вещи вместе он никогда в ней не наблюдал. Может, на этот раз ему на самом деле нужна ее помощь.

Дерганый Ленни остается в грузовичке. Нэн кричит ему вдогонку:

– Ты там остаешься или что?

Ленни вытаскивает свою ботаническую голову из окна:

– Нет, я не могу пойти. Я не вынесу отвратительного запаха мертвечины от гамбургеров. Я просто послушаю какую-нибудь музыку. Вчера мне как раз попалась новая запись «Боб и задница цветной капусты».

– Ладно. – Она, кажется, не против оставить его в машине.

Я назвал голову Ленни ботанической, потому что Ленни именно ботаник. Он из тех занудных панков, которые носят классические костюмы с карманами на пуговках и ходят в старомодных очках с толстыми стеклами. Чаще всего панк-ботанические очки фальшивые, часто вообще стеклянные или даже пластиковые, нужные лишь для того, чтобы подчеркнуть стиль панка-ботана.

Другими ловами: БОТАНИК = ПАНК.

Панк-зануда – наиболее необычный стиль панк-движения. Одновременно это не музыкальный стиль, просто стиль одежды. Надеюсь, однажды возникнет крутая панк-ботаническая группа, которая играет только песни панков-ботаников на фестивалях панков-ботаников в компании дюжины других панк-ботанических групп.

* * *

Сатана говорит нам следующее:

– Я уверен, вы слышали о Волме. Это дверь, кото рая пропускает сюда людей из других миров. Это может казаться вам волшебством, но это не так. Волшебство – это очень просто. Но Волм больше техническая штука. А техника не так проста. Чем бы вы никогда в жизни не пожертвовали?

Наши лица приняли такое выражение, будто мы все сочли вопрос риторическим. Он понимает это и продолжает.

– Вашей душой. Никто никогда не откажется от своей души. Самые верные христиане скажут, что пожертвуют своей жизнью, чтобы жил другой человек. Они говорят так, потому что искренне верят, и на самом деле пожертвуют собой, чтобы спасти кого-то другого, не важно, насколько испорченного или плохого. Но они говорят так только потому, что после смерти Господь будет их любить и примет их в раю с великими почестями. Но они никогда не пожертвуют своими душами ради кого бы то ни было. Они пожертвуют собой, чтобы попасть в рай. Вы бы согласились отправиться в ад или небытие ради кого-нибудь? Кто-нибудь согласился бы? Ваша душа – это все, что у вас есть. Без нее вы ничто. Подумайте вот о чем: стал бы Христиан следовать всем христианским правилам и стандартам, если бы обнаружил абсолютную данность, что Господа и рая не существует?

– Может быть, – откликается Христиан, поддерживая тех людей, которые именуются его именем.

– Ну, довольно скоро вы узнаете наверняка, кто пожертвует, а кто нет. Потому что на данный момент Господь отвернулся от мира, и никто больше не попадет в рай – ни один христианин, ни один человек. Каждый либо остается здесь, либо попадает в забвение. Там, куда катится мир, нет рая. И нет ада.

– К чему вы клоните? – спрашивает Гроб.

– Да, к чему я клоню, – продолжает Сатана. – К тому, что души покидают человеческие тела по всему миру. Они высасываются из левой ноздри каждого человека. Каждую ночь, каждый день, постоянно. Вы не заметили? Целый мир потерял эмоции. Никто ни чем не интересуется. Все потому, что они потеряли свои души. И все это имеет отношение к Волму. Вы ведь слышали о душегубке? Душегубка появляется из человеческих душ. Именно души питают эту дурацкую дверь, так что она остается открытой и приносит новых людей и новых животных. Примерно через месяц или около того ни у одного человека в мире не останется души, из-за этого. Это приближает меня к сути дела. Я собиратель душ. Моя работа – владеть душами. Без человеческих душ я лишусь работы. Без дела я перестану быть дьяволом. Если я перестану быть дьяволом, я стану человеком, и тогда я потеряю свою душу в душегубке. Поэтому я организовал «Сатанбургер». Я продаю гамбургеры, которые настолько хороши, что люди будут согласны продать за них свою душу. И со всеми этими душами я всегда буду при деле, и душегубка ни когда меня не получит.

Христиан спрашивает:

– Понятно, но как вы собираетесь покупать души у людей, если душегубка уже высосала их?

– Это самая занимательная часть истории, – говорит Сатана. – Волм всегда будет поставлять мне новые души. Я буду при деле, пока Волм работает. Если Волм выйдет из дела, со мной все будет в порядке, потому что мне не нужно будет беспокоиться, что душегубка крадет мои души.

– Я вам не верю, – говорит Христиан. – Если это правда, то почему мы не чувствуем?

– Вы молоды. У молодых людей обычно больше силы духа. Поэтому вы идеально подойдете для работы здесь. Я не буду платить вам деньгами, я буду платить вам душами. Пока вы здесь работаете, я буду их хранить. А душа – это самое ценное, что у вас есть. Не важно, кем вы являетесь.

[Акт второй]

СОБЫТИЯ РАЗВИВАЮТСЯ

[СЦЕНА СЕДЬМАЯ]

ФИГНЯ С РУКОЙ

Внутри «Сатанбургера»:

Джину не нравится быть мертвым. Не прошло и двадцати минут, как он скончался, а его тело уже начинает разлагаться. Теперь его кожа стала бледной, клетки крови под кожей погибли и распались, и его мышцы и суставы теряют подвижность. Его разум мутнеет, мысли разбегаются, словно им хочется почить с миром после смерти в какой-нибудь уютной могилке. Мозг не хочет жить вечно, потому что вечность – слишком долгий и скучный период, чтобы провести его в одном месте. Мысли испытывают внутричерепную клаустрофобию, стремятся вырваться наружу, покинуть мертвое тело и отправиться в Землю панков или подобное место, где нет тел. Но Джин застрял, застрял навечно, хотя готов был покинуть этот мир.

Видеомагнитофон принимает их заказ. Конечно, видеомагнитофоны не разговаривают, зато используют для общения звуки быстрой перемотки назад и вперед. Джин и Нэн ничего не понимают, поэтому ничего не заказывают. На самом деле им уже немного не по себе.

* * *

– Там Нэн на улице, – говорю я.

Все поднимаются, чтобы встретить ее. Стулья почувствовали облегчение, когда мы встали, послышались дружные вздохи, особенно явно вздохнул стул, который кое-как поддерживал меня. Никто не спрашивает, откуда я знаю, что Нэн снаружи, это неважно. Они просто полагаются на то, что я знаю, что говорю, и уходят.

На этот раз дверь не доставляет нам хлопот, я думаю, она заснула. Двери любят поспать.

Мы выходим навстречу Нэн и Джину – их руки сплетены, они сидят на стульях, которые тайком пристают к их задницам.

– Как вы добрались? – спрашивает Гроб у Джина.

– Нас привез Ленни, – Нэн отвечает вместо неумершего друга.

– Ну, и где ваш ботаник? – интересуется Гроб. – На шоу его не хватало.

– Он остался в машине, – снова отвечает Нэн, – он отказался выйти, прикрываясь своей безумной страстью к вегетарианским штучкам.

– Я тоже скоро стану веганом, как он, – отвечает Гроб. Он прерывает разговор и покидает ресторан. Слабый аромат следует за ним, проскользнув мимо полуоткрытой двери, прямо из недр холодильника на кухне.

* * *

Сатана снова надевает свою жуткую улыбочку.

Потом он обращает ее на Нэн и Джина, поражая их медово-льстивой интонацией, которую отрабатывал неделями:

– Добро пожаловать в «Сатанбургер»!

* * *

«Ничто» и «забвение» были совершенно разными вещами/местами для Ричарда Штайна. В его понимании забвение – место, куда что-то уходит и забывается, а ничто – место, откуда что-то появляется. Из ниоткуда я кричу:

– Нэн, не заказывай ничего!

Разливается тишина, остается взгляд.

Ричард Штайн говорит, что у некоторых людей начинается аллергия, когда на них смотрят. Я один из таких. По этой причине мне нравится, когда ко мне относятся как к тени. Если я не говорю, люди на меня не смотрят, и меня не охватывает приступ аллергии, также известный как приступ паники.

– Чего бы вы хотели? – спрашивает Сатана. Христиан вставляет:

– Если вы что-нибудь съедите, то потеряете свои души. Не заказывайте ничего.

Сжимая кулаки, в ярости, Сатана обращается к Христиану:

– Вы губите мой бизнес. Зачем же я нанял вас на работу?

– Она – наша подруга, – защищается Христиан. – Я не могу позволить, что вы вот так просто отобрали души моих друзей.

Нэн ничего не понимает. Она мотает головой и причмокивает, снова пытается казаться крутым и остроумным парнем.

* * *

Христиан отводит ее в сторону и объясняет ситуацию, а я смотрю на стол, на котором возлежит арахис. Нэн не нравится, что ее наставляют, даже если это необходимо, так что она отталкивает Христиана. Он пересказывает ей историю Сатаны, а она – происшествие с Джином, и оба они чувствуют, что серьезность ситуации давит на их плечи тяжким грузом и в земле. Очевидно, Джин – прямое доказательство того, что случилось с миром. И даже не проверив, бьется ли его сердце, Христиан понимает, что его друг мертв. Он выглядит как зомби или, скорее, как вампир – как Вод. Теперь все верят, что история Сатаны – Правда. Никто больше не попадет в рай, и дорога в ад закрыта. Одна скучная жизнь – бесконечна.

Затем Христиан представляет их Сатане.

* * *

Сатана пожимает руку Нэн.

– Привет, Нэн.

Потом он пожимает руку Джину.

– Привет, Джин. Ты – один из моих арендодателей.

Однако Сатана не осознает, что во время рукопожатия загорается голубой огонь, который превращает руку парня в живое существо, которое питается, дышит, думает, пукает и спит. Ни Джин, ни Сатана не понимают, что они сделали, а я не встреваю, чтобы просветить их.

* * *

Гроб возвращается один.

– Ленни там нет, – говорит он.

– Что? Он что, пропал? – удивляется Христиан.

– Без понятия, – отвечает Гроб. – Я видел его грузовичок, но его самого там не было.

Нэн бормочет:

– Куда подевался этот гомик?

Она не знает, что Сатана гомосексуалист и очень обижен ее словами. Он уже почти ненавидит ее. Правда, Сатана в принципе ненавидит всех девушек. Они постоянно крадут у него мужчин.

– Может быть, он остановился на парковке? – уточняет Сатана.

Нэн смотрит на него:

– Д-да, а что?

– Это Тишина.

Никто не задает ему вопроса.

– Тишина забрала вашего друга.

Никто не спрашивает, что такое Тишина. Сатана продолжает:

– Тишина тоже пришла из Волма. Широкая, как озеро, но не из воды. Она состоит из звука. И звуком питается, или всем, что производит звуки, или всем, что может слышать звуки. Она опустошит весь мир, если мы ей позволим. Она уже заявила свои права на эту часть города. Всякий, кто покажется на улице, рискует. Она съест все, что услышит, и, должно быть, ваш друг попался. Он уже не вернется. Никто не может выбраться из прожорливого брюха Тишины.

Сатана заблуждается. Я был в ее брюхе и выбрался оттуда. (Впрочем, я считаю себя Никем.)

* * *

Мы решаем поесть сандвичей, это моя любимая еда. Мы хотели было съесть несколько сатанбургеров, но Сатана сказал, что это невозможно. Если мы вкусим сатанбургеров, то души покинут наши тела, Волм порежет их на кусочки и употребит на подпитку душегубки, чтобы продолжать свою работу. Так что обойдемся сандвичами.

Сандвич – один из самых важных видов пищи, придуманных людьми. Свое имя он получил от Джона Монтегью, четвертого герцога Сандвичского, у которого, кроме того, имелся домашний бульдог Сандвич. Бульдог носил серебряный ошейник с надписью «Бульдог Сандвичский».

Сандвич был изобретен случайно. На дне рождения Монтегью кто-то уронил поднос с закусками, а это было первое апреля. На подносе были кусочки хлеба, сыра и мяса.

А бульдог съел три разных ломтика разом. Какая-то дама закричала:

– Что за ужасная собака! Она съела хлеб, мясо и сыр одновременно. У бульдогов нет никаких манер!

А собака сидела себе спокойно и пукала.

С того памятного дня бульдог Сандвичский отказывался от любой еды, кроме мяса и сыра на двух кусочках хлеба.

Джон Монтегью объяснял собаке, что никому не нравятся подобные манеры и что ему следует есть мясо, сыр и хлеб по отдельности, но бульдог не собирался поддаваться незрелым идеалам высшего света. Так что он продолжал есть то, что ему хотелось, а позже такой стиль приема пищи вышел на рынок и стал известен широкой публике. Бульдог назвал его сандвичем.

– Как ты посмел назвать в мою честь столь отвратительное творение? – возражал герцог Сандвичский.

– А как ты посмел назвать меня в честь такого отвратительного существа, как ты? – отвечал Бульдог Сандвичский.

Тогда Джон Монтегью рассвирепел настолько, что убил своего бульдога и съел его, положив между двумя кусками хлеба, лишь бы доказать, какими отвратительными на вкус были сандвичи. К собственному удивлению, закончив поедать бульдога, герцог воскликнул:

– Да мой Сандвич был гением! – Но в это время гений уже переваривался в желудке своего хозяина.

* * *

Когда Джин пытается есть, он понимает, что одна его рука работает неправильно. Он смотрит вниз, на месте ли она: она на месте. Но она двигается, как сумасшедший паук, ползая по всему телу и нападая на вторую руку.

– КАКОГО ЧЕРТА! ЧТО ТВОРИТСЯ С МОЕЙ РУКОЙ? – орет Джин, дергается назад, опускаясь на безопасную поверхность пола, опрокинув все сандвичи.

Мы смотрим.

Рука целенаправленно двигается по полу, слизывая горчицу и майонез с сандвичей и пытаясь оторваться от тела Джина. Джином постепенно овладевает истерика, и он бьется в конвульсиях. Его дреды перепачканы маслом и хлебом, а рука пожирает куски помидора и лука.

– Что это с ним? – взвизгивает Сатана. – У него приступ или что?

Нэн хватает парня и пытается успокоить его, пытается отвлечь его руку от поедания сандвичей.

– Она живая, – говорит Нэн.

– Что? – теперь орет Христиан и пристально всматривается в нее.

Они размышляют над этим секунды две.

– Сатана, – кричит Христиан, – да о чем ты вообще думал???

– Я ничего не сделал, – отвечает тот. – Да, мое прикосновение оживляет, но это вовсе не значит, что я что-то сделал с его рукой. Я прикасался к самым разным людям в самых разных местах, но их части тела не оживали, как эта. Я оживляю неживые предметы, а к живым это не относится.

Нэн снова начинает звать Джина. Видимо, это просто не его день. Сначала он погибает в аварии. Потом превращается в зомби. А теперь еще его рука превратилась в независимо мыслящее существо, которое поедает его же сандвичи.

– Все так, но Джин ведь мертвый, – продолжает спорить Христиан. – Он представляет собой один большой неживой предмет.

– Ну и что же, – говорит Сатана, – почему у него ожила только рука, а не все тело? Разве мое прикосновение не должно было возродить его к жизни?

– Да я-то откуда знаю? – заорал Христиан. – Я ничего о мертвых не знаю. Разве не ты должен знать? Ведь ты же Князь Мертвых!

– И вовсе я не Князь Мертвых, – отпирается Сатана. – Я Князь Тьмы. Тьма и Мертвые – это две большие разницы. О жизни я знаю больше, чем о смерти.

– В любом случае ты знаешь о смерти больше, чем я, – говорит Христиан. – По долгу службы ты, наверное, встречался с самыми разными мертвецами.

– Да, – отвечает Сатана, – но моя работа заключается в том, чтобы низвергать их в ад, а не объяснять им за чашкой чая, на что похожи их жизни теперь, после смерти.

– Неважно! – Христиан прекращает спор, и солонка, соглашаясь с ним, прыгает вверх-вниз, рассыпая соль по всему прилавку.

* * *

Со временем Нэн удается успокоить Джина. Она говорит, что все не так уж плохо. Когда-нибудь его рука снова научится быть рукой. Ему просто нужно приспособиться, ведь у него впереди целая вечность, даже если кто-то и высосет его душу. Она говорит:

– Так жить даже веселее.

Джин назвал свою руку Завтраком. Это первое слово, которое пришло ему в голову. Джин всегда дает имена таким макаром. Ему все равно, подходит имя или нет. Он считает, что имя – это всего лишь имя. Собаку он назвал Раком. Имя его машины – Вперед. Его золотые рыбки носили следующие имена: Носки, Алюминий, Полка, Ножницы. Первое, что приходит в голову, – всегда лучшее. Так он подходит ко всем покупкам, так он отвечал на тестовые задания в школе, так он смотрит телик.

Его отец тоже был таким. «Первая мысль – самая лучшая», – говаривал он. Когда родился Джин, его папа пил джин. Он пил водку, когда родился Водка. У них еще была сестра, которая уехала в Колорадо и вышла замуж за мужчину вдвое старше ее. Когда она родилась, отец пил виски. Если отец Джина переживет кого-то из своих детей, он планирует испить соответствующий напиток за упокой утраченного дитяти прямо на его могиле, пьяно скорбя наедине с трупом. Конечно, теперь этого никогда не случится. Завтрак обрела свой нормальный цвет – в отличие от остальных частей тела Джина. Со временем, наверное, Джин весь сгниет, станет мертвенно бледным, заскорузлым и сморщенным. Его глаза закатятся. Вся кожа слезет. Может быть, он превратится в ходячий скелет, который сможет только сидеть, не двигаясь. И только рука будет дышать жизнью.

* * *

Джин привязывает свою руку за спиной, чтобы она не попадалась ему на глаза. Он все еще взволнован происходящим, и неожиданное воскрешение руки огорчает его куда больше, чем факт его собственной смерти. Нэн отдает ему свой сандвич, несмотря на то что пища ему не нужна, и Джин ест в тишине.

Сандвич Сатаны ожил и орет от боли, пока Сатана его ест. Если бы у меня еще оставались эмоции, чтобы посочувствовать бедному существу, я бы заплакал от жалости. У сандвича не было шанса. Его внутренности – огурчики, помидоры и лук – были разбрызганы по всему прилавку. Потом стали вытекать горчица и майонез, и в конечном итоге он потеряет слишком много жидкости, впадет в шоковое состояние и упадет в обморок.

* * *

Джин кормит Завтрак своим сандвичем. Ее рот находится на ладони, где раньше пролегала линия жизни Джина. Рот очень тонкий, и в нем пока нет зубов. Под кожей образовались легкие и желудок. Пищеварительный тракт заканчивается у основания запястья, в нужное время сандвич выйдет с этой стороны. У руки нет глаз, но она использует пальцы как антенны, у них поразительно развито осязание.

Завтрак разрывает сандвич на кусочки, используя свои пальцы-щупальца и рот. Хлеб ей не нравится. Руки в основном любят мясо и лук. Лук, варенный в говяжьем бульоне, – очень популярное блюдо среди рук.

* * *

Когда прием пищи подходит к концу, комната застывает от усталости.

Эта долгая ночь измотала всех. Гробовщик заснул на скамейке, которая тоже спала, его пиратская шляпа устроилась на отдых у него на голове. Чуть раньше Сатана к ней прикоснулся. Сатана не задумывается, когда оживляет предметы, и для него нормально, когда все предметы вокруг – живые. С другой стороны, для него ненормально остерегаться, находясь среди неодушевленных предметов, так что те вещи, которые не хотят становиться живыми, должны держаться от него подальше. В общем, пиратская шляпа теперь живая и мирно спит на голове у Гроба.

Хобби Сатаны – создание новых демонов. Иногда он берет глину и вылепливает огромного монстра с рогами, крыльями и острыми зубищами. Предполагается, что такая внешность должна внушать страх. Как только он прикасается к скульптуре, она оживает и начинает заниматься тем, что пугает людей. Люди думают, что все демоны такие, но они ошибаются. Подобным образом сработаны лишь некоторые. И все они уже мертвы. Большинство превратилось в предметы мебели, или двери, или стулья.

Демоны в «Сатанбургере» спят на спине или тихо колобродят в кухне. Утомительность бесконечной ночи, перешедшей в несвежее утро, охватила нас всех. Даже демонической мебели требуется отдых.

Джин, Нэн и Водка уехали домой. Они использовали канал телепортации – изобретение Сатаны, – чтобы попасть домой. Устройство выглядит как карамельное зернышко. Касаешься желтого конца – из другого конца вырастает дверь. Через нее можно попасть куда хочешь, если правильно задашь программу. Сатана так настроил дверь, что любой из нас может перемещаться между складом и рестораном без затрат времени и энергии.

Водке телепортация пришлась по душе, но всем остальным было по фигу. Двери – это всего лишь двери, неважно, что они необыкновенные или магические. Остальные сказали: «Удобная штука», но ничего больше. Дверь выглядит еще более странно, чем карамельное зернышко, из которого вырастает. Она создана из чистой энергии, в ней переливаются оранжевые огни, что, собственно, и привлекло Вода. Ему нравятся «странные штукенции». Он и сам похож на такую штукенцию.

Джин, Нэн и Вод отправились спать. Их смена начинается утром, они будут работать целый день, собирая души у ничего не подозревающих посетителей. Гроб, Христиан и я приступаем к работе после них, так что нам не так уж нужно ложиться спать прямо сейчас. Однако мое тело ужасно устало, и я даю ему поспать. А мое зрение еще бодрствует, паря поверху, между Сатаной и Христианом. Ни тот, ни другой не устали. Христиан вообще выносливый, может сутки напролет не уставать и не спать.

Он начал новую бутылку золотистого ликера и скоро совсем опьянеет. Эта марка называется «Золотая лихорадка», одна из лучших марок. «Золото везунчика» просто моча по сравнению с «Золотой лихорадкой».

Христиан и Сатана пьют и курят в компании друг друга. Сатана пьет пиво из живой бутылки, пиво – это ее кровь, так что Сатана высасывает всю кровь бутылки, приближая ее смерть, – но она не может возразить. В конце концов, Сатана ее создатель и хозяин.

* * *

Сатана начинает рассказывать, откуда он родом. Сначала он упоминает своего отца, Яхве, то есть Бога.

Основное дело Яхве – создание новых вещей. Именно за эту работу всем богам и платят. Внутри каждой живой звезды есть бог. Внутри нашего солнца живет Яхве. Но он пребывает в ином измерении. Если бы Бог жил в нашем измерении, жар солнца сжег бы его. В измерении Бога солнце выглядит как торговый центр, где температура доведена до оптимальной, где около фонтанов расставлены скамейки и на них всегда можно присесть. Некоторые называют этот торговый центр Раем.

Внутри ТЦ Бог дает жизнь всем созданиям.

Самым первым творением мистера Яхве был маленький столик. Не очень хороший. Ножки были кривоваты, так что он шатался от малейшего прикосновения. Он все еще на обозрении где-то в глубине торгового центра. Отличный пример того, что никто не совершенен, даже Бог.

Сатана стал первым сложным существом, которое создал Яхве. Он был первым ангелом. Ангел – это то же самое, что человек, только родившийся в измерении Бога.

Ангелы также наделены особыми способностями. Некоторые ангелы умеют летать. Другие видят в темноте, или читают мысли, или быстро бегают. Сатана обладает способностью дарить жизнь. Сатана был любимчиком Господа.

У Богов жизнь – одно расстройство. Поэтому с ними так сложно ужиться. Они озлоблены из-за того, что живут вечно, а нести ответственность за миллиарды и миллиарды новых форм жизни – очень сложное дело. Боги – отцы для своих миров, но Яхве похож на пьяного и жестокого отца, который регулярно избивает жену «для науки» и не любит, если вдруг дома не убрано.

Когда Сатана вышел из тени, его отправили в ад. Ад – это такая гигантская тюрьма в самом центре Земли в измерении Бога. Естественно, из всех построенных тюрем она – самая ужасная. Там жили все злые души, а Сатану назначили охранником, чтобы он контролировал зло. Яхве назвал его самым зловредным существом в Аду, потому что он был первым гомосексуалистом. А Господь считает это самым отвратительным злом в мире.

Сатана рад, что ада больше не существует. Это была дерьмовая работа, совсем не для него. Волм сожрал все души из ада, прежде чем взялся за Землю, так что все тираны, о которых вы знаете, уже давно пребывают в небытии. Осталась только ваша память о них. Однако Сатана спас некоторые души, потому что он их коллекционирует. Например, душу Гитлера, Кубла Хана. И Аристотеля.

* * *

Ричард Штайн говорил, что Господь очень привередлив в выборе душ, которые пропускает в рай. Например, он ни за что не пропустит тебя, если ты не крещеный.

Поэтому ребятам вроде Аристотеля крупно не повезло, ведь в их времена крещения не было. Аристотель был хорошим человеком, просто родился слишком рано, и после смерти отправился в ад.

Ричард Штайн ненавидел Господа за этот дурацкий принцип. Хотя на самом деле он ненавидел за это христиан. Он же никогда не встречался с Богом. Так зачем напрягаться ради бог знает кого?

[СЦЕНА ВОСЬМАЯ]

ВОЕННЫЙ ФЕСТИВАЛЬ

* * *

Проснувшись около полудня, я таскаю свой труп туда-сюда по складу, мои ноги прилипают к бетонному полу, песчаным дробинкам, бесконечно преданным моим ступням. Когда ходишь без обуви, кожа на подошвах становится толстой и грубой, однако остается чувствительной к прикосновениям острых камней и осколков. Кусочек стекла никогда не порежет ногу, зато прилепится к пятке и не отстанет от тебя недели две.

Кроме меня, никто по складу не шатается. Трое моих друзей на работе, двое оставшихся спят. Мои волосы стоят торчком от недосыпа. Голова, которая принадлежит моему телу, тяжела, мышцы шеи в вечном напряжении. Шейные позвонки сжались в спазме. Хорошая острая боль вмиг распрямила бы их, действуя как массаж. Удар ножом – тоже выход.

Я нашел нож в музыкальных инструментах, его использует Гроб для создания нужного шумового эффекта.

Вонзив острие ножа сзади в шею, я сажусь на унитаз, что посреди комнаты. Пока мой кишечник испражняется, я ставлю телик к себе на колени и смотрю приключенческий мультик. Он называется «Джонни – искатель приключений», а дальше будут показывать «Громовых кошек». Пока я ударами ножа снимаю напряжение в шее, пока Джонни мчится на скоростной лодке по Амазонке, кувыркаясь в моем мире на колесах…

Я замечаю мужчину за окном.

Сначала мне все равно. Он просто проходит по ковровой дорожке мимо. Но затем он проходит снова и снова. Я продолжаю выталкивать из себя пищевые отходы, тороплюсь в надежде, что мужчина за окном не заметит, что я сижу на унитазе посреди комнаты со спущенными штанами и теликом на коленях.

И тут появляется второй, в рыцарских доспехах. Он что-то сооружает.

Я обращаюсь в Божье око, чтобы разведать побольше.

* * *

На моем дворе расположился огромный шатер. Он сделан из серой жесткой кожи ящериц, ее также используют в примитивных обществах для пошива одежды и для других нужд – в обществах, которые теперь известны как темные. Черные сухожилия надежно поддерживают сооружение, между маленькими колышками натянуты веревки с развевающимися флагами, сотни клеток во мраке шатра фильтруют удушливый жирный смрад. Рабочие бегают прямо у нас под окнами, раздражают нас (их соседей) приготовлениями к фестивалю, совсем как мы раздражали их нашим электронным шумом вчерашнего шоу. Такая месть.

Пейзаж в целом рано потемнел из-за гнетущих темных дождевых туч и грязной измороси. Каждый участник выглядит кошмарно: перепачканные одежды, земля и водоросли, превратившие волосы в космы, кожа с порезами от камней, в которых завелись инфекции во время ухода за чудищами из Волма.

Я нигде не вижу темных, только жителей средневековой деревни. Темные – это раса, которая пришла из пораженного болезнью мира. Они жили под землей вместе с гигантскими жуками и рептилиями, которые служили им пищей и материалом одновременно – для одежды, обустройства дома, костяного оружия. Никто в Риппингтоне не общается с ними, кроме жителей средневековья, они стали их друзьями, потому что и те и другие представляют очень жестокие культуры. Зачастую между темными и средневековыми случаются битвы ради развлечения, мировое зрелище, которое они называют Военным фестивалем.

Темные, наверное, еще не выползли на улицу: снаружи слишком светло. Темные очень чувствительны к солнцу и показываются на улицах, только когда темно. У них бледная внешность – белая кожа, белые волосы, белые глаза, а ногти и сосуды отливают зеленью. Они очень похожи на людей, но у них холодная кровь. Кое-кто считает, что они произошли от ящериц, а не от обезьян. О темных я слышал от Христиана, который слышал о них от наших соседей.

Темные женщины известны своим нестандартным сексуальным поведением. Они самые грязные, самые жестокие, самые отвратительные сексуально озабоченные твари, выходившие из Волма. Христиан говорит, что они похожи на рептилий больше, чем их мужчины: совсем нет волос, острые ногти-когти, холодные глаза– бусины, змеиные языки 10 дюймов в ширину и 18 в длину. Их потребность в сексе невероятна. Они не успокоятся, если не удовлетворишь их по крайней мере 6 раз в день. Иногда это превращается в столь изнурительный труд, что мужчины вынуждены запирать их, чтобы избежать травм.

Сексуальные игры темных начинаются с того, что самка вставляет свой мускулистый змеиный язык в прямую кишку партнера. Это поднимает член самца, который расположен на груди между сосками. Самка также может вырезать на его спине несложный орнамент, чтобы он быстрее истекал кровью. Это только прелюдия. Как только язык вынимается из задницы, самка садится на возбужденный пенис самца.

По мере того как схватка продолжается, самка все глубже вонзает когти в плоть своего партнера, разрывая ее в самый сладостный момент. Потом она принимается слизывать его кровь, или есть кусочки мяса, которые вырвала, или душит, засовывая язык ему в глотку. Удушение является у темных возбуждающим средством. Самцы доставляют особое удовольствие своим партнершам, когда колотят их кулаками по наиболее чувствительным участкам кожи. Хотя самки и выглядят более ящероподобными, их кожа выглядит нежной и гладкой, поэтому самцы не вырывают их плоть так же, как самки у них. Однако они не скупятся наставить синяков на молочно-белой чешуе.

Когда самцы впервые додумались запереть наиболее активных самок, их зубастые рты растянула счастливая улыбка, так они радовались, что им удалось спастись от сексуального рабства. Однако самки нашли изоляцию невыносимой и стали лесбиянками.

* * *

Я слышал о других четырех расах, которые не менее жестоки в сексуальных отношениях. Это клан растительной тли в северной части города, жуки-пожарники, голубые женщины и люди-тараканы. Я никогда их не видел, но слышал много историй от Христиана.

* * *

Я закончил дела с туалетом и вышел на улицу.

Все средневековые трудятся на фестивале. Кажется, он начнется сегодня, надеюсь, до того, как придется что-нибудь делать. Некоторые из соседей, карлики в костюмах президентов, тоже наблюдают, как идет подготовка. Я заметил двойников Джеймса К. Полка, Бенджамина Гаррисона, Вудро Вильсона, Джона Квинси Адамса и раненого двойника Абрахама Линкольна. Кажется, что все присутствующие, все культурные общины по соседству в экстазе от фестиваля, я уверен, что вечером увижу их всех. Появилось так много интересных народов, которых я еще не наблюдал, я с нетерпением жду встречи.

Ленни сказала Нэн, что он был последним антропологом, и вот теперь, когда он умер, я наследую его титул. И поскольку я отказался от чтения всех автобиографий, кроме Ричарда Штайна, моим новым хобби станет исследование новых рас, пришедших из Волма. Я постараюсь делать о них записи в книге – моей собственной автобиографии. Возможно, Волм проглотит мою душу и ввергнет ее в забвение, но моя жизнь и память обо всех этих существах будут жить в написанном. Должно же хоть что-то остаться от меня после смерти. Забвение побеждает, лишь когда ты забыт.

* * *

Я услышал, что Христиан проснулся, и тут же вернулся в дом.

Христиан – в ярких штанах, весь помятый, со спутанными волосами, – застегивая белую рубашку, направляется к дымящемуся туалету для утреннего отлива.

У Христиана на лице несколько порезов. Это оттого, что он спит на битом стекле. Он сам не знает, как это происходит, но, проснувшись, он каждое утро находит осколки у себя под простынями. Никто их туда специально не подсовывает. На складе в принципе мало стекла, кроме разбитых бутылок из-под пива, которые валяются повсюду. Он ерзает на постели, покрываясь порезами, иногда довольно сильными. На этот раз стекло добралось до лица, видимо, улеглось прямо на подушке Христиана.

Обычно стекло нападает только ему на спину. У Христиана глубокие шрамы, как рельсы железной дороги, как следы на жирноватых боках. Единственное объяснение, которое тайком пробирается в постель Христиана, чтобы понежиться в тепле его мягкой задницы.

Христиан видит в окно фестиваль.

– Что там происходит? – И отправляется проверить прежде, чем я успеваю ответить.

– Громко, очень громко, – говорит он.

К сборищу добавилось много других культур. Я вижу семью людей-тлей.

Они держат прохладительные напитки недалеко от места, где эти напитки продают, видимо, открылись и другие киоски. В семье четверо взрослых и восемь детей, они наблюдают за рычащими и спящими животными в клетках. Средневековые снуют туда-сюда между палаткой и клетками и не против, что за ними наблюдают. Один воин говорит: «Кажется, сегодня у нас аншлаг». Другой тренируется перед их схваткой на арене. Я называю их воинами, а не гладиаторами – хотя смысл боя от этого не меняется, – потому что гладиаторы были рабами, которые сражались с другими рабами ради увеселения богачей, а эти воины – свободные люди, которые сражаются с другими свободными людьми ради удовольствия.

Люди-тли представляют собой особый вид людей, похожих на муравьев. Свойственное им соотношение мужчин и женщин – один к трем, это определяется их сексуальным поведением. У самцов имеется три половых органа в трех разных местах на теле. Эти органы очень походят на туфли для тенниса, один располагается в области желудка и по одному на каждой руке. Когда люди-тли спариваются, три самки трахают одного самца, по одной на каждый орган. Они вступают в браки тоже вчетвером. Один муж и три жены. У каждой жены есть свои определенные обязанности: одна следит за детьми, одна за домом, последняя помогает мужу выставлять пищу на стол. В таких семьях обычно рождается от двенадцати до шестнадцати детей, и они очень враждебно относятся к другим семьям. В результате инцест обычное дело, а порой и поощряемое.

Семья людей-тлей медленно удаляется из поля зрения Христиана. Муж идет первым, замыкает процессию первая жена – второй отец и в то же время его сестра, – которая следит, чтобы дети не шалили. Все дети идут с крепко сцепленными руками.

– Давай выйдем, посмотрим, – предлагает Христиан, делая шаг на улицу.

Я следую за ним босиком. Он уже обутый, он не снимал ботинки этой ночью.

* * *

Мы прогуливаемся и смотрим… Я плетусь меж плывущих видений водяных и ветряных мельниц, которые сооружают позади БОЛЬШОГО шатра. Мои косматые волосы, жирные, сухие, перепутанные, молят о шампуне и стаей бабочек трепещут на ветру.

Средневековые ломают доски и поленья, чтобы устлать опилками пол шатра. Удары молотков по металлу, нас окутывает звонкий дождь. Мы пробираемся ближе к палаточной деревне. Большинство зрителей уже здесь, они наблюдают подготовительные работы и с нетерпением ждут представления.

Христиан узнает мужчину, который выходит из одной из палаток. Это Сесил Додд, старый пьяница лет тридцати пяти, единственный средневековый, которого мы знаем. У него нет семьи, и он охотно пьет с кем угодно, даже с чужаком. Именно любовь к алкоголю объединяет его с Христианом, поэтому они считают себя собутыльниками.

Второе имя Сесила – Меч. У средневековых такая фишка: в качестве второго имени выбирать себе название оружия. Например: кинжал, стрела, палица, серп, молоток, трезубец, топор. Это второе имя говорит о том оружии, которым владеет человек. Вторые имена необходимы и обязательны, чтобы никто не сомневался, на каком виде боя специализируется конкретный средневековый. Сначала это казалось мне странным, но потом я познакомился с ними поближе: их жизнь вертится вокруг оружия и сражений, даже если у них нет реальных врагов.

Сесил окликнул Христиана откуда-то с путей. Он предложил ему выпить, и они выпили. Потом, когда они знакомились, Сесил спросил про второе имя Христиана. Он сказал так:

– А каким оружием ты владеешь?

– Что? – не понял Христиан.

– Твое второе имя.

– Джеймс, – ответил Христиан.

– Странное название для оружия, – усомнился Сесил. – Как оно выглядит?

– Это не оружие. Это библейское имя.

Тогда Сесил и рассказал Христиану, что у них в культуре второе имя означает вид оружия. А Христиан рассказал Сесилу, кто такие есть библейские герои.

После этого Христиан придумал себе новое имя – Разбитая Бутылка.

* * *

– Сесил! – орет Христиан.

Мы направляемся в сторону шатра. Сесил поднимает глаза от стряпни. Он – спец по пирожкам и держит собственный киоск на фестивале. Пока его единственным клиентом стал карлик а-ля Эндрю Джексон, который уже купил пирожок и поливает его малиновым сиропом.

– Мой друг Христиан, – Сесил расплывается в беззубой улыбке, выдыхая алкогольные пары. – Вы будете смотреть сегодняшние поединки?

– Не думаю, – ответил Христиан. – Нам на работу нужно.

– Вы многое пропустите. Я буду сражаться с Коверным чудищем.

– А что это за зверь?

– Он вроде маленького медведя, но вместо шерсти у него – ковровое покрытие, и ходит он как обезьяна.

– Звучит круто. Я бы хотел посмотреть.

– Бои продлятся целый день, один будет с Чудищем-Скитальцем. Вам нужно посмотреть хотя бы первый раунд. Он скоро начнется.

* * *

Я больше не обращаю внимания на Христиана и Сесила, а превращаюсь в Божье око и следую за обнаженной женщиной, которая проходит вдалеке. Она голая, а всем до лампочки. Она идет, кажется совершенно свободная от окружающего мира, спрятавшись внутри самой себя, улыбаясь, как счастливый ребенок. Стройная, безупречных пропорций. Да, она – абсолютное совершенство. Как робот. Только робот может быть таким прекрасным, таким эстетичным и неестественным. Для меня она – существо, от которого спирает дыхание. Кажется, никто ее не замечает, хотя она совсем без одежды. Она движется, не издавая звуков. Только робот может двигаться столь бесшумно.

Наверное, она голубая женщина, потому что ее кожа имеет легкий голубой оттенок, у нее огненно-рыжие волосы, и на лобке тоже, а глаза – зелено-синие, яркие, как бирюза. У нее необыкновенно большие глаза. Огромные и невинные.

Я вглядываюсь в ее лицо, заглядываю глубоко в глаза и замираю. Лишь один взгляд. Я чувствую себя слабым, маленьким, порабощенным. Ее глаза такие БОЛЬШИЕ, что всасывают мою душу, вбирают в себя. Она могла бы забрать мою жизнь в одно мгновение, я бы ей позволил, позволил бы вдохнуть меня, как воздух, лишь бы оказаться в ней. Это все, о чем я буду мечтать до конца жизни – быть внутри нее. На веки вечные.

Я не следую за ней, когда она исчезает из виду.

Христиан возвращает меня обратно в тело.

* * *

– Ты где был? – спрашивает он.

– Вон там, – я показываю на место футах в тридцати от нас.

– А что ты там делал?

– Мне кажется, я видел голубую женщину.

– Да ты что!

– Честно, со мной такое первый раз случилось.

Сесил врывается в разговор:

– Никогда не приближайтесь к ним, к этим голубым женщинам. От них одни беды.

– Почему это беды? – спросил я, почти оскорбившись. Голубая была настолько совершенной! Разве может от нее быть беда?

Сесил продолжает:

– Голубые женщины живут тут поблизости, но видишь их не так часто. Все они лесбиянки. А лесбиянкам нельзя верить. Это раса, в которой нет мужчин. Женщины могут оплодотворять друг друга с помощью специальных органов на лице. Их дети рождаются через пищевод, а не через влагалище.

– Так что с ними не так? – спросил Христиан.

– Они лесбиянки. Вот и все, – настаивает Сесил. – С лесбиянками все плохо. А без мужчин не бывает войн и турниров. Ужасная, ужасная раса.

– Так, значит, с мужчинами они сексом не занимаются? – уточнил Христиан.

– Ну… – сказал Сесил, – предполагают, что голубые женщины до сих пор могут вступать в половые сношения с мужчинами других рас, но только ради снятия напряжения, отдыха или чего-то подобного. Мужчины не имеют отношения к их размножению, так что замуж они не выходят. Это просто кучка шлюх, передающих всякие болезни. Не прикасайтесь к ним. Они нехорошие. Зло во плоти, я всегда так говорил.

Христиан и Лист не согласны с Сесилом. Я однозначно заинтригован голубыми женщинами. И по хитрющему лицу Христиана понимаю, что и он тоже.

* * *

Мы покидаем киоск с жареными пирожками: на моих босых ногах куски грязи, зрители все прибывают и прибывают на фестиваль, я гляжу на мелкий дождик, и у меня начинает кружиться голова, Сесил дает нам с собой жареных пирожков с клубничным соусом.

Затем, отдаляясь от нас с деревянной миской, деревянной ложкой и кружкой пива в руках, Сесил спрашивает:

– Куда вы направляетесь?

А мы продолжаем идти. Новый дождь, кажется, поднимается от земли, омывая небо и облака. Как если бы недра земли были настолько полны влаги, что решили вернуть ее, вылив дождем в атмосферу.

Христиан оборачивается к Сесилу и отвечает:

– В забвение.

* * *

Поедание пирожков убеждает нас в необходимости где-то присесть, и мы выбираем большой шатер с ареной. Большинство сидений вымокло от земляного дождя, стоит сильный запах джунглей. Толпа сидит и не жалуется ни на дождь, ни на строителей шатра, ни на свои мокрые задницы, с нетерпением ожидая начала первой схватки из пятидесяти, которые продолжатся в режиме нон-стоп до поздней ночи.

Мы не пытаемся искать сухие места. Вода все просачивается сквозь штаны на задницу, дико холодная, но я ничего не делаю. Вмятины с темной водой, видимо, останутся на моей жопе всю ночь, если я не найду себе сухие штаны.

Первый бой происходит между средневековым и креллианом.

Креллиан – это очень высокое, очень сильное и очень худое существо/человек. Он выглядит как огромная палка, обтянутая бледной резиновой кожей. Этот необычный вид был выведен искусственно, чтобы получить самых сильных и быстрых воинов всех времен, а это значит, что схватка будет недолгой. Средневековому не победить креллиана, даже если вести нечестный бой.

В их мире люди постепенно уступали зомби – их назвали фортиками – и не хотели бороться и защищать себя, поскольку существуют более важные вещи, чем думать о том, что тебя сейчас съедят или убьют. Так что они создали мощную расу креллианов, чтобы спасти свои города от угрозы разрушения.

Креллианы способны жить столетиями, обычно сами по себе и никогда в полной безопасности. Когда они не истребляют зомби, то проводят время в медитации и религиозных практиках. Их бог зовется Крон. Крон – это– рой из девяти богов нашей системы. Яхве, я думаю, занимает седьмое место. Именно этот бог имеет больше влияния на своих последователей, чем остальные в его клике. Он дает им силы, даже магические, чтобы они стали мощными и могущественными – самой великой расой из всех по уровню интеллекта и развития.

Яхве был противоположностью Крона. Он верил в духовную силу и любовь. Он хотел, чтобы его люди обладали сильным духом – физическая и интеллектуальная сила не имела для Него значения. Но теперь Он отвернулся от наших душ, так что я не желаю говорить о Его «хороших сторонах».

Иногда я размышляю над тем, что у Него могло не быть выбора.

Может быть, Он закрыл врата рая, чтобы Волм не смог вытянуть оттуда души, которые Он собрал там. Может быть, Он боялся, что Его собственная душа будет отобрана и переработана душегубкой. Может быть, Он проливает слезы за тех, кто не попадет в рай. Может быть, Он чувствует себя виноватым.

Или – может быть – Его душа уже исчезла.

И этот огромный гниющий труп на небесах, который когда-то был нашим Богом, сейчас уставился в свою священную стену и пожимает своими священными плечами.

А Его священный великий дух давно обратился в забвение.

* * *

Поединок начинается.

Бойцы не двигаются, просто стоят и пялятся, как застывшие статуи. Креллиан необычайно высок, даже для креллиана. Выразительные черты. Толпа кажется возбужденно счастливой, взволнованной, восхищенной явным превосходством креллиана над запуганным оппонентом, но мне скучно. Оба не двигаются.

Креллиан не нападет, пока не нападет его противник, такова мораль креллианов, а его оппонент слишком напуган, чтобы атаковать.

От скуки я спрашиваю Христиана, почему он так ответил Сесилу, когда мы уходили от его киоска.

– Что ты имел в виду, говоря, что мы идем в забвение?

Христиан задумался. Потом вспомнил.

– А, да, именно туда мы и направляемся.

– Ты на самом деле так думаешь? – спрашиваю я.

– Так сказал Сатана, разве нет?

Средневековый забегает креллиану за спину, но все еще не атакует от испуга. Креллиан даже на оборачивается, он быстр и успеет повернуться для защиты, как только его враг обнажит меч.

– Ты на самом деле веришь в то, что сказал Сатана? – интересуюсь я.

– У него нет причины лгать, – отвечает Христиан. – У него нет выгоды.

– Может быть, он просто не хочет платить нам наличными за работу.

– Я все равно попробую, – говорит Христиан. Я киваю.

– Сатана не такой уж плохой мужик, – продолжает мой друг. – Просто он гомосексуалист.

Я на минуту делаю паузу и доедаю пирожок.

Средневекового зовут Сэндерс Меч Санбланкет, он считается одним из лучший бойцов среди своих, и он друг Сесила. Он сражается значительно лучше Сесила. У него высокое самомнение, БОЛЬШОЕ эго – настолько большое, что он решил, будто сможет победить креллиана. Теперь же, видя его лицом к лицу, он думает иначе.

– Значит, ты думаешь, что мы идем в забвение? – спрашиваю я.

Сэндерс теперь выбегает перед креллианом. Потом снова бежит за спину. Потом снова вперед. Кружит вокруг прямого человека – неподвижного, застывшего богомола, который ждет, когда враг нанесет удар, ждет, чтобы нанести свой удар.

– Конечно, – говорит Христиан, его глаза не отрываются от арены ни на миг. – Если Волм не разрушится, он со временем поглотит нас. Но до того как он поглотит нас, мы можем украсть у него очень много душ, сколько угодно. Мы отдалим неминуемое, и ладно. Но когда-нибудь, возможно скоро, мы станем безучастными, как наши родители.

– Тебя это, кажется, совсем не беспокоит.

– Это неважно, – отвечает он. – Я бы хотел сохранить свою душу, но если произойдет ужасное, что поделать.

– Но душа – самая ценная твоя часть. Тут Сатана прав. Без души ты – ничто, зомби, робот из плоти. А забвение – это совсем не то место, куда хочется попасть. Все, что ты сделал, будет забыто. У тебя не останется будущего, настоящего, прошлого, не будет сознания, ничего.

– Все равно это не так важно, – говорит Христиан. – Не стоит переживать из-за того, что уходишь в ничто. В отличие от многого другого, это как раз освобождает от переживаний. Твоя борьба, напряжение, страхи, плохие времена – все будет изъято, стерто. Это единственное истинное утешение. Это как сон без снов, навеки.

Я возражаю Христиану, поскольку мой выбор – борьба против забвения, как у Сатаны. Забвение – мой главный враг, и я не позволю ему победить. Я думаю, что для моей души все еще остается надежда. Может быть, Волм со временем исчезнет, или, может быть, я буду работать с Сатаной вечно. В любом случае я никогда не сдамся и никогда не попаду в забвение.

Сэндерс размышляет о тактике. Эта мысль такой силы, что достигает сознания креллиана, и креллиан думает, что Сэндерс наконец напал на него. Гигант оборачивается и бьет человека в лоб. Сэндерса совершенно потрясло движение неподвижного человека. И он скорее сражен этим фактом, чем ударом, его череп проломлен, по щекам и по шее струится кровь.

– Тогда почему ты прямо сейчас не отправишься в забвение? – спрашиваю я. – Если в твоем будущем нет настоящего и прошлого, зачем вообще тогда жить? Все твои действия тщетны.

– На пути в забвение, – отвечает он, – выбирай самую живописную тропку.

Христиан улыбается, глядя на тело средневекового, которое уже волочат прочь с арены, за ним тянется горячий красный след с какими-то белыми ошметками.

[СЦЕНА ДЕВЯТАЯ]

КРАНТЫ С МУЗЫКОЙ

* * *

Сегодня Риппингтону реально угрожает кризис перенаселения. Через Волм разнеслись слухи, что проходит Военный фестиваль, который известен как самое грандиозное и жестокое развлечение во Вселенной, и каждый час толпы народу вваливаются в этот (мой) город. А Сатана считает, что все эти существа навсегда поселятся в этом (моем) городе и не собираются восвояси через Волм.

Я не вижу ничего хорошего в перенаселении Риппингтона. Еды и воды может не хватить, и все будут страдать. Но я обеспокоен только собственными страданиями, поскольку я существо эгоистичное, особенно потому, что боюсь находиться среди больших толп. Это не то что обычная клаустрофобия. Находиться внутри шкафа, в крохотной комнатке или в гробу мне не страшно, но забитая людьми комната или шумная вечеринка приводят меня в состояние паники. Я плохо общаюсь с людьми, исключая моих друзей. Люди, проходящие слишком близко, меня нервируют, они крадут мой воздух прежде, чем я могу вдохнуть его.

Однако для бизнеса перенаселение – это подарок. Все «Сатанбургеры» заполнены существами, которые направляются на фестиваль и запасаются едой для долгого пути через город. И у каждого есть душа на продажу за хорошо прожаренный жирный сатанбургер. Я говорю им:

– Мясо хорошо прожарено на животном жире, от этого оно такое хрустящее снаружи и мягкое внутри. И помните, только два сатанбургера по цене одного.

* * *

Сейчас вечер, но снаружи по-прежнему утро.

Я работаю на заказах, пока Гроб и Христиан готовят. Мы должны носить униформу – красные рубашки и красные шляпы с маленькими красными рожками, чтобы выглядеть по-сатанински.

Очередь движется медленно, я единственный на раздаче. Кассовый аппарат юлит в моем мире на колесах, и мне сложно нажимать на нужные клавиши, которые норовят выпрыгнуть со стойки. Я слышу множество жалоб на разных языках – я уверен, они жалуются на мою медлительность. Я выхожу из своего тела и смотрю на себя с другой стороны: растерянный старик, который нажимает всегда на одну и ту же клавишу, засыпая на ходу. Мне смешно, что всем так не терпится расстаться со своими душами.

Поскольку никто не платит деньгами, кажется, что и кассовый аппарат не нужен. Об этом я думал вчера и поэтому согласился работать на кассе. Но оказалось, что он используется как пишущая машинка, чтобы записывать каждый заказ и распечатывать его для подписи клиента. Подпись – это письменное согласие владельца души на то, чтобы Сатана забрал ее, как только она покинет тело.

Покупатели рады продать свои бессмертные души за еду. На самом деле это самая вкусная пища на свете – так они говорят, – но я бы не продал мою душу ни за что. Но они не знают, что должны потерять свои души немедленно. Многие из них думают, что попадут в ад только после смерти, а это им кажется неплохим вариантом, поскольку смерти больше не существует. Но все по-другому. Сатанбургеры такие вкусные, что делают душу легче воздуха, она поднимается из тела и летает по комнате.

В данный момент Сатана ловит души по всему ресторану, зачерпывая их сачками для бабочек и опуская в маленький контейнер, на котором перманентным черным маркером написано:

АД

* * *

Когда душа покидает тело, сознание существа не уходит полностью вместе с ней, какая-то его часть остается с трупом. Сознание состоит из воспоминаний, мыслей и эмоций. Когда душа уходит, тело как бы отстраняется от этих вещей. Оно получает так называемый душевный заряд – единственную энергию, которой обладает сегодня большинство людей. С душевным зарядом можно существовать, но жизнь перестанет доставлять радость. Единственный смысл жизни, когда ты в таком состоянии, – просто тянуть лямку.

Раньше, когда ворота в рай были еще открыты, когда людям было позволено умирать, мертвые тела тоже хранили в себе душевный заряд, но попусту. В то время он был бесполезен, потому что мертвое тело больше не двигалось, но этот заряд был ощутим людьми, обладавшими способностью чувствовать существ из «посмертного измерения».

Сейчас, когда никто не умирает, вокруг развелось много неживой нечисти, как Джин, например. Они до сих пор живы лишь потому, что сохраняют толику жизненной энергии. Если что-то наподобие Волма забирает их души, они перестают быть «не умершими». Их души попадают в забвение, а тела зомби обладают только остаточным душевным зарядом. А когда у зомби ничего, кроме этого заряда, не остается, он думает: «Единственный смысл жизни заключается в том, чтобы продолжать жить. Но поскольку в моем трупе не осталось жизни, то я должен найти свою могилу и заснуть глубоким-глубоким сном».

Когда кричишь изо всех сил, можно разбудить спящих мертвецов. Это самый жуткий кошмар, который только можно представить. Ведь если мертвец излишне капризен, он решит сожрать твои мозги, лишь бы вопли прекратились. Если ты продолжаешь кричать и после того, как твои мозги съедены, труп будет кромсать тебя до тех пор, пока не убедится, что у тебя не осталось ни малейшей возможности потревожить его сладкий сон. Вот откуда возник стереотип про зомби, поедающих мозги.

* * *

Сейчас уже ночь, но снаружи по-прежнему утро.

Сатана включил какую-то музыку на стерео. Он называет это сатанинской музыкой, потому что записал ее сам. Она ни на что не похожа. Больше похожа на шум, чем на музыку, но очень отличается от электронного шума, который играет моя группа. Описать эту музыку невероятно сложно. Лучше один раз услышать ее, чем сто раз – о ней.

Если в общем, ее можно описать так: все звуки Вселенной поместили в один инструмент и выводят приятную мелодию, сопровождаемую соло женщины, которую при этом одновременно пытают и сексуально удовлетворяют; плюс бросают двенадцать тысяч камней в одну мишень, но вразнобой. Музыка звучит очень напряженно и очень громко, и ты чувствуешь себя паршиво, как больной гриппом.

До знакомства с Сатаной я слышал одно направление тяжелого металла, которое называлось «сатанинской музыкой». Это течение появилось в восьмидесятых, чтобы такие группы, как «Айрон Мейден» и «Док-кен», выглядели полными уродами. Одной из первых сатанинских групп стала «Веном». Ее поклонники одевались во все черное, красили волосы в черный цвет, их кожа была бледной из-за недостатка солнца. И все это, чтобы выглядеть страшновато, по-вампирьи, примерно как Вод.

Другими словами: ВЕНОМ = ЗЛО.

* * *

Сначала музыка интригует, но уже через час она начинает раздражать, и ты пытаешься убежать от нее. Я пытался уговорить Сатану выключить ее, но он ухом не ведет.

Я решил попробовать сарказм и сказал:

– Сатана, а можешь включить еще громче?

И он отвечает:

– Нет, это максимальная громкость.

В течение следующего часа я беспрерывно покупаю души.

* * *

Наконец очередь редеет и работа идет на убыль. Потом, в одно мгновение, все прекращается. Заказов больше нет. За столиками осталось всего 10 посетителей, поедающих свои бургеры и отдающих души.

Я оставляю свой пост и усаживаюсь в кабинку с чашкой апельсиново-орехового кофе со сливками. От этой музыки мои виски сжимаются, а мозги вибрируют.

И тут следует взрыв:

САТАНА, ВЫРУБИ ЭТУ СРАНУЮ МУЗЫКУ!

Кричу.

Впервые за многие годы я закричал. Мой крик едва прорвался сквозь музыку, но я крикнул.

Сатана видит, что я киваю в такт, и кивает в ответ, соглашаясь. Он уменьшает звук до спокойного фона и говорит:

– Ты прав. Тишина снова в районе парковки, она может нас услышать.

– А откуда ты знаешь? – спрашивает Христиан, выходя из кухни с сигаретой, приклеенной к языку.

– Посетителей нет, – отвечает Сатана, уменьшая звук до минимума. – Тишина или уже проглотила их, или отпугнула на большое расстояние.

* * *

– Почему ты не выключишь музыку совсем? – спрашиваю я у Сатаны.

Я выпил свой кофе до половины и иду, чтобы налить еще. Терпкая коричневая жидкость, журча, льется из кружки на пол.

– Музыка привлекает клиентов, – отвечает Сатана.

– Это хорошая музыка привлекает клиентов! – говорю я.

Последние посетители покидают ресторан, машина с сигаретами открывает перед ними дверь, и они выходят к Тишине.

– Но моя музыка хорошая, – возражает Сатана, почти обиженный. – Я сам ее написал.

– Музыка плохая, – отвечаю я. – Твоя музыка пугает людей. Особенно меня. Эта музыка хороша для одной цели: чтобы человека стошнило.

– Ты на самом деле так думаешь? – говорит Сатана, само участие. – Я-то всегда считал, что в этом соль прекрасной музыки.

– Кстати, – в разговор влезает Христиан, – некоторые посетители говорили, что пришли именно из-за музыки. Они услышали ее за полмили отсюда и пришли посмотреть, что это такое играет. Мне показалось, что музыка им нравилась, пока души не улетели. Лично я считаю, что эта музыка весьма необычна и поэтому интересна. Я думаю, она и впрямь привлекает людей.

– А мне от нее плохо, – говорю я Христиану.

– Правда? – Он усаживается напротив меня. – А мне она очень нравится.

Сатане музыка тоже очень нравится, и он снова врубает ее громче. Правда, не слишком, терпимо. Когда он проходит мимо меня в свой кабинет, то как мальчишка тыкает в меня пальцем, задевает красную «сатанинскую» футболку, и она становится демоном, скрючившимся у меня на груди. Но меня это не беспокоит.

Вдруг я понимаю, что принимал активное участие в разговоре. Обычно я так много не разговариваю. Я никогда не вступаю в спор, никогда не кричу и не жалуюсь, как я сделал только что. Кроме того, у меня на груди скрючилась живая футболка, которая в другое время вызвала бы у меня невыносимую, мучительную рвоту.

Может быть, я сейчас пьян, хотя не помню, чтобы что-нибудь пил. Когда я пьян, я говорю не думая. Алкоголь отрезает тебя от способности мыслить здраво. Он заставляет забыть, кто ты такой, и стать безумцем. Может быть, сейчас я безумец. Последнее время вокруг такой хаос, что реальность трудно ухватить.

Или душегубка, пропитавшая кислород, насыщающий кровь, сводит меня с ума.

* * *

– Джин сдает, – Христиан говорит мне.

– Что не так? – спрашиваю я. – Все еще переживает из-за руки?

– Не только. Сегодня утром, когда была его смена, Сатана случайно прикоснулся к нему несколько раз и оживил еще несколько частей его тела. Если так пойдет, Джин скоро не сможет управлять ничем, кроме своего мозга.

* * *

Я использую мое Божье око, чтобы посмотреть на Джина.

Он выглядит хуже некуда, сидит рядом на кровати с Нэн и пытается заснуть. Нэн поддерживает его и гладит по волосам, прямо нежная любовница, а ведь между ними ничего не было. Может быть, она стареет.

Его рука, Завтрак, атакует шею, пытаясь встряхнуть хозяина, но он ее игнорирует. Глаза Джина закатились, предоставив белой склере сохнуть. Комната освещена только одной свечой, она символ для Джина. Он относится к тем людям, которые склонны романтизировать жизнь в свете свечей, как в доэлектрические времена, когда комната вечерами освещалась огнем камина, а спальня – свечой. Он говорит, что в свете свечи мир превращается в мягкое воркование, в уютный шепот.

Новые питомцы Джина заснули. Они расстраивают его больше, чем ожившая рука, потому что они многочисленнее. Теперь он ощущает, что его личность прекратила существование. Теперь он лишь средство, благодаря которому живут другие существа. Один из них – его левое плечо, которое он назвал Энциклопедия, другой – мизинец по имени Батарея, еще правая ягодица – Селенсон. Селенсон значит «сын Луны». Это имя придумала Нэн, она говорит, что раньше им никого не звали.

Кроме того, Сатана как-то погладил Джина по голове и оживил восемь его дредов. На этот раз Джин был не в настроении придумывать имена и назвал дреды Волосами Медузы.

* * *

Ричард Штайн упоминал при мне Медузу. Он писал, что она была маленькой женщиной из Хьюстона, которая умела превращать маленьких мужчин в своих рабов, заставляя их работать в поте лица на ее благо, чтобы забирать их деньги и покупать все, что хочется. Это происходило всякий раз, когда они заглядывали глубоко друг другу в глаза. Мужчина смотрел и видел любовь, Медуза смотрела и видела деньги. Когда мужчина переставал зарабатывать достаточно денег, она с ним разводилась, оставляя в измождении и тоске. Ричард Штайн говорил, что его первой женой была эта Медуза и вместо волос у нее росли змеи.

Дреды Джина теперь тоже превратились в змей, ползая в пламени свечи на уровне лбов дюжины обнаженных существ. Я фокусирую взгляд ближе, чтобы рассмотреть, чем занимается дюжина обнаженных существ в пламени свечи.

Они представляют собой группу огнемитов, сотворенных из чистой энергии и живущих в огне. Изначально они жили на поверхности солнца, тысячи и тысячи огнемитов кружились в БОЛЬШОМ пекле. Без огня они превращаются в одномерные существа-тени, которые постепенно умирают, если вновь не отыщут пламя, как умирают люди без пищи. Это не беда для огнемитов, которые живут в своем родном мире, но для живущих в пламени свечи эта проблема актуальна. Их размер зависит от размера пламени, в свече они крохотные, в костре – ростом с человека. Возможно, это всего лишь слух, но говорят, огнемиты создали настолько высокоорганизованные сообщества на солнце, что мы не способны их понять. Кувыркаясь сейчас в пламени, они не кажутся мне особо умными. Они выглядят примитивными и тупыми.

Они устроили настоящую оргию в языках пламени, перекатываясь друг через друга, обмениваясь жаркими поцелуями, их огромные огненные пенисы проникают в огненные вагины. Две вещи, которые, похоже, имеют для огнемитов значение, – это еда и секс, возможно, именно поэтому их считают такими высокоразвитыми.

Джин и Нэн впадают в долгожданный сон – что может быть лучше – вместе с живыми частями тела Джина, извивающиеся в воздухе дреды шипят, как Медуза, а семья огнемитов потеет, отдаваясь еде и сексу, надеясь, что свеча не погаснет в ближайшее время.

* * *

Когда я возвращаюсь в свое тело, то вижу, что Христиан ушел из комнаты в заднюю часть кухни, чтобы пообщаться с кем-нибудь поразговорчивее. Я тащу себя в рабочую зону ресторана, где сейчас трудится Гробовщик.

Как всегда, Гроб работает за всех. Сейчас он режет овощи и помидоры, пока мы просиживаем наши задницы. Я думаю, он так старается, потому что ему просто нравится постоянно быть занятым, неважно чем. Ему нужно что-то постоянно делать, чтобы не заскучать. Я знаю, как только он остановится, его душа будет потеряна. Душевный заряд потеряет интерес к одержимой деятельности, вот как сейчас.

Я слышу, как Сатана и Христиан обсуждают голубых женщин, я тут же перемещаю Божье око ближе к ним. Я не могу пропустить такой разговор, как можно, когда речь о самых прекрасных созданиях на Земле! Я все еще не могу выкинуть из головы лицо той голубой женщины с БОЛЬШИМИ глазами, которая прошла мимо меня на фестивале. Я знаю, что Христиан тоже запал на нее. Скоро мы вместе с ним отправимся за этими созданиями.

* * *

Вот как Сатана описывает голубых женщин.

Они выглядят во многом как люди, но у них красные волосы и странная голубоватая плоть. Их кожа бела, как кожа европейца, но жидкости под ней голубые, так что эти женщины голубые в буквальном смысле. На самом деле они сильно отличаются от людей. Внутри они устроены скорее как машины, как часовой механизм, с шестеренками из хрящей. Во ртах у них присутствуют как женские, так и мужские половые органы, они осуществляют половую репродуктивную функцию посредством поцелуя: голубые женщины беременеют при долгом поцелуе с потиранием языков. Выделяемая сперма имеет лимонный вкус и не похожа на человеческую, она очень кислая.

Другая причина, которая сближает эти существа с машинами, заключается в том, что им не нужен сон, и вместо нормальной пищи они используют топливо для передвижения; это топливо, которое производят мужчины. В принципе любой самец класса млекопитающих производит такое топливо, но голубые женщины особенно привлекательны для человеческих самцов, те могут запросто овладеть их вагиной, никто останавливать не будет. Эти создания обычно пристают к каждому мужчине или животному, которые попадаются в их цепкие пальцы, потому что требуется сперма, которую они заглатывают через влагалище, оттуда сперма попадает в специальную железу, которая не слишком отличается от человеческого желудка. Именно поэтому они до сих пор нуждаются в сексуальном контакте с мужчинами. Для самцов это секс, дли голубых женщин – пища.

Иногда голубые женщины переносят заболевания и заражают тех мужчин, с которыми спят, точно так же как комары заражают малярией человека, кровь которого пьют. Из-за заболеваний, передаваемых половым путем, находиться среди голубых женщин опасно, в основном потому, что мужчина просто не может устоять. Если мужчине выпадет несчастье встретиться на пути голодной голубой, спасения нет. Даже против старой голубой женщины устоять невозможно. Они должны сохранять неотразимость в течение всей жизни, чтобы привлекать самцов. Эти создания достигают зрелости в возрасте двух лет и умирают в возрасте двухсот, пока их тела не слишком обмякли и не слишком отвратительно пахнут. В период детства – до двух лет – голубые девочки пристают к животным, заставляя млекопитающих самцов эякулировать в их вагины, лаская их члены руками или губами.

И еще голубые женщины немые. Они общаются между собой телепатически, у них совсем нет голосовых связок. Они издают только мягкое гортанное придыхание и причмокивают губами при сосании. А в целом они тихи, как акварель с пейзажем.

* * *

– Лист!

Я слышу, как Гробовщик обращается к моему телу, мой разум сейчас в другой комнате.

– Ты не мог бы вынести мусор? – говорит он.

Я смотрю на него, ощущаю слабость и тошноту после воссоединения тела и сознания. Я молчу.

– Вот этот пакет, – говорит он, указывая ножом на оранжевый мусорный пакет.

Я завязываю мешок и выношу его на измазанную жиром помойку позади «Сатанбургера», на улицу в свежее, трезвое утро. Еще одна машина-сигаретница отворяет для меня заднюю дверь. Эта сигаретница предназначена для сотрудников, чтобы им было удобно покупать курево прямо на выходе перед перекуром. Поскольку сигареты для нас бесплатны, я решаю взять пачку. Я никогда не начинал курить – мне было не до того, – но сейчас почему не попробовать. Самое худшее, к чему может привести курение, – это смерть, а смерти не стоит бояться.

Я покупаю пачку «Карлтонс», всегда считалось, что эта марка отличается низким содержанием смол, что, на мой взгляд, очень продуманно. Раньше я их никогда не пробовал, но всегда говорил, что если бы я курил, то исключительно «Карлтонс».

Если бы не все потеряли свои души, то конфликт между курящими и некурящими оставался бы актуальным. Ни та, ни другая группа никогда не сдала бы своих позиций, пока вся страна, нет, весь мир не раскололся бы на две ЗОНЫ – курящую и некурящую. Многие занимали нейтральную позицию, как я: сами не курили и не жаловались на курильщиков. Я ненавижу некурящих типов, которые еще и жалуются. Именно из-за них я всегда отстаиваю курильщиков. Курильщики всегда казались мне более нормальными, они не боялись смерти, не были невротичными снобами.

За окном все еще утро. Ричард Штайн всегда называл утро своей милой голубой дамой. Она была един– ственной женщиной, которую он любил по-настоящему. Я зажег сигарету спичкой из старого коробка, который нашел под газетным столиком, и мои внутренности наполнились кислотно-приятным покалыванием. Именно это я люблю в курении: никотин на меня почти не действует.

Я поднимаю взгляд на холм и вижу тучу мух-скорпионов, а под ними нет никого, кроме меня, но меня есть не стоит. Мухи находят симпатичную корову и вполне довольны.

Мухи-скорпионы жужжат ближе, чем должны бы, они взвинчены какой-то паникой. Как будто что-то не так. Как будто должна произойти катастрофа.

[СЦЕНА ДЕСЯТАЯ]

ПОРОСЯК

* * *

Когда рабочий день полностью завершен и г-н Сатана запирается один в своем заразном офисе, чтобы подсчитывать купленные сегодня души, фыркая и поглаживая себя от удовольствия, Гробовщик, Христиан и Лист решили выпить и устроить празднество. Оно нужно, чтобы прогнать скуку и принести радость. Без радости Волм может высосать наши души до того, как мы получим первые чеки с зарплатой.

Мы направляемся в бар под названием «Поросяк», расположенный около Торговой башни, – единственное заведение, которое до сих пор открыто по ночам. Это грязное и пропахшее потом заведение, которое, однако, всегда наполнено новыми сверхинтересными людьми, умеющими веселиться до упаду.

Владельцы и завсегдатаи бара – представители поросячьей расы, но мы зовем их хогами. Это единственные существа, которые пронесли через Волм свои богатства. Они никуда не ходят без своего добра и сумели влиться в земную тусовку без особых трудностей. На самом деле из богачей в Риппингтоне остались только хоги. Коренные риппингтонцы обеднели или беднеют, включая обитателей нашего склада. Единственный доход, который мы получаем, помимо жизненной силы, – это арендная плата от Джона и Сатаны, и нам приходится делить эти деньги на четверых. Мы идем в паб прокутить последние деньги, но это дело благое, так что никто не жалеет. Однако мы имеем шанс хорошо поразвлечься в последний раз, а эта мысль просто убивает. Я стараюсь не думать об этом.

* * *

Дорога от склада до «Поросяка» под босыми ногами все еще словно мягкий ковролин, и я почему-то без конца повторяю фразу: «Ох, бедные паразиты!» Я обращаюсь к людям на улицах, но имею в виду и весь мир в целом. Алкоголь вызвал у Листа чувство отвращения ко всем людям, даже к тысячам бездомных вокруг. И мне приятно издеваться над ними. Ведь именно они виноваты в том, что счастье покинуло этот мир, даже их маленькое личное счастье. Так что я восклицаю: «Ох, бедные вы, бедные, бедные!» – всю дорогу в бар.

В «Поросяк» не пускают паразитов – у них нет денег и они просто крадут чужой кислород. Хоги берут 10 долларов за вход, и это не так много, учитывая, что это самый модный бар в городе, но в последнее время 10 долларов превратились для нас в БОЛЬШУЮ сумму, а тратить БОЛЬШИЕ суммы больше не страшно. Деньги – это же вымирающий вид.

* * *

У двери нам говорят: «Пятнашка за вход».

Уроды, шепчет Христиан, но я только смеюсь, не слишком удивленный. А вокруг нас – рычащая толпа голодных людей, наблюдающих, как мы платим за вход такие деньги. Ребенок с пенисами на груди плачет, уткнувшись мне в бедро.

А я только говорю с холодной улыбкой: «Бедные, бедные паразиты».

Ричард Штайн говорит, что БОГАЧИ – это мировая копоть. Он не прав – мы все тут копоть.

* * *

Внутри очередная толпа праздных прожигателей жизни… слишком много людей кружатся в моем волнообразном мире…

Божье око:

Вид толпы из-под потолочного вентилятора: Христиан, Гробовщик и мое тело направляются к бару и заказывают густой напиток гу-ду – смесь меда с алкоголем. Ботиночный паук двигает по прилавку тележку с грецкими орехами для посетителей. Ботиночные пауки похожи на раков-отшельников, только живут не в раковинах, а в ботинках.

Я беру один орех и кладу его в кружку с гу-ду. В густых напитках грецкие орехи приобретают сильный запах и отличный вкус.

– Давайте трахаться в жопу! – говорит Христиан, отзываясь на вопли гуляющей толпы.

У Христиана нет гомофобии, как у Гроба. Он прикалывается, пародируя манеры голубых. Но он промолчал бы, будь Сатана поблизости; Сатана не поймет, что Христиан говорит такое, только когда пьян.

Другими словами: ТРАХАТЬСЯ В ЖОПУ = ПРАЗДНИК.

На самом деле Христиану нравится, когда его имеют в задницу, то есть когда это делает девушка, используя особый искусственный член. Из-за пристрастия к этому делу он чувствует себя настоящим гомиком и не рассказывает об этом никому из друзей. Иногда девушки думают, что Христиан – чудик, когда он просит трахнуть его сзади. Иногда приходят в первобытный ужас от мысли, что должны трахнуть мужчину, как обычно трахают их. Иногда Христиан мастурбирует с помощью вибратора.

Ботиночный паук заползает обратно в свой ботинок.

* * *

– Сегодня будет трахалка, – отрыгивает Христиан.

На его лице выражение «коварный мачо». Потом включает локаторы и оглядывает помещение в поисках подходящей кандидатки – может быть, женщину с шестью грудями или с большим количеством округлостей, чем у землянок. Я вижу в зале только двух – на коленях у хогов, очень БОГАТЫХ.

У хогов вялое тело. Не слишком уродливое, но совершенно нетренированное. У женщин-хогов большие уши и необыкновенно большие груди, которые больно бьют их сексуальных партнеров. Их глаза покрыты пурпурными пятнами, а одежда, с разрезами по моде, открывает очень бледную, почти серую кожу. Мужчины-хоги ниже женщин, они коренастые, у них зубастые рты. Когда они смеются, это звучит так: «Гр-р, гр-р».

Однако хогиянки Христиана не интересуют. Он хочет девушку с двумя парами рук, которая сидит в углу неподалеку. У нее очень привлекательное лицо, но нет грудей. Зато у нее гладкая лоснящаяся желтоватая кожа, именно поэтому Христиан ее и захотел. В этом году желтый – его цвет. Не предупредив нас, он направляется к девушке походкой Дон Жуана, и, кажется, это ей понравилось. Хотя, может быть, она радуется уже потому, что хоть кто-то заинтересовался ею. Она выглядит очень одиноко.

Теперь остались только Гробовщик и я. Мы пьем…

* * *

Я решаю не просто напиться, как бывает часто, а напиться очень сильно. Я хочу напиться вусмерть, как будто наступил конец света, хотя, похоже, так и есть. Где кончается мир, начинается ад… по крайней мере, ад в традиционном понимании этого слова.

Я отпиваю немного гу-ду и полирую сверху земным джином. Гробовщик не отстает, излагая свою жизненную философию.

– Вот так должен проходить каждый день, – говорит он, его японский акцент заметен сегодня сильнее, чем обычно. – Днем ты работаешь, а ночью пьешь.

– А что с выходными? – спрашиваю я.

– На выходных напиваешься в два раза больше.

– Отличная философия. – Я начинаю чувствовать глубоко внутри жужжание.

Он снова прикладывается к маслянистому напитку, это дается ему непросто.

– Проходит, как кактус, – сегодня Гробовщик не прибегает к пиратскому сленгу. Я не спрашиваю почему, но это хорошо.

* * *

– Кстати, о философии, – говорит он, и меня передергивает. – Ты читал Сорпона Блэка?

– Конечно. – Мне тоскливо. Философия – вещь не приятная, особенно когда ты пьян.

– Что ты о нем думаешь? – спрашивает Гробовщик. Философия – конек Гроба. Он вечно подбивает всех на спор во время пьянок, так вот он общается. Религия тоже ему небезразлична, как и политика, и еда. Но дело в том, что Гроб скорее спорщик, чем глубокий мыслитель. Кроме того, ему никак не удается собрать достаточно участников для дискуссии, потому теперь у людей не осталось веры, которую необходимо отстаивать.

Что касается Сорпона Блэка, то в прошлые времена он был философом-хиппи, чья философия родилась из огромного потенциала подавляемого либидо. Старый Сорпон никогда не занимался сексом, ни разу за свою жизнь, даже сам с собой, а он был очень привлекательным мужчиной. И очень озлобленным. Дело в что, что он никогда не занимался сексом потому, что боялся своего пениса. Он не знал, что делать, когда тот, весь липкий, слишком чувствительный, болтался у него в трусах и терся о бедро. В довершение этих мук ему достался невероятно БОЛЬШОЙ пенис. Он был на 12 сантиметров длиннее моего, а мой пенис считался не маленьким, по крайней мере для моего роста.

Эрекция пугала Сорпона больше всего на свете. Когда пенис находится в состоянии эрекции, мужчина не может думать ни о чем другом, кроме этого, неважно, сидит ли он на работе, играет в баскетбол или овладевает женской вагиной. Когда Сорпон учился в начальной школе, он орал до потери пульса, наблюдая за тем, как его пенис увеличивался, увеличивался и увеличивался до ужасающих размеров. Как если бы кто-то бросил ему в пах ядовитую змею.

Эта фобия родилась в его детском сознании в возрасте 6 лет, когда его милый сосед объяснил ему, как заниматься оральным и анальным сексом, показывая малышу порноснимки. Но сосед никогда подобными вещами с мальчиком не занимался. Просто ему нравилось корежить детские мозги. Когда в детстве переживаешь такое, то в мозгах на самом деле наступает кризис. Вероятнее всего, такой опыт отобьет желание вступать в интимную связь во взрослом возрасте или, наоборот, превратит женщину в нимфоманку, а мужчину в андромана.

Но философские мысли Сорпона не имели ничего общего с огромными размерами его пениса. Они касались проблемы разумности сандвичей.

– Я не думаю, что кто-нибудь на самом деле верит, что сандвичи – создатели Вселенной, – отвечаю я. – Сорпон Блэк просто пытался привлечь внимание.

– Вряд ли, – отвечает Гроб. – Его идеи имеют основание, потому что сандвичи состоят из четырех разных групп пищевых продуктов. Если провести параллель между этими группами и четырьмя стихиями, то связь становится очевидна. А если четыре стихии сложить слоями, как сандвич, то родится Бог. Из этого следует, что сандвичи и есть боги. Ты не согласен?

– Может быть, – я пожимаю плечами. Мне неинтересен этот спор. Как и большинство философских идей, теория Сорпона не стоит хорошего спора. А я вообще не люблю спорить.

– Ты совсем не любишь пораскинуть мозгами, да? – Гроб наконец замечает во мне отсутствие энтузиазма.

– Я любил поразмыслить, когда был ребенком, но теперь я вырос, – отвечаю я, привнося оттенок издевки в слово «поразмыслить».

– Ты хочешь сказать, что философия – это дело незрелых?

– Грубо говоря, – объясняю я ему, – для большинства людей философия – это здравый смысл. – Тут я начинаю издеваться, я сегодня в странном настроении. Мне нравится издеваться. – Люди вроде тебя не обладают здравым смыслом, поэтому философские выдумки кажутся вам новыми и интересными, но вы совершенно не осознаете, что они вовсе не новы. Они новы только для незрелых.

Гробовщик пытается что-то сказать, но я ему не даю – я в первый раз перебил кого-то.

– Зрелые люди не нуждаются в том, чтобы ставить свой мир под сомнение, потому что они уже поняли его.

Гроб скалится.

– То есть ты думаешь, что ты уже все понял об этой реальности?

– Еще нет, но я уже понял, что никто не может доказать ни одну философскую теорию, так что все они бесполезны. Никто никогда всей правды знать не будет, так что нет никакого смысла беспокоиться и спорить о мелочах. Единственная стоящая мысль Сорпона заключается в том, что все люди любят сандвичи, я тоже их люблю.

– Ты философ – философоненавистник, – отвечает Гроб.

Конечно, это оскорбление для меня, ведь он, по сути, прав. Я никак не ожидал, что Гробовщик назовет меня философом – он оказался более проницательным, чем я о нем думал. Но я счастлив оттого, что я оскорбился. Удивительно, что эта эмоция до сих пор живет внутри меня. Может быть, спор – это все-таки неплохая штука.

Я меняю тему.

– Что ты думаешь о нашей ситуации?

– Что? – спрашивает он. – Ты имеешь в виду вечную жизнь? Для меня это слишком скучно.

– Здесь мы вечность не протянем, – продолжаю я. – Наши жизни могут быть длиннее тех, кто уже мертв для истории, но они, по крайней мере, имели бессмертные души. Именно они будут жить вечно.

Я вливаю в себя какую-то горячую жидкость.

Алкоголь убивает бедные остатки моего разума. Он заставляет мою ненависть перерасти в любовь, и я улыбаюсь.

Гробовщик продолжает:

– Да, мы в хреновой ситуации оказались, но ты должен видеть светлую сторону вещей, так же как и я. Думай о том, что любой другой человек в мире теперь похож на зомби. Все погибли. Тысячи бездушных тел бродят по Земле. – Мои мозги размягчаются. – А мы в ажуре. У нас есть жизни, у нас есть друзья. Мы можем работать и развлекаться.

Я ему киваю, отпивая напиток.

– Мы самые удачливые люди в этом мире. То есть у нас еще остается шанс. Я не хочу жить так вечно, но это лучше, чем совсем ничего.

– Именно этого я и боюсь, – вступаю я. – Я уверен, что мы обратимся в пустое место, прежде чем наступит конец вечности.

– А я так не думаю, – не сдается Гроб. – Я уверен, что однажды найдется выход. Если мы будем держаться за наше время и работать в «Сатанбургере», Волм со временем начнет исчезать. Со временем появится новый мир.

Новый мир.

* * *

Я обращаю Божье око на Христиана и четырехрукую девушку, которая вместе с ним. Кажется, что она его облепила, измазала все тело в похотливом безумии. С ее кожи на него сочится желтая жидкость и размазывается по шее и лицу, это особый вид жира, который выделяется через поры на руках. Процесс, похожий на потоотделение, но возникающий только при совокуплении.

Я досконально исследую девушку. Одна пара ее рук имеет человеческий размер, а вторая длиннее и располагается ближе к бедрам. Длинная пара крепко обвила Христиана в области талии, заключив его в плен. Ее глаза горят только одним цветом – красным. У нее тонкие, извивающиеся в уголках губы. Христиан глубоко просунул свой язык между ее резиновыми губами и, кажется, кайфует. Я тоже бы кайфовал рядом с таким прекрасным созданием, как она.

Когда я был маленьким, мои родители внушали мне, что надо жениться только на представителях твоей расы, но мне это никогда не казалось интересным вариантом. Меня всегда возбуждали азиатские женщины, или африканки, или латиноамериканки – любые, чья кожа отличалась по цвету от скучной европейской. Я также верю, что плавильный котел, каким является Америка, наверняка переплавит все ингредиенты – разные расы – в единый продукт. В ЕДИНУЮ РАСУ. Которая будет не белой и не черной, но серой, цвета грязи. Потому что люди трахаются в огромных количествах, и в основном им наплевать, с кем именно.

Конечно, секс сейчас очень опасен, как и многое другое в настоящее время, так что американцы никогда не станут серыми. Но в Риппингтоне образовался новый плавильный котел, и будет происходить много межрасовых половых связей. Я сомневаюсь, что этот процесс сведется к появлению единого цвета кожи, слишком много разных рас смешивается.

Когда я был юн, я любил накапать красок разных цветов в ведро с другой краской и смотреть, как они кружатся и смешиваются друг с другом, пестрые, КРИЧАЩИЕ. А я все перемешивал, перемешивал и перемешивал их, чтобы узнать, какие еще оттенки и формы примет этот цветастый вихрь, но в конце оставался только один цвет, и он был каким-то грязно-рвотным, серо-буро-малиновым, противно смотреть.

Я всегда считал самым эффективным способом борьбы с расовыми предрассудками переплавку всех в расу одного цвета, но теперь я считаю, что Бог создал расовые предрассудки, чтобы его ведро с красками не превратилось в однообразную противную серость.

* * *

Гробовщик продолжает вещать о своей теории, так что я возвращаюсь в свой труп. Он говорит о новом мире, который создадут люди, вышедшие из Волма, если сама дверь когда-либо исчезнет.

– Сначала это будет дерьмо, а не мир, – говорит Гроб. – Слишком большое количество рас породит БОЛЬШУЮ этническую вражду, и, скорее всего, самая многочисленная раса придет к власти. Конечно, возобновится рабство. Нынешние люди – идеальные рабы. Они не начнут бороться, потому что у них нет душ, к тому же они живут вечно, потому что не могут умереть. Возникнут новые правительства по всему миру. Разные расы займут свои отдельные территории. И, как всегда, начнутся войны за земли и религии. Весь мир преобразится, единственным напоминанием о человеческой цивилизации останутся пустые лица зомби, которые будут работать как машины до конца времен.

– Ты думаешь, что мы тоже со временем станем рабами? – спрашиваю я.

– Возможно, но будем надеяться, что нет.

* * *

Я оставляю разговор и снова отправляюсь подсматривать за Христианом. Мысль, которую Гроб заронил в мою голову, очень напрягает, я решил ее игнорировать. Я не хочу стать бездушным существом, но быть рабом с душой очень сложно, особенно когда рабство вечно. Но всегда есть надежда. Именно на нее я рассчитываю.

Девчонка по-настоящему возбуждает Христиана. Он пьян, смеется с/над ней, покусывает ее губы и плечо. Ее живот тверд и подтянут, но тем не менее она не кажется особо спортивной. Слишком хрупкая. Христиан облизывает ее хрупкие части.

Хитрые руки ласкают ее груди. Эти груди совсем не – БОЛЬШИЕ. Скорее, они похожи на отвислые кармашки. Почти у всех рас есть груди, как бы необычно они ни выглядели. Видимо, ее раса – как раз исключение.

Поскольку на груди особо ласкать нечего, руки Христиана направляются под ее юбку-презерватив прямо к лобку, она в свою очередь расстегивает его штаны и трогает его лобок.

Тут оба лица вспыхивают с тревогой… потом с отвращением…

И дружок девчонки – или ее бывший дружок – появляется за спиной у Христиана. Время махать кулаками. Я не понимаю, что происходит, пока не вижу мужика с большими мышцами и большими сиськами – женскими сиськами, – и тогда догадываюсь заглянуть под юбку девчонки, чтобы убедиться… Там я нахожу пенис.

Черты половой принадлежности у этой расы диаметрально отличаются от человеческих. Податливые и хорошенькие здесь мужчины. А женщины – дизельные чудовища, сильные и крутые мужики с грудями и вагинами.

Христиан и девчонка-самец, которого он пытался завести, начинают отплевываться друг от друга. Христиан ударяет ее/его по лицу, скрипя зубами, не помня себя.

Все люди вокруг него смеются до коликов. В момент, когда супермощная женщина отрывает Христиана от своего дружка и швыряет в толпу танцующих хогов, раздается музыка. А Христиан пьяно хихикает над мужественной дамой, которая не хочет с ним драться. Она знает, что он мужчина, а в ее расе джентльменша не может ударить мужчину, даже если он мерзавец.

* * *

Христиан превращается в мальчика для битья у танцующих хогов. Они подняли его на плечи и выставили на обозрение всего бара. Мы БОГАТЫЕ и можем развлекаться до умопомрачения, потому что мы за это платим. Христиан в своем грязном/модном костюме хихикает, обернувшись ко мне. Кричит: «Давайте, ну!» Тогда я с Гробовщиком и еще дюжина хогов встревают в дело. То есть в пляс. Тогда паб приходит в безумное движение, еда капает с подбородков хогов, пьяные женщины рвут на себе одежду, обнажая свои потные серые тела, бар заполняет влажная толпа, идет оргия без секса. Чистая энергия. Жесткая музыка доводит до экстаза. Кто-то громко хохочет. На лице Христиана появляется БОЛЬШАЯ улыбка. Большая, очень Большая…

Какая-то самка-хог с ужасными глазами вливает мне в глотку ликера, сжимая мой желудок, а ведь я парю сверху. Я возвращаюсь в свое тело, чтобы срыгнуть на нее, но она занялась следующим мужиком. Так что мое тело вместе с компанией хогов отправляется в гастрономический тур по тележкам с едой, которые носятся среди обезумевшей толпы, я заглатываю целые пирожки и куски мяса. Я не голоден. Я делаю это ради прикола. Я проглатываю жратву так быстро, что не успеваю ощутить вкус, но не в этом дело. Потом я опускаю голову в чашу с пуншем и делаю пузыри. Мой пот смешивается с жидкостью.

Далее: мое тело в судорогах, я двигаю тележку вперед и врезаюсь в хогов, которые что-то едят. Мы смеемся вместе, они вспрыгивают на пустую лестницу – забавное зрелище.

И танец «Поросяка» вновь захватывает меня, смывая сознание куда-то вдаль… Моя жизнь на колесах плывет мимо, моя толпа кружится. Счастливые, Гроб и Христиан забираются наверх, поднимая меня на балкон с какой-то круглолицей женщиной, которая обхватила меня и просачивается сквозь кожу, как кусок теплого масла. Я стою, дама обвилась вокруг моей талии, и я балансирую, улыбаясь. Очень приятно ощущать ее кожей, хотя ее лицо по большому счету уродливо.

Затем, стоя здесь, над толпой, я смотрю на водоворот внизу. Смотрю на вакханалию, на наглые БОГАТЫЕ лица. Меня тошнит.

* * *

Поверх счастливой толпы мой взор устремляется за окна, где собрались сотни паразитов, их ненавидящие глаза разрывают меня на части, они прижались лицами к стеклам. Бедные, бедные, бедные. Я прекращаю улыбаться и возвращаюсь в себя. На этот раз у паразитов есть их грусть, у нас – кайф.

Если бы мы решили впустить их внутрь, они бы получили кусочек нашего счастья, а мы бы – долю их грусти, и тогда все оказались бы на одном уровне эмоций. Но мы бы пытались своим счастьем затушить их грусть, которую не хотим брать взамен, хотя это было бы по-честному.

Но вот мимолетная жалость проходит, и я возвращаюсь в веселый вихрь. Мне в голову пришла хорошая, светлая идея, но поскольку я НАВЕРХУ и хочу сохранить этот кайф, эту роскошь, я готов принести всех бедняков в жертву холоду.

Ричард Штайн всегда говорил, что никто не заслуживает жизни в холоде. Но в данный момент мне как-то все равно.

[СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ]

ОЧЕРЕДНОЙ ДЕНЬ В ЗАБВЕНИИ

* * *

Сегодня, когда я проснулся, а мои мозги прилипли к задней стенке черепа («Поросяк» наградил меня жутким похмельем, парой потянутых мышц и синяком), я решил, что нахожусь в забвении, а не в реальности. Как я упоминал выше, забвение – самое мерзкое место на Земле, но если только притворяешься, то здесь вполне сносно. Когда ты превратился в ничто, то и волноваться не о чем. А отказ от волнений – это лучшее, чем я могу сейчас себе помочь.

Я говорю:

– Я – пшик.

Эти слова приносят облегчение. Все мои нервы сейчас стараются выпрыгнуть из тела, потому что у пшика нервов нет. Я закутываю свое тело в кокон из одеял, чтобы кожа испытала хотя бы минимум комфорта. И только лицо ощущает неприятный сквозняк.

Я решаю проспать вот так целый день, входя и выходя из реальности. Нет ничего важнее, чем пребывание в мире снов, когда реальный мир столь ужасен. Христиан входит и выходит из моей каморки каждые полчаса, чтобы проверить, не собираюсь ли я устроить какую-нибудь новую дикую веселуху, но я отвечаю, что на сегодня с меня веселья хватит.

Христиан взвывает и уходит обратно смотреть повторы телемагазина. Мне не нужно объяснять, почему они показывают только повторы. По меньшей мере за последние три года не было выпущено ни одного нового шоу, именно поэтому я смотрю только «Звездные войны». Христиан смотрит «Серц к Серцу» и «Команду А». Иногда, пока Христиан смотрит «Команду А», я задумываюсь, может, мистер Ти такой же, как все, – скучающий и лишенный эмоций. Христиан считает, что мистер Ти имеет право, ведь он национальный герой и должен был стать спасителем вместо Иисуса Христа.

Я вспоминаю, что сейчас должен находиться в забвении и не должен сознательно воспринимать ужасные вещи, которые происходят в мире, – например, что мистер Ти потерял душу. Я пытаюсь избавиться от мыслей. Затем я позволяю глазам снова вернуть меня в мир снов.

Внутри мира снов я представляю, что я – бабочка, которую насилует самка-стрекоза, прямо в воздухе. Потом нас обоих проглатывает лягушка, и кислота в ее желудке расщепляет нас, а стрекоза все наяривает. Сон длится примерно две секунды и потом переходит в другой – там я стал пятью аристократами, жующими колбасу.

* * *

На работе не так уж легко притворяться, что я в забвении. Если я ничто, то я не могу работать за кассовым аппаратом, это просто абсурд. И я решаю, что только мой разум пребывает в забвении – потому что я так решил, – а мое тело становится безмозглым зомби, который тем не менее может выполнять простые операции, такие как печатание и раздача еды. Надеюсь, мой мир на колесах не заставит меня вспомнить, что я – Лист, и не бросит безжалостно обратно в реальность, где я точно не хочу находиться.

Первая смена – Джин, Нэн и Водка – до сих пор в ресторане. Они присосались к БОЛЬШОМУ круглому столу вместе с Сатаной, попивают коктейль «Вырви глаз» и едят чипсы под пиво. Судя по всему, они не хотят отправляться на ночь домой. Наоборот, сегодня они намерены напиться до чертиков и оторваться на славу в «Сатанбургере», пока вторая смена будет вкалывать.

Но поскольку я ничто, меня не волнует, останутся они тут или нет. Гроб, напротив, жалуется, как обычно и на что обычно. Мол, если он не развлекается, то никто не должен. Но я не виню его за такое стервозное отношение, просто у него такой характер. Если бы не эта его стервинка, он был бы таким же скучным, как все остальные.

Гроб рычит на сиропных муравьев, которые пробрались к нему в кухню. Сиропные муравьи страшно докучливы. Они БОЛЬШИЕ, где-то с палец, и у них толстые жопы, наполненные сиропом. В мире, откуда они пришли, люди их доили и собирали сироп в бутылки. На этикетках бутылок была надпись: «Сироп сиропных муравьев» – с нарисованным муравьем, который лукаво улыбается и какает на тарелку с блинами. Однако на их планете блины делают из опилок, потому что там нет муки, не говоря уже о том, что дерево является одним из четырех основных видов пищи, вместо наших хлеба и зерновых.

Гробовщик поджаривает муравьев, отчего их задницы лопаются и выпускают сиропные лужи, и его стол становится клейко-липким. Маленькие капельки сладкого сиропа попадают ему на запястье и склеивают там волосы. А ведь ничто так не бесит Гроба, как склеившиеся волосы на запястье.

Он решает, что не стоит тратить время на муравьев, и посылает оживших демонов, степлер и нож для рубки мяса на охоту. Они раньше никогда не ели сиропных муравьев, но очень хотят попробовать на вкус существо, у которого сироп в жопе. Сначала демоны громко чавкают в воздухе, кружась на месте, не зная, как обходиться без ног. Однако как только соображают, тут же расправляются с паразитами. Разрывая муравьев своими железными челюстями, они превращают стол в липкое безобразие. Гроб продолжает работать и злиться.

* * *

Я возвращаюсь из небытия и слышу следующее: – КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ТРОГАЛ ЕГО ПЕНИС?

* * *

Я вижу, что Нэн ругается с Сатаной. Я в моем мире на колесах: три распростертые фигуры из воска, которые тают и смешиваются друг с другом посредством воплей. Я слышу три разных голоса: у Сатаны спокойный, Джин срывается на удушливый крик, а Нэн орет в истерике, как мать, которая увидела смерть своего ребенка.

– Я его не трогал, – отвечает Сатана, по-детски мотая головой.

Нэн расстегивает и спускает штаны Джина, открывая на обозрение пляшущего червячка.

– Тогда каким образом он ожил? – спрашивает она. Червячок оживленно крутится. Его рот развился из мочеиспускательного отверстия, а мочевой пузырь стал его желудком, появились два маленьких глазика, прямо змеиные.

– Мне жаль, – говорит Сатана. – Но я не мог удержаться. Знаешь ли, непросто быть единственным гомосексуалистом на планете. У меня есть потребности, которым трудно противостоять.

– Ты уж постарайся! – отвечает Нэн. – Джин мой. И он не такой, как ты. Только я могу прикасаться к его пенису. Почему ты вечно его лапаешь? Он превращается в какого-то урода. Оставь его в покое!

– Я думал, он не против, – отвечает Сатана. Кажется, что Нэн огорчена ситуацией больше, чем Джин, крича и хныча, как будто это ее пенис, а не Джина. Впрочем, в этом заключается правда. Джин и все части его тела находятся в частной собственности Нэн, примерно как раб принадлежит своему хозяину. Когда Джин выглядит помятым и грязным, Нэн приказывает ему вымыться и надеть чистую одежду. До сих пор я не понимал, что она полностью его контролирует. Я всегда думал, что Джин – свободный парень, который ни перед кем не склонит голову. Но все проясняется. Я не знаю, стал ли Джин таким недавно, после смерти, или всегда был таким, а я просто никогда не замечал. Может быть, он просто теряет душу, волю и не в силах сопротивляться ее командам. Если бы я был на его месте, я бы совсем потерял надежду. Может быть, я бы даже ушел в забвение – настоящее забвение.

– И что я должна делать с этим ожившим членом? – восклицает Нэн, тряся пенисом Джина. – Теперь он не будет работать, как положено. Мне нужен настоящий член, а не змея, растущая из его тела.

Кажется, Сатане нет никакого дела. Он говорит:

– Мне нет до этого дела.

– А лучше б было! – орет Нэн. – Ты продолжаешь трогать, трогать, трогать все и вся! И не хочешь брать ответственности за предметы, которые оживляешь. Лучше подумай о том, как вернуть его в прежнее состояние.

Сатана изгибает свои губы:

– Я знаю одного чувака, который может изгонять демонов из людей, но мы не общались уже много лет.

* * *

Сатана начинает рассказывать про своего брата-близнеца. Он должен выглядеть точно как Сатана, но его кожа бледнее, и он не гомосексуалист. И, как у Сатаны, его прикосновение волшебно. Но он не оживляет предметы, а умерщвляет.

Это прикосновение смерти.

Его имя Смерть.

Сатана и Смерть созданы, чтобы выполнять определенные функции. Работа Смерти заключается в том, чтобы прикасаться к людям, которым пришло время умирать, выдумывая разные невероятные способы умерщвления для каждого случая. Иногда после его прикосновения люди умирают от сердечного приступа, иногда в аварии, иногда от пули в голове, все зависит от того, что в данный момент покажется Смерти подходящим вариантом. Иногда Смерть изощряется, и маленькая девочка умирает от сердечного приступа, а однажды он заставил одного молодого скалолаза, который сорвался, умереть в воздухе своей смертью. Один из мировых надзирателей (это ангелы в синих костюмах и красных галстуках) взъелся на Смерть за этот случай и отстранил от работы на три месяца. В течение этого времени, пока Смерть не работал, никто не умирал.

Работа Сатаны заключается в том, чтобы собирать и сортировать души людей, к которым прикасается Смерть. Он разделяет их на две группы – хорошие и плохие. Хорошие души – это те, которыми может пользоваться вся Вселенная, так что они отправляются в Рай на обработку. Плохие души либо идут в утиль и используются как горючее для машин вроде Волма, или Сатана хранит их в аду.

Сатана и Смерть не общались уже многие годы. Они никогда по-настоящему не дружили. Смерть считает, что гомосексуализм недопустим. Причем настолько, что Смерть изобрел заболевание под названием СПИД, чтобы заставить мужчин хорошенько подумать, прежде чем трахаться с другими мужчинами. Смерть чуть снова не отстранили – как только его надзиратель увидел, что Смерть проявляет дискриминацию при исполнении долга. Но кто-то должен был умерщвлять людей, так что Смерти просто урезали зарплату. И чтобы исправить перекос, Смерти пришлось сделать ВИЧ возможным и в гетеросексуальных связях.

У Смерти нет предрассудков – когда-то эта фраза была популярна, но, очевидно, ее написал человек, который ни разу не общался со Смертью.

Эта сентенция должна была отвратить людей от смерти. Но не сработала. Люди до сих пор становятся мертвыми.

* * *

– Так что, твой брат может вернуть Джина в нормальное состояние? – спрашивает Нэн у Сатаны.

– Я не знаю, я больше с ним не разговариваю, – отвечает он.

* * *

Христиан решает устроить себе убежище под одним из столов. Он не может проработать и десяти минут, чтобы не устроить себе двадцатиминутный перерыв. Инженеры, которые создавали Христиана, забыли принять во внимание показатели выносливости. Они просто придумали и изготовили его по шаблону самым дешевым способом и доставили сюда. Так что нельзя обвинять Христиана в его лени.

Убежище Христиана устроено таким образом, чтобы трудолюбивые люди не могли оскорблять его вербально, пока он отдыхает внутри. Но система плохо работает, а Христиан слишком ленив, чтобы переделать ее.

Именно поэтому состоялся спор следующего содержания.

Сатана пилит его:

– Возвращайся к работе. Я плачу тебе не за то, чтобы ты спал и строил убежища под столами.

Христиан отвечает:

– Отвали. Ты мне вообще не платишь.

Сатана:

– Ты не получишь ни одной души, если ты за них не борешься.

– Мне все равно. Зачем мне эти души?

– Не будь идиотом.

– Пошел к черту.

– Я тебя уволю.

– Я выкину тебя из дома.

– Я серьезно.

– Я тоже серьезно.

– Нет, я более серьезно говорю.

– А я серьезен до бесконечности.

– Сейчас я пну тебя в живот.

– Я тоже пну тебя в живот.

Спор продолжается, но никто не выходит из него победителем.

* * *

Я устраиваю себе перерыв от работы и забвения, выхожу на улицу и решаю выкурить еще одну сигарету, писаю на ящик с мусором, который кашляет от отвращения мне в ответ. Почему-то мне хорошо. Глаза вращаются, я выдыхаю в холодный воздух, а потом – выпускаю пары из «Карлтонс». Милые мыслишки проносятся как угорелые у меня в голове. Эмоции ОСТРЫ. Я смотрю на облака – отличный день, несмотря на то что жизнь так тускла и убога. Потом я вижу на горизонте грозовую тучу. Она движется в нашу сторону. Голубые молнии извиваются, как лапша, а вместо воды, я вижу, прольется безумие.

Ненастье продлится восемнадцать дней, без остановки, пока все не станет мокрым и безумным. Черничная гроза. Я издалека чувствую ее аромат. Мои глаза несколько раз открываются и закрываются.

* * *

На заднем плане Волм облизывает свои толстые губы в жадном ожидании, изголодавшись по энергии, которая заставляет людей двигаться.

[СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ]

ЗОНЫ НАСЛАЖДЕНИЯ

* * *

Окно все повторяет, что наступает рассвет. Оно достало. Оно талдычит это уже три дня, в режиме нон-стоп, не говоря других фраз, как, например: «А что у нас на завтрак?» или «Вы только посмотрите на этих придурков на улице».

Окно говорит:

– Наступает рассвет! Наступает рассвет!

Но никто его не слушает.

Я все еще отдыхаю, игнорируя окна, воображая, что я в забвении, а вовсе не в «Сатанбургере». Не думаю ни о чем, пью черный кофеин, мерно топаю пяткой.

Строю глазки столу.

Стол плоский, квадратный и бесцветный. Он нечасто дышит. Демоны могут обходиться без кислорода долгое время, как дельфины, но дельфины гораздо смышленее, чем этот стол, так что не стоит их сравнивать, особенно потому, что дельфины относятся к столам предвзято.

Стол заставляет меня думать о мире, который описывал Христиан, где почти все имеет кубическую форму.

* * *

Этот кубический мир деревянный, он вырезан из ветви вселенского дерева.

В центре Вселенной находится целый лес таких деревьев. Единственное его назначение – производить материал для строительства планет. Каждое дерево вытягивается прямо в космос, паучьи корни вплетены в родную планету, превосходящую наше солнце втрое. Чтобы расти, деревьям хватает света звезд.

В этом лесу никто не живет, кроме лесных существ и лесника, который охраняет лес от бандитов и комет. Он живет в живом существе-хижине, которое живет внутри мертвой звезды и пьет лунный свет, сделанный из луны. Кроме охраны леса, лесник занят срезанием веток для торговца лесом, который приходит каждый Земледень.

Торговец лесом продает его создателям миров, которые вырезают планеты, а потом продает планеты богам. Боги помещают планеты на орбиты и, если хотят, оживляют их. Создатели миров не всегда делают планеты из дерева, потому что дерево недолговечный материал и требует замены каждые три тысячи веков. Но это самый простой и быстрый способ создать планету. Если бы я был создателем миров, я бы использовал только дерево. Это значит, что боги будут нуждаться в новых мирах каждые три тысячи веков, и мне не нужно будет беспокоиться о дополнительном заработке.

Однажды создатель миров, который любил именно дерево, решил сделать несколько квадратных планет вместо круглых, стараясь казаться более креативным, чем его конкуренты. Он нашел только одного бога, который захотел приобрести квадратные планеты, и этот бог наполнил ими целую систему, там не было ни одной круглой планеты.

На одной из планет бог создал людей кубических форм. Эти люди ели квадратную пищу и пили квадратную воду из квадратных стаканов. И еще там были квадратные горы, на которые выпадал квадратный дождь, который проливался в квадратные озера, где плавала квадратная рыба и ела квадратных водных букашек, а потом оставляла квадратные экскременты.

И когда квадратный аналог Христофора Колумба попытался доказать, что мир круглый, он упал с ребра планеты прямо на солнце.

* * *

– Давай выйдем на улицу, – говорит Христиан, стараясь использовать наш обеденный перерыв по максимуму.

Я соглашаюсь, хотя мой перерыв вроде бы закончился.

Время покончить со скукой, которую навевает работа, пока наши души не исчезли окончательно. Сатана говорит, что скука не имеет отношения к проблеме исчезновения душ, но я ему не верю. Я не думаю, что Волм смог бы украсть душу у интересного человека, наполненного жизнью. Он предпочитает легкую добычу, как мои скучные родители.

На улице, мягко ступая, Тишина оставила позади теплый дух своего присутствия, и пространство наполнилось безжизненным покоем. Улица пуста, но скоро она снова заполнится новыми людьми. Перенаселение реально становится заметным, особенно вокруг нашего склада, – из-за вчерашнего фестиваля. Никто из прибывших на фестиваль не уехал обратно, так что теперь наш город населен бездомными облерами, людьми-тлями, крутиподами, гоббобопами, стрикпиками, креллианами, гонтолами, мукками, черепахами-наседками…

– Куда мы пойдем? – спрашиваю я, небо над нами тает как воск и капает на пустую кружащуюся парковку.

– Я знаю одно местечко.

Христиан улыбается, и я следую за ним, готовый ко всему.

Мы идем тихо, стараясь не попасться Тишине. Улицы остаются безжизненно-тихими всю дорогу. Наверное, у нее сегодня была БОЛЬШАЯ охота и она забросила в свое пузо сотни новичков.

Кажется, что Христиан крадется вовсе не затем, чтобы показать мне то самое «интересное местечко». Я замечаю, что сегодня душа его покидает. Может быть, это просто похмелье, как у меня. Сегодня он не такой, как вчера, когда отрывался в «Поросяке», но и там он не был таким душевным, как днем раньше. Я не могу определить, когда кто-то теряет душу. Но с Христианом это вполне очевидно. Он всегда был энергичен и полон задора, даже в периоды похмелья, ни на минуту не поддавался депрессии, но теперь он похож на тупого крадущегося дауна.

И несмотря на то что я уверен, что мой лучший друг теряет душу, мне вроде все равно. Я тоже теряю свою душу? Или я просто теряю интерес к другим людям?

* * *

Мы приходим в Город Металлолома – вот куда вел Христиан. Внутри там темнее, чем на утренней улице, где мы стоим. Город заполнен тьмой.

Знак у ворот сообщает: «Свалка автомобилей».

* * *

Триллионы пестрых металлических конструкций, сложенных друг на друга, выросли в целые небоскребы. Наполовину изъеденные ржавчиной, покрытые вонючей грязью двора, где живут дети, а автомобили оставлены умирать, задыхаться.

Бедные машины…

Живут, как мертвые, в этой гниющей куче. Они ощущают каждую секунду времени, что разрывает их на части, превращает в руины. У них больше нет ни газа, ни бензина, ни пассажиров, чтобы поесть. Остается каннибализм. Они едят трупы других машин: смертельно раненные машины, машины со сломанными руками и ногами поедаются более сильными грузовиками. И люди приходят сюда каждый день, отщипывают кусочки, крадут детали мозгов и внутренностей, забирая у них последние здоровые части и оставляя лишь куски сгнившего металла и населенные крысами сиденья.

Но бедные машины пытаются утешиться тем, что их части пригодятся другим машинам, пусть сами они останутся на автомобильной свалке страдать и умирать.

Все маленькие машинки плачут:

– Почему они не могут разбить нас сразу?

Старые машины отвечают:

– Не волнуйтесь, со временем так и будет.

Ричард Штайн говорил, что плакал каждый раз, когда проходил мимо автомобильной свалки. Теперь я понимаю почему. Это кладбище для еще-не-совсем-мерт-вых. При виде этих металлических конечностей и обрубков меня затошнило, голова закружилась от отвращения.

* * *

– Зачем ты привел меня сюда? – спрашиваю я Христиана, меня тошнит, скручивает и вырывает прямо на середину главной улицы Города Машин.

Но он не отвечает мне. И я вижу ее. Это та самая голубая женщина, которую я видел на фестивале, та, с БОЛЬШИМИ глазами и ярко-рыжими волосами. По-прежнему обнаженная, но не грязная. Прекрасная, как робот.

Она идет за своей пищей, и с ней еще две. Одна маленькая и очень худая, с короткими волосами и большими грудями, у другой прямые волосы, азиатский разрез глаз и острые маленькие груди.

Голубые женщины, кажется, обладают силой притягивать нас, смешивая наше сознание со своим, общаясь посредством эмоций, а не слов. Я узнаю, что маленькая – самая старая, ей почти сто лет. Две остальные просто девочки. Одной семь, а другой, моей, только четыре года. Несмотря на разницу в возрасте, все выглядят лет на двадцать. Самая юная по-детски бежит прямо к нам.

– Я беру первую, – говорит Христиан, имея в виду мою большеглазую.

– Пошел ты, – говорю я напряженным голосом, вкладывая в эти слова мои спрессованные эмоции. После этого он отступает.

Я знаю, что девушке всего четыре года. Мне становится жутко, когда я сравниваю ее с человеческой четырехлетней девчушкой. Но я не позволяю этим мыслям помешать мне. Эти женщины пришли из другого мира, где секс – обычное дело, не более важное, чем поход в туалет. И как ни странно, незрелость делает ее еще более привлекательной. Она невинна. Полна жизни.

Когда она подходит ко мне, то лишь заглядывает мне в глаза. Высасывая всю мою силу, подчиняя себе. Если бы она попросила меня сейчас отправиться в забвение, я бы согласился ради нее. Я бы надел на себя оковы и стал ее рабом, как коровы на молочной ферме. Сексуальный раб четырехлетней девочки.

Она нежно берет меня за руку. На ее лице легкая улыбка, совсем детская, она машинально прикусывает край губки. Ее огненные брови изгибаются, и я снова окунаюсь в ее БОЛЬШИЕ глаза-озера. Плаваю в светящихся голубых эмоциях.

И теперь я понимаю, что на самом деле буду вкушать это совершенное существо совсем недолго.

* * *

Пока Христиан пытается придумать, как заманить их на наш склад, я замечаю два маленьких слова, отпечатанных на животе голубой женщины.

Они гласят: «Зоны наслаждения», а рядом – пять стрелочек, указывающих на части ее тела, приносящие удовольствие: рот, задний проход, обе груди и влагалище.

[СЦЕНА ТРИНАДЦАТАЯ]

ЛЯГУШАЧЬИ БАНДЫ

* * *

Мы решили, что лучше будем непристойно трахать голубых женщин без конца, чем вернемся к скучной работе. Гробовщик, наверное, уже наложил в штаны от злости. Он не простит нас.

Я сказал «без конца», но лично у меня конец наступил очень быстро. Я трахался совсем немного. Моя голубая была так голодна, что просто затолкала мой инструмент внутрь и заставила меня кончить меньше чем за две минуты. И одного раза хватило, чтобы накормить четырехлетнюю девочку. Наверное, это были лучшие минуты в моей хреновой жизни, но под конец меня постигло разочарование.

Христиану, наоборот, повезло – он получает удовольствие со всех сторон, кувыркается по всей комнате и бьется об стены в экстазе, стараясь удовлетворить двух бестий, которых привел. Но на самом деле это они пытаются удовлетворить себя. БОЛЬШОЙ Голод. Громкий шум падающих предметов и крики. Голубые женщины не умеют кричать по-настоящему, но могут производить свистящие звуки.

Он терпит поражение.

Я решаю прийти на выручку.

* * *

Божье око:

Мое зрение не сразу разбирается, что к чему. Слишком много туда-сюда, свет стробоскопа, который Христиан купил четыре года назад в ломбарде, тоже бьется в оргазме. Изломанные существа, как водные рептилии, нападают на человека-облако, перемещаясь, находя удобные позиции для траханья. Это напоминает грязевой поток, вода сочится по волосам, все гудит умм-ммм-ммм…

Все это раздражает. Возвращаюсь в свое тело, к моей голубой женщине, кажется, она скучает, но чем-то взволнована. Она просто уставилась на меня, ничего не говорит, просто смотрит. Я слишком застенчив, чтобы выдержать ее взгляд, сижу, потягиваю бренди.

Потом предлагаю ей.

– Хочешь выпить?

Потом понимаю, что ей всего четыре года:

– Ладно, забудем. Тебе еще рано.

Я чувствую себя педофилом.

* * *

Когда две голубые дамы закончили с Христианом, они стряхнули влагу со своей гладкой голубой кожи, красиво, а потом ушли. Они оставили по себе две вещи: мою голубую малышку, которая до сих пор таращится на меня не мигая, и открытую дверь – в проеме мы видим многочисленную шайку древесных лягушек, которые явно откуда-то смываются, как преступники.

– Почему она не ушла? – спрашивает Христиан, показывая на голубую девушку.

Квакают лягушки.

Я пожимаю плечами, а он садится на ящик из-под молока рядом со мной. Немного дрожит от тяжелого труда, присоединяется к свежезажженной сигаре.

Он говорит:

– Они как тараканы.

– Кто? – спрашиваю я. – Лягушки?

– Нет, голубые женщины. Они отвратительны.

Я встревожен, прихлебываю бренди.

– Поче…?

– Сесил был прав. Грязные, больные шлюхи. Мерзость.

Я не понимаю, о чем ты говоришь. – Мне неловко, но я не показываю своих чувств. – Мне нравится моя голубая девушка.

– Она не уходит. – Он смотрит, как она сидит в стороне и таращится на меня. – Что ты собираешься с ней делать?

– Оставлю у себя в комнате, – отвечаю я.

– Это так противно.

– Почему ты их ненавидишь? – Я пью. – Они такие невинные.

– Вот именно поэтому. Они невинны. Невинность отвратительна.

– Это довольно смелое утверждение, – говорю я. – Что именно ты ненавидишь?

– Просто ненавижу, ненавижу детей, ненавижу инвалидов, ненавижу идиотов. Простые умы скучны, как ад, и я не могу находиться рядом с ними. Невинность просто безобидный синоним невежества, а я ненавижу всех тупиц.

– Но тупицы ничего не могут с собой поделать, – говорю я и делаю глоток.

– Мне все равно. Глупость – это зло.

– Называть невинность злом и есть зло.

– Когда-то дети считались воплощением зла – злом от рождения – из-за их неведения. Родителям приходилось выбивать из них зло регулярно, каждый день, чтобы они перестали быть злыми, когда вырастут. Именно поэтому дети так жестоки по отношению друг к другу, к животным и так далее – ведь человек рождается из зла. Именно поэтому только невежественные взрослые имеют предрассудки и совершают подлости, они настолько глупы, что не могут перерасти свое детское отношение к вещам.

Христиан попыхивает сигарой. Голубая женщина видит, как крутятся шарики моих мозгов.

– Я тебя не понимаю, – говорю я. – Людям раньше приходилось бороться с неведением детей? Такие люди сами кажутся мне невежественными и злыми.

– Если бы у меня были дети, я бы выбивал из них неведение.

Ричард Штайн всегда говорил, что дети рождаются из добра. Перед рождением ты пребываешь с Богом, и это есть Счастье. Так что в ранний период жизни дети наполнены добрым духом, они счастливы и живут в мире. А чем старше становишься, тем дальше уходишь от Бога и становишься злобным. Именно поэтому пожилые люди в основном скряги. Они утратили память о добром духе.

* * *

– Знаешь, почему я думаю, что Волм находится здесь? – Христиан выпускает кольца дыма.

Я пожимаю плечами, а голубая девушка мне улыбается.

– Я думаю, что люди из Волма – заключенные из других миров, которых послали сюда, потому что дома тюрьмы переполнены. Все правительства Вселенной решили превратить какую-нибудь планету в БОЛЬШУЮ тюрьму и выбрали Землю. В этом даже есть какой-то смысл.

– Думаю, есть, – отвечаю я, но мне не нравится, когда другие люди считают свои мысли умными. Я сам считаю свои мысли умными, так что и сам себе не нравлюсь.

* * *

Лягушки, прыгающие у нас в доме, согласны, что мы на планете-тюрьме. Они и сами – преступники, которых приговорили за лягушачьи преступления. Но лягушки пытаются избежать заключения. Они убегают из Риппинг-тона, с Земли.

Ричард Штайн говорил, что лягушки были придуманы с особой целью. Они являются хранителями снов, фантазий и идей. Он говорил, что не существует такой вещи, как творчество/оригинальность, и все, что только возможно придумать, уже было придумано; до начала времен каждая история существовала в разных вариантах. Каждая идея хранится в огромном погребе около центра Вселенной. Так что, когда ты пишешь новую песню, или рисуешь картину, или пишешь стихотворение, не ты истинный творец, ты просто крадешь идеи из этого погреба и называешь их своими.

Лягушки – это специальные существа, которые распространяют идеи среди людей. В некоторых мирах эту работу выполняют камни. В других – пиявки. Иногда даже вибраторы с ремешками несут за это ответственность. Но в нашем мире разносчиками являются лягушки. Так что такой вещи, как оригинальность, не существует. Иногда идея может показаться оригинальной в каком-то мире, потому что этот мир еще не пережил эту идею, так что ее называют новой. Но это не так. Конечно, слово «оригинальность» содержит слово «оригинал», а оригинал – это то, что уже было сделано… мои мысли явно путаются. Я хочу сказать, что уже ничто никогда не будет новым, свежим. Любое творчество устарело и задохнулось.

Но лягушки должны также распространять фантазии, потому что они крайне важны для души. Воображение – это психологическая защита от реальности, которая иногда необходима, как мое место для отдыха. Это мой способ избавиться от стресса. Без воображения желудку было бы слишком сложно переваривать реальность.

Лягушки увидели надвигающуюся грозу. Она приближается очень медленно, а это значит, что и уходить она тоже будет очень медленно. Лягушки надеются, что им удастся спастись от грозы, желательно сбежав с планеты. Конечно, если это им удастся, ни в чьих мозгах не останется воображения. Так что будем надеяться, сбежать так далеко им не удастся.

Кроме грозы, лягушки бегут от заключения за свои преступления. Они нарушили закон, когда перестали раздавать фантазии. Но в этом нет их вины. Лягушки перестали раздавать фантазии в этом мире, потому что людям стало все равно. У бездушных людей нет нужды в воображении. Лягушки уже отвернулись от нашего мира – за исключением Риппингтона. Некоторые люди здесь все еще сохраняют души. Именно поэтому город наводнен лягушками.

* * *

Я допиваю свой бренди и иду закрывать дверь, выкидывая пинками всех лягушек на улицу. Я с ними не церемонюсь и давлю их о цементный пол. Мне интересно, насколько лягушки пристрастны, когда раздают идеи. Мне интересно, пострадают ли мои сны сегодня ночью оттого, что я причиняю боль лягушкам. Мне интересно, стал бы я человеком с мощным воображением, если бы очень любил лягушек.

Я захлопываю дверь и поворачиваюсь к голубой женщине. Она все еще смотрит на меня. Любопытным взглядом. Надеюсь, она захочет еще поесть, прежде чем я засну.

[СЦЕНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ]

ДЕНЬ ЗВУКА

Мочевой пузырь: распухший от жидкости, переполненный до острой боли, масса чьего-то тела еще больше жмет на него.

Сегодня я просыпаюсь рано, под голубокожей женщиной, ее влажное лицо вдавлено в мою слабую грудь. Гладкая кожа успокаивает, ресницы трепещут около моих сосков, щекочут…

Я не хочу будить ее, такую умиротворенную, но мой мочевой пузырь больше не может терпеть эту боль. Ее волосы сочетаются с оранжевыми простынями, они волнообразно движутся, и море огней разбивается о мои ребра-берега… Я все не шевелюсь. Все соображаю, как выбраться из-под нее и не разбудить.

Я все не шевелюсь.

* * *

Божье око:

Я отправляюсь к Христиану. Он расхаживает в пыльном костюме, белый как мел на фоне черного. Он мечется между стеной склада и скульптурной группой в его центре, все быстрее и быстрее… Потом входит в телепортационный портал и перемещается в «Сатанбургер».

Я вижу:

На ресторане знак, который извещает: «Сатанбургер» закрыт в честь праздника. Мы откроемся завтра в 8:00».

Все демоны отдыхают. Когда нет никакой работы, они снова бездвижно замирают, ведя себя как обыкновенная мебель. Они подставили солнцу бока, чтобы оно их почистило, а пыль пусть собирается на спине. Пылекупание очень приятно для мебели.

Сатана тоже занимается пылекупанием. Его вишнево-красное лицо прижато к столу, он спит. Он видит сны, сюжеты которых старше, чем Земля, и я думаю, относятся к тому времени, когда он был любимцем Бога, его первым сыном, рожденным на несколько секунд раньше, чем его брат-близнец. От этих снов он плачет, как я плакал от своих. Если мне снилось прошлое – время, когда родители еще не отвернулись от меня, совсем как отец от Сатаны, – я плакал часто. Сложно перестать вспоминать.

Теперь, когда я думаю о детстве, о счастливых временах до того, как мой мозг поразила болезнь, я больше не плачу. Наверное, я слишком безразличен, чтобы заплакать. Я потерял ту часть души, которая считала необходимым о чем-то волноваться. Даже когда мне грустно, слезы не текут. Я только сокрушенно молчу.

– Где все? – Христиан будит Сатану, чтобы задать этот вопрос. – Почему «Сатанбургер» закрыт?

Сатана просыпается. Он мотает головой, чтобы вытряхнуть плохие сны из черепа, они шлепаются на демонический стол, как желе.

– Сегодня День Звука, никто в этот день не работает. Мой брат устроил праздник и пригласил твоих друзей. Надеюсь, он сможет заново умертвить тело Джина.

– А почему он не пригласил меня? – обиделся Христиан.

Сатана снова ложится головой на холодный стол. Он говорит:

– Нэн все еще здесь, можешь пойти с ней. – Он закрывает глаза, пыль может снова собираться на его веках.

* * *

Сегодня День Звука, праздник, который отмечают боги и все существа из их миров. Даже Сатана, который не верит ни в какие праздники, отмечает этот день.

Все было изобретено кем-то или чем-то, даже время, пространство, любовь, зрение, физические законы, души, звук – все, о чем можно подумать. Большинство этих вещей были придуманы Создателями, которые пришли из-за пределов Вселенной. Можно сказать, что они боги богов, которые придумали время и пространство, Вселенную и богов. Почти все. Никто не знает, кто создал Их.

Однако звук – сравнительно молодое изобретение, ему всего несколько миллиардов лет. Он был изобретен богом по имени СТНТ (читается «Стинт»). Он решил, что больше не хочет существовать, так что уже не существует. Некоторые говорят, что он прячется, другие говорят, что он перешел к Создателям. Но согласно официальной истории, он перестал существовать полностью. Он хотел быть ничем – и стал ничем.

В конце своей жизни Стинт изобрел звук. Это был его последний дар Вселенной. Хотя все его творения были революционными, людям еще предстоит понять важность вещей, которые он создал. Они – сплошь идеи, которые существуют в мире богов, так что мы даже не можем приблизиться к их пониманию. «Сложные вещи легко изобрести, – сказал Стинт, когда придумал звук. – Сложно лишь создание чего-то элементарного».

В то время звук был известен как сорок восьмое чувство, а для планетных существ, таких как люди, он стал пятым чувством. Стинт создал только чертежи, он покинул Вселенную до того, как смог что-либо услышать.

Изготовление звука заняло многие месяцы. Миллионы рабочих предлагали свои услуги бесплатно. Поскольку им нужно было озвучить каждый предмет, они создали голосовые связки, чтобы передавать звук, и механизмы, называемые ушами, чтобы слышать звуки. Они создали громкие звуки для столкновений БОЛЬШИХ объектов и резкие для трения малых объектов. Предполагалось, что все звуки будут разные. Все звуки будут особенными/уникальными, как уникально каждое существо во Вселенной.

В последний день звук пустили во Вселенную. Каждый существующий объект научился слышать. Но никому не было позволено слушать до наступления следующего дня, и все ждали несколько часов, навострив уши-розетки. Было решено, что следующий день станет праздником, посвященным звуку. Он получил название День Звука.

С наступлением утра всем было позволено использовать новое пятое чувство. Начало мира звуков. Они провели целый день, слушая свои озвученные миры, слушая все и вся, что бы ни попалось на глаза. Это был аудиопир. Первый БОЛЬШОЙ праздник за многие миллионы лет.

С тех пор День Звука стал ежегодным праздником, и никому нельзя было работать в этот день, в любой год, хотя года идут по-разному, в зависимости от того, в какой части Вселенной ты находишься. Иногда каждый стремился производить звуки в общественных местах. Появился фестивальный феномен. Со временем была придумана музыка, и весь праздник переродился в музыкальный фестиваль, где на смену звукопроизводству пришел концерт в режиме нон-стоп. Все существа особенно любили несколько музыкальных композиций и подпевали.

Сейчас такие фестивали готовятся по всей Вселенной. Но Божье око не может их увидеть – слишком далеко.

* * *

Христиан застает Нэн в туалете за мастурбацией. Она держит перед собой изображение Иисуса Христа. Иисус висит на кресте мертвый. Из-под гвоздей и тернового венца сочится кровь.

– ВАЛИ ОТСЮДА, КОЗЕЛ! – орет Нэн, кидая в Христиана изображением.

Это был откровенный акт насилия. Способ показать Христиану степень ее гнева. Но она не хотела его ударить. Вот если бы Нэн использовала фаллоимитатор или другой предмет подобного назначения, она бросила бы его в Христиана как раз с намерением вызвать и боль, и отвращение. Кроме того, когда в тебя кидают запачканный фаллоимитатор, это крайне оскорбительно.

Христиан выходит из туалета с изображением Иисуса Христа. Кажется, выходка Нэн его нисколько не задела. Почти смеясь, он говорит:

– Нэн до сих пор мастурбирует на Иисуса.

Сатана слышит эти слова, поскольку в День Звука как раз положено слушать.

– Иисус ее возбуждает?

Христиан кивает.

– Почему? – спрашивает Сатана, – Иисус БОЛЬШОЙ и жирный. Почему она на него мастурбирует?

– Иисус – жирный? – Христиан слегка усмехается. – Она возбуждается, насилуя мессию, с головой у нее непорядок. Впрочем, она видела только его портреты. Никто не знал, что он был толстым.

Сатана говорит:

– Вы ведь знаете, что он живет здесь?

– Как это?

– Иисус. Он живет в «Сатанбургере».

– Никогда его не видел.

– Его комната называется «Мужской туалет». Разве ты там не был?

– Вообще-то я замечал там толстого парня. Но думал, что это посетитель.

– Его тоже выперли из рая, как меня, так что я позволил ему тут поселиться. Наш папочка не любит, когда мы выступаем против него. Это свойственно детям, но Господь не приемлет сопротивления от своих детей-ангелов. В результате он отсылает тебя туда, где ты можешь общаться только с людьми и демонами. Когда Господь отказывается от тебя, это называется проклятием, но мне кажется, это не так уж плохо.

– Выходит, Иисус и ты друзья?

– Давай не будем заходить так далеко.

* * *

Нэн выходит из туалета и открывает дверь.

– Я иду с тобой, – говорит Христиан, выходя следом.

– Давай, – отвечает она. На взводе.

В сумерках они идут внутрь двора к машине Ленни. Тишина далеко, но все равно тихо, тут Христиан вспоминает сцену мастурбации и смеется…

– Только открой рот, и ты мертвец! – говорит Нэн.

Но Христиан снова смеется. Ему даже не нужно ничего говорить. Он смеется при мысли, что Иисус – просто толстяк, а не тот идеальный мужчина, о котором мечтает Нэн.

* * *

Я возвращаюсь в свое тело:

Мочевой пузырь в еще более плачевном состоянии. Я вижу большое желтое пульсирующее существо, когда смотрю внутрь себя Божьим оком. Нежелание помочиться может впоследствии привести к проблемам в этой сфере, как, например, камни в почках и большие неполадки с яйцами, так что надо как-то освободиться от голубой, придется разбудить ее или переложить.

Я слышу, как кто-то шуршит в стенах. Крысы?

Это ничего, крысы в стенах склада – обычное дело. В данный момент ничто в мире не имеет значения, кроме избавления от боли в мочевом пузыре, даже если эти крысы размером с гигантских пауков. А паук – это единственное существо в мире, которое меня пугает, помимо мух-скорпионов. Боль ударной волной расходится по моей плоти.

Я пытаюсь подвинуться, но это только усиливает боль.

Кто-то в стене продолжает издавать скребущие звуки.

* * *

Око в доме Смерти:

Джин, Гробовщик и Водка сидят там в комнате, пьют собачий чай, дреды Джина извиваются, как у медузы. Они ждут встречи с братом-близнецом Сатаны, он так до сих пор и не появлялся. Вроде отлучился куда-то по делам.

Миссис Смерть находится с ними, ласкает свою дочь, которой три года. Вторая дочь, которой одиннадцать, сейчас в другой комнате, слушает вещи, которые издают интересные звуки. Миссис Смерть говорит, что муж вернется скоро, а Джин говорит, что Нэн тоже скоро прибудет. Глагол «прибудет» идеально подходит к Нэн.

Миссис Смерть продолжает:

– Он вышел с нашим сыном Джерри-младшим за музыкой, чтобы было что послушать.

Она ест сырную смесь «Претцел» – крендельки и колечки, которые хрустят и оставляют крошки на модно прикинутых коленях.

Гробовщик говорит:

– Значит, вот как зовут мистера Смерть? Джерри?

Она поднимает на него взгляд. Ее полные губы, покрытые вишнево-красной помадой (детский вариант), причмокивают крендельками.

– Нет, что вы. Его назвали в честь меня. Я – Джерри, поэтому он Джерри-младший. Моего мужа зовут Чак.

Она останавливается, чтобы сделать нехилый глоток мартини.

– Наша старшая дочь, та, что в прослушке, названа в его честь. Но мы зовем ее Чарли. Вам не кажется, что это имя подходит для девочки? Мне всегда казалось, что «Чарли» – просто прелесть, но ей кажется, оно недостаточно аристократично. Она хочет его сменить на Аделаиду.

– Мне нравится Чарли, – говорит Джин. Завтрак вздрагивает, как от порыва холодного ветра.

– Вот и славно, оно мне тоже нравится. – Она улыбается очень мило.

Джерри-младшему шесть лет. Он единственный сын Смерти, любовь и гордость отца, смысл его жизни. Все, что Смерть совершил в жизни, ничто по сравнению с ним. Целая Вселенная ничего не значит, да ничто ничего не значит, кроме его сына… ну и прочих домашних.

Смерть никогда не мог к ним прикоснуться из-за смертоносного свойства своего прикосновения. Он никогда не мог страстно ласкать свою жену, никогда не мог обнять ее, спать с ней. Даже одномоментное прикосновение кончика пальца убило бы ее…

Тем не менее они создали трех детей, но способом, который нельзя назвать страстным, без прикосновений, без секса. Он не хотел рисковать жизнью своей жены, даже когда она предложила приковать его наручниками к спинке кровати, чтобы руки были от нее на безопасном расстоянии.

Хуже всего, что Смерть никогда не сможет одобрительно похлопать сына по спине, когда тот получит «отлично» по геометрии или когда его футбольная команда попадет на чемпионат штата. Потому что его прикосновение смертельно.

* * *

Обратно в тело:

Противные паучьи звуки все не утихают.

Голубая женщина по-прежнему лежит на моем мочевом пузыре, боль не прекращается.

Я двигаюсь быстро, без страха потревожить ее или усилить боль в пузыре.

Острая резкая боль, но не такая сильная, как я ожидал. Просто я люблю преувеличивать малозначащие вещи.

Голубая женщина так и не проснулась. Легкая вибрация-посвистывание вырывается из ее горла, видимо, это похрапывание, она опускается там, где я лежал, стеная. Ее большие груди расплющились о матрац, это вызывает у меня улыбку.

Затем я несусь из своей спальни-кладовки к туалету, который все так же стоит в центре склада. Я извергаю в него наполненный болью шар.

Я понимаю, что окружен людьми, которых никогда раньше не видел. Все они пришли из Волма, все они новые. Никто из них не смотрит на мой пенис, хотя все равно неприятно, что он открыт для всеобщего обозрения. Но желание помочиться сейчас сильнее, чем стыд. Я позволяю себе выпустить мочу всю до конца, но слабая боль от растяжения пузыря все еще остается.

По какой-то причине эти «захватчики» совсем меня не беспокоят. На склад пробрались три или четыре средних семьи, которые выглядят вполне прилично и по-человечески. Улицы теперь так переполнены, что, я думаю, они не выдержали и решили искать убежища на складе. Рано или поздно это должно было произойти.

На обратном пути к моей лазурной женщине/вещи мой рот говорит с новыми людьми – позвольте обратить

на это ваше внимание, это говорит мой рот, а не я, – как будто рот стал тут главным:

– Я позволю вам жить тут бесплатно на двух условиях. Первое – вы не можете заходить ни в одну из спален. Второе – вы больше не пустите сюда никого с улицы. Будьте защитниками этого места, и оно станет вашим домом.

Потом я говорю:

– Улыбнитесь. Сегодня же День Звука.

Я возвращаюсь обратно в свою кладовку, где спит самое прекрасное создание во всей Вселенной.

* * *

Я сворачиваюсь возле нее калачиком и снова смотрю Божьим оком:

Нэн и Христиан приехали к дому Смерти. Они произносят приветствия в адрес мадам Смерть и усаживаются рядом с Джином и Гробом, Водка тоже там, но за последние два дня он не сказал ни слова. Мадам Смерть кажется сильно напуганной присутствием Нэн, раньше она никогда не принимала у себя девушку-скинхеда.

– Так как вы отмечаете День Звука? – спрашивает мадам Смерть у Гроба и Морта, игнорируя девушку-скинхеда и парня девушки-скинхеда, улыбаясь своей очень радушной улыбкой.

– Мы собираемся устроить концерт на нашем складе, – говорит Гроб со своим поддельным британским акцентом, легкой вариацией пиратского прононса. Конечно, он в любом случае хотел устроить концерт. День Звука и правда кажется подходящим поводом для концерта, хотя Гроб-то никогда раньше про него не слышал, он просто старается произвести впечатление на мадам Смерть.

Сейчас мне пришло в голову, что мадам Смерть ему очень понравилась. Она не уродина, особенно для своего возраста. У нее приятная белая кожа, полные губы, белокурые волосы и классический стиль в одежде. Тело у нее – как у любой здоровой женщины тридцати восьми лет, но я понимаю, почему она понравилась Гробовщику. Он увлечен пиратами, а мадам Смерть как раз та женщина, которую пират захотел бы похитить и изнасиловать.

* * *

Мадам Смерть приступает к обеду.

Мистер Смерть еще не вернулся, и мадам обеспокоена. Он ужасно опаздывает, на самом деле на четыре часа, а подавать обед в необеденный час просто неприлично. Так что у нее не остается выбора.

Поскольку это обед в День Звука, он состоит из еды, которая производит звуки. В качестве холодной закуски она подает хлюпающий звук фаршированных грибов. Любимое блюдо Чарли. Она любит все с грибным вкусом, я думаю. Она также подает салат-оркестр, с хрустящими овощами, хрустящими сухариками и чавкающим соусом. Они внимательно слушают пищу, когда едят. Это традиция Дня Звука.

* * *

Я возвращаюсь в свое тело. Радостно трепеща при мысли о девушке, которая спит рядом. Моя рука сжимает голубую щеку, потом нежно гладит. Она не просыпается.

Голубые женщины крепко спят. Для выживания им нужен секс, для наслаждения – сон. Поэтому их жизни представляют собой полное совершенство. Я бы хотел, чтобы культура человечества больше походила на их культуру. К тому же голубые женщины – это роботы, а люди – скорее антироботы (что бы это ни значило). У людей так много эмоций и недостатков.

Скребущий звук не прекращается. Он сосредоточен в углу стены, у которой стоит кровать. Голубая женщина не просыпается, хотя кто-то скребется прямо у нее под ухом. Очень, очень глубокий сон…

Царапанье/шорох переходит в скрежет, потом в рвущиеся звуки и в конце концов в буханье/грохот. Он старается попасть через стену в мою каморку, в мою постель, к моей голубой женщине. Потом раздается треск. В углу стена трескается, вот сейчас проберется… Я вижу черноту. Вижу, как она лезет из стены. Может быть, это крыса или тысячная армия жуков. Прорывается из своего мира в мой.

Трещина расширяется, чернота разливается. Но в ней ничто не движется…

* * *

Мистер Смерть входит как зомби, той походкой, какой, по моему мнению, приходит смерть. Но это не засохший скелет, а мужчина в обычном костюме, среднестатистический американец. День пасмурный, но он мокрый от пота, нервный. На лице застыло выражение ужаса.

Мадам Смерть улыбается и говорит:

– Здравствуй, дорогой. – Но остальные – мои друзья и две девочки – хмурятся и ничего не говорят.

Приносящий смерть, по сути, обычный человек, хорошо одетый, ухоженный, хорошо образованный, средний. Этого я не ожидал. Он совсем как любой другой отец, ну, кроме отца Нэн, алкоголика.

Все осторожно наблюдают за тем, как он садится за стол и начинает плакать, увлажняя скатерть, издавая хныкающие звуки.

Мадам Смерть улыбается, так беззаботно – естественная реакция на что бы то ни было. А может быть, она уже потеряла свою душу.

Мужчина ничего не говорит. Он просто плачет.

И плачет.

* * *

Мое тело:

Что-то появляется из дыры около моей кровати. Это маленький человечек, размером с игрушечного солдатика, похожий на таракана. Человек-таракан. Смотрит на меня, держа кирку, которой он и проломил мою стену. Мелкие паучьи глазки.

Люди-тараканы выглядят как люди, но обладают многими признаками тараканов. Они такого же размера, тоже питаются дерьмом и живут в стенах. Миллионы особей живут буквально друг на друге, потому что их племена ОГРОМНЫ. Одна самка может родить минимум сотню детей зараз, а размножение – это их основной вид деятельности. Каждый человек-таракан живет сто – двести лет и, как правило, дает жизнь двум тысячам детей.

Все самцы бросают партнерш после соития, и все матери бросают детей после родов. Пока дети маленькие, их воспитывает школа, на протяжении двадцати лет. Тараканьи люди обладают тем же уровнем интеллекта, что обычные люди, но не используют его в интеллектуальной сфере. Они предпочитают докучать более крупным существам, есть говно и трахаться, чтобы еще больше тварей расселялось по стенам.

У них долгие, но пустые жизни. Весь смысл их существования заключается в ведении образа жизни насекомого. Но в измерении людей-тараканов млекопитающие имеют размеры насекомых, а насекомые – размеры млекопитающих, так что у них, видимо, нет стимула самосовершенствоваться.

– Надвигается гроза, – говорит мне мужичок-насекомое. – Плохая гроза.

Я киваю ему, и маленький человечек улыбается.

Он забирается ко мне на кровать, затем по волосам моей голубой женщины ей на плечо, потом через шею на грудь. Тут он усаживается, опираясь спиной на мягкую округлость безбрежной груди, ее механическое сердце пульсирует прямо под ним, массажируя спину и ягодицы. Он урчит:

– Как уютно.

Я не знаю, стоит ли мне говорить с этим человечком, вкатившимся в мой мир на колесах. Он говорит:

– Прошу прощения за стену, но мы искали выход.

– Вы живете в стене?

Он не отвечает. Говорит:

– Будет много молний, много ветра и огня, много людей сойдет с ума, много людей умрет.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Деточка Земля хочет поиграться.

* * *

Голубая женщина просыпается оттого, что маленький человечек сидит у нее на груди, не испугавшись его появления. Она спокойна. Она берет его в руки, смотрит, изучает.

– Невинное и любопытное дитя, – говорю я про себя. Вдруг она швыряет человечка об стену. Крик, у него ломается шея, позвоночник, отрываются внутренности, и маленькое тело плюхается на пол, обмякшее и мертвое.

Ее голубое лицо опускается мне на руку. Ее рот широко открыт. Жидкость, которая изливается из него, холодна как лед и дурно пахнет.

* * *

Божье око:

Мистер Смерть перестает плакать. Он смотрит на своих зрителей, на бесчувственные улыбки детей и жены. Водка молчит и тоже не выражает никаких чувств. Нэн и Джин, кажется, обеспокоены, но, возможно, лишь потому, что он – единственная надежда Джина. В комнате тускло. Вокруг всегда тускло, когда сидишь за столом лицом к смерти.

Смерть говорит:

– Я убил его… Своего собственного сына. – Он под нимает глаза на Джина, кривя губы. Его слова превращаются в неясные причитания, черные слезы катятся из глаз. – Его чуть не сбила машина, и я оттолкнул его с дороги… Я пытался спасти ему жизнь… Я не хотел… Но мое прикосновение его убило.

Он снова начинает плакать. Жена проявляет немного сочувствия – вне обыкновения, – но не так много, как должна бы. Она не пролила ни слезинки.

Джин говорит:

– Но я был убит, а до сих пор не умер. Как мог умереть твой сын?

Смерть отвечает:

– Ты не умер, потому что я не прикасался к тебе. Бог, мой отец, уволил меня и приказал мне никогда больше не прикасаться ни к чьему телу. Именно мое прикосновение убивает тело и посылает душу к месту назначения. Без моего прикосновения умершие становятся зомби, как ты. Когда мое прикосновение убило моего сына, его душа покинула тело и попала в Волм, чтобы стать энергией. Он ушел от нас. В забвение.

– Кстати, – Джин прерывает его, как будто Смерть говорил о погоде, и показывает на беднягу Завтрак, которая покачивается синхронно с дредами на его голове. – Твой брат-близнец прикоснулся к моей руке. Ты можешь тоже прикоснуться к ней, чтобы забрать жизнь обратно?

– Я не могу вам помочь, – хнычет Смерть. Потом он встает и показывает свои руки. Их нет. Они не отрезаны, их просто нет. Ни следов крови, ни ран. Это просто культи, как будто он таким родился.

Смерть говорит:

– Я больше никогда ни к кому не прикоснусь.

Одна из его дочек хихикает.

* * *

В момент, когда Джин протягивает руку с тарелкой, запястье, соединяющее его с Завтраком, догнивает и кость ломается под тяжестью Завтрака. Она падает в тарелку с праздничным обедом Джина и начинает танцевать от счастья.

Сначала обе девочки смеются, за ними мадам Смерть, все друзья Джина и даже несчастный мистер Смерть начинают подхихикивать – все из-за танцующей руки-демона.

Джин не отвечает. Его глаза застыли, как будто он в трансе.

Потом Джин медленно мигает и встряхивает головой, таращась на развеселых окружающих. Поморгав еще немного, он тоже начинает хихикать. Но вместо смеха из его рта вырывается долгий красный крик.

[СЦЕНА ПЯТНАДЦАТАЯ]

ГУБОШЛЕП

* * *

Я смотрю, как голубая девушка с благоговением смотрит телевизор, а позади меня туда же пялятся толпы из Волма. Наверное, никогда раньше не видели телешоу. Их невероятно увлекают новостные выпуски шестилетней давности. Я удивлен, что передачи до сих показывают, что их до сих пор не закрыли, да и весь чертов рынок развлечений. Конечно же, это скоро случится, это меня особо не волнует. Я уже несколько дней не смотрел шоу «Звездные войны», и мне все равно. Я по сто раз смотрел все серии, но раньше это меня не останавливало.

Голубая девушка сидит на полу, вместо ящика из-под молока ей уютно сидеть на холодном бетоне, а может быть, она просто не хочет, чтобы ящик оставил на ее теле рифленые следы. Я так и не придумал ей имя. И не думаю, что когда-нибудь придумаю. У голубых женщин не может быть имен. Для этого им не хватает индивидуальности.

Ричард Штайн говорил, что у расы совершенных людей имена не приняты. Если они все выглядят примерно одинаково, если носят одинаковую одежду, придерживаются одного стиля, говорят одинаково, то, наверное, и думают одинаково. Если индивидуальность исчезнет, то имена тоже перестанут существовать, а может быть, им на смену придут цифровые обозначения – может, мне стоит называть мою голубую женщину «№9»? Но Ричард Штайн говорил не о голубых женщинах. Он говорил о нацистах. Если бы нацисты победили во Второй мировой войне, заполонили бы мир своими прогитлеровскими идеалами, они бы всех людей сделали одинаковыми. Они бы убили своего врага – индивидуальность, – и тогда мир превратился бы в кошмар, наверное, даже страшнее того, в котором живу я. Потому что без индивидуальности каждый был бы скучным, как белый лист бумаги.

Другими словами: НАЦИСТЫ = БЕЛЫЙ ЛИСТ БУМАГИ.

Но антинацисты обладали слишком наполненной душой, чтобы позволить нацистской утопии воплотиться. В то время души были очень сильными, и индивидуальность победила.

* * *

Мои друзья возвращаются первыми, опередив скуку. Я чувствую, как скрипят и искрятся их мозги, когда они возвращаются из странного мира. Они излучают холодные трескучие эмоции, которые родились от слишком большого мыслительного напряжения, пока парни бродили по неукротимому внешнему миру, по обезумевшим улицам, такое несколько раз случалось и со мной. Правда, я не уверен, откуда берутся эти искры. Наверное, это как-то связано со слишком долгим пребыванием подле Смерти, или они просто испытывают отвращение от внешности Джина. Я не уверен, но это, должно быть, крайне неприятное чувство.

Они рассказывают мне о своей встрече со Смертью, снимая уличную одежду и доставая напитки, которые принесли с собой в ящике. А я стараюсь разыграть удивление, несмотря на то что все видел и слышал сам.

Я говорю:

– Вы, уроды последние, без меня поели? А мне что теперь делать? Я не собираюсь выходить на улицу один, с моим-то зрением! – Я говорю так, потому что мне хочется чем-то себя занять. Пойти поесть кажется мне вполне логичным. И еще мне кажется, что я так забавно ною.

– Возьми с собой свою голубую девку, – отвечает мне высокомерный Гробовщик. Ему тоже не нравится присутствие голубой женщины в доме. Или он просто ревнует.

– Листок, мы пойдем с тобой, – говорит Нэн за себя и за Джина, Джин полностью подавлен искристыми мыслями. – Мне перестало тут нравиться. Эти люди меня достали.

Она смотрит на людей из Волма, не стыдясь своей грубой, мерзкой ухмылки.

– Я тоже пойду, – прошипел Христиан тихо. Гроб весь озлобился.

– Кто тогда останется и поможет мне устроить сцену? Я не собираюсь опять все один делать, как в про шлый раз!

Христиан вздыхает.

– Водка останется и поможет.

– Нет, не поможет, – откликается Водка.

– Вы стайка недоносков, – реагирует Гроб.

* * *

Еще примерно с час мы потягиваем скотч из маленьких бутылочек и смотрим мультик «Скуби Ду», который очень нравится голубой девушке. Кажется, она поняла, как сделан выпуск новостей, потому что там показывают настоящих людей. Но суть анимации для нее загадка. Она ничего не знает о мультипликации и рисунках, наверное, она думает, что персонажи мультика – существа реальные из странного мультяшного мира на другом конце Вселенной. Неотразимость так и сочится из ее влекущих, влажных глаз. Вероятнее всего, ей нравится Скуби, потому что ей всего четыре года.

Я думал, что смогу уйти без голубой женщины, оставив ее смотреть мультики, но она не позволила мне уйти одному.

Лилейный блеск в ее глазах, когда я пытался запереть ее в своей комнате, почти заставил меня расплакаться. Иногда она кажется безэмоциональной и холодной, но у нее есть способность возбуждать эмоции во мне. Например, любовь и жалость. Очевидно, она управляет моими чувствами. И может, мне это даже нравится.

Я не хотел, чтобы она шла с нами. Я боялся, что она убежит, или потеряется, или пострадает.

Гробовщик уже вовсю занят устройством сцены. В моих глазах он переваливается как дерганый робот. Причем плюется. Он не отвечает, когда мы прощаемся с ним и снова выходим на жестокие улицы Риппингтона.

Первое, что я замечаю, оказавшись на улице, – это серый купол неба над головой, по которому движутся грозовые облака, полные, пышущие гневом. Я иду, наслаждаясь прохладным воздухом и разноцветными людьми на улицах. И эта толпа повсюду. Тошнотворная донельзя. Но издалека она мне нравится. Я просто улыбаюсь и говорю:

– Отличный денек для прогулки.

* * *

Удивительно, что Торговая башня до сих пор открыта. Мы идем туда. Но внутри все сильно изменилось с начала недели. Верхние этажи теперь закрывает плакат «ВХОД ВОСПРЕЩЕН», это из-за случайного убийства самки-бабуинихи, которая там жила, а значит, верхние этажи стали уязвимы для мух-скорпионов. Это также значит, что лавочки с буррито больше не существует. Контроллер эмоций в задней части головы сообщает мне, что я чувствую некоторую грусть по поводу случившегося, и я притворяюсь, что это приятное чувство. – Грусть лучше, чем пустота, – шепчу я и пытаюсь в это поверить.

Нэн привела нас в «Яблоневый сад Сида», забегаловку, похожую на общественный туалет, расположенную в самой заднице Торговой башни. Это место, где зависают ее как-бы-друзья Лиз, Тома и Сид, которому и принадлежит Яблочный сарай. Сид – хороший парень, всегда в настроении, он один из немногих людей, на которых я ориентируюсь. Парень с характером буйным, как пурпур. У него есть прозвище – Губошлеп, – и если вы спросите его, откуда оно взялось, то Сид придумает новую версию специально для вас. Одна из его любимых такова:

– Мои друзья-скинхеды всегда колотят меня, когда я пьян, а когда я упаду, они любят бить меня прямо в лицо своими солдатскими ботинками. На следующее утро мои губы распухают и багровеют. Поэтому они и прозвали меня Губошлепом, говорят, смешно.

Я не уверен, хорошее ли это место, но я уже не зацикливаюсь на хорошей еде. Сойдет все, что угодно.

* * *

Мы видим, как Нэн, Лист и безымянная голубая женщина подходят к прилавку, а Христиан и Джин отправляются искать свободное место в Сидячей Зоне Питания, которая раньше называлась Экстренная Сидячая Зона Питания. Там никто никогда не сидел и не ел, если на крыше не было бабуинихи. Но сейчас она отвалила навсегда, и Экстренная Зона Питания стала просто Зоной Питания. Но обставлена она очень плохо – автомобильные сиденья и доски на куче сломанных телевизоров и другого уличного мусора.

Единственное, что осталось хорошего в Торговой башне, – это охрана, которая закрывает сюда доступ людям из Волма и не допускает, чтобы они тут селились. Поэтому тут здорово находиться. Они позволяют тусоваться некоторым скинхедам, потому что те – уроженцы Риппингтона и у них есть водительские права, которые это подтверждают.

Сейчас тут немного скинхедов, только небольшая группка, одна из девиц – Эгги, девушка Сида, которая давно не любит Нэн, потому что Нэн трахнулась с Сидом в девятом классе – задолго до того, как она встретила Джина и всех нас, и даже до того, как она вступила в банду скинхедов. Нэн больше не скинхед, по крайней мере, другие скинхеды так считают. Но она до сих пор бреет голову, ведет себя и одевается как они.

Мы направляемся к Сиду, чтобы оживить его дружбу с Нэн. Кажется, все забыли, что я пришел сюда за едой. Я просто скручиваю прилавок в своих глазах, голубая девушка гладит мой локоть, вдыхает запах моей грязной кожи.

Эгги, покрытая темно-красной краской и вся в пирсинге, словно в щетине, наклонилась к Сиду через прилавок. Она округляет глаза при виде Нэн, покашливает и притворяется доброй. Нэн для нее – вечная угроза, потому что Эгги – вторая у Сида, а Нэн – первая. Эгги еще более боится мою голубую девушку; Сид, как ни старается, то и дело на нее пялится. Я его понимаю. Обнаженная женщина столь редкой красоты, с бирюзовой кожей, неотразима.

Нэн, Сид и даже Эгги перекидываются парой слов, в основном о Джине, но мой разум отлучился, я не слушаю их. Я заглядываю в меню и обнаруживаю, что там полно блюд из яблок с добавлением алкоголя. Мне кажется странным, что бывший панк занялся яблоневой кухней, но Сид говорит, что ему нужны деньги. Его родители владеют яблоневым садом за городом, он постоянно ездит туда за бушелями красно-желтых яблок для своих пирогов, сидра и запеканок.

– Это единственная работа, которую я смог найти, – объясняет он. И это неплохой бизнес, поскольку в связи с перенаселением точек питания не хватает. Я готов поспорить, что через пару месяцев все рестораны и продуктовые магазины закроются, вымрут, и людям придется убивать себя, становясь зомби, как Джин, чтобы больше не надо было есть. Или, может быть, все выстроятся в очередь к «Сатанбургеру» и продадут Сатане свои души. Если, конечно, Сатана не разорится еще раньше, потеряв своих поставщиков.

* * *

Я заказываю яблочный штрудель с водкой – не знаю, как Сиду удалось достать водку, – и оладьи. Я плачу мелочью, которая обнаружилась в кармане второй пары штанов, спас восемьдесят центов от инфляции. Затем мы идем к столику, который выбрали Джин и Христиан. Это раздолбанный бильярдный стол без ножек со школьными стульями, но их не хватает на всех, и моя голубая устраивается у меня на коленях. Скоро присоединяются Сид с Эгги и две подружки Эгги, которые совсем не разговаривают, кажется, в них совсем не осталось души, или, может быть, они готы, которые считают, что так себя вести – клево.

Нэн и Сид продолжают разговаривать. Потом Сид начинает рассказывать о том, что случилось с миром вокруг. В нем до сих пор крепко сидит душа, кажется, он держится молодцом. Смешно, что он хочет обсудить с нами ситуацию, в которой оказалось человечество. Большинство людей избегают таких разговоров, или им недостает жизненной силы для спора.

– Все сошли с ума, – говорит Сид. – Мне это нравится. Это ж хаос!

– Анархия, – вторит Эгги.

Губошлеп не понимает, что он рискует потерять свою душу, и не ведает о том, что небеса закрыты для людей. Сид тоже хочет отправиться в Землю панков, когда умрет. Но я не верю, что это место существует взаправду. Может быть, моя вера недостаточно сильна. Он не понимает, что наш мир – это черствый кусок заплесневелого хлеба, не понимает, что Джин мертв и ходит как живой труп и что он сам может скоро превратиться в Джина.

Джин все еще замороженный, с обрывочными мыслями в голове. Испуган, наверное. Завтрак спрятан под его одеждой, но стремится выбраться наружу, он голоден.

– Мир стал таким, как мне всегда хотелось, – говорит Сид.

– Апокалиптический? – выпаливает Нэн.

– Мне нравится безумная жизнь, всеобщая шиза. – Сид садится на своего конька. – Сейчас все потеряло значение, и мне бы хотелось, чтобы так оно и продолжалось дальше. Мир всегда был скучным оплотом порядка, по крайней мере Америка, где только в гетто иногда царил хаос. Но такой хаос был скучен. Они только выясняли, кто есть кто: местные бандиты вели себя по-детски и слишком легкомысленно. Они ненамного отличались от богатеньких белых студентов из пригорода, которые ненавидели всех, кто был не похож на них, ненавидели все, что выходило за рамки их стиля. Тогда даже панки были легкомысленны, не могли разобраться с понятием стиль. Сейчас нет стилей. Не на кого ориентироваться и некого презирать, кроме себя. Ничто здесь не может быть скучным. Ничто.

Сейчас мне хочется рассказать Сиду, насколько ситуация серьезнее, чем он полагает, что Волм заберет его душу, что он прикован к этому миру навсегда. Но я молчу. Он так счастлив и вдохновлен новым состоянием мира. Я не хочу его разочаровывать.

* * *

Губошлеп рассказывает нам о своей музыкальной группе «Ботинки-убийцы». Нэн приглашает его сыграть на нашем празднике в честь Дня Звука, хотя Нэн не обязана нанимать музыкантов для наших концертов. Она видит в Сиде новую перспективу и начинает осознавать, что лучше бы он был ее парнем, чем Джин. Раньше Джина бы уязвило такое изменение в Нэн. Но сейчас он поглощен своими страданиями.

Скоро Нэн отводит Джина в сторону, за бассейн с водой, чтобы рассказать о своем намерении, я хочу пойти следом, но Божье око решает последить за мыслями Сида. Я обнаруживаю, что он не испытывает никакого интереса к Нэн, он хочет остаться с Эгги.

Единственное, что мне удалось расслышать из разговора Джина и Нэн:

– Мне не нужен мужчина с червячком вместо пениса.

Я уверен, что Нэн и Джин останутся друзьями. Они были близки долгое время, да и Губошлеп не интересуется Нэн. Удивительно, но настроение Джина не ухудшается от разрыва с Нэн, он уже упал в бездну небытия. Созерцание собственной руки, танцующей в тарелке, было переломным моментом. Уже неважно, что произойдет с ним теперь, неважно, есть в нем душа или нет.

* * *

Я ем свою порцию медленно, потому что Нэн хочет зависнуть здесь до начала концерта. Эгги и Сид уходят, чтобы приготовиться к выступлению, собирают группу Сида, может быть, даже репетируют. Нэн и Джин ведут себя так, будто между ними ничего не произошло, как будто они по-прежнему вместе, но на самом деле Джин корчится в агонии, а Нэн сочувствует ему и старается улучшить ему настроение. Как друг.

– Все кончено, – говорит нам Джин.

Вдруг у меня появляется странное чувство. Как будто мир сейчас исчезнет, хотя это невозможно. Как будто должен случиться катаклизм – то ли в Риппингтоне, то ли в моей жизни. Это ужасно.

Ричард Штайн говорил, что наступит день, когда мир перевалится из своего тоскливого, но более-менее стабильного бытия в ПАНДЕМОНИУМ.

Я думаю, этот день настал.

[СЦЕНА ШЕСТНАДЦАТАЯ]

НЕИСТОВАЯ ГРОЗА

* * *

Сначала начинается гроза.

Она вползает, а солнечный свет выскакивает. Оранжевое зарево разлагается на скелетообразные пляшущие облака, безразлично-серые, с оттенками синего. Когтистые паучьи лапы тянутся к мыльной пене туч на своем пути. Из этой массы начинают медленно выделяться нечеткие лица людей – вместо воды облако собирается изрыгнуть еще больше человеческих существ, плюясь на бескрайнюю толпу под собой.

Оно просачивается через свет, пробирается по темным улочкам, сливается с темнотой.

И сумерки сменяет ночь.

* * *

Толпа:

Толпы людей спят на улицах, на тротуарах с ковровым покрытием, жмутся к зданиям, как улитки к раковинам. Представители самых разных рас, размеров, форм, цветов, одежды стараются преодолеть клаустрофобию. Каждый пустой клочочек земли теперь занят живым существом. Риппингтон стал сундуком с игрушками для Земли, где куча на куче свалены игрушечные фигурки. Они бездвижны и безмолвны. Кто-то покашливает, дрожит. Они ждут, что голод убьет их и превратит в Джина. Люди на главной дороге поднимаются, когда видят отблески молнии, ослепительно сверкнувшей в облаках. Вспышки отражаются в их БОЛЬШИХ распахнутых глазах, пугая детей. Порывы ветра царапают оголенные части их тел невидимыми пальцами. Некоторые люди любят грозу, до поры до времени, – ведь грозовые облака еще не пролились, – потому что в Удушливом краю нет никаких развлечений, кроме происходящего в небесах.

* * *

Склад готов для нового концерта. Он пышет жаром от толпящихся людей и загустевшего потного воздуха. Большинство здесь составляют люди из Волма, которые хотят спрятаться от грозы, также частично присутствует толпа панков и скинхедов, которые пытаются избавиться от скуки. Остальные панки – большая их часть, – наверное, уже лишились своих душ и не могут добраться.

Это последний концерт.

Сегодня выступает всего две группы – «Ой!» и группа Сида «Ботинки-убийцы». Моя группа тоже должна была выступать, но Христиан отказался. Сказал, что не в настроении, и Водка тоже. Водка нацепил себе на грудь БОЛЬШИЕ круглые накладки. Мне тоже особо не хочется выступать, играть с моей голубой девушкой значительно веселее. Сейчас я вместе с ней в моей комнате, ласкаю ее совершенную кожу цвета океана. Ее ощущения не такие острые, как у людей, но это потому, что она как робот.

«Ботинки» начинают играть – мелодичный звук хард-кора и саксофон. Сид, вокалист, отчеканивает свои песни, у него души больше, чем у всех присутствующих, как будто Волм совсем на него не повлиял. Сейчас он даже более живой, чем в своей яблочной дыре. Я уверен, что его душа переживет всех жителей города. Удачи ему.

Он тащится от скульптур в центре склада и приказал, чтобы их установили в центре зала, вокруг унитаза, на котором сидит Водка. Ему нравится зловеще-мрачный вид фигур. Они черные, ржавые и грубые, а еще очень острые. Одна вроде пальма с ножами вместо листьев, другая похожа на связку крюков для мяса, а рядом безголовая женщина с сосками-кинжалами и шипованной кожей. Она улыбнулась Сиду своим колючим влагалищем, и он тут же в нее влюбился.

Имя этой дикой статуи Фрия.

Водка сидит один на унитазе, уставившись в задницу Фрии и всех остальных фигур, запертый, словно в туалете потного ночного клуба, но двери кабинки острые, колючие и шипастые изнутри. Он упрекает скульптуры, что они занимают слишком много места, но те не уступают ни сантиметра. Взгляд у него пустой и нехороший, но его ответ – тишина. Никто за пределами маленького убежища не подозревает о его существовании.

* * *

Вот голубая женщина начинает прикасаться ко мне, ласкать, стараясь возбудить мой член, чтобы поесть. Она всегда такая томно-нежная, когда голодна, и очень нервная по сравнению с тем, какая она в мире снов.

Прижимается полными грудями к моему животу, вдавливает свои твердые соски в мою кожу. Большие глаза смотрят на меня, она знает, что мне это нравится, это сближает наши души. Я не уверен, что у голубых женщин есть душа. Они больше похожи на роботов или на животных, а мне говорили, что ни те, ни другие душой не обладают.

Я прикладываюсь к ее шее, облизываю лазурную поверхность, чувствую гладкость ее плоти. У нее нет шейных позвонков, как у людей. Ее шея напоминает человеческий трицепс, много мяса на твердой кости… Но ее кость мягкая, тонкая, как пластилин. Я также ощущаю какую-то трубку, наверное для орального оплодотворения. Она поскрипывает, пока девушка ерзает на моей груди.

* * *

Начался дождь.

Я слышу, как он звонко стучит по металлической поверхности крыши над моим секс-ложем, пока голубая женщина трахает меня. Я смотрю на улицу, оставляя свой труп жадному четырехлетнему созданию.

Дождевые облака роняют огромные капли, густые, окрашенные в цвет поросячьих соплей. Но я знаю, эти капли не из воды. Это частички безумия.

– Гроза принесет безумие, – говорили мухи-скорпионы.

– Малышка Земля хочет поиграть с нами, – говорил маленький тараканий человечек, мертвая тряпичная куколка в углу, внимающая.

Безумие проливается на беззащитных людей на улицах, шлепается на их обнаженные лица, проникает в их умы. Сначала их психическое состояние переходит в статус шизофрении. Медленно, страшно… это паранойя. Они начинают дрожать. Они парализованы.

Безумие льет и на склад, пронося сквозь несколько щелей лишь свой запах, но и одного запаха хватает, чтобы сумасшествие проникло в мозг.

Запах наполняет легкие каждого, даже мои… Что удивительно, он влияет и на голубую женщину, хотя она не дышит.

* * *

И тут начинается самое интересное…

[Акт третий]

ВЫСШЕЕ ИСПЫТАНИЕ

[СЦЕНА СЕМНАДЦАТАЯ]

ЧЕРВИВЫЕ МОЗГИ

* * *

Дальше – черед безумия.

Оно начинается, когда Христиан выходит на улицу выкурить сигару. Он зажигает ее под сухим лязгающим металлом, смотря на гротескные формы облаков. Они напоминают ему мое описание кислотных видений, ему интересно, насколько они похожи на эти небесные горы. Но мое зрение не рождает диких галлюцинаций, просто реальность закручивается.

Склад не особо волнует сводящий с ума дождь. И он не раздражен толпой, которая собралась в его утробе. Мы спросили, можно ли устроить еще один концерт, но склад просто уставился на коверный тротуар и вздрогнул.

Христиан спокоен. Он уже давно не был спокойным. Очень на него не похоже. Он не то чтобы совсем лишен эмоций, но удивительно хладнокровен, расхаживает тут в своем темном костюме, как настоящий клевый гангстер. Потеря эмоций сделала его более привлекательным, особенно для женщин.

Он смотрит на БОЛЬШУЮ толпу людей с улицы и их исковерканные умы, а они украдкой рассматривают его. Он знает, что с ними что-то не так – они так странно смотрят. Но он старается не обращать внимания. И хладнокровно курит.

* * *

Ричард Штайн сказал бы, что у них червивые мозги, он говорил так о своей жене. Его жена была совершенно безумной – пока была жива. Она боялась почти всего, особенно движущихся объектов. Она чувствовала себя некомфортно в машинах, проходя мимо машин, в поездах и в метро, в самолетах, даже на велосипеде. В некоторых случаях она отказывалась покидать дом, сидя в кресле.

Ричарда Штайна она привлекла своим безумием, поэтому он на ней и женился. Есть что-то страстное в безумных женщинах, чего нельзя описать, говорил он, ты понимаешь, что вступаешь в некие абсурдные отношения, но ничего поделать не можешь. И он был с ней счастлив несколько лет, несмотря на то что так и не узнал ее до конца, так и не понял, что заставляло ее дергаться столь внезапно, ни с того ни с сего.

Когда годы сделали ее некрасивой, Ричард Штайн развил в себе ненависть к ней. Сумасшедшая личность перестала быть интересной. И чем старее она становилась, тем больше червей вползало к ней в череп. В результате она заронила личинки безумия и в мозг Ричарда Штайна. И он провел много времени под одеялом на чердаке, как позабытый комод.

* * *

Христиан отворачивается в сторону от хнычущих безумцев. Поднимает взгляд к небу, капли вонзаются в его сигару.

* * *

Дождь постепенно меняет настроение толпы на складе. В конце концов внутрь попадает довольно влаги, а там довольно панков, вдыхающих безумие. И толпа эмоционально слабых людей начинает танцевать. Сначала неуклюже, медленно, потом все быстрее, врезаясь друг в друга, сталкиваясь лбами. Самая безумная куча мала. Губошлеп, как орущий робот, отталкивает скинхедов, которые подобрались к нему слишком близко, швыряя их через столы и стулья. Музыка играет быстро-быстро. Замороченные безумством, они поют песню за песней без остановки.

Затем все бросаются друг на друга, сами на себя, даже люди из Волма, которые живут в углу, лезут в бучу. Ударяясь о стены и друг о друга, падая и разбивая головы…

Дикие маньяки вокруг статуй-монстров.

* * *

Безумие поражает и голубую женщину. Она быстрее сосет и трет мой живот, стараясь проглотить меня. Она садится влагалищем мне на лицо, и оттуда высовывается маленький язык, который лижет мой нос и глаз. Слизь стекает мне в рот, и я чувствую сладкий вкус, сильный афродизиак, который вырабатывается под вагинальным языком, как в слюнных железах.

Маленький язычок спускается вниз по моей шее и телу, оставляя мокрый след. Он несколько раз облизывает мой член, а потом проталкивает его в отверстие для питания. Тут она начинает скакать, подпрыгивать и чесать волосы на моей груди своими голубыми когтями. Наши глаза вошли в глубокий контакт. Водоворот.

* * *

Божье око на улице:

Христиан отвлекается от сигары, когда замечает, что люди на улице танцуют так же бешено, как толпа на складе, будто гремящий хард-кор настолько силен, что подчиняет любого, кто его слышит.

Потом небольшая группа уличных атакует склад с криками о жажде крови. Христиан падает, спотыкаясь, забирается внутрь и захлопывает дверь… Он закрывает дверь в двух местах и наваливается на нее всем телом.

Безумные атакуют ее, пинают и колотят…

Христиан призывает на помощь, но слова тонут в громкой песне.

* * *

Тусовка выходит из-под контроля. Люди подминают стулья и гитары и бьют друг друга. Пивные бутылки разбиваются о головы, стекло покрывает пол, один из скинхедов режет всех осколком, раненые продолжают танцевать, заливая кровью пол…

Гроб старается спасти свое оборудование, но огромный, похожий на моржа мужик ударяет его микрофоном, отправляя в болезненный сон. По его шее струится кровь.

* * *

Теперь голубая женщина водит по моему лицу обычным языком. Она наклонилась вперед, так что ее груди массируют мою грудь.

Она закусывает мое плечо и двигается кругами, в такт, из нее вытекает холодная жидкость желтого жестокого удовольствия.

* * *

Люди трутся о высокомерные произведения искусства. Они ранятся о их шипы и ножи. Соски-кинжалы Фрии врезаются в танцующих, сразу в двух или трех, и их кончики становятся красными.

Нэн и даже Джин присоединяются к разрушению. Они стоят рядом со скульптурами и держатся друг за друга, Нэн безумно смеется от боли, которую причиняет ей осколок стекла, врезавшийся в ногу. Дреды Джина исполняют змеиный танец. Они атакуют лица скинхедов, крича от возбуждения. Завтрак сидит в кармане у Джина и впервые сожалеет, что лишился запястья.

* * *

Христиан удерживает дверь всем своим небольшим весом, пока безумцы с криками ломятся снаружи, круша окна и украшения во дворе. Кое-кто забрался на крышу и бьет ногой в черепицу, желая свалиться внутрь. Другие швыряют камни в окна прямо в танцующих, оставляя у них на коже синяки.

* * *

Голубая женщина отклоняется назад, она неотрывно смотрит на меня, а я на нее. Она использует ноги, чтобы двигаться быстрее. Она изгибает свою спину, как гусеница, груди бьются друг о друга… океанские волны бегут по складкам тела. Она как будто едет по кочкам, разбивая мой череп о бетон, без остановки, вспышка боли при каждом движении…

Ее руки превращаются в когтистые лапы и рвут мою грудь, вскапывая ее пурпурными ногтями, заставляя мою кровь присоединиться к игре.

Когда я кричу, боль становится божественно-сильной. Неистовые животные раздирают меня на части ради пропитания – эта идея мне нравится. Я ее слабый и хнычущий раб.

А ведь ей всего четыре.

* * *

Один скинхед летит на соски Фрии. Они пронзают оба его легких и мгновенно его убивают. После этой первой смерти сборище превращается в гигантский танец смерти.

Люди бросаются на колючие статуи, обнимаются с ними в ритме музыки. Пальмовое дерево, ветряная мельница, кактус, монстр и Фрия вспарывают животы.

Бледная кожа Водки покрыта кровью и кусками жира от гамбургеров. Он начинает мастурбировать, измазывая свой член брызгающей красной спермой.

Неистовая резня продолжается до тех пор, пока почти все не покрываются страшными ранами. Но никто не умирает, потому что смерти больше не существует. Так что толпа продолжает биться, резать друг друга, хотя крови больше не осталось, не хватает некоторых конечностей и выступов на лице, все падают в кровавый бассейн, но иногда кто-то снова поднимается.

Джин кидается на шипы скульптуры-кактуса, его нога застряла между двумя шипами, и дюжина длинных иголок пронзила его лодыжку, захватив в ловушку посреди адской толпы. Он видит лишь мерные удары армейских ботинок по своему телу, но его тело может испытывать лишь душевную боль.

* * *

Голубая женщина продолжает терзать мою плоть, стараясь проковырять ее до самого пола. Кровь хлещет из меня пульсирующим потоком, пропитывая простыни.

Я продолжаю кричать. Она начинает бить меня левой рукой, а когтями на правой продолжает кромсать. Кулаки проходятся по моему лицу и рту, может быть, чтобы я прекратил хныкать и орать.

Я вытягиваю руки и начинаю душить ее, пытаясь вернуть ей частицу боли, но кажется, ей это нравится. Она еще больше возбуждается и бьет быстрее, обеими руками сразу. Бьет мой член внутри себя, бьет костяшками пальцев по лицу…

* * *

Входная дверь ломается, и Христиана захватывает кровавый танец, унося прочь от уличных, которые набрасываются на панков, танцующих вокруг. Оргия-сражение. Сид продолжает кричать, боевая кровь заливает ему глаза. Люди с улицы присоединяются к танцу. Их черепа разбиваются о неумолимые скульптуры, когда они пытаются добраться до Сида на сцене и заткнуть его. Кто-то начинает рушить склад. Скинхеды набрасываются на них с ножами и бьют железными цепями.

* * *

Голубая женщина прекращает колотить меня, когда я кончаю, вбрасывая еду в ее пищевое отверстие. Кажется, что она кончила тоже, сотрясаясь мышцами бедер и половых губ. Но это не настоящий оргазм. Просто похожее на рот влагалище проглотило мою сперму, чтобы далее использовать для системы-механизма. Я высыхаю, она прекращает вибрировать. Она падает на мое покалеченное тело, усугубляя боль своим прикосновением…

Я чувствую, как она удовлетворенно улыбается, слизывая кровь с моего лица своим прохладным языком. Потом она засыпает, уткнувшись лицом в мою изуродованную кожу.

* * *

Уличная толпа избивает рок-группу, Губошлепа, разрушает все оборудование.

Музыка больше не звучит.

Я слышу, что звуки битвы не смолкают – крики, удары, грохот – всю ночь. Валяюсь на кровати, смотрю в потолок-карусель. Я – разодранная тряпка под спящей собакой.

Кровь медленно вытекает.

[СЦЕНА ВОСЕМНАДЦАТАЯ]

СМЕРТЬ ОДНОГО ГОРОДА

* * *

Прошлой ночью Риппингтон умер.

Он просто взглянул на людей у себя внутри и решил, что такую жизнь волочить дальше не стоит, потому что жители неуправляемы и не способны снова стать цивильными обывателями. Город не нашел причин жить дальше.

Так что он поворочался в постели и умер.

* * *

Этим утром запах его гниющего трупа можно почувствовать в воздухе, на всех улицах и внутри всех зданий. Дождь безумия выглядит молотым перцем на сером небе. Не работает ни одна организация, ни одна валюта больше не в ходу. Не осталось ни еды, ни воды для выживания, и никого это не волнует. Ни у кого не хватает ума даже на то, чтобы уйти из города и поискать пищу. Все просто ждут смерти и превращения в зомби.

Риппингтона больше нет. У нас больше нет города, мы живем в его бренных останках, и сами неумолимо превращаясь в останки.

Малышка Земля смотрит, как мы умираем, и смеется.

* * *

Я просыпаюсь от того, что дождь барабанит по крыше, а голубая девушка уперлась мне в раны, обсасывает мой член своим пищевым отверстием, не настолько голодна, чтобы поесть, просто облизывает вагиной, восседая на мне, как резиновая кукла.

Когда она видит, что я проснулся, то дает языку отдохнуть и пристально смотрит на меня. Ее БОЛЬШИЕ глаза, как всегда, увлекают меня в свою бездну, но что-то не так в этом взгляде. Кажется, будто прибавилось что-то еще. Что-то очень похожее на… любовь.

Как только я вижу этот взгляд, то чувствую, вот он… момент любви и страсти, чего она никогда ко мне не испытывала, хотя мы занимались сексом много раз, я думал, что это невозможно, что голубые женщины не испытывают любви, потому что они – роботы.

И мы, как два любых нормальных человека, попавших в такую ситуацию, сплетаем наши шеи, объятия и губы в поцелуе.

И я снова чувствую себя человеком.

* * *

Я думал, что поцелуй отмер давным-давно, еще до Волма, люди просто перестали испытывать столь сильные эмоции, чтобы целоваться перед траханием. Любовь – это отстой. Требуется лишь старое доброе совокупление.

Но вот любовь здесь, между нами, разгорается и поражает в сердце.

И она почти прекрасна, в несколько педофилическом смысле.

* * *

Ричард Штайн говорил, что любовь появляется, когда ее совсем не ждешь.

Он также говорил, что алкоголь может сыграть БОЛЬШУЮ роль в ее зарождении, несмотря на то что любовь кажется любовью только из-за выпитого.

С уходом похмелья испаряется и это чувство.

* * *

После мгновений страсти комок густой слизи – извивающийся червячок – переползает из ее рта в мой, скользя вниз по моему горлу так быстро, что я не успел среагировать.

Он душит меня запахом свиного жира, большой рвотный комок, который катится по пищеводу в мой желудок, как бильярдный шар.

Потом я прерываю поцелуй кашлем. Отталкиваю ее, как будто она только что наложила мне в рот дерьма, и пытаюсь избавиться от неприятного вкуса.

Я наклоняю голову с кровати вниз, чтобы выблевать слизистый шар, но ничего не выходит. Я сопротивляюсь. Я поворачиваюсь к голубой девушке и смотрю ей в лицо, чтобы выяснить, что она сделала со мной. Может, она сожалеет об этом казусе, может, ей самой противно?

Но она просто улыбается и гладит мой живот в порыве нежности.

Ее прикосновение обжигает холодом.

* * *

Я прощаю мою голубую женщину, как только мерзкий вкус уходит. Я не могу иначе. Я не могу злиться на это существо. Кроме того, без нее мой мир был бы пустым и мрачным, возможно, просто ничем.

* * *

Шатаясь, я покидаю комнату, чувствуя легкий голод. И попадаю в кровавый беспредел, который крутится и вертится у меня в глазах, словно красный торнадо.

Чья-то рука свисает с Фрии, как на продажу, а ее бесформенные соседи тоже получили по куску мяса.

Гроза и безумие все еще наполняют улицы. Люди что-то бессмысленно лепечут, кромсая и убивая друг друга. Иногда капли попадают на склад через дырявую часть крыши. Снаружи происходит адский карнавал.

Мои ступни прилипают к полу, мои глаза, как всегда, преподносят все в искаженной форме, идя к туалету, я прохожу мимо пары спящих-умирающих трупов. Сегодня здесь не так много бездомных людей, совсем не много. Остальные, наверное, сбежали. Видно, им не было особого смысла оставаться: половина крыши обрушилась, вся передняя стена тоже. Здесь многим не укрыться. Если бы мне было куда уйти, я бы ушел.

Я писаю в угол, слишком слабый, чтобы раздвинуть скульптурную группу. Жжет, и мне это нравится…

Когда я оборачиваюсь, то вижу голубую, она наблюдала, как я писаю. Стоит немного позади, видимо, шла следом. Она не спит, как обычно в это время, как все голубые женщины, для развлечения.

На ее лице все то же счастливое выражение, которое я увидел, проснувшись, голубая кожа светится любовью, которая, словно кислота, проникает в меня. Я обнимаю ее за талию и привлекаю к себе. Пока я ласкаю ее ягодицы, она гладит мой живот.

* * *

Водка стонет на туалетном сиденьи, пытаясь выбраться из скульптурного плена. Он выползает, его руки покрыты пленкой запекшейся крови. Это не его кровь. Это кровь из ран скинхедов/безумцев. Затем взрывом из легких раздается его кашель. Он садится и закуривает старую сигарету рядом с трупом Джона – чудного мужика, который жил в даль ней части склада. Как и остальные трупы в помещении, Джон не совсем мертв, просто спит с небьющимся сердцем. Водка использует задницу извращенца в качестве пепельницы, сплевывая на пол. Водка всегда любил покурить. Но теперь кажется, что ему не в кайф, хотя можно издеваться над полумертвым человеком.

– Где портал? – спрашивает меня Водка. Новый тон. Нормальный голос, а не фальшивый немецкий акцент.

Я оглядываюсь вокруг, но портала нет.

* * *

Когда мой разум возвращается к моей девочке, я чувствую острую боль восприятия. Оно ползет ко мне, проникает сквозь кожу в сознание.

Глядя в глаза голубой женщине, я досконально ее изучаю. Я вижу, какие планы она имеет по отношению ко мне, и понимаю, что я не просто секс-поставщик пищи. Я теперь обладаю телепатией, как все голубые женщины. Мой разум заливается красно-зеленым, цвет подозрения, недоверия.

Ее глаза заглядывают в меня, ледяные пальцы ползают по животу.

* * *

Телепатически она говорит мне: «Ты беременный».

Она впрыснула в меня свое семя, когда испытала оргазм от нашего поцелуя, и теперь у меня внутри растет маленькая голубая женщина.

Она улыбается, гордясь собой.

* * *

Я начинаю думать. Серьезно. Только мужчины могут сеять свое семя. Я прихожу к выводу, что голубые женщины по сути мужчины, только с грудями и влагалищами. Так что… я, наверное, гомик.

* * *

В порыве гомофобии – этот страх очень силен во мне, потому что я никогда не встречался с гомосексуалистами в детстве, он желто-серого цвета. Злясь на голубую за то, что она превратила меня в беременного гомика, как будто мне и так не хватало проблем, мои кулаки решают разбить ее лицо.

Кожа не распухает, кровь не течет. Она не кажется шокированной. Но она все-таки переходит в сладкий сон, на полу, завернувшись в кровавую пелену. Костяшки моих пальцев распухают, темнеют по краям и говорят мне: «Зачем ты это сделал? Ты ведь не знаешь, как правильно бить».

* * *

– Зачем ты это сделал? – из другого конца склада спрашивает Водка.

Я сжимаю распухшие кисти.

– Теперь я – беременный гомик.

– И педофил, – добавляет он.

* * *

Вздыхаю, смотря на ее/его спящее тело. И хотя я не терплю гомосексуализм, я все равно считаю, что она/он необыкновенно привлекательна/привлекателен. А это значит, что я в пике кризиса половой идентификации.

– Сука, – это за то, что она/он меня подставила/подставил. – Я сделаю аборт.

* * *

Конечно, это самообман. Теперь я принадлежу ей/ему. Я жена четырехлетней голубой женщины, и обратного пути нет, потому что она – абсолютная красавица, даже если она мужчина, и я ее слабый раб.

– Твое место – на панели, шлюха.

Я отношу ее в мою комнату, в мою постель.

* * *

Вдруг я понимаю кое-что еще:

Божье око куда-то пропало.

Больше я не могу видеть себя со стороны.

Я в панике, мне страшно.

Меня закручивает вихрь горячей пыли. Мне оставлено только мое испорченное наркотиками зрение. От этой мысли мне плохо, меня тошнит.

Эта способность покинула меня, когда я пытался проникнуть в «Сатанбургер».

Наверное, гроза забрала мою способность, подобно тому как она обрубает электричество. Или сам Господь. Может быть, он перестал меня жалеть и теперь хочет, чтобы я пользовался только своим зрением. А может, что-то случилось с «Сатанбургером», и поэтому я не могу его увидеть.

* * *

– Наверное, что-то стряслось, – хрипло говорю я Воду. – В «Сатанбургере» то есть. Просто так портал бы не исчез.

– Это из-за грозы, – отвечает, спокойно куря.

– Наверное, безумцы ворвались в него и разгромили так же, как склад.

– Ничего не произошло, у тебя паранойя, – говорит он.

– Мне повезло, если это всего лишь паранойя. – Мои слова ломаются и звучат неровно. – Все не так. Давай поедем в «Сатанбургер».

– Я не хочу туда, – стонет он. По крайней мере, он еще может стонать.

– У тебя нет выбора. Это конец мира.

– Мы никуда не пойдем, особенно по таким диким улицам.

– Мы можем хотя бы попытаться, – я настаиваю. – Конечно, если ты не хочешь стать одним из этих живых трупов на полу.

Он отвечает:

– А что, неплохая мысль.

[СЦЕНА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ]

НЕИСТОВЫЕ УЛИЦЫ

* * *

Я уломал Водку встать и пойти, чтобы забраться в клетку машины. Добрый старый гремлин завелся с урчанием, у него внутри хорошая порция бензина.

Грязная канава – ближайший объект, заменяющий дорогу. Мы кое-как доскребаем до нее по камням. Люди, мусор и сделанные вручную укрытия – дешевые одеяла, полиэтиленовые платки, коробки, наваленный металлолом – занимают все остальное пространство. Кажется, что дождь имеет черно-желтый оттенок, я вглядываюсь в небо. Грязная вода хлюпает под колесами, забрызгивая ветровое стекло.

Улица безумна. Льет зловещий дождь, дерущиеся люди завернуты в одеяла или лохмотья, на голове – какой-нибудь пакет, так они стараются защититься от холода и чумного ливня. Он беспрестанно поливает бедолаг, словно растворяя их, он течет по глазам и лицам, чтобы ослепить, заразить или поселить безумное беспокойство.

Мы обнаруживаем пустое место на улице и занимаем его. Мы ныряем в океан людей, безумных зомби, которые ходят кругами, пойманные в ловушки своего разума – собственных маленьких страхов.

* * *

Мы движемся медленно.

Водка ведет машину осторожно. Я не уверен, боится ли он безумцев или просто слишком ленив, чтобы приложить больше усилий. Люди скоро окружают нас и загоняют на какую-то боковую улочку. Становится слишком тесно, чтобы двигаться дальше. Гремлин возмущенно останавливается, я дрожу и кашляю.

Дорогу пересекает мальчик без рук, и Водка решает уйти из реальности. Он уплывает в свое тихое место для отдыха.

Я говорю ему:

– При прямо на них, заставь уйти с дороги.

* * *

Гремлин прокладывает себе дорогу, не причиняя никому, вреда, по крайней мере серьезного, отпихивая только крутых. Какая-то женщина плюет в машину, мы ее задели. То ли кровь, то ли рвота. Водка хмуро на нее смотрит. Она плюет снова и смотрит на меня мертвым взглядом, будто кукла. Кажется, что у нее в глазницах больше нет глаз – я вижу две пустые желтые глазницы, они орут. Ее лицо как-то сморщивается, тянется – и растворяется. Большинство безумцев смотрят на меня таким же взглядом-ужасом, насквозь пропитанные желтым светом. Меня охватывает паранойя. Заразный дождь проникает мне в череп. Несколько дьяволов толкают и пинают машину. Кровавые когти царапают и скребут металл. Автомобиль истекает кровью.

Кажется, что Водке все равно. Он продолжает ехать, как будто движение вполне нормальное.

Небольшое племя микроволновых муравьев ползет по моей руке, я не знаю, это на самом деле или просто выверт моего зрения. Жить без Божьего ока становится невыносимо. Не могу избавиться от напряжения. Может быть, когда гроза пройдет, оно ко мне вернется. Надеюсь, молюсь…

Иначе я начну молиться о настоящей смерти.

* * *

– Так мы будем ехать вечно, – говорю я Водке.

– Я тебя предупреждал, – отвечает он.

Его голос незнаком мне, как будто это совершенно другой человек. Я не могу сказать, прежний он или изменился. Может быть, это настоящий Водка, брат Джина, такой, каким он был, пока не начал притворяться. Он говорит: «Ах, так» – более чем обыденным тоном.

* * *

– Я еду по ним, – говорит он, – я устал ждать.

По крайней мере, он может уставать.

– Наконец-то.

– Что значит наконец-то?

– Ты вел как испуганная старушка.

– Я не хотел никого сбить.

– Да кого это волнует? Да прикончи ты их, все равно никто не умирает.

* * *

Машина набирает скорость, нога Водки на педали газа. Мотор ревет, и мы начинаем ехать быстрее, прокладывая путь среди безумцев, которые разбегаются, как муравьи.

Лишь один человек попадает под колеса, машина приподнимается с моей стороны, и я чувствую небольшую боль за него, но она скоро проходит. Сейчас важнее попасть в «Сатанбургер». Значительно важнее, чем волноваться о судьбе миллионов безумцев, которые не могут умереть. Если бы люди могли умирать, проблема перенаселения решилась бы очень легко.

Скорость нарастает. Мы все еще едем медленно, но, по крайней мере, чувствуется, что мы едем, а не тащимся. Толпа относится к нам настороженно. Они убегают с дороги, когда мы приближаемся, желтые глазницы пялятся. Плотность населения становится меньше. Здесь слишком много человеческих трупов, как мусора в канаве, они не поднимутся снова.

Я не разбираю – из-за своего ломаного зрения, – среди какой расы мы находимся, пока люди не вылезают из своих темных углов и труб.

Это темные.

Очень бледные, почти обнаженные, еще больше рептилиевидные, чем по слухам: с толстой кожей, острыми ящеричными лицами, змеиными глазками – и мы видим, как самец бросается под машину. Злые белые глаза. Я считаю, что это самец, потому что у него длинные бледные волосы и жилистое тело.

Мои глаза пропускают удар.

Потом я понимаю, что мы попали в аховую ситуацию и удираем с места происшествия. Вод дал по газам – может, от страха, – когда самец приблизился. Под колесами гремлина затрещали его ребра.

Молниеносный «гремлин» ломает колесами чьи-то ноги, прорываясь сквозь безумцев; нас преследуют две самки и один самец. Оглядываюсь назад: толпу прорезал невидимый меч. Наша машина как ветер. Рассекает воздух и толпы народу…

Впереди толпа гуще. «Гремлин» разгоняется, подпрыгивая… Водка скрежещет зубами, зажмуривает глаза, сжимает руки. Я вижу, как темные остаются позади…

Машина врезается с ревом в толпу. Кто-то ударился о капот, вышибая толику жизни из гремлина. Но пока мы едем… а потом останавливаемся. А лица безумных радостно визжат.

Темные нас нагоняют. Их самки прорываются сквозь толпу людей с помощью своих кривых когтей-лезвий. Многие испуганы и убегают прочь, очищая путь и для нашего бегства.

* * *

Но темные приближаются слишком быстро, одна самка запрыгивает на крышу и начинает раскачивать автомобиль. Другая ударом разбивает окно с моей стороны, рвет мое плечо, глубоко погружая когти в мое тело.

Мне кажется, что я не испытываю никакой боли.

Потом передо мной возникает ее лицо, второй рукой она хватает меня за шею. На секунду замирает, смотрит рычащим взглядом. Зубы как клыки, глаза змеиные. А я просто таращусь на нее… на самом деле она – прекрасное создание, возможно, я так думаю от пьяного, безумного дождя, но в этот миг она кажется мне безмерно привлекательной. Белое стройное тело, точеные груди. Ее глаза кажутся темными озерами, они меня гипнотизируют. Она рвет мое плечо и рычит, будто я – ее пища.

Она просовывает голову внутрь. Меня всего трясет от боли, которую я не чувствую. Она открывает рот и выставляет наружу свои клыки, готовые впиться мне в шею. Она ближе прижимает к себе мое тело. Моя голова просовывается в окно, кожа вскрывается при встрече с осколками стекла, которые выдирают из меня куски мяса. Водка кричит где-то вдалеке…

Моя голова погружается в водоворот снаружи… он вертится вокруг… на ее лице похотливая гримаса. Во мне вспыхивает чистое чувство, словно возбуждение от рождения; наверное, таково же ощущение смерти. Я орально побежден прекрасной женщиной-змеей. Она визжит и наклоняется ближе, чтобы впиться мне в шею. Но не кусает…

Она высовывает свой БОЛЬШОЙ липкий язык, упираясь мне в грудь, язык очень длинный, толстый и упругий, но похож на человеческий. Он подлезает под мою рубаху и пробует кровь, которая струится по телу. Он настолько длинный, что может обвить и излизать все мое тело, он ласкает мое лицо и шею, распространяя запах и вкус перченой дыни. Моя рука начинает гладить ее груди. Они как резиновые, но приятны на ощупь – сосок тверже, чем человеческий. Она мощная и сильная, а не мягкая маленькая девочка, как моя голубая женщина. Она сильнее прижимает меня, глубже впиваясь когтями в тело. Я не чувствую боли, ее когти ласкают, а не терзают. Она прокусывает мой подбородок до кости. Потом ее язык притрагивается к ране, пробует, зализывает. Она ослабляет хватку и просовывает свой язык мне в рот. Она опускает мою челюсть до вывиха, просовывает язык в самое горло, болезненно двигая им вперед и назад – трахается.

* * *

Я просыпаюсь чуть позже, разлученный с темной самкой.

Водка покрыт чем-то красным, он в истерике ведет машину по ухабам и уличным людям. Они появляются и исчезают как вспышки, когда мы пролетаем мимо, как лыжники в лесу. Они распороли его от шеи до живота, разорвали яремную вену, из которой хлещет кровь. Его глаза то закатываются, то приходят в норму, но он не умирает. В его животе огромная дыра, внутренности шипят и булькают. Мое тело вроде в порядке, хотя израненное и в крови. Я оглядываюсь вокруг своим хаотичным зрением.

Голос Водки звучит бульканьем.

– Убери эту тварь с крыши, – кричит он.

На крыше восседает одна самка. Она пытается пробить крышу, крепко держась и пару раз царапнув Водку по лицу. При каждой атаке его хныканье перерастает в вопль.

Темная самка убийственно вопит прямо над моим ухом, она в ярости, и я кричу:

– Каким это образом я должен ее убрать?

Но Водка не отвечает. Он вибрирует в моих глазах, почти зомби, и ведет машину злее. Мы разрушаем все и вся на своем пути, прорываясь сквозь толпу и мусор, нас не остановить. Темная самка вновь цапает его, но он не чувствует, или это перестало его волновать. Его тело умерло, и вся кровь собралась у него на коленях.

Потом наступает Тишина.

* * *

Гремлин влетает прямо в Тишину, и все расчищается.

Нет больше толпы впереди, только тишина и пустынность. Визги темной самки слышны еще несколько секунд, потом они замирают, их съели. Даже звуки мотора глохнут, и мы чувствуем себя глухими. Машина врезает ся в стену неподалеку от кладбища машин, где я встретил голубую женщину. Я не кричу перед ударом, пускай, даже не закрываю голову руками.

Водке просто все равно, он даже не подумал затормозить.

* * *

Я просыпаюсь один, без Водки. В побитой дождем машине.

Тишина тоже ушла, незаметно, как и появилась, и уже новая толпа людей заполонила улицы, прибывая по мере того, как Тишина удаляется. Просыпается боль, сначала во лбу, который ударился о панель. Кожа свисает с плеча, где скребла когтями темная женщина.

Я херово себя чувствую.

Нужно добраться до «Сатанбургера».

* * *

Толпа слишком большая. Здесь больше людей, чем вмещает пространство. Голова кружится и звенит, я даже не могу открыть дверь машины. Я вылезаю из разбитого окна на крышу. Живой труп Водки уже там. Сидит насквозь промокший, как люди с улиц, и раскачивается из стороны в сторону, его одежда в красных пятнах.

– Я думал, что ты умер, – говорю я ему.

– Если бы это было возможно, – отвечает он.

* * *

Уличные люди волнами колышутся под дождем. На многие мили вокруг – все та же толпа-океан, переливается цветными пятнами, растворяется вдали. Сейчас она на самом деле похожа на океан. А крыша машины – наш плот.

– Нужно плыть, – предлагаю я.

Я не слышу его ответа в металлической симфонии дождя.

* * *

Я стаскиваю Водку с плота. Мы вступаем в воду – потные запахи водяных людей окружают нас. Его голова пуста, как будто от наркотиков, он не может плыть. Мне приходится поддерживать его, чтобы он не утонул.

Морские люди тесно прижимаются друг к другу, затем откатываются в стороны, чтобы мы могли продвинуться на пару шагов, потом снова сдвигают ряды. Каждый пытается идти, но никто никуда не двигается. Нас относит обратно к плоту, потом вперед вдоль стены здания. Капля воды сверлит во мне новую рану. Кровь сочится по моим пальцам, когда я прикасаюсь к лицу.

У меня слабое дыхание. Я пытаюсь оставаться на поверхности, стараюсь по возможности хоть немного дышать. Я чувствую, что рука Водки выскальзывает из моей… он уходит. Вода позади меня вновь приливает к плоту. Мое тело двигается вперед. Я внимательно смотрю Водке в глаза, изучая каменное выражение его лица. Затем отпускаю его.

Было не так уж тяжело. Я мог бы легко поддерживать нас двоих. Но я отпустил его.

Смотря ему в лицо, я не увидел там Водки. Я увидел лишь пустой контейнер. В его глазах-зеркалах не было души, лишь спокойный, равномерный шум. Так что я отпустил его, и толпа поглотила его, своего собрата. Скоро он оказывается далеко от меня, и я не могу различить его в толпе.

А Водке все равно.

[СЦЕНА ДВАДЦАТАЯ]

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЛЮБИТ ВСЕ

* * *

Я плыву несколько миль, двигаюсь по рекам в направлении «Сатанбургера», захваченный потоком людей, игнорируя лица на поверхности. Когда я попадаю туда, оказывается, что заведение переполнено. Люди карабкаются по ступеням, стараясь выплыть из океана, некоторые падают назад. Они кричат друг другу что-то безумное.

Затем мысли со свистом и кровью вливаются в мои эмоции от того, что я увидел на вершине холма.

Я вижу: «Сатанбургер» исчез.

* * *

Я подплываю к ступеням, чтобы рассмотреть получше, но людей вокруг слишком много, меня переполняет разочарование и гнев. Тошнота усиливается. У меня приступ клаустрофобии.

Я начинаю лезть вверх.

* * *

На полпути я встречаю знакомое лицо. Оно вымокло под дождем, я удивлен, что узнал его, несмотря на кислотное зрение.

– Сатана! – зову я.

Он замечает меня и подплывает ближе.

– Что случилось? – я пытаюсь перекричать безумных, пока он приближается.

Безумные толкаются и щекочут.

– «Сатанбургер» разрушен, – кричит он, приближаясь… Его лицо в грязи и крови, его шикарная одежда разодрана в клочья. Как ни саркастично это звучит, такое впечатление, что он вернулся из ада. Я даже не вижу на нем гордого значка гея.

Он кричит:

– Было землетрясение, оно раскололо здание пополам, на части!

Я кричу в ответ:

– Но в Новой Канаде не бывает землетрясений!

– Черта с два! – орет он. – Малышка Земля позабавилась, мерзкая малявка. Ей не понравилось, что я крал души у ее новых игрушек, и она наслала на меня землетрясение. Мне не следовало вообще прикасаться к этой стерве.

– Что значит прикасаться?

Опять орет:

– Я виноват, что эта планета дышит! Я прикоснулся к ней. Помнишь, я ведь обладаю даром оживления. Я ожи вилее. Я оживил почти все планеты в этой чертовой Вселенной, своими сраными педриловыми лапами!

Тут смысл происходящего доходит до меня, и я спрашиваю себя: «Так Земля – демон?»

* * *

– Я сматываюсь отсюда, – кричит Сатана. – Предлагаю тебе пойти со мной.

– Куда? – меня кусает головная боль. – Куда еще можно пойти?

– В Волм, – отвечает он.

– Это безумие. Можно оказаться где угодно, например на земле без кислорода, и погибнуть.

– Я готов пойти на такой риск, если ты готов, – Сатана нерадостно ухмыляется.

– Где все остальные?

– Какая разница. – Сатана окунается в толпу-океан. – Пошли, нужно успеть до нового землетрясения.

– Куда все делись? – снова ору я, но Сатану уже уносит людское течение. Он позволяет толпе нести себя. Вдруг расстояние между нами становится очень БОЛЬШИМ.

От края парковой зоны он кричит:

– Увидимся в аду, – он всегда так говорит, когда уходит. Грустно, но ему смешно.

Затем его уносит от меня прочь.

* * *

Я нахожу путь наверх – по боковой тропке – и довольно скоро поднимаюсь на вершину, но не с той стороны холма. Эта сторона открыта, и я останавливаюсь, чтобы глотнуть немного пространства. Потом я понимаю, что мне нужно присесть, и нахожу камень под деревом-демоном, которое немного защищает меня от надоевшего дождя.

– Он прав, Лист, – произносит голос неподалеку.

Я не сразу поворачиваюсь, все еще дышу пустым пространством, пытаясь остановить голову-вертушку, крепко зажмуриваясь…

– Ты кто? – наконец спрашиваю я.

Я чувствую, что он сидит рядом со мной. Мертвые листья шуршат. Он отвечает:

– Я – Иисус Христос.

* * *

Когда я открываю глаза, то вижу низенького толстого мужчину с бородой в дворницкой форме. Этикетка на его майке гласит: «Это Иисус».

Я ничего не могу сказать, или, может быть, мне ничего не приходит в голову. Раньше я не встречал Спасителя или человека, который его видел. Но мне почему-то все равно.

Он продолжает:

– Сатана прав, Волм – твой единственный выход.

Мой рот продолжает молчать.

Он говорит:

– Ты должен спасти свою бессмертную душу.

Потом я встряхиваю головой.

– Я не знаю, есть ли еще смысл ее спасать.

– Не говори так! – взрывается Иисус, приводя меня в чувство. – Это Волм крадет твою жизненную силу и заставляет думать такое. Ты должен сопротивляться.

Я осознаю, что Иисус прав. Вроде.

* * *

Ричард Штайн всегда хотел встретиться с Иисусом Христом. Конечно, это ему не удалось. Возможно, они все-таки встретились, после его смерти, но я не уверен, как оно бывает после смерти. Не знаю, сразу ли можно поговорить с Христом, или нужно ждать сотни лет. Я думаю, что я – единственный из живущих, кто встретился с Христом после его распятия. Наверное, я должен чувствовать себя избранным. Но я не чувствую.

Ричард Штайн очень интересовался Христом, когда ему было слегка за тридцать. Этот интерес заставил его принять Иисуса как такового. Но Ричард Штайн не любил Бога. Ему не нравилось, что тот заставлял писать слово «Он» с большой буквы. Господь казался Ричарду Штайну слишком высокомерным, а таких он называл пижонами. Вот как я это понял: «Бог – это высший авторитет, а такие люди, как Ричард Штайн, не любят авторитетных личностей».

Впрочем, Иисус был очень похож на Ричарда Штайна. Иисус был человеком, его можно было убить, победить. Он был Спасителем, но сам нуждался в спасении. Он мог ходить по воде, но все равно мог утонуть. Он улучшил структуру общества, но также стал причиной религиозных войн. Для Ричарда Штайна Иисус был одновременно святым и дьяволом, именно это его и привлекало.

Ричард Штайн всегда хотел встретиться с Иисусом, чтобы посмотреть, как он выглядит, какой стиль в одежде предпочитает, какую еду любит, о чем сожалеет – всякие незначительные детали, которые делают Иисуса более человечным. Ему особенно интересно было узнать, умеет ли Христос ненавидеть. Ему было любопытно, ненавидит ли Иисус Сатану, или жалеет, или боится его. Ричард Штайн хотел узнать, ненавидит ли Иисус зло и грех.

Однажды Ричард Штайн сказал: «Я знаю, что он ненавидит грех, просто хочу услышать лично, что он что-то ненавидит».

* * *

Будь на моем месте Ричард Штайн, он бы тут же забросал Христа сотней вопросов. Ему бы понравилось, что Иисус толстый, уродливый мужик, а не прекрасный образ, который рисуют люди. Но из всех вопросов, которые Штайн мог бы задать, только один приходит мне в голову. Я спрашиваю:

– Почему на тебе форма дворника?

Сначала я подумал, что он носит эту форму, поскольку работает дворником в «Сатанбургере», но у Сатаны работали только демоны, поэтому я все-таки задаю этот вопрос.

Он отвечает:

– Я дворник человечества, а не пастырь, как говорит БОЛЬШАЯ книга. Я вычищаю грязь в обществе, грязные углы человеческих душ. Я был создан для этой работы, и мне за нее ничего не платят.

– Господь ничего не платит тебе?

– Понимаешь, Господь не такой простак, чтобы платить, даже если нужно. Он нанимает бухгалтеров из агентства, чтобы вели его финансовые дела. Его главный бухгалтер считает, что у меня нет причин быть дворником человечества, и поэтому не платит мне. Это волонтерская работа.

Я говорю:

– Пожалуй, слишком тяжелая работа для волонтера.

– Тяжелая работа меня не пугает. Сказать по правде, я люблю работать.

– Что? – Я шокирован, услышав слова «любить» и «работа» в одном предложении. Иисус начинает казаться мне сумасшедшим.

– Работа упорядочивает мою жизнь. Поддерживает баланс плохого и хорошего. Когда я работаю, я учусь ценить свободное время, я не трачу его на такие пустяки, как музыка и телевидение.

– Ты не любишь музыку и телевидение?

– Смеешься? Я их обожаю.

– Я люблю рекламу, – говорю я капризным тоном. – Из-за нее телевидение стало пустой тратой времени.

– Реклама все-таки лучше, чем ничего, – отвечает Иисус. – Если бы не было рекламы, что бы заняло ее время и место? Диктор объявлял бы, что они вернутся после каких-то сообщений. Три минуты темного экрана. Ничего. Разве ты не хотел бы увидеть вместо этого рекламу?

Думаю, он прав, хотя… Он, конечно, сам Иисус, но мне кажется, если бы не было рекламных роликов, телепродюсеры просто увеличили бы время передач. Хотя Христу лучше знать.

– Думаю, что ты прав. Но ведь реклама – это денежные корпорации. А деньги – это наивысшее зло.

– Нет, в это я не верю. Деньги – это наивысшее благо. Деньги дают людям стимул к работе. Без работы мы бы все еще жили в пещерах.

– О, – кажется, его ответы раздражают меня.

Должно же быть что-то, что Иисус не любит. Я уже спросил его о трех оплотах зла в мире. Ричард Штайн всегда говорил, что нет большего зла, чем работа, деньги и реклама.

– Есть что-нибудь, что ты не любишь?

– Я все люблю.

– Ты можешь найти хорошее в каждом человеке? В каждом событии, предмете?

– Конечно.

Думая о Ричарде Штайне, я настаиваю:

– Но ведь есть одна вещь, которую ты точно ненавидишь. Ты ненавидишь грех.

Христос просто качает головой.

* * *

– Люди не понимают, что такое грех, – отвечает Иисус, перебирая в руке песок. – Никто не понимает, что он абсолютно необходим.

Он делает паузу и смотрит на уличных людей под дождем. Капли дождя уменьшаются, зато появляются порывы насылающего ужас ветра.

Он продолжает:

– Ведь не Сатана это начал. Конечно, в Библии написано, что это он. Но именно Господь ответственен за возникновение зла, и все в раю знают об этом. Он создал человеческую душу частично злой, но просил не использовать эту часть. Он надеялся, что человек со временем поддастся злу, хотел, чтобы это произошло, потому что без зла нет Бога.

– После изобретения зла появилась его противоположность. Так появилось добро. Теперь ты понимаешь, почему мне приходится любить зло? Добро происходит от зла. Без плохого в мире не было бы добра, потому что не было бы сравнения. Это одна из причин, почему я не в раю. Рай – это ужасно скучное место. Слишком совершенное. Слишком райское. Конечно, оно кажется милым, но там нет зла, нет конфликтов, нет мести. И люди забывают, как прекрасна бывает месть.

Он приводит примеры:

– В раю никто не работает, там нет такого понятия, как вернуться домой после тяжелого рабочего дня, ты просто просиживаешь задницу, ничего не делая, и получаешь от этого абсолютное удовольствие. Даже любовь скучна в раю, потому что там тебя повсюду окружает любовь, нет ни капли ненависти. А любовь не представляет из себя ничего особенного. Когда влюбляешься, не нужно проходить через терзания влюбленного, так что, завоевав любовь, ты не испытываешь чувства победы. Вся еда в раю безукоризненна, так что сравнить ее с плохой нет возможности. Нет и возбудения, потому что его создают конфликты и опасность. Страха там тоже нет. В раю все удобно, но этот комфорт не приносит удовольствия. Два месяца это еще можно терпеть, но после тебе становится дико скучно. А если скука тебя не поглотит, ты превратишься в небесного зомби.

Эти слова заставляют меня повернуть голову в сторону безумной толпы. Я спрашиваю себя:

– Неужели они такие же, как ангелы?

* * *

– Есть-таки одна вещь, которую я ненавижу. Ненавижу страстно. Ненавижу до омерзения…

Он ненавидит совершенство.

* * *

– Что ты собираешься делать? – спрашиваю я Иисуса, собираясь уйти. – Ты тоже пройдешь через Волм, как Сатана?

– Никогда.

– Почему? Ты потеряешь свою душу, если останешься.

– Я уже ее потерял, так что нет смысла идти.

– Что? Но ты кажешься абсолютно нормальным.

– Это потому, что я – Иисус Христос. Иисус должен быть наполнен любовью. Такое поведение для меня – рутина, к чувствам это отношения не имеет. Из-за этой привычки я не могу оставить моих людей. Я их последний защитник. Даже если бы у меня оставалась душа и меня что-то волновало, я бы все равно остался.

Но тогда это была бы не рутина, а любовь.

* * *

Иисус говорит;

– Лист, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Я киваю.

– Я хочу, чтобы ты выжил.

Я снова киваю.

– Я написал большую автобиографию. – Иисус до стает том в потрепанной обложке, похлопывает – глухие удары. – Это книга Человечества, здесь записаны все события с момента появления человека. Она передавалась от одного хранителя к другому, пока не попала ко мне. Человек не умрет, пока кто-то хранит память о нем. Память спасает людей от небытия. Я хочу, чтобы ты прошел через Волм с этой книгой и спас ее. Потом ты должен продолжать записи. Напиши о себе и своих друзьях, об обществе, которое ты построишь в мире, где окажешься. Плодитесь и размножайтесь, может быть, вы сможете воссоздать человеческую цивилизацию заново. Перед смертью передай книгу следующему поколению. Потом оно передаст следующему и так далее. До тех пор, пока в мире не останется один-единственный человек.

– А как же люди, которые останутся здесь? Что с ними случится?

– У них не осталось чувств, – отвечает Иисус. – Они больше не люди.

Он кладет книгу мне на колени, потом руку мне на плечо.

– Последний оставшийся человек должен похоронить эту книгу на высокой горе и написать эти слова на мо гильной плите. – Он пишет слова на песке:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

[СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ]

ЛЕТАЮЩИЕ РЫБЫ

* * *

Я карабкаюсь на вершину холма к руинам «Сатанбургера» и вижу стаю летающих рыб, которая подчищает остатки пищи. Эти рыбы не имеют крыльев и лап, как рыбоптицы, которых я однажды видел на территории карликов-президентов. Это обыкновенные рыбы, которые просто перепутали воздух с водой, плывя по кислороду с помощью плавников и сильно намокая под дождем. Может быть, рыбы перепутали воздух с водой, потому что они тоже сошли с ума.

Я поднимаюсь все выше и выше, наблюдая, как рыбы ныряют к «Сатанбургеру» и копошатся среди объедков, мертвых покупателей и окровавленных трупов демонов. Там я вижу Гробовщика. Он карабкается на мусорную кучу. Может быть, он ищет воду или свою пиратскую шляпу, но я ничего ему не говорю.

На плоском месте расслабляется Христиан, сидя на куске вывески. Курит сигарету, довольно попыхивая, – рядом лежит куча пачек из сломанного сигаретного автомата. Я подхожу к нему.

Единственное, что я слышу, – это гул ветра и доносящиеся с ним крики Нэн. Я вижу ее, как только подхожу к Христиану. Она сидит на теле Джина, обняв его, щипая за то, что оно не работает правильно.

– Что не так? – спрашиваю я у Христиана.

– Что случилось с Джином?

Он смотрит на труп.

– Он умер.

Докурив сигарету, Христиан поднимается и смотрит на Нэн. Пока Нэн была без сознания, после землетрясения, которое разрушило здание, Джин съел сатанбургер, прямо тут. Во время еды он прижал свои ноздри ко рту Нэн, и, как объяснял нам Сатана, его душа вытекла из ноздрей и впиталась в Нэн. Он умер прежде, чем Нэн очнулась. Он ушел в небытие.

Я вижу, как Нэн толкает его, кричит, кружится. Части его тела все еще двигаются, все еще живы. Завтрак ползает по лицу Джина, пробует на вкус, но лицо стало бездушной тканью.

– Сатана ошибался, – говорю я. – Есть люди, которые откажутся от своей бессмертной души и отправятся в небытие, чтобы спасти жизнь другого человека, даже если этот человек его не любит.

Теперь она его любит.

* * *

– Что нам теперь делать? – спрашивает Гробовщик. Он прыгает к Христиану с мусорной кучи. – Сатана исчез, а он единственный, кто мог нам помочь.

– Нас кинули, – говорит Христиан, закуривая новую сигарету, ментоловую.

– Нэн, что ты думаешь? – Гробовщик срывается на крик. – Что ты хочешь делать?

Ей приходится все время орать, чтобы они отстали. На ее лбу глубокая кровавая рана.

Гроб обращается к ней снова.

Разговор между Гробом и Христианом продолжается. Потом она прерывает их своим ответом:

– Я хочу умереть! Я хочу только одного – смерти. Это единственное, что было гарантировано мне в жизни, так почему я не могу это получить? Если бы только была жизнь после смерти, хоть самая коротенькая, я бы хотела отправиться туда с Джином. Жаль, что мы не умерли на прошлой неделе, пока Смерть еще работал.

Но никто не обратил на нее внимания.

– Сдавайся, Гроб, – говорит Христиан, – ты знаешь, что нас кинули.

Гроб отвечает:

– Да, кинули, но наши души продолжают уходить. Надо бы что-то предпринять, пока мы не превратились в зомби, как все остальные. Давайте отрываться.

* * *

– Пока нас еще не кинули, – наконец я вступаю в разговор, удивляясь, почему они не подумали об этом сами. – Если мы пройдем через Волм, мы можем найти новый мир. Мир, где мы не потеряем наши души.

– Тупица, – говорит Христиан. – Любой мир, в который мы попадем, будет иметь Волм, и мы все равно потеряем наши души. Ты не можешь попасть в мир без Волма, если пройдешь через Волм.

– Но мы ведь станем новыми людьми, – спорю я. – В нашем мире новые люди не отдают души Волму, и я совершенно уверен, мы тоже не пострадаем.

Христиан с сомнением качает головой.

– Давай рискнем, – поддерживает меня Гроб. – Пусть мы лишимся душ, но хотя бы что-то сделаем.

– Но как мы найдем Волм? – спрашивает Христиан. – Мы там никогда не были. На его поиски в городе у нас уйдет вечность, особенно когда вокруг столько безумцев.

– Я думаю, кое-кто знает, где он находится, – говорю я.

– Да? И кто же? – спрашивает Христиан.

– Стэг и Ленни.

– Но их нет, – говорит Христиан. – Их поглотила Тишина. Оттуда никто не возвращается.

Я трясу головой.

– Я хочу попытаться. Я был у нее внутри уже два раза. Я был у нее в брюхе и возвращался назад – по какой-то причине она не может переварить меня. Наверное, я слишком противный на вкус. Один из них должен быть еще жив в ее недрах. Я найду Тишину и вытащу их.

– Я тоже пойду, – отзывается Гроб. – Кажется, это прикольно.

Я говорю:

– Нет, не нужно. Я должен пойти один.

* * *

Я прохожу мимо Нэн на пути к основанию холма.

– Нэн, – обращаюсь я к ней, – оставайся здесь, ладно? Как только я вернусь, мы все отправимся через Волм. Я хочу вытащить нас отсюда.

Она спокойна. По крайней мере, уже не в истерике.

– Я не оставлю Джина, – говорит она.

Это истеричная идея.

– Ты должна пойти с нами, – отвечаю я.

Я сажусь рядом с ней и трупом. Все живые части тела Джина отрезаны и обнимают колено Нэн. Тут Завтрак, Батарея, Энциклопедия, Селенсон, Тофу, Пивная Кружка и Волосы Медузы. Мне интересно, осталась ли толика души Джина в живых частях его тела. Может, хоть часть души спаслась? Кажется, у Нзн с ними контакт. Она обнимает части тела Джина, как раньше обнимала его самого. И это ее не пугает.

– Нэн, пожалуйста, – настаиваю я. – Мы все спасемся и будем свободны.

– Я хочу умереть, – говорит она.

– Ты не можешь умереть здесь. Иди с нами и проживи новую жизнь. Со временем ты умрешь и твоя душа куда-нибудь отправится. Если ты останешься здесь, то никогда не умрешь. А вот душа тебя покинет. Ты проживешь вечность без души.

– Мне больше не нужна душа. Как только она исчезнет, я перестану грустить. Мне больше не придется иметь дела с чувствами.

– А как насчет приятных чувств? Например, любви, радости, наслаждения, возбуждения. Разве ты не хочешь испытывать их?

– Они вовсе не так прекрасны. Я откажусь от них, если с ними уйдет грусть. – Нэн гладит Завтрак, хныча. Она снова стала маленькой девочкой. Не стало больше крутой стервы. – В моей жизни было слишком много неприятных моментов. Я никогда не смогу освободиться от тоски и ненависти. Никогда. Если я пройду с вами через Волм, они будут преследовать меня, другой мир не настолько далеко, чтобы они отстали. Я хочу остаться. Я хочу, чтобы Волм поглотил мою тоску и разрушил ее в своем механизме. Я хочу, чтобы грусть была уничтожена. Я не пойду с вами. Это мое единственное спасение. Моя единственная месть.

– Мне тяжело говорить это, Нэн, – я кладу свою руку на ее обнаженное плечо, – но будущее человечества зависит от тебя.

– Не говори так, – стонет она. Она знает, что я собираюсь сказать.

– Ты единственная оставшаяся в живых женщина. Без тебя человечество вымрет.

– Пусть, – говорит она.

– Не будь эгоисткой.

– Человечество недостойно спасения. И я никогда не буду трахаться ни с одним из вас.

– Тебе не нужно трахаться, кто-нибудь подрочит в кружку, если хочешь. Как-нибудь разберемся. Не волнуйся, что это буду я, если ты об этом думаешь. Я никогда не допущу, чтобы мои дрянные гены достались кому-нибудь еще.

– Ничего не выйдет, Лист. Я не собираюсь давать начало обществу, основанному на кровосмешении.

– С Адамом и Евой это сработало. Кроме того, это идея Иисуса. Уж ты-то должна послушать его.

– Иисус мне больше не нравится. Он толстяк. Он мне нравился раньше, потому что я считала его таким, каким его изображали на картинах. Я думала, что Иисус сексуален. Но даже если бы тот Иисус попросил меня стать Евой, я бы отказалась.

– Понятно.

– Я хочу просто умереть, – говорит она.

– Хорошо, пойдешь с нами и умрешь там.

* * *

Какое-то время она сидит в тишине, думая, дуясь. Потом она говорит:

– Какая разница.

Но ее «какая разница» на самом деле значит: «Прости меня, Лист. Я пойду с вами и посмотрим, что случится. Может быть, я передумаю в будущем, но нужно подождать. Сейчас я просто хотела бы иметь возможность умереть».

– Я знаю, Нэн, – говорю я про себя. – Я бы тоже хотел, чтобы все мы могли умереть.

Она смотрит в землю и обнимает меня одной рукой. Я не помню, когда она обняла меня и почему. Я беру ее за руку, пожимаю, притворяюсь, что она мне физически близка.

Под шумом дождя я слышу ее слова мне:

– Я уже беременна.

Я не удивлен. Но по какой-то причине она отвечает мне тем же, когда я говорю:

– Я тоже.

[СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ]

КОНЮШНЯ

* * *

Назад в Тишину.

Было нетрудно найти ее, с грохотом подметающую улицы, как тень грозы, засасывающую безумцев в свое брюхо – раньше оно называлось «Бар Хэмфри», когда тот еще стоял позади бензоколонки, но теперь его уже нет. Бар пришлось разрушить и заменить более солидным строением, поскольку Тишина начала поедать много уличных людей и нуждалась во внутренней структуре, способной вместить всю добычу. Здание, которое стоит теперь на месте бара, самое большое во вселенной. Его называют Саттер.

Саттеры – это горообразные машины. Это энергостанции высотой до неба, которые используют на планетах, где Время убило бога. Саттер берет на себя обязанности Господа, другими словами, это автопилот. Не такой хороший, как бог, но работает. Однако Саттер не может выполнять функции бога на 100 %. Ничто не может полностью заменить богов, потому что боги слишком сложные формы жизни и легко обижаются на людей, которые называют их машинами.

Но все же Саттер может выполнять основные обязанности бога, которые необходимы человеческим существам: зарождение жизни, замена батареек на солнце каждые сто лет, распространение добра и зла равномерно по миру, перенос души после смерти на небеса. Саттер не владеет технологией доступа к небесам, поэтому его конструкторы предусмотрели целое крыло, где собираются души, так называемый Рай-2. Крыло достаточно большое, чтобы вместить в себя души восьми сотен поколений, потом нужно строить новое.

Рай-2 не так прекрасен, как оригинальный рай, но все равно лучше, чем забвение.

* * *

Саттер питается той же энергией, что и Волм: жизненной силой. Жизненная сила – это универсальное топливо. В измерении богов оно используется гораздо чаще, чем электричество или газ. Но для получения энергии Саттеры не используют людей. Они используют души лошадей. Лошади имеют небольшой орган в мозгу, который обладает регенерирующим свойством. Этот орган, называемый томпет, восстанавливает потерянные частицы души, так что лошади не теряют душу до самой смерти. Этот орган был случайно открыт человеком по имени Филипп Томпет, который пытался доказать свою теорию «Лошади лучше, чем люди», которая была опубликована в книге «Лошади лучше, чем люди». Он акцентировал внимание не на величии лошадей; скорее хотел опровергнуть идею, что человечество – это самая совершенная мясная форма жизни, которая когда-либо существовала. Кроме этого, под его именем было издано еще четыре книги, которые поддерживали изначальную теорию: «Дельфины лучше, чем люди», «Полливоги лучше, чем люди», «Чей-то нос лучше, чем люди».

После того как мистер Томпет открыл своему миру обнаруженный орган, многие стали склоняться на его сторону. После публикации его пятой книги «Венерические заболевания лучше, чем люди» он был убит остальными представителями своей расы, которые сказали ему:

– В последней книге ты слегка перегнул палку.

Так что Саттер забит миллионами миллионов лошадиных душ, а еще там четыре бессмертных человека (они больше похожи на машины), которые заботятся обо всех лошадях и следят за чистотой и исправностью Саттера. Все-таки он – самый близкий к богу объект, что у них есть, и они относятся к нему с уважением. Если вы спросите, где они живут, они ответят:

– На конюшне.

Ведь это более говорящее название.

* * *

Ричарду Штайну не привелось прочесть книгу «Лошади лучше, чем люди», но я уверен, она бы ему понравилась. Он всегда говорил, что лошади – величайшие из созданных существ, потому что они БОЛЬШИЕ и сильные, но все равно прекрасные. Он говорил, что люди не были бы красивыми, будь они БОЛЬШИМИ и сильными, и ни одно другое животное тоже, даже львы и медведи. Для художников по-другому, потому что обычно художники находят всех существ красивыми, особенно уродливых и необычных.

Ричард Штайн сам был БОЛЬШИМ. С телом не идеальной формы, но очень массивным. Он казался себе отвратительным, противное чудовище в штанах. Каждый день перед зеркалом он испытывал конвульсии, как и я. И считал всех своих БОЛЬШИХ сильных друзей отвратительными, хотя те считали себя красивыми, и их женщины тоже так считали.

Ричард Штайн всегда завидовал маленьким худым людям. А те, в свою очередь, завидовали ему, потому что он не был маленьким и худым.

* * *

Эта Конюшня больше не работает. Тишина проглотила ее только вчера, когда она совершала обычную прогулку через Волм и обратно, оставив этот мир без Божественного Механизма, а это значит, что мир наверняка скоро умрет. Тишина уже переварила всех лошадей и сделала из Машины большое бесполезное здание. Если бы оно было в рабочем состоянии, это бы прекрасно решило все наши проблемы. Вместо забвения мы бы отправились в Рай-2.

Теперь, когда я об этом задумался, мне кажется, после того как заполнился оригинальный рай, Господь мог бы поместить на Землю Саттер. Но наверное, ему было все равно.

Конечно, даже если бы на планете был Саттер, нам пришлось бы убить себя, прежде чем Волм поглотит наши души, а это было бы очень сложно. Хотя как план Б – неплохо. Особенно если бы что-то мешало нам попасть в Волм, какое-нибудь ползучее чудовище или охранник у ворот, что весьма вероятно.

* * *

Я ожидал, что Саттер будет заполнен людьми, но оказалось – вовсе нет. Когда я попал внутрь, он был совершенно пуст. Я захожу внутрь, мои шаги рождают эхо, эхо… Может быть, безумцы были слишком громкими и уже полностью переварились.

Я тут как-то употребил слово «молюсь», но на самом деле я имел в виду «надеюсь», потому что мольба в этом мире – дело бессмысленное.

* * *

Иду, напряженный, как струна. Картинка пляшет, показывая пропитанные запахом лошадей пространства. Здесь кто-то есть – это люди из Волма. Их совсем немного. Парочка очень голубых женщин обрабатывает изможденного подростка. Еще несколько тощих людей и один темный самец. Все они погружены в свои несчастные мысли (?), сидят.

Я держу рот на замке, продолжаю идти… Если я ошибался насчет Тишины и она меня переварит, то все мои друзья – последние настоящие люди в мире – станут топливом для Волма. Я не могу допустить, чтобы это случилось. Они рассчитывают, что я поведу себя как герой. Герой. Отверженный ублюдок – единственная надежда рода людского. Это меня пугает. Странные цвета лезут мне в голову. Я уничтожаю эту мысль.

С час побродив по холлам Саттера и обнаружив 22 грустных-прегрустных существа, я направляюсь в Рай-2, чтобы удовлетворить свое любопытство. Если Стэга и Ленни там нет, то, по крайней мере, я смогу сказать, что побывал на Небесах.

Уже внутри мне приходит на ум лишь одно слова для описания – ковер. Не уверен, что могу по-другому описать то, что имею в виду, но я чувствую ковровость всего, что здесь есть. Я чувствую, что меня мягко направляют и я свободен от всех стрессов. Суета мира полностью спала с моих плеч.

Конечно, это не настоящий рай. Это просто имитация. Единственное его достоинство – уютная атмосфера. Я уверен, что комфорт со временем надоедает. Но в настоящий момент я чувствую большое искушение остаться.

* * *

Я не нахожу ни Стэга, ни Ленни, но один из них находит меня.

Я слышу, как его голос зовет меня из темного угла Рая-2, где на ковровой стене написано: Земля панков. Это шуточка Стэга.

– Где ты? – спрашиваю я, не в состоянии разглядеть кого-либо на Земле панков.

– Я тут, – отвечает Ленни.

Потом я замечаю, что он прямо передо мной, совершенно прозрачный. Умирающий образ. Он уже наполовину переварен и существует лишь частично, сидя в странной позе и стараясь удержать остатки себя вместе.

– Где Стэг? – спрашиваю я, но шепотом.

– Исчез, как все остальные.

Он не то чтобы шепчет, но его голос тише моего.

– Тебя тоже проглотили?

– Да, но я тут не останусь. Меня нельзя переварить.

Ленни мне не верит. Он говорит:

– Херня.

– Я пришел за тобой. Мы выбираемся из этого мира.

– Я никуда не пойду, – отвечает Ленни.

– Тогда – все равно, – ворчу я.

* * *

Я рассказал ему историю «Сатанбургера» и как мы собираемся восстановить человеческую расу. Кажется, он не понимает, где он. У него на губах застыла белая пена, он молчит. Разговор со мной стоил ему еще одной частицы, которую переварила Тишина. Он объясняет, где находится Волм.

Около центра Земли панков, где снимали кино «Мертвый труп». Я принимал участие в съемках в роли зомби, стоял в последних рядах толпы других зомби. В фильме даже есть кадр, в который попала моя спина крупным планом, когда я и другие трупы убивали главного героя, одетого как педик. Гробовщик и Ленни тоже снимались в фильме, но в то время мы еще не были близко знакомы.

– Это опасно?

Ленни пожимает плечами.

– Вас там будет кое-кто ждать. Мовак, который знает все. Все обо всем. От начала вселенной до ее последних дней, о том, что ты думаешь и что собираешься подумать.

– А что он там делает?

– Отвечает на вопросы.

* * *

– Лист, сделай мне одолжение. – Ленни распрямляет спину и становится еще более прозрачным.

– Извини, я тороплюсь. – Я встаю, чтобы уйти.

– Убей Мовака ради меня.

– Зачем?

– Он не достоин жизни. Никто не должен знать все.

[СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ]

КРОВАВОЕ БЕГСТВО

* * *

Я покидаю Тишину так же просто, как и раньше, и чувствую, как огромная улыбка озаряет мое лицо: я единственное существо, которое может сбежать из Тишины. Я – особенный. Та же история, что с Божьим оком, я один мог им пользоваться, хоть теперь его у меня забрали. Я выхожу легко и расслабленно и возвращаюсь к «Сатанбургеру» по улице, которую Тишина очистила для меня.

Дорога больше не опасна, думаю я, Тишина прошлась с толком, но опасность может поджидать меня внутри. Сейчас мое зрение несет опасность, картинка скачет перед глазами, как адский водоворот. Этого достаточно, чтобы я покончил с собой. Но я не поддамся суицидальным мыслям. Мне нужно спасать человечество. Кроме того, я чувствую, что у меня встает член. Большая выпуклость под штанами. Ричард Штайн говорил, что возбуждение всегда приходит, когда его никак не ожидаешь, но никто никогда не думал, что спаситель человечества будет иметь проблемы с контролем возбуждения в самый ответственный момент своей миссии.

Я думаю, мой член желает голубую женщину, – может быть, она желает тоже, но больше ей не получить от меня еды, потому что мы никогда больше не увидимся. Она заставила меня забеременеть, хотя даже не любила, но она была такая красивая… Мне определенно будет не хватать секса. Но наверняка скоро у меня появится еще одна голубая женщина. Как только она родится, мне придется кормить ее тем же способом, что я кормил мою голубую девушку. Конечно, растление собственного ребенка кажется инцестом, но ведь голубые женщины принадлежат к иной культуре.

* * *

Я подхожу к «Сатанбургеру», а возбуждение все нарастает, я стараюсь скрыть это, когда вижу друзей (используя книгу Человечества как прикрытие). Гроб, Нэн и остатки Джина, кажется, ничего не замечают. Может быть, им настолько все равно, что они не хотят замечать.

– Нам пора отправляться, – объявляю я. Потом осознаю, что одного члена нашей группы недостает. – Где Христиан?

Гроб отводит глаза в сторону.

– Наверное, потерялся.

– Где? – налегаю я на него. Он пожимает плечами.

– Оставайтесь здесь. Я найду его.

* * *

Я пригибаюсь, крадусь на другую сторону холма, ищу, ищу… но мое зрение слишком нечеткое, поэтому я начинаю звать. Кричу три раза, но он не отвечает. Если он с толпой безумцев, я никогда его не найду. Даже не буду пытаться, даже ради лучшего друга.

Лучшим другом Ричарда Штайна был парень по кличке Хобби, который зачал 26 детей от 13 разных женщин, ни на одной из которых не был женат. У него что-то было с головой – ему нравилось делать женщин беременными, причем по две-три зараз. И у каждой, как ни странно, рождались близнецы. Его друзья, например Ричард Штайн, считали его забавным, но тринадцать пар детей – это все-таки извращение.

Они прекратили отношения, когда Хобби арестовали за то, что он сделал близнецов 16-летней девочке. Ричард и это нашел бы забавным, если бы речь не шла о его младшей сестре.

* * *

Я нахожу Христиана на другой улице. Он забрался на крышу булочной, что стоит на левом склоне холма «Сатанбургера».

– Что ты делаешь? – кричу я ему. – Ты потерял остатки разума, придурок?

Христиан стоит в позе мессии с распростертыми руками.

– Красота, правда? – взывает он.

– Что?

– Этот город – винегрет. Весь мир – винегрет. На улицах полно существ и цветов. Я чувствую себя как мистер Ти.

Дождь добрался и до него, или это влияние душегубки.

– Христиан, ты сходишь с ума, – говорю я. – Успокойся.

Он смеется.

– Я знаю. Но это здорово.

– Борись с этим. Нам нужно идти.

Я вижу, как он кружит и качается в моем плывущем видении, тонет. Дождь пропитал его насквозь, он больше не может подняться сам.

– Нам нужно попасть на Землю панков! – кричу я ему. – Волм там!

– Клево, – слова бурлят у него во рту. Христиан смотрит в точку высоко над моей головой.

– Что там?

– Мухи-скорпионы.

Я вижу, как целая туча нависла надо мной. Жужжат, готовятся к атаке. Они тоже посходили с ума и готовы спуститься к земле, чтобы атаковать жертву. Меня охватывает БОЛЬШАЯ паника. Паника помельче охватывает Христиана.

– Убирайся оттуда! – ору я. – Встретимся в Земле панков. Мы будем тебя ждать!

Христиан кивает, прыгает вниз в бурлящую толпу, а я бегу обратно к «Сатанбургеру», по неровной траектории, делая круги в своем мире на колесах.

* * *

– Бежим! – кричу я Гробу и Нэн, которые уже на ногах и готовы бежать, в ужасе глядя на тучу кружащих безумных насекомых.

Пока мы несемся вниз с холма, я бросаю взгляд на небо, на летящие разводы черного в оранжевом ветре.

– Где он? – кричит Гроб.

– В Земле панков.

Мы прыгаем в безумную толпу и продираемся вперед. Завтрак и остальные части Джина начинают отваливаться от Нэн. Она теряет один Волос Медузы и, продолжая двигаться дальше, снимает рубашку и заворачивает в нее оставшихся демонов. Ее кожа теперь обнажена для грязного мира, видны все порезы и синяки, оставшиеся от секса с Джином, бюстгальтер порван в нескольких местах от его укусов. Розовый сосок улыбается в мокром воздухе. Мое возбуждение держится на ура, особенно когда Нэн трется голой грудью о мое плечо, стараясь не отста-вать. Кроме того, все безумцы, кажется, вступили в оргию лизания, трения и сосания. Я придавливаю свой член, пока прорываюсь вперед, и чувствую, что оказался не в том месте для подобных занятий…

Мастурбирующая женщина с зелеными волосами слизывает пот с моей шеи, стараясь задержать меня, опустить на землю. Наверное, она понимает, в каком я состоянии, и хочет освободить меня от напряжения, в качестве одолжения. А я хочу в нее войти. Но мне нужно бежать дальше. Я пытаюсь протащить ее вперед, чтобы она тоже пошла к Волму, но она ослабляет хватку и продолжает удовлетворять сама себя.

Я продолжаю идти, раздвигая безумных существ, стараясь, чтобы мой член не прикоснулся ни к одной голодной женщине. Мне интересно, отчего у меня такой столбняк, наверное, от дождя. Может быть, у моего пениса завелись черви в головке.

* * *

Мухи-скорпионихи атакуют.

Я слышу, как кричат люди позади и падают, парализованные.

Начинается забег.

Огромная толпа, которая только сейчас разглядела кусочек реальности, наполняется страхом и ужасом, забывая про похоть. Потом начинается топот. Крики и удары прорываются через рыхлую желтизну.

Мои глаза и ноги плохо понимают друг друга, но я двигаюсь. Перепрыгиваю через уже парализованных. Расталкиваю медлящих на моем пути. Я до сих пор чувствую руку и грудь Нэн, она бежит рядом. Я не знаю, бежит ли следом Гробовщик или уже пал жертвой мух, но продолжаю двигаться, прижимая книгу Человечества к своему возбужденному пенису.

Некоторые бросаются в люки, на территорию темных, возможно, это самое безопасное место. Но я не иду следом за ними. Мы можем попасть там в ловушку и не успеть к Волму, или темные будут держать нас у себя, пока нас не задушат их женщины. Я прижимаю пенис еще сильнее и постанываю. На мне до сих пор свежи раны от темной женщины, полученные, когда мы ехали в машине с Водкой. Открытые раны онемели. Даже куски кожи, свисающие с моего плеча, ощущаются обрывками ткани или чем-то не связанным с моими нервными окончаниями. Может быть, этот дождь – разновидность кислоты, которая растворила мои нервные клетки.

Толпа редеет, слишком многие пали жертвами мух-скорпионов. Однако не похоже, чтобы они съедали всех несчастных. Обычно стая зависает над телом одной жертвы, и этого хватает для пропитания всего роя. Но сейчас мухи сошли с ума. Они пытаются уложить всех бегущих, как будто это одна большая жертва, а не сотни.

Нэн кричит, начинает хромать и отстает от меня. Я оборачиваюсь и топчу муху, которая впилась Нэн в живот и старается вырвать ее внутренности. Я смотрю по сторонам. Части тела Джина корчатся, завернутые в рубашку Нэн. Поблизости всего пара атакующих насекомых. Гробовщика я не вижу, он пропал. Наверное, превратился в одно из замерших позади тел, где скорпионихи уже начали трапезу. Я не вернусь за ним. Я один.

Я смотрю вниз на тонкое, беззащитное тело Нэн. Она выглядит так, как будто заснула, но ее глаза открыты и слегка моргают. Ее ноги раскинулись, между ними мокрое пятно. Ее обнаженная грудь сейчас чуть блестит от маслянистого пота. А книга, прижатая к моему члену, только усугубляет положение.

Она ничего не сможет сделать, если я стяну с нее штаны и войду в нее прямо посреди этого хаоса. Мне никогда не нравилась мысль о сексе с Нэн, но, видимо, дождь добрался и до меня. Нам нужно бежать. Если я сейчас войду в нее, меня может съесть муха. Тогда нас обоих сожрут, так и не дав умереть. Даже если скорпиониха не набросится на меня, меня убьет Нэн, когда очнется. На самом деле убьет.

Я чувствую себя диким извращенцем, но ничего не могу с собой поделать. Мне бы хотелось, чтобы было наоборот: Нэн бы домогалась меня и трахала, пока я лежу парализованный, а безумцы орали бы вокруг.

Я наклоняюсь к ней и обхватываю ее руками за бедра. Я напрягаю свои слабые мышцы и немного приподнимаю ее плечи от земли, но тут мой пенис упирается ей в бок, и я бросаю ее. Ее голова бьется о землю. Мое возбуждение не спадает, а продолжает напирать. Наверное, я сумасшедший, я просто безумный. Моя рука ползет к закрытой груди и стягивает с нее лифчик. Ласкает ее. Теперь я уже не могу остановиться. Мой пенис полностью контролирует тело. Вокруг громогласная суматоха, людей едят заживо, люди дерутся друг с другом, чтобы спастись, а моя вторая рука двигается к промежности Нэн.

И тут, прежде чем рука достигла места, я останавливаюсь. Возбуждение пропало, пенис упал… я отрываю обе руки от ее кожи, наклоняюсь к ее уху и шепчу:

– Прости меня, Нэн. Я схожу с ума.

Потом я роняю голову на ее окровавленный живот, но не плачу. Мой разум отказывается чувствовать отвращение, которое я должен испытывать.

* * *

– Лист! – я слышу голос издалека.

Гроб хромает в нашу сторону и победно улыбается.

* * *

– Что случилось? – спрашиваю я, когда он подходит к нам.

– Я почти попался. Я споткнулся о какого-то придурка и повредил ногу. Удивительно, почему эти твари на меня не напали. Я плелся очень медленно.

Гроб смотрит на Нэн.

– Сцапали ее?

– Ага.

– Ей конец.

– Я не смог ее поднять.

– Нам придется оставить ее здесь.

На секунду я чувствую облегчение, потому что в таком случае мне не придется смотреть ей в глаза, когда она очнется от паралича. Но я знаю, что это будет неправильно.

– Мы не можем бросить ее. Она наш друг, к тому же – последняя оставшаяся в живых женщина.

– У меня нога повреждена, а ты слаб плюс ни хера не видишь. И как мы собираемся выбираться отсюда?

– Будем нести ее вместе, – отвечаю я. – Я знаю, она меня ненавидит, но я не могу оставить ее здесь.

– Ладно, – сдается Гроб. – Но если тебя ужалят, я вас обоих тут брошу.

* * *

Когда мы уходим, мне на глаза попадается человек-клоун без рук. Кажется, что их оторвали совсем недавно. Клоун, шатаясь, двигается в сторону стаи мух. С него капает кровь. Кажется, он не замечает, что у него нет рук, и это даже немного смешно. Ричард Штайн говорил, что клоуны – это неуклюжие люди, которые знают, как быть смешными. Я думаю, он прав, потому что, хотя этот клоун находится в ужасном состоянии, лишившись рук таким жутким образом, мне ужасно смешно.

Ричард Штайн также говорил, что существует лишь два типа людей, которые бы посмеялись над несчастным клоуном с оторванными руками. Первый тип – подлые людишки, второй – те, у кого черви в мозгах завелись. Интересно, к какому типу отношусь я.

А еще Ричард Штайн говорил, что в мире мало людей, которые не посмеялись бы над жалким и несчастным существом, и это значит, что в большинстве люди подлы и/или с червивыми мозгами. Но и те и другие могут сами быть жалкими, поэтому у людей была большая путаница, пока они не потеряли свои души.

[СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ]

ЧЕЛОВЕК ОКЕАНА

* * *

Моросящий дождь проходит, когда мы приближаемся к Земле панков. Это не то место в раю, куда я попадал, а то место, где панки изображали панков, пока не появился Волм.

У нас не хватило сил оторвать Нэн от земли, поэтому ее колени в крови от того, что скребли по асфальту. Она еще не пришла в себя после паралича, но я и не жажду этого, потому что представляю, что она со мной сделает, когда силы к ней вернутся. От этой мысли меня сводит судорогой.

Я оставил демонические части тела Джина на месте. Все, кроме Завтрака, которая отказалась остаться там. Она следовала за нами почти сотню футов, передвигаясь с помощью пальцев, прежде чем я обратил на нее внимание. Я засунул ее в трусики Нэн, в надежде, что она не будет возражать. Наверное, за это она тоже меня убьет. Очнувшись от паралича, обнаружить, что с тобой подло обошелся друг и рука-демон твоего бывшего парня, – боюсь, это нанесет вред ее психическому здоровью. Надеюсь, в будущем, когда мы создадим колонию в новом измерении, я сумею все возместить.

Мухи-скорпионы остались наедаться позади. Но мы не можем быть уверены, что находимся в полной безопасности. К тому же вокруг есть другие существа, несущие опасность. Темные ползучие твари и креллианы. И Мовак, который знает все, он ждет нас у ворот Волма.

Ричард Штайн говорил, что знать все обо всем – ужасно. Я готов поспорить, что он согласился бы с Ленни насчет того, что никто не должен знать абсолютно все, а тот, кто знает, должен умереть. Ричард Штайн также говорил, что люди рождаются с желанием узнать все обо всем, несмотря на то что это знание ужасно.

* * *

Парк, который раньше был заполнен панками, теперь заполнен миниатюрным океаном, который, наверное, попал сюда из миниатюрного мира. Сначала сквозь нестабильное зрение я вижу просто огромную лужу, но как только зачерпнул воды, то смог рассмотреть все поближе. Оказывается, там есть крошечные киты, акулы и корабли. Они такие маленькие, что обычный жук может проглотить их зараз. Я выливаю пригоршню океана обратно, наверное, при этом утонуло несколько лодок. Океан простирается на полмили и покрывает всю Землю панков.

Ричард Штайн говорил, что именно океан, а не старость есть хранилище мировой мудрости. Он верил, что океан создает ауру, которая проникает во всех, кто живет рядом с ним, таким образом, люди, которые живут неподалеку от океана или в нем, самые просвещенные в мире. Однако уважаемый Ричард Штайн никогда не утверждал этого, потому что не знал ни одного мудрого человека, живущего на берегу океана. Он просто понял это, когда однажды приехал на берег Атлантики. Он писал: «Меня переполняли эмоции, а разум был ясен как никогда». Но он никогда не заходил в воду, потому что не умел плавать. У него плохо работала одна нога.

Он назвал это мудростью воды. Он говорил, что она значительно мощнее, чем мудрость старости, или мудрость образования, или природная мудрость, с которой ты родился. На самом деле, если бы существовал некто, знающий все обо всем, этот человек получил бы свое знание от воды. Если это правда, то школы должны были строиться на пляжах и берегах озер, потому что мудрость более важна, чем образование, то есть ум. Дело в том, что ум зависит от памяти. Те, у кого память лучше, запомнят больше. Те, кто легко забывает, якобы глупы. А те, кто обладает фотографической памятью, будут считаться гениями. Мне не нравится, что человека с хорошей памятью называют этим словом, ведь гений – это тот, кто обладает и умом, и мудростью.

Человек, который знает все, вероятно, представляет собой исключение, потому что, скорее всего, родился со знанием, как знать все, – ну, мне так думается. Так что память для него – не самое важное достоинство, ведь нет ничего, что он должен учить, чтобы в результате запомнить.

Кстати, я тут говорю о человеке, который знает все, в мужском роде, но прекрасно понимаю, что это может быть и женщина. Мне придется начать называть это существо Моваком, чтобы не допускать ошибки по поводу его пола.

* * *

Ричард Штайн обнаружил, что может достичь полного просветления, если отправится в океан на лодке. В общем, он говорил, что или найдет просветление, или умрет в поисках. У него умерла жена, детей они не имели, так что терять ему было нечего, кроме собственной жизни, но в то время он был уже старым и в любом случае скоро бы умер. Может быть, он отправился в море, чтобы сгинуть. Именно так он хотел умереть.

На борту своей лодки он написал: «Человек океана», дав название судну. Он взял в путь двухмесячный запас еды, трехмесячный запас виски и пару книг: «Старик и море» Хемингуэя и «Замок» Кафки. Затем Человек Океана отплыл из Глостера, штат Массачусетс, где провел два года своей юности. В то время у него была подруга по имени Нина, она была первой женщиной, которую он полюбил. Он всегда помнил о ней.

Ричард Штайн говорил, что человек всегда будет любить свою первую любовь, неважно, сколько партнеров он потом сменит в жизни. Первый – всегда особенный. Его вторая любовь – первая жена – не могла сравниться с образом Нины. И вторая жена, его восьмая любовь, которая умерла в учреждении, заселенном безумцами. Кроме Нины, Ричард Штайн еще очень любил свою Холодную Голубую Даму, она единственная, кто находился с ним всю жизнь.

Она тихо парила над Ричардом Штайном, когда его корабль разбивал волны, целовала его своим дыханием. Да, Ночь была его большой любовью. Он обнимал ее со страстью, позволяя Человеку Океана нести его тихо меж ее упругих темных ног. Ричард Штайн называл это путешествие высшим испытанием в жизни, зенитом, великим финалом. В первый и единственный раз в жизни он почувствовал себя живым, и был рад, что дожил до этого момента. Он был рад, что так и не приложил пистолет к виску, как всегда собирался.

* * *

Мы с Гробовщиком нашли сухой островок под деревом и уложили туда Нэн. С другой стороны дерева расположился миниатюрный город-порт, выход в океан. Дюжины рыбацких лодок причаливают и отчаливают. Мне интересно, похож ли этот порт на Глостер в Массачусетсе, откуда отплывал Человек Океана. Мне интересно, плавает ли там персонаж, аналогичный Ричарду Штайну, который стремится найти ясность на закате своих дней, желает попасть перед смертью на гала-концерт своей жизни.

– И как быть дальше? – спрашивает Гробовщик.

– Не знаю. Подождем Христиана.

– Ты думаешь, он добежал?

– Лучше бы добежал.

Я пальцами приоткрываю глаз Нэн, чтобы посмотреть, как у нее дела. Все еще без сознания. Ее сосок покрыт корочкой грязи. Я догадываюсь, что это Гроб постарался, потому что ему очень не нравится грудь Нэн. Он вообще находит ее отвратительной, потому что она слишком худая, лысая и у нее мало округлостей. Девочки-скинхеды кажутся ему грязнулями.

Я бью себя по голове, вспомнив, что чуть не изнасиловал Нэн. Бью снова и снова.

* * *

Мимо проходят люди из Волма, прямо через океан, у них нет глаз, а ноги как слизняки. Я часто задавался вопросом, насколько человеческая раса превосходит/превосходила другие расы во Вселенной, какое место мы в ней занимали. Я видел несколько рас, которые казались более развитыми в эмоциональном или физическом плане или обладали более высоким уровнем жизни, но ни одна раса не развилась в плане науки.

Возможно ли, что человечество опередило в развитии свое время? Возможно ли, что все остальные расы во Вселенной такие же примитивные, как появившиеся из Волма? Неужели мы какие-то особенные? Может быть, с нами решили покончить потому, что в своем развитии мы перешли опасную грань – попали в зону, где даже боги уязвимы перед деструктивной силой человека? Может быть, мы изобрели устройство, которое способно взорвать солнце и рай, где живет Яхве? Может быть, Он прекратил наше существование, потому что мы стали угрозой его жизни?

* * *

– У меня есть идея, – говорит Гроб.

Я слушаю прибой и что-то мямлю в ответ. Гроб продолжает:

– Почему нам обязательно нужно уходить отсюда?

– Из-за Волма, или ты уже забыл?

– Я не забыл, – говорит он, – но что, если мы от него избавимся? Тогда нам не надо будет никуда идти. Я думаю, нам нужно только разрушить его, раздолбать топором или поджечь, повредить настолько, чтобы он прекратил работать. Если Волм будет уничтожен, мы может остаться здесь без риска потерять наши души.

– Ты забываешь о Моваке, – отвечаю я. – Волм охраняется существом, которое знает все. Как мы может победить кого-то, кто все знает? Это невозможно.

– Нет ничего невозможного.

– Мовак знает все, пойми! Он будет знать, как остановить нас. Даже если бы у нас был пистолет, он бы знал, в какую сторону нужно уклониться от пули. Ленни просил меня убить Мовака, но Ленни дурак. Это невозможно.

– Все равно мы должны попробовать, – не отступает Гроб. – Чем мы рискуем? Что нас убьют? Ну и что, полностью умереть мы не можем.

– Не будь идиотом. Я не собираюсь сидеть тут живым трупом и ждать, когда Волм проглотит мою душу. Я не хотел бы остаться тут, даже если нам удастся разрушить Волм. Здесь нет будущего.

– Но наверняка в мире остаются сотни людей, которые сохранили частичку своей души. Мы будем их спасать.

– Ты не знаешь этого наверняка, – я не уступаю. – Вполне вероятно, что мы – единственные. Я не хочу рисковать возрождением человеческой расы ради спасения нескольких полузомби. Кроме того, против Мовака у нас нет шанса.

Конечно, есть один способ, которым мы можем его уничтожить, но это долгое и трудное дело. Единственный шанс убить человека, который знает все, – это если он сам хочет, чтобы его убили. Если Мовак знает, что кто-то хочет его убить, у него есть два варианта. Первый: он может сделать необходимые шаги, чтобы остановить заговорщика, – не говоря уже о том, что Мовак уже знает, что он выжил, потому что он знает будущее, а это почти что жульничество. И второй вариант: Мовак может принять смерть и бездействовать, но и об этом Мовак уже будет знать до того момента, как ему придется решать.

Кстати, решения не имеют к Моваку никакого отношения, как и память. Тебе не нужно делать выбор, если ты уже знаешь, какой выбор сделаешь.

Тем не менее Мовак может желать смерти, потому что тот, кто все знает, может жаждать смерти из-за скуки. Все должно казаться ему очень скучным. Хотя Мовак все время жил со своим знанием, так что, наверное, уже настолько к этому привык, что менять ничего не захочет. Люди могут стремиться улучшать и улучшать себя, тем не менее не становясь лучше, – потому что лучшие не могут улучшаться до бесконечности, – но смысл существования Мовака не имеет отношения к совершенствованию самого себя, так что эти правила к нему неприменимы. Смысл существования Мовака, видимо, не поддается моему пониманию, это выше моего уровня знаний. Что-то божественное

* * *

В любом случае я предпочел бы оставить Волм высасывать души как есть. Даже если Мовак позволит нам убить себя, это не причинит вреда Волму. Я надеюсь, что тогда он выйдет из-под контроля и станет неуправляемым. И высосет души из всего, что находится поблизости. Он покончит с людьми и накинется на другие расы, потом на Мовака и других высших существ, потом на малышку Землю и, высосав ее гадливую душонку, начнет сосать энергию из небес. Волм высосет душу Бога, она распадется у него внутри и отправится в небытие. А я буду смеяться над ним, находясь в безопасности на другом краю Вселенной, потому что Бог это заслужил – за то, что отвернулся от людей. Пусть, так сказать, испробует на себе изобретенное им лекарство.

* * *

Конечно, это очень маловероятно. Я уверен, что именно Господь контролирует Волм и имеет возможность отключить его. Я даже не уверен, что Волм способен зайти так далеко. Однако Господь может захотеть отдать ему душу малышки Земли, что меня вполне устраивает. Будь я Богом, давно бы приструнил эту засранку. Я думаю, что Земля заслуживает забвения. С другой стороны, я всего лишь марионетка. Я не имею слова в вершении вселенских дел, и надо мной посмеялись бы, думай я иначе. Я всего лишь игрушка.

* * *

Мне интересно, насколько забавным малышке Земле казался Ричард Штайн, который в старости уплыл в море без какого-либо опыта мореплавания, в полном одиночестве, не считая Холодной Голубой Дамы, которая составляла ему компанию каждый вечер. Мне интересно, как Земля относилась к людям на закате их дней. Любопытно, давала ли она им шанс достигнуть великого финала или все-таки убивала раньше, считая, что веселее оставить стариков обломанными. Или, может быть, это Господь раздавал шансы достигнуть финала?

[СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ]

МОЗГОВЫЕ ГОРОДА

* * *

Проходит еще час или два, а Христиан не появляется.

Он сошел с ума, и с ним могло произойти все, что угодно. Когда атаковали мухи-скорпионы, он оказался в неудачном месте и сейчас, возможно, лежит парализованный на какой-то улице в куче полутрупов.

Больше мы не можем его ждать. От того, выживем ли мы, зависит будущее человечества.

Мы решаем идти по направлению к Волму, поддерживая Нэн. Она уже может идти. Конечно, это больше похоже на шаткую походку пьяного, ее голова еще полна токсинов, но со временем это пройдет. Мы идем через миниатюрный океан, заполненный микрорыбками и другими микроорганизмами. Интересно, есть ли там морские жуки, которые поедают мореплавателей. Интересно, испуганы ли микролюди, попав в мир гигантов.

– Наверное, это здесь, – говорит мне Гроб, направляясь к пахнущей плотью зоне впереди, откуда выходят или вытекают существа.

– Мы на месте, – извещаю я себя.

* * *

Местность цвета персиковой мякоти пластилиново извивается.

Здесь мной овладевают особые, шоковые эмоции, разом, эмоции, которые я не испытывал ни разу в жизни, бурляще-сильные. Сильные, как любовь и страх, ненависть и счастье. Но это другая эмоция, незнакомая людям. Настолько же новая для меня, как свежий приток воздуха в мое сознание.

Мощность переживания нарастает и поглощает меня.

Я всегда считал, что в мире должно быть больше эмоций, похожих на грусть или любовь, но никогда не думал, что они могут быть настолько иными, настолько необъяснимыми. Я чувствую себя оранжевым цветом в крапинку с веткой дерева внутри. Потом кончиком иглы в шотландской ткани на кушетке. Не могу сказать, прекрасны эти переживания или они пугают. Могу только сказать, что они необыкновенные.

Эти ощущения, наверное, происходят из Волма, как и душегубка, но я не могу рассмотреть его целиком, это просто мерцающий красный свет.

Он заблокирован людьми, которые выходят и выходят из него. Все новые расы. Я вижу мужчину, который приклеен к женщине. Вероятно, это его жена. Они соединены во плоти так же, как в браке.

У другого существа змеиное туловище, как у кого-то из греческой мифологии, но, кроме того, оно – гермафродит с клешнями вместо рук. Я держусь от него подальше, особенно сейчас, когда мое пьяное зрение соединилось с пьяными ощущениями. Кто знает, на что способны такие существа?

Гробовщик в ужасе и не разговаривает со мной. Я тоже молчу.

Я смотрю на красный свет позади выходящих из Волма созданий – поверх голов двенадцати идентичных существ.

* * *

Они похожи на рыб – кроме рук, у них есть чешуйчатые крылья и большие крючковидные черепа, с которых соленая жидкость стекает на туловище, а потом попадает в миниатюрный океан – это и есть источник океанской воды. Вместо глаз – темные блюдца, которые уставились на меня, все двадцать четыре глаза смотрят прямо на меня.

Пока они таращатся, меня осеняет, кто это. Но я не уверен, мой ли разум привел меня к этому умозаключению, или это они каким-то подсознательным образом сообщили мне о себе.

Я понимаю: это Мовак.

Мовак – не мужского пола и не женского, как мне думалось раньше. Это двенадцать существ с единым разумом. Кажется, среди них четыре мужчины и восемь женщин, целая раса, связанная единым мозгом. Наверное, они могут воспроизводить себя, чтобы сознание Мовака продолжало существовать. Раса из одного существа. Раса единого разума.

– Мы не единый разум, – говорит один из Моваков.

Я удивлен, что он заговорил, и я уверен, они знают, что я удивлен, и я уверен, они знали, что я буду удивлен, еще до того, как он ответил.

– У нас разные разумы, Лист, – говорит другой. – Нам недостает чувства индивидуальности, даже во внешности, но мы все равно разные индивиды.

Мне кажется, я понимаю. Когда знаешь все обо всем, наверное, трудно быть отличным от тех, кто тоже знает все обо всем. Ты обладаешь сознанием каждого существа, которое было, есть и еще будет жить. Так что нет нужды в собственном сознании. Эти мысли меня чудовищно угнетают. Но Моваки живут для другой цели, отличной от моей, так что я должен перестать нас сравнивать. Смысл их жизни выходит за рамки моего постижения.

– Отвечать на вопросы, – Моваки отвечают все вместе.

– Что? – Гроб вздрагивает.

– Смысл нашего существования – отвечать на вопросы.

– И все? – спрашиваю я. Все кивают.

* * *

Я чувствую, что меня предали, и щипаю себя за ногу. Они знают все и просто отвечают на вопросы. Ну и что, на хрен, это значит?

– За этим мы были созданы, – отвечают Моваки. – Мы были созданы, потому что кто-то должен знать все. Пока мы есть, ничто не будет забыто. Ни один человек, ни одна мысль, ничто. Ты думаешь о нас как о существах, это не так. Думай о нас как о книге, куда записывается все.

– Больше никто не обладает всезнанием? – спрашивает Гроб. – А Бог? Разве он не всеведущ?

– Нет, боги создали нас, потому что они не хотели знать всего. В каком-то смысле ты отказываешься от своей индивидуальности ради всезнания, а боги не захотели отказаться. Наше существование было необходимо ради истории, ради будущего.

Я задаю вопрос:

– Так что, вы – всезнающий компьютер Вселенной?

Они начали кивать до того, как вопрос прозвучал.

* * *

Я замечаю, что у Мовака внутри мозга миниатюрные города. Эти города населены такими же миниатюрными людьми, как в мини-океане. Целое общество, которое физически существует внутри мозга.

Они – граждане мозга: материальные существа, образованные мыслями Мовака. Процесс всезнания должен быть очень сложным, для него требуются сотни работников, которые функционируют слаженно, в одной общественной системе, и двигаются к одной цели – формированию суперсложного мозга Мовака. И все двенадцать мозгов Мовака работают вместе, чтобы создать всезнающий компьютер Вселенной. Я не уверен, верна ли моя теория, но знать наверняка не хочу, потому что теоретизирование упражняет мозги. Мовак знает, о чем я думаю сейчас, поэтому они не говорят мне, прав я или нет.

Граждане мозга создали свои общества и за пределами мозга Мовака, распространяя влияние на территории Земли панков. Весь океан, в котором мы с Гробом стоим, а Нэн лежит, является перепроизводством мозгов Мовака. Корабли, деревни и животные – все это часть большого мозга, все работают вместе, чтобы сохранить знание обо всем.

Мовак-женщина смотрит на меня с урчанием в горле. Ее мозговые труженики построили эскалаторы между подбородком и грудями, где они могут расслабиться в мягкой плоти, прежде чем спуститься дальше к ногам. Моими слабыми глазами я воспринимаю ее тело как архитектурное строение. Женщина-небоскреб размером с гору, на которую я не прочь навалиться, в парадный вход которой хорошо бы вогнать мой китовый член, выкинув привратника и затопив холл, когда я кончу.

Мовак-женщина уставилась на меня своими темными глазницами, наверное, она знала, что я собираюсь пофантазировать на ее счет, и, прежде чем я разыграл в воображении эту сцену, решила смерить меня гневным взглядом, слизнув несколько мозговых тружеников со своих белых губ и растворив их в густой слюне.

Я смущен, но напрасно, с какой стати: всю свою жизнь она знала, что я подумаю так. Я уверен, это не было для нее шоком.

* * *

– Мы хотим пройти через Волм, – говорит им Гробовщик.

– Мы знаем, – отвечают они, кап-кап.

Женщина, то бредовое здание с большими грудями для отдыха и влажным соленым входом, приближается к нам, она тяжело передвигается с целым городом внутри и следит, чтобы его жители не попадали в океан. Она снова смотрит мне в глаза, ее плоские блюдца мерцают пурпуром и серебром. Рот – темная пещера… галька вместо зубов… Рот открывается жемчужным свечением…

– Пойдем, – говорит она, и ее голова поворачивается в сторону Волма.

Мне любопытно, что именно она из двенадцати берется проводить нас. Это из-за того, что меня к ней влечет? Может быть, ее тоже влечет ко мне? Воспользуется ли она моей слабостью к нечеловеческим женщинам до того, как позволит нам сбежать через Волм?

Я надеюсь.

* * *

Она ведет нас сквозь пеструю гуманоидную толпу, которая выходит из Волма. У нее механическая походка. Она уязвима со спины, но все равно работает как механизм, как голубая женщина, но голубая женщина – скорее робот, похожий на живое существо, а Мовак – существо, похожее на робота. Раньше меня никогда не привлекали механические женщины. А теперь, я подозреваю, это стало тенденцией.

Эмоции из Волма летают туда-сюда, как и картинка перед моими глазами, поднимаются на дерево и щебечут в его ветвях. Мозговая жидкость вытекает из мозга женщины-Мовака, я наблюдаю, как она медленно стекает ей на ягодицы, где живет низший класс ее горожан, в этом районе воздух гуще от соленого запаха. Затем жидкость сочится дальше вниз по внутренним сторонам ее бедер и капает в миниатюрный океан.

Я настолько поглощен ее потрясающим телом, что не замечаю, как мы приближаемся к источнику света. Когда она останавливается, я все смотрю на ее зад, потом поднимаю глаза вверх и вижу Великую Дверь, Волм, даже глаза показывают теперь более-менее нормальную картинку.

* * *

Дверь – это гигантская вагина. Ее губы широко раздвинуты и распространяют зеленый свет во всех направлениях. Женщина-Мовак становится рядом с ней, раскинув по диагонали руки и вздернув подбородок. Потом ее мышцы напрягаются, кажется, она сосет энергию Волма, как будто и она работает на топливе из душ, захлебываясь, пьет его из резервуара, который накопил Волм.

Затем отверстие Волма расширяется, в зеленых сполохах наша кожа кажется лимонной. Дверь ждет, когда мы войдем. Внутри нее – наше будущее, наша новая жизнь. Весь хаос этого мира спадет с наших старых усталых плеч. Теперь у рода человеческого появился шанс на борьбу с вымиранием.

– Я не пойду, – заявляю я Гробовщику.

– Что? – на его лице шок, неверие.

– Я дождусь Христиана.

– Ты хочешь еще подождать? Мы можем подождать вместе, если хочешь, я не пойду туда один.

– А ты не один, – говорю я, стирая грязь с полусонных глаз Нэн.

– Лист, перестань. Пошли. Ты же знаешь, Христиан не вернется.

– Пойдете вы, – отвечаю я. – Возьми Нэн и книгу Человечества и выбирайтесь. Если Христиан сюда дойдет, я… Пойми, я просто не могу бросить его здесь.

– В таком случае я тоже остаюсь.

– Нет, – я слегка трясу головой. – Я хочу рискнуть своей жизнью, чтобы спасти Христиана, но рисковать будущим человечества я не буду. Выбирайтесь отсюда сейчас, пока Волм не съел еще частичку ваших душ.

– Урод, – Гробовщик плюет в мою сторону. Он кива ет и затыкает книгу Человечества за пояс. Кладет руки Нэн на свою шею, и она обнимает его, хватается, чтобы устоять на ногах.

Прежде чем пройти через половые губы Волма, он оборачивается ко мне и мягко улыбается. Потом вскидывает свою угловатую голову в знак приветствия. Я не успеваю ответить, он уже исчез в Волме, губы обхватили его и засосали куда-то в другой мир, далеко отсюда.

Я решаю дать Христиану еще час или два. Если он не появится, я уйду. Даже если он ранен, часа хватит, чтобы добраться сюда. В противном случае я буду считать, что он потерял слишком много души и сил у него не хватило. Он способен на это, но у него может пропасть желание.

Я оглядываюсь на Волм и понимаю, что излучаемый свет стал пурпурным, а не зеленым.

– Что это значит? – спрашиваю я у Мовака. Она оборачивается ко мне со скрипом в шее.

– Дверь открылась в другом мире.

– Ты хочешь сказать, что я могу не попасть в тот мир, в котором оказались мои друзья?

– Этот мир и мир, куда они попали, не будет соединен дверью, пока не закончится цикл, – отвечает она.

– Сколько времени это займет?

– 24 часа. – Она отворачивается от меня и поглощает еще больше энергии Волма. Наверное, она и мою энергию поглотит, если я тут задержусь.

Мои слова звучат мягко и немного панически:

– То есть я застрял здесь еще на сутки.

– Ровно на одни сутки.

[СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ]

10 ЗАПОВЕДЕЙ

* * *

Я жду несколько отрезков времени, свернувшись в клубок, промокнув от густой мозговой жидкости женщины-Мовака. Иногда трусь о ее ногу с эротическими целями, пока она не начинает дремать.

Я всматриваюсь вверх своим плывущим зрением, все жду, что мне что-нибудь она скажет. Ей нечего сказать. Она стоит рядом, защищая Волм от моих любопытных глаз. Мое головокружение лишь усиливается, когда я оглядываю Землю панков, там царит хаос красок и толпы, какая-то круговерть. Плавильный котел, превосходящий размерами бывшие США, плавильный котел Вселенной. И кажется, там нет людей.

– Почему это случилось с нами? – слова, адресованные к зданию/женщине, наверное, вылетают сами, не спросив меня. Женщина уже смотрела на меня и точно знала момент, когда потребуется ее внимание. Она знает обо мне больше, чем я сам.

Ее ответ:

– Бог Ненавидит Вас.

* * *

Мои глаза мокры от ее мозгового пота, маленькие горожане карабкаются по моим волосам, когда кто-то подползает к носу, и я чихаю.

Женщина-Мовак продолжает говорить:

– Бог больше не желает иметь с вами дела. Он ненавидит вас.

– Мы в этом не сомневаемся, – отвечаю я. – Но разве возможно, чтобы Он ненавидел свое творение? Это все равно что мать, ненавидящая своего ребенка.

– Иногда дети надоедают матери. Иногда один ребенок, более желанный, получают всю любовь, отбирая ее у остальных.

– Получается, что Бог какой-то легкомысленный, безответственный тип. Да просто белый ублюдок.

– Боги – не самые мыслящие существа. Ими руководят миллионы лет традиции. Традиция сужает мышление.

– Религия делает мышление узким, – говорю я. – Она создает устойчивую точку зрения, которая однобока.

– Закрывая разум для религии, ты становишься таким же ограниченным, как религиозные люди.

– Бог этой планеты не заслуживал религии.

* * *

– Ты так негативно говоришь о Боге. Уж ты-то должен его понимать.

– Почему именно я?

– Ты делил душу с Господом.

Мое лицо передергивается, и прежде чем я прошу Мовака объяснить, она говорит:

– Время от времени Бог сливается душой с человеком, чтобы видеть вещи его глазами, думать его мыслями, стать им на долгое время. Ты был таким человеком. И в каком-то смысле ты был Богом. Или, вернее, Бог был тобой.

– Я ей не верю, и Мовак это знает.

– Бог и я – полные антиподы, – говорю я.

– Ты знаешь, что я права.

Я решаю, что спорить не стоит.

– Это объясняет некоторые вещи, – отвечаю я, осматривая себя и думая о множестве вещей, которые я могу делать, а другие нет, обо всем, что я знаю, а другие нет.

Она продолжает:

– Ты был Богом с тех пор, как нарушилось твое зрение. Когда Господу доложили, что появился человек, который видит мир на колесах, Он решил увидеть это сам.

Она садится рядом со мной, трется об меня своим телом-машиной, вызывая землетрясение в районе колен.

– Ты особенный, Лист, – говорит она. – Бог сливается с очень ограниченным числом людей. Обычно это самые благородные люди. Ты был первым из отбросов общества, с кем он слился.

– Я бы себя не выбрал, – бормочу я.

– Да, Господь жестоко сожалеет о своем выборе, – кивает она. – Когда души сливаются, разделить их непросто. По сути, этот процесс необратим. Тот же процесс, который проходят влюбленные, стремясь слиться воедино.

– Когда ваши души разделились, Бог забрал часть твоей жизненной силы, а ты – часть его силы.

– Значит, я все еще часть Господа.

* * *

– Все наблюдают за тобой, Листок, – говорит Мовак. – Все, кто в Раю. Они могут читать твои мысли, знают все твои действия, и задуманные, и совершаемые.

– Они хотели создать память о последнем человеке, с которым слился Господь, о человеке, который находится в эпицентре конца света. Даже сейчас они записывают слова, покидающие мой рот, потому что твой мозг их обрабатывает. Все они у тебя в голове.

* * *

Позади меня Волм меняет цвет. Такого цвета я не видел никогда в жизни. Что-то отличное от красного, синего, желтого, черного, белого и их комбинаций. Что-то совершенно чуждое. Мысли Бога говорят мне, что он называется ньюва.

– Теперь Волм – это дверь в Рай, – говорит женщина-Мовак. – Теперь, когда Бог стал частью тебя, а ты – частью Бога, он не хочет, чтобы твоя душа погибла на Земле. Он оставил место в Раю еще для одного человека. Из всех людей на планете Господь решил спасти тебя.

Мои кружащиеся глаза медленно моргают.

– Мне кажется, я не могу пойти, – говорю я. Выражение ее лица не меняется. Маленькие человечки ходят туда-сюда через ее глазницы и нос.

– Я встречал людей, которые оказались в Раю, и ни кто из них не отзывался о нем хорошо. Совершенство мне претит. Лучше я попытаю шансы с Волмом.

Она кивает, и Волм меняет цвет на темно-синий.

– Господь уважает твое решение, но он грустит от мысли, что твоя душа будет потеряна.

– Я уверен, что он сожалеет лишь о той части моей души, которая принадлежала ему.

* * *

Мовак рассматривает меня, придвигаясь все ближе, настолько, что я чувствую запах ее мозгов.

– Господь хочет, чтобы ты отправился с Земли как можно скорее. Если не в Рай, то куда угодно. Просто уходи, и все.

– Я должен дождаться Христиана. Мы все должны попасть в один мир. Я дал обещание Иисусу, что мы продолжим род людской.

– Христиан не хочет идти, – говорит Мовак.

– Где он? Ведь ты знаешь, где он?

– Он в железнодорожном депо, в миле на юг отсюда, ждет, пока его душа исчезнет.

– Мы должны были встретиться здесь, почему он не пришел?

– Выживание его больше не интересует.

– Я успею добраться до него?

– Немного души еще осталось.

– Что случится, если я попытаюсь спасти его? Он примет помощь или это бесполезно? Я могу из-за этого потерять свою душу?

– Мы не говорим о будущем, – отвечает женщина-Мовак. – Знание будущего предназначено только для Мовака.

* * *

– Все равно я должен попытаться, – шепчу я городу в мозгах. – У меня ведь есть время до завтра?

Женщина-Мовак просто глазеет на меня своими блестящими черными пятнами, втягивая холодный кишащий воздух и оттопыривая губу, чтобы несколько мозговых горожан могли скормить себя чудовищному дому-женщине.

[СЦЕНА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ]

УМИРАЮЩИЙ ПОЕЗД

* * *

Путешествие к депо замедляет мое зрение. Мысли размокают.

Я двигаюсь очень медленно.

По улицам идти несложно, хотя я постоянно обо что-то спотыкаюсь. Немногие дают себе труд двигаться, все просто кучами спят по краям дороги. Несколько выходцев из Волма шатаются слева от меня. Мое зрение настолько нечеткое, что я даже не уверен, реальны ли они. Мне все равно.

Пустота.

Она копится у меня в голове, покрывает коростами мои клубящиеся, ярко раскрашенные эмоции.

Линия горизонта больше не создает впечатление, будто земля длится и длится. Она сокращает мой путь, делает его теснее и теснее, пока он не становится малой точкой.

Фрагменты машин и зданий свернулись в маленькие комочки и лежат рядом с трупами.

У меня болезнь мозга. Я тону.

* * *

Депо. Здесь меньше людей, чем на улицах. Поезд все движется сквозь депо. Он никогда не останавливается. И никогда не удаляется. Железнодорожные пути были перестроены в неправильный круг, скрежещущий и непрерывный. Поезд будет скрежетать вечно.

У поезда диагностировали опасную болезнь-ржавчину, ему нельзя прикасаться к другим машинам, иначе они развалятся. Поезд изолировали в депо, а машинист объяснил ему, что его спасение – в вечном движении. Но машинист теперь ходит по гаражу без рук и без лица.

Больной поезд катается кругами, пронзительно вопя, едет и едет, чтобы не развалиться на куски.

Некоторые пассажиры-люди все еще в поезде. Они мило болтают друг с другом и терпеливо ждут, что их куда-то доставят. Эти пассажиры – пленники поезда, но ведут себя так, словно они здесь по собственной воле.

Они даже улыбаются друг другу, пожимают руки каждые пять минут, безразличные и к внешнему миру, и к грустному-грустному поезду, которому они подвластны.

* * *

Переступаю через пучок стальной травы.

* * *

Я пробираюсь сквозь стеклянный куст-переросток, растирая его между своим телом и землей. Осколки растения режут мне лицо.

Водянистая жидкость льется с моего лба, стерильно-чистое вещество струится по лицу. Я выкашливаю узловатые веревки слизи себе на руки.

Стою. Стараюсь не думать о ранах на своем теле. Большая часть моего тела разверзается, когда я напарываюсь на пронизывающий серый ветер.

Пройдя несколько метров, я замечаю, что история жизни Ричарда Штайна выпала у меня из рук. Она лежит в луже темной слизи, которая вылилась из моего тела.

Позже надо будет ее поднять. Сейчас нет времени возвращаться.

* * *

Я разглядел Христиана. Это лишь расплывчатый образ, но я узнаю сгнивший костюм. Христиан сидит на груде остатков медицинского оборудования, которым никогда не пользовались.

Его легкие еще дышат, а вытянутая нога выражает некую эмоцию, он все еще может раздражаться. Или он вытянул ее по привычке?

* * *

– Мы ждали тебя, – говорю я Христиану.

Он не утруждает себя даже взглядом. Он уставился на пустую бутылку «Золотой лихорадки» глазами, заполненными тьмой. Медицинские муравьи маршируют туда-сюда из бутылки, собирая засохшие капли.

* * *

– Наверное, я заблудился, – говорит Христиан.

* * *

Стою в тишине, уставясь на холмы абсурдистских форм, выделяющиеся в красном пейзаже.

Чистая жидкость капает из меня и течет по ногам. Она не намочит ни меня, ни землю, а будет скакать и прыгать по поверхности.

* * *

Я сижу на пустом аппарате искусственного дыхания, лицом на колене.

* * *

– А вообще, почему после смерти должна быть жизнь? – спрашивает Христиан. – Почему не может быть просто смерти?

– Тогда нужно было убить себя при рождении, – отвечаю я. – Зачем вообще жить, если все, что ты сделал, умрет, когда ты умрешь?

– Мы живем ради настоящего, – говорит Христиан. – Прошлое постепенно забывается. Зачем цепляться за него? Когда кончатся наши жизни и мы станем прошлым, мы больше не будем иметь значения.

– В таком случае ты предлагаешь забвение, – отвечаю я. – Забвение – некрасивое место.

* * *

– Забвение – это свобода. Как сон без снов, без возможности проснуться.

– Спать вечно – здорово, но мне хочется видеть сны. Я хочу помнить.

– Исчезнуть навсегда – это благословение.

– Но все в мире исчезнет навсегда…

* * *

– Это как если бы ничего никогда не было.

– А разве что-то когда-то существовало?

– Мне кажется, в какой-то момент что-то было.

* * *

Солнце садится, а мы все еще в депо.

– Что нам делать? – спрашиваю я.

– Мне все равно, а тебе?

– Я жду ребенка.

– Как это произошло?

– Голубая женщина зародила во мне другую голубую женщину. Может быть, я воспитаю ее.

– Может быть, тебе лучше сделать аборт.

– Я думаю, мне нужно вернуться к моей голубой женщине и создать с ней семью. Несмотря на то, что она мужчина.

– И ей всего 2 года.

– И она – таракан.

– По крайней мере, тебе есть чем заняться. Мне бы тоже хотелось, чтобы у меня были дела…

– Тебе есть чем заняться, – говорю я ему. – Ты должен встретиться с нами у Волма.

– Мне бы хотелось другого.

– Чего-то другого…

– Я должен найти свою младшую сестру. Я обещал себе, что найду тело, в котором она теперь живет, и защищу от выходцев из Волма.

– Моим глазам совсем плохо.

* * *

Какие-то средневековые сражаются посреди депо. Они бьются о пути и создают много шума.

Больной поезд умирает, медленно спотыкается, тяжело дышит. Внутри не осталось людей… как если бы поезд переварил их у себя в желудке.

Средневековые рубят друг друга, двигаясь в нашем направлении, около моего лица и плеча, они режутся и бьются о наши трупы.

* * *

– Может, нам стоит вернуться к Волму и найти Гробовщика с Нэн, – предлагаю я.

– Да, давай туда вернемся.

* * *

– Хорошо бьются, – говорю я Христиану про бой средневековых.

– Они будут биться вечно… да?

– Отныне и во веки веков. Даже когда со всех сторон окружены смертью.

– Жестоко.

* * *

– Солнце встает, а они все сражаются.

– Солнце, наверное, больше не солнце.

Оно отражается от широкой кирпичной стены передо мной. Очень широкая кирпичная стена. Я не знаю, была ли она там раньше. Она преграждает путь обратно к Волму. Наверное, я не заметил ее, когда шел сюда.

Такая широкая.

Как я мог просмотреть такую огромную преграду, высотой в сотню футов?

Такая широкая.

Меч прорезает горло Христиана. Звук, будто распороли куклу из папье-маше. Его отрубленная голова плюхается ему на колени и смотрит на торс.

– Эта стена всегда была здесь? – я спрашиваю его.

– Моя голова отвалилась, – отвечает Христиан.

Я продолжаю таращиться в стену.

– Я просто голова, – говорит мне Христиан.

Я продолжаю таращиться в стену.

– Почему ты таращишься в эту стену? – спрашивает Христиан.

– Стараюсь не пожимать плечами, – отвечаю я.


КОНЕЦ

Примечания

1

Пэт Полсон – известный в свое время комик, который несколько раз баллотировался в президенты, но так никогда и не был избран.

2

В англоязычных странах неделя формально начинается в воскресенье.


home | my bookshelf | | Сатанбургер |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу