Book: Дорога к звездам (Кыся)



Дорога к звездам (Кыся)

Владимир Кунин

Дорога к звездам

Счастлив, кто падает вниз головой,

Мир для него хоть на миг, а иной.

В. Ходасеви

Удивительная и невероятная история Кота Мартына, рассказанная им самим Автору этой книги с просьбой не показывать книгу детям…

Только я пристроился сзади к этой кошечке, только прихватил её за нежный пушистый загривочек, только почувствовал, как её потрясающий рыжий хвостик напружинился и стрункой вытянулся вверх и чуть вбок в ответном желании, открывая мне, как сказал бы мой Человек Шура Плоткин – «врата блаженства»… А Шура знает, что говорит, он – литератор. И когда к нам приходят разные его бабешки, он сначала читает им свои сочинения, а потом начинает их раздевать, бормоча разные вот такие слова, вроде – «врата блаженства», «жаркий оазис любви», «испепеляющее желание» и так далее. Причём ни в одном его сочинении, которые он этим дурочкам читает, я никогда не слышу этих слов. Шура, как я, – абсолютно беспородный, но ума у него хватает, чтобы в своих статьях и рассказах такие роскошные выражения не употреблять. Тем более я же слышу, с какими интонациями он эти пышные слова произносит! Будто бы внутренне хихикает… Он иногда пытается и со мной так разговаривать, не такими словами, а такими интонациями. И, не скрою, я этого очень не люблю. В таких случаях я просто отворачиваюсь от Шуры и сажусь к нему спиной. И тогда Шура начинает извиняться передо мной и подлизываться. Должен отметить – совершенно искренне. И я его прощаю.

Ну так, значит, только я собрался трахнуть эту кошечку, эту прелестную рыжую киску или, как выражается иногда мой Шура, влезая на свою очередную гостью, – «вонзиться в её пылающий рай», как вдруг совершенно неожиданно что-то большое, жёсткое, сетчатое, очень больно стукнув меня по кончику хвоста, накрыло нас обоих, и прежде чем я успел сообразить, что же произошло, я услышал мерзейший голос этой сволочи Пилипенко:

– Пиздец коту!!! Васька, затягивай сачок поскорей, а то этот прохиндей опять вырвется!.. Он уже от нас раз пять смыливался! Это котяра того самого жида, который в газеты пишет.

Ну надо же, гад, подонок, в какой момент подловил!.. Прав был Шура, когда говорил мне: «Ах, Мартын, не доведут нас с тобой яйца до добра…»

– Затягивай сачок, кому говорю! – орёт Пилипенко, и подлец Васька затягивает сачок туго-натуго. И мы с моей рыжей лапочкой оказываемся тесно спелёнутые сетью. Естественно, тут уже не до «врат блаженства» и «жаркого оазиса».

– Всё, бля, – говорит Пилипенко. – Теперь он мой!

– Кто? – спрашивает Васька.

Васька с первого раза ни во что не врубается. Редкостный болван! Откуда эту дубину стоеросовую Пилипенко себе в помощники выискал? Ваську напарить – проще простого. Он – не Пилипенко. Тот хоть и гад, хоть и сволочь и живодёр, но далеко не дурак.

– Кто твой-то? – переспрашивает Васька.

– А они обеи! И еврей, и его котяра. Они у меня теперь вона где, – и Пилипенко хлопает себя по карману. – Захочет свою животную взад получить? Наше вам пожалуйста. Пришлите полсотни баксов – и кот ваш. Я его всё едино ещё раз отловлю. Не хочете платить – я вашего котика в лучшем виде в НИИ физиологии представлю. Нехай этот ваш ёбарь-террорист науке послужит. Его там распотрошат на составные части, и он ещё своим трупом миру пользу принесёт. Конечно, капусты будет меньше, гроши одни – счас на науку ни хрена не дают, но, как говорится, с худой овцы…

– Был бы он породистый, можно было бы яво на шапку пустить, – говорит Васька. – Гля, какой здоровущий!..

– А хули толку, что здоровущий? – отвечает ему Пилипенко. – У его вся шкура спорчена, морда исполосована, уши рваные. Весь, куда ни глянь, везде в шрамах. Его даже овчарки боятся! Будешь пересаживать из сетки в «воронок», рукавицы надень. И поглядывай. С им только зазевайся – враз в глотку вцепится!

И несмотря на унизительность моего сиюсекундного положения, несмотря на, честно говоря, заползающий в душу холодок обречённости, чему немало способствовали истошные вопли этой рыжей идиотки, прижатой ко мне безжалостными пилипенковскими узами, я не без гордости вспомнил, как два месяца тому назад, когда Пилипенко накрыл меня своим гнусным сачком почти в аналогичной ситуации, я прокусил ему ухо и разодрал левую руку чуть ли не до кости. Чем, не скрою, и спасся…

Он был просто вынужден отшвырнуть меня и броситься к своей машине, к этому своему отвратительному «воронку» за аптечкой. При этом он изрыгал из себя такой чудовищный мат, которого я не слышал даже от своего Шуры Плоткина, когда тот схватил триппер на одной, как он говорил, «оччччень порядочной замужней женщине»…

– Так что ты с ним поосторожней, – говорит Пилипенко про меня.

– Ладно!.. Учи учёного, – отмахивается Васька. – А с этой рыжей чё делать? Хозяев не знаем, для лаборатории вроде мелковата. Они просили крупняк подбирать…

– Ничё!.. Пока пихай её в общую клетку. Приедем на место и выпустим на хер. Нехай блядюшка теперь там погуляет. Я на её, как на живца, уже шешнадцатого кота беру!..

Вот это да!!! О Господи!.. Боже ж ты мой, скольких же невинных, влекомых лишь нормальным здоровым половым инстинктом, эта рыжая стерва, эта предательница, эта гнусная тварь привела к мучениям на лабораторных столах Института физиологии?! Из скольких же бедолаг Пилипенко и Васька сотворили свои уродливые шапки для Калининского рынка?.. Кошмар!..

Первым моим желанием было немедленно перекусить ей глотку. Но мы были спеленуты одной сетью, и я не мог пошевелиться. И от полной невозможности мгновенно произвести справедливый акт отмщения и заслуженного наказания я вдруг впал в такую апатию, такое безразличие к своей дальнейшей судьбе, что от охватившего меня бессилия захотелось просто тихо заплакать…

Поэтому, когда Васька принёс нас к «воронку» – старому, раздолбанному «Москвичу» с фургончиком, открыл заднюю дверцу и выгрузил нас из сачка в стоящую внутри фургона клетку – я даже не рыпнулся, а эта рыжая провокаторша, эта тварь, продолжала орать, как умалишённая.

– Гля, какой смирный!.. – удивился Васька и опустил вниз заслонку клетки. – А ты говорил…

– Смирный – ещё не покорённый, – ответил ему Пилипенко и сел за руль. – Этот еврейский котяра себе так на уме, что не знаешь, чего от него ждать. Жаль только, что у его жида вошь в кармане да блоха на аркане, а то б я с него за этого кота и сто баксов слупил бы. Садись, Васька, не мудохайся! А то кто-нибудь из хозяев этих шмакодявок объявится и нам опять морду набьют…

Васька заторопился, захлопнул дверь фургона, и во внезапно наступившей темноте я отчётливо увидел, что впопыхах он забыл защёлкнуть металлическую задвижку на опущенной заслонке кошачьей клетки. Так что при желании и некотором усилии заслонку можно было бы приподнять лапой… Апатии у меня как не бывало!

Пилипенко завёл мотор, и мы поехали.

Я огляделся. В нашем кошачьем отделении (в фургончике была ещё одна клетка – для собак) сидели и понуро лежали штук пятнадцать малознакомых мне Котов и Кошек. Но, судя по тому, как многие, увидев меня, подобрали под себя хвосты и прижали уши, меня тут знали.

И только один Кот не прижал уши к голове. Тощий, обшарпанный, с клочковатой свалявшейся шерстью, со слезящимися глазами и обрубленным хвостом – типичный представитель безымянно-бездомного подвально-помоёчного сословия без малейшего страха подошёл ко мне и сел рядом, глядя на меня с преданностью и надеждой.

Когда-то на пустыре за нашим домом я отбил этого несчастного бродягу от двух крупных домашних Котов, изрядно попортив им шкуры и наглые сытые морды.

На следующий день после этого побоища Шура выпустил меня прошвырнуться на свежем воздухе и совершить свои естественные отправления. Дома я этого не делал никогда, даже в самые лютые морозные зимние дни. Таким образом, мой Человек Шура Плоткин был начисто избавлен от необходимости заготавливать для меня песок и нюхать едкую вонь кошачьей мочи и кала.

Наш дом стоит в новом районе, в глубине квартала, и я с детства выторговал себе право в любое время уходить из квартиры и возвращаться в неё только тогда, когда мне этого захочется.

Короче, когда я на следующий день выполз из нашей парадной и с наслаждением потянулся – до хруста, до стона, – и новое прохладное утро стало вливаться во всё моё тело, от влажного носа, устремлённого в синее весеннее небо, до кончика хвоста, туго вытянутого к горизонту, я вдруг увидел вчерашнего Кота-Бродягу, сидящего неподалёку от моего дома. Между его тощих и грязных лап лежала здоровенная мёртвая крыса.

Бродяга приветливо дёрнул обрубком хвоста и переместился сантиметров на двадцать левее задушенной им крысы, предлагая её мне в подарок.

Я подошёл. Как положено, мы обнюхались, а потом я ему битый час втолковывал, что вообще-то я крыс не ем, что жратвы у меня и дома навалом, но подарок его я ценю и очень ему благодарен.

В подтверждение искренности своих чувств я на его глазах отнёс крысу за дом, выкопал там ямку и зарыл её туда, делая вид, что как-нибудь обязательно вернусь за ней, и вот уж тогда-то мы и устроим пир горой!.. А пока, если он хочет шмат нормальной сырой рыбы под названием «хек мороженый», я могу смотаться домой и принести ему. Тем более что она уже оттаяла.

Но то ли этот несчастный Кот не знал, что такое рыба, то ли никак не мог взять в толк, как это возможно «не есть крыс?!», но он деликатно (что, кстати, гораздо чаще встречается у простых дворовых особей, чем у породистых и домашних) отказался от моего предложения, куда-то сбегал и привёл мне совершенно незнакомую, очень миловидную грязно-белую кошечку, которую я тут же и трахнул за его здоровье.

Вот этот-то Кот и сидел сейчас рядом со мной. Сидел и смотрел на меня. Только один-единственный раз он покосился на незащелкнутую задвижку от заслонки, давая мне возможность понять, что и он тоже заметил Васькину оплошность. Я клянусь, что мы с ним не произнесли ни звука!

Но в громких рыданиях рыжей потаскушки, в истерике этой рыжей бляди, в жалобном мяуканье пацана Котёнка, в нервной, хриплой зевоте старухи Кошки, в неумолчном лае идиота Фоксика из соседней собачьей клетки, в трагическом вое до смерти перепуганного Шпица, в робком гавканье моего знакомого по пустырю – огромного и глупого, но очень доброго Пса, в котором было намешано с десяток пород и кровей, я УСЛЫШАЛ немой вопрос Кота-Бродяги:

– Что делать будем?

– А чёрт его знает! – говорю я, даже НЕ ОТКРЫВАЯ рта. – Ну, предположим, мы поднимем заслонку, а потом? Фургон-то снаружи закрыт…

– Слушай, Мартын, – говорит Бродяга. – Безвыходных положений не бывает. Это тебе говорю я, у которого никогда не было Своего Человека. Конечно, ты за Шурой Плоткиным – как за каменной стеной…

Я действительно много раз рассказывал Бродяге о Шуре и однажды даже познакомил их.

– Да при чём тут Шура?! – разозлился я.

– При том, что ты, даже не сознавая этого, надеешься, что тебя выручит твой Шура. А мне надеяться не на кого. Только на себя. Ну и на тебя, конечно. А ты даже пошевелить мозгами не хочешь…

Слышать это было дико обидно!.. Тем более что на Шуру я и не рассчитывал. Во-первых, потому, что не он меня, а в основном я его всю жизнь выручал из разных неблагоприятных ситуаций, а во-вторых, Шуры просто физически не было в Санкт-Петербурге. Он ещё позавчера уехал в Москву, повёз свою рукопись в издательство. Специально для ухода за мной – кормёжка, выпустить меня, впустить, дать попить, включить мне телевизор – Шура оставил в нашей квартире очередную прихехешку, которая начала свою бурную деятельность в нашем доме с того, что сожрала моего замечательного хека и сутки обзванивала всех своих хахалей, как внутрироссийского, так и заграничного розлива. Трепалась она по полчаса с каждым, и я в панике представлял себе, какой кошмарный счёт придёт нам с Шурой в конце месяца за эти переговоры! Поэтому сегодня, уходя из дому, я перегрыз телефонный шнур и таким образом спас Шуру Плоткина от необходимости пойти по миру, ведя меня на поводке. Шура вернётся домой – я ему покажу место, где перегрыз провод, и Шура всё сделает. В отличие от других наших знакомых литераторов руки у Шуры вставлены нужным концом.

В-третьих, даже если бы Шура был в городе, он всё равно никогда не смог бы выкупить меня у Пилипенко. У моего Плоткина долларов отродясь не было.

Но Бродяге я ничего этого не сказал. А только спросил:

– Как ты думаешь, куда нас везут?

– Чего мне думать, я точно знаю – на Васильевский остров, в лабораторию Института физиологии. Я уже один раз там был. Еле выдрался. Пришлось со второго этажа прыгать…

Я с уважением посмотрел на Кота-Бродягу.

– Думай, Мартын, думай, – сказал он мне. – У меня лично с голодухи башка не варит…

…И я придумал!!! Единственное, о чём я попросил Бродягу, – это максимально точно предупредить меня, когда до остановки у дверей лаборатории Института физиологии останется ровно три минуты.

В нас, Кошачьих, есть ЭТО. Я не знаю, как ЭТО объяснить. Наверное, потому, что сам не понимаю, как возникает в нас ЭТОТ процесс предвидения, ощущение оставшегося времени, полной ориентации в темноте или закрытом помещении, точное чувство расстояния…

Естественно – необходимы одна-две вводных. Ну, например: почему я попросил именно Бродягу предсказать мне подъезд к лаборатории точно за три минуты? Не смог бы сам? Смог бы! Но не настолько точно, как Бродяга. Коты и Кошки, ни разу не ездившие этой дорогой, могли ошибиться – плюс-минус минута. Мне же была нужна абсолютная точность. А для этого был необходим Бродяга. То есть Кот, который уже один раз ехал этой дорогой…

Пример из собственной практики: мы с Шурой живём в девятиэтажном сорокапятиквартирном доме с одной парадной лестницей и одним лифтом.

Основная интенсивность движения нашего лифта, когда он, как сумасшедший, мотается между этажами – это период с четырех до семи часов вечера. То есть когда Люди возвращаются с работы. Это три часа непрерывного гудения огромной электрической машины, рокотание толстенных стальных тросов, поднимающих и опускающих лифт, скрип и постоянное повизгивание могучих блочных колёс с желобками, через которые и ползут эти тросы… Я как-то шлялся на чердак и видел это чудовищное сооружение.

И ко всем этим звукам – ещё три часа безостановочного хлопанья железных дверей шахты лифта, щёлканье деревянных створок кабины, звуки включения и выключения разных реле… И вся эта какофония с совершенно непредсказуемой периодичностью!

И клянусь вам, я все эти три часа могу продрыхнуть в СВОЁМ кресле, не прислушиваясь и не настораживаясь. Но в какой-то, мне и самому неясный, момент что-то меня будит, и я, лёжа в кресле с ещё закрытыми глазами, точно ощущаю, что к дому подходит МОЙ Шура. С этой секунды я знаю всё, что должно произойти дальше! Мне даже кажется, что я это вижу сквозь стены!..

Сейчас, для зрительности, я выстрою и своё, и Шурино поведение в стиле «параллельного монтажа». Это я в своё время так от Шуры нахватался. Он когда-то, как сам говорил, «лудил» парочку сценариев для киностудии научно-популярных фильмов и несколько месяцев подряд выражался исключительно по-кинематографически…

Итак:

Вот Шура подходит к нашей парадной…

В это время я, ещё лёжа, приоткрываю один глаз…

Вот Шура набирает «секретный» код замка входной двери… А код не набирается. Тогда Шура говорит своё извечное: «Ну, ёлки-палки!.. Неужели снова сломали?!» – и толкает дверь ногой. Дверь распахивается, зияя выломанным кодовым устройством…

Тут я открываю второй глаз…

Шура входит в парадную, морщит свой длинный нос, внюхивается (хотя чем он там может внюхаться?! Люди в этом совершенно беспомощны) и бормочет: «Опять всю лестницу обоссали, засранцы!..» Это он про мальчишек из соседних домов и заблудших пьянчуг…

Тут я приподнимаю задницу, потягиваюсь и вижу… Да, да!.. ВИЖУ, как…

…Шура нажимает кнопку вызова лифта!!!

И пока лифт к нему опускается, я мягко спрыгиваю со СВОЕГО кресла и потягиваюсь ещё раз. Времени у меня навалом…

Шура входит в тёмную кабину лифта со словами: «Ничтожества! Разложенцы!.. Дремучая сволочь! Страна вырожденцев и уродов!.. Опять лампочку выкрутили!!!»

Мне-то всё равно было бы – в темноте ехать или при свете, а Шуре, бедному, приходилось…

…искать пульт с этажными кнопками, на ощупь отсчитывать восьмую и так в темноте, чертыхаясь и матерясь, подниматься до нашего этажа…

За это время я медленно… ну очень медленно!.. иду через вторую комнату в коридор, слышу, как останавливается лифт, ВИЖУ…

…как выходит из него Шура и вытаскивает ключи из кармана…

Я слышу, как он отпирает первую железную дверь, слышу, как он вставляет ключ во вторую – деревянную, и…

…я скромненько сажусь у двери и поднимаю нос кверху…

Тут-то и входит Шура! И говорит:

– Мартын! Сонная твоя морда!.. Хоть бы пожрать чего-нибудь приготовил, раздолбай толстожопый…

А я ему… Вот чего не умею – так это мяукать. А я ему в ответ так протяжно, басом:



– А-а-аааа!.. А-а-аааа!..

И он берёт меня тут же на руки, чего я никогда никому не позволяю делать. Зарывается своим длинным носом в мою шкуру и шепчет:

– Мартышка… Единственный мой!..

И за шесть лет жизни с Шурой Плоткиным я не ошибся ни разу!

Откуда в нас эта странная, таинственная, почти мистическая способность?! Может быть, потому, что в наших кошачьих носах находится девятнадцать миллионов нервных окончаний, а у Человека всего пять?.. А может быть, потому, что Коты и Кошки слышат на две октавы выше, чем Человек?.. Я лично понятия не имею, что всё это такое, но если у нас «девятнадцать», а у них всего «пять» – значит, мы почти в четыре раза лучше? Правильно? Так ведь? Уже не говоря о том, что в темноте Люди просто жалкие создания, в то время как для нас темнота – хоть бы хны!

Нужно быть справедливым – все эти сведения я почерпнул от того же Шуры Плоткина, который одно время очень серьёзно занимался нашими Личностями и перечитал по этому поводу уйму прекрасных книг. Кстати, он же мне сообщил, что древние египтяне почитали Котов и Кошек как Божественных Созданий, украшали их драгоценностями, и ни один Человек не имел права причинить Кошачьему существу ни беспокойства, ни тем более страданий…

Вот было Время! Вот были Люди!.. Не то что эти постсоветские подонки – Пилипенко и его вонючий Васька…

* * *

– Боюсь, всех нам не выручить, – сказал я Бродяге, когда поделился с ним планом предстоящей операции.

– Спасение утопающего есть дело лап самого утопающего, – безжалостно ответил Бродяга.

И я подумал, что в чём-то Бродяга прав. Действительно, всем помочь практически невозможно. Но…

За шесть с половиной лет моей достаточно бурной жизни я перетрахал такое количество Кошек, которое обычному рядовому домашнему Коту и во сне не приснится! Я никогда не шёл на поводу у сочинённой Людьми весьма распространённой и унизительной теорийки, будто «брачным» месяцем у Котов и Кошек считается только март. А все остальные одиннадцать месяцев в году они, дескать, даже и не помышляют о совокуплении. Какой-то собачий бред Людей-импотентов, подсказанный им пухлыми и пушистыми Котами-кастратами!

Да я все триста шестьдесят пять дней в году, просыпаясь каждое утро, только и думаю – кого-то я сегодня оприходую? Что мне сегодня за Киска попадётся между лап?.. А не смотаться ли мне в соседний квартал, в парк при спортивном комплексе «Зенит»? Говорят, там недавно появилась одна такая сиамская лапочка, которая никому не даёт, да ещё и огрызается, как стерва…

И я иду в этот их спортивный парк, нахожу там эту недотрогу и через семь секунд трахаю её на глазах у всех наших изумлённых Котов-пижонов, а потом эта сиамская дурочка бегает за мной всё лето как умалишённая.

Так что все эти теории про «брачный период» и про «март месяц» ни хрена не стоят! У меня «март» – с января по декабрь включительно. Мне лично всегда хочется. Я, как говорит Мой Шура, «завсегда об этом думаю». Он, кстати, тоже…

Ну и, конечно, время от времени то одна, то другая Кошечка, с уже отвисшим брюхом, вдруг начинает с неуклюжим кокетством валиться на спину и так печально-выразительно поглядывать на меня. Но я беременных принципиально не трогаю. Не дай Бог, ещё повредишь им там чего-нибудь…

Так что сколько Котят посеяно мной во чревах невероятного количества Кошек, – я и понятия не имею. Конечно, прав Бродяга, всем помочь невозможно…

И к большинству Кошек, которых я употреблял когда-то, честно говоря, у меня отношения никакого – спасибо и привет! Но когда на нашем пустыре я вдруг вижу какого-нибудь скачущего Котёнка-несмышлёныша, я почти бессознательно тянусь заглянуть ему в мордочку – а вдруг это мой? А вдруг он произошёл от меня?! Вот ведь чудо-то какое!

В такие моменты мне всегда хочется накормить его, защитить от Собак, от Котов-идиотов, от больших и злобных Крыс, от всего на свете…

Одного такого бесприютного я даже как-то привёл к нам домой. На что Шура Плоткин торжественно сказал:

– Ах, Мартын, дорогой мой друг! Хоть ты и половой бандит и сексуальный маньяк, хоть ты и разбойник и ёбарь без зазрения совести, но сердце у тебя мягкое, интеллигентное, я бы сказал… Существо, ощущающее комплекс вины за содеянное, – уже благородное существо!

И подарил этого замухрышку одной своей московской знакомой. Как-то он там теперь в Москве поживает? Вырос небось, засранец…

* * *

Вот почему я показал Бродяге на забившегося в угол клетки насмерть перепуганного Котёнка и решительно заявил:

– Но этого пацана мы всё-таки вытащим! Сколько у нас времени?

– До сигнала или до приезда? – деловито спросил Бродяга.

– До сигнала.

– Около пяти минут.

– Порядок. Подгони пацана поближе к дверце клетки, а я пока дотрахаю эту рыжую падлу! Не пропадать же добру…

Я прыгнул сзади на верещавшую рыжую Кошку, жёстко прихватил её зубами за загривок, примял к полу клетки задними лапами и на глазах полутора десятков обречённых Котов и Кошек и нескольких Собачек я стал драть её как Сидорову козу!

Теперь рыжая только хрипела, прижатая к полу. На долю секунды я вдруг увидел ухмыляющегося Бродягу, потрясённую старуху Кошку, насмерть перепуганного Котёнка с отвалившейся от удивления челюстью и…

…в момент пика моих трудов, в пароксизме страсти я ещё сильней сжал зубы у неё на затылке и услышал, как она тихонько взвизгнула подо мной…

Когда я кончил и как ни в чём не бывало слез с неё – она так и не смогла встать на лапы. Со всклокоченной шерстью, с безумными глазами, негромко постанывая, она, словно раздавленная, поползла на брюхе в угол клетки. На мгновение сердце моё кувыркнулось от жалости, но я тут же вспомнил про пятнадцать замученных Котов, погибших из-за неё в лаборатории института, и моя слабость уступила место гадливому презрению. Я должен был быть у неё шестнадцатым…

Неожиданно мы почувствовали, что наш автомобиль стал притормаживать.

Я тут же подскочил к дверце клетки и вопросительно посмотрел на Бродягу. Неужели мы уже подъехали к институту, к этому Кошачьему лобному месту?! Неужто Бродягу так подвела знаменитая Наша интуиция? А может быть, от постоянного многолетнего недоедания он утратил ощущение Времени, Предвидения и все те качества, которые ставят нас в недосягаемое интеллектуальное превосходство над всеми остальными живыми существами?!

Бродягам сам недоумевал…

Автомобиль ещё катился по инерции, когда раздался негромкий, исполненный злобы голос Пилипенко:

– Вот сссука!.. Чего этому-то козлу от нас надо?!

– Чего, чего!.. А то ты не знаешь – «чего»? – ответил Васька.

Но тут наш «Москвич» окончательно остановился, и кто-то сипло проговорил:

– Здравия желаю, граждане. Па-апрашу документики!

Я почувствовал новый букет запахов, ворвавшихся в наш тюремный мир, – и запах устоявшегося, многодневного водочного перегара; и кислые запахи маленьких, но сильных аккумуляторов для переносных радиостанций; ни с чем не сравнимый запах оружия, пропотевшей кожаной амуниции; и слабенький запашок мятной жевательной резинки, наивно призванной заглушить все остальные запахи.

Нет, это не институт, слава Богу!.. Это милиционер. Или бандит. Что, впрочем, с моей точки зрения, одно и то же, – человек с оружием. У меня отлегло от сердца – значит, время ещё есть.

– Здравия желаем, товарищ начальник! Научно-исследовательский институт приветствует нашу доблестную милицию, – одновременно пропели Васька и Пилипенко такими сладкими, липкими голосами, как если бы вдруг заговорило растаявшее мороженое.

– Документы попрошу, – повторил милиционер.

– Пожалуйста… – Голос Пилипенко совсем упал. – Какие проблемы-то?

– Счас посмотрим, – сказал милиционер. – Не будет проблем – создадим. Всё в наших руках. Тэ-эк-с… Пилипенко Иван Афанасьевич?.. Вот и ладушки, Иван Афанасьевич, пришлите двадцатничек от греха подальше и поезжайте с Богом.

– Какой двадцатничек?.. – растерялся Пилипенко.

– Зелёненький, – пояснил милиционер.

– За что-о-о?.. – простонал Пилипенко,

– Дымление двигателя, прогар глушителя, левый «стоп» не работает, коррозия по низу дверей и крыльев, машина грязная, номера ржавые, правое наружное зеркало отсутствует… Ещё нужно?

– Нет… – выдохнул Пилипенко. – Может, рублями возьмёте?

– Ты чего? Мне при исполнении взятку предлагаешь, что ли?

– А доллары – не взятка?! – Слышно было, что Пилипенко разозлился.

– А доллары – это доллары.

– Товарищ начальник… – заныл Пилипенко. – Мы бедные научные сотрудники, мы сейчас работаем над одной диссертацией…

– Ты, «научный сотрудник»! Ты мне мозги не пудри и лапшу на уши не вешай, – тихо сказал милиционер. – Я вот сейчас открою двери твоего фургона, и вся твоя «диссертация» враз с мяуканьем и лаем по городу разбежится. А я тебя ещё и прав лишу, и техпаспорт отберу, мудила. Чёрт с тобой, гони червонец и вали отсюда на хуй, «диссертант» ёбаный…

– Нет вопросов! – бодро ответил Пилипенко, чем-то пошелестел и, наверное, отдал милиционеру десять долларов.

Милиционер удовлетворённо крякнул и интеллигентно сказал:

– Получите ваши документы, и к следующему разу прошу привести ваше транспортное средство в порядок, товарищ водитель.

Тут Пилипенко ничего не ответил, и мы снова поехали.

– Вот где надо сейчас работать, – завистливо вздохнул Васька. – А мы эту срань болотную сачком ловим…

– Погоди, погоди, Васька… – Пилипенко даже зубами скрипнул. – Будет и на нашей улице праздник. Сейчас время революционное! «Кто был ничем, тот станет всем…» Есть у меня одна мыслишка!.. А уж тогда не на этом говне, а на белом «мерседесе» ездить будем!.. Этот же ментяра, который сейчас с нас ни за что ни про что десять долларов слупил, на мотоцикле, бля, с сиреной и мигалками, бля, будет ехать и дорожку нам расчищать!..

Бродяга услышал это и презрительно ухмыльнулся.

А я подумал – всё может быть… Сейчас как раз время для таких, как Пилипенко. Наглых, напористых, неглупых, не отягощённых интеллектом, а поэтому и не стесняющих себя в выборе средств для достижения цели.

Мы много раз болтали об этом с Моим Шурой. Особенно когда он где-то выпьет, придёт домой и начнёт передо мной извиняться, что, дескать, он мне даже приличной рыбы не может купить, что его доходов только на этот «хек мороженый» и хватает… Ну и всякие такие дурацкие излияния.

А потом – несколько многословный, но уже почти трезвый анализ всего происходящего сегодня в нашей стране. И кто в это прекрасно вписывается, а кто – вроде нас с Шурой Плоткиным – никак не может вписаться, да никогда и не впишется, хоть за бугор уезжай!..

Один раз, когда от него уж очень сильно пахло алкоголем (чего я, к слову сказать, не перевариваю!), он даже заплакал, когда мы снова заговорили об этом…

Помню, я так разнервничался! Мне его так жалко стало!.. И несмотря на то что от него буквально разило водкой, я принёс ему остатки моего сырого хека и лизнул его в щёку. А он ещё сильнее заплакал, лёг на пол, прижал меня к себе и заснул.

Он тогда так храпел!.. Как я вынес всё это в течение нескольких часов – уму непостижимо!

Я только попытаюсь вылезти из-под его руки, а он приоткроет глаза и в слёзы: «Мартынчик… Родимый! Ты то хоть не бросай меня!..» Ну что? Мог я уйти?..

Под утро я всё-таки сумел выползти из-под Шуры. Писать захотел – удержу нет!

Обычно, когда со мной такое происходит дома, а Шура ещё спит, я поступаю очень просто: сажусь на Шурину подушку точненько перед его физиономией, и начинаю, не мигая, неотрывно смотреть на его закрытые глаза. Не проходит и тридцати – сорока секунд, как Шура просыпается и говорит хриплым ото сна голосом:

– Что, обоссался, гипнотизёр хренов?

Я молча спрыгиваю на пол и иду к дверям. Шлёпая босыми ногами, Шура бредёт за мной в чём мать родила и выпускает меня на лестницу. Дальше – дело техники. Я сбегаю на первый этаж и начинаю орать дурным голосом:

– A-a-aaaa! A-a-aaaa!

Обязательно кто-то из жильцов первого этажа выйдет, откроет мне дверь парадной и со словами: «А, это ты, Мартинчик? Ну выходи, выходи…» – выпустит меня на улицу.

Почему-то соседи называют меня на иностранный манер – Мартин. Наверное, считают, что у такого человека, как Мой Шура Плоткин – литератора и журналиста, Кота с обычным плебейским именем Мартын быть не может…

В нашем доме меня знают все. Особенно после того, как я набил морду огромной овчарке наших нижних соседей. Она теперь ко мне то и дело подлизывается, но я и ухом не веду в её сторону.

Но в тот раз, когда Шура надрался до положения риз, мой гипноз так и не достиг цели. Не скрою, я запаниковал! Напрудить в квартире – я такого себе даже Котёнком в детстве не позволял. Еле-еле выцарапал на себя дверь в Шурин туалет, вспрыгнул на горшок и сделал свои дела. Помню, потом встал на задние лапы и, опираясь одной передней о сливной бачок, второй лапой нажал на рычаг и спустил за собой воду…

* * *

– Внимание, Мартын! Осталось ровно три минуты! – услышал я команду моего кореша Бродяги.

Я быстро вонзил когти правой передней лапы в деревянную опускающуюся заслонку на передней стенке клетки, что было сил потянул её вверх, и когда между полом клетки и заслонкой образовалась щель, я тут же поддел заслонку второй, левой лапой.

– Помогай, браток! – крикнул я Бродяге.

Тот мгновенно просунул в щель и свою лапу. Вдвоём – в три лапы (одной Бродяга держал Котёнка) – мы приподняли тяжеленную заслонку настолько, что могли просунуть туда свои головы.

Теперь заслонка лежала на наших плечах и шеях, всей своей тяжестью придавливая нас к полу клетки.

– Вылезаем одновременно, – приказал я Бродяге. – А то заслонка тяжёлая – одному не удержать.

– А с этим недоноском что делать? – спросил Бродяга.

– Выталкивай его первым! Внимание… Раз, два, взяли!..

И мы втроём выскользнули из клетки. Заслонка со стуком опустилась за нашими хвостами. Точнее, за моим хвостом и хвостом Котёнка. Бродяга лишился хвоста ещё года три тому, назад при весьма смутных обстоятельствах – то ли был пойман в мясном отделе нашего гастронома, когда хотел спереть кусок мяса, то ли ещё что-то…

Во-всяком случае, сам он об этом не рассказывал, я не расспрашивал, а на то, что болтали об этом всякие Коты и Кошки нашего квартала, мне было совершенно наплевать.

Теперь мы – Котёнок, Бродяга и я – были вне клетки. Но это составляло лишь пятую часть нашей операции. И ликовать по этому поводу было бы более чем преждевременно.

Между Кошачьей и Собачьей клетками и внутренними стенками фургона было достаточно места даже для взрослого Кота, а уж Котёнок мог чувствовать себя там совершенно свободно. Но где гарантия, что этот малолетка стремглав выскочит из фургона, когда Васька или Пилипенко распахнут снаружи дверцы? Где гарантия того, что Котёнок от страха не забьётся в угол фургона и будет там трястись, пока кто-нибудь из этих сволочей не сгребёт его за шкирку и не сунет в мешок?..

– Как только Васька откроет «воронок» – выталкивай этого дурачка и сам рви когти, – тихо сказал я Бродяге.

– А ты? – встревожился Бродяга.

– За меня не дрейфь. Сейчас я устрою маленький концертик – как отвлекающий манёвр, а ты с пацаном будь на старте! Я этих пилипенков в гробу и в белых тапочках видал!..

Это не моё. Это – Шурино. Это он так иногда выражается, когда хочет высказать своё презрение к кому нибудь или чему-нибудь.

Я обошёл сзади Собачью клетку, просунул туда лапу, на всю длину выпустил когти и с размаху хорошенько тяпнул по заднице идиота Фоксика. Тот завизжал, забился в истерике и немедленно укусил моего приятеля – огромного беспородного доброго Пса.

Как выяснилось, доброта тоже имеет границы, которые переступать нельзя: Пёс-громадина, не разобрав в чём дело, тут же опрокинул Шпица и схватил его за глотку…

На своё несчастье, Пёс вывалил свою хвостяру между прутьями клетки, и (да простит меня мой друг Пёс – это нужно было для дела) я мгновенно прокусил его хвост своими клыками!..

Что тут началось!!!

Пёс спрыгнул со Шпица и тут же прихватил какого-то Дворнягу!..

Шпиц бросился на Фоксика!..

Дворняга вырвал клок из бока Шпица!..

Вой, лай, рычание, визг, мяуканье, шипение!.. В нашей Кошачьей клетке Коты и Кошки на нервной почве сплелись в клубок, из которого летели клочья шерсти!.. Трещал штакетник, ходуном ходили клетки!..

– Что там ещё такое?! – раздался голос Пилипенко.

– Видать, чуют – куда едут, – рассмеялся Васька. – Ладно, счас разберёмся…

И в это время Бродяга сказал:

– Приехали!

Наш «воронок» остановился. На всякий случай, чтобы скандал не затухал и чтобы поддержать панику в необходимом градусе, я просунул лапу в Собачью клетку и рванул когтями по чьей-то собачьей спине. Этот «кто-то» укусил моего приятеля Пса за заднюю ногу. Пёс шарахнулся и выломал переднюю стенку клетки как раз в тот момент, когда Васька и Пилипенко распахнули фургон…

Одновременно с этим произошла уйма событий: выломав стенку, огромный Пёс выпал на Пилипенко и щёлкнул своей мощной челюстью прямо перед его носом!..



…Бродяга вышвырнул Котёнка на улицу, а сам, словно привидение, растворился в воздухе!..

…в образовавшийся пролом Собачьей клетки ринулись обезумевшие от страха и злости все Собаки!..

…идиот Фоксик оказался не таким уж идиотом и мёртвой хваткой повис на Ваське!..

…белый ухоженный Шпиц очень симпатично тяпнул Пилипенко за ногу…

– Закрывай фургон!!! Фургон закрывай, мать твою в душу, в гроб, всех вас ети!.. – закричал Пилипенко.

Пытаясь стряхнуть с себя Фоксика, Васька захлопнул одну половину дверей фургона и выхватил откуда-то лопату… Тут и Пилипенко очухался, ногой сшиб Фоксика с Васьки и бросился закрывать вторую половинку дверей…

Когда между створками дверей фургона оставалось не больше десяти сантиметров, я с жутким шипением и воплем вылетел оттуда и всеми четырьмя лапами с максимально выпущенными когтями вцепился в голову Пилипенко.

Пилипенко упал навзничь и, пытаясь содрать меня со своей головы, закричал так, что к нам стал сбегаться народ.

– Сейчас, сейчас, Афанасьич… – метался вокруг нас Васька. – Сейчас я его лопатой!..

Я увидел занесённую над собой лопату и подумал, что я и так уже слишком задержался в компании этих мерзавцев. Пора и честь знать.

Васька замахнулся, я прокусил Пилипенко ноздрю и бросился в сторону. За моей спиной раздался глухой удар и такой дикий визг Пилипенко, что наше Кошачье преимущество в две октавы показалось мне просто ничтожным. Пилипенко сумел завизжать на ТРИ октавы выше, чем любая наша Кошка-истеричка!..

Всё остальное произошло помимо моего сознания – в сотые доли секунды, выпрыгивая из-под опускавшейся на меня лопаты, я взлетел на гору каких-то ящиков, оттуда молниеносно сиганул ещё выше – на крышу мрачной двухэтажной пристройки, а уже на крыще, в условиях относительной безопасности, я вновь обрёл способность чётко осознавать происходящее и видеть всё вокруг.

Без ложной скромности должен признаться, что мне – автору всего этого «хипеша» и «халоймеса», как сказал бы Шура Плоткин, – вид сверху очень и очень понравился! «Картина маслом!» – добавил бы Шура, увидев…

…визжащего и катающегося по земле Пилипенко с разбитой головой и прокушенной ноздрёй…

…разбегающуюся во все стороны разномастную Собачню…

…стремглав улепётывающего Котёнка…

…и толпящихся вокруг Пилипенко растерянных Людей.

Вот только Бродяги не было видно нигде. Но за него я не очень волновался. Бродяга – Кот самостоятельный, стопроцентно уличный, а это очень неплохая закваска! Ему рассчитывать действительно не на кого, он сам о себе позаботится…

Пока я тщеславно любовался на творение лап и мозгов своих, я и не заметил, как из слухового чердачного окна – с одной стороны и по горе ящиков – с другой стороны на крышу влезли двое в замызганных серых халатах и стали меня окружать. Причём у одного в руках был точно такой же сачок, как и у Пилипенко!..

Запах от них шёл – слов не подобрать! Меня буквально затрясло от ужаса!.. Я не знаю, как я это понял – но это был запах СМЕРТИ. Так пахли Убийцы. Мои Убийцы…

Я быстро огляделся по сторонам – положение практически безвыходное. Внизу – Люди, Васька с лопатой, уже запертые ворота, высокий каменный забор…

Забор… Забор!!! Ах, как он далеко стоит от крыши!.. Ох, не допрыгнуть мне!.. Ох, не допрыгнуть… А может, попробовать?.. Господи! Дай мне силы… И если останусь жив, клянусь тебе…

– Он, кажись, на забор целится, – сказал один Убийца другому. – Перекрой ему там кислород.

– Да куды он денется? – ухмыльнулся второй Убийца. – До забора ему в жисть не допрыгнуть…

А тут ещё все Люди, стоявшие внизу вокруг Пилипенко, этот болван Васька, да и сам сволочь Пилипенко стали орать на весь двор: «Хватайте его!.. Заходите сбоку! Не упустите! Прекрасный экземпляр!!!»

И тут я вдруг решил – или я погибну сейчас, или докажу им всем, что я действительно ПРЕКРАСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР! Я-то знаю себе истинную цену! Кто Вы – и кто Я?! Разве нас можно сравнивать? Вы же себе только кажетесь, а Я настоящий… Вы, в массе своей, очень мелковаты и неприглядны. За крайне редким исключением. В то время как Я…

Ну кто из Вас смог бы в одну ночь трахнуть четырех Кошек, да ещё и не по одному разу?! Кто из Вас смог бы начистить рыло немецкой овчарке, превосходящей Вас в росте и весе раз в десять?! Кто из Вас может прыгнуть вверх вшестеро выше самого себя?.. Да я сквозь стены вижу! Я сотни тысяч запахов чувствую! Я в темноте – как рыба в воде!!! Я сто раз на день умываюсь и привожу себя в порядок, а Вас, грязнуль паршивых, не заставить ноги вымыть на ночь!..

Я Шуру Плоткина, когда он запил после развода с женой и чуть совсем не деградировал, к жизни вернул! Я его Человеком сделал! Сочинять заставил!.. Вы его статьи и рассказы читаете – ахаете, руками всплескиваете, засранцы, а потом, только потому, что он вроде меня – непородистый, то есть «нерусский», – «Жидом» или «Евреем» называете. А он в тысячу раз умнее Вас всех, которые сейчас стоят там внизу, валяются на земле и лазают за мной по крышам! Бляди Вы все! Вы ещё не знаете, что такое ПРЕКРАСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР! Смотрите, болваны!..

И я ПРЫГНУЛ!

Я никогда в жизни не прыгай так далеко! На какое-то мгновение мне почудилось, будто я парю в воздухе, будто бы какая-то таинственная и неведомая сила несёт меня в пространстве и мягко опускает сверху на высокий институтский забор…

Но я реалист. Я не очень-то верю во всякие там мистические сверхъестественные явления. Поэтому я лишний раз утвердился в уважении к самому себе и к собственной теории – все силы мы черпаем в ЛЮБВИ и НЕНАВИСТИ.

Я ненавижу Предателей и Провокаторов, Пилипенко и Ваську, этих Убийц в серых гнусных халатах, пахнущих смертью…

Я люблю Своего Шуру Плоткина, Свой Дом, разных Кошек, приятелей Котов и хорошую жратву!.. Вот почему я смог прыгнуть так далеко, как не прыгал, наверное, ещё ни один Кот в мире!

Даже мои враги там, внизу, ахнули!..

Верх институтского забора был широким и плоским. Через равные промежутки в него были забетонированы метровые железные штыри, торчащие в серое петербургское небо, а между штырями в три ряда была натянута ржавая колючая проволока. Судя по этим признакам, я подозреваю, что институт занимался не только мирной физиологией.

Я подлез под нижний ряд колючей проволоки и даже нахально присел на задние лапы – вроде бы я отсюда никуда уходить не собираюсь. Меня только кончик хвоста выдавал. Он нервно и непроизвольно метался из стороны в сторону, и я ничего не мог с ним поделать.

На моё счастье, из какого-то переулка на нашу улицу вывернул громадный грузовик с длиннющим синим очень высоким фургоном и, набирая скорость, помчался мимо ворот института.

Прыжок с забора на проносившийся мимо меня брезентовый фургон был уже просто детским лепетом и ни в какое сравнение с предыдущим рекордным прыжком идти не мог.

Как говорится, за этот прыжок я и не ждал аплодисментов. Это был крайне средненький, рядовой прыжочек, доступный любому мало-мальски уважающему себя Коту.

Но мог ли я представить себе, что этот, прямо скажем, немудрящий прыжок на очень долгое-долгое время будет моим последним прыжком на этой Земле?..

Мог ли я, прыгая с забора на огромный дальнорейсовый грузовик, вообразить, что, быть может, навсегда расстаюсь со Своим Шурой Плоткиным, с Нашим Домом, с этим мрачноватым, обезображенным хлипкими разноцветными ларьками, но таким прекрасным городом, в котором я родился и вырос, в котором почувствовал себя Бойцом и Личностью и без которого никогда не мыслил своего и Шуриного существования…

* * *

Помню, в последнюю секунду, когда все осознали, что ПРЕКРАСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР уезжает в неизвестном направлении на громадном фургоне дальнорейсового грузовика, этот кретин-Васька не нашёл ничего лучшего, как поднять обломок кирпича и метнуть его в мою сторону.

Кирпич перелетел через фургон. На противоположной стороне улицы раздался звон разбитого стекла, и я ещё успел увидеть, как осыпается витрина какого-то магазина, как срабатывает магазинная охранная сигнализация – тревожные короткие и очень мощные звонки с одновременным миганием жёлтых ламп на фасаде. Уже издалека я услышал резкие милицейские свистки, живо представил себе, что должно произойти дальше, и подумал: «Так тебе и надо, дубина!..»

В отличие от маленького металлического фургончика на пилипенковском «Москвиче» эта громадина была сотворена из крепкого синего брезента, укреплённого на каркасе. К борту площадки брезент был пришит здоровенными стёжками из тонкого стального троса. Эти стёжки шли не только по низу фургона, но и по его торцовым стенкам.

Свесив голову вниз, я увидел, что по вертикальному шву тросик затянут не очень сильно и там нет такого плотного прилегания одной стороны брезента к другой.

И я стал спускаться вниз по отвесной стенке фургона, отчаянно цепляясь когтями всех четырех лап. После того, что я только что пережил и совершил, – сорваться под колёса мчащегося грузовика было бы просто глупо!

Без какого бы то ни было бесшабашного героизма и безоглядной решительности, достаточно осторожно и расчётливо, с той необходимой долей естественной боязни, которая зачастую сохраняет нам жизнь, я всё-таки добрался до «моего стёжка», просунул туда голову и передние лапы и через секунду был уже внутри фургона.

Здесь было тепло и сухо. От передней стенки фургона до задней было по меньшей мере метров пятнадцать, а в ширину – метра три. Хотя тут я могу и ошибиться. В измерении расстояний я, честно говоря, не силён. Все мои познания в этой области ограничены нашей с Шурой квартирой. У нас я точно знаю, сколько метров в одной комнате, сколько метров в другой. Шура об этом говорил при мне много раз – я и запомнил.

Ну а высота фургона совершенно точно соответствовала высоте потолков нашей квартиры – два метра пятьдесят сантиметров. Это я уже знал досконально. Три года тому назад, когда Шура был в состоянии ещё что-то купить, он приобрёл книжные стеллажи у одной семьи, уезжавшей в Израиль. И когда Шура перевёз эти стеллажи к нам, выяснилось, что они в высоту два метра семьдесят пять сантиметров. А у нас потолок всего – два пятьдесят!

Целую неделю Шура сам укорачивал эти стеллажи под наш размер и под нескончаемые матюги и перманентные восклицания:

– Свободы им, видишь ли, мало!.. На «землю предков» потянуло! Да у вас все предки из Жмеринки! Ну как же можно было так ничего не понять в собственной стране, где прожита вся жизнь? Поразительно! Да у нас «свободы» сейчас – хоть жопой ешь! Что хочешь – то и говоришь, что хочешь – то и пишешь!.. В кого хочешь – в того и стреляешь!!! Нет в мире сейчас более свободного государства, чем наше… Ни законов, ни обязательств, ни уголовного кодекса, ни хрена! Живи и радуйся!.. Какого чёрта уезжать? Здесь ты можешь стать «новым русским», «новым евреем», «новым узбеком» или «новым чеченцем», что, в сущности, одно и то же, и поехать отдыхать на Канарские острова… А уезжать совсем – полнейший идиотизм!..

Поэтому я очень хорошо усвоил, что такое высота в два метра пятьдесят сантиметров, как пахнет столярный клей, чем воняют лаки и какой запах имеет фанера.

Так вот, утверждаю безошибочно – весь фургон был забит фанерой. На первый взгляд это были просто огромные квадратные кипы, упакованные в толстый непрозрачный полиэтилен, а сверху ещё и перетянутые крест-накрест стальными лентами. И всё-таки это была фанера. Со времени переделки тех стеллажей я её запах запомнил навсегда.

Когда же я осмотрелся и слегка освоился в этом фургоне, то сквозь довольно мерзкий запах полиэтилена, металла, брезента и подавляющего запаха фанеры я почувствовал присутствие ещё одного запаха, почти неуловимого, странного, кажется, когда-то встречавшегося, таинственно манящего, навевающего неясные мысли и желания.

В этом запахе было что-то сладострастно запретное… А что – я никак не мог взять в толк. Не скрою, у меня даже немножко «крыша поехала», как говорит Шура Плоткин. В некотором ошалении я забегал по фанерным кипам в поисках источника этого дивного запаха. Чёрт побери, откуда я его знаю?! Что это?! Когда это было? Где?..

Через десять минут мои поиски увенчались успехом! Одна из кип, стоявших у левого борта фургона почти у самой передней стенки, источала такую концентрацию этого запаха, что я чуть не потерял сознание!

Однако здоровое начало во мне возобладало, в обморок я не хлопнулся, а, наоборот (до сих пор не могу понять почему?!), вдруг с неожиданной яростью стал рвать когтями полиэтилен этой кипы… Что со мной происходило – понятия не имею! Помню только – слепая злоба, безотчётное желание в клочья разодрать эту кипу фанеры и добраться до ЭТОГО, которое пахнет ЭТИМ, а потом…

…а потом в меня стало тихо вливаться какое-то успокоение…

ЭТОТ запах стал улетучиваться, исчезать, в тело моё просочилась блаженная усталость, в голову вползло какое-то сладостное безразличие.

Слабенькие, еле ощутимые остатки ТОГО запаха заставили меня прилечь, и в моей тяжёлой отуманенной голове стали громоздиться неясные обрывки видений, голоса…

Будто бы вернулся я на пять лет назад и увидел своего Шуру Плоткина…

…его молоденькую приятельницу тех лет – актрису детского театра…

Они о чём-то спорили, и Шура беззвучно кричал на свою подругу, а она рыдала и тоже кричала на него…

Всё это я только видел. Слов было не разобрать, все звуки дробились на маленькие отдельные кусочки, а потом…

…я увидел, как Шура вырвал у неё из рук какой-то небольшой пакетик, бросил его на пол и стал топтать ногами…

Из-под его башмаков взлетело облако белого порошка…

ТАК ВОТ ЧТО ЭТО БЫЛ ЗА ЗАПАХ!!!

Это был запах того порошка, который Шура Плоткин отобрал тогда у своей подружки и растоптал на моих глазах!..

Я отчётливо вспомнил, как мне тогда стало худо, когда я самую малость, ну буквально чуть-чуть, понюхал этот порошок! Молодой был ещё, глупый, совал нос чёрт-те куда… Помню, как меня рвало, как я убежал из дому и не возвращался к Шуре двое суток.

С тех пор я больше никогда не видел в нашем доме эту маленькую актрису из детского театра…

Исчезли куда-то кипы фанеры… Фургон перестало бросать на рытвинах и выбоинах…

Тихо и плавно я поплыл над своим родным пустырём, над нашим домом и, совершенно не удивляясь ничему, сверху увидел СЕБЯ и ШУРУ. Мы с Шурой чинно гуляли. Шура мне что-то рассказывал, видимо, интересное, потому что я всё время поднимал голову, чтобы заглянуть ему в лицо…

Увидел я и своего приятеля, бесхвостого Кота-Бродягу, который вёл на двух поводках Пилипенко и Ваську. И Васька, и Пилипенко, оба на четвереньках, грызлись между собой и тянули в разные стороны так, что Бродяга еле справлялся с ними обоими…

Я увидел, как за мной и Шурой на брюхе ползла та самая рыжая Кошка, которую я всё-таки дотрахал тогда в клетке. Она жалобно стонала и умоляла о прощении, и я понимал, что в конце концов она не так уж виновата… Что, независимо от её желания, эти два мерзопакостных существа – Пилипенко и Васька – использовали её в своих гнусных целях. Это сейчас, в моих странных видениях, они не опасны и тупо рвутся со своих поводков, а раньше, в той жизни, встреча с ними не обещала ничего хорошего…

Видел я сверху, как Фоксик, Шпиц и Большой Пёс мирно выгуливают своих «Хозяев» по нашему пустырю.

Мы с Шурой смотрели на них и ужасно веселились – мы-то знали, что «Хозяева» считают, будто это ОНИ выгуливают Шпица, Пса и Фоксика!..

И потом вдруг, откуда ни возьмись, раздалось какое-то страшное рычание, словно в ярость пришли сто тысяч Больших Псов, что-то ужасное в своей невидимости гремело и лязгало, завыл и налетел холодный порывистый ветер, и я сверху увидел…

…как нас с Шурой разбросало в разные стороны…

…и Шура рвётся ко мне, пытается преодолеть злобный, уже ледяной, ветер, протягивает ко мне руки и…

Я вижу, вижу, вижу!.. Я не слышу, я только вижу, как Шура кричит:

– Мартын!!! Мартышка!.. Мартынчик, не улетай!.. Не бросай меня, Мартын…

Я тоже рвусь к нему, но ноги мои вдруг становятся мягкими, я теряю силы, теряю сознание, а порывы ветра с воем и рёвом закручивают меня, и последнее, что я вижу – маленький-маленький Шура Плоткин кубарем катится по нашему огромному загаженному пустырю, не в силах совладать с ураганом, разносящим нас в разные стороны…

* * *

И вдруг – неожиданно явственно и отчётливо:

– Здрасссьте, Жопа-Новый-Год, приходи на ёлку! Ты-то откуда здесь взялась, Кыся?!

Я открываю глаза. Задняя стенка фургона расстёгнута и распахнута настежь, внутри гуляет холодный ветер, что-то ровно гудит внизу, весь большой грузовик слегка трясётся мелкой, но спокойной дрожью, и я чувствую, что где-то совсем рядом очень много воды…

В фургоне надо мной навис здоровенный мужик в джинсе. Раза в два больше Шуры. От него вкусно пахнет разной хорошей едой с небольшой примесью запаха алкоголя.

Алкоголь я ему тут же прощаю. Ссориться с первых же секунд знакомства мне не очень хочется, ибо меня сейчас после сна и моих кошмаров раздирает целый букет совершенно иных желаний: жрать хочу «как семеро волков»! Шурино выражение… Хочу писать и гадить так, что просто удержу нет! И очень хочется понять – где я, на каком я свете, скоро ли я могу вернуться домой к Шуре и почему, кроме фанеры, в этом фургоне пахнет ещё и этим самым… Ну, как его?.. Ну, Щура ещё сколько раз потом называл этот белый порошок!.. Господи, да что же это со мной?! Хотя чего тут удивляться? Денёк у меня выдался, прямо скажем, не из лёгких… И я, наверное, ещё и этой дряни нанюхался. Иначе чего бы это меня так в сон сморило? Тут даже собственное имя не мудрено забыть… А, вспомнил! Этот белый порошок назывался кокаин!.. Однако при чём тут фанера?

К чёрту! Сначала – немедленно пописать и покакать!

Продемонстрировать свой хороший характер никогда не вредно, и поэтому я быстренько, на всякий случай, потёрся головой о здоровенную лапу этого мужика и выпрыгнул из фургона…

– Эй, ты куда, Кыся-а?! – заорал мне мужик в джинсе.

Но я, не обращая на него внимания, помчался прочь от его гостеприимного, но странного грузовика. То, что это был ЕГО грузовик, у меня не возникло и тени сомнения. Уж слишком по-хозяйски он чувствовал себя в этом фургоне.

Тем более я должен был сделать свои дела как можно дальше от этого мужика и его громадного автомобиля. Ведь за последние несколько часов этот автомобиль в какой-то степени чуть-чуть стал и моим. А как говорил Шура Плоткин: «Там, где живут, там не гадят…»

Боже мой!.. Где же мне облегчиться?! Это же просто чёрт знает что!!!

Огромное, чудовищное, необозримое помещение величиной с наш пустырь, с металлическим полом и уходящим чёрт знает в какую высь железным потолком было заставлено сотнями автомобилей, рядами стоящих вплотную, один за другим. Каждый автомобиль, будь это дальнорейсовыи грузовик с длиннющим фургоном, автобус или обычный легковой автомобиль, был притянут к полу цепями и толстыми брезентовыми ремнями. И всё это тряслось мелкой дрожью, а за стенками чётко прослушивался ритмичный плеск воды…

Я помчался вдоль этого железного пустыря подо всеми машинами в поисках мало-мальски пристойного места для немедленного отправления своих естественных нужд, не обнаружил такого и на последних усилиях воли поскакал поперёк этого мрачного автоприюта…

И… О счастье!!! У самой стенки, где плеск воды слышался наиболее отчётливо и близко, я увидел на стене большой красный щит с различными противопожарными штуками, скатанный в аккуратное кольцо брезентовый шланг с медной штуковиной на конце, а внизу, под щитом, спасительный ящик с песком, из которого торчали вмятые туда окурки сигарет!

Ласточкой я влетел на этот ящик, лихорадочно очистил себе место от окурков, быстренько докопался до слоя абсолютно чистого песка и…

…Клянусь, через пятнадцать секунд жизнь приобрела совершенно иной оттенок!

А ещё через полминуты, уже зарывая всё, мной исторгнутое, я подумал, что зачастую, квалифицируя понятие «Счастье» в нашей жизни, мы невероятно ограничиваем список составляющих. Пять-шесть пунктов типа – Сытость, Благосостояние, Взаимная любовь, Победа (если она не очень кровава…), ощущение Дома, Восторг соития… И всё.

И совершенно не учитываем десятки будничных, но поразительно важных элементов, дополняющих это понятие.

Ну, например: прекращение боли. Я помню, как дико болела у меня задняя левая лапа, когда я подрался со взрослым Ротвейлером!.. Я, правда, успел располосовать ему всю харю, но он прихватил меня так, что я уже слышал пение наших Кошачьих Ангелов на небе!.. Хорошо ещё, что Шура зонтом отбил меня у этой сволочи…

Тоже были заморочки, не приведи Господь! Шура принёс меня домой, сам промыл мне рану и страдал, по-моему, больше меня. Пока ему не пришло в голову дать мне обезболивающую таблетку. Он растёр её в порошок, перемешал с несколькими каплями валерьянки, затем выколупал косточку из консервированной оливки и нафаршировал оливку этой массой. А я, хотите – верьте, хотите – нет, но я обожаю оливки и маслины! Я буквально трясусь, когда их вижу… Короче, я проглотил эту чудодейственную оливку и через полчаса был абсолютно СЧАСТЛИВ!

Боли как не бывало, от валерьянки – кайф и расслабуха, а в довершение всего Шура тут же скормил мне полбанки оливок и сочинил в мою честь весёлые стихи о моей героической победе над Ротвейлером!

А разве не Счастье, что я всё-таки наткнулся на этот ящик с противопожарным песком?! Что не посрамил чести нормального и самостоятельного Кота, выросшего в интеллигентном окружении!

Разве не Счастье, что мне сегодня удалось уберечь Котёнка, помочь спастись Бродяге, дать возможность разбежаться Собакам да и, чего скромничать, самому довольно эффектно избежать соприкосновения с Наукой в том виде, в котором мне это предлагали сделать Пилипенко и Васька!..

Нет, Счастье – это очень многогранная штука! И если вот, например, мне сейчас ещё удастся раздобыть пожрать…

И я отпрарился на поиски «своего» грузовика.

Ещё издалека я услышал голос своего нового знакомого:

– Кыся!.. Кыся!.. Кыся!.. Кыся!..

Честно говоря, я никогда ни на какие «кис-кис» не откликаюсь. Это безликое «кис-кис» мне до лампочки. Тот, кто меня знает, может назвать меня по имени, а я уже решу сам – имеет мне смысл подходить к этому Человеку или нет. Незнакомые мне Люди, которые вдруг начинают мне «кискать», всегда вызывают у меня подозрение. Не то что я кого-то боюсь. Нет. Я знаю, что я всегда сумею за себя постоять или вовремя смыться, но просто неохота ввязываться в лишние неприятности.

Так что, если мы не знакомы, вы можете «кискать» до упоения. Я и головы не поверну.

Но на это неумелое «Кыся! Кыся!..» хозяина того грузовика я побежал без малейшего опасения. Что-то в нём мне было симпатично. Даже то, как он монотонно и беспомощно кричал это своё безграмотное «Кыся! Кыся!..». Уже на бегу я успел даже подумать, что он вполне может не знать о кокаине в его фургоне! Сравните – девятнадцать миллионов нервных окончаний в моём носу и всего пять миллионов в его. Запросто кто-то мог мужика подставить…

А может, я и ошибался. Несмотря на всю мою жёсткость характера и бойцовские качества, счастливо воспитанные во мне улицей, нашим пустырём, чердаками и подвалами, постоянной борьбой за выживание, за обладание, за первенство – мне, как и любому существу, выросшему всё-таки в интеллектуальной среде, была свойственна некоторая идеализация симпатичных нам персонажей и событий.

Шура как-то заметил, что революция семнадцатого и события девяностых в очень большой степени обязаны этому интеллигентскому заблуждению.

Я, правда, ни черта не понял, что Шура хотел этим сказать, но по привычке поверил ему на слово.

Когда я подбежал к «своему» грузовику, то увидел, что дверцы кабины распахнуты, а рядом стоят двухметровый хозяин моего грузовика и низкорослый, квадратненький и совершенно лысый мужичишко. Несмотря на то что оба они были абсолютно разними людьми, сходство между ними было тем не менее поразительным! То ли джинсовыми курточками, то ли разноцветными тренировочными штанами (мечта Шуры Плоткина), то ли возрастом – сорок, сорок пять, то ли обветренностью лиц и, конечно, руками! Вот руки у них были полностью одинаковые. Чисто вымытые, с грубыми потрескавшимися ногтями, с неистребимо въевшимися следами масел, грязи, металла. В застарелых шрамах и ссадинах. Сильные пальцы в безвкусных золотых перстнях, широкие запястья перепоясаны браслетами дорогих красивых часов. Из-под расстёгнутых воротников клетчатых рубах поблёскивают золотые цепи толщиной с хороший поводок для крупной Собаки.

Но самое главное – они пахли совершенно одинаково! Бензином, соляркой, перегоревшими маслами и хорошим коньяком. Нет, конечно, личные запахи, я бы сказал – индивидуальные, у них тоже были достаточно выражены. Но запах их профессии – водителей тяжёлых дальнорейсовых грузовиков – был един…

– Слава те, Господи! Пришла Кыся хренова!.. – сказал «мой» двухметровый. – Я, понимаешь, открываю шаланду, а она лежит себе на пакете и дрыхнет без задних ног! Всё проспала – и таможню, и паспортный контроль, и отплытие…

– Ох и кот! Ну здоровый, стервец!.. – восхитился Лысый.

– Да, кошечка – будьте-нате, – сказал «мой». – А может, она того?.. С «икрой»? Как говорится, «кыся в положении», а?.

– Ты чё?! Повылазило у тебя, что ли! – возмутился Лысый, – «Кошечка», «в положении», «кыся»… У тебя глаза есть? Какая это тебе «кыся»?! Это же форменный кот! Глянь, у твоей «кыси» – яйца как у жеребца! Нашёл себе «кысю»…

– Точно! Ну надо же!!! —поразился «мой» и вытащил из-прд сиденья бутылку. – Надо за его здоровье шлёпнуть. Ну и за тех, кто в море, само собой…

Из кабины грузовика жратвой тянет – просто голова кругом идёт! И тогда я предъявил своим новым знакомым один из своих любимых аттракционов. Есть у меня несколько трюков в запасе, которыми я иногда пользуюсь, чтобы расположить к себе окружающих. Один из них – Неожиданный Прыжок Вверх Из Положения Сидя. Это я делаю так, что даже Большие Собаки от удивления приседают на задние лапы. А про Людей и говорить нечего…

Привалился я так (с понтом) ласково к ноге «моего» мужика, присел скромненько на хвост, даже муркнул чего-то, мужик и растаял. Только нагнулся, хотел в умилении погладить меня (чего я, кстати, не перевариваю!), я ка-а-ак со всех четырех лап сигану вверх – прямо с железного пола в кабину на водительское сиденье! А это метра два с лишним в высоту…

Они оба так и ахнули! Бросились тушёнку открывать, котлетки куриные домашние распаковывать, колбаска такая, колбаска сякая, «мой» литровый пакет молока откуда-то приволок… Гуляй, Мартын, во все завёртки!

Разные имена, клички мне придумывают, потрогать норовят…

Ну, я особенно морду не стал воротить. Я, слава Богу, тоже не пальцем деланный, как говорит мой Шура Плоткин. Тоже знаю, где, как говорится, лизнуть, а где и тявкнуть.

Выпили они за меня вдвоём две бутылки коньяка, закусывали вместе со мной – что я, то и они. Из их трепотни я понял, что мы плывём по Балтийскому морю в Германию. А уже оттуда – кто куда. Мы с «моим» вроде бы потом через всю страну в какую-то Баварию поедем. А тот, который во мне Кота признал, Лысый, вместе с нами только до Нюрнберга…

Тут подошло время их ужина. Они всё прибрали, оставили мне на полу кабины молока в плошке, приспустили стёкла для свежего воздуха и заперли меня. Чтобы я никому, из команды теплохода на глаза не попался.

А то начнутся расспросы – чей Кот, что за Кот?! Откуда? Почему на него документов нет? Куда смотрел санэпидемконтроль? Вечно с этими бывшими «совтрансавтовскими» водилами всякие заморочки! Они теперь на частные фирмы молотят, валюты у них немерено, так они совсем оборзели – своих Котов за границу отдыхать возят! И пошло-поехало…

Так что ты, Кыся-Барсик-Мурзик, уж лучше в кабине посиди, не отсвечивай. Дрыхнуть можешь, где хочешь: хоть здесь на сиденьях, хоть в подвесную коечку забирайся. Вот тут, за занавеской… Ну а уж если я какую бабу там наверху заклею и в машину приведу – не обессудь, извини-подвинься, я тебя с коечки обратно на сиденье ссажу… А то в каюте мы из экономии по двое, и многие бляди, особенно иностранные, при постороннем не желают, суки. Приходится в кабины своих грузовиков водить. А я тебя потом, Мурзик-Барсик-Кыся, ночью в сумке на палубу вынесу и море покажу… Так что ты, Кыся, не боись – одиночество тебе не грозит. И ушли. Вообще-то они ещё что-то говорили, и на какую-то долю секунды мне вдруг показалось, что от низкого крепыша с лысиной, который во мне Кота признал (видать, с пережору причудилось), – что от него идёт слабенький такой запашок кокаина. От его куртки и штанов. Да нет… Не может быть. Скорее всего – причудилось…

* * *

Меня от обжорства (полагаю, на нервной почве – денёк-то был ой-ой-ой!) так раздуло, что я и впрямь стал похож на беременного. Лежу на сиденье, отдышаться не могу. Мысли всякие лезут…

Шура Плоткин из головы не выходит. Ну, вернётся Шура из Москвы, эта дурёха, которую он оставил за мной присматривать, скажет ему, что меня уже несколько дней нет дома, что телефон не работает. Хорошо, если у него приняли в Москве рукопись… А если не приняли? И меня дома нет. И телефон не работает. Что тогда? Ну, трахнет он разок для порядка эту любительницу кошачьего хека и телефонных разговоров, даст денег на таксярник и отправит восвояси. И сядет меня, ждать. И ещё пару дней будет спокоен. Я его приучил к этому. Я иногда дня три-четыре гуляю, и Шура не нервничает. Он про меня всё знает и не волнуется. Жру я во время таких загулов обычно в шашлычной нашего районного торгового центра – меня там знают как облупленного. По помойкам я не лазаю, крыс не ловлю. Меня от одного их запаха тошнит…

Но однажды дохлая крыса сослужила мне прекрасную службу! Я был в трехдневном загуле, почти ничего не жрал, трахался, как сумасшедший, и пару раз подрался – со своими Котами сцепился и с какой-то посторонней Собакой. Да так, что потом пришлось в котельной торгового центра чуть не сутки отлёживаться! Не идти же домой в таком виде. С Шурой же худо будет …

И мой приятель, бесхвостый Бродяга, снова принёс мне дохлую крысу подкрепиться. Всё надеялся приучить меня к ним. А на втором этаже торгового центра шашлычная. И из неё пахнет – обалдеть можно!..

Я, когда немного оклемался, взял эту дохлую крысу, поднялся с ней в шашлычную со стороны кухни, аккуратненько просунулся в какой-то их предбанник, положил крысу перед собой и сел.

Бежит мимо молодая девка в чёрном клеёнчатом переднике чуть не на голое тело, тащит гору грязной посуды. Увидела дохлую крысу, как заорёт на всю шашлычную! Кухня сбежалась на крик, кладовая, разделочная, посудомойка… Даже шеф-повар Сурен Гургенович. Даже два бандита, которые охраняли эту шашлычную, и те прибежали с пистолетами в руках. Картинка маслом!

Все столпились вокруг меня и дохлой крысы, ахают, руками машут, а я сижу себе так невзрачненько, головку опустил, умываюсь, усы лапой разглаживаю, дескать: «Что вы… Какие пустяки. Не извольте беспокоиться – я для вас всех крыс в мире переловлю»…

Сурен Гургенович так задумчиво говорит:

– Значить, у нас появились крысы… Значить, может приехать санэпидемстанция… Значить, всё посыпют ядохимикатами, а нас закроют… Или возьмут с нас столько долларов, что мы потом кровью кашлять будем.

У нас теперь всё почему-то на доллары…

– Значить, этого нельзя допустить, – говорит Сурен Гургенович. – Каждый сам понимает. Значить, нам нужен этот Кот!!! Крысу выбросить, Кота накормить! В нём наше спасение. Вот что это значить!!!

С тех пор я изредка приношу в эту шашлычную дохлую крысу имени моего друга Бродяги и тем самым подтверждаю свою беззаветную службу Сурену Гургеновичу, его шашлычной и всем остальным жуликам, которые здесь работают. Даже Бродягу сюда приводил кормить. А прошлой зимой у меня был длительный, почти двухнедельный роман с одной Кошечкой – она сейчас эмигрировала по еврейской линии, – так мы туда вдвоём жрать ходили. И все это воспринимали как должное. А крыс в этой шашлычной отродясь не было! Это я их туда носил.

Господи, как мысли скачут… Бедный Шура! Три, от силы четыре дня он будет спокоен, а уже на четвёртый он помчится искать меня по всему району!.. Он же просто с ума сойдёт от горя… Работать не сможет… Он мне уже раз сто говорил, выпуская меня на улицу:

– Мартышка, вот ты уходишь, а ведь я без тебя ничего не могу сочинить. А если я не смогу сочинять – мы останемся без заработка. Ты ещё пожрёшь в своей шашлычной, а я куда денусь без денег? Я могу умереть с голоду. Так что ты уж, пожалуйста, сильно не задерживайся – одна драка, две Кошки и всё! Договорились? Помни, что ты моя Муза, Мартын…

Боже мой, что же делать?! Ведь если я правильно понял из разговора этих «водил», как они сами себя называют, именно мы, с «моим» джинсовым, будем три дня плыть до Киля, два дня пилить до Мюнхена, там разгрузимся у какого-то Сименса и, возможно, отдадимся этому Сименсу во фрахт. То есть станем работать на Сименса, потому что мы, русские, для Сименса гораздо дешевле, чем их собственные немецкие водилы. Тогда мы задержимся в Германии ещё недели на три-четыре… Потом снова загрузимся у Сименса в Мюнхене и вернёмся в Киль. Там въедем на наш теплоход и поплывём домой. Это ещё почти трое суток. Короче, дома меня не будет, значит, около месяца? Или того больше… Мама родная!.. Что же это с Шурой-то будет?!

Я чуть не расплакался… Я представил себе исхудавшего, небритого Шуру Плоткина, одиноко лежащего на своей широченной тахте. Он её почему-то «станком» называет… Невидящими глазами Шура смотрит в потолок и шепчет слабым-слабым голосом:

– Мартынчик, где ты?.. Мартышка, единственный мой… На кого ты меня покинул?..

В квартире срач, грязная посуда со ссохшимися объедками горой громоздится в кухонной раковине. Пишущая машинка покрыта толстым слоем пыли, а клавиатура затянута паутиной… Телефон не работает… Отопление и свет выключены за неуплату по счетам… Один раз у нас уже было такое.

А с тахты несётся тихое:

– Где ты, Мартын? Я не могу жить без тебя… Я погибаю, Кыся! КЫСЯ!!! КЫСЯ!..

* * *

…Что такое?! Что за «КЫСЯ»?..

Я в сонном оцепенении открываю глаза.

– Кыся… Барсик! А у нас гости!.. Ишь, заспался… Ну-ка, познакомься с тётей. Тётю зовут… Слушай, как тебя зовут? Кыся спрашивает… Да, Кыся? Она по-нашему ни хрена не тянет! Я с ней исключительно по-немецки. Ви дайне наме, майне либер медхен?

Оказывается, Шура мне приснился. И квартира наша, и кухня – всё было во сне…

А сейчас по кабине гуляет свежий воздух, одна дверь распахнута, и мой временный приятель Водила – изрядно уже пьяненький, в костюмчике, галстучке и рубашечке, подсаживает в кабину, не поверите, совершенно ЧЁРНУЮ девицу!!!

Вот это да!.. Вот таких у нас с Шурой ещё не было!

– Я тебя спрашиваю, ви дайне форнаме, бля?.. – упрямо повторяет Водила. – Извини, забыл.

– Айм но эндостайн, – говорит чёрная и повисает на Водиле.

– Ногу-то выше поднять можешь? – спрашивает у неё Водила и сам своей рукой задирает ей ногу на высокую подножку кабины грузовика.

Потом берёт её за пышный зад и легко впихивает девицу прямо в кабину. Она начинает хохотать по-своему и падает прямо на меня. Я еле успеваю из-под неё выскользнуть. Водила тоже влезает в кабину и захлопывает за собой дверь. Чёрная девушка тут же с хохотом начинает расстёгивать ему ширинку брюк.

– Да погоди ты, торопыга… – стыдливо поглядывая на меня, бормочет Водила. – Дай хоть окна занавешу… Не ровен час увидит кто… Неудобно же! Ну, вартен, вартен, кому говорю…

Водила задёргивает занавески на боковых окнах кабины, опускает плотную шторку на лобовом стекле и включает верхний плафон. Мягкий свет растекается по кабине. Теперь мы трое отделены от всего остального мира.

– Вот, познакомьтесь… Дарф их форштелен… – медленно и громко говорит Водила и показывает на меня пальцем. – Дас ист майне Кыся… Просекла? В смысле – ферштеен?.. Кыся!.. А ты кто?

И Водила потыкал пальцем в грудь этой черненькой. Та поняла это по-своему и тут же сбросила с себя маечку типа лифчика, юбочку, величиной с носовой платок, и какие-то кукольные трусики.

– Да нет. Не то. Хотя и это сгодится, – сокрушённо сказал Водила. – Повторяю… Дас ист майне Кы-ся-а-а! Кыся, ебть, сколько раз говорить?! А ты? Ви хайст ист ду?!

Он снова ткнул пальцем в плечо черненькой. Та вдруг догадалась, о чём он её спрашивает, и снова звонко расхохоталась:

– Сузи! Су-зи!..

– Точно, Сузи… – несколько растерянно повторил Водила. – Ты же ещё в баре говорила… Сузи. Вот теперь – порядок! А это мой Кыся…

Но Сузи не обратила на меня никакого внимания, воскликнула не по-нашему «Ах!..» и двумя руками сама вытащила из штанов Водилы его…

Ну, ладно, ладно… Не буду! Я же знаю, что у Людей это почему-то считается неприличным, постыдным. Хотя что тут неприличного – убей Бог, не пойму. Одна из частей тела и всё. Вы же носа своего не стесняетесь? Или, к примеру, руки, уха… Дикость какая-то!

Тем более что Сузи вытащила из штанов Водилы ТАКОЕ, что, как говорит Шура Плоткин – «ни в сказке сказать, ни пером описать»! ТАКОГО не стесняться надо, а гордиться ИМ!..

Уж на что мой Шура был силён по ЭТОЙ линии, но при всей моей любви к нему я должен быть объективным: то, что сейчас держала в своих черненьких руках с розовыми ладошками Сузи, – ЭТО превосходило ШУРИНО намного. ЭТО, я вам скажу, было – НЕЧТО!!!

Сузи увидела, ЧТО она вытащила, и обмерла!.. А потом как заорёт на весь наш огромный автомобиль:

– Ооо-о-о!..

Наклонилась над НИМ… Хорошо, хорошо! Сказал же – не буду.

Водила глаза прикрыл, стонет, хрипит, шепчет мне по-русски:

– Смотри, Барсик… Это надо же?! Негритяночка… Угнетённая, можно сказать, раса, а что вытворяет!.. И как?! Потряс!.. Ой, бля, «Хижина дяди Тома»!.. Ну всё, счас кончу!..

Посмотрел я немного на это всё – чувствую, сам начинаю заводиться. Да пошли вы, думаю, к чертям собачьим! Вам хорошо, а мне где искать Кошку посреди Балтийского моря?!

Подлез под боковую занавеску, встал на задние лапы, вцепился передними за край слегка приспущенного стекла, подтянулся, пролез в щель и выпрыгнул из кабины.

Послушал, как что-то гудит под тёплым железным полом, как Водила из кабины уже чуть не в голос вопит:

– Ну, Сузи!!! Ну, ебть!.. Ну, всё!.. Ах, ты ж моя кыся!..

Видать, меня стеснялся, пока я был в кабине…

Этот Водила мне определённо нравился. Жаль только, что он с кокаином связался. Шура мне ещё тогда, когда был случай с той маленькой актрисой детского театра, говорил, что это очень опасная штука! Как валерьянка для Котов, только намного страшнее.

А может, мой Водила действительно и сам не знает, что у него среди тяжеленной фанеры в «шаланде» спрятано! Интересно, могу я ему чем-нибудь помочь?..

Не сейчас, конечно. Судя по тому, ЧТО я видел, сейчас он и сам прекрасно со всем справится. Потом, когда мы с ним один на один останемся. Время вроде ещё есть – они сами говорили, что до Киля нам ещё топать двое суток…

Да! И ещё одно… Почему от того квадратненького Лысого, который при первом знакомстве во мне сразу же Кота признал, тоже шёл запашок этого… Как его?! Тьфу, чёрт… кокаина! Вполне вероятно, что и Лысого надо предупредить.

От моего Водилы кокаином не пахло – тут я голову кладу на плаху. Значит, он к нему не прикасался. Следовательно, кто-то другой к нему в фургон это погрузил. А от того квадратненького слабенько, но тянуло кокаинским порошком. Почему?

Да нипочему! Залез в фургон груз проверить, передвинуть что-нибудь, а там где-то тоже засунуты пакетики с кокаином. Он там повозился, где-то нечаянно коснулся лапой… рукой то есть, – вот тебе и запах!

Но он, к несчастью, Человек. Так сказать, существо, я не утверждаю – низшей ступени, а так себе – средненькой… Ну, чуть выше. И он этот запах абсолютно не чувствует. Ну не дано ему! Обделила его Природа-матушка, как говорил Щура Плоткин.

А я Кот. Я – существо Высшего порядка. И мне доступно то, о чём Человек даже понятия не имеет. Поэтому мой долг чести – попытаться уберечь этих двух Водил, (моего и того – Лысого) от возможных неприятностей! Я очень хорошо помню, как Шура говорил, что кокаин во всём мире преследуется…

И я решил прошвырнуться между машинами, найти грузовик Лысого и малость его пообследовать.

* * *

Как обычно МЫ ищем то, чего никогда и в глаза не видели? Я не собираюсь утверждать, что у Котов всё построено на некой таинственно фантастической интуиции, ниспосланной им Высшими силами.

Конечно, нужна хотя бы маленькая, буквально микроскопическая зацепка. Ну, например. Любой неодушевлённый предмет обязательно несёт отпечатки запахов Людей, соприкасавшихся с этим предметом.

Значит, нужно постараться припомнить характерные запахи Водил и выделить из них запахи, присущие только тому квадратненькому Лысому.

Дальше, как говорит Шура, дело техники. Бережно сохраняя в памяти запахи одного Лысого, уже ничего не стоит обнаружить любой предмет, с которым этот Лысый когда-либо контактировал.

Естественно, я слегка упрощаю процесс. Но делаю я это совершенно сознательно, чтобы излишне не унижать Людей, читающих эти строки. Не заставлять Людей вторгаться в области, чуждые их пониманию.

Нужно признаться, что мы, Коты, сами не всегда ясно понимаем происходящее с нами. Объяснить, откуда я знаю, лёжа в кресле в запертой квартире, что в эту секунду мой Шура Плоткин подходит к нашему дому, я не могу при всём желании. И Шура не может!

А уж если чего-то не может Шура Плоткин – значит, всё Человечество просто ещё не доросло до понимания этих явлений.

Через пятнадцать минут шатания неторопливым прогулочным шагом под десятками гигантских автомобилей, больших и маленьких автобусов и доброй сотни легковых машин самых разных марок я обнаружил грузовик Лысого.

Как это произошло – объяснить сложно. Запахи Лысого были крайне невыразительными, если не считать очень слабенького запаха кокаина, которого на его грузовике, как оказалось, вообще не присутствовало. Но мне ОЧЕНЬ нужно было найти грузовик Лысого! И в какой-то момент я вдруг почувствовал, как нечто необъяснимое ведёт меня в направлении, которое я уже сам не контролирую…

Что это было? Зов?.. Интуиция?.. Предвидение? Что это была за сила, точно приведшая меня к грузовику Лысого?! Говорю честно: понятия не имею!

Шесть лет тому назад, когда я был ещё совсем Котёнком, мой Шура Плоткин разошёлся со своей женой. (Кстати, я совершенно забыл, как она выглядит!..) При разделе имущества я оказался в одной компании с телевизором, холодильником, стиральной машиной, посудой, постельным бельём и мягкой мебелью у жены.

Щуре достались только книги, которые, слава Богу, его жена не читала, и старая раздолбанная пишущая машинка «Москва», на которой Шурина жена, к счастью, не умела печатать.

Со всем отвоёванным хозяйством и мной бывшая жена Шуры переехала на другой конец города – на Обводный канал, угол Лиговки, и счастливо зажила там с одним поразительно глупым Человеком.

На второй день я ушёл от них к Шуре.

Так вот, я до сих пор не имею понятия, каким образом я прошёл тогда через весь Ленинград, шёл почти неделю, добрался наконец до проспекта Науки, нашёл Шурин дом, нашёл его квартиру и в изнеможении сел под его дверью…

* * *

Короче, отыскал я грузовик Лысого, пролез в него таким же способом, что и в грузовик моего Водилы, и стал обследовать содержимое фургона самым тщательным образом.

Как я уже говорил – никакого присутствия кокаина. Запаха алкоголя – сколько угодно. Кокаина – ни в малейшей степени. Фургон Лысого чуть ли не доверху был забит сотнями картонных коробок с водочными бутылками. По всей вероятности, при погрузке пара бутылок разбилась, упаковки промокли, и сейчас в фургоне стоял хорошо знакомый мне запах «Столичной» водки.

Причём должен отметить, что при всём моём неприятии алкоголя этот запах был на несколько порядков благороднее и лучше, чем запах «Столичной», которую Шура покупает в петербургских ларьках и магазинах.

Помимо алкогольных запахов, я обнаружил, повторяю, очень невыразительные запахи Лысого, чьи-то ещё (вероятно, грузчиков…) и запах незнакомых мне денег вперемежку с запахами сотен неизвестных Людей, когда-либо державших эти деньги в своих руках…

Запах этот шёл от одной из верхних коробок, и не успел я сообразить из какой, как вдруг услышал негромкие шаги и уже в следующую секунду увидел, как Лысый отстёгивает заднюю брезентовую полсть фургона.

Откинув её в сторону, Лысый осторожно огляделся по сторонам, убедился, что его никто не видит, и очень ловко вскочил в фургон, плотно задёрнув за собой заднюю брезентовую полсть.

Я подумал, что мне лучше и безопаснее всего не информировать Лысого о своём присутствии в его фургоне и не бросаться к нему навстречу с радостным мурлыканьем. Я затаился между коробками, сохраняя превосходную возможность обзора. И побега.

Лысый вытащил из кармана куртки маленький фонарь (вот оно, несовершенство Человеческих возможностей! Мне, например, фонарь в темноте – как рыбе зонтик…) и полез наверх под самый брезентовый потолок, откуда, как мне казалось, и идёт запах незнакомых мне денег.

И действительно. Лысый нащупал одну из верхних коробок, перевернул её, отклеил со дна коробки первый слой картона и вынул оттуда две нетолстые пачки зелёных денег. Я присмотрелся – доллары.

Вот доллары я даже очень хорошо знал, Один Шурин Знакомый ещё по армии, а потом и по университету, быстро разбогател. Как говорил Щура – «на первой клубнике и ранних помидорах». Помню, как этот Знакомый несколько раз приезжал к нам с зернистой икрой, которую я не ем, и с французским шампанским, которого не пьёт Шура…

Этот тип был шумным, наглым и хвастливым, и я видел, что Шуре он неприятен. Когда он уходил от нас, Шура всегда что-то вяло мямлил мне об «армейском братстве», о «студенческой дружбе», ещё что-то очень маловразумительное, во что Шура, по-моему, уже давно и сам не верил.

Потом Знакомый решил свалить в Америку. Купил документы, будто бы он еврей и жутко страдает от антисемитизма – что было абсолютно беззастенчивым враньём: достаточно было посмотреть на его рязанскую харю, – и получил из легковерной Америки вызов, как он теперь выражался, «на всю мишпуху».

Бывшему генералу КГБ, ныне Президенту огромного банка, он загнал свою роскошную Комаровскую дачу, бывшему второму секретарю горкома партии, ныне Генеральному директору совместного российско-шведско-германского предприятия, он продал квартиру на Невском, а «Волгу» – какому-то рыночному боссу. И в ожидании визы поселился у кого-то за городом. Сто тысяч долларов он сумел переправить, как он говорил, «за бугор», а остаток в тридцать пять тысяч привёз к нам и передал их на хранение Шуре Плоткину, заявив, что такую сумму он может доверить только Моему Шуре. Ибо все остальные его друзья – жулики и прохвосты!

– Я не государства боюсь, не ментов, – сказал он тогда Шуре. – На сегодняшнее государство я болт положил, а ментов покупаю, как хочу. Я боюсь обыкновенного пошлого рэкета. Они за пять долларов кому угодно глотку перережут. А тут – тридцать пять тысяч!..

– М-да… – сказал тогда Шура и посмотрел на меня.

– Представляешь, Шурик, как они будут из меня эти доллары вытряхивать?! Раскалённым утюгом по спине, иголки под ногти, за ноги подвешивать…

– А ты хочешь, чтобы это всё досталось мне, да? – рассмеялся тогда Шура. – И утюг, и иголки, и за ноги…

– Шурка! Ну не сходи с ума!.. Ну что ты сравниваешь? Кто ты, и кто я?! У меня же на всех рынках места откуплены – на Кузнечном, на Сытном, на Некрасовском, на Торжковском, на Калининском… Что же ты думаешь – Люди не понимают, сколько это стоит и что за этим стоит?! А у тебя, Шурик, извини, конечно, эти бабки никто искать не станет. Кто тебя будет принимать всерьёз?

– Мартын! – тут же ответил ему Шура.

– Верно. Разве что Мартын. А за мной охота идёт, как за соболем!

– Ладно, «соболь», – сказал ему тогда Шура, и я увидел, что ему всё это жутко не нравится! – Оставляй свои деньги и вали к ебене матери. Мне работать надо. Заберёшь, когда захочешь. Всё. Чао!

Причём весь этот разговор происходил именно в то время, когда, у нас с Шурой денег даже на хек не было, а задолженность за газ, воду, электричество, телефон и квартиру «превысила всякие допустимые пределы», как нам заявили на собрании нашего жилищного кооператива.

Тридцать пять тысяч этого тошнотворного Типа у нас месяца два пролежали. Так что у меня было достаточно времени насмотреться на доллары…

* * *

…Даже без нижнего куска картона коробка с водкой казалась нетронутой – как на фабрике запаковали. Никаких нарушений! Просто к низу коробки был прилеплен ещё один кусок фальшивого дна, а между настоящим и фальшивым лежали доллары.

Лысый лёг на спину прямо на верхние коробки, расстегнул джинсы, словно собирался раздеться и лечь спать. Оказалось, что к внутренней стороне пояса джинсов у Лысого был пристрочен длинный мешочек с застёжкой-липучкой, величиной как раз с формат долларовой бумажки.

Лысый аккуратно сложил деньги в одну пачку, спрятал их в этот внутренний «карман», снова надел на себя джинсы, затянул ремень и стал слезать вниз. Я поглядел – ну нипочём не скажешь, что у него на животе доллары спрятаны! Ай да Лысый…

Я дождался, когда он выберется из фургона, когда зашнурует брезентовые полсти, когда затихнут его удаляющиеся шаги, когда закроется за ним водонепроницаемая тяжеленная дверь автомобильного трюма, и только тогда вылез на свет Божий.

Естественно, я поспешил к своему грузовику – авось Водила уже закончил упражнения с этой Сузи и я наконец смогу обратить его внимание на нежелательное присутствие кокаина в нашем фургоне.

Был бы Шура на месте Водилы – проблем вообще не было бы. У нас с Шурой прочная многолетняя телепатическая связь. Я его понимаю с полуслова, он меня – с малейшего движения кончика моего хвоста. Вот это контакт!

Кстати, об этом много писал английский доктор биологии Ричард Шелдрейс, книжку которого мне Шура как-то читал. Вокруг теории доктора Шелдрейса до сих пор идут разные идиотские споры – возможна такая связь или нет? И Шура, помню, даже собирался написать статью в защиту теории этого доктора. Но ему в редакции сказали:

– Да вы что, Плоткин! О котах!.. В те дни, когда вся страна…

Короче, статьи Шура так и не написал.

А вот как мы теперь с Водилой дотолкуемся – я совершенно не представлял себе. Но то, что я это обязан сделать, – тут у меня не было никаких сомнений!

Подбегаю к нашему грузовику – не тут-то было! Из кабины несутся такие крики Сузи, такое рычание Водилы, так откровенно торчит голая черненькая ножка нашей гостьи из бокового окна кабины, а вся кабина так мягко и ритмично покачивается из стороны в сторону, что я решил отложить наш разговор до утра и поспешил прочь, потому что снова стал заводиться со страшной силой!

Ах, рыженькую бы мне ту сейчас!.. С пушистым хвостиком!!! Я бы её, стервочку!.. Ой, батюшки, что же делать?! Так приспичило – спасу нет!!!

Бегу, бегу под машинами подальше от нашего грузовика и вдруг слышу – кто-то неподалёку тоненько поскуливает!..

Ну-ка, ну-ка… Кто это там и на что жалуется? Встал как вкопанный. Прислушался. Скулёж идёт явно из какой-то легковой машины. Покрутил башкой, пошевелил ушами – точно! Вон из того серебристого «мерседеса»!

То, что это был «мерседес» – я даю хвост на отруб! Это я в грузовых автомобилях ни черта не смыслю, а в легковых – будьте-нате… Шура всю жизнь так хотел иметь свою машину, что даже меня всем маркам легковушек выучил!

Прыгнул я на капот серебряного «мерседеса», гляжу, на заднем сиденье лежит крохотная Собачонка – впятеро уменьшенная копия Добермана-Пинчера. Лежит, мордочку вверх задрала и поскуливает от тоски и одиночества. Причём явная Сучка…

Увидела меня через стекло, испугалась, вскочила на свои тоненькие ножки и затявкала со страху. А затявкала-то – ну просто помереть со смеху! Стёкла у «мерседеса» все закрыты. Чем же она дышит там, бедняга, думаю?

Вспрыгнул с капота на крышу машины, смотрю, а там такой люк в крыше открыт. Для Кота или Кошки такой люк – самое милое дело.

Один прыжок без напряга – и гуляй, не хочу… А Собачонка, да ещё такая плюгавенькая, ни в жисть не допрыгнет. Вот хозяева её без боязни и оставили. Наверное, чтобы не платить за неё в Собачье-Кошачьей гостинице. Водилы, когда пили за моё здоровье говорили, что на каждом таком теплоходе есть гостиница для путешествующих Котов и Псов. И стоит – будь здоров! Исключительно в СКВ…

Бедная Собачонка трясётся от страха, тявкает каким-то детским голосом, ножки у неё дрожат, попкой забилась в угол… Ещё бы! Я же раза в два больше её и тяжелее раза в три. Ну, как мой Водила против той черненькой Сузи.

А ну-ка, подумал я, чем чёрт не шутит, когда Бог спит! Какого рожна я должен придерживаться каких-то расовых предрассудков?! Водила же не придерживается – вон как негритяночку охаживает!..

Шура мой, помню, однажды китаянку заклеил. Правда, на вторую ночь выяснилось, что она чистокровная киргизка с Иссык-Куля, но её дядя по матери – уйгур. Помесь казаха с китайцем. И живёт за Талгарским перевалом. А это уже Китай.

Короче, она плела такую несусветную чушь, что Шура в полном восторге купил ей на наши последние деньги билет на поезд и отправил её в Киргизию…

Вот и я решил разрушить все межвидовые границы к чёртовой матери! Тем более что эта малышка была достаточно элегантна и симпатична даже по строгим Кошачьим меркам.

Я спрыгнул вниз на заднее сиденье, вытащил её лапой из угла, обнюхал, как положено, а она вдруг – шмяк на спину, лапы в стороны, и как задышит, как задышит!..

А у меня в ушах ещё вопли черненькой Суэи, рык моего Водилы, запахи совершенно определённые, эти… Ну, как их? Половые! Голова кругом идёт!

И, что самое поразительное, чувствую – Собачонка-то сама хочет! Ну надо же!.. Наверное, такое ни одному биологу, ни одному доктору Кошачье-Собачьих наук и во сне не приснится!

Уж и не помню, как я её перевернул, прижал всем своим весом к «мерседесовским» подушкам, ласково так, легонько прихватил зубами за шкирку и….

Как и было обещано – в подробности не вдаюсь Одно могу сказать: это было так здорово, что и не высказать!!! Ласковая оказалась – очень многим нашим Кошкам поучиться.

Мы потом валялись у неё в машине – она рассказывала мне, что я, дескать, у неё первый… Хозяева ей ЭТО не разрешают. Боятся, что ЭТО может её испортить, а она очень дорого стоит. А ей ЭТО очень даже необходимо, потому что время идёт, возраст поджимает, она становится нервной, слезливой, вспыльчивой. Аппетит пропадает. Спит плохо. Но уж если спит, то урывками, и сны всю дорогу исключительно про ЭТО. Она три раза уже видела ЭТО у Людей, два раза у Собак и один раз у Кроликов. И с тех пор только об ЭТОМ и думает… Так что если я не очень устал, то не смог бы я сделать ЭТО ещё один раз?..

– Об чём речь!.. – говорю я словами Шуры Плоткина. – Какие проблемы?! Желание дамы – закон для джентльмена!

И ещё пару раз ЭТО сделал.

* * *

…Лежим, отдыхаем. Я смотрю, между передними сиденьями из-под коврика выглядывает краешек чего-то жёлто-блестящего.

– Слушай, Дженни, – говорю я.

Её, оказалось, Дженни зовут…

– Слушай, Дженни, – говорю. – А чего это там под сиденьем валяется? Во-он блестит, видишь?

– А это Его зажигалка, – говорит Дженни. – Между прочим, золотая. Тяжёлая, кошмар! Я пробовала её вытащить оттуда, но мне это оказалось не по силам. Да я и не очень старалась… Он из-за этой зажигалки устроил такой хамский скандал в вашей «Астории», что двух горничных, которые убирали наши апартаменты, уволили по подозрению в воровстве, а дежурную по этажу перевели в горничные. Выглядело это отвратительно! Он орал, брызгал слюной, писал какие-то письма, доносы, приходила ваша полиция… Моя Хозяйка, его жена, умоляла Его прекратить эти чудовищные сцены, так он и на неё накричал!.. При всех… Причём, я не преувеличиваю, таких зажигалок он может покупать тысячу штук в день… При его состоянии, при всех его гешефтах, при всех его домах в Германии, в Швейцарии, в Италии – так себя вести?! Причём я сама видела, как он выронил её из кармана и она завалилась за сиденье. А уж потом проскользнула под коврик…

Честно говоря, из всей её великосветской болтовни я понял одно: её Хозяин – богатый мудак и жлоб, выронил зажигалку, а потом кого-то обвинил в воровстве вместо того, чтобы поискать её в собственном автомобиле. И эта зажигалка сейчас лежит у меня перед глазами, а Хозяин Дженни, успев наплевать в душу сразу же многим людям, считает эту зажигалку безвозвратно утерянной.

Всё остальное – «Астория», «горничные», «апартаменты», «гешефты» – мне было до фонаря. Я ничего этого не знал, и мне на это было решительно наплевать.

Что главное в этой истории – существует зажигалка, которая считается утерянной. Всё!

– Есть идея! – сказал я Дженни. – Давай подарим эту зажигалку одному моему знакомому Хорошему Человеку. Это будет своеобразной местью твоему Плохому Человеку.

– Прелестная идея! – воскликнула Дженни и лизнула меня в нос. – Но как ты её достанешь? Она ужасно тяжёлая!..

– Детка… – Я снисходительно посмотрел, на Дженни. – О чём ты говоришь! Не смеши меня, малыш.

* * *

– Кыся-а!.. Барсик!.. Мурзик!.. Кы-ся-а-а-а!… – ещё издалека услышал я.

Чёрт подери! Как мне втолковать Водиле, что я не Барсик, не Мурзик и уж тем более не КЫСЯ!

Я бежал, зажав в зубах тяжёлую золотую зажигалку, а Водила, стараясь смягчить свой хриплый голос ласковыми бабьими интонациями, монотонно и тупо орал на весь корабельно-автомобильный трюм:

– Кы-ся-а-а-а!!!

Костюма на нём не было. Рубашки и галстука тоже. В одних трусах и резиновых сапогах по колено Водила мыл в кабине пол, споласкивал тряпку в ведре, оттирал педали, руль и ступеньки.

По запаху я сразу понял, что произошло. Мне было только неясно – с кем. Во всяком случае, черненькой Сузи в кабине уже не было.

– Кыся!.. – расплылся Водила в доброй и хмельной улыбке.

И, словно отвечая на мой вопрос, сокрушённо сказал:

– Вот видишь, что бывает, когда девушка мешает «Московскую» с кампари, кампари с пивом, пиво с сухоньким, а сухонькое опять с водкой… И не закусывает. А ты чего там в зубах держишь? Мышку поймал? Ах ты ж моя Кыся! Ай да молодец! Охотник. Ну, покажи мне мышку, покажи…

И тут я не удержался от небольшого, но весьма эффектного спектакля: я просто разжал зубы, и зажигалка с нежным звоном упала на металлический пол трюма.

Водила наклонился, поднял зажигалку, ошеломлённо осмотрел её со всех сторон. Потом взвесил её на руке, добыл из неё огонь, защёлкнул и тихо сказал почти трезвым голосом:

– Ни хера себе!.. Это где же ты слямзил, Кыся ты чёртов? Она ж с чистого золота, бандитская твоя рожа! Ну, Кыся, ты даёшь….

* * *

…Минут через двадцать, когда Водила очухался от нашего с Дженни подарка, умылся и переоделся, я попытался зазвать его в фургон, чтобы показать ему пакет с фанерой, который прямо-таки благоухал длительным заключением!..

Как я обычно делаю, когда хочу, чтобы Человек пошёл за мной туда, куда мне это нужно? Естественно, это ни в коей мере не относится к Шуре Плоткину. Тут мне достаточно одного взгляда на Шуру. Как, впрочем, и ему. Он только посмотрит на меня – я уже знаю, чего он хочет.

Но когда мне нужно позвать за собой постороннего Человека – например, лифт не работает, а мне нужно подняться к себе на восьмой этаж и нажать кнопку звонка, чтобы Шура открыл мне дверь, – я делаю всё очень просто и доступно для Человеческого понимания.

Шура называет таких Людей моими Клиентами.

Итак: дождавшись перед входом в дом такого Клиента, я начинаю негромко кричать «А-а-ааа!..», иду туда, куда нужно мне, и оглядываюсь на этого Клиента. Он останавливается, и я останавливаюсь. Ору громче, оглядываюсь на него, опять начинаю идти. Клиент за мной. Снова останавливается. Я ору ещё громче! И стараюсь заглянуть ему в глаза. Клиент, конечно, ни черта не понимает и растерянно спрашивает:

– Ты чего, кошечка?..

Тогда я напрягаю всю свою волю и мысленно говорю ему: «Кретин! Иди за мной, тетеря! Делай то, что МНЕ нужно! Слышишь, ты?! Недоумок! Вперёд!!!»

Тут Клиенту начинает казаться, будто он такой умный и проницательный, что вдруг стал понимать даже «бессловесную тварь». И говорит счастливым голосом:

– Ах, ты хочешь, чтобы я поднялся (или «поднялась») за тобой и нажал кнопку звонка твоей квартиры?

Вот тут наступает самый ответственный момент! Тут самое время изобразить прилив бесконечной благодарности и любви ко всему роду Человеческому!.. Тут, как это тебе ни противно, необходимо мурлыкнуть, задрать хвост трубой и слегка потереться о ногу Клиента.

После чего ты можешь брать Клиента, как говорится, голыми лапами, не выпуская когтей! Спокойно иди на свой этаж и будь уверен, что Клиент идёт за тобой.

У своей двери ты должен снова сесть и уже без мурлыканья (тут техника отработана идеально!), на своём обычном «А-а-ааа!» ещё раз терануться головой о Клиента и снова пристально заглянуть ему в глаза. Это срабатывает как поощрение. И я ручаюсь, что Клиент расколется!

Он нажмёт кнопку звонка, подождёт, пока Шура откроет дверь, и обязательно произнесёт сладким голосом до омерзения ходульную фразу:

– Извините, пожалуйста, это ваша кошечка?

– Конечно, конечно, – отвечает в таких случаях Шура. – Очень вам признателен. Проходи, Мартын…

– Какая хорошая кошечка! – обычно говорит Клиент. – Сама гулять ходит, такая ласковая, такая умная…

«Зато ты – полный идиот! Не мог сразу понять, что мне нужно, жлоб с деревянной мордой!» – думаю я про Клиента и, не скрою, в ту же секунду забываю, как он выглядит.

– Спасибо, спасибо большое! – говорит вежливый Шура и закрывает дверь перед носом Клиента.

* * *

С Водилой у меня этот номер ну абсолютно не прошёл! Он уже направился было за мной к торцовой открывающейся стороне фургона, посмотрел на мои отчаянные попытки зазвать его внутрь фургона и недовольно сказал:

– Ну ты нахал, Кыся! На кой тебе хрен фургон? Чего ты там забыл? Тебе в кабине места мало? Я, конечно, тебе очень благодарен за эту зажигалочку, но правила есть правила: в фургон больше ни шагу. Там груз, я за него головой отвечаю. Отправитель мне доверяет, получатель меня ждёт. А ты уже одну пачку когтями подрапал. Что ж ты думаешь, я не видел? А это нарушение целостности упаковки. Могут быть неприятности, Кыся…

«О дубина!.. – подумал я. – У тебя могут быть такие неприятности с этой ПОДРАПАННОЙ, как ты выражаешься, пачкой, что тебе небо с овчинку покажется! Ах, Шуру бы нам сюда! Он бы тебя носом в эту пачку сунул да Уголовный кодекс тебе вслух, как мне когда-то, почитал! Так ты бы меня ещё под хвост целовал, что я тебя предупредил. Если, конечно, этот кокаин не твоих рук дело!..»

– Идём-ка, Кыся, в каюту заглянем. Может, мой сокамерник уже освободился от своей лахудры, так хоть на палубу сходим вместе. Я тебе море покажу, – сказал мне Водила. – А потом, в ночной бар. Холодного пивка попьём. Айда?

Он вытащил из кабины небольшую дорожную сумку, посадил меня туда и перекинул сумку через плечо.

– Ты пока там не высовывайся. Мы сейчас с тобой как партизаны – околицами да огородами, чтоб нас никто из обслуги не засёк. Понял?

«Чего ж тут не понять? – думаю. – Это ты, дундук здоровый, никак меня понять не хочешь. А я-то тебя понимаю прекрасно!»

И я наклонился в сумке так, чтобы он мог застегнуть молнию над моей головой. Слышу, говорит негромко:

– Ох и умница же ты у меня, Кыся! У тебя ж голова – Совет министров! Хотя чего я вас равняю?! Им до тебя ещё маком какать, и то не дотянутся! Поехали?

Мы и поехали. Сижу себе в застёгнутой сумке и думаю: «Действительно, чего меня сравнивать с каким-то „Советом министров“? Кто они и кто Я? Я – КОТ! Я происхожу от Тигров и Ягуаров, от Пантер и Леопардов, от Гепардов и Рысей наконец… Во мне же потрясающая наследственность!..

А что такое «Совет министров»? Люди. И предок у них был один-единственный – Обезьяна…

Как иногда говорил Шура Плоткину многие из них даже не закончили процесс переходной формации. Или застряли посередине: вроде бы уже не Обезьяна, но пока ещё и не Человек…

Как меня только не называли! И «ловкий», и «смелый», и «сильный»… Только «красивый» никто никогда не говорил. Но я и не претендую. Вид у меня действительно хамоватый: уши рваные, загривок торчком, через всю морду шрам, брыли здоровущие…

Так вот, на комплименты посторонних я чихать хотел.

Теперь вернёмся к Водиле. Он меня, похвалил, и я на это клюнул! Значит, он для меня становится не таким уж «посторонним»?..

– Эй, Кыся! Заснул? – услышал я голос Водилы, и молния над моей головой расстегнулась.

Ну-с, и где же ваше море?

Ах, это пока ещё каюта… Ну и каюта! У нас с Шурой дома сортир больше. Окна нет, туалета нет, душа нет. Словно щель, узенький шкафчик, игрушечный столик – максимум на одну бутылку и два бутерброда, духота и две койки – одна над другой.

На нижней койке, в одних джинсах, без туфель и рубашки лежит и старательно изображает спящего… Кто бы вы думали?! Лысый! Оказывается, они с моим Водилой в одной каюте плывут.

– Вот, Кыся, видишь, как мы живём? – тихо говорит мне Водила. – Самая что ни есть дешёвка. Помыться, поссать или ещё чего – беги в конец коридора… Дышать нечем. Наши хозяева миллионами ворочают, а на нас экономят, бля. Всё никак от совковости не отскребутся! Нет чтоб водилам приличные условия создать – ну не с окошком, хоть с иллюминатором… И чтоб параша под боком и душ какой-никакой. Мы ж месяцами на них горбатимся, день и ночь из-за руля не вылезаем, тыщи и тыщи километров, а они…

Тут Лысый заворочался, глазами хлопает, жмурится, будто спросонок – ну чистый фальшак! А мой лопух – всё за чистую монету:

– Проснулся? Извини, это мы тебя с Кысей, наверное, разбудили. Ну чего, была у тебя та, светленькая? Которая в шортах выплясывала?

– А куда она денется? – говорит Лысый и ужасно ненатурально потягивается. – Только ушла.

– Это с той самой поры, как я негритяночку в машину повёл, ты и из каюты не выходил?! – поразился мой Водила.

– А ты что думал! – отвечает Лысый и садится на койку.

– Ох, силён! – заржал мой. – Ну ты даёшь!.. Айда с нами на палубу. Кысе море покажем. А потом в ночной бар – пивка холодненького для оттяжки.

Тут этот сукин сын Лысый притворно зевает и говорит:

– Что ты, что ты… У меня и денег-то таких нет. Гроши какие-то остались. На них не то что пива, воды сырой не купишь… Я же в вашей системе недавно.

Я чуть не обалдел от такого вранья! Всё – ложь. От первого и до последнего слова! Он и джинсы свои вонючие не снимал потому, что у него там долларов жуткое количество… И никакой «светленькой в шортах» в его каюте не было! И сам он в это время в трюме шастал и по своему фургону лазал – доллары заныканные доставал!.. Я же всё это собственными глазами видел! И вообще – сволочь он, этот Лысый. Ему только Пилипенко под стать… А может, Лысый ещё хуже?..

А мой Водила… Ну слов нет! Вот уж права была наша дворничиха Варвара, когда говорила, что «простота – хуже воровства». Мой поверил во всё, что ему Лысый наплёл, да ещё и страшно застеснялся, что Лысый может подумать, будто он зовёт его в бар на халяву.

– Да Бог с тобой… Ты что?.. Какие деньги?! Это же я тебя приглашаю… Об чём речь? Обижаешь.

– Тогда-то что, – говорит Лысый и начинает одеваться. Вот тут от его одежды снова пахнуло кокаинчиком. Ох, не к добру это! Ох, не к добру…

* * *

Ну, море как море: Ничего особенного.

Темно, сыро, холодно. Ужасно много воды вокруг, и шумит она так, что Водиле и Лысому приходится даже кричать, чтобы расслышать друг друга.

Мы на самом носу Нашего корабля. Это мне объяснил Водила.

Водила и Лысый сидят на скамейке, курят. Уже ночь, на палубе никого нет, и Водила выпустил меня из сумки. Я примостился у его ног – от них хоть какое-то тепло идёт.

Сижу, смотрю вперёд, в далёкую темноту и сырость, и чудится мне, будто я поздним вечером холодной, дождливой осенью сижу вместе с Моим Шурой Плоткиным на подоконнике настежь распахнутого окна нашей квартиры на восьмом этаже и смотрю в черноту хмурого ночного неба поверх обшарпанных крыш старых пятиэтажных домиков…

В оранжевом свечении оконных квадратов высоких домов крыши пятиэтажек покачиваются и дрожат, и я, словно заворожённый, никак не могу отвести глаз от этого покачивания. А Шура гладит меня по спине и так негромко-негромко спрашивает не своим голосом:

– Нравится тебе море, КЫСЯ?..

Тьфу, пропади ты пропадом!.. Тут же в черноту холодного ночного неба взлетели и там исчезли – и Мой Шура, и наш дом, и наша квартира, и настежь распахнутое окно…

Дрожащие крыши пятиэтажек оказались небольшими волнами, косо бегущими нам наперерез, а оранжево-абажурный свет из окон высоких домов превратился в свет нашего корабля.

И я сижу между тёплых ног Водилы посередине чёрт знает какого количества тревожной чёрной холодной воды, на носу огромного корабля, очень похожего на гигантский двенадцатиэтажный десятиподъездный дом, который только недавно выстроили напротив нашего с Шурой дома. Увижу ли я его когда-нибудь?..

– Что молчишь, Кыся? Как тебе море?.. – И большая, жёсткая, шершавая ладонь Водилы нежно погладила меня по голове.

Вот тут я совсем расклеился! Мне вдруг захотелось стать совсем-совсем маленьким Котёнком и ткнуться носом в родной, пахнущий молоком и мамой сосок, ощутить тепло и податливую ласковость её большого тела, подлезть под её переднюю лапу, закрыть глаза и сладко заснуть, зная, что в эту секунду я защищён от всего на свете… Поразительно! Я же никогда в жизни её не вспоминал!.. Я даже не знаю, как она выглядела… Что со мной?!

И, уже не отдавая себе отчёта в своих действиях, абсолютно рефлекторно, я сделал то, чего никогда не ожидал от самого себя – я лизнул руку Водилы!

– Ах ты ж моя Кыся… – растроганно Щепнул Водила и сказал Лысому: – Айда в ночной бар! По соточке пропустим, пивком переложим, Кысю покормим…

* * *

Я же в ночном баре никогда в жизни не был. Я про ночной бар один только раз от Шуры Плоткина слышал.

Помню, вернулся раз Шура под утро домой – трезвый, злой, раздражённый! Так ему там не понравилось… Всё, помню, матерился – цены сумасшедшие, выпивку подают какими-то напёрстками; бармены в Запад играют, так сказать, пытаются создать атмосферу «изячной заграничной жизни», пожрать нечего; сегодняшнее «деловое» жлобьё в красных пиджачках с блядями гуляют под большое декольте – прикуривают от стодолларовых бумажек; тут же их бандиты в кожаных курточках и два-три перепуганных иностранца в потёртых джинсиках. И Мой Шура Плоткин, которого один из этих иностранцев и пригласил. Как журналист – журналиста…. Так что о ночном баре у меня были самые неважненькие представления. Потому что Шура зря ничего хаять не станет.

А тут, когда Водила принёс меня в ночной бар, поставил сумку на диванчик рядом с собой и расстегнул у меня над головой молнию, я слегка высунулся, огляделся и офонарел! Красиво – слов нет!!! Почти так же, как в шашлычной у Сурена Гургеновича. Только в тысячу раз красивее!..

М-да… Тут Сурен Гургенович проигрывал со страшной силой! И в ассортименте напитков, и в интерьере, и вообще…

Зато в защиту Сурена Гургеновича должен заметить, что таких аппетитных запахов, как в нашей шашлычной, здесь, конечно, не было. Запахи в ночном корабельном баре, прямо скажем, были не фонтан. Слегка алкоголем, чуть-чуть пивом, еле-еле какими-то бутербродиками, жареными орешками и…

…клянусь, сильно попахивало нашим братом – Котом!.. Вот это да!

Я сразу подумал, что кто-то из посетителей бара с собой тоже Кота принёс. Огляделся кругом – ни души. Только Лысый, мой Водила и Я. И всё. А тянет котовым запахом прямо из-за стойки, за которой пожилой мужик в голубой жилетке и голубой «бабочке» моет стаканы и рюмки. Увидел он моего Водилу и говорит:

– Привет! Ну как, эта черненькая тебе ничего не откусила?

– Ладно тебе… – неожиданно застенчиво прервал его мой Водила. – Ты нам по полторашечке беленькой сделай и пивка холодненького. И орешков на загрыз. О'кей?

– Ноу проблем! «Фишер» будешь?

– У тебя «Фишер» есть?! – удивился Водила.

– Для своих держу, – подмигнул мужик в голубой жилетке. – Покурите, сейчас принесу.

– Что за «Фишер»? – удивился Лысый.

– Пиво такое. Лучше «Карлсберга», лучше «Туборга», лучше любого… Очень редко им его поставляют. И мало.

– Я смотрю, тебя тут все знают, – позавидовал Лысый.

– Не, не все. Новенькие – те и в упор не видят. А кто давно, плавает – те конечно. Я ж только в «Совтрансавто» двадцать лет отышачил. И который год уже на фирму вкалываю. Считай, минимум раз в месяц я со своей лайбой плыву туда и обратно. Я этого бармена уже лет пятнадцать знаю…

Тут Бармен принёс Водиле и Лысому водку, пиво, орешки и даже сухарики с запечённым сыром.

Шура их просто обожал! Сам запекал в нашей духовке, всех угощал и ужасно хвастался этими сухариками. На меня прямо домом нашим пахнуло!..

– Не заложишь? – спросил Водила у Бармена и приоткрыл сумку над моей головой. – Гляди, какую я животную везу. У тебя пожрать для него ничего не найдётся?

Бармен посмотрел на меня, усмехнулся и спросил Водилу:

– Сколько на твоих?

– Пять минут четвёртого.

– Всё! – решительно произнёс Бармен. – Имеем право.

Он закрыл двери бара на ключ, погасил свет, оставив его только над нашим столом и своей стойкой. Сразу стало, даже уютнее…

Потом он пошёл за стойку, снял с бутербродов разную всячину и всё это сложил на небольшой подносик. Туда же он поставил глубокую плошку, а в плошку налил до краёв сливок из красивого картонного пакета. Всё это притащил к нашему столу и сказал:

– Зная тебя, думаю, что и ты меня не заложишь… – И снова пошёл за стойку бара.

Оттуда он вышел, держа на руках огромного толстого белого пушистого Кота. Так вот чей это запах почуял я с самого начала!

Кот висел на руках Бармена без каких-либо признаков жизни. Если бы не его сонные, вяло мигающие глаза, я подумал бы, что он мёртв…

– Твоего как зовут? – спросил Бармен.

– Кыся… Может, Барсик там. Или Мурзик. Хрен его знает… Я его Кысей зову.

– А моего – Рудольф. – Бармен поставил тарелку со жратвой и сливками под стол между своим Котом и мной и сказал нам:– Знакомьтесь, ребята. Надеюсь, поделитесь по-братски…

Я тут же приготовился было к драке, но толстый Рудольф посмотрел на меня своим сонным глазом и нехотя промямлил по-нашему:

– Ты давай лопай… Меня уже тошнит смотреть на всё это. Не стесняйся. Как тебя?.. Кыся, что ли?..

– Мартын меня зовут, – ответил я и понял, что драка не состоится.

Бармен принёс для себя большую домашнюю фаянсовую чашку с крепким горячим чаем и присел за наш столик.

– А водочки? – спросил его Лысый, но Бармен отрицательно покачал головой.

– Не пьёт он, не пьёт, – усмехнулся Водила.

– А может, стопарик всё-таки врежешь? – настаивал Лысый.

– Ежели я при своей профессии буду ещё и стопарики врезать, недолго и в ящик сыграть, – рассудительно ответил Бармен. – А у меня в мои пятьдесят два годика, как говорит наш доктор Раппопорт Иван Евсеевич, сердце как у двадцатилетнего! И это при том, что я чуть не каждую ночь только под утро спать ложусь. Да, Рудольф?..

Но Рудольф в его сторону даже ухом не повёл. А мне сказал:

– Он на своём здоровье прямо чокнулся. Ни жены, ни детей… Раз в месяц девку какую-нибудь из бара снимет, она на нём минут пять попрыгает – и всё. Таблетки глотает, витамины жрёт. Когда в Стокгольм на «Ильиче» ходили, всё какие-то порошки шведские покупал для долголетия. Ещё года два назад говорил мне: «Клянусь, Рудик! Миллион долларов сделаю – и свалю с судна. Куплю на юге Франции (он по-французски запросто…) маленький кабачок, домик, и заживём мы с тобой, как белые люди»… Сегодня у него, по-моему, за третий миллион пошло, а он всё не сваливает. Конечно, где мы ещё столько заработаем? Только на нашей русской территории. То – недолив, то – пересортица, то – неучтенка, то – списание… А на «ченче» сколько мы имеем?! Ты ему бундесмарки – он тебе сдачу долларами, ты ему доллары, он тебе сдачу – франками… И всё по СВОЕМУ СОБСТВЕННОМУ курсу! Представляешь, сколько мы здесь навариваем?! Это ещё при том, что мы всем поголовно «отмазки» платим – и кухонному шефу, и кладовщикам, и старшему бармену, и директору ресторана. А уж командный плавсостав у нас весь пьёт на халяву!

– Ты извини меня, Рудик, – говорю. – Я в этом – ни ухом, ни рылом. Мой вроде писателя был, и мы с такими делами очень редко сталкивались. Один раз только мой в газету про что-то похожее написал, так его через два дня отловили на нашем пустыре и чуть не до смерти изувечили. Я его потом недели две выхаживал… Ты бы поел чего-нибудь, а, Рудик?.. А то я уже чуть не всю тарелку сожрал.

– Ладно, – говорит Рудольф. – Подцепи мне вон тот осетровый хрящик.

– Чего?! – не понял я. – Какой хрящик?

– Осетровый. Что, осетрины не знаешь?

– Нет.

– Господи… Что же ты тогда знаешь? – удивился Рудик.

– Хек знаю мороженый. Зато когда оттает…

Судя по толстой роже Рудольфа, по его заплывшим, ленивым, нелюбопытным глазкам, он о хеке вообще впервые слышал. Поэтому я даже не стал продолжать.

– Чего тебе дать-то? – спрашиваю.

– Вон тот хрящик, – говорит Рудольф. – Он у тебя под носом лежит. Запомни – осетрина самая дорогая рыба! Мы на ней будь здоров какие бабки делаем… Есть ещё, правда, севрюга, но нам её в этот рейс почему-то не завезли.

Выцарапал я для Рудольфа хрящик этой сев… Тьфу! Осетрины, сам попробовал. Не хек, конечно, но есть можно. И взялся за ростбиф. А над столом плывёт свой разговор.

– Куда идёте, чего везёте? – спрашивает Бармен.

– Я водочку «Столичную» в Нюрнберг везу, – говорит Лысый.

– А я фанеру в Мюнхен к Сименсу, – отвечает мой Водила. – Хотя грузились на одной фирме. У его хозяев. – И Водила кивнул на Лысого.

При этом известии у меня уши торчком встали, а хвост непроизвольно мелко-мелко забил по полу! Рудольф даже испугался.

– Ты чего?! – говорит. – Успокойся.

– Заткнись… – шиплю ему. – Не мешай слушать!

Мой Водила и говорит Бармену:

– Они меня вместе с тачкой у моих делашей перекупили на месяц, загрузили фанерными кипами – полтора метра на полтора – и вместе с этой фанерой запродали меня на корню Сименсу. Я в Мюнхене разгружусь и начну на этого Сименса почти месяц по Германии как папа Карло вкалывать… Да, кстати!.. – Мой Водила повернулся к Лысому. – Я всё хотел тебя спросить, да в суматохе запамятовал… Чего это твои винно водочники вдруг взялись фанерой торговать?

– Откуда мне знать? Может, излишки распродают… Тебе-то что? – ответил Лысый, и я чётко почувствовал, что он снова врёт! Что-то он такое знает, чего моему Водиле знать не положено. Я даже жрать перестал. Смотрю, и Рудольф навострил уши. Уж на что ленивый, обожравшийся, разжиревший Котяра, а и то в словах Лысого какую-то подлянку почуял. Видать, есть ещё у него порох в пороховницах, как говорил Шура Плоткин. На то мы и Коты…

– С таможней заморочек не было? – спросил Бармен. – А то они сейчас лютуют по-страшному! Все жить хотят, да не на что…

– Меня даже не досматривали – столько лет каждая собака знает, – сказал мой Водила и спросил у Лысого: – А тебя вроде пошерстили малость, да?

– А, пустяки… – отмахнулся Лысый – Водка и водка. Груз под пломбой, накладные в порядке. Сам – чистенький.

«Если не считать полный карман долларов и запах кокаина…» – подумал я, но Рудольфу об этом не сказал.

– Ну и слава Богу! – сказал Бармен. – А то после того как немецкая таможня нескольких наших за жопу взяла за провоз наркотиков, так они теперь и в Киле, и в Любеке, и в Бремерхафене, и в самом Гамбурге чуть ли не каждый российский груз вскрывают и собачонок таких маленьких пускают, которые специально на наркотики натасканы. Поляки горят на этом ещё больше наших!

И тут мы с Рудольфом в четыре глаза увидели, как Лысый нервно зашаркал под столом ногами. Ясно было, что хотел сдержаться и не смог. Нервы не выдержали.

– Тебе не кажется, что этот мудак, – и толстый Рудик показывает на ноги Лысого, – во что-то сильно вмазан? Уж больно он дёргается…

– М-гу, – говорю. – Ещё как кажется!

А сам смотрю на ноги моего Водилы – дёрнутся они тоже или нет? Ноги как ноги. Полуботиночки такие стильные. Примерно сорок четвёртого размера. Это я так на глаз определил. Потому что у Шуры Плоткина был сорок первый, а эти размера на три побольше. И стоят Водильские задние лапы ну совершенно спокойно! Не дёргаются, не сучат, не перескакивают, как у Лысого, с места на место…

Вот под стол рука Водилы опустилась. Меня погладила, штанину задрала… Почесала ногу выше носка своими железобетонными ногтями… И снова меня погладила. И исчезла. А ноги как стояли спокойненько, так и продолжают стоять…

Рудольф тоже следит за ногами моего Водилы и так лениво, едва не засыпая, говорит мне:

– По-моему, Твой даже понятия не имеет, о чём идёт разговор…

– Да нет, – говорю. – Понятие-то он имеет – знаешь сколько лет он Водилой работает? А вот то, что Он сам лично ни в чём таком не участвует – я готов всем святым для себя поклясться!

Причём с этой секунды я в невиновности своего Водилы был стопроцентно убеждён. Он о кокаине в своей машине и не подозревает!..

– А что для тебя «святое»? – сквозь сытую дремоту поинтересовался Рудольф.

– Как бы тебе это объяснить… – Надо сказать, что я так не люблю об этом говорить, что даже не понимаю, как можно задавать такие бестактные вопросы! – Двух примеров достаточно?

– Вполне, – говорит толстый Рудик.

– Пожалуйста: чтоб мне век Моего Шуру Плоткина не увидеть и чтобы мне больше в жизни ни одной Кошки не трахнуть!!!

– Тоже мне – «святое»!.. – презрительно усмехнулся этот жирный кабан Рудик. – Не будет какого-то там Шуры, будет кто-то другой. Никакой разницы. Плевать на них на всех с верхней палубы. А насчёт Кошек… Я вот уже около трех лет плаваю – ни одной Кошки, не видел. Да они мне уже и не нужны… Подумаешь, невидаль – Кошки!..

Боже мой! И это говорит Кот, имеющий доступ к таким харчам!

… – Так ты, может быть вообще кастрат? – испугался я.

– Да нет… Пожалуйста. – Рудольф перевалился на спину и предъявил мне небольшие, но достаточно явственные признаки несомненного Котовства.

Это поразило меня ещё больше. Вот такого я никогда ни в ком не мог понять! Я просто обалдел:

– И тебе никогда, никогда не хочется ЭТОГО?!

– Когда начинал плавать – чего-то в голову лезло, а теперь я даже об ЭТОМ и не думаю. Иногда что-то ЭТАКОЕ приснится, я глаза открою – съем кусочек вестфальской ветчины, или чуть-чуть страсбургского паштета, или севрюжки немного, попью сливочек и снова спокойно засыпаю.

– Господи!!! Рудольф! Как же это можно так?! Ни привязанностей, ни наслаждений!.. Да что же это за жизнь, Рудик?!

– Прекрасная жизнь, Мартын. И если ты этого не понимаешь, мне тебя очень и очень жаль.

А мне чего-то вдруг стало жаль его – толстого, ленивого, обожравшегося, пушистого Кота Рудольфа… И его Бармена, которому пятьдесят два, а сердце у него как у двадцатилетнего. Только он им – этим сердцем – совершенно не пользуется. Во всём себе и своему сердцу отказывает. Не то что Мой Шура Плоткин. Или вот Водила…

Тут как раз слышу, Водила говорит Лысому и Бармену:

– Всё. По последней сигаретке на ход ноги и разбегаемся по койкам, да?

– Погодите, я вам только пепельницу сменю, – говорит Бармен. Унёс пепельницу с окурками, принёс чистую и с упрёком заметил моему Водиле: – А ты всё куришь и куришь! Ну зачем ты куришь?!

– Курить хочется, – незатейливо отвечает Водила.

– Ты не заметил, что вся «крутизна», вся «фирма», все сильно упакованные – уже никто не курит. Как я, например.

– Почему? – простодушно спросил Водила.

– А потому, что люди, которые живут хорошо, хотят прожить ещё дольше, – назидательно проговорил Бармен и, слышу, тут же воскликнул изменившимся голосом: – Ё-моё!.. Это откуда же у тебя такая зажигалка?! Это же настоящий золотой «Картье»!.. Ей же цены нет!

– Ну, парень, ты даёшь!.. – ахнул Лысый.

Я чуть не зашёлся от гордости! Водила снова опустил руку под стол, гладит меня и говорит:

– Это мне сегодня мой Кыся откуда-то приволок. Я после той черненькой прибираюсь в машине, а Кыся мне в зубах эту зажигалку волокет… Видать, кто-то обронил. Завтра утром хочу через корабельную информацию по всему судну объявить – дескать, кто потерял такую-то и такую-то зажигалочку…

– Что, совсем дурак?! – сдавленным голосом спросил Лысый.

– Почему? – удивился Водила. – Человек, может, ищет, с ног сбился…

– Послушайся доброго совета, – тихо сказал Бармен. – Спрячь эту зажигалку и не вздумай ничего объявлять по судну. Человек, который мог потерять ТАКУЮ зажигалку, может купить себе ещё с десяток ТАКИХ зажигалок! Ей цена – минимум три тысячи баксов…

То есть Бармен чуть ли не слово в слово повторил то, что сказала Дженни! Только Дженни, чисто по-дамски, в сто раз преувеличила возможности бывшего хозяина этой зажигалки.

– Ладно вам, – сказал Водила. – Утро вечера мудрёнее. Посчитай-ка, браток, сколько с нас…

– Нисколько, – прервал его Бармен. – Имею право угостить старого знакомого и его друга?

– Ну, спасибо тебе, – просто сказал Водила. – Ежели что нужно из Мюнхена – не стесняйся. Привезу в лучшем виде. Айда, Кыся, в сумку. Прощайся с Рудольфом.

Но попрощаться с Рудиком мне так и не удалось. Он уже минут десять как дрых без задних ног.

Поэтому я в последнюю секунду подцепил лапой здоровенный кусок этой самой… ну как её?.. осетрины и захватил его с собой в сумку. Гостинец для Дженни…

* * *

Остаток ночи я провёл в серебристом «мерседесе» с Дженни, которая клялась мне в любви и в подтверждение искренности своих клятв ублажала меня столь изощрённо, что я было сильно засомневался в её утверждении, будто с ней это происходит впервые и я у неё самый что ни есть – Первый…

Но вот уж на это мне было совершенно наплевать. Важно, что с ней мне неожиданно было очень и очень неплохо…

Осетрину, которую я приволок для Дженни, пришлось сожрать самому. Оказалось, что ей всякие такие натуральные штуки есть категорически запрещено; Кормят её обычно разными там «Гефлюгель-Крекс», или «Кляйне Либлингскнохен», или, на худой конец, «Крафтфолле Фольнарунг». И строго по часам! Что всё это значило – я так и не смог понять. Хотя Дженни искренне пыталась мне объяснить преимущества той еды перед тем, что обычно жру я. Она перечисляла количество витаминов, лекарственных добавок, сухих овощей и ещё чёрт знает чего, о чём я вообще слышал впервые…

Я же с печалью думал, что эта маленькая утончённая бедняжка, объездившая весь мир, так никогда и не пробовала нашего российского хека, замороженного, наверное, ещё во времена ледникового периода, и не менее искренне сожалел по поводу её столь примитивных представлений «О вкусной и здоровой пище». Это у нас c Шурой Плоткиным такая книга есть. Шура очень дорожит ею. Он всегда говорит, что эта книга – образец полиграфического и идеологического искусства сталинского периода. Что это за период, я не знаю, но полагаю, что он слегка позже ледникового.

– Вполне вероятно, что завтра Твой Мудак снова станет обладателем своей собственной зажигалки, – сказал я Дженни.

И рассказал ей всё, что заявил по этому поводу мой Водила. Назвал даже стоимость зажигалки – три тысячи долларов.

– Очень жаль… – вздохнула Дженни. – Мне так хотелось, чтобы наш Хам был хоть чем-то наказан! Зажигалка эта действительно от «Картье»: Он её при мне покупал. Но стоила она не три тысячи долларов, а семь тысяч марок. Что в переводе на доллары по курсу того времени – четыре тысячи шестьсот шестьдесят шесть долларов с мелочью. А сегодня доллар упал, и поэтому теперь зажигалка стоит ещё дороже – тысяч пять с половиной долларов…

У меня глаза на лоб полезли! Не от дороговизны этой дерьмовой зажигалки, а от того, как свободно Дженни оперировала всеми этими понятиями. Курсы, цены, валюты… Фантастика!

– Ёлки-палки!.. – поразился я. – Откуда ты всё это знаешь?!

– Мартынчик, родной мой… Ну, подумай сам, в нашем доме говорят только о деньгах. Кроме биржевых ведомостей и сводок курсов валют – никто ничего не читает. Деньги, налоги, проценты… Проценты, деньги, налоги!.. Как скрыть деньги от налогов, как выторговать большие проценты, как обмануть партнёров. И всё. А у меня есть уши. И я круглосуточно варюсь в этом котле. Чего же ты удивляешься, что я так хорошо в этом понимаю?

* * *

Под утро, когда я, пресыщенный и опустошённый этой маленькой Мессалиной из серебристого «мерседеса», благодарно облизанный ею от хвоста до кончиков моих усов, снова оказался в кабине cвоего грузовика, – я, прежде чем сомкнуть глаза в тяжёлом и заслуженном сне, всё-таки решил подвести некоторые итоги увиденному и услышанному.

– Пора, Мартынчик, подбивать бабки и постараться понять, с чем мы остались и на что ещё можем рассчитывать, – как обычно говорил Шура Плоткин после очередного скандала в редакции или внеочередного недельного загула с какой-нибудь девахой, заскочившей к нам в гости «буквально на две минутки». И добавлял: – Начинаем мыслить логически…

Мне иногда хотелось посоветовать Шуре начинать мыслить логически прежде, чем он совершит какой-то шаг, после которого нам волей-неволей с грустью приходилось «подбивать бабки».

Но как это сделать, я не знал, да и сам задумывался над этим только после произошедшего. Ибо одним из Шуриных качеств, которые меня роднили с ним и безумно в нём нравились, была непредсказуемость, очень часто осложнявшая наше существование.

Может быть, я был чуточку порасчетливее и похитрее. Но это во мне уже было, конечно, от моих предков – Тигров, Пантер, Леопардов, Ягуаров там разных… От Рысей, на худой конец.

Храни меня Господь утверждать, что Шура не обладал качествами моих предков только потому, что произошёл от Обезьяны!

В Шуре никакими Обезьянами и не пахло! И вовсе не потому, что в России Шура был беспородным евреем. Я знал десятки его знакомых – и евреев, и русских, от которых так и разило «обезьянством»! Особенно этот запах усилился в Людях за последние пять-шесть лет.

Итак, во имя незабвенного Шуры Плоткина мыслим логически:

…о кокаине, спрятанном в одной из огромных пачек фанеры в нашем грузовике, мой Водила не имеет ни малейшего представления!

Почему? Пожалуйста! Ноги Водилы под столом ночного бара во время разговора о таможенных собачонках, натасканных на наркотики, в немецких морских портах. Так вот, ноги моего Водилы были в это время абсолютно спокойны! Даже толстый обжора Рудольф не преминул это заметить. Это раз.

Второе. Если продолжать мыслить логически…

Золотая зажигалка, которую мы с Дженни преподнесли моему Водиле. Готовность моего честного кретина Водилы вернуть зажигалку стоимостью в приличный автомобиль (хрупкая и несбыточная мечта Моего Шуры!) этому хаму, Хозяину Дженни, который даже не оценит благородства души и порядочности нашего дурачка Водилы, а только лишний раз подумает, что все русские – непроходимые идиоты! Потому что он на месте этого болвана русского хрен бы вернул такую зажигалку кому бы то ни было! Даже самому Бундесканцлеру.

Это мне так Дженни сказала. А мне она врать не станет…

В-третьих же, я вообще безо всяких доказательств беру на себя смелость утверждать, что в деле с кокаином Водила невинен как грудной младенец. Тут я кладу хвост на плаху!

Я совершенно не собираюсь его идеализировать! Наверняка во всём остальном Водила – и хитрован, и добытчик, и шустрила, и ещё чёрт-те что… Недаром он без сучка и задоринки столько лет отработал в одной из самых воровских организаций нашего бывшего государства – в «Совтрансавто»! И по сей день продолжает там вертеть-крутить, только под другой вывеской.

Мой Шура Плоткин как-то писал статью о «Совтрансавто», даже в рейсы с ними ходил – порассказал мне…

Но к кокаину Водила не имеет никакого отношения. И тут, извините, логика – побоку! Тут в дело вступают наши Котово-Кошачьи интуитивно-инстинктивные силы, в анализ которых мне не очень хотелось бы вдаваться. Это надо ЧУВСТВОВАТЬ. Объяснить это невозможно, тем более логически…

Это что касается моего Водилы. Теперь – о Лысом. Вернёмся к ногам под столом.

Бармен начинает молоть про спецсобачек по наркотикам, и ноги Лысого моментально и недвусмысленно реагируют на эту информацию самым что ни есть нервным образом. Прямо-таки – истерически. Это раз!

Второе. Что это за доллары, вынутые Лысым из-под фальшивого дна одной из коробок с водкой? За что? От кого? Тем более что Лысый сказал моему Водиле, что денег у него нет.

Третье. Зачем он соврал моему, что от него только что ушла девка и из каюты он не отлучался? Лишь потому, чтобы мой Водила не узнал, что Лысый в это время был в трюме?

Четвёртое. И по-моему, самое главное! В машине Лысого нет кокаина – это точно. Откуда же на самом Лысом этот запах? Значит, он участвовал в погрузке кокаина в наш грузовик? Так?!

И вообще, с каких это дел винно-водочная фирма вдруг закупает у другой фирмы моего Водилу, проверенного таможнями чуть ли не всех европейских государств, с его громадным автофургоном, загружает его на СВОЕЙ территории почему-то фанерой, и одна из таких пачек – полтора метра на полтора, толщиной в полметра – чуть не сводит меня с ума!.. Сначала приведя меня в безотчётную ярость, а потом повергая чуть ли не в смертельный сон!..

Хорошо, что я уже сталкивался с запахом кокаина и Шура рассказал мне – что это такое. А был бы на моём месте обычный домашний Кот-полудурок или Котяра типа Рудольфа, который ни о чём, кроме жратвы, и думать не может? Что тогда было бы?!

Вот уж точно, как выражался этот гад Пилипенко, пришёл бы «пиздец Коту»!

Короче, этой мутноватой винно-водочной конторе для переправки кокаина за границу нужен был опытный АВТОРИТЕТНЫЙ Водила, которого все таможни давно уже знают в лицо. Который двадцать с лишним лет катается туда-сюда и ни в чём предосудительном никогда замечен не был. Вот они и перекупили моего Водилу у его фирмы – дескать, машин у нас не хватает, не уступите ли нам своего на месячишко вместе с тягачом и фургоном? А мы вам хорошо заплатим…

Прав был Шура – у нас сейчас самая свободная страна в мире! Сейчас у нас можно купить всё – дом, самолёт, автомобиль, человека. Хотите – целиком, хотите – частями: не целый дом, а только второй этаж с верандой. Или автомобиль – не целиком, а только двигатель с колёсами… Так же и с Человеком. Не нужен вам весь Человек? Берите только его печень… Или почку. Или, если хотите, сердце. Товар абсолютно свежий! Вы только платите…

Итак, Лысый завязан в это дело по уши. Он только и ждёт, чтобы мой Водила прошёл немецкую таможню со своим грузом. А уж потом он (или ОНИ?..) попытается перегрузить ту пачку с «фанерой» из нашей машины в свою. Или ещё в чью-нибудь.

Если же таможня и её вонючие собачки обнаружат кокаин в нашей машине, моему Водиле придётся очень и очень кисло! Зато Лысый и его винно-водочно-кокаиновая фирма в стороне. Убыток наверняка серьёзный, зато голова на плечах.

Теперь что могу сделать я? Ну, этих спецсобачек я целиком беру на себя. В гробу и в белых тапочках видал я этих шмакодявок! От меня доги шарахались. А дальше?..

Судя по тому, как строго Водила предупредил меня, чтобы я не околачивался в фургоне, ибо там груз, за который он привык отвечать головой, так просто Он эту пачку «фанеры» с кокаином не отдаст никому. Значит…

Картинка вырисовывалась довольно смутная. Явно не хватало нескольких важных звеньев, чтобы попытаться просчитать всю ситуацию целиком… Кстати! А почему это все наши российские дальнорейсовые Водилы едут только туда и обратно, а моего Водилу запродали какому-то Сименсу на целый месяц?..

В этой детали было что-то особо настораживающее, и для того, чтобы мне легче размышлялось, я вяло вспрыгнул с пассажирского сиденья на подвесную койку Водилы и прилёг там за занавеской на аккуратно, по армейски, застеленную постель.

Шура когда-то часто вспоминал о своей службе в армии.

Тэ-эк-с… Значит… О чём это я?.. Что же я хотел сказать про Шуру?.. Или про постель?.. Нет… Про Водилу!..

Ох, чёрт, как я устал! Хоть бы один миг вот так полежать спокойно с прикрытыми глазами и ни о чём не думать…

Но как только я закрываю глаза, так сразу же передо мной…

…возникает пустынная широкая солнечная дорога.

И мы мчимся по этой дороге навстречу слепящему солнцу, а за рулём нашего грузовика сидит мой родной Шура Плоткин и с искажённым от напряжения и горя лицом кричит мне:

– Мартын! Мартынчик!.. Ну сделай же что-нибудь! Ты разве не видишь, что он умирает?! Мартышка, миленький – помоги ему скорей! Я не могу остановиться!..

Я в ужасе оглядываюсь и на пассажирском сиденье вижу нашего Водилу, Глаза у него закрыты. Белое лицо залито кровью. Из пробитого виска пульсируют и мелкими брызгами лопаются кровавые пузыри…

– Мартын, сволочь!!! – со слезами кричит Шура. – Сделай же что-нибудь!.. Он же погибает! Я не могу отпустить руль!.. Смотри, кто за нами гонится?!

Я бросаю взгляд в боковое зеркало и вижу, что нас настигает грузовик Лысого! А рядом с Лысым сидит… Бармен с Рудольфом на руках! Господи! Они-то тут при чём?!

У Водилы из уголка рта стекает тоненькая струйка крови, капает на его джинсовую куртку.

Шура гонит машину вперёд, к блистающему солнечному диску, и кричит мне сквозь рёв мотора:

– Если он сейчас умрёт – его же целый месяц никто даже искать не будет!!! Все будут думать, что он где то там работает на Сименса… Они его специально туда продали, чтобы иметь время замести следы!.. Это ты можешь понять?! Как же тебе это в голову не пришло, Мартын?!

Ах вот оно что… Действительно, как же я это сам не дотумкал?.. Как хорошо, что Шура рядом… Но что же со мной-то происходит? Почему я в полном оцепенении сижу между Шурой и умирающим Водилой и не могу пошевелить ни лапой, ни хвостом?!

И тут на моих глазах Водила перестаёт дышать.

– Ну что, дождался, бездарность?! – в отчаянии кричит мне Шура и плачет, плачет… – Он же тебя кормил!.. Он же тебе радовался – море показывал, в ночной бар водил!.. Он же тебя называл Кысей… А ты!.. Дерьмо ты, Мартын, а не КЫСЯ!!!

* * *

– Кыся… А Кыся!.. Ну-ка открой глазки. Ишь заспался. Кушать пора.

Я открываю глаза. Передо мной – чистое, розовое, свежевыбритое улыбающееся лицо моего Водилы, пахнущего хорошим дешёвым одеколоном. У Шуры Плоткина – точно такой же.

Значит, мне это всё приснилось?! Значит, Водила – жив!.. Вот счастье-то!..

И тут я вдруг неожиданно для самого себя делаю то, чего никогда не делал с детства, с ушедших в далёкое прошлое неразумных Котенкиных времён: я вспрыгиваю на широкое плечо Водилы и, ужасно неумело пытаясь мурлыкать, закрываю глаза от нежной радости и начинаю тереться мордой о наодеколоненную физиономию Водилы! Хотя, если честно признаться, запаха одеколона не выношу.

– Ну надо же, какая ласковая тварь! – удивляется Водила. – А поглядеть и не скажешь… На-ка вот покушай, Кыся. Слезай, слезай с меня. Оголодал небось? И с тётей познакомься, Дианой зовут. А это мой Кыся!..

Гляжу я на эту Диану и глазам своим не верю! Никакая это не Диана, а самая обыкновенная Манька поблядушка – судомойка из шашлычной Сурена Гургеновича! Я её даже однажды со своим Шурой Плоткиным познакомил, и Шура её трое суток драл как Сидорову козу! У неё в шашлычной отгулы были, так она с нашей тахты семьдесят два часа не слезала…

Потом она куда-то исчезла, и в шашлычной стали поговаривать, что Манька стала теперь «сильно крутая» – в «загранку» на корабле ходит, дело имеет только с иностранцами и только за твёрдую валюту. Даже финские марки уже не берёт!

– Ты давай кушай. Кушай! Я тебе тут в мисочке всего нанёс, – говорит мне Водила и поворачивается к этой Маньке-Диане: – Здоровый у меня Кыся? Гляди, какой богатырь!..

– Видала я и поздоровей, – отвечает ему Манька. – У меня в прошлом годе был один знакомый еврейчик-корреспондент, так у него кот был в два раза больше!..

Врёт, мерзавка, без зазрения совести! Я уже который год в одном и том же весе. Жаль, Шура её не слышит…

– Только звали этого кота очень грубо – Потап, что ли?.. Или нет – Михей, кажись… Счас уж и не помню. И этот еврейчик с ним как с человеком разговаривал… Всё у нас в шашлычной ошивался. Крыс ловил – бесподобно!

– Кто? Еврейчик?! – удивился Водила.

– Да нет! Кот его – Михей…

«Мартын, идиотка!» – хотелось мне её поправить, но, понимая всю бесполезность моих усилий, я просто спрыгнул на пол кабины и заглянул в миску. Чего там только не было! Да здравствует Водила!

– А ты, Дианочка, быстренько залезай в коечку, сблочивай там всё с себя, а уж потом и я туда. А то двоим там не разобраться. Узковато, – говорит Водила и отработанно начинает задёргивать занавесками окна кабины.

– А ты чего обещал? – спрашивает Манька-Диана.

– А чего я обещал? – переспрашивает её Водила.

– А десять долларов?

– Ох, батюшки… Я и забыл. Прости, ради Господа. Тебе сейчас или потом?

– Конечно, счас! Я теперь только вперёд беру. Хватит! Меня уже сколько раз так напаривали. И всё ваша шоферня «Совтрансавтовская»!..

– Нет проблем, Дианочка! О чём ты говоришь?! Вот пожалуйста… – И Водила вытащил из заднего кармана бумажник.

Мы как-то с Шурой по телевизору смотрели выступление одного фокусника. У него всякие предметы в руках исчезали. Потрясающий был фокусник. Так вот у этой Маньки десять долларов исчезли в руке втрое быстрее!

Посбрасывали они одежду на сиденья, Манька ловко и привычно сиганула наверх – в подвесную шофёрскую койку. Водила влез за ней следом. Стали они там дышать и устраиваться.

Вдруг слышу, Манька так испуганно охнула и возмутилась:

– Ой, мамочка!.. Это что же за оглобля такая?! Да если бы я знала, я бы ни в жисть не согласилась!..

– Ничего, Дианочка… – шепчет мой Водила. – Я тебе ещё пятёрочку наброшу за вредность… Ну, с Богом!..

Подвесная коечка скрипнула, и Манька к-а-а-ак заорёт, ка-а-к завоет, ка-а-ак заверещит!.. У меня даже кусок ветчины в глотке застрял. Хорошо, рядом плошка с молоком стояла. Я хоть запить успел. А то так и подавиться недолго.

Нет, что ни говори, а вчерашняя черненькая – Сузи, та покрепче была! Главное, что Сузи это делала с удовольствием. Как Дженни… А Маньке теперь – не до удовольствия. Не то что прежде, когда её вся шашлычная трахала – и сотрудники, и посетители. Теперь Манька – деловая. Бизнесмен. Теперь Манька деньги зарабатывает. Крутая – дальше некуда…

Покряхтела она там наверху, поохала фальшивым голосом и вдруг так деловито, как в очереди за огурцами, говорит моему Водиле:

– Ты давай закругляйся поскорей, а то у меня перерыв кончается.

И если от всхлипов вчерашней Сузи я даже сам завёлся на это дело, то тут мне стало так тошно, так противно, что я бросил свою замечательную жратву и выпрыгнул из кабины к чёртовой матери на железный пол автомобильного трюма. Тьфу!.. Пропади она пропадом эта Манька-Диана…

Ну нельзя!.. Нельзя, как говорил Шура, «разлагать гармонию алгеброй». Я понятия не имею, что это такое, но Шура обычно говорил эту фразу в очень схожих ситуациях. И я был с ним совершенно согласен – нельзя!..

Смотался я к пожарному ящику с песком, сделал все свои естественные дела, зарыл поглубже и побрёл под машинами. И чувствую – ноги меня сами несут к серебристому «мерседесу». Причём без какого бы то ни было желания трахаться. Просто поболтать… А то и с Водилой, и со всеми остальными у меня, как бы сказать, «игра в одни ворота». Я их всех понимаю, а они меня – нет. А тут, с Дженни, вариант обоюдный. Она меня понимает, я её понимаю, болтай, пока язык не отсохнет! Можно было бы, конечно, потрепаться и с Рудольфом, я этот ночной бар нашёл бы запросто, но Водила так просил «не отсвечивать», что подвести его под неприятности с администрацией судна, с моей стороны, – было бы просто непростительным грехом. Я и попёр напрямик к «мерседесу»…

Иду, а в башке у меня вдруг начинает крутиться этакая логическая спираль: «мерседес» – Дженни – золотая зажигалка – мой Водила – его желание объявить по корабельному радио – дескать, «кто потерял такую-то и такую-то зажигалочку?» – возврат зажигалки этому хаму – хозяину Дженни…

Нет! Этого я не мог допустить! Пока мой Водила-Мудила, со своей исконно-посконной, – чисто российской совестливостью, ещё не добрался до радиорубки, я должен кое-что предпринять. Тем более что для этого сейчас самый подходящий момент!

Я развернулся и галопом помчался к своему грузовику. Вскарабкался в кабину через приспущенное боковое стекло как раз в тот момент, когда мой Водила под истошный вой Маньки-Дианы заканчивал свои половые упражнения.

Зажигалку я увидел сразу же. Она валялась на полу кабины, выпав из кармана джинсов моего Водилы, впопыхах брошенных на сиденье. Там же, на полу, валялись рассыпанные сигареты и какая-то медная денежная мелочь.

Я прихватил зажигалку зубами, снова выполз из ходуном ходившей кабины, но уже не спрыгнул вниз, а, наоборот, вскарабкался на крышу кабины. А уже оттуда пробраться в запретный фургон было для меня делом плёвым…

Внутри фургона, в кромешной темноте, стараясь не вдыхать запахи, идущие от «той» пачки фанеры, я проскакал по остальным упаковкам к самому заднему борту. Там я обнаружил провонявшую соляркой и перегоревшим машинным маслом грязную коробку с ветошью и зарыл туда золотую зажигалочку от самого «Картье», стоимостью в пять с половиной тысяч долларов. А это не хвост собачий! Это – пятьсот пятьдесят Манькиных шофёров-дальнорейсовиков!..

Если считать каждого по червонцу. Потому что, кроме моего Водилы, вряд ли найдётся ещё кто-то, кто станет добровольно доплачивать к Манькиной таксе пять долларов за нестандартность собственных размеров…

А мой Водила пусть пока думает, что он потерял зажигалку. Зато, когда через месяц мы будем возвращаться в Петербург к Шуре Плоткину, я преподнесу эту зажигалку своему Водиле «в самом лучшем виде», как сказал бы Шура.

Вылез я из фургона и уже с лёгким сердцем побежал к «мерседесу» – рассказать всё Дженни. Однако серебристый «мерседес» сухо и неприветливо встретил меня наглухо поднятыми стёклами дверей и намертво задраенным верхним люком.

Дженни в машине и след простыл.

* * *

Мне ничего не оставалось делать, как вернуться к своему грузовику.

Маньки-Дианы не было. Видимо, у неё кончился перерыв в судомойке и она умчалась готовить посуду к обеду шестисот пассажиров.

Водила ползал по кабине, поднимал на полу коврики, заглядывал под сиденья. Увидел меня и огорчённо сказал:

– Вот, Кыся… Зажигалочка-то твоя – тю-тю! Видать, мало ей, сучке, пятнадцати долларов показалось, этой Диане задроченной, так она ещё и зажигалочку нашу скоммуниздила…

Неожиданно мне стало вдруг очень жалко эту дурёху Маньку. Мало того, что она всё ещё радуется десяти долларам, в то время когда валютные потаскухи уже давно перешли на стодолларовую оплату, а гостиничные проститутки – Шура как-то говорил – меньше чем за полтораста и разговаривать не начинают; так её, беднягу, ещё и в воровстве, которого она не совершала, обвинили…

Не дай Бог, думаю, сейчас мой Водила пойдёт в ресторанную судомойку, разыщет Маньку-Диану и начнёт права качать!.. Кто там будет разбираться – брала, не брала?! Вышибут с хлебного места в два счёта. Как тех тёток из «Астории»…

А так как интрига с зажигалкой от начала до конца – моих лап дело, то я просто обязан встать на защиту Маньки!

Но как?! Единственный способ – это попытаться немедленно установить с Водилой хотя бы намёк на телепатическую связь «по доктору Ричарду Шелдрейсу», Правда, в своей теории английский биолог считал, что Начало Установления Контакта обязательно должно идти от Человека, как от существа более высокоорганизованного в своём развитии. Как в моём случае с Шурой Плоткиным.

С Водилой же, при всей моей симпатии к нему, об этом не могло быть и речи. Здесь, конечно, я должен был взять на себя основную нагрузку по Установке Контакта и осторожно, бережно относясь к психике моего реципиента-Водилы, попытаться подключить его к своему собственному мышлению.

Я впрыгнул в кабину, уселся напротив Водилы, уставился ему в глаза, собрался с силами, сосредоточился чуть ли не до обморочного состояния и отчётливо мысленно произнёс:

«ВОДИЛА! СЕЙЧАС ИЛИ НИКОГДА – СМОТРИ НА МЕНЯ ВНИМАТЕЛЬНО… СТАРАЙСЯ МЕНЯ ПОНЯТЬ. ИНАЧЕ МНЕ БУДЕТ ОЧЕНЬ ТРУДНО ПОМОЧЬ ТЕБЕ ВО ВСЁМ ОСТАЛЬНОМ. ВНИМАТЕЛЬНО СЛУШАЙ И СМОТРИ НА МЕНЯ!.. ОНА НЕ БРАЛА ТВОЕЙ ЗАЖИГАЛКИ. НЕ БРАЛА… ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ? ОНА ТВОЕЙ ЗАЖИГАЛКИ НЕ БРАЛА!».

Несколько секунд Водила неотрывно и обалдело смотрел мне в глаза. И я видел, что в его голове сейчас происходит какой-то чудовищно напряжённый процесс. Мне показалось, что я даже слышу, как он у него там происходит…

А потом Водила вдруг облегчённо выдохнул, будто ему неожиданно открылось то, что было сокрыто от него за семью замками.

И… О Боже! Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить…

Водила улыбнулся и сказал мне слегка виновато:

– А может, она тут и ни при чём… Да, Кыся? Может, я сам эту зажигалку где-то обронил. А то так очень даже легко возвести на человека напраслину. Ладно, чёрт с ней, с этой зажигалкой. Да, Кыся? Ты на меня не сердишься, что я её потерял?..

Наконец-то!!! У меня – как гора с плеч.

И тут наваливается такая расслабуха, что хоть ложись и помирай. Я вдруг почувствовал себя таким вымотанным, таким опустошённым – сердце частит, перебои, лапы дрожат, хвост висит тряпкой… Нет сил ничего даже одобряющего муркнуть моему Водиле. Хотя в таких случаях поощрение должно последовать незамедлительно. Чего Шура никогда не забывал делать!

Надо заметить, что и Водила выглядел не лучше. Он буквально на глазах постарел. Резко обозначились морщины, глаза запали, рот безвольно открыт, дыхание неровное, огромные лапищи мелко трясутся. Вид, прямо скажем, довольно жалкий.

Что ни говори, а Первый Телепатический Контакт – дико тяжёлая штука. Как для одной стороны, так и для другой. Тем не менее я был безмерно счастлив: впервые Водила понял меня так, как этого хотел я.

Хорошо, что Первый Контакт с Водилой мне удалось установить на примере достаточно примитивной ситуации. Если бы я ему сразу попытался внушить все знания, которыми я сейчас обладаю – кокаин в фанере, доллары и враньё Лысого, его участие в погрузке кокаина в машину Водилы, мои подозрения, почему Водилу продали вмерте с машиной на целый месяц к этому Сименсу, и так далее, – мы просто оба сдохли бы от перенапряжения!..

Теперь я должен беречь, холить и лелеять эту тоненькую ниточку связи. Не перегружать её излишней и усложнённой информацией. Ждать, когда эта ниточка укрепится новыми волокнами и превратится в некое подобие постоянной двусторонней связи.

Естественно, что такого соития душ, вкусов и пристрастий, такого единого понимания Людей и Событий, какое было у нас с Шурой Плоткиным, когда двадцать четыре часа в сутки у нас мог идти ДИАЛОГ НА РАВНЫХ, тут мне, конечно, не добиться. Да это, наверное, и не нужно. Ибо такое, как с Шурой, бывает только однажды в жизни, и любая попытка вторично воссоздать нечто подобное всегда обречена на неудачу.

Я повторяю: Водила мне крайне симпатичен! Я обнаружил в нём качества чрезвычайно нам с Шурой близкие: прекрасную половую мощь, незатухающие сексуальные желания, какую-то трогательную застенчивость и подлинную широту нормально воспитанного русского Человека.

Однако при всём при этом уже своей Котовой интуицией я понимал, что Водила – жёсткий, решительный и достаточно мужественный господин…

Но Шура есть Шура, и мне не хотелось бы даже никого с ним сравнивать.

Лишь бы у нас с Водилой хватило времени на укрепление той ниточки, которую мне с таким трудом только что удалось создать. Что-то мне подсказывало, что времени у нас с ним всё-таки маловато.

Поэтому я попытался слегка и очень осторожно потянуть за эту ниточку. Я снова заглянул Водиле в глаза, тронул, его лапой и мысленно спросил: «Как ты думаешь, Водила, нам ещё долго плыть по морю?»

И ниточка не оборвалась! Водила погладил меня по голове и рассмеялся:

– Всё, Кыся! Сегодня все блядки побоку. Вечерком сходим в бар – я пивка шлёпну, ты попрощаешься с Рудольфом, а завтра в шесть тридцать утра швартуемся в Киле. Так что, Кыся, приготовься к дальней дороге. Ночевать будем только в Нюрнберге. Нам, гружёным, это весь день топать. Зато послезавтра проснёмся, позавтракаем – и по холодку в Мюнхен. Это всего полтораста вёрст. Два часа – и мы тама! Весь день впереди…

Он ни словом не вспомнил ни про таможню, ни про спецсобачек. Так был уверен в себе.

Завтра, если нам удастся доехать до этого Нюрнберга, я ему по дороге кое-что втолкую. Отвлекающих факторов, в виде черненьких и беленьких поблядушек, не будет. Водила сосредоточится только на своём грузовике и на мне, и я думаю, что успею предупредить его о том, ЧТО он везёт, кроме фанеры.

* * *

Последний день в этом огромном плавучем автостойбище я провёл достаточно тоскливо. Водила принёс мне после своего обеда опять какое-то гигантское количество жратвы и абсолютно свежие сливки. Жрать совершенно не хотелось. Я всё никак не мог отойти от утреннего эксперимента. Чтобы не показаться неблагодарным, я всё таки чего-то там пожевал, а в основном прихлёбывал сливки. Всё думал, как бы мне, не очень сильно нагружая мозг Водилы, осторожно спросить, есть ли у него в Петербурге семья, дети… Ну, что-нибудь примитивное. Не потому, что мне это было так уж интересно, а просто хотелось проверить – не развязался ли тот самый телепатический узелок, который связывал нас уже несколько часов.

Я ещё только придумывал упрощённую форму вопроса, как Водила почесал мне за ухом и сам сказал:

– Ничего, Кыся, придём обратно в Питер, тебе не придётся в машине кушать. Квартира большая, места много. Жена у меня баба добрая, хорошая. Малость на Боге тронулась, так оно и понятно. Как Настюху родила, так всё хворает и хворает, и никто ничего сделать не может… Чего-то у неё там с головой. Куда только мы не совались, кому только не башляли – и валюткой, и деревянными. И презентики всякие возил. Ни хрена! Поневоле в Бога уйдёшь. Зато Настя – не смотри, что ей всего одиннадцать лет, – такая башковитая девка! Умрёшь… На музыку ходит, по-английски чешет обалденно! Я её счас в частную школу определил… Конечно, отслюнил кому положено, а то – хрен прорвёшься. Сам посуди, все учителя не ниже доктора наук! Русский язык этим малявкам профессор с университета преподаёт, арифметику – член-корреспондент Академии наук… Каждый жить хочет. А что им там в этом университете или Академии плотют – одни слёзы. Я тебе, Кыся, между нами, скажу… Я этого даже жене не говорю. Я в эту школу каждый месяц столько баксов отстёгиваю, что сказать страшно! Но девка того стоит. Вот познакомишься – поймёшь меня…

Потрясающе способный мужик этот Водила! Обязательно надо их будет с Шурой Плоткиным свести… Я даже подумал – а не начать ли мне прямо сейчас передачу серьёзной информации? Но Водила погладил меня, запер кабину и ушёл, оставив стёкла дверей приспущенными.

После его ухода я сбегал в пожарный ящик с песком и на обратном пути снова заглянул к «мерседесу». Дженни не было… Я вернулся в свой грузовик, впрыгнул в подвесную койку, предательски сохранявшую все запахи Сузи, Маньки-Дианы и Водилы, и задрых там самым пошлым образом – начисто исключив из башки всё тревожное ожидание наворота событий…

Под вечер я продрал глаза, снова смотался к пожарному ящику – сливок перепил, что ли?.. Опять сделал круг к легковым машинам, убедился в том, что Дженни так и не появлялась, и на всякий случай прошвырнулся мимо грузовика Лысого…

Какие-то Люди уже таскали из кают в свои машины багаж, наверное, чтобы завтра рано поутру не возиться с тяжестями; время от времени по трюму шлялась корабельная обслуга в грязно-голубых комбинезонах, и я, от греха подальше, никем не замеченный, вернулся в свою подвесную койку. И окунулся в воспоминания о прошлой жизни с Шурой Плоткиным.

Водила пришёл за мной лишь после одиннадцати. Я сам прыгнул в сумку, и на этот раз Водила не застегнул молнию у меня над головой.

– Ты, Кыся, так аккуратненько поглядывай по сторонам… Тебе это может быть интересным. Последний вечер – они нам могут только соли на хвост насыпать, – усмехнулся Водила, неожиданно закончив фразу любимой пословицей Шуры Плоткина:

Сначала мы долго ждали лифта, который метался между этажами и никак не хотел опускаться до нашего автомобильного уровня. Потом в лифт набилась туча народу, празднично и нарядно разодетого, и Водиле даже пришлось приподнять мою сумку у себя над головой, чтобы меня не притиснули в давке.

Затем мы поднялись этажа на четыре, а может быть, даже на шесть, прошли по широкому коридору и немного постояли в боковом проходе огромного роскошного салона (я такие только по телевизору видел!), где шёл концерт. Уйма Людей сидели за столиками, что-то пили и смотрели, как один наш Тип, ростом с моего Водилу, но в белом костюме с белыми шёлковыми лацканами, в белых лакированных туфлях, с физиономией полного идиота, безумно довольного самим собой, – очень красиво пел басом.

– Фарца – каких свет не видел! – тихо сказал мне про него Водила. – Но голос… Отпад!

После типа в белом танцевали шесть девушек в сверкающих платьицах. Одной из шести была наша Манька-Диана!..

– Видал? – шепнул мне Водила. – Многостаночница!.. И в судомойке вламывает, и шоферню обслуживает, и пляшет – зашибись! Во, молодец девка… Не, счас только так и надо! Иначе – пропадёшь. Вон те, две крайние – настоящие балетные, я их в прошлый рейс обеих поимел, так наша Дианочка – ну ничуть нe хуже!.. Скажи, Кыся?..

И я почувствовал, что, несмотря на Манькину коечную неумелость, моему Водиле она всё-таки, как сказал бы Шура Плоткин, «классово-социально» ближе, чем эти профессиональные балерины. Хотя Водила их тоже «поимел», по его выражению.

На этом концерт кончился, и мы с Водилой пошли в наш ночной бар.

Народу в баре – масса! Как на антисемитском митинге у Казанского собора.

Мы с Шурой случайно оказались там. Он возил меня к ветеринарному врачу после одной драки, когда четыре посторонних Кота хотели оккупировать наш пустырь. Естественно, я их разметал и троим изрядно начистил рыло. А четвёртого, самого гнусного, который располосовал мне всю морду и прокусил заднюю лапу, я, честно говоря, придушил насовсем. Но Шура, слава Богу, об этом так и не узнал. Он категорически против подобного радикализма!… Как мы тогда с этого митинга живыми ушли – ума не приложу.

Держа меня на руках – ещё не отошедшего от наркоза, с только что зашитой мордой и перевязанной задней лапой, – Мой Шура тут же рванулся к микрофону, чтобы заявить свою ненависть и презрение ко всем фашиствующим антисемитам, к любому национализму и ко всем собравшимся на этот митинг в частности.

Что тут началось!.. Почему нас там не прикончили – одному Богу известно… Даже меня раз сто «жидом» обозвали!

Ладно, чёрт с ними. Не о них речь. Так вот, в этом баре пьяных было не меньше, чем на том митинге. Все столики заняты, ни одной свободной высокой табуретки у стойки бара… Шум, гам, музыка, крики!

В одном углу – разборки на разных языках с одинаковыми жлобскими интонациями; в другом – баварцы поют хором, стучат кружками с пивом по столам, в третьем – счастливо визжит наша черненькая Сузи, как говорит Шура Плоткин, «в жопу пьяная»; из четвёртого угла – истерический заливистый собачий лай…

Мамочка родная!.. Да ведь это Дженни! Учуяла меня, лапочка, и надрывается…

Я голову из сумки высунул, она как увидела меня, так и совсем зашлась. Рвётся с рук своей Хозяйки ко мне, та ей что-то тихо выговаривает, а напротив них сидит Человек с удивительно несимпатичным лицом, видимо, её Хозяин и так злобно говорит, видимо, жене, по-немецки:

– Отнеси немедленно эту тварь в машину. Сама можешь не возвращаться.

Права была Дженни – Хам с большой буквы. Жена его встала, глаза полные слёз, поцеловала Дженни в головку и унесла её из бара.

Бармен как увидел нас, так сразу же мигнул двум здоровым молодым парням и глазами показал на крайний табурет у стойки. Там восседал уже хорошо поддавший финн с бутылкой «Московской» в одной руке и со стаканом – в другой.

Парни неторопливо подошли к финну, вежливо взяли его под руки, приподняли, сняли с табурета и вынесли из бара вместе с бутылкой водки и стаканом.

– Садись! Будь гостем, – сказал моему Водиле Бармен и показал на освободившийся табурет. – Сейчас я тебе хорошего пивка организую. Давай своего… Я его заодно к Рудольфу определю. Там для них всего навалом.

Водила передал сумку Бармену, и тот занёс меня в закулисную часть бара – небольшую комнатку за занавеской, служившую Бармену, как я понял, и комнатой отдыха, и кладовкой. Два стула, маленький столик, наполовину занятый небольшим элегантным компьютером (несбыточная мечта Шуры Плоткина…), самые разные коробки, коробки, коробки с самыми разными бутылками, бутылками, бутылками… Два больших холодильника, внутренний телефон без диска и кнопок и неширокая кушетка с двумя чистенькими подушками – одна на другой. На верхней подушке – вмёртвую дрыхнущий толстый, пушистый Рудольф.

Бармен поставил сумку со мной на кушетку и сказал мне:

– Буди, буди этого дармоеда. Он с утра глаз не открывал. Рудольф! Подъём! У тебя гости…

Из холодильника Бармен достал бутылку пива «Фишер», вылил её в полулитровый высокий стакан и покинул нас.

Я слышал, как там, уже за занавеской, Бармен со смешком сказал моему Водиле:

– А вот и для вас пивко, сударь.

– Спасибо, браток, – ответил ему Водила. Бармен тут же стал разговаривать с кем-то по-английски, а Рудольф приоткрыл один глаз, уставился на меня и пробормотал:

– Не сплю я, не сплю… Вылезай из своей дурацкой сумки. Там под столом жратвы навалом.

Я вылез из сумки. Рудольф открыл и второй глаз, попытался перевернуть себя на спину, чтобы потянуться, но неловко брякнулся с подушки на кушетку. Некоторое время Рудольф неподвижно лежал, будто упал он не с подушек на кушетку, а с самой верхотуры Адмиралтейского шпиля на асфальт и разбился в лепёшку.

Я даже малость перетрусил. Подхожу к нему и говорю по-нашему:

– Ты чего, Рудик? Тебе плохо, что ли?

– Почему? Мне лично хорошо, – отвечает Рудик. – Это тебе плохо.

– Ни хрена мне не плохо, – говорю. – Я тоже почти весь день спал.

– Ты спал, а я нет. Моему это только казалось. И поэтому я говорю, что тебе плохо.

Своей безапелляционностью, своим тупым упрямством этот жирный Рудольф вдруг начал меня дико раздражать. Так и захотелось дать ему по морде!

– Ну почему, почему мне должно быть плохо?! Что ты мелешь?!

– Потому, что теперь я знаю то, чего не знаешь ты. Жрать будешь?

– Нет. У тебя попить ничего не найдётся?

– Вон – сливки.

– Я уже от этих сливок три раза гадить бегал. Обычная вода есть?

– Сейчас будет, – лениво сказал Рудольф и достаточно грациозно спрыгнул с кушетки на пол.

Под столом стояли три миски. Одна – полная всякой вкуснятины, вторая – со сливками, третья – пустая. Рудольф уселся точно напротив пустой миски, повернул голову к занавеске, отделяющей комнатёнку от закулисной части стойки бара, и вдруг неожиданно громко завопил противным до омерзения голосом:

– Мяа-а-а-а!!!

– Тихо ты! – испугался я. – Услышат – скандал будет.

– Быстрей прибежит, – спокойно сказал Рудик. – Мяа-а-а!..

Бармен влетел в комнатку, увидел, что Рудольф сидит перед пустой миской, и тут же наполнил эту миску чистой свежей водой. И снова умчался за занавеску.

– Ну, как я его надрочил? – тщеславно спросил Рудик и добавил: – Ты пей, пей!..

– У тебя с ним такой серьёзный Внутренний Контакт? – с уважением спросил я и принялся лакать воду.

– Боже меня упаси! Когда-то он пытался установить Контакт между нами, но я это сразу же пресёк. На кой мне хрен, чтобы он всё про меня понимал? Пошёл он…

– Как же ты добиваешься, чтобы он верно реагировал на то, что ты хочешь?

– Самым элементарным способом – я выработал в нём три-четыре условных рефлекса, а больше мне от него ни черта не нужно.

Вот гадость-то! Какой отвратительный расчётливый цинизм и ничем не прикрытое потребительство. Ну не сволочь ли?! И это при такой обеспеченности!.. – подумал я и раздражённо спросил:

– Неужели в тебе нет к нему и капли благодарности? Я смотрю, он же на тебя не надышится, Рудик…

– Плевал я на него. Он это всё обязан делать.

– За что?! – Я чуть не завопил от возмущения и почувствовал, что ещё минута, и я разделаю этого жирного, пушистого, наглого Рудольфа, как Бог черепаху! Просто разберу его на составные части!.. – За что?! За то, что ты жрёшь, пьёшь, спишь и серешь за его счёт! За то, что ты сутками жопу от его кушетки не отрываешь? За то, что он по первому твоему вонючему «Мяа-а-а!» бежит выяснять – что тебе нужно? За то, что он тебя за границу возит, в то время, когда миллионы Котов и мечтать об этом не могут?.. За что он всё это тебе обязан, блядь ты толсторожая?!

У меня сама собой поднялась шерсть на загривке, прижались уши, мелко забарабанил хвост и непроизвольно обнажились клыки. Но Рудольф, надо отдать ему должное, не испугался. Напротив, очень спокойно, я бы даже сказал, благодушно переспросил меня:

– За что? – Он сел на свою пухлую задницу, поскрёб лапой за ухом и сказал, глядя мне прямо в глаза: – А за то, что он меня искалечил.

Я внимательно осмотрел Рудольфа с головы до кончика хвоста и не отметил в его фигуре ни одного изъяна, кроме нормального обжорского ожирения.

– Чего ты треплешься? Где он тебя искалечил? – рявкнул я на него.

– Не «где», а «как», – невозмутимо поправил меня Рудольф. – Он искалечил меня не физически, а нравственно.

– Что-о-о?!

– Нравственно, – повторил Рудольф. – В течение четырех лет я был единственным поверенным и свидетелем его подлостей, его воровства, его жульничества, предательств, обманов… Но я понимал – он живёт в той среде, в тех условиях, где иначе не выжить. Это одна из граней его профессии. Так сказать, сегодняшняя норма нашей жизни. И вот это «моё понимание» постепенно стало приводить меня к мысли, что ни в подлости, ни в воровстве, ни в предательстве нет ничего особенного. Все остальные, кто этого не делает, – нищие, слабоумные существа, не имеющие права на существование. То есть постепенно я стал оправдывать все его мерзости, с лёгкостью находя им естественное и логическое обоснование…

Мамочки! Я слушал и только диву давался… Кто бы мог подумать, что этот сонный, разожравшийся Котяра, который ради куска осетрины или какого-то там сраного заграничного паштета напрочь забыл о счастье Обладания Кошкой, о вкусе Победы над другим Котом, живущий без любви и без привязанностей – вдруг начнёт говорить такое! Да ещё таким языком… Я просто обалдел!

– Ты меня слушаешь? – спросил он.

– Да, да… Конечно, – ошарашенно пробормотал я.

– Я стал мыслить его убеждениями, его принципами, – продолжал Рудольф. – Нет, я не повторял всё то, что делал он, – для этого я слишком изолирован от реальной жизни, но в том, что он совершал, я уже не видел ничего дурного. И это было самое ужасное! Где-то в глубине сознания я ощущал, что нравственно я падаю всё ниже и ниже…

– Но осетрина, паштет, сливки… Да? – не удержался я.

– Да. В значительной степени, – честно признался Рудольф. – Но, повторяю, с некоторых пор я начал ощущать некое уродство и своего, и Его бытия…

– А хули толку? – снова прервал я его и с нежностью вспомнил своего приятеля – бездомного и бесхвостого Кота-Бродягу. – Ты что-нибудь сделал, чтобы помешать Ему и самому не стать окончательным говнюком?

– Сейчас сделаю, – ответил Рудольф. – И не смей больше меня перебивать! А то твой… Как его?

– Водила?

– Да. А то твой Водила сейчас допьёт пиво и унесёт тебя в этой идиотской сумке. И ты ни черта не успеешь узнать. Заткнись. Понял?

Вот тут мне показалось, что сейчас я услышу то, чего мне так не хватало! И я покорно сказал Рудольфу:

– Понял, понял… Всё! Молчу, – и действительно заткнулся.

– После вчерашнего нашего разговора я много думал… – смущённо проговорил Рудольф. – Не насчёт Кошек… Тут, я полагаю, нужно поставить крест уже навсегда.

– Ну что ты, Рудик… – фальшиво вставил я.

– Заткнись. Я много думал про твою клятву. Когда ты говорил про своего Шуру Плотникова…

– Плоткина, – поправил я его.

– Не важно, – сказал он. – Я подумал – хватит! Пора расставить точки над i.

– Это чего такое? – спросил я.

– В смысле – пора назвать вещи своими именами. Помнишь, когда ты спросил меня – не плохо ли мне, я сказал, что мне-то хорошо, а вот тебе плохо.

– Да.

– Так вот. Слушай. Сегодня утром, когда бар был ещё закрыт и Мой готовил вчерашнюю выручку к сдаче в бухгалтерию, раздался стук в дверь…

И Рудик рассказал абсолютно леденящую душу историю. Я постараюсь кратко пересказать её чуточку по своему, потому что Рудик всё время прерывал основной сюжет длинными и красочными отступлениями, в которых было всё: плач о проданной за кусок ветчины чести и свободе, стенания о загубленных в этой плавучей коробке годах, куча ФИЛОСОФСКИХ СЕНТЕНЦИЙ (так выражался Рудольф – я тут ни при чём…) о нравственном падении общества и самого Рудика, о поголовной искалеченности душ и так далее…

Нетрудно представить, как Рудик замусорил этим свой рассказ, если за это время мой Водила, слава Богу и на здоровье, не торопясь, успел высосать четыре бутылки «Фишера». Итак.

…Когда раздался стук в дверь бара, Бармен запер рассортированную валюту в стенной сейфик, завесил его большим календарём Балтийского морского пароходства и вышел из комнатки. В дверь бара постучали ещё раз. Рудик клянётся, что стук повторился с определённо заданной ритмичностью. Не спрашивая «Кто там?», Бармен приоткрыл дверь и впустил в бар… Лысого!

Как утверждает Рудик, Лысого бил нервный колотун. Бармен запер дверь на ключ и спросил его:

– Ты чего дёргаешься, как свинья на верёвке?

– Пойдём в твою каптёрку, – дрожащим голосом сказал Лысый, Но Бармен откупорил банку «Туборга» и пододвинул её Лысому.

– Пей. И стой здесь. Ты зашёл опохмелиться после вчерашнего. Это часто бывает. Я пожалел тебя и нарушил инструкцию – впустил тебя в неположенное время. Невелика беда. А в каптёрке – это уже «сговор». Мало ли кто из наших захочет заглянуть ко мне на такую же опохмелку? Бабки нашёл?

– Да, где вы сказали. Но там две пачки по пять штук.

– Правильно. Так и должно быть. Одна тебе, вторая – твоему подельнику. Ему сейчас денежка ой как нужна! У него всё, что нашустрит, – на лекарства для его бабы уходит, на гимназию для дочки… Так что ему лишних пять штук совсем не помешают.

– А если он не согласится? – спросил Лысый.

Тогда-то и произошло то, что привело Рудика к решению начать новую жизнь.

Бармен внимательно посмотрел на Лысого через стойку бара, натянул на правую руку резиновую перчатку для мытья посуды, вынул из-под стойки небольшой пистолет с длинным глушителем (мы с Шурой такие пистолеты раз сто видели по телевизору!), второй рукой сгрёб Лысого за отвороты куртки, а пистолет сунул ему под нос. И сказал негромко, но отчётливо:

– Так вот, если он не согласится перегрузить ту пачку из своего фургона в микроавтобус «тойота» с мюнхенскими номерами «М-СН 74—26», который пойдёт за вами от самого Киля, ты вот из этой «дуры» отправишь его гулять по небу. А вторые пять косых заберёшь себе. Как за сверхурочные. Понял? – и отпустил Лысого, сунув ему пистолет за пазуху.

Лысый чуть не заплакал:

– Да вы что?! Я на такое не подписывался!..

Бармен стянул резиновую перчатку с руки и доходчиво объяснил Лысому, что если он этого не сделает, то тогда ему на помощь придёт водитель микроавтобуса «тойота». Он профессионал высокого класса, и Бармен думает, что ему будет достаточно трех-четырех секунд, чтобы отправить на тот свет и моего Водилу, и Лысого одновременно. Так что пусть Лысый сам решает – стать бедным и мёртвым или остаться живым и богатым…

А ещё Бармен открытым текстом сказал, что это его последнее дело – он собирается на покой и рисковать провалом операции не имеет никакого права. В этом деле завязаны такие люди, что Лысый может умереть от испуга, если Бармен назовёт хоть одну фамилию! Хотя в средствах массовой информации встречает эти имена чуть ли не каждый день. Вот такие пироги, добавил Бармен.

Тем более что это он запродал моего Водилу на ту винно-водочную фирму. Он рассчитал всю операцию. Он придумал способ транспортировки – взять пачку десятимиллиметровой фанеры в пятьдесят листов и в сорока шести вырезать круг диаметром в один метр. И образовавшееся пространство забить пачками кокаина, прикрыв сверху и снизу двумя листами фанеры с каждой стороны. А уже потом запечатать эту пачку – полтора метра на полтора – в плотный полиэтилен.

Это он на всякий случай купил ту смену русской таможни, которая отправляла судно в этот рейс. Это его немецкие партнёры постараются всеми силами смягчить внимание германской таможни, несмотря на все новые веяния… Это его последнее дело, и он должен выиграть его любой ценой!

– Судя по тому, как Мой был откровенен, я понял, что Лысому никогда не остаться живым и богатым, – мудро заметил Рудик. – Как только его функции закончатся – он сразу же станет бедным и мёртвым.

Ну вот я и получил недостающие звенья в этой цепи… Я только с Барменом пролопушил. Но наверное, он был слишком умный для меня.

Я внимательно слушал толстого Рудольфа, а внутри, где-то между ушей, всё время билась одна и та же мыслишка, почему-то раньше не возникавшая: какого чёрта я с самого начала посчитал, что обязан ехать с Водилой на целый месяц в Германию, к какому-то там Сименсу? Почему мне не пришло в голову слинять с этого грузовика сразу же по приходе корабля в Киль и спокойненько остаться на судне, точно зная, что через три дня я снова вернусь в Петербург, улягусь в собственное кресло и буду безмятежно подрёмывать, ожидая возвращения Шуры из редакции…

Естественно, это не ускользнуло от Рудольфа. Вероятно, слишком сильно меня захватила эта запоздалая идейка.

– Послушай, Мартын, – задумчиво сказал Рудик, старательно отводя глаза в сторону. – А почему бы тебе не остаться на судне? Ведь через трое суток мы снова будем в Питере, и ты вернёшься к своему Шуре. А, Мартын? Ну почему МЫ должны участвовать в ИХ делах?!

– О чём он ещё говорил? – спросил я.

– Кто?

– Твой.

– А… Ещё он сказал, что всё это должно произойти там, где вы остановитесь на ночлег. Да, и ещё он сказал Лысому, что тот может спокойно ликвидировать Твоего Водилу. В России его никто искать не станет минимум месяц. Все будут думать, что он в Германии работает на Сименса. А потом будет пущен слух, что он вообще остался за бугром. Пусть, дескать, ищут…

«Значит, это произойдёт в Нюрнберге…» – подумал я.

– Оставайся, Мартын. Не глупи, – настойчиво повторил Рудик. – Вернёмся домой, на Васильевский, я с тобой вместе с судна уйду. Проживу как-нибудь…

Значит, это произойдёт в Нюрнберге. И он там будет совершенно один…

Я вспомнил свой недавний сон: окровавленного Водилу, плачущего Шуру за рулём грузовика… Его крик: «….бездарность!.. Он же тебя кормил!.. Он же тебе радовался, море показывал! Он же тебя называл „Кысей“… А ты?! Дерьмо ты, а не Кыся!..»

– Спасибо тебе, Рудик, – сказал я. – У меня просто даже нет слов, как я тебе благодарен!.. Ты прости меня, что я нашипел на тебя поначалу… Ни хрена ты не искалеченный. Ты даже очень, очень нравственный! Я правильно сказал это слово?..

– Правильно, – грустно подтвердил Рудик. – Ты всё-таки поедешь с ним?

– Постарайся меня понять, Рудик.

И я подумал, что в этой ситуации Мой Шура Плоткин очень хорошо бы меня понял.

* * *

Ночь я провёл с Дженни в её «мерседесе». Оказалось, что накануне, когда её Хозяйка спустилась в автомобильный трюм покормить «Свою Любимую Собачку», «Свою Маленькую Дорогую Девочку», Дженни на радостях, – тут я должен как можно точнее процитировать Дженни: «…НА РАДОСТЯХ ПЕРВОГО ПОЛОВОГО ПРИЧАСТИЯ, В ИЗУМЛЕНИИ ОТ ТОГО СЕКСУАЛЬНОГО ШКВАЛА, КОТОРЫЙ СВОИМ СЛАДОСТНЫМ ВИХРЕМ ПОДНЯЛ ЕЁ НАД ВСЕМ ТЕМ, ЧТО БЫЛО В ЕЁ ЖИЗНИ ДО ЭТОГО ИЗУМИТЕЛЬНОГО МИГА…» – при виде Хозяйки закатила такую восторженную истерику, что Хозяйка всполошилась и помчалась с ней к дежурному ветеринару при корабельном Кошачье-Собачьем интернате.

У ветеринара Дженни продолжала безумствовать. За пятьдесят немецких марок бравый российский доктор мгновенно поставил диагноз – «Нервное перевозбуждение». А ещё за двадцать марок дал для Дженни успокоительное драже, которое следовало примешивать в её пищу. И посоветовал не оставлять Дженни одну в машине. За что Хозяйка дала доктору ещё пять марок.

Дженни отнесли в каюту-люкс с огромными окнами, гостиной, спальней и телевизором, и кормили уже там.

С перетраху «Маленькая Дорогая Девочка» жрала, как дворовый цепной Полкан, и аккуратнейшим образом выплёвывала успокоительные таблетки. «Любимая Собачка» и не собиралась успокаиваться!

Она визжала, носилась по каюте, кувыркалась на хозяйских кроватях и один раз даже прыгнула с письменного стола на диван, прямо на голову дремлющего после обеда Хозяина. За что получила от него увесистый шлёпок и такой взрыв ругани, который, наверное, был одинаково хорошо слышен и в Петербурге, и в Гамбурге…

Но Дженни, познавшая счастье секса и половой раскованности, в долгу не осталась – она юркнула в приоткрытую дверцу платяного шкафа и мгновенно написала в вечерние туфли Хозяина, чего никогда бы раньше не сделала. А потом продолжала визжать, лаять, скакать и кувыркаться как ни в чём не бывало…

Бедная добрая Хозяйка ломала голову – что происходит с её «Обожаемой Маленькой Девочкой» и как уберечь её от гнева главы семьи, которому фокусы Дженни так осточертели, что он пообещал выкинуть Дженни за борт.

– Ну что?.. Что ты хочешь? – пугливым шёпотом спрашивала Хозяйка, прижимая Дженни к груди и покрывая её шелковистое маленькое тельце искренними материнскими поцелуями.

А Дженни ничего не хотелось, кроме русского Кота Мартына!

В ответ она лизала Хозяйку в нос, губы, щёки и пыталась втолковать ей, что ничего слаще и прекраснее, чем то, что у неё было с Котом Мартыном, быть не может! И если бы Хозяйка хоть один-единственный раз попробовала бы сделать ЭТО не с тем Хамом, который сейчас лежит на диване, накрыв голову подушкой, а с настоящим Специалистом ЭТОГО дела, вроде её Кота Мартына, она бы поняла состояние Дженни!..

Поэтому она просто требует, чтобы её немедленно отнесли в автомобильный трюм, в «мерседес», который теперь Дженни воспринимает не только как средство передвижения, но в первую очередь как «ЛОЖЕ ПОЗНАНИЯ СЛАДОСТИ ГРЕХА И ПЕРВОЙ ЛЮБВИ». Естественно, это тоже цитата из Дженни. Мне б такое и в голову не пришло.

Истерика Дженни достигла апогея тогда, когда она увидела меня в ночном баре и когда этот немецкий жлоб – её Хозяин – приказал отнести Дженни в машину. Чего Дженни, собственно говоря, и добивалась.

Сейчас она лежала рядом со мной на заднем сиденье «мерседеса» – притихшая, ласковая, счастливая, умиротворённая и чуточку встревоженная моим состоянием.

Я ни о чём ей не рассказал, но, оказывается, у Карликовых Пинчеров женского пола очень развита интуиция. Почти как у нас! Надо отдать должное и её деликатности – она не задала мне ни одного вопроса. Напротив, чтобы хоть немного снять с меня напряжение, она болтала сама, не очень заботясь о том, внимательно я её слушаю или нет.

– Запомни, Мартынчик… Мы живём в Грюнвальде. Это и Мюнхен, и не Мюнхен… Эхо такая окраина для очень богатых людей. Там у всех свои собственные дома. Наш дом ты найдёшь запросто – у нас самая безвкусная ограда, самые отвратительные завитушечные ворота, а у входа – самые большие стеклянные матовые шары и самые мерзкие цементные скульптуры львов, величиной и выражением морд очень смахивающих на бульдогов-дебилов. Всё это – и ворота, и ограда, и львы – выкрашено непотребной золотой краской и является предметом гордости и тщеславия моего Хозяина. Во всём, что не касается денег, он – клинический идиот…

Дженни щебетала, а я слушал её вполуха и всё время думал, что мой Водила просто обязан согласиться на перегрузку той пачки фанеры из своего фургона туда, куда они скажут. Не задирать хвост и не показывать зубы, а немедленно согласиться и, может быть, для понта, даже взять их пять тысяч долларов.

Тут, как говорил Шура Плоткин, «мы сразу ухлопываем трех зайцев»: мы избавляемся от кокаина в нашей машине. Это раз. Нам гарантировано, что Лысый не выстрелит. Два. А в-третьих…

Вот в-третьих – хреново дело. В-третьих, нет никакой уверенности в том, что, когда кокаин будет перегружен в «тойоту», этот Профессионал не прикончит и Лысого, и моего Водилу. Бармен же говорил, что он это здорово умеет делать.

«Думай, Мартын, думай!..» – как совсем недавно требовал от меня мой бесхвостый друг Кот-Бродяга в пилипенковском фургончике Кошачье-Собачьей смерти. «Безвыходных положений не бывает!!!» – утверждал Бродяга, а он знал, что говорил. Ему, кроме как на меня, надеяться было не на кого.

Господи! Боже мой! Если Ты есть на свете, услышь меня… Помоги Водиле хорошенько меня понять! Я Тебя больше ни о чём не прошу. Тогда со всем остальным мы и сами справимся. Ты только помоги Водиле… Ты же Един для всех – и для Котов, и для Собак, и для Людей. В конце концов ты даже обязан это сделать!.. А я непременно что-нибудь придумаю – слово Тебе даю… Клянусь Тебе, Господи, – за одного себя я никогда не стал бы ничего просить…

* * *

Через полтора часа доселе безжизненный гигантский железный трюм с сотнями автомобилей перестал трястись мелкой дрожью, стихли звуки ритмично плещущейся воды за стенами нашего судна, но зато трюм наполнился корабельными людьми в синих комбинезонах, владельцами легковых машин – с детьми, жёнами и сумками, водителями дальнорейсовых грузовиков, как мне сказал Водила, из всех европейских стран. Тут были немцы, итальянцы, французы, испанцы, голландцы и какие-то скандинавы. Что это такое – я так и не понял, а Водила не объяснил: был занят подготовкой документов для немецкой таможни и паспортного контроля. Но это я только про «скандинавов» не понял. Всех остальных-то я знал по рассказам Шуры и по телевизионным передачам, которые мы с Моим Плоткиным обычно смотрим по вечерам, свободным от Шуриных сексуально-половых и литературных упражнений.

Ещё недавно безмолвный трюм заполнился гулом голосов, матюгами синих комбинезонов, лязганьем падающих отстёгнутых цепей, которые удерживали автомобили на качающемся железном полу трюма, хлопаньем дверей и багажников машин, рычанием двигателей…

– Гляди, Кыся, вперёд, – сказал мне Водила. – Сейчас аппарель опустится. По первому разу картинка – зашибись!

Мы сидели в кабине нашего грузовика. Водила – на своём месте, за рулём, я – на своём, пассажирском. Я посмотрел вперёд, куда указывал мне Водила, и вдруг увидел, как перед нами, между высоченным потолком и огромной стеной трюма, неожиданно появилась узкая голубая полоска чистого неба. Полоска стала медленно, но неуклонно расширяться, всё больше и больше заливая мрачноватый железный трюм утренним солнечным светом.

Передняя стенка опускалась всё ниже и ниже, и поток свежего прохладного воздуха хлынул в провонявший железом трюм, принеся десятки новых прекрасных запахов незнакомого моря и неведомой земли.

Одновременно заработали двигатели всех машин. Когда же огромная стенка трюма опустилась совсем и стала широким мостом между причалом и судном, из нашей высокой кабины нам с Водилой стало хорошо видно, как первыми из трюма стали выезжать легковые автомобили. Один, другой, третий…

Неожиданно в этом потоке я увидел знакомый мне серебристый «мерседес», увидел Дженни, стоявшую на своих тоненьких ножках за спинкой заднего сиденья. Передними лапками она опиралась о стекло. Я видел, как она трагически разевает ротик, скребёт по стеклу передними лапками и всё смотрит и смотрит назад, в глубину трюма, в поисках нашей большой машины, в неистовом и отчаянном желании на прощание встретиться со мной хотя бы глазами.

Мне даже почудилось, что сквозь грохот сотен автомобильных моторов я слышу, как она тявкает и плачет своим детским голоском!.. Я и не заметил, что тоже встал на задние лапы, тоже упёрся передними в ветровое стекло, а потом стал махать ей одной лапой, чтобы она увидела – где я. Но «мерседес» быстро выехал из трюма и растворился в потоке разноцветных автомобилей с номерами всех стран Европы…

– Ты чего, Кыся?! – удивился Водила. – Увидел кого-нибудь?

Отвечать на этот вопрос мне совсем не хотелось, да и задан он был просто так, из праздного любопытства. Тем более что в следующие секунды Водила был уже вовсю занят своим прямым делом. Поток легковых машин быстро иссякал, и к выезду потихоньку стали продвигаться большие грузовики с фургонами и автобусы. Тронулись с места и мы.

– Ты, Кыся, не светился бы здесь. Шёл бы в коечку и лежал бы там, – посоветовал мне Водила. – Нас скорей всего проверять не будут, но… Чем чёрт не шутит! Санитарный контроль пристанет, как банный лист к жопе, – что за кот, на каком основании ввозите в страну кота?.. Немцы такие формалисты! Умрёшь…

Он уже протянул было руку, чтобы пересадить меня наверх, за занавеску, но я опередил его и вспрыгнул туда сам.

Водила даже поперхнулся:

– Ну ты, Кыся, даёшь!.. Вот расскажи кому – ведь ни в жисть не поверят…

Через таможню двигались строго по определённым линиям: легковые машины – по одной полосе, грузовые – по другой. Легковые даже не останавливали. Выдёргивали из общего потока одну из двадцати, отгоняли её в сторонку и начинали шерстить.

Как выразился Водила – «брали на стук». То есть по поступившему заранее доносу. Или – информации, если угодно.

Зато грузовые – особенно русские, чешские, польские, болгарские, – те, которые приплыли в Германию из России, досматривали очень строго. Загоняли на длиннющую яму рядом с основным проездом и подвергали самому тщательному обыску и снизу, и сверху, и изнутри.

– «Дурь» ищут, – спокойно сказал Водила и показал мне на немецких таможенников с маленькими собачками на руках.

Такие плюгавенькие, лохматые собачонки, жутко похожие на одного Шуриного знакомого японского журналиста. Этих собачонок запускали в фургон, прямо на ввозимый груз, и они там носились, как сумасшедшие, обнюхивая каждый пакет, каждую коробку, каждый уголок…

Но Водиле вдруг показалось, что я могу не понять, что такое «дурь», и он простодушно пояснил мне:

– «Дурь»– значит, «наркота». По-научному – наркотик. Люди его нюхают, жрут, ширяются… В смысле, укол себе делают. И чумеют!.. Хотя от такой жизни, как сегодня, и без «дури» крыша едет. Я не про себя. Я про стариков там разных, которые, кто, конечно, дожил, медали свои по праздникам нацепят и орут: «Уря-а! За Родину! За Сталина!» А назавтра с голоду подыхают, потому как им Родина пенсию за полгода забывает выплатить…

Я смотрел Водиле в затылок и думал – странно… Вот взять Моего Шуру Плоткина и Водилу. Ну абсолютно же разные породы! Причём один из них – чистый полуеврей… Это Шура. У него мать была украинкой. А второй – Водила – совершенно русский. И Мой Шура Плоткин знает столько, что Водиле и во сне не приснится.

Хотя надо сказать, что Водила, как про таких людей говорит Шура, тоже не пальцем деланный! Про жизнь Водила, наверное, даже побольше Шуры понимает. Только с другой стороны…

М-да… К чему же это я? Совсем из головы выскочило… А-а! Вспомнил!

Так вот, казалось бы, их только одно объединяет – оба всегда и во всех ситуациях хотят бабу. Но это не показатель похожести. Я тоже постоянно хочу трахаться, но я же статей не пишу и грузовиком не управляю! И потом, я – Кот, а они – нет. Хотя мы все трое очень сильно склонны к ЭТОМУ самому делу. Ну, в смысле… Сами понимаете! Так вот, повторяю: Шура и Водила ни в чём не похожи друг на друга. А мыслят (я имею в виду сегодняшний день, стариков ветеранов и вообще…) ну стопроцентно одинаково! Я это от Шуры десятки раз слышал, только ещё с большей злобой, чем у Водилы.

Он даже в «Час пик» писал об этом. А потом мы нашли в нашем почтовом ящике письмо. Шура даже мне его прочитал. Такое коротенькое-коротенькое. Всего несколько слов: «Жидовская морда! Убирайся в свой ёбаный Израиль, а то яйца вырежем и на фонаре повесим». И подпись – «Доброжелатель».

Я и не заметил, как автомобиль Лысого оказался перед самым нашим носом. То ли это была случайность, то ли немцы нас так рассортировали – грузовики двигались по четырём полосам, и таможня осматривала сразу четыре машины.

Я видел, как Лысый направил свой грузовик на длинную яму, в которой уже сидели два немца в зелёных комбинезонах с длинными фонарями в руках. Грузовик остановился над ними. Лысый суетливо выскочил из кабины, расшнуровал заднюю стенку фургона и снова метнулся к кабине. Влез и тут же выскочил обратно уже с документами в руках.

– Чего дёргается, чего суетится? – недовольно пробормотал Водила и сказал мне: – Ты, Кыся, давай лежи тут. Я сейчас… Только документы на груз предъявлю и паспорт покажу. Лежи, плюй в потолок.

Водила обстоятельно сложил все свои бумаги в красивую кожаную папку (Шура всё мечтал купить себе такую, да денег не было…), опустил противосолнечный козырёк, куда было вмонтировано небольшое зеркало, причесался и открыл дверцу кабины. Уже спрыгивая на землю, крикнул одному пожилому немцу в форме таможенника:

– Гутен морген, герр Вебер!

– Гутен морген, майне либер фройнд, – ответил ему тот. – Ви гейтс?

– Аллес гут! – ответил Водила.

Они пожали друг другу руки, и немец спросил Водилу по-русски:

– Героина, амфетамина, метадона, перветина, кокаина – много привёз?

Я видел, как Лысый втянул голову в плечи. Мне даже показалось, что я почувствовал, как у Лысого на пару секунд остановилось сердце…

– Не, не много, – ухмыльнулся Водила. – Тонн двадцать, нихт меер.

– Зер гут, – почти серьёзно сказал немец. – Теперь я всем буду говорить, что у меня есть старый знакомый – русский миллиардер!

Водила ушёл в помещение таможни, а Вебер дал знак двум молодым таможенникам с лохматыми собачками в руках. Молодые пустили Собачек в фургон Лысого, и эти маленькие засранки деловито и молча, что меня, честно говоря, очень удивило, стали шнырять по всему фургону, принюхиваясь чуть ли не к каждой коробке с водкой.

Мой Водила уже вышел из помещения, пряча на ходу документы и паспорт в свою красивую кожаную папку.

Собачонки помотались по фургону и так же молча прибежали обратно. Но когда Вебер показал Лысому, что тот может зашнуровывать заднюю полсть фургона, Собачки вдруг страшно окрысились на Лысого. Они прямо таки зашлись от злости и облаяли Лысого с ног до головы!..

– Вот дурочки, – усмехнулся Водила.

– Нервы, возраст… – сказал пожилой Вебер. – Бедные маленькие хунды на этой работе сами стали наркоманами. Ошибка…

«Ой нет, братцы! Никакой ошибки. И не дурочки они, и возраст тут ни при чём. Служат они будьте-нате! На совесть… Но уж если я почувствовал, что от него попахивает кокаином, то этим япошкам сам Бог велел облаять Лысого!..»

Вебер подписал Лысому какую-то бумажку, шлёпнул в неё штамп и махнул рукой – поезжай, мол. Еле переставляя ноги от страха, Лысый полез в кабину.

Следующая очередь на досмотр была наша. Я понял, что настала пора действовать и мне. Будут они нас досматривать или не будут, как на это рассчитывал Бармен и, собственно, из-за чего и затеял всю эту подлянку с моим Водилой, – на всякий случай я должен принять СВОИ меры!

Воспользовавшись тем, что Водила ещё разговаривал с Вебером, я, никем не замеченный, быстро вылез на крышу кабины и уже совершенно отработанным путём проник внутрь фургона.

В нос мне сразу ударил тонкий запах кокаина. Голова закружилась, дышать стало трудно, и мгновенно потянуло в сон… Видно, в приливе той, самой первой, психопатической и безотчётно яростной реакции на этот запах я, наверное, здорово разодрал плотный полиэтилен, в который была запаяна эта пачка «фанеры»! От такой концентрации запаха этой дряни те Собачки, смахивающие на Шуриного японца, должны просто сойти с ума!

Только бы мне не заснуть от этой гадости, как тогда…

Я проскакал по верхним пачкам поближе к задней части фуры – как называет Водила этот фургон, – где, хоть не намного, кокаиновый запах был слабее.

Я прильнул носом к щели и стал ждать дальнейшего хода событий…

…Я слышал, как съехал с досмотровой ямы грузовик Лысого… Слышал, как мой Водила влез в нашу кабину. Как захлопнул дверцу. Как завёл двигатель…

А потом я услышал, как он внезапно выключил двигатель и завопил на весь морской кильский порт:

– Кыся! Кыся!!! Кыс-кыс-кыс!.. Кыся-а-а-а!..

Я слышал, как он выскочил из кабины, как стал бегать вокруг своего грузовика… Я даже представил себе, как он – здоровенный мужик, чуть ли не двухметрового роста, на карачках ползает под машиной, заглядывая под колёса!..

Слышно было, как он рванулся назад, туда, где выстроились другие грузовики, ждущие своей таможенной проверки. На бегу он продолжал, истошно и тупо «кыскать», пока, наверное, его не перехватил испугавшийся пожилой Вебер и взволнованно спросил его на двух языках:

– Вас ист лос?! Вас ист пассирт?! Что такое? Что случилось?!

И я отчётливо услышал, как Водила отчаянно, почему-то тонким голосом, прокричал:

– Да кот у меня сбежал!.. Такой кот!!! Ёлочки точёные, бля! Он, наверное, ваших собак испугался… Что же делать?! Мужики, вы кота не видели?! Майне капе нихт гезеен?.. У него ещё ухо рваное… Кыся! Кыся-а!.. Как же я без него?! Кыся-а-а-а!!!

Сердце у меня разрывалось от жалости. В голосе Водилы было столько неподдельного страдания, что я чуть было не откликнулся.

Но я сдержал себя. Я сдержал себя ВО ИМЯ ВЫСШЕГО СМЫСЛА, как сказал бы Шура Плоткин.

Мои тщетные попытки установить немедленно с Водилой наш контакт не увенчались и малейшим успехом. Хотя я напрягался как только мог, чуть ли не до обморока.

«Успокойся, Водила! Немедленно возьми себя в руки!!! Я здесь, не паникуй!.. Успокойся сейчас же и садись за руль! Я рядом и никуда от тебя не денусь! Так надо. Ты слышишь? Так надо, чёрт бы тебя побрал!!!» – внушал я ему.

А сзади уже сигналили на разные голоса десятки грузовиков. Они вытянулись за нами в длиннющую вереницу и были страшно раздражены такой длительной задержкой. Какой-то кретин даже включил тревожную аварийную сирену!

Я слышал, как на эту сирену из помещения таможни выскочили несколько полицейских с Овчаркой. То, что это были полицейские, я сразу понял пo запаху оружия. А Овчарка у меня будто перед глазами предстала – так она пахла Овчаркой!

Но Вебер стал всех успокаивать и объяснять, что один русский водитель потерял свою любимую кошечку, и, кажется, даже помог моему вконец расклеившемуся Водиле подняться в кабину, откуда убитый горем ещё пару раз сипло и слабо выкрикнул:

– Кыся, а Кыся!.. Ты где?..

– Не надо всех задерживать, – мягко проговорил Вебер. – Поедешь обратно, я приготовлю тебе очень хорошего дойтче каца. Маленького. Киндеркаца. Бэби. О'кей? Лос! Лос!..

Водила снова завёл мотор и въехал на досмотровую яму. Остановился над ней, выключил двигатель, и я услышал, как Вебер сказал парням в яме:

– Отдыхайте. Мы эту машину знаем. – А Водиле добавил уже по-русски: – Покажи фургон. У нас сейчас новый очень строгий приказ. А ты наделал столько шума, что даже полиция прибежала. Видишь?

– Кайн проблем… – горестно прошептал Водила, и я услышал, как он принялся расшнуровывать заднюю стенку фуры.

* * *

А теперь я попытаюсь продолжить рассказ об этом аттракционе словами моего Водилы. Так, как он мне потом, по дороге, раз десять рассказывал:

– …Тут Вебер говорит: «Открывай фургон». Да Бога ради, говорю, пожалуйста… Нет проблем! И начинаю расшнуровывать эту мудянку на фуре. А в башке одна мысль – где мой Кыся? Запугали, думаю, суки, моего Кысю своими сраными собачками!.. И даже в голову не беру, что меня на этой границе так знают, что уже лет пять не досматривают. Ни смена Вебера, ни Рихтера, ни того, третьего… Забыл фамилию. А тут… В голове только – где Кыся?! На хипеш, мать их ети, полиция выскочила. С автоматами, овчарками!.. Эти два молодых гондона по наркотикам приготовили своих лохматых наркоманок… Сзади наши мудаки сигналят! Некогда им, видишь ли… А я ни об чём не думаю – исключительно про Кысю… Руки трясутся, никак не могу задник расшнуровать. Там такой тросик стальной идёт, видел? Тут Вебер взялся мне помогать. Мужик – зашибись! Когда-то он из своей ГэДээР на надувной лодке в ФээРГэ дрыснул да так в Киле и остался…

Ну, распатронили мы с ним в четыре руки задник фуры, отдёргиваем полы брезента в стороны, а там!..

Ё-моё и сбоку бантик!!! Ну надо же?!

Сидит моя родная Кыся на верхнем пакете фанеры и умывается, бля, умница!!! Да так спокойненько, что я просто охуел!.. А эти раздолбаи со своими маленькими зассыхами – специалистками по дури – стоят как обосравшиеся. Собачонки визжат от злости, а в фургон лезть боятся! Полицейская Овчарка лает, аж заходится, а всё вокруг – и таможня, и полиция, и водилы разные – все ржут, как умалишённые!.. Что тут было, бля!!!

* * *

Дальше шёл уже такой восторженный мат, что смысл рассказа буквально тонул в ругательствах. Тем более что ничего нового Водила так и не мог сказать. Всё повторял одно и то же – как он увидел меня в фургоне и от счастья «охуел». Что означало – «обрадовался».

Поэтому рассказ продолжу я. Всё, что касается самого Водилы, – всё так оно и было. Всё же, что касается меня, – Водила, конечно, изрядно напутал.

* * *

…Когда они с Вебером распахнули заднюю стенку фургона, я действительно сидел на пакете с фанерой и умывался.

Но вовсе не потому, что всем стоящим вокруг я хотел показать, какой я чистоплотный. И уж вовсе не так «спокойненько», как это показалось моему Водиле и так умилило его.

Спокойствия не было и в помине. Внутри у меня всё дребезжало от дикого нервного перенапряжения. И умываться я взялся только для того, чтобы скрыть это напряжение и продемонстрировать наглую уверенность в своём абсолютном праве – плевать на всех таможенных Собак в мире!

Вероятно, это в какой-то степени их и ошарашило, но в основном они зашлись в истерике, когда на них пахнуло из фургона таким плотным кокаиновым духом, что они обе от злости чуть сознание не потеряли!.. Подозреваю, что и Овчарка почуяла этот запах. Но, судя по её растерянной морде, она только не знала, что это такое. Когда же молодые таможенники – руководители этих маленьких наркоищеек – всё-таки попытались их запустить ко мне в фургон, мне ничего не оставалось делать, как сказать этим лохматым малявкам по-нашему, по-животному:

– Только суньтесь. Я из вас такие фрикадельки наделаю, что вы маму родную забудете.

Одна Собачонка, я видел, жутко перетрусила, хотя и продолжала визжать как резаная. А вторая собралась с духом и кричит мне:

– Убирайся оттуда, идиот! Там такая концентрация кокаина, что ты через пять минут сдохнешь, самоубийца!

– Не твоё Собачье дело, – говорю. – Что русскому здорово, то немцу – смерть.

Помню, Шура Плоткин так сказал по поводу какой-то там их пьянки с иностранными журналистами, и мне это страшно понравилось! Всё ждал, когда и я смогу ввернуть в разговор это выраженьице…

Тут обе Собачонки так развопились, что хоть уши затыкай! Но в фургон – ни лапой. Наоборот, шарахаются от меня, как чёрт от ладана.

На подмогу этим обгадившимся микросыщикам стал ко мне рваться Полицейский Овчар. Да так настырно, что его еле на поводке удерживают. Причём видно невооружённым глазом – морда глупая, связываться ему со мной ну смерть как неохота, но служба!.. Вот он и рвётся – верность присяге показывает. Жратву свою полицейскую отрабатывает.

Я, как обычно в таких случаях, несколько раз хвостом постучал по пакету с фанерой, уши плотненько прижал к голове, верхнюю губу, приподнял, предъявил ему свои клыки, коготочки выпустил на показуху и говорю;

– А ты, говно, молчи, тебя не спрашивают. Кто ты такой, засранец?

Этот Овчар чуть от злости не перекинулся! Рвётся к нашей машине – удержу нет!.. Поводок натянул так, что ошейник ему в глотку врезался. И хрипит мне полузадушенно:

– Я сотрудник немецкой полиции! Я чистокровная Немецкая Овчарка! Да я тебя в куски!.. В клочья!.. Коммунист!!!

– Лучше к моей машине не приближайся, болван, – говорю я ему. – Сейчас у меня как раз время второго завтрака, а на второй завтрак я обычно ем только Чистокровных Овчарок. Так что смотри сам, жлобяра полицейская…

А вокруг хохот стоит – гомерический! Никто ж из Людей не понимает, о чём мы. Все видят только одно – три Собаки своим лаем прямо на дерьмо исходят, а Кот преспокойненько сидит себе в фургоне и в ус не дует. И всё. Вот Люди и хохочут.

Вебер слёзы вытер и говорит своим Собачьим помощникам и полицейским:

– Уберите собак. Кончайте этот цирк. Я уже почти оглох.

И сам начинает помогать моему Водиле обратно зашнуровывать задник нашей фуры. Я ещё пару секунд выждал, убедился, что теперь больше никто не станет проверять наш груз, и в последнее мгновение выпрыгнул из фургона прямо на широкое плечо своего Водилы.

От неожиданности Полицейский Овчар попятился, закрутился и чуть сам себя не задушил собственным поводком. А обе Нарко-Собачки так перепугались, что одна из них со страху даже описалась!

– Я кому сказал – уберите собак, – строго повторил Вебер.

Мы разрешались с этим пожилым симпатягой и поехали.

* * *

Я таких чистеньких, ухоженных, гладких, ровных и удобных дорог ещё в жизни своей не видел! Хотя мы с Шурой поездили не так уж мало. Один раз его приятель, театральный драматург, возил нас на своей «Волге» к себе на дачу в Усть-Нарву, и мы целую неделю там у него жили.

Шура писал заказной очерк о славном творческом пути драматурга (он, кстати, уже три года как живёт в Америке и работает в журнале «Еврейская жизнь»), а я только и занимался тем, что трахал драматургову Кошку, Кошку соседа драматурга – одного известного композитора, и всех остальных дачных Кошек, которые узнали от первых двух, что в Усть-Нарву на несколько дней прибыл ОДИН КОТ из Ленинграда и делает ЭТО по высшему классу.

Конечно, не обошлось без парочки драк с местными Котами, но это нисколько не умалило нашего с Шурой удовольствия от поездки. Кошек я там перепробовал – немерено! Помню, я тогда так вымотался в этой чёртовой Усть-Нарве…

Несколько раз мы с Шурой на автобусе ездили за город – в Разлив, Репино, Комарове. Мой Плоткин считал, что я тоже должен дышать свежим воздухом и хоть изредка бывать на природе, а не только драться на нашем пыльном и грязном пустыре и трахаться по чердакам и подвалам.

Так что я очень неплохо знаю наши автомобильные дороги. И, как в этом ни горько признаться, даже самые лучшие наши трассы, специально вылизанные для проезда иностранцев и Людей, держащих в руках власть, – не идут ни в какое сравнение с обычными немецкими автобанами, как назвал эти дороги Водила.

– Как тебе автобанчик, Кыся? – гордо спросил меня Водила так, будто он – хозяин этого автобана и автобан – его любимое детище.

Вообще-то, если вдуматься, наверное, так оно и есть.

В ответ я только потёрся носом о его плечо, благо мне было удобно это сделать – я сидел высоко, на спинке пассажирского сиденья, чтобы видеть мчащуюся нам навстречу дорогу. Кроме того, я хорошо помнил слова Рудольфа о том, что от самого Киля за нами пойдёт микроавтобус «тойота» с мюнхенскими номерами «М-СН…», цифры я не запомнил, так как всё равно не умею их читать. Поведёт «тойоту» тот самый Профи, который здорово умеет убивать Людей. О чём мне рассказал Рудик со слов Бармена.

Вот я и взгромоздился на спинку пассажирского кресла, чтобы в боковом зеркале видеть, когда к нам пристроится эта «тойота».

– Ну, Кыся, ты дал в порту стружки!.. – вдруг расхохотался Водила и стал в который раз пересказывать мне всё, что я знал гораздо лучше его.

Признаться честно, я не слушал Водилу. Я следил за идущим перед нами грузовиком Лысого и поглядывал в правое выносное зеркало, величиной с Большую Советскую Энциклопедию, в надежде вовремя увидеть ту самую жутковатую «тойоту»…

Была ещё и вторая причина, почему я был так невнимателен к рассказу Водилы. Я всё думал: какого чёрта российские Люди так уснащают свои устные (а Шура говорил, что сейчас и письменные) рассказы таким количеством ругательств, что иногда на слуху остаётся один мат, в котором исчезают и сюжет, и идея повествования? А многие общественные или политические деятели даже с трибун матерятся. Чтобы быть, так сказать, «ближе к Народу».

Естественно, это не мои Котовые умозаключения. Я так прекрасно нахватался от Шуры Плоткина, что иногда его мысли и соображения на тот или иной счёт автоматически начинаю считать своими. Не потому, что тщеславно хочу присвоить его идею, а только потому, что я с ним совершенно согласен.

Кстати, по поводу того же мата. Несмотря на всю свою интеллигентность, Шура пользуется матом достаточно часто и свободно. Хотя у него прекрасный словарный запас и без этого. Но я заметил, что в так называемой интеллектуальной среде мат считается неким шиком! Дескать, вот какая у меня речевая палитра. Могу так, а могу и эдак!..

Но у большинства Шуриных приятелей и приятельниц по университету, по редакции, по Союзу журналистов мат звучит и выглядит в их речи достаточно нелепо. Ну, например, как если бы женщина к вечернему платью, пахнущему дорогими французскими духами, напялила бы вонючие солдатские кирзовые сапоги!

Я привёл этот пример не потому, что у нас есть французские духи, а потому, что у нас есть такие сапоги. Они валяются в кладовке, как Шурино воспоминание о службе в армии.

Другое дело – Шура Плоткин. У него матерные выражения всегда остроумны и составляют ироничную основу почти любой фразы. Или точно выражают всю степень его неудовольствия и раздражения по поводу того или иного явления. У Шуры мат столь органичен, так прекрасно вплетается в слова с глубоким и тонким смыслом, что иногда даже не замечаешь, был в этой Шуриной фразе мат или нет!..

Но Шура – человек талантливый. А это дано не каждому.

И потом… Это же совершенно алогично – считать оскорбительными ругательствами самые замечательные действия, дарованные природой любому живому существу! Действия, доставляющие ни с чем не сравнимое, величайшее наслаждение! Продолжение рода, наконец!..

Как же можно из ЭТОГО делать грязную ругань, да ещё и пользоваться ею, в большинстве случаев, категорически не по делу?.. Вот с чем я не согласен. И мой Шура прекрасно об этом знает.

У Водилы же, при всех моих к нему симпатиях, словарный запас, конечно же, меньше, чем у Шуры. Поэтому мат ему иногда просто необходим. Тут я его понимаю. И если я изредка берусь пересказывать события его словами, то лишь потому, что мне необходимо наиболее точно передать ЕГО впечатления от происходящего. Безусловно, с соответствующей корректировкой текста Водилы. Не из ханжества, как вы понимаете. Из элементарной чистоплотности, свойственной всему Котово-Кошачьему племени – от саблезубых Тигров древности до сегодняшнего бездомного Кота-Бродяги.

– …мы, понимаешь, с Вебером расшнуровываем задник у фуры, а там, бляха-муха, сидит моя золотая Кыся и умывается, бля!

«Чёрт подери! Да заткнись ты!.. Неужели ты, дубина стоеросовая, не понимаешь, что я не так уж просто залез в фургон?!» – с изрядной долей раздражения подумал я.

– Слушай, Кыся… Кстати!.. – вдруг насторожился Водила. – А какого хера ты вообще туда полез?

Ну, всё… Услышал Господь мои молитвы. Мы – в Контакте! Теперь осторожненько, небольшими щадящими порциями, мне нужно поведать Водиле обо всём, что мне известно. И выработать совместный план действий… Только очень осторожно! Иначе переизбыток информации, идущей от меня как от более сильной Личности, может Водиле только повредить. Заклинит, и всё тут!.. Мне об этом Шура читал в книге доктора Шелдрейса…

– Уж не подложили ли мне чего-нибудь такое в фуру, когда загружали мою тачку этой ё. й фанерой? – подозрительно прищурился Водила. – В той ликеро-водочной шараге, мать их…

Нет! Водила – определённо талантлив!.. Мне с ним просто очень повезло.

Я вообще из везучих Котов. Правда, я стараюсь не сильно обременять Судьбу и для своего «везения» многое делаю собственными лапами. Как, например, с Шурой…

Ведь Шуру Плоткина таким, каков он сейчас есть, практически создал Я! Надо было посмотреть, что получил я шесть лет тому назад, будучи ещё совсем Котёнком, в лице Шуры Плоткина! Это был какой-то кошмар: молодой пьющий еврей-неудачник, нигде не работающий из-за уже сложившейся репутации и принадлежности к знаменитому «пятому пункту».

– Да, пишет очень неплохо, но… Вы же сами понимаете, – говорили про Шуру.

Ко всему прочему Шура был женат на хорошенькой злобной сучке, которой в своё время нужно было всеми правдами и неправдами после университета остаться в Ленинграде, а не возвращаться в свою Вологду. История примитивнейшая и банальная, но от этого не менее горькая…

Счастье, что тогда они не обзавелись детьми и в их доме появился Я!

* * *

– Во, гляди, Кыся, как они тут ездят, бля! – неодобрительно покачал головой Водила. – Мы ж с тобой на нашей «вольве» неслабо идём – сто двадцать в час, а они, суки, на своих легковых «мерсах», «бээмвухах» и «поршах» – нас как стоячих делают! По сто восемьдесят, по двести чешут, придурки немецкие!.. Единственная страна, Кыся, где скорость не ограничена, мать их. Вот они друг перед другом и выдрючиваются. А потом удивляются – откуда у них на автобанах такие аварии, машин по сорок за раз – в хлам!..

Я с досадой отметил, что Водила, как сказал бы Шура Плоткин, явно «сорвался с крючка». То есть неожиданно оборвал нить Контакта со мной и переключил своё внимание на чисто внешние, привычные ему раздражители. Но тут же я честно признался себе, что виноват в этом сам. Уж слишком не вовремя я стал вспоминать Шуру, себя и то время, когда мы были молоды… Слишком отвлёкся.

«Водила! – мысленно сказал я и напрягся так, что у меня даже между ушами заломило. – Постарайся сосредоточиться и понять всё, что я тебе скажу. Пожалуйста, вспомни опять про свою фанеру. Я тебя очень, очень прошу, Водила!!!».

– И знаешь, Кыся, что мне ещё не нравится? – тут же, почти без паузы, проговорил Водила. – То, что меня пытались на наркоту проверить. Меня! Которого здесь столько лет знают как облупленного. И собачки эти чуть на говно не изошли… Ну их ещё можно понять – им службу служить, а тут мой Кыся им кислород перекрывает! А если они не только на тебя лаяли, а, Кыся?..

Я поощрительно положил ему на плечо лапу и даже муркнул. Но Водила ласково отодвинул меня и сказал:

– Отсунься маленько, Кыся. Я закурю. На хера тебе дымом дышать? Эх, жаль, я твою зажигалочку посеял…

Я испугался, что Контакт снова прервётся, и опять напрягся до головной боли: «У тебя в фуре – минимум сто килограммов кокаина! Его погрузил в твою фуру Лысый. Осторожней с ним! Он вооружён. Он – трус и от испуга может начать стрелять…»

Стоп, стоп, Мартын!.. Слишком много информации! Что я делаю?! Постепенно, постепенно…

– А не загрузили ли меня чем-нибудь этаким в той шараге? – Водила приспустил боковое стекло, закурил и уточнил: – Кроме фанеры… А, Кыся? Если пошурупить мозгами – в любую пачку фанеры можно килограмм сто кокаина спрятать. Вырезал в листах круг диаметром с метр, снизу и сверху по паре целых листов прихреначил, а в серёдку хоть слона запихивай! Дескать, водитель на этой машине проверенный, его трясти не станут. А если и стопорнут – все тут ни при чём. Водилу – за жопу и в конверт. И пусть доказывает, что он не верблюд!

Признаюсь, я был ошеломлён. Не в обиду Шуре Плоткину сказано – теперь я никогда не поручился бы за то, что Шура понял бы меня лучше, чем Водила!..

– Конечно, – продолжал размышлять Водила, – товар они потеряют… А это минимум по сотне баксов за грамм! То есть – сто тысяч зелёных за кило… А за сто кило?! Охренеть можно!

«Ты молодец, Водила! Ты умница! – похвалил я его. – Но ты, как мудак, пропустил мимо ушей то, что я сказал тебе про Лысого!..»

На что Водила мгновенно отреагировал:

– И знаешь что, Кыся? Если они мне действительно какую-нибудь срань в фуру подбросили – слово даю, что вон тот, – Водила показал на идущий впереди фургон Лысого, – наверняка в этом деле хвост замочил!

Мне так понравилось это выражение – «замочил хвост»! Потрясающе! Нужно запомнить. Очень может пригодиться…

– Уж больно он шустрил при погрузке, – вспомнил Водила. – Я ещё тогда подумал – чего он так суетится? И потом… Помнишь, Кыся, когда ночью Бармен вдруг про наркотики заговорил. Не, ты ни хрена тогда, наверное, не слышал – вы там с Рудольфом под столом по буфету гуляли. А я видел, как мой этот лысый сокамерник занервничал!..

«Да видел я всё, Водила! – мысленно завопил я. – Во всём этом деле самый страшный человек – Бармен!!! Это он тебя подсунул той фирме, он тебя запродал Сименсу на месяц!.. Он велел Лысому пристрелить тебя, если ты не согласишься на их условия!.. Он дал Лысому пистолет с глушителем! Видел по телевизору такие?! Когда я сказал тебе, что Лысый вооружён, ты почему-то не обратил на это внимания. Думай, Водила, думай!..»

От волнений я даже не заметил, что дословно повторил фразу Кота-Бродяги, сказанную им мне тогда – в пилипенковском фургончике.

– Вот я и думаю, – почти впрямую ответил мне Водила, – что за этим стоит кто-то очень крутой. Который и меня хорошо знает, и бабок у него – хоть жопой ешь. Чтобы и за «дурь» отстегнуть, и вокруг всех купить. Ну и не без своих людей здесь, конечно. В Германии. А может, и ещё где. И из рук они свой товар так просто не выпустят. Если всё и вправду так, кто же дирижирует всей этой филармонией?.. А, Кыся?

«БАРМЕН!!!»– От злости я чуть не укусил Водилу за ухо!

– Неужто Бармен?! – вдруг спросил Водила и потрясённо посмотрел мне в глаза.

Чего делать на скорости сто двадцать километров в час, конечно, не следовало. Наша огромная машина непроизвольно вильнула из крайнего правого ряда в средний, и обгонявший нас голландский автобус от ужаса истерически засигналил и замигал всеми своими фарами…

Водила тут же вывернул руль вправо, вернулся в свой ряд и, глядя теперь только вперёд, жёстко повторил уже даже без намёка на вопросительную интонацию:

– БАРМЕН…

И физиономия Водилы застыла с неподвижным, жутковатым и беспощадным выражением лица рабочего из скульптуры «Булыжник – оружие пролетариата». Я когда-то про такие скульптуры видел целую передачу по телевизору…

* * *

На подъезде к Ганноверу мой Водила знал уже всё!

Последние полчаса, видимо, на нервной почве, а попросту говоря, на обоюдном вздрюче, наш телепатический Контакт, по доктору Шелдрейсу, превратился в быстрый диалог двоих, понимающих друг друга не только «с полуслова», но и «с полувзгляда».

Так мы с Водилой в жилу настроились на одну волну! О чём этот симпатяга Ричард Шелдрейс даже и мечтать не мог в своей Англии. Он и не подозревал, что два обыкновенных, беспородных русских – Я и Водила – настолько расширят границы его теории.

– На чём этот убивец должен за нами ехать? – спрашивал Водила и внимательно поглядывал по сторонам и в оба зеркала.

«Микроавтобус „тойота“ с мюнхенскими номерами – „М-СН“…»

– По-ихнему это «М-ЦеХа». А цифры запомнил?

«Нет. С цифрами у меня с детства заморочки…»

– Ну ты даёшь, Кыся… Цифры же – самое главное! Что ещё говорил Бармен?

«Что это его последнее дело. Потом он уходит на покой».

– Покой я ему, суке, гарантирую. А кто из двоих должен меня на тот свет отправить?

«Или Лысый, или тот – из „тойоты“. Но тогда и Лысого с тобой вместе».

– Ага… А они ху-ху не хо-хо? Бляди!

«Как только они перегрузят кокаин – ты им больше не нужен…»

– Я им уже не нужен, Кыся. Перевёз «дурь» через границу – и ладушки… Когда в деле корячатся такие бешеные бабки и торчат такие крупные фигуры, как говорил Бармен, – кто же меня в живых оставит? Так что ты, Кыся, если что начнётся – не высовывайся. Я и сам справлюсь…

«Дурак ты, Водила! Мы с Шурой никогда своих не закладывали! Учти, те оба с оружием…»

– Хер я положил на их оружие. Не боись, Кыся, – прорвёмся. И ещё шороху наделаем. И на ночёвку в Нюрнберге пусть они не рассчитывают. Сейчас в Ганновере пообедаем с тобой, заправимся под завязку и почешем мимо Нюрнберга с песнями аж до Мюнхена. По дороге они с нами ни хрена не сделают. А там поглядим…

«Сколько мы уже от Киля проехали?» – спросил я.

– Километров двести пятьдесят. А что?

«А до Мюнхена ещё далеко?»

– Примерно шестьсот с небольшим. Тебе-то это зачем?

«Устанешь так, что они нас голыми руками возьмут…»

– Не смеши меня, Кыся. Когда я работал на внутрисоюзных рейсах – я по полторы тыщи вёрст без сменщика и без отдыха шуровал по нашим советским колдоёбинам и выёбинам. И на чём?! На стошестидесятисильной «шкоде» с рефрижератором!.. А у нас с тобой почти четыре сотни лошадей вот под этим шведским капотом. И дорожка – лабораторная… Об чём ты, Кыся! Как говорят в Одессе – мне с вас смешно.

«Ты тогда был моложе…»

– Зато сейчас я умнее. Гляди, Кыся, как эта лайба ходит! – И Водила пошёл на обгон грузовика Лысого. Я вообще-то ни хрена не понимаю в вождении автомобиля, но, по-моему, Водила это делал мастерски!

Ах, как я в эту секунду пожалел, что с нами нет Шуры Плоткина! Во-первых, потому, что ВТРОЁМ мы наверняка бы нашли выход из создавшегося положения. А во-вторых, мне бы так хотелось, чтобы Шура увидел меня сейчас – мчащегося по роскошному германскому автобану в замечательном огромном шведском грузовике, запросто и на равных болтающего с Водилой этого грузовика, который вполне мог бы стать Шуриным приятелем…

Но ещё больше я пожалел, что рядом с нами нет Шуры, когда мы остановились на обед и заправку под Ганновером!

Он же никогда не видел таких автозаправочных станций… Где, кроме бензина и дизельного топлива, Шура мог бы купить себе всё, что взбрело бы ему в голову – от немецкой бутылки водки с милым названием «Ельцин», и американской шапочки с большим козырьком и надписью «Я люблю Нью-Йорк» – до автомобильного аккумулятора и шин любого размера.

Здесь же Шура мог бы сходить в неправдоподобно чистенький туалет без запахов мочи и кала; принять горячий душ; пообедать в очень красивом ресторане или (как мы с Водилой и Лысым) в столовой самообслуживания с невероятно аппетитной жратвой; тут же Шура мог бы снять уютную комнатку с ванной в мотеле и переночевать под телевизор с двадцатью шестью программами из Германии, Австрии, Америки, Англии, Франции, Италии и даже Турции, как сказал мне Водила.

Вот что увидел я, и чего никогда, к сожалению, не видел Мой Шура Плоткин. Подозреваю, что и я всё это увидел из-за экстремальности ситуации.

Как говорится – не было бы Счастья, да несчастье помогло: приехав на эту заправку, Водила не оставил меня в кабине, а посадил в сумку, ремень перекинул через плечо и потащил меня по всему этому сказочному придорожному раю, приговаривая тихо:

– А хер их знает, может, они захотят взорвать нашу машину?.. Сейчас это очень даже модно. Мало ли что им в башку встрянет… Так что давай-ка, Кыся, порознь не гулять. Куда я, туда и ты. О'кей? С этой минуты мы оба на военном положении – только вместе! Приказ понял?

Я чего-то муркнул ему в ответ, и Водила добавил:

– А кроме всего, это тебе и поглядеть полезно. Такого у нас в России, к сожалению, ещё лет сто не увидишь. А в Германии – на каждом шагу. Это их сильная сторона…

То, что такие автозаправочные станции не просто «сильная», а ОЧЕНЬ сильная сторона немцев, я убедился, когда при входе в столовую вдруг увидел две пластмассовые миски на низких подставках. В одной миске были навалены аккуратненькие кубики тушёного мяса с какой-то пахучей подливкой, а в другой – чистая, свежая вода.

Сверху, над мисками, было написано – «Хунде-Бар», что по-нашему, оказывается, – «Собачий Бар»! Так мне перевёл Водила и объяснил, что проезжающие мимо Собаки могут тут бесплатно перекусить и утолить жажду.

– Лопай, Кыся. Халява, – сказал мне Водила и поставил сумку со мной прямо у мисок.

Не вылезая из сумки, я немного попил воды, а мясо есть не стал из-за подливы. Хека у них в этом «Хунде-Баре», конечно, не было. Их халява о нашем хеке даже представления не имела…

Но несмотря на подливу, несмотря на то, что само название «Хунде-Бар» для меня звучало несколько оскорбительно: можно было вспомнить не только о Собаках, но и о Котах, разъезжающих по германским дорогам, – сама идея создания такой кормушки показалась мне просто превосходной!

Лысый в Германии был всего второй раз, языка не знал ни словечка и поэтому не отставал от нас ни на шаг. А может, быть, и не только поэтому. Может, ему хотелось найти наиболее подходящий момент, чтобы поговорить с Водилой насчёт кокаина, предложить ему те пять тысяч долларов и договориться насчёт возможности перегрузки той «фанеры» в «тойоту», которой, кстати, почему-то всё не было и не было…

Я чувствовал, что Лысый в глубине души молится своему Господу Богу, чтобы мой Водила согласился на все его предложения и взял бы пять тысяч долларов. Чтобы Лысому не пришлось хвататься за пистолет с глушителем.

На голове у Лысого красовался зелёный военный берет десантника, снизу обшитый тоненькой полоской коричневой кожи. Полностью закрывал лысину. Джинсовая куртка распахнута – и всему миру была предъявлена бьющая по глазам ярко-красная рубашка с выпущенным на куртку воротником. Я уж, грешным делом, подумал, что Лысый специально надел такую рубаху, чтобы тот Тип из «тойоты» с мюнхенскими номерами мог его сразу узнать.

К слову сказать, я обнюхал Лысого со всех сторон и оружейного запаха не обнаружил. Наверное, на время пересечения границы Лысый заныкал пистолет в одну из коробок с водкой в своём фургоне.

По логическому развитию событий, случай напрямую поговорить с моим Водилой представился Лысому в столовой самообслуживания, где мы втроём обедали.

Я на секунду отвлекусь от всей этой сволочной криминальной истории, чтобы поведать о блюде, которого я никогда в своей жизни раньше не пробовал и узнал о его изумительном существовании только лишь на той автозаправочной станции под Ганновером.

Интересно, ел ли когда-нибудь Мой Шура Плоткин «татарский бифштекс»?! Не знаю, не знаю… А вот я – ел! Я его ел в центре самой богатой страны в Европе, как сказал мне мой Водила. А ещё он сказал, когда принёс мне «татарский бифштекс»:

– Я, Кыся, поглядел у «Хунде-Бара» – ты тушёнку с подливой не очень уважаешь. Может, тебе эта хреновина подойдёт? Мне лично она жутко нравится.

И показывает мне тарелку, на которой лежит такой довольно крупной лепёшкой одуряюще пахнущий сырой мясной фарш! А вокруг него – кучка мелко нарезанного лука, горка порубленных в крошево солёных огурчиков и штук десять моих любимых оливок без косточек!

– Етиттвоюмать! – удивился Лысый. – Ну ты даёшь, парень!.. Так ты обе эти тарелки с сырым мясом коту взял, что ли?!

– Нет. Одну – себе, а что?

– Так они же по двенадцать марок!.. Я же видел…

– Ну и что?

– Как «что»?! Это же почти по девять долларов!..

– А и хер с ним, – сказал Водила. – Лично мне – Кот дороже.

Мне это так понравилось, что я даже об его ногу потёрся. А Водила… Вот он иногда такой умный, такой сообразительный бывает, а иногда – мудак мудаком!.. Водила, видишь ли, подумал, что я так выражаю своё нетерпение скорей пожрать, и говорит:

– Не торопись, Кыся, не торопись. Я вот только эти приправки себе ссыплю, а то ты их вряд ли есть будешь…

И сгребает с моей тарелки в свою – лук, солёные огурчики и оливки. Вот когда он дошёл до оливок – тут уж извините! Я пулей вылетел из сумки к нему на колени, мгновенно подцепил когтями пару оливок и быстренько отправил их себе в рот!

За маслины и оливки я могу, по выражению Шуры Плоткина, «продать план родного завода». Шура считал, что такой гастрономический изыск – подтверждение моей яркой индивидуальности.

С тех пор как Шура случайно обнаружил мою необъяснимую страсть к этому далеко не кошачьему продукту, он мне с каждого гонорара, с каждого аванса, с любой халтурки покупал банку консервированных оливок и первое время даже устраивал маленькие представления для своих друзей. Он брал самую большую оливку в зубы, опускался на ковёр, становился на карачки и, оскалившись, тянулся ко мне. Я подходил и осторожно зубами вынимал изо рта Шуры эту оливку под шумные аплодисменты присутствующих.

Если же гостей не было, а оливки имелись, то мы всё равно частенько исполняли этот, как говорил Шура, «смертельный номер». Просто так. Друг для друга.

Иногда, глядя на то, как я лопаю оливки или маслины, Шура вспоминал какую-то «чеховскую Кошку», которая жрала с голодухи огурцы. Долгое время я думал, что «чеховская Кошка» – название неизвестной мне кошачьей породы. Вроде «сиамской Кошки» или «сибирской». Но потом узнал от Шуры, что Чехов, вроде моего Плоткина, тоже был литератором, и Шура его очень любил и уважал. А вот как сам Чехов относился к моему Плоткину – об этом никогда разговора не было…

…Короче, жрал я этот потрясающий «татарский бифштекс», свежайший сырой мясной фарш, закусывал своими любимыми оливками, чем привёл в немалое удивление и своего Водилу, и Лысого, который время от времени заглядывал ко мне под стол и говорил:

– Ну и котяра… Вот это да!..

– Кыся – что надо. Можно сказать – друг, товарищ и брат. А башковитый!.. Он про тебя счас такое понимает, что если бы ты, к примеру, узнал – сразу бы выпал в осадок, – вдруг сказал Водила.

Я с перепугу даже есть перестал. Ну что за трепло?! Кто его за язык тянет раньше времени?! Ты подожди, когда Лысый сам расколется. Когда первым заговорит о деле…

Но Лысый, слава Богу, не принял всерьёз последнюю фразу Водилы. Он рассмеялся и, словно отвечая мне, сказал:

– Слушай… Я всё хотел с тобой об одном деле поговорить.

Ох, ёлки-палки! Неужели я действую и на Лысого?! Потряс!!! Как же это обратить в нашу с Водилой пользу?..

А мой Водила, засранец такой, не просёк ответственности момента – заткнуться и слушать – и говорит Лысому:

– Ты еврей или русский?

Лысый обиделся, разозлился, разнервничался:

– Да ты чё?! Белены объелся?! Нашёл, бля, еврея!.. Да я русак чистейших кровей! Да я этих жидов!.. Ты чё? В своём уме?!

– Ну всё, всё… Извини, браток, – говорит мой Водила. – Просто ты счас в столовке сидишь, кушаешь, а беретку свою не снимаешь, как положено по христианскому обычаю. Вот я и подумал – уж не еврей ли ты? Им то, как раз по ихней вере, положено за столом сидеть в такой шапочке – кипа называется…

Лысый нехотя стянул берет с головы и обиженно произнёс:

– Ты тоже, знаешь, говори, да не заговаривайся. Я, может, стесняюсь здесь своей плешью отсвечивать. Вот и ношу беретку.

– Госссподи!.. – виновато вздохнул Водила. – Да носи ты хоть шапку-ушанку, хоть с голой жопой ходи – кто тебе тут чего скажет? Не, правда, извини меня, корешок… Не хотел обидеть. Тем более что я лично евреев даже очень уважаю. Не обижайся. Давай я лучше тебе частушку хорошую спою, чтобы ты на меня зла не держал…

И Водила тихонько запел:

Кудри вьются, кудри вьются,

Кудри вьются у блядей…

Ах, почему они не вьются

У порядочных людей?..

Неожиданно чей-то молодой и приятный голос так же негромко продолжил:

Потому что у блядей

Деньги есть для бигудей,

А у порядочных людей

Всё уходит на блядей!..

Я сидел под столом со своей тарелкой и, кроме чужих ног в потрёпанных джинсах и кроссовках на липучках, ни черта больше не видел. А сердце у меня уже тревожно кувыркнулось, дыхание перехватило, и последняя оливка встала поперёк горла. Еле проглотил. Уж слишком от этого любителя частушек тянуло кисло оружейным металлическим запахом!

– Здорово, мужики! – услышал я и на всякий случай вспрыгнул на один из двух свободных стульев у нашего столика.

Мало ли… Чем чёрт не шутит? Может, и я пригожусь.

У нашего стола стоял худенький, невысокий и по-человечески очень симпатичный паренёк лет девятнадцати-двадцати. В руках он держал пластмассовый поднос с тарелками, стаканом апельсинового сока и большой кружкой кофе. Он открыто и обаятельно улыбался моему Водиле и Лысому, а увидев меня, удивлённо поднял брови, рассмеялся и сказал:

– Вот так Котик!.. Прямо громила с большой дороги! А я слышу – по-русски говорят, да ещё и частушки поют. Что же такое, думаю? Это ж у нас тут не каждый день… Я и решил подойти. Ничего? Не помешаю?

– Присаживайся, браток, – приветливо сказал ему мой Водила.

* * *

Звали его Алик. Наш – ленинградец. Или – петербуржец? Теперь с этими ново-старыми названиями вечная путаница.

Алик успел захватить и последний год Афганистана, и в Карабахе повоевал. Сначала на одной стороне, потом – на другой. Там стали платить больше. И не в рублях, а в долларах. Сейчас живёт в Мюнхене, со старенькой еврейской мамой. Он у неё – поздний ребёнок. Отец был эстонец. Умер уже давно. Сам Алик говорит и по-немецки, и по-английски. По-английски – хуже. А эстонский – совсем забыл. И лет ему, оказалось, двадцать девять. Хотя больше чем на двадцать он никак не выглядел!..

– Помню, в кино «детям до шестнадцати» билет не продают, сигареты не отпускают, ну, а насчёт выпивки – полный атас!.. По любому поводу приходилось паспорт предъявлять, – смеялся Алик.

– Это всё уже древняя история, – сказал Водила. – Сейчас наши «цветы жизни» и куревом, и водкой, и порнухой, и наркотой – чуть не с детсада начинают задвигаться. Малолетние проституточки – от восьми до двенадцати лет, смех сказать, – у Дворца пионеров – угол Фонтанки и Невского, кучкуются. Или в Гостином дворе промышляют… Вот так-то, Алик. Приезжай, не пожалеешь. Давно в Союзе не был?

– В России, – поправил Лысый Водилу.

– Один хер. Сколько лет, как ты уже дрыснул оттуда? Если я тебя правильно понял, – сказал Водила и в упор посмотрел на Алика.

– Приятно иметь дело с понятливым человеком! – весело рассмеялся Алик. – Вот уж пятый год здесь кручусь. А в Питер ехать, честно скажу, неохота. Говорят, у вас там беспредел, бандитизм…

– Устарелые сведения, сынок, – сказал Водила. – Раньше – да, было. Захочешь дельце организовать, к тебе тут же бандюги с пушками, гранатами: «Плати бабки!» А ты ещё ни копья не заработал. Они тебя и за ноги подвесят, и раскалённым утюгом по причинному месту, а то и вовсе в твоей же ванне тебя и утопят… А счас всё культурненько. У тебя юрист и бухгалтер, и у них – юрист и бухгалтер. Да ещё покруче твоих. В конце каждого месяца – пожалте документацию… Хочешь иметь «крышу» – чтобы тебя больше никто не трогал, – десять процентиков с чистого дохода! Bcё по-божески. Так что не боись, Алик! Посети нашу колыбель уже четырех революций. А то с этими немцами – тоска одна…

– Не в немцах дело, мужики. Я ведь в основном с нашими, с русскими работаю. Всю дорогу в разъездах… То в Америку лечу на один день, то на три-четыре часа в Италию, то в Швейцарию. Последнее время очень много приходится в Испанию ездить. А недавно даже в Австралию летал на сутки!..

– И это всё за свой счёт?! В Австралию, в Америку?.. – ошарашенно спросил Лысый.

– Что ты, что ты! Нет, конечно. Все переезды за счёт заказчика, – успокоил Лысого добродушный Алик.

– Что же это за работа такая?! – не мог уняться Лысый.

– Чисто юридическая, – симпатично улыбнулся Алик.

Мы с Водилой видели, что от зависти и жадности Лысый даже багровыми пятнами покрылся:

– И сколько же тебе плотют за эту работу?..

– Ты даёшь, паря, – сказал мой Водила Лысому. – Кто же теперь такие вопросы задаёт?

– Нет, почему же? – мило возразил Алик. – Я свою работу люблю, делать её стараюсь толково, и платят мне очень неплохо. Хотя и каждый раз по-разному. Тут учитывается, и дальность расстояния, и сложность исполнения, и, как всегда, сжатые сроки… Словом, любое такое задание слегка попахивает нашей родной совковой штурмовщинкой. Но главное, конечно, – Клиент! Кто он, что он, сколько стоит? И само собой, срывы там, ошибки – абсолютно исключены. Иначе я могу вылететь с этой работы так далеко, что лучше об этом даже не думать… А платят вполне прилично – хватает и на хлеб с маслом, и на кусок очень хорошей ветчины.

Водила снял меня со стула и посадил к себе на колени. Положил свою огромную лапищу мне на загривок, и я тут же услышал его вопрос:

«Ты всё понял, Кыся?»

«Ещё бы! Я это понял, как только он допел твою дурацкую песенку, – ответил я. – От него же просто несёт пистолетом! Неужели ты не чувствуешь на нём запаха оружия?!»

«Нет, – сказал Водила. – Зато я чувствую всё остальное».

«Пожалуйста, спроси его, куда и на чём он едет. Нам нужно исключить какие-либо сомнения».

– А сейчас куда, Алик? – тут же спросил Водила.

– В Мюнхен.

– На чём?

Алик повернулся к окну, показал пальцем на стоянку легковых автомобилей и сказал:

– А во-о-он моя «тойота»… Белый микроавтобусик видишь? Номера – «эМЦеХа семьдесят четыре – двадцать шесть». Это и есть мой катафалк!.. – И Алик весело и внимательно посмотрел на Лысого.

У Лысого самым натуральным образом отвалилась нижняя челюсть. Таким растерянным я его ещё ни разу не видел…

– Всё, ребятишки, – решительно сказал мой Водила и встал со стула, – Кончили травить. Ещё пилить чёрт-те сколько. А перед дорожкой надо и Кысю выгулять, и самому вдумчиво отлить. Ещё и в лавочку заскочить… Занимай своё место, Кыся!

Я впрыгнул в сумку, и мы вышли из столовой. У «Хунде-Бара» пританцовывал какой-то пуделек. Почуяв меня, он стал тревожно оглядываться по сторонам и даже чего-то вякать. Однако как только мы вышли на свежий воздух, пуделек тут же вернулся к миске с той отвратительной подливкой и тушёным мясом.

Было отчётливо видно, что Лысый всё ещё не может прийти в себя. Никак он не ожидал, что «исполнителем», профессиональным убийцей может оказаться этот невысокий, худенький мальчик с беленькими вьющимися волосиками. Такой улыбчивый, смешливый и умненький. Ни дать ни взять – десятиклассник, отличник и комсомолец из недавнего советского прошлого…

– Что, земляки, в Мюнхен вместе пойдём? – весело спросил Алик.

– Дак… Вот как напарник скажет… – Лысый совсем смешался.

– А чего!.. – беспечно сказал Водила. – Ежели вы нас с Кысей подождёте – найн проблем. Нет вопросов. Айда, Кыся, вон к тем кустикам.

У кустов Водила вытряхнул меня из сумки, сел на скамейку у мусорного бака и закурил сигаретку. Рядом присели Лысый и Алик.

– Давай, Кыся, не задерживайся! – крикнул мне Водила. – Я лучше потом остановлюсь и ещё раз тебя выпущу!..

Я юркнул в кусты, быстренько сделал всё, что требовалось, зарыл, забросал всё свежим песочком, отряхнул лапы, подмылся и только собрался было вылезать на свет Божий, как вдруг увидел поверх кустов пожилую даму в больших тёмных очках, которая говорила по-французски:

– Лола, дорогая… Ну, сделай пи-пи!.. Мамочка умоляет тебя, Лола!.. Пис-пис, пис-пис… Ну, пожалуйста, Лола!..

Затем я услышал шорох, и прямо на меня выползло какое-то ну совершенно небесное создание!.. Это была Кошка такой неземной красоты, какой я в жизни ещё не встречал…

На её пушистой шейке красовался очаровательный голубенький бантик, и Кошечка была на поводке. Но не с ошейником, а с такой системой ремешочков, очень похожей на парашютную подвесную систему. Я как-то смотрел по телевизору соревнования парашютистов на точность приземления и отметил для себя, что особо драгоценные породы Кошек и маленьких Собачек, типа Дженни, непременно одевают вот в такие сбруйки. У этой красотки Лолы поводок крепился именно так.

Второй конец поводка этой фантастической Кошечки уходил через кусты наверх – в руки Хозяйки, которая буквально не закрывала рта:

– Лолочка, детка! Ну, не стесняйся, сделай пи-пи…Умоляю! Ты же всю машину уже загадила, стерва!!! Там же дышать невозможно!.. Лола, пупсик, ну, пожалуйста!..

Красотка Лола увидела меня, и глаза её мгновенно зажглись совершенно бесовски-блядским светом! Изображая внезапно нахлынувшее на неё сумасшедшее желание, она разинула рот, сладострастно облизнулась и, прикрывая глаза в любовном томлении, мордой потянулась ко мне…

От такой откровенной прямолинейности я несколько опешил. За свою долгую, бурную и не всегда разборчивую сексуальную жизнь я впервые столкнулся с таким чётким исключением из каких-либо Кошачье-Половых правил – ложного «сопротивления», фальшивого «нежелания», притворной «боязни» забеременеть и тому подобного, – что так свойственно нашим российским Кошкам…

– Ты что же это, гадишь в машине? – строго спросил я её, чтобы скрыть своё замешательство.

– Ненавижу автомобили! Это моя форма протеста… – прошептала она и тут же недвусмысленно стала задирать хвост вверх и чуть вбок, подворачивая под меня свой задик. – Ну!.. У тебя есть другие предложения?

– О чёрт!.. – на секунду растерялся я.

Оставляя свой задранный хвост у самого моего носа, Лола изогнулась так, что сумела повернуть свою наглую, сытую, холёную рожицу дорогой потаскухи ко мне и спросить, глядя мне прямо в глаза:

– А может быть, ты – кастрат?..

– Вот я тебе сейчас покажу, какой я кастрат, шалава французская! – рявкнул я и показал этой Лоле всё, на что я был способен.

Выяснилось, что на нервной почве я был способен на многое. Достаточно сказать, что я затрахал эту красотку с бантиком так, что в руках её Хозяйки, которая совершенно не понимала, что там в кустах происходит с её Лолочкой, чуть не лопнул поводок! А он мне, кстати, изрядно мешал. Если бы не поводок, я бы ей вообще «показал небо в алмазах»! Я не очень представляю себе, что это такое, но в сходных ситуациях так всегда говорил Шура Плоткин. А Шура, как известно, знает толк в таких штуках…

Я первым выдрался из этих кустов, подбежал к скамейке, где сидели Водила, Лысый и Алик, и сам впрыгнул в сумку.

– Ай да Кыся!.. Ай да умница… – ласково сказал Водила и очень трогательно погладил меня своей шершавой огромной лапой.

Уже из сумки я видел, как Хозяйка вытащила Лолу за поводок из-под кустов к мусорному баку. Но, Боже мой, в каком виде?! Бывший бантик, теперь мокрая, измочаленная моими зубами, драная грязно-голубая ленточка неопрятно свисала до самой земли, роскошная белая шубка свалялась и была вся забита каким-то пересохшим мусором, у сбруйки поводка лопнул один из ремешочков, сбруйка перекосилась, съехала Лоле на морду, и она, лёжа на спине, пыталась содрать её с себя всеми четырьмя лапами. Поэтому из кустов Лолу удалось вытащить только волоком. Хозяйка была в ужасе!..

Но мне на это было уже наплевать. Уж слишком эта французская говнюшка была целенаправленна! Слишком механистична. Вот уж точно – «ни любви, ни тоски, ни жалости…», как говорил Шура. И потом, это гнусное свойство, которое я ненавижу и в Кошках, и в Котах в равной степени. Когда во время ЭТОГО думают только о себе, только о своих ощущениях. Будто партнёр для них – всего лишь бездушная трахательная машина.

Ну, хорошо – я ЭТО всегда могу. А попадись ей другой Кот? Да у него от такого хамского напора и наплевательского отношения вообще на эту Лолу не встал бы никогда! Несмотря на её внешнюю привлекательность.

Поэтому сейчас, с лёгким сердцем и пустыми яйцами, я с удовольствием покачивался в сумке, которую нёс на своём широком плече мой Водила, и всё дальше и дальше удалялся от тех кустов, откуда слышался голос Лолиной Хозяйки:

– Так ты сделала наконец это своё «пи-пи» или нет, я тебя спрашиваю, лахудра?!

* * *

Туалеты находились рядом с прозрачным магазином, сквозь широкие стёкла которого просматривалась почти вся стоянка грузовиков и заправочные колонки под уютными навесами.

Водила снял с плеча сумку и протянул её Алику и Лысому:

– Подержите Кысю, ребята. Я схожу отолью и заскочу в лавочку – чего-нибудь попить в дорожку прихвачу. А ты, Кыся, слушай всё, что дяди будут говорить, – потом мне доложишь.

Алик и Лысый рассмеялись, но как только Водила скрылся в туалете, Алик тут же засунул руку ко мне в сумку, тщательно обшарил её и с улыбкой сказал Лысому:

– Киса – кисой, а диктофончик тоже мог оказаться в сумочке. Ты уже разговаривал с ним?

– Да вы что?! Когда? Вы бы видели, что у нас в порту было!

– Я видел, – спокойно сказал Алик. – Вы этого кота должны под хвост целовать, идиоты. То есть не вы идиоты, а те, кто придумал такой способ транспортировки. Инструмент от Бармена получил?

– Какой инструмент?..

– Который пиф-паф делает.

– А… Да, получил.

– Я так и думал. Вот и засунь его себе в задницу. Или выброси к чертям собачьим. Один кретин дал, второй кретин взял. Когда же вы наконец всё поймёте, что тут вам не Россия-матушка – с пистолетами разгуливать. Здесь полиция не шутит и в лапу не берёт.

– А если он не захочет?.. Как же…

– Никак. Всё, что надо будет, я сам сделаю.

В это время мой Водила вышел из туалета.

– Сейчас, мужики! Секунду. Только в лавку заскочу ещё… – И распахнул перед собой стеклянную дверь магазина. Прямо из сумки я видел через широкие окна, как Водила стал набирать разные продукты в маленькую корзиночку, которую он взял у входа.

– Бармен сказал, что пакет нужно перегрузить к вам в машину во время ночёвки в Нюрнберге, – почтительно произнёс Лысый и показал на Водилу.

– А он и не собирается ночевать в Нюрнберге, – усмехнулся Алик, а у меня мороз пошёл по коже. – Ты не видел, сколько он солярки заправил в оба бака? А я видел. И сейчас, смотри, он запасается питьём и едой до самого Мюнхена. С одной стороны, это неплохо – чем дольше товар будет у него в машине, тем меньше риска…

Ну надо же! Как этот молоденький сукин сын всё просекает?!

Вот уж действительно Профессионал.

А ещё я чувствовал, как Алик смотрит на Лысого и холодно прикидывает, когда удобнее всего будет переселить Лысого с этого света на другой – до перегрузки или сразу же после? Ибо теперь нужды в Лысом уже почти не было. Всё, что мог, он уже сделал – обеспечил погрузку товара в машину моего Водилы, проследил за отправкой, а вот самое важное – поговорить с Водилой, попытаться его купить, дать возможность «фирме» всегда иметь под руками такого Водилу – мужика крепкого и авторитетного и, судя по всему, к сожалению, очень неглупого, – Лысый так и не смог сделать. То ли перетрусил, то ли упустил подходящий момент для такого разговора, а может быть, и решил сэкономить для себя те пять тысяч зелёных, которые предназначались моему Водиле…

Теперь этот глуповатый и алчный лысый человек представлял собой очень опасное свидетельское звено в этой и без того бездарной цепочке. А это звено нужно было ещё на корабле отсечь самым безжалостным образом! Там это сделать было так удобно…

Всё это дерьмо теперь должен своими руками разгребать Алик – человек тонкий, интеллигентный и глубоко порядочный в своём деле. За достаточно серьёзный куш, однако не избавляющий от целого ряда омерзительных ощущений, не говоря уже о прямом риске.

– Сколько весит этот пакет с фанерой?

Ответ Лысого сразу же продлил ему жизнь почти до Мюнхена:

– Сто семьдесят килограммчиков. Полтора метра на полтора. Сам грузил…

Алик понял, что одному ему такой пакет не перегрузить, а Водила вряд ли будет ему помощником, и милостиво сказал Лысому:

– Ладно. Поживём – увидим. Тормознём его у самого Мюнхена.

* * *

– Не боись, Кыся. Уж какую-нибудь козу мы им обязательно заделаем! – успокоил меня Водила, когда на подъезде к Касселю я закончил рассказ о том, что говорил и про что думал наш новый знакомый Алик.

Наверное, Водиле показалось, что такого слабого заверения для меня явно недостаточно, и он добавил в своей обычной манере:

– И на хитрую жопу есть хуй с винтом, Кыся…

Водила это добавил с такой святой убеждённостью, что, несмотря на тревожность ситуации и нависшую над нами опасность, я тут же живо представил себе, как может выглядеть «хитрая жопа» и «хуй с винтом»!

Это показалось мне таким смешным, что я расхохотался по-своему и от хохота свалился со спинки пассажирского кресла прямо на сиденье. Глядя на то, как я валяюсь на спине и от смеха дрыгаю всеми четырьмя лапами, Водила тоже развеселился. И даже спел, как говорит Шура, «ни к селу ни к городу»:

Ах, не гляди, тётя, в окошко,

Твоя щучья голова,

Твоя дочка согрешила —

Мне на праздничек дала!

Мы ещё немножко с Водилой похихикали – каждый по-своему, а потом я посчитал необходимым не давать ему так уж расслабляться.

Мне почему-то всё время казалось, что Водила явно недооценивает опасность ситуации. То ли потому, что он с такими штуками никогда не сталкивался, то ли потому, что ощущал себя вот таким большим, сильным, мощно-сексуальным самцом, а это всегда несколько обманчиво гипертрофирует уверенность в самом себе. Со мной тоже иногда происходит такое. Естественно, в моих собственных масштабах.

Но в отличие даже от очень умных и чутких Людей я обладаю даром предвидения, неким мистическим Котово-Кошачьим необъяснимым свойством почти точно предсказывать ближайшее будущее. Я уже об этом как то говорил…

Я снова вспрыгнул на спинку пассажирского сиденья, чтобы лучше видеть дорогу и всё вокруг. Умылся, привёл себя в порядок и достаточно решительно и волево сказал Водиле:

«Всё, Водила. Всё! Закончили хиханьки и хаханьки. Вернёмся к козе».

– Какой ещё «козе»?! – удивился Водила.

«Которую ты обещал заделать Лысому и Алику».

– А… Это только так говорится – «заделать козу». Тут надо будет соображать по ходу…

«Нет. Мы должны всё продумать заранее. Может случиться так, что у тебя не будет времени соображать по ходу».

– А что ты предлагаешь, Кыся?

«Полное смирение! Никакого героизма. Они оба вооружены, а…» – закончить мысль мне не удалось, потому что Водила прервал меня и закончил за меня её сам:

– …а против лома нет приёма, да, Кыся? Это ты хочешь сказать?

Ура-ура-ура! Да здравствует гениальный доктор Ричард Шелдрейс! Да здравствуют Люди, решившие перевести и издать эту книгу у нас в России! Шура говорил, что сегодня это равносильно подвигу или самоубийству. Он имел в виду именно такие книги.

И конечно же, да здравствует Мой Шура Плоткин, который от одиночества (Я – не в счёт. Я – Кот. Я говорю о Человеческом одиночестве) насобачился читать мне вслух разные умные книжки!

А чуть ли не ежедневные половые упражнения с разными девицами или Кошками, как выяснилось, от одиночества не спасают. Это я и по себе знаю,

– Ты про кого это, Кыся? – осторожно спросил меня Водила.

«Да так… Ты не знаешь. Про одного своего друга».

– Давай, Кыся, не отвлекаться, – сказал мне Водила, и я услышал в его голосе лёгкие нотки ревности. – Значит, ты считаешь, что я должен взять у них пять штук зелёных, на всё согласиться и помочь им перегрузить пакет? А они мне сразу же после этого засандалят пулю в лоб! Да?

«Нет, не сразу», – подумал я…

…И вдруг сначала не очень отчётливо, а потом всё яснее и яснее УВИДЕЛ, как это произойдёт! Вот ОНО – наше, Кошачье-Котовое! Я же говорил!.. Это внезапное озарение БУДУЩЕГО. Как? Что? Откуда?.. В голове не укладывается… Но ЭТО же ЕСТЬ!!!

– А если я не захочу остановиться? – донёсся голос Водилы.

«Ты будешь вынужден это сделать», – с сожалением заметил я…

* * *

– Кыся, а Кыся!.. – услышал я голос Водилы. – Ну-ка очнись, родимый. Ты чего это замер, как памятник Ленину? Гляди, чего я тебе купил на той заправке!..

Впереди нас по-прежнему катился грузовик Лысого, и в правом большом боковом зеркале я видел бегущую за нами «тойоту» Алика.

– Кыся… У тебя совесть есть? Я тебе кыскаю, кыскаю и так, и эдак, а ты – ноль внимания, – обиделся Водила.

Я спохватился и потёрся мордой о Водилино ухо и виновато промурчал: «Прости, Водила… Задумался. Извини меня, пожалуйста…»

– То-то же! – обрадовался Водила. – Я говорю, глянь, чего я тебе на дорожку в той лавке припас!..

И Водила выкладывает на моё сиденье коротенькую колбаску, величиной с нормальную сардельку, в прозрачной упаковке, сквозь которую видно, что это никакая не колбаска, а самый настоящий сырой фарш! Такой же, как тот, который я лопал в столовой на Ганноверской заправке. Только там это называлось «татарский бифштекс».

Я спрыгнул со спинки кресла вниз на сиденье, обнюхал эту колбаску, и несмотря на то что она была с обоих концов запакована металлическими скобками, я всё-таки почувствовал, что к фаршу там явно примешан и сырой лук, с которым у меня с детства натянутые отношения.

Мне очень не хотелось огорчать Водилу, и я промолчал. Но Водила тут же сказал:

– Я посмотрел там в столовке, как ты этот фарш трескаешь, так сразу сообразил – надо моему Кысе эту хреновину на дорожку купить. «Цвибельнвурст» называется. Там лучок, приправки всякие. Я его лично – жутко обожаю! Но ты не стесняйся, если тебе с луком не по вкусу, – найн проблем! Я и ветчинкой отоварился. Так что – выбирай. И молока я тебе пакет купил. Честно скажу – пожиже. Всего полтора процента жирности. А то… По себе знаю, я как тут в Германии нормального молока попью, потом дрищу как умалишённый! Извини за выражение – сутки с горшка не слезаю. Непривычные наши русские желудки к нормальному молоку – нам, как всегда, подавай разбавленное, бля…

Спустя часа полтора стало быстро темнеть. Встречные машины уже почти все шли с зажжёнными фарами. Мы тоже включили «ближний свет», как сказал мне Водила.

Теперь, когда за окнами стала опускаться на землю тёмно-серая мгла, в нашей кабине, достаточно симпатичной и при дневном освещении, от мягкой зелёной подсветки приборов стало удивительно уютно и благостно.

На какое-то мгновение вдруг показалось, что нет в мире никакого кокаина, пистолетов с глушителями, Барменов, Лысых и разных профессиональных Аликов…

– Нет, Кыся, нам главное, чтоб нас никто до Мюнхена не тормознул! – упрямо сказал Водила, напрочь разрушив мои сладкие иллюзии, навеянные мягким светом приборного щитка, – Не станут же они пулять в центре большого города?! Там-то мы уж как-нибудь отмахнёмся. Мне бы товарища «Калашникова». Я бы им, блядям, показал светлое будущее! Ладно, хер с ними пока… Давай-ка перекусим лучше.

Очень ловко, не снижая скорости и не снимая левую руку с руля, одной правой рукой и зубами Водила разорвал целлофановый пакет с ветчиной, «колбаску» с фаршем, открыл коробочку с сыром и вытащил булочки. Всё это он разложил на бумажном полотенце прямо на моём сиденье, для себя открыл большущую бутылку кока-колы. Мне же Водила ухитрился налить молока в неизвестно откуда появившуюся квадратную пластмассовую коробочку.

– Ты не брезгуй этой посудкой, – сказал мне Водила – Она из-под мороженого, чистая. Я её специально для тебя в лавке попросил. Так что прошу к столу, Кыся!..

* * *

А через два с половиной часа произошло то, что я уже один раз ВИДЕЛ.

Когда до Мюнхена оставалось километров десять и в лилово-чёрном небе уже светилось гигантское розовое зарево большого вечернего города, я увидел, как белый микроавтобус «тойота» выехал из правого ряда в средний, мгновенно поравнялся с нами, а затем…

Вымотанный дальней дорогой, Водила смотрел только вперёд. Я же, чтобы лучше видеть, что произойдёт дальше, перелез со спинки своего кресла на спинку кресла Водилы и привалился боком к его затылку. Мало ли куда ещё захочет выстрелить этот страшненький Алик?.. А так я хоть смогу успеть наклонить голову Водилы пониже…

Водила рассмеялся, сказал мне хриплым от усталости голосом:

– Точно, Кыся… Давай помассируй мне шею, а то затекла, чёрт бы её побрал! Старею, Кыся. Мать её за ногу – судьбу шофёрскую…

Затем я увидел, как автоматически опустилось правое стекло кабины «тойоты» и оттуда высунулась худенькая рука Алика с большим пистолетом и навинченным длинным глушителем из американских телевизионных сериалов.

Мало того, я увидел лицо Алика… Левой рукой он держал руль, поглядывал на дорогу, бежавшую нам навстречу со скоростью сто двадцать километров в час, и старался перегнуться от руля в нашу сторону так, чтобы точно попасть из пистолета нам в левое переднее колесо.

В какой-то миг он увидел меня, стоящего на задних лапах, в ужасе прилипшего к стеклу, и тут произошло то, чего не было в том моём ВИДЕНИИ! Алик усмехнулся, подмигнул мне весело и выстрелил…

Выстрела я не слышал. Я только почувствовал, как резко вильнула наша машина в сторону, услышал, как под нашей кабиной что-то тревожно зашлёпало, и Водила хрипло выматерился такими словами, каких я не мог бы услышать ни в каком моём самом фантастическом видении!..

«Ах, ебть!.. Передний скат спустил, бля, сука!!! Мать их…» – были самыми-самыми приличными. Просто для детей дошкольного возраста. Остальные слова были чудовищным и бессмысленным нагромождением омерзительно грязного мата, призванного выразить всего лишь два вида нормальных человеческих ощущений – злости и удивления.

Под нескончаемые матюги Водила стал притормаживать и, когда в свете наших фар появилась табличка «Р – 200 м», хрипло выдохнул:

– Слава те, Господи!.. Есть хоть куда съехать……

Всё было как в моём видении – параллельная автобану «Зона отдыха», скрытая плотным высоким кустарником и деревьями, слабый свет трех фонарей, врытые в землю деревянные столы и скамейки, мусорные баки и… И то, чего я не мог бы вообразить себе даже в самом ярком своём озарении – чистенький, весёлый домик с двумя дверцами, на одной из которых красовался маленький силуэтик женской фигурки, на второй – мужской.

Но Водила мой был сейчас так раздражён, что обрушился даже на это достижение немецкой дорожной цивилизации:

– Сральник они умудрились поставить, а нормально осветить площадку – кишка тонка, ети их в глотку мать! Всё экономят, суки! А у меня, бля, скат спустил…

«Он не спустил, – сказал я Водиле. – Это Алик прострелил тебе колесо, чтобы ты остановился…»

– Та-а-ак… Тогда приплыли мы с тобой, Кыся, – потерянно проговорил Водила и остановил машину под слабым светом двух фонарей. – Что делать-то будем?..

В боковом зеркале я видел, как сзади к нам уже подъезжала «тойота» Алика. Я понял, что нельзя терять ни секунды:

«Соглашайся на всё! Нужно выиграть время… Что-то должно произойти! Я чувствую – нам что-то поможет!!!»

Я врал самым беспардонным образом! Ничего я не чувствовал! Никакой помощи ниоткуда не ждал… Но мне так нужно было сейчас хоть как-то взбодрить Водилу!.. Я же видел, как неожиданно этот большой, сильный и решительный Человек вдруг растерялся и утратил над собой контроль. Он даже внешне обмяк – будто из него воздух выпустили…

«Не нервничай! Умоляю – возьми себя в руки. У тебя есть какое-нибудь оружие?» Я даже взмок от напряжения, чего с Котами никогда не бывает.

Водила-достал из-за спинки своего кресла метровый кусок электрического кабеля толщиной с бывшую краковскую колбасу.

– Вот… От хулиганья держу. Когда ночью из гаража возвращаюсь.

«Отлично!!! Прекрасно!.. – фальшиво возликовал я только для того, чтобы поддержать в Водиле боевой дух сопротивления. – Засунь свой кабель под куртку. Держи его наготове…»

Спереди на нас надвигался задним ходом грузовик Лысого. Нас попросту запирали со всех сторон!

– Ты ж смотри, чего делают… – в отчаянии проговорил Водила.

«Водила! Послушай, что ты обычно делаешь, когда у тебя спускает колесо?» – быстро спросил я.

– Ставлю запасное…

«Замечательно! Начинай немедленно ставить запасное, будто ничего не произошло. Ни слова о том, что ты знаешь, КАК спустило это колесо. На всякий случай не выключай мотор. Ты сможешь им объяснить, почему ты его не выключаешь?»

– Смогу.

«Очень хорошо!.. Я попытаюсь тебя подстраховать, как смогу. Помни, Водила, я всё время с тобой! Начинаем! Пошёл, Водила!..»

Водила засунул кусок электрического кабеля под куртку, застегнулся, открыл дверь кабины, тяжело спрыгнул на землю и несколько раз присел, разминая затёкшие ноги.

Я тут же вскарабкался на крышу кабины и уселся как ни в чём не бывало. Единственное, что могло бы выдать моё волнение, это внезапно напавшая на меня нервная зевота. Но такое понять могли бы только Коты, Кошки и Шура Плоткин.

Кстати, по любимому выражению того же Шуры Плоткина, – «дальше всё шло уже, как в посредственном кино».

…Лысый выскочил из кабины – правая рука в кармане куртки. Он явно не последовал совету Алика – засунуть пистолет Бармена себе в задницу, достал его из заначки и теперь, в кармане, сжимал его рукоять потной и скользкой от страха ладонью.

– Ну ты даёшь! Ты чего в Нюрнберге на ночёвку не встал?! Я тебе что, двужильный?! – начал он тут же орать на моего Водилу. – Куда тебя, бля, понесло?..

– Вольному – воля, спасённому – рай, – неожиданно очень спокойно проговорил мой Водила и стал натягивать брезентовые рукавицы. – Устал – остановись, отдохни. Хочешь спать – залезай в койку и дави ухо. Чего ты за мной попёрся? Ты чё, в детском саду, что ли?

Водила надел рукавицы и стал доставать разные инструменты, вытаскивать запасное колесо.

Тут наконец вылез из своей «тойоты» и Алик. Внимательно огляделся и, не подходя близко, улыбаясь, спросил Водилу:

– Чего бы тебе двигатель не заглушить?

– Аккумулятор – говно. Банка замыкает – идёт саморазряд… Заглушу – потом ни в жисть не завести. Пускай пока на генераторе помолотит, – легко ответил Водила, не прекращая что-то доставать, что-то отвинчивать…

В голосе его не было даже намёка на растерянность, на испуг. Человек делал своё привычное дело и был абсолютно уверен в благополучном его исходе.

Ай да Водила! Как мгновенно сумел перестроиться…

Я так и знал, что он очень сильный Человек! Поэтому он имеет полное право и на минутную растерянность, и на естественное чувство страха, и на целый ряд слабостей, совершенно нормальных для всех нас! Ибо ни о чём не думают и ничего не боятся —одни идиоты. У нас в Питере среди уличных Котов, десятками погибающих под колёсами автомобилей, таких кретинов – величайшее множество!

Но тут в руке у Алика внезапно появился уже знакомый мне большой автоматический пистолет с глушителем, и Алик ласково, но твёрдо сказал:

– Внимание, детки! Не двигаться! Или, как говорят наши друзья немцы: «Кайне бевегунг!» А то эта штучка, которая у меня в руке, очень быстро стреляет. А теперь, детки, начнём передачу «В гостях у сказки». Ты, жлоб с деревянной мордой…

Алик навёл пистолет на Лысого.

– Я тебе что сказал болван? Чтобы ты даже не притрагивался к оружию. А ты?.. Вот теперь осторожно и аккуратненько возьми там у себя в кармане свой пистолетик за ствол двумя пальцами… За ствол, а не за рукоятку! Только двумя пальцами – большим и указательным. Понял, дубина? И по моей команде будешь тихохонько вытаскивать его из кармана. И даже не мечтай, что ты сможешь выстрелить раньше меня. Ясно?

– Да… – в ужасе выдохнул Лысый.

– Тогда прекрасно, – улыбнулся Алик и подмигнул моему Водиле. – Вот видишь, какой он у нас понятливый?

Водила молчал, со спокойным интересом переводя взгляд то на Лысого, то на Алика. Но я чувствовал, что в его голове сейчас творится чёрт знает что!..

Я перепрыгнул с крыши кабины на фургон и будто ни в чём не бывало неторопливо прошёл по нему к задней части фуры – поближе к Алику. Когда Алик со своим пистолетам оказался почти подо мной, я уселся и стал (с понтом) умываться. А сам весь напружинился, приготовившись к прыжку. Кто его знает, а вдруг он начнёт целиться в моего Водилу?

– Так ты всё понял? – переспросил Алик и двумя руками поднял пистолет до уровня лба Лысого. – За ствол двумя пальцами… А теперь вынимай эту бяку, детка. И не трясись. Вынимай, вынимай!..

Лысый медленно вытащил свой пистолет из кармана куртки так, как ему приказал Алик – за ствол и только двумя пальцами.

– Умничка, – похвалил его Алик, продолжая держать Лысого на мушке. – А теперь сделай два шага назад, подними крышечку мусорного бака и брось туда эту гадость. Вот так… Молодец! И отойди от бака к чёртовой матери.

Алик перевёл ствол пистолета в сторону моего Водилы, а я, в свою очередь, присел на задние лапы и свесил голову вниз с фургона, чтобы в одно мгновение влететь когтями всех четырех лап в физиономию Алика…

Есть у нас, у Котов, такой специальный приёмчик. В обычных драках он практически никогда не применяется. Им пользуются только тогда, когда бой идёт уже не на жизнь, а на смерть: ты прыгаешь на противника, выставив вперёд все четыре лапы с выпущенными на всю длину когтями. Передними лапами вцепляешься во что угодно – в голову, в грудь, в глотку противника. И вплотную притягиваешь его к себе. А когтями задних лап, несколькими мощными ударами разрываешь врага до внутренностей!..

Это, как говорится, Последний Шанс у нас – у Тигров, у Пантер, у Леопардов. Короче, у всех Котово Кошачьих!

– А ты, не торопясь, расшнуровывай фуру, – сказал Алик моему Водиле. – Там одна пачечка у тебя в накладной не числится.

– Что ещё за «пачечка»? – чуть напряжённо спросил Водила.

– Много будешь знать – не успеешь состариться. Не станешь задавать глупые вопросы – получишь пять штук зелёных и предложение на дальнейшее сотрудничество. Каждый рейс – на тех же условиях. Так я говорю? – посмотрел Алик на Лысого.

– Так, так!.. – В испуге Лысый мелко закивал головой и вытащил из кармана джинсов пачечку в пять тысяч долларов.

– Устраивает? – спросил Алик у Водилы.

«Соглашайся, Водила!!! – мысленно завопил я всеми своими мозговыми извилинами; – Тяни время!.. Что-то должно произойти! Миленький, Водила, подожми хвост, не показывай зубы, соглашайся на всё! Сам же говорил – против лома нет приёма… А „козу“ мы им потом всё равно обязательно заделаем!.. Соглашайся!!!»

«Не гони картину, Кыся… – ответил мне, по доктору Шелдрейсу, мой Водила. – Чем быстрее сдамся – тем меньше мне будет веры!»

Водила недоверчиво посмотрел на доллары, спросил у Алика:

– Где гарантия, что это не фальшак?

Не опуская пистолет, Алик симпатично и весело рассмеялся:

– Вот это уже деловой разговор! Тут ты прав – когда имеешь дело с вашими сегодняшними россиянами – гарантий никаких. Но если в этой пачке хоть одна бумажка окажется липовой, я тебе сам заменю её на любую валюту. Естественно, по курсу на день обмена.

– Ну, смотри. Ты сказал!.. – И Водила стал расшнуровывать задний клапан фургона…

Но в эту секунду я – первый, с крыши фургона, а мгновением позже и все трое внизу – Алик, Лысый и Водила – увидели, как в «Зону отдыха» прямо с автобана неторопливо стали вкатываться две ослепительные фары «дальнего света», а выше фар режущим, тревожным посверкиванием крутились два синих проблесковых полицейских фонаря.

Алик моментально засунул пистолет под брючный ремень, запахнул куртку и тихо сказал Водиле:

– Ставь запаску… Разговаривать буду я. Кто пикнет – покойник.

С телепатическим криком: «Вот видишь, Водила! Я же говорил, что что-то должно произойти!!!» – я промчался по всей крыше фургона, перепрыгнул на кабину нашего грузовика и уселся как раз над своим Водилой, который уже позвякивал инструментами у простреленного переднего колёса.

Неожиданно на боку надвигающейся на нас полицейской машины – выше фар, но ниже синих проблесковых фонарей – вспыхнул мощный прожектор и залил белым слепящим светом всю «Зону отдыха», наши три машины, Алика, Лысого, Водилу и меня…

Полиция подъехала совсем близко, поразглядывала нас, выключила прожектор, поменяла «дальний» свет на «ближний» (про это мне уже Водила всё объяснял) и заглушила свой двигатель.

Теперь, когда их сильный свет не бил по глазам, сразу стало видно, что полиция приехала на зелёно-бежевом автобусике, чуть побольше Аликовой «тойоты».

Их было четверо – трое совсем ещё мальчишки, лет двадцати – двадцати трех, а четвёртый – возраста моего Водилы. Он держал в руке длинный собачий поводок и с трудом вытаскивал из машины сонную, упирающуюся овчарку, которой всё было до лампочки. Ей хотелось спать, и она не собиралась вылезать из тёплой машины, пока её художественный руководитель не догадался показать ей на меня, сидящего на крыше кабины, и сказать ей:

– Гляди, Рэкс! Кошка, кошка!..

Тут Рэкс проявил ко мне некоторый слабый интерес и для порядку пару раз на меня гавкнул.

– Заткнись! – сказал я ей по-нашему, по-Животному.

Овчарка тут же заткнулась, села и, склонив голову набок, стала удивлённо меня разглядывать…

Тут я вынужден кое-что объяснить. Обычно, когда Собака склоняет голову набок и якобы внимательно смотрит и слушает, – Люди приходят в такой умилительный восторг, что готовы ей лапы целовать! Людям всегда кажется, что склонённая набок голова Собаки – это признак её мудрого и доброго внимания. На самом деле всё категорически наоборот! Это первый признак Собачьего идиотизма. Если «Собачка склоняет головку набок» – значит, она ни хрена не понимает и находится в состоянии полной и беспросветной дебильной растерянности! Не верите? Почитайте Конрада Лоренца – «Человек находит друга». Превосходная книжка!.. Когда мы с Шурой Плоткиным читали в этой книге про «склонённую набок собачью головку» (вернее, когда Шура мне это читал), мы так хохотали, так веселились, так полюбили эту книгу, что долгое время она была у нас просто настольной, как и книга доктора Ричарда Шелдрейса.

Шура потом признался, что, прочитав Конрада Лоренца, он стал с гораздо меньшим почтением относиться к Собакам и с неизмеримо большим – к Котам.

– Добрый вечер, – по-немецки сказал один из молодых полицейских и спросил моего Водилу: – Почему мотор не выключен?

– Батарея – капут, – ответил Водила, не прекращая работы.

– А с колесом что? – спросил другой.

– На гвоздь напоролся, – беспечно проговорил Алик и сочувственно рассмеялся. – Наверное, только русский грузовик может найти гвоздь на немецком автобане!..

– Нет, почему же? – возразил третий. – Это случается довольно часто. Странно только, что лопнуло переднее колесо. Обычно переднее колесо поднимает гвоздь, а пропарывается уже заднее.

– Рихтиг, – сказал мой Водила, дескать, «правильно».

– Говорите по-немецки? – спросил Водилу руководитель Рэкса.

– Айн бисхен. Немного, Майн фройнд гуте дойче шпрахен. – И Водила кивнул на Алика: – Поговори с ними, Алик, по-ихнему.

Я заметил, что Водила ускорил темп работы, и понял, что он хочет поставить запасное колесо именно в присутствии полиции. Чтобы, когда полиция уедет, наша машина была бы уже на ходу. Что он придумал, я не мог разобрать – в голове у Водилы была какая-то лихорадочная каша. Но я понял единственное: мы обязаны быть на колёсах!

Лысый стоял в паническом перепуге, словно дерьма в рот набрал.

– Приготовьте, пожалуйста, ваши бумаги, – сказал молоденький полицейский.

Он именно так и сказал – «пожалуйста» и «бумаги». А не «Па-а-апрашу документики!», как у нас. Я совершенно не собираюсь идеализировать немецкую полицию, и это будет отчётливо видно из дальнейшего, но вот это «пожалуйста» мне у них очень понравилось.

– Возьми у меня в верхнем кармане куртки, – сказал Водила Лысому. – Рукавицы худые, руки всё равно грязные…

И пока Лысый предъявлял свои документы, пока доставал документы моего Водилы, а совершенно не теряющий присутствия духа Алик весело показывал свои «бумаги» и непрерывно болтал с полицейскими о том, как он встретил своих бывших земляков в Ганновере, как взялся помочь им с немецким, если возникнут в дороге какие-нибудь затруднения, – я напрямую сказал этому задроченному Рэксу:

– Рэкс! Не рычи и не скалься. Хоть на минуту забудь о вековом антагонизме! Не смотри на меня сейчас как на КОТА! Считай, что в эту секунду я для тебя всего лишь источник очень важной служебной информации!..

– Пошёл ты знаешь куда… – ответил мне этот хам. – Тоже мне – «источник информации»! Шайзе…

Но я решил, что вытерплю всё! И постарался сказать самым мирным тоном:

– Рэкс, дорогой!.. Да подавись ты своей Собачьей фанаберией! Будь проще. У нас в машине сто килограммов кокаина. Понял, немецкое твоё рыло?! А этот худенький Алик – убийца! Как говорят в России – исполнитель! Как только вы уедете – он сразу же застрелит моего и вон того – Лысого. Тоже, кстати, бандюга. Неужели ты сам не чувствуешь, как от этого Алика разит оружием?!

– У моих у всех тоже оружие. Я не могу принюхиваться к каждому встречному и поперечному. Будет приказ – понюхаю.

– Ты милицейская Собака или нет?! – заорал я на Рэкса.

– Нет. Я – Собака полицейская.

– Один чёрт! А раз ты полицейская Собака, ты обязан…

– Без приказа я не имею права.

– Идиот безмозглый! Чиновничья твоя морда!.. Какой тебе ещё нужен приказ?! Вот – ты, а вот – преступник!.. Хватай его!

– А где приказ? – тупо спросил Рэкс и, конечно же, «склонил головку набок». – Существуют определённые инструкции…

– Рэкс, браток!.. Плюнь ты на инструкции! Ты же представитель такой страны, с такими дорогами, с такими «Хунде-Барами»!..

Я уже не знал, как ещё польстить этому тупице!

– Хоть раз в жизни прояви инициативу, дубина! Тебя же будут потом на руках носить! На всех углах расхваливать…

– Я никому и никогда не позволяю носить себя на руках, – с достоинством ответил Рэкс. – И хвалить меня тоже не надо. Мне достаточно, чтобы меня не ругали и не уволили.

Я думал, что я сейчас лопну от бессилия, и злости! Я спустился с крыши по открытой двери в кабину, а уже оттуда спрыгнул на землю и сел прямо напротив Рэкса, чем несколько ошарашил и его, и всех вокруг.

– Я обращаюсь к тебе как Животное к Животному! – прямо сказал я Рэксу. – Ты наконец это можешь понять, кретин ты зацикленный?!

– Если ты будешь оскорблять меня при исполнении служебных обязанностей, я задам тебе трёпку, – строго сказал Рэкс.

– И останешься минимум без одного глаза, – пообещал я ему. – За это я тебе отвечаю. Да ещё и морду располосую так, что тебя никто не узнает. А кому в полиции нужна одноглазая Собака? Вот тут-то тебя точно вышибут пинком под хвост с государственной службы. Тем более что свои прямые служебные обязанности ты исполнять отказываешься. Шлемазл!..

Это всегда так Шура Плоткин говорил, когда сталкивался с каким-нибудь абсолютно умственно отсталым типом. Причём, насколько я понял, Шура и сам не знал, что такое «шлемазл». Однажды он сказал мне, что это было любимое ругательство его бабушки. И оно ему ещё в детстве очень понравилось. Понравилось, как звучит.

«Шлемазл… – с разными интонациями повторял Шура. – Шлемазл!.. Нет, в этом что-то есть… Ты слышишь, Мартынчик? Шлемазл – и этим всё сказано!..»

Одним глазом я следил за этим вонючим Рэксом, чтобы он меня сдуру не цапнул, а вторым поглядывал на Водилу и видел, что наш грузовик уже прочно стоит на новом колесе, простреленное валяется рядом, а Водила убирает инструмент в железный ящик с ручками. Я решил сделать последнюю попытку.

– Послушай, шлемазл! – сказал я этому Рэксу. – У тебя хоть с твоим Шефом есть Контакт?

– Какой ещё «контакт»?

– Телепатический, – терпеливо объяснил я.

– А что это такое?

– Ну, он тебя понимает?

– Нам достаточно того, что я Его понимаю. Он приказывает, я делаю. А больше нам ничего не положено.

– Но ты можешь рассказать Ему всё, что я тебе говорил? – продолжал допытываться я.

– Стану я Ему забивать голову всякими Кошачьими бреднями!

Вот тут я унизился до того, что не вмазал ему по рылу за такую в высшей степени оскорбительную фразу, а покорно попросил ещё раз:

– Может быть, ему это не покажется такими уж бреднями. Попробуй, Рэксик, а?..

– Какой я тебе ещё «Рэксик»?! Ты как разговариваешь с полицией?! – вдруг зарычал этот болван и рванулся ко мне.

Я с ходу врезал ему пару раз по харе когтями и мгновенно очутился на крыше кабины.

– Эй, Кыся! Ты чего собачку обижаешь? – крикнул мне Водила.

Впервые в жизни мне дико захотелось выругаться страшным Человеческим матом! И чем грязнее – тем лучше… Мне захотелось выплеснуть на голову этой тупой полицейской Псине поток всех возможных и невозможных людских матерных Слов в самых чудовищных и тошнотворных комбинациях, которые я когда-либо слышал у нас в России!

Но матюги так и застряли у меня в глотке, потому что полицейские сказали всем «Гуте райзе!» – что-то вроде «Счастливого пути!», втащили своего озверевшего болвана Рэкса в машину и уехали. А мы с Водилой остались нос к носу с Лысым и Аликом.

Вот когда я понял, что нам с Водилой надеяться не на кого! Если мы не спасём себя сами, нас никто не спасёт. Тем более что в руке у Алика снова появился его большой пистолет…

Неожиданно в моей голове вдруг возник негромкий голос Водилы: «Не психуй, Кыся. Не дёргайся. Как нибудь выгребемся. Ты там сверху приглядывай за Аликом. Вдруг он стрелять захочет…»

Вслух же Водила сказал:

– Ну что, будем перегружать вашу пачку?

– Вот это молодец! – восхитился Алик. – А я уж думал, что мне тебя придётся снова уговаривать.

И Алик выразительно помахал пистолетом.

– Пять штук на дороге не валяются. А если потом ещё с каждого рейса так же… Как говорит мой Кыся – чего мне хвост задирать и зубы скалить? – ухмыльнулся Водила.

– Ах, у тебя ещё и Кот говорящий?! Ну, ты грандиозный мужик!

Алик был удивительно артистичен! Он всё время во что-то играл. В «милую мальчишескую беспечность» и «хорошее настроение» с дорожной полицией, в «восхищение» моим Водилой, в «простоту» и «рубаху-парня», в «располагающую открытость». Играл широко, легко, без пережима, целиком отдаваясь только что сочинённому образу…

Однако с Лысым он был строг и неумолим. Но это тоже была своего рода игра – этакий маленький спектакль в расчёте на трусливого и неумного зрителя.

Иногда он терял над собой контроль – всего лишь на секунду, и глаза его становились жёсткими, слишком явно оценивающими каждое чужое движение, каждое слово, каждую интонацию. И я видел, что выстрелить он был готов в любое мгновение.

Ах, если бы он мог сам перегрузить эту дурацкую «фанерную» пачку с кокаином в сто семьдесят кило весом в свою «тойоту»! Он бы просто немедля, по выражению Бармена, «отправил бы гулять по небу» и Лысого, и моего Водилу. В таком деле лишние люди никому не нужны. Это мне ещё по дороге Водила объяснил…

Я мотался по крыше кабины и по верху фургона, стараясь всё время находиться над Аликом и его страшненьким пистолетом. Волей-неволей я пытался настроиться на ЕГО волну, чтобы попробовать хоть как-то предупредить грядущие события. Мысленно я призывал на помощь всё наше Кошачье-Котовое НЕОБЪЯСНИМОЕ – то, что даёт нам возможность непонятным образом ПРЕДВИДЕТЬ СЛУЧАЙ…

В чистом виде я этого так и не смог сделать – он был слишком сильной личностью для меня! Но внезапно я понял, что зато установил с Аликом какой-то странный, необычный, Односторонний Контакт по принципу «я тебя вижу, а ты меня – нет». То есть я для него оставался закрыт, а он для меня – будто голенький…

Я увидел, что он страшно нервничает! Не потому что, как только кокаин будет перегружен в его машину, ему придётся отправить на тот свет двух человек. Это дело привычное. Это, в конце концов, его профессия, А вот то, что обычная, паршивенькая дорожная полиция совершенно случайно заехала в эту идиотскую «Зону отдыха» и внесла в свой компьютер данные документов моего Водилы, Лысого, а вместе с ними и Алика, – вот это может грозить осложнениями. Естественно, после того как найдут трупы этих русских…

Теперь такое стало в Германии столь привычным, что перестало быть сенсацией. Ну, мюнхенский «Абендцайтунг» напечатает фотографии застреленных и выдаст крупный бездарный заголовок – «Кремль протягивает щупальца к Баварии!» Русскоязычная берлинская газетка «Европа-Центр» опубликует небольшую заметочку, подчеркнув, что у них в Берлине ещё не то бывает!.. Наверняка откликнется многостраничный и тоже русский лос-анджелесский альманах «Панорама» – у них здесь есть свой корреспондент. И всё!..

Алик же завтра утром сдаст товар кому надо, получит гонорар за доставку и устранение двух свидетелей, заберёт свою маму и укатит с ней в Италию, в Лидо-ди-Езоло, где на пятнадцати километрах пляжной косы умудрилось расположиться пятьсот отелей любого калибра! Пойди-ка найди там Алика. Тем более что они с мамой покатят туда совсем не с теми документами, которые зарегистрировал компьютер дорожной полиции. И уж конечно, не на этой машине…

Он покажет маме Венецию – туда всего полчаса езды по хорошей дороге, покатает маму на гондоле по всем вонючим венецианским каналам, и гондольеры в одесских соломенных канотье с яркими лентами на тульях будут говорить маме «синьора» и вежливо помогать ей сесть в гондолу и выйти из неё. Алик повезёт маму на три знаменитых островка в Венецианском заливе – Бурано, Мурано и Торчелло. И вместе с ней будет восхищаться виртуозностью потрясающих стеклодувов, шататься по узеньким островным улочкам шириной всего в два – два с половиной метра.

Неделю тому назад на Мурано, именно на такой улочке, Алик застрелил какого-то иркутского не то градоправителя, не то банкира… Кто? Что?.. Этим Алик никогда не интересуется. Он получает заказ, аванс, один час летит из Мюнхена в Венецию, полчаса на катере до Мурано, ещё полчаса на острове, а затем обратно.

Утром, после завтрака с мамой, вылетел, к обеду уже вернулся домой. Мама очень не любит, когда Алик опаздывает к обеду…

А доллары «на дороге не валяются», как сказал этот здоровый русский шоферюга из Питера.

Вот его почему-то Алику жалко… То ли потому, что он с котом ездит, то ли ещё почему. Но жалость для Алика – непозволительная роскошь, и он тут же отметает от себя это непривычное для него ощущение.

Всё-таки есть достаточно серьёзная опасность, что Алика могут вычислить. Особенно если это дело не спустят на тормозах и за расследование возьмётся КРИПО – криминальная полиция. Там ребятишки сидят серьёзные…

Нуда Бог не выдаст, свинья не съест. Овчинка стоила выделки – тут надо быть справедливым. Русские пареньки-исполнители, или, как их теперь стало модным называть – «киллеры», всего за три тысячи баксов из России аж в Америку летают. Плюс, конечно, оплаченная дорога туда и обратно. И какие-то жалкие суточные…

Алик же за дело с кокаином и этими двумя жлобами-водителями только аванс получил пятьдесят тысяч! Не долларов, а немецких марок, но тоже не слабо. Особенно если учесть, что завтра при расчёте он получит ещё столько же.

Многих слов в мыслях Алика я не понял.

Но я понял главное – как бы Алик ни старался казаться спокойным и весёлым малым с пистолетом в руках, он был взвинчен до предела! И поэтому невероятно опасен.

А во-вторых, что бы Алик в эти минуты ни болтал Лысому и моему Водиле о «дальнейшем сотрудничестве», он уже бесповоротно приговорил их к смерти. Прямо здесь, в десяти километрах от Мюнхена. В этой слабоосвешенной придорожной «Зоне отдыха»…

Пока же Алик весело подбадривал Водилу и Лысого, которые кряхтя впихивали в Аликову «тойоту» ту самую кокаиновую пачку «фанеры» в продранном мной полиэтилене…

Наконец всё было закончено – пачка удобно расположилась за задними сиденьями. Водила и Лысый вылезли из микроавтобуса, и Лысый аккуратно прикрыл задние двери «тойоты».

Повернулся к Алику и гордо, как человек, хорошо выполнивший порученную ему работу, улыбнулся и сказал:

– Порядок, Алик!

Вот тут-то и раздался первый выстрел. Он оказался совсем не страшным. Мне вообще почудилось, что кто то рядом присвистнул и сломал небольшую сухую ветку.

Но у Лысого тут же остановились глаза, удивлённо открылся рот, а над правой бровью внезапно возникла тёмно-красная точка величиной с пижамную пуговицу.

Дальнейшее происходило словно во сне. Плавно и почти беззвучно…

С присвистом «сломалась ещё одна сухая ветка», и из шеи уже мёртвого Лысого пульсирующими толчками стала выплёскиваться тёмная густая кровь, а сам он начал падать лицом вниз прямо на асфальтовую дорожку «Зоны отдыха»….

Что-то яростно и бешено крича, безуспешно пытаясь выдрать из-под куртки своё «оружие» – метровый кусок электрического кабеля, мой Водила бросился вперёд на Алика!

Раздался третий выстрел – уже по Водиле… Но мой прыжок на Алика опередил этот выстрел на сотую долю секунды, и поэтому, слава Богу, выстрел оказался не совсем точным.

Я летел с крыши нашего фургона в физиономию Алика, выставив вперёд все свои четыре лапы. Я почувствовал, как когти моих передних лап вошли в кожу его головы и, разрывая её, проскользили по лобной кости, вспарывая правый висок и переносицу Алика. И намертво вонзились у него под глазами. В адской ненависти я запустил когти как можно глубже, передними лапами повис на лице Алика, а задними изо всех сил ударил его по горлу! Один раз, второй, третий!!!

Я слышал его дикий крик, ощущал вкус и запах его крови, рядом со мной палил его пистолет, а я бил, бил, бил задними ногами, разрывая ему подбородок, рот, шею!..

Он пытался сорвать меня со своего лица, задушить, но я совершенно не чувствовал боли и даже сумел прокусить ему в нескольких местах руку…

Когда же ему всё-таки удалось оторвать меня от себя и отбросить в сторону, я прыгнул на него снова. И снова в тот же момент, когда он, залитый кровью, с исполосованным лицом и разорванным горлом, сумел ещё раз выстрелить в моего Водилу. И Водила упал…

Алик снова отшвырнул меня, дважды по мне выстрелил, но глаза его были залиты кровью, он надрывно кашлял, выхаркивал чёрно-красные сгустки и поэтому, как говорил Щура Плоткин, «чтоб попасть в меня – не могло быть и речи».

Вообще-то теперь, задним числом, я отчётливо понимаю, что этот худенький, похожий на старшеклассника-отличника со славным комсомольским послужным списком, полуэстонский-полуеврейский паренёк был человеком несомненно мужественным…

Я хорошо помню, как он деловито вытер рукавом текущую на глаза кровь, двумя руками сжал рукоять большого автоматического пистолета и навёл его в поднимающегося и тоже залитого кровью Водилу.

С третьим прыжком я опоздал… Опоздал ровно настолько же, насколько опередил первый выстрел Алика в моего Водилу!

Но… О счастье!.. Пистолет Алика всего лишь звонко щёлкнул – выстрела не последовало!.. Наверное, что то там в пистолете кончилось, и он просто перестал стрелять. А может быть, Господь Бог наконец увидел сверху творящуюся внизу несправедливость…

Алик отбросил меня в сторону, зашвырнул в кусты пистолет и, кашляя кровью, рванулся к своей «тойоте». Его шатало из стороны в сторону, он плохо держался на ногах и почти ничего не видел, но всё-таки сумел сесть за руль, завёл мотор и с места бросил свою машину прямо на встающего с земли Водилу…

В паническом ужасе я съёжился до размеров месячного Котёнка!

Но в эту секунду Водила неожиданно кинулся плашмя на асфальт, крутанулся с боку на бок и мгновенно оказался под собственным грузовиком.

Раздался жуткий удар – «тойота» с ходу врезалась в могучую раму нашего сорокатонного фургона (все автотехнические подробности у меня, конечно же, от Водилы…), и отвратительный звук разрывающегося металла украсился нежным аккомпанементом звонко рассыпающихся вдребезги разбитых стёкол микроавтобуса Алика.

Искорёженная «тойота» взревела двигателем, со скрежетом выдралась из нашего грузовика задним ходом, а потом рванула вперёд – к выезду на автобан.

Я бросился к своему Водиле.

Скрючившись, поджав колени к самому подбородку и держась руками за живот, Водила лежал на боку под фургоном и тяжело дышал, зажмурив глаза.

Первым выстрелом у него было всего лишь разорвано ухо, а не прострелена голова, как у Лысого, и теперь оттуда обильно текла кровь на лицо, шею, затекала за воротник рубахи… Я стал быстро зализывать ему эту рану, а он открыл глаза и сказал мне негромко:

– Не старайся, Кыся… Там – ерунда. У меня в животе пуля.

Он приподнялся на четвереньки и, как младенец, ещё не умеющий ходить, на карачках выполз из-под фургона, зажимая живот одной рукой… Увидел белую спину и огни уходящей «тойоты» и сказал:

– Не боись, Кыся… Счас мы этому шустрику козу всё-таки заделаем! Ну-ка, лезь в машину…

Я вскочил в кабину, а вот как туда залез Водила – уму непостижимо! Но он забрался туда, взялся за руль и ногой нажал на педаль газа!..

Когда мы резко рванулись за почти скрывшимися задними фонарями «тойоты», распахнутая дверь кабины захлопнулась сама, а мы, обогнув сначала грузовик Лысого, а потом и его самого, головой лежащего в луже собственной крови, выскочили на автобан под звуки своей тревожной сирены с такой скоростью, что все машины, шедшие по направлению к Мюнхену, стали притормаживать, чтобы пропустить нас. Никогда я не ездил с такой страшной скоростью! Да ещё в темноте!.. Да ещё среди мчащихся легковых и грузовых автомобилей! Да ещё шныряя из ряда в ряд под возмущённые и истерические сигналы обгоняемых нами машин!..

– Ах, уйдёт, сука!.. – прерывающимся хриплым голосом бормотал Водила и напряжённо вглядывался вперёд, где то и дело мелькала «спина» Аликовой «тойоты». – Ах, уйдёт, гад… И выживет! И пойдёт опять эта «дурь», эта наркота сраная по всему свету… И люди будут дохнуть от неё, и дети будут её пробовать… В той Настюхиной школе – дочки моей, где всё за доллары – и пирожки с капустой, и академики, – наркота по всем классам гуляет!.. В старших – колются, в младших – нюхают… Вот скажи, Кыся, как уберечь ребёнка?!

Водила застонал, прижимая одну руку к животу, а второй быстро вертя руль то в одну, то в другую сторону. Но неожиданно оборвал стон и обрадованно прохрипел:

– Гляди, Кыся!.. Ремонт дороги!!! Слава те, Господи! Хер он у меня теперь уйдёт, сучонок падлючий!..

Я увидел, как впереди засверкали жёлтыми лампочками огромные стрелки, указывающие на резкое сужение автобана, а впереди нас стало плавно, замедляться движение машин по всем четырём полосам, вливаясь всего лишь в две полосы, свободные от ограждения.

Водила опять включил сирену и, чуть ли не распихивая сужающийся поток машин, почти вплотную сумел приблизиться к «тойоте» Алика.

Вот теперь Алику уже некуда было деваться. С боков он был зажат десятками машин, а впереди него еле двигался гигантский серебристый рефрижератор из Голландии!..

– В койку, Кыся! – совершенно чужим голосом крикнул мне Водила. – Прижмись там к задней стенке! Счас он у нас нанюхается кокаину!!!

Я тут же прыгнул в подвесную койку и с ужасом увидел, что, в то время как все машины вокруг уже снижали скорость до минимума, мой Водила вжал педаль газа в пол кабины и с сумасшедшей скоростью помчался на белый микроавтобус «тойота», так хорошо различаемый теперь на фоне широченной задней стенки серебристого фургона голландского рефрижератора.

На мгновение мне показалось, что всё это происходит в каком-то кошмарном сне, и стоит мне сделать усилие, как я проснусь и окажусь в нашей симпатичной петербургской квартирке, в своём собственном кресле, и сквозь лёгкий, почти прозрачный сон буду слышать, как на кухне, позвякивая вилками и рюмками, Водила и Шура пьют водку, чем-то закусывают и негромко, чтобы не разбудить меня, про меня же рассказывают друг другу разные истории – каждый из своей жизни со мной…

Удар был какой-то невероятной, чудовищной силы!!!

Словно гигантский снаряд, наш грузовик вонзился в почти стоящую Аликову «тойоту» и влепил её в заднюю стенку голландского рефрижератора так, что голландец, весом в добрых полсотни тонн, умудрился прыгнуть вперёд метров на десять!..

Я вместе с подушкой и одеялом вылетел из подвесной койки прямо за спинку пассажирского сиденья. Что, по всей вероятности, меня и спасло…

Потому что Водила молча, не произнеся ни одного ругательства, ни одного слова, глядя вперёд остекленевшими неживыми глазами на омертвевшем лице, резко рванул наш грузовик назад, отъехал немного и снова помчался вперёд на то, что оставалось от «тойоты» Алика…

Второго удара я почти не услышал. Меня сразу же бросило головой на какую-то железную конструкцию под креслом, и я отключился.

* * *

Очнулся я оттого, что меня кто-то облизывал.

Я попытался открыть глаза, но это удалось мне только наполовину. Правый глаз почти не открывался. Какая-то узенькая щёлочка, а не глаз!.. Распух так, что справа я, наверное, был похож как две капли воды на ту киргизку Шуры Плоткина, которая выдавала себя за китаянку. Дядя у неё ещё был уйгуром и жил за Талгарским перевалом…

О Господи, о чём это я?! Совсем сбрендил… Где я? Кто меня лижет?..

Неожиданно я понял, что валяюсь между двух толстенных Собачьих лап, тут же почуял Овчарочий запах и услышал виноватый голос этого полицейского дурака Рэкса:

– Прости меня, браток… Прости, если можешь. Ты был тогда так прав! Так прав… Если бы я тогда поверил тебе! Это всё наша глупейшая служебно-национальная ограниченность – приказы, запреты, инструкции!.. И потом, на этой работе так черствеешь… Майн готт! Если бы я тебе тогда поверил, Кыся!..

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – слабым голосом спросил я, даже не вспомнив своё настоящее имя.

Я попытался приподняться. Голова у меня раскалывалась, ноги не держали. Рэкс мягко взял меня зубами за шкирку и помог встать на ноги. Он ещё пару раз лизнул мой распухший правый глаз и ответил:

– Так тебя Твой называл. Только и твердил: «Кыся… Кыся!..» Я и подумал, что Кыся – это ты.

– Где он? – Я моментально пришёл в себя.

Рэкс поначалу замялся, а потом скорбно произнёс:

– Знаешь, Кыся, у нас в Германии не принято скрывать что-либо от близких… Думаю, что он уже умер.

– Где он?! – заорал я и впервые оглянулся вокруг себя.

Огромный участок автобана и прилегающей к нему обочины был оцеплен бело-красной пластмассовой лентой и освещён десятками автомобильных фар и какими-то специальными фонарями.

В воздухе стоял плотный кокаиновый запах.

У голландского рефрижератора была разбита вся задняя стенка так, что виднелись все потроха до передней стены фургона.

Наш «вольво» уже оттащили назад. Кабины практически не было. Крыша встала дыбом, обтекатель валялся на проезжей части. Передние колёса сместились куда-то под центр нашего тягача…

Я бросился к сплюснутой кабине, но Водилы там, слава Богу, не было!.. И тут между ни в чём не повинным голландским страдальцем и нашим грузовиком я увидел то, что ещё совсем недавно было симпатичным микроавтобусом «тойота» с живым двадцатидевятилетним Человеком за рулём – неглупым и смелым, жестоким и страшным, с таким привычным и детским именем – Алик, который за свою короткую жизнь успел повоевать в Афганистане и Карабахе, вывезти свою маму в эмиграцию и продолжать здесь «свою собственную войну» – за свою и мамину сытую жизнь, продолжая убивать, убивать и убивать. Потому что ничему другому его не успели научить…

Когда я увидел, что от него осталось, – меня вырвало. Так это было страшно и отвратительно.

Запах бензина и крови, машинного масла и кала, обгоревшего человеческого мяса и кокаина вывернул меня наизнанку! Затяжной и мучительный приступ рвоты сотрясал моё тело, а в голове билась одна только мысль – Водила не может умереть! Водила жив… Рэкс явно что-то путает! Я же ЧУВСТВУЮ ВОДИЛУ ЖИВЫМ! Мне кажется, что я даже СЛЫШУ ЕГО!..

Две машины, вроде нашей «скорой помощи», только выше и больше, с распахнутыми задними дверями, находились в центре оцепления, и молодые парни – не в белых халатах, как у нас, а в оранжевых комбинезонах со сверкающими серебряными полосами на рукавах – делали свою докторскую работу…

Откашливаясь и отхаркиваясь, я помчался к тем паренькам в оранжевых комбинезонах. И увидел своего Водилу…

Он неподвижно лежал на носилках с закрытыми глазами, был совершенно белого цвета, если не считать почерневших следов засохшей крови из простреленного уха и вспухшего, посиневшего лба.

На рот Водилы была наложена какая-то штука с трубками и проводами. Трубки шли к прозрачному насосу, а провода к приборам. Один паренёк следил за насосом и приборами, второй держал на весу прозрачный мешочек, откуда по другой трубке в руку Водилы капала жидкость.

Третий парень в оранжевом комбинезоне слушал Водилино сердце, а четвёртый разговаривал по телефону без шнура, но с маленькой антенной. И кому-то куда-то говорил:

– Давайте геликоптер! (Оказалось, что это вертолёт, который я тысячи раз видел по телевизору.) Прострелена брюшная полость – возможно внутреннее кровотечение. Правда, пуля прошла по касательной… Под курткой был кусок толстого электрического кабеля. Да… Наверное, он изменил направление входа пули. Хуже другое – ушиб лобных долей головного мозга и… Скорее всего перелом верхнего грудного отдела позвоночника. Рефлексы отсутствуют… Кто-нибудь из вашего персонала знает русский язык? На всякий случай… Да? Отлично! Ждём ваш геликоптер!..

Я почти ни черта не понял из того, что говорил этот молоденький оранжевый доктор. Не потому, что он говорил по-немецки, – мне лично на это наплевать. Повторяю в который раз – у нас, у животных, языкового барьера не существует. Просто я ни хрена не смыслю в медицине на любом языке! Я знаю одно – раз болит, значит, нужно как можно терпеливее и тщательнее зализать это место.

А вот в том, что Водила ЖИВ, теперь для меня не было никаких сомнений. Несмотря на то что он выглядел мертвее мёртвого!

Ну, во-первых, мёртвому вертолёт вызывать не стали бы. А «отсутствие рефлексов» – ещё далеко не конец! Про рефлексы я знал от Шуры Плоткина. И про условные, и про безусловные. Я не очень хорошо помню, в чём там дело, но, к сожалению, точно знаю, что когда рефлексов нет – хуже быть не может. Хотя, повторяю, это ещё совсем не конец!

А потом, я же сам СЛЫШУ, что Водила ЖИВ! Он только не в силах подать мне внятный сигнал. Ещё бы! Вон как он лбом треснулся… Я же ЧУВСТВУЮ, как он даже что-то хочет сказать мне и не может выговорить, бедненький.

Я прошмыгнул под проводами и трубками и стал быстро зализывать большую синюю опухоль на лбу Водилы.

– Откуда кошка?! – вдруг заорал один из оранжевых, а второй схватил меня за загривок и отбросил в сторону. В этот же момент Рэкс кинулся на моего обидчика с таким рычанием, что если этот тип и обмочился от страху, то мы этого не видели только потому, что комбинезон был из плотной ткани.

Хорошо ещё, что шеф Рэкса успел оттащить его в сторонку и, кивнув на лежащего Водилу, сказал:

– Это его кот. Он с ним ездил. Не отгоняйте его…

– Да вы с ума сошли!.. – возмутился оранжевый с телефоном без шнура.

В это мгновение я увидел, как у Водилы дрогнули пальцы на левой руке, и снова бросился зализывать ему лоб.

– Не отгоняйте кота. Пусть он пока будет с ним, – настойчиво повторил полицейский водитель Рэкса. – Этот русский должен остаться живым. Трупов у нас и без него хватает…

* * *

В вертолёт меня брать не хотели. Пока отчаявшиеся уже было оранжевые доктора не заметили одного странного явления: как только меня оттаскивали от Водилы, сразу же у него начинало падать давление крови! Что бы они ни делали, как бы ни хлопотали – давление падает, и всё тут! Вот-вот кончится мой Водила…

Но как только пальцы Водилы, казалось бы, безжизненные, касались моей спины, головы, уха, хвоста, лапы, – не важно чего, – так сразу же давление Водилы приходило в норму безо всяких врачебных и лекарственных усилий…

Старший из оранжевой врачебной группы во всеуслышание заявил, что если бы он не наблюдал этого феноменального явления собственными глазами, а только услышал от кого-нибудь, то посчитал бы подобный рассказ беззастенчивой ложью или бредом душевнобольного. Но так как времени на жизнь пациента (то есть моего Водилы) уже почти не осталось, он, как врач, не имеет права пренебрегать даже таким фантастическим явлением!

Раз прикосновение к коту стабилизирует давление и пока достаточно успешно удерживает пациента на этом свете, хотя по всем показателям ему уже полчаса как полагается быть совсем на другом, – пусть будет кот! Каким бы идиотизмом это ни казалось со стороны.

Это случайное наблюдение на ближайшее время решило мою судьбу. Думаю, что судьбу моего Водилы тоже.

Я был втиснут под носилочный ремень вплотную к Водиле так, чтобы пальцы его левой руки постоянно касались моего тела. Вместе с кучей проводов и трубок нас погрузили в вертолёт, а там уже, внутри, подключили к каким-то новым аппаратам и новым проводам.

Кроме лётчика, нас было ещё шестеро в вертолёте: два врача, Водила, я и два совершенно бесполезных человека – сотрудник криминальной полиции и медицинская сестра нейрохирургического отделения той больницы, куда мы летели. Ей было лет тридцать с хвостиком, и звали её Таня Кох. Так, во всяком случае, она отрекомендовалась старшему наземной оранжевой группы, когда прилетела вместе с вертолётными врачами.

Наверное, на своём месте, в больнице; она была необходима и полезна. Но сюда она прилетела как человек, знающий русский язык, то есть чтобы переводить то, что авось да и скажет Водила, когда очнётся…

Примерно для того же с нами в вертолёт уселся и полицейский в штатском. На случай, чтобы, если Водила придёт в себя, попытаться задать ему несколько вопросов и выслушать перевод этой Тани.

Но так как Водила и не собирался приходить в себя, мало того, он даже и жить не собирался, то и Таня, и полицейский были в вертолёте абсолютно лишними. Впрочем, они никому не мешали. Мне-то тем более…

Я лежал под левой рукой Водилы, прислушивался к его остающейся жизни и чувствовал, как медленно, но неумолимо тает и без того небольшой запас отпущенного ему времени быть с нами.

Его явное угасание почему-то представлялось мне как тоненькая струйка чистой, прозрачной жидкости, вытекающей из трещины большого и тоже прозрачного сосуда, в котором осталось так мало этой живительной влаги, что сосуд вот-вот совсем опустеет и Водила навсегда уйдёт в то самое НИКУДА, где так явственно и пугающе сейчас исчезает тоненькая струйка его жизни.

Но когда в сосуде оставалось всего чуть-чуть, буквально на донышке, струйка неожиданно прекратила своё ужасное, неотвратимое течение в НИКУДА…

И я услышал тихий, прерывающийся, еле внятный голос Водилы.

Он ничего не сказал вслух. Он даже почти не дышал.

Его голос прозвучал в моём мозгу, в моей голове, во всём моём существе. В таком состоянии это было высшее проявление Контакта!

«МНЕ, НАВЕРНОЕ, ПРИДЁТСЯ СЕЙЧАС УМЕРЕТЬ, КЫСЯ…» – с трудом проговорил Водила.

– Нет, нет, Водила… Тебя обязательно вылечат! Мне Шура Плоткик рассказывал, что в Германии сейчас лечат совершенно всё! – Я попытался придать этой фразе максимум искренности и убедительности.

«НЕ ПЕРЕБИВАЙ МЕНЯ… НЕ МЕШАЙ, – прошелестел Водила. – Я СЛАБЕЮ, МНЕ ТРУДНО ГОВОРИТЬ. ЗАПОМНИ – РАКОВА, ПЯТНАДЦАТЬ… МЕЖДУ ПАССАЖЕМ И МУЗКОМЕДИЕЙ… ВТОРОЙ ДВОР, НАПРАВО… ТРЕТИЙ ЭТАЖ… ТЫ БЫВАЛ В ТОМ РАЙОНЕ?..»

– Нет, но я спрошу у местных Котов и Кошек. Мне покажут… Я найду, Водила! Я обязательно найду!.. Какой номер квартиры?

«СКАЖИ СВОЕМУ КОРЕШУ – ШУРЕ… ПУСТЬ ЗА НАСТЮХОЙ МОЕЙ ПРИГЛЯДИТ…»

– Какой номер квартиры, Водила?! Ты не сказал номер…

Но тут из сосуда вдруг снова стала вытекать струйка, да так быстро, что оба врача страшно перепугались. Запищал какой-то маленький телевизор с тёмным экранчиком, по которому вместо волнистых зелёных линий побежали прямые, чем и произвели переполох в нашем вертолёте…

Что там делали с Водилой – понятия не имею. Я знал одно – Я ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬ ЕГО ОТТУДА! И если эти два доктора хоть чем-то сумеют мне помочь – я буду им безмерно благодарен.

Чего я только не делал! Я кусал руку Водилы, лизал его угаснувшее запястье, стараясь сделать свой язык как можно суше и шершавее, чтобы Водила острее чувствовал то, что я делаю…

Я звал его ОТТУДА! Я умолял его не УХОДИТЬ!.. Не БРОСАТЬ меня… Я молился Богу, я орал Водиле страшные, несправедливые и обидные слова про то, что нельзя никому поручать своих детей! Что всё надо делать самому… Что есть ещё больная жена, которая без него умрёт от голода и горя!.. Что за Настю некому будет платить в ту школу, где академики преподают арифметику!.. А кончиться всё может тем, что, оставшись без отца и матери, его двенадцатилетняя Настя окажется там, на Фонтанке, у Дворца пионеров, среди маленьких недорогих проституточек, про которых он сам рассказывал в Ганновере!

– Ты этого хочешь, Водила?! – в исступлении кричал я.

Я находился в состоянии совершеннейшей истерики и не понимал, что уже далеко перешагнул заграницы обычного Телепатического Контакта и дальше начинается уже что-то Потустороннее!..

Но когда я наконец снова ощутил под своим языком редкий и слабый, еле слышный пульс на Водилином запястье, – силы меня покинули, и я самым натуральным Человеческим образом расплакался.

И откуда-то издалека услышал беззвучный голос Водилы:

«Я ПОСТАРАЮСЬ, КЫСЯ… НЕ НЕРВНИЧАЙ. УСПОКОЙСЯ, ПРОШУ ТЕБЯ, КЫСЯ…».

* * *

Ох, как не прав был Алик, когда думал, что история с парочкой русских трупов в «Зоне отдыха» автобана номер девять привлечёт внимание немцев не более чем на сутки!

Алик даже мысли не допускал, что эти два трупа ворвутся в насыщенную уголовно-криминальную хронику прессы и телевидения Германии, окружённые густым стокилограммовым облаком кокаина, развеянного над автобаном всего в десяти километрах от Мюнхена… А это резко повысило интерес к истории с брошенными русскими грузовиками и парочкой покойников.

Алик и с трупами дал маху. Ну разве думал Алик, что одним из этих трупов окажется он сам?!

Я всё говорю про убитых – «труп», «покойник». Так, как их назвал бы Шура Плоткин. А ведь это более чем неточно!

Ну, Лысый – чёрт с ним… Труп, он и есть труп. А вот то, что осталось там, на автобане, от Алика – ни «покойником», ни «трупом» не назовёшь. Так… Некие кровавые ошмётки, спрессованные с кусками искорёженного металла, без каких-либо малейших признаков человеческого тела и автомобиля.

Недаром я от одного взгляда на эту картинку блевал чуть не до обморока!..

И вообще Алик сильно ошибался, когда думал, что немцы могут это дело «спустить на тормозах». Дескать, потому, что сегодня в Германии разборки русских мафиози стали привычным явлением.

Газеты – не только «Абендцайтунг», как думал Алик, но и «Тагесцайтунг», и «Бильд», и даже уж на что солидная газета «Зюддойчецайтунг» – изо дня в день печатали репортажи о том, как проходит следствие, как полиция топчется на одном месте, давали фотографии Алика, Лысого и моего Водилы с их документов, фотографии с места происшествия, изображения раздолбанного голландского рефрижератора, нашего разбитого «вольво», фото уцелевших пачек с кокаином…

Вплоть до результатов химических анализов этого кокаина, которые давали довольно чёткое представление о его родословной и месте возникновения.

Телевидение – чуть не все немецкие программы – тоже вовсю упражнялось в показе пережёванной груды железа с остатками того, что было Аликом, крупных планов мёртвого Лысого с двумя чёрными дырками – над бровью и под подбородком на шее. Показывали и моего Водилу – неподвижного, с закрытыми глазами, опутанного проводами и трубками, лежащего в каком-то специальном отделении клиники, куда никого якобы не пускают.

И конечно, как в американских фильмах (мы с Шурой такое раз сто уже видели!), с удовольствием показывали полицейский пост у дверей в это спецотделение. Будто мой Водила может сейчас встать со своей спецкоечки и убежать в неизвестном направлении. Или в один прекрасный момент оживут Лысый и Алик, ворвутся в клинику и ещё раз попытаются ухлопать моего Водилу!..

Но самыми ужасными были интервью с мамой Алика…

Скромно и модно одетая, с худенькой девичьей фигуркой, растерянная пожилая женщина на плохом немецком языке пыталась уверить мир, что всё произошедшее – трагическая ошибка, что её мальчик никогда в своей жизни никого не обидел! А то, что он воевал в Афганистане и Карабахе, – так другого выхода у него в Советском Союзе не было. Поэтому они с сыном и эмигрировали…

А ей безжалостно показывали пистолет с отпечатками пальцев Алика, ей предъявляли неопровержимые доказательства, что её мальчик был холодным и страшным убийцей, что деньги, которые она считала результатом его внезапно открывшегося коммерческого таланта на ниве экспорт-импорт, были его гонорарами за «исполнительское мастерство», за десятки смертей почти во всех странах мира.

Его искали очень-очень давно, но насколько он был жесток, настолько же и умен, и поэтому даже Интерпол до сих пор не мог его вычислить. И если бы не этот кокаин…

Она не хотела ни во что верить. Она умоляла оставить её в покое, наедине с ЕЁ горем, а ей совали под нос различное, самое современное оружие Алика, его и её документы с их фотографиями, но с совершенно другими фамилиями, которых у Алика в разных тайниках нашли великое множество.

Каждое интервью было для неё пыткой. Но ни полиция, ни самые дотошные телевизионные зубры не смогли сломить в ней святую убеждённость в непогрешимости своего прелестного, доброго и, удивительного Алика – лучшего сына, о котором могла бы мечтать любая мать и которого Господь так несправедливо не уберёг в этой ужасной автомобильной катастрофе!

И несмотря на то что я про Алика знал почти всю правду, его маму мне было безмерно жаль…

Газеты мне читала и показывала Таня Кох. А телевизор я и сам смотрел. Вместе с ней.

Дело в том, что я уже вторую неделю живу у Тани.

«Живу» – это громко сказано. В её квартире я бываю всего несколько часов в сутки. Иногда что-то ем, что то пью, а в основном я шатаюсь вокруг клиники по огромному больничному парку. Таня живёт совсем рядом. Её дом стоит на соседней с больницей улице, квартира на первом этаже, и я могу смываться из неё, когда захочу. Таня специально оставляет чуть приоткрытым окно в кухне, и войти в квартиру и выйти из неё – для меня плёвое дело.

Изредка я ночую у неё. И тогда Таня рассказывает мне про Алма-Ату, где она родилась и выросла и где живёт очень много бывших немцев Поволжья, которых сослали сюда ещё во время Второй мировой войны…

Рассказывает Таня и о своих недавно умерших родителях, так и не дождавшихся разрешения на выезд в Германию всей семьёй. Счастье, что они Таню с детства немецкому языку выучили. Дома заставляли говорить только по-немецки, для ежедневной практики.

От Тани я узнал о замечательном казахском нейрохирурге Вадиме Евгеньевиче Левинсоне. Таня училась у него в медицинском институте, а потом много лет работала его ассистенткой.

Вадим Евгеньевич был блядун, пьяница и превосходный гитарист, а из всех видов индивидуального транспорта предпочитал мотоцикл «Ява», на котором и носился по всей Алма-Ате и её окрестностям. А ещё Вадим Евгеньевич пел под гитару мужественные песни Высоцкого и Визбора и, как поняла Таня впоследствии, всю жизнь тосковал по настоящему «мужчинству». Отсюда и гитара, и Визбор, и мотоцикл, и пьянки, и бляди… Хотя ему вполне было достаточно быть тем, кем он был на самом деле – блистательным нейрохирургом! Но этого Вадим Евгеньевич не понимал…

На втором курсе института, когда Тане было девятнадцать лет, Вадим Евгеньевич увёз её в Медео, в маленькую гостиничку при знаменитом высокогорном катке, и там, без пышных клятв и заверений, без вранья и обещаний, легко и весело, под гитарку с шампанским, лишил Таню невинности. И несмотря на то что Вадим Евгеньевич даже и не помышлял разводиться с женой и бросать сыновей, Таня никогда об этом не пожалела.

С тех пор в её жизни было достаточно много мужчин – и моложе Вадима Евгеньевича, и красивее, и, чего уж греха таить, сексапильнее и мощнее, но к Вадиму Евгеньевичу она и по сей день сохранила такую благодарную нежность, которой не удостоился ни один мужик, когда-либо переспавший с Таней.

В Германии Таня появилась два с половиной года тому назад и получила всё, что положено получить немке, приехавшей на свою историческую родину. Единственное, на что Баварское правительство не обратило ни малейшего внимания – это на её диплом с отличием. Правда, на основании этого же русского врачебного диплома и документа об окончании ординатуры по кафедре нейрохирургии правительство Баварии предоставило ей бесплатную возможность год проучиться на курсах немецких медицинских сестёр и поступить на работу в одну из клиник Мюнхена почти по специальности – в отделение нейрохирургии. Где и лежал теперь мой Водила…

Я рассказываю про Таню Кох так подробно потому, что она – третий Одинокий Человек в моей жизни. А Одинокому Человеку всегда необходимо перед кем-то выговориться. Поэтому мы, Коты, Одиноким просто необходимы! Зачастую Одинокого Человека переполняет то, чего другому Человеку не всегда скажешь. А Коту можно…

Тут наблюдается забавное раздвоение в сознании Людей: они убеждены, что Кот их не понимает, но тем не менее поверяют ему все свои «боли, беды и обиды» (выражение Шуры Плоткина) как единственному живому существу, находящемуся в непосредственной близости.

Кроме всего, Люди уверены, что даже их постыдные признания и откровения, не всегда отдающие благородством и чистоплотностью, никогда и никому Котом пересказаны не будут. И в этом они абсолютно правы. Ну а в том, что Коты чего-то не понимают – Люди издавна и глубоко заблуждаются.

Естественно, я не имею в виду таких Людей, как Шура или Водила. Когда между Человеком и Котом существует Двусторонний Контакт – никаким заблуждениям решительно нет места!

Но с Таней Кох, устанавливать Двустороннюю Телепатическую Связь мне не хотелось. Она, как говорит в таких случаях Шура Плоткин, «сожгла за собой все мосты». Она приехала сюда навсегда. А я обязательно должен буду вернуться в Россию. И разрывать уже установившийся Контакт насильственным образом – одинаково травматично и для Кота, и для Человека…

Так что давай, Мартын, будем благодарны Тане за временный приют и доброе отношение, и не нужно ей лишних зарубок на сердце, ощущения лишних потерь. Ей и так не больно-то весело живётся на этой своей исторической родине.

Пусть Таня пребывает в уверенности, что я ни хрена не понимаю всего того, про что она мне рассказывает. А какие-то проявления моей сообразительности она с лёгкостью спишет на счёт обычных «животных инстинктов», про которые ей талдычили, наверное, и в школе, и в институте. Ей-богу, так будет для неё лучше. Особенно когда я укачу из Германии.

А пока я каждый день по многу раз обхожу огромные больничные корпуса с вертолётной площадкой на крыше, мотаюсь по большой автомобильной стоянке сотни на две машин и сижу под дверями служебного подъезда клиники, куда обычно входит и откуда выходит Таня Кох.

Многие служащие больницы меня уже знают, и знают, что я – КОТ РУССКОГО ГАНГСТЕРА, КОТОРЫЙ ЛЕЖИТ В БЛОКЕ ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ ОТДЕЛЕНИЯ НЕЙРОХИРУРГИИ… Вот так-то!

Однако несмотря на то что я Кот гангстера, многие меня подкармливают. Особенно младший медицинский персонал. То колбаски притащут, то ветчинки подкинут, то приволокут кусок вполне приличной рыбки – варёной или жареной. Это, конечно, не оттаявший сырой хек имени Моего Шуры Плоткина, но тоже вполне съедобная рыбка. Вроде той, которой меня угощал Рудик на корабле.

Просто так гуляющих и, упаси Господь, бродячих Котов, Кошек и Собачонок – я здесь не видел. Пока. Запахи их чувствую, но вот так, нос к носу, ещё ни разу не сталкивался. Пару раз наблюдал Собак на поводках. Один раз видел в окне второго этажа довольно спесивого Кота, который скользнул по мне недобрым глазом и отвернулся.

Но так как мой мир ограничен всего лишь двумя прибольничными улочками, парком и автомобильной стоянкой – говорить о том, что в Германии вообще нет такого понятия, как бродяжничество бесхозных Собак и Кошек, – аналогичного нашему, российскому, – я бы не рискнул.

Поэтому, пока Таня на работе, я гуляю сам по себе, и встреться сейчас мне кто-нибудь из моих немецких коллег – я был бы только раздосадован. Потому что, гуляя, я всё время очень и очень занят. Я колдую, колдую, колдую…

Я постоянно, на очень сильном, выматывающем волевом напряжении посылаю свои целебные сигналы Водиле. И не просто – в белый свет, как в копеечку, – а с совершенно точным адресом: я знаю этаж, где лежит Водида, знаю комнату, в которой он лежит, знаю даже конкретное расположение кровати и приборов в этой комнате.

Я даже знаком с тремя полицейскими, которые каждые восемь часов сменяют друг друга у дверей моего Водилы.

Мало того, я уже три раза и сам был в этой комнате, куда всем посторонним входить было строжайше запрещено! Когда Таня оставалась в клинике на суточное дежурство, она выходила ночью за мной к служебному подъезду, запихивала меня в какой-то непрозрачный пластмассовый мешок и приносила к Водиле на полчаса, на пятнадцать минут, а один раз я там пробыл даже часа два.

С грустью должен заметить, что, как мне показалось, Водиле стало гораздо хуже, чем тогда, на автобане, когда он пытался меня успокаивать и просил меня не нервничать. Во всяком случае, ни одна моя попытка установить с ним хоть какой-нибудь Контактишко не увенчалась успехом. Даже тогда, когда я был совсем рядом.

Таня пыталась мне объяснить происходящее с Водилой, но подозреваю, что эти объяснения были бы даже для Шуры Плоткина невероятно сложными, а для меня – тем более. Я знал одно – Водиле плохо…

И тем не менее – «…не оставляйте стараний, маэстро…», как когда-то пел Шура. Я всё время пытался связаться с Водилой, пробудить в нём хотя бы искорку сознания. Таня Кох сказала, что, если бы Водила сейчас очнулся, врачи могли бы предпринять дальнейшие усилия. А пока нужно ждать и ждать…

Вот я и пыжился до полного опустошения – всё пытался законтачить с Водилой. И так пробовал, и этак. Даже поведал ему тайну золотой зажигалки. Так мне хотелось его хоть чем-то растормошить.

Я в подробностях рассказал ему, как эта зажигалка выпала у него из кармана, когда он трахал мою старую знакомую судомойку Маньку-Диану. Рассказал, как спрятал эту зажигалку в фургоне, в картонной коробке с ветошью, чтобы вернуть её Водиле уже в Санкт-Петербурге, как только он потеряет возможность найти её законного владельца. Тем более что владелец оказался таким говнюком, что ему впору от свечки прикуривать, а не от зажигалочки «Картье»!

Я даже рассказал ему, как за пять минут до того, как прилетел вертолёт, я выцарапал эту зажигалку из фургона, замотал в грязную тряпку и закопал под километровым столбиком у автобана. Да ещё и догадался попросить полицейского Рэкса пописать на этот столбик. Так сказать, «пометить территорию». И как только Водила очухается и выйдет из этой больницы, мы вместе поедем туда, откопаем её и…

Но Водила никак не отреагировал на мой рассказ. Я не услышал ни одного, даже самого слабенького, ответного сигнальчика. А уж я-то старался рассказать ему эту баечку весело, непринуждённо, как некое очень забавное приключение. Кое-где заведомо пережал, переиграл – лишь бы пробудить хоть малейший интерес у Водилы к этой истории. Но тщетно…

* * *

Называла меня Таня просто – «Кот».

Ещё в самый первый день знакомства, после того как вертолёт опустил нас на специальную плоскую крышу больницы и больничные врачи категорически воспрепятствовали моему присутствию в клинике, Таня забрала меня к себе домой и сказала:

– Послушай, Кот… Я не знаю, как тебя зовут в действительности. Придумывать тебе какое-нибудь по-шловатенькое кошачье имечко типа Барсик-Мурзик мне, честно говоря, неохота. Но по всем статьям ты – Кот! Будучи бабой с опытом, подозреваю, что ты – настоящий Котяра. Может быть, даже из разряда сексуал террористов. Ибо внешние данные говорят о многом, а они у тебя более чем явственны и нестандартны. Как, кстати, и у твоего русского приятеля. Думаю, что по женской части вы оба – два сапога пара. Так что я тебя буду называть просто – Кот. Абгемахт? В смысле – договорились?

С тех пор каждый разговор со мной она начинает со слов: «Послушай, Кот…»

– Послушай, Кот, – сказала мне Таня как-то вечером на исходе второй недели. – Тут в «Штерне» – журнальчик есть такой – я прочитала любопытную заметочку. Ссылаются они на эФКаУ. На Федеральное Криминальное Управление. А эта контора тебе – не хухры-мух-ры. Так вот, они вспоминают, что когда в июле девяносто четвёртого года в мюнхенском аэропорту был задержан какой-то наш российский туз, чуть ли не замминистра, с небольшим грузом высокотоксичного оружейного плутония, они уже тогда располагали сведениями, что эта порция плутония – жалкий лепет по сравнению с теми килограммами, которые сейчас спрятаны русскими где-то в Берлине. Их вполне достаточно для хорошенькой атомной бомбочки! Слушай, Кот, что они пишут…

Таня взяла в руки журнал, открыла нужную страницу, и я увидел в статье, которую она мне собиралась читать, строки, подчёркнутые её рукой. То, что это была её рука – тут можете мне поверить на слово. Тут мы, Коты, никогда не ошибаемся!

– Я тебе буду читать сразу по-русски. Хорошо? – сказала Таня. «Мне без разницы. Можешь и по-немецки», – подумал я, но не сделал даже крошечного усилия, чтобы моя мысль дошла до её сознания.

Она отличная тётка! Как сказал бы Водила – «своя в доску». И выглядит, по Человеческим параметрам, – будьте-нате! Но раз я решил – никакого Контакта – так оно и будет. На кой хрен нам потом, когда мы расстанемся, разные душевные заморочки? Мало у нас, у каждого, своих болячек?!

– Где это, где это?.. – бормотала Таня, водя пальцем по строчкам. – А!.. Вот! Послушай, Кот, что пишет «Штерн» со ссылкой на эФКаУ: «Как стало известно из проверенных источников, недавняя неудавшаяся попытка ввоза в Германию более полутонны кокаина, закончившаяся кровавой трагедией на автобане у Мюнхена, – тоже дело рук русской мафии, стоящей в непосредственной близости к правительственным кругам России».

«Какие ещё полтонны?! – возмутился я и даже подпрыгнул на месте. – Там же чуть больше ста килограммов было!!! А полтонны – это пятьсот кило!..»

Когда Шура пытался научить меня цифрам, это было единственное, что я запомнил.

Наверное, я слишком сильно проэмоционировал и невольно воздействовал на сознание Тани. Потому что она слегка оторопело посмотрела на меня, будто услышала мой голос. А потом, не веря себе самой, потрясла головой – будто отгоняла от себя это невероятное наваждение с говорящим Котом, и расхохоталась. Но тем не менее сказала, не понимая, что отвечает мне на мой всплеск:

– Да не было, не было там никаких пятисот килограммов! Я же сама слышала, полиция на автобане говорила о ста килограммах! Ну, «Штерн»! Ну, «Штерн»!.. Не приврать не может. Да! И ещё… Но это я уже подтверждаю. Послушай, Кот: «В ближайшие дни будет произведена серьёзная нейрохирургическая операция единственному оставшемуся в живых русскому участнику кокаиновой трагедии. Врачи надеются, что после операции к нему вернётся сознание и он сможет приоткрыть завесу над тайной, покрывающей эту преступную историю…» Вот так, мой дорогой Кот! Пока, правда, идут какие-то переговоры с Минздравом России, но уже с завтрашнего дня мы начинаем готовить твоего приятеля к операции. Оперировать будет сам профессор фон Дейн. Отличный доктор! Такое впечатление, что его выучил мой казахский Левинсон…

* * *

Но уже на следующий день выяснилось, что в Мюнхене никакой операции Водиле делать не будут.

Около трех часов дня, когда большая часть врачей покидает больницу, оставляя её на дежурных коллег и младший медицинский персонал, я шатался по служебной автостоянке вокруг роскошного «ягуара» профессора фон Дейна в надежде увидеть его самого и посмотреть, как выглядит Человек, который должен вернуть Водилу к жизни.

Его «ягуар» я уже знал. Неделю назад Таня показала мне машину профессора и заметила:

– Ничего себе автомобильчик у нашего шефа! Под сотню тысяч марок тянет. Если бы Боженька был справедлив, то мой нейрохирургический казах Вадик Левинсон вообще должен был бы на полумиллионном «роллс-ройсе» по Парижу ездить. А он на мотоцикле по Алма-Ате гоняет…

По-моему, этот казах с такой странной фамилией был единственным Человеком, которого Таня Кох вспоминала из своей прошлой жизни. Как я Шуру Плоткина.

Не успел я прошляться под машинами и получаса, как к «ягуару» подходят высокий, стройный седой человек лет сорока пяти и какой-то низенький, полный господинчик с огромными усищами. Оба в пальто и с папками.

И я вспоминаю точно, что высокого и стройного я уже пару раз видел у служебного входа, а низенького, полного – никогда.

Высокий открывает «ягуар», снимает пальто, бросает его на заднее сиденье и туда же кладёт кожаную деловую папку. Значит – это профессор фон Дейн. А я и не знал…

Низенький, полный, с усищами, открывает стоящий рядом «опель-омега», делает абсолютно то же самое и говорит фон Дейну, продолжая, видимо, давно начатый разговор:

– У него же райзеферзихирунг! Эта идиотская нищенская медицинская страховка! Все русские покупают для своих сотрудников, едущих за границу, только такие страховки!.. А один день пребывания этого русского бандита в нашей клинике стоит больше тысячи двухсот марок! Не считая вашей операции…

– Я мог бы отказаться от гонорара за эту операцию… – говорит профессор фон Дейн.

– Вы что, один её собираетесь делать?! – вскипел усатый. – А ваши ассистенты, анестезиологи, операционные сёстры, техники – они все тоже откажутся от денег, лишь бы вы смогли прооперировать этого русского?! Я не говорю уже о чудовищной стоимости медикаментов, перевязочного материала, амортизации аппаратуры, стоимости энергии… А последующие расходы? После операции?..

– Но, чёрт побери, существует же, кроме примитивных денежных расчётов, в которых мы буквально все утопаем, ещё и какая-то этическая норма взаимоотношений – «Врач и Больной»?! – разозлился фон Дейн.

– О Боже… – Усатый даже всплеснул руками. – Но если русские не хотят за него платить и требуют немедленно отправить этого гангстера в Петербург – какого чёрта вы упираетесь?! Они хотят его сами оперировать – Бог им в помощь… Что вам-то?

– Мы ликвидировали его ранение брюшной полости, еле-еле привели его к состоянию, когда можно начинать нейрохирургию, а теперь… Это преступно и возмутительно! – рявкнул профессор.

– Успокойтесь, Фолькмар. Теперь вы уже не несёте за него никакой ответственности, – сказал усатый.

– Да разве в этом дело! – горько произнёс фон Дейн. – Бог мой, Бог мой… Несчастная страна, несчастный народ, несчастный этот русский шофёр. Как он всё это выдержит? Он же даже слова сказать не может…

Посчитав, что разговор с профессором закончен, усатый толстяк с трудом втиснулся в свой «опель», завёл мотор, захлопнул дверь, но с места не тронулся. Плавно опустилось стекло водительской двери, и толстяк негромко и печально сказал фон Дейну:

– А может быть, его именно поэтому и забирают у нас так срочно. Может быть, кому-то там, в России, очень не хочется, чтобы этот шофёр после вашей операции стал говорить какие-то слова. Вы об этом подумали?

И толстяк, не попрощавшись, уехал. А через полминуты уехал и профессор фон Дейн.

Я сознательно не прерывал рассказа о разговоре профессора фон Дейна с усатым толстяком описанием того, что творилось со мной во время этого разговора. Я затаился под чьим-то «чероки», в двух метрах от профессорского «ягуара», и поэтому сумел не пропустить ни слова.

В том, что меня ни за что не возьмут в тот спецсамолет, который прилетит за Водилой, у меня не возникало никаких сомнений. Но на себя мне было уже наплевать. Я твёрдо знал, что когда-нибудь я всё равно доберусь до Петербурга! Тут, как говорил Шура Плоткин, «и к гадалке не ходи».

Но что будет с Водилой?! А если он в самолёте очнётся и станет меня искать – а меня там нет… Он, больной, переломанный и измученный бедняга, где-то летит по воздуху, а я, здоровый и невредимый Котяра, в это время гуляю по Мюнхену! Ничего себе ситуация!

Одного Человека, с которым, мы были так необходимы друг другу, я уже потерял. Теперь я теряю Второго…

* * *

В последнюю ночь Водилы на немецкой земле около него дежурила Таня Кох. Ко второму часу после полуночи больница угомонилась, и Таня, в белых широких полотняных штанах и такой же белой рубахе навыпуск, вышла за мной к служебному входу, катя перед собой маленький столик на колёсах. На столике стоял большой никелированный бак с крышкой.

– Послушай, Кот, – тихо сказала мне Таня. – Я больше не могу ночью шляться по клинике с авоськой, будто я только что бегала в лавочку. Ты уж, пожалуйста, не обессудь и полезай в стерилизатор, а я тебя прикрою крышечкой. Это мне полицейский подсказал…

Я тут же прыгнул в бак, Таня накрыла меня крышкой, и мы поехали.

Профессор фон Дейн оказался прав – Водила выглядел гораздо лучше, чем в прошлые дни. Почти сошёл чудовищный отёк со лба, остался лишь громадный синяк с желтизной по краям. И дышал Водила лучше – ровнее и глубже. И если бы не провода и трубки, которыми он был опутан, казалось, что Водила просто спит глубоким спокойным сном после тяжёлого трудового дня. Таня наглухо закрыла дверь и подложила меня Водиле под руку, прошептав:

– Чёрт бы тебя побрал, Кот, какой ты тяжёлый!.. Полежи так. Может быть, он хоть тебя почувствует.

На мгновение мне пригрезилось, что, коснувшись моего загривка, пальцы Водилы слегка шевельнулись. Но потом я понял, что ошибся. Тогда я изо всех сил сам стал вызывать Водилу на связь. Чтобы усилить свой сигнал, я лизал его руку и даже чуточку покусывал концы его пальцев. Реакции – ноль!

Тогда я перестал суетиться и дёргаться, расслабился под тёплой, тяжёлой, но безжизненной ручищей Водилы, немного передохнул и осторожно, не спеша, начал тихо-тихо вызывать его снова.

Я напомнил ему наиболее яркие картинки последних дней – наше первое знакомство, когда на корабле он расшнуровал заднюю стенку своего фургона, увидел меня и сказал: «Здравствуй, Жопа-Новый-Год, приходи на ёлку!..»

Я вспомнил про весёлую, смешливую и очень умелую черненькую Сузи, про десятидолларовую деловитую неумёху Маньку-Диану, про его любимое пиво «Фишер» и даже повторил ещё раз историю золотой зажигалки…

Потом я перешёл к воспоминаниям, которые, как мне казалось, тоже достаточно чётко запечатлелись в его сознании – таможня в Кильском морском порту, моё явление антинаркотическим собачкам, ганноверскую автозаправку и «татарский бифштекс»…

Я лишь про Алика старался не говорить, чтобы не нервировать Водилу, если тот хоть краем уха слышит меня. И про Лысого не вспоминал. И про Бармена – ни слова.

А Таня Кох не отрываясь смотрела в маленький телевизор с круглым тёмным экраном, по которому бежали зелёные волнистые линии, и время от времени отрицательно скорбно покачивала головой.

Мы даже и не заметили, как за окном уже вовсю рассвело, и пришли в себя лишь тогда, когда кто-то попытался открыть дверь.

Таня быстренько набросила на меня полотенце и впустила, наверное, дежурного врача. Потому что стала разговаривать с ним по-медицински. После чего, я слышал, врач ушёл.

– Давай, Кот, прощайся со своим приятелем, – сказала мне Таня. – Я сейчас попытаюсь тебя вынести отсюда. А то потом у меня на это просто времени не будет.

«Водила, миленький!.. – запричитал я без малейшей надежды. – Не бойся, я обязательно найду тебя в Петербурге!.. Я тебя познакомлю с Шурой Плоткиным. Вы просто обязаны держаться друг за друга! Таких, как вы, очень-очень мало, и поодиночке вас могут запросто истребить!.. Господи, Боженька! Сделай Божескую милость, чтобы Водила хоть одно моё словечко услышал…»

И то ли я в отчаянии себе нафантазировал, то ли что-то действительно сдвинулось с места, но мне вдруг причудилось, что я услышал тихий шелест – «Кыся-а-а…».

Но в этот момент Таня посадила меня в стерилизатор, закрыла крышкой и вместе со столиком выкатила из палаты.

* * *

Уже в девять часов утра я сидел на крыше профессорского «ягуара» и с невыразимой тоской смотрел вверх – в чистое синее осеннее небо, куда большой жёлтый вертолёт уносил моего Водилу…

Я вспомнил, как долго мы плыли из России в Германию, сколько мы ещё ехали своими колёсами, и несмотря на то, что жёлтый вертолёт был достаточно большим и шумным, в душу мою стали закрадываться тревожные сомнения – а долетит ли он от Мюнхена до Петербурга?..

Рядом со мной стояла заплаканная Таня Кох. И мне, и Тане было так тошно, мы оба-были настроены на такую паршивую Единую Волну, что я плюнул на все свои высокоморальные преграды, собетвеннолапно воздвигнутые перед самим собой, что, не заботясь о последствиях, открытым текстом МЫСЛЕННО спросил Таню:

«Он что, на этой жёлтой штуке так до самой России и полетит?»

– Что ты, Кот!.. – автоматически ответила мне Таня, не заметив ничего странного. – На вертолёте – только до аэропорта. А там его перенесут в наш русский самолёт.

Таня и по сей день говорит про всё русское – «наш», «наше», «наши».

«Слава Богу! – сказал я. – А то я уж боялся…»

Но тут вдруг Таня посмотрела на меня безумными глазами:

– Эй!.. Эй, послушай, Кот!.. Ты мне действительно что-то сказал, или мне это показалось?!

Не отрывая глаз от вертолёта, уменьшающегося в небесной синеве, я спокойно ответил:

«Нет, Таня, тебе не показалось».

И в эту секунду вертолёта в небе не стало. Ещё слышался отдалённый шум его мотора, а потом и он исчез.

«Тебе не показалось, Таня, – повторил я и посмотрел ей в глаза. – Мне не хотелось бы тебе сейчас что либо объяснять – нет настроения. Найди книгу английского биолога доктора Ричарда Шелдрейса и прочти её внимательно. Ты всё поймёшь… Или Конрада Лоренца – „Человек находит друга“».

– Какое счастье! – воскликнула Таня, но из глаз её снова полились слёзы. – Значит, я нашла в тебе друга? Да, Кот?.. И мы будем с тобой вечерами трепаться о том о сём!.. Ты будешь провожать меня на работу, встречать меня, да?..

«Нет, Танечка, – с грустью, но честно сказал я. – Я должен вернуться домой в Петербург. У меня есть два Человека, которые могут там без меня погибнуть…»

– Я тоже могу здесь погибнуть без тебя, – прошептала Таня.

«Нет. Ты только со мной можешь погибнуть. Вспомни, сколько одиноких женщин так и остались одинокими до глубокой старости лишь потому, что когда-то, спасаясь от одиночества, завели себе Кота или Кошку, на худой конец – маленькую Собачку. Всё своё несостоявшееся материнство, всю свою нерастраченную нежность, невостребованную доброту они сконцентрировали на этом маленьком домашнем Животном (кстати, не всегда благодарном и искреннем!) и тем самым погубили себя. В заботе о „Кошечке“ у них проходила вся их жизнь, а иллюзия присутствия „живого существа“ в доме заменяла им нормальное, здоровое общение с Мужиками. Подменяло понятие Настоящей Любви. Любви, от которой Женщины расцветают в любом возрасте, от которой рождаются Дети, по праву требующие всего того, что одинокие женщины так неразумно растрачивают на своих Котов и Кошек… Я же видел, Таня, как на тебя смотрят Мужчины! Да тебе стоит только пальцем шевельнуть… Ты же очень красива и сексуальна. Поверь, мы все трое – те два Мужика, к которым я должен вернуться в Петербург, и я, – мы в этом деле очень хорошо понимаем! И ещё одно, Танечка: ты приехала сюда – чтобы остаться. Я – для того, чтобы вернуться. Прощай».

Меня уже самого подташнивало от бездарной назидательности своего тона, от дурацкого менторства, звучащего в каждой моей фразе, но у меня не было сил выбирать выражения – сердце моё разрывалось от жалости к этой умной и действительно прекрасной бабе, которая своим вниманием могла бы оказать честь любому хорошему мужику – от Водилы до Шуры Плоткина.

Я потёрся носом о её заплаканное лицо, спрыгнул с «ягуара» и пошёл через всю больничную автостоянку прямо на улицу.

– Послушай, Кот!.. —жалобно закричала мне вслед Таня. Но я не остановился и даже не оглянулся. Я знал – стоит мне задержаться хоть на полсекунды или слегка повернуть голову в её сторону, мне будет очень трудно уйти от неё вторично…

* * *

Итак: вот уже полтора месяца я – мюнхенский КБОМЖ.

Как говорится – Кот Без Определённого Места Жительства.

Когда-то Шура Плоткин писал статью о наших петербургских бомжах для «Часа пик», мотался по притонам, свалкам, чердакам, подвалам, заброшенным канализационным люкам, пил водку с этими несчастными полуЛюдьми, разговоры с ними разговаривал. А потом, провонявший чёрт знает чем, приходил домой, ложился в горячую ванну, отмокал и рассказывал мне разные жуткие истории про этих бедных типов, каждый раз приговаривая:

– Нет! Это возможно только у нас! Вот на Западе…

И дальше шли, как я сейчас понимаю, не очень квалифицированные упражнения на тему: «На Западе этого не может быть – потому что не может быть никогда».

Ах, Шура, Шура… Милый, ироничный, умный, талантливый Шура. Даже он не сумел избежать нашей вечной российской идеализации Запада. Но я не из тех Котов, которые, ущучив Человека на ошибке, начинают кидать в него камни. Отнюдь. Я же понимаю, чем вызваны подобные заблуждения. Среднему россиянину сегодня живётся у себя дома так фигово, что автоматически срабатывает некий защитный механизм и Человек начинает думать, будто где-то есть такая «земля обетованная» – называется Запад, где наших российских уродств днём с огнём не сыщешь. Ну просто сплошной парадиз, чёрт побери!

Отсюда, я думаю, и добрая половина ошибок в той повальной эмиграции, которой теперь славится Россия на весь мир.

Так вот, находясь в здравом уме и трезвой памяти, я, Кот Мартын, русский, неженатый, родившийся в Ленинграде, проживающий в Санкт-Петербурге, в настоящее время случайно пребывающий в столице Баварии городе Мюнхене Без Определённого Места Жительства, имеющий относительно постоянную базу в Английском парке под Хинезишетурм (Китайская башня), с полной ответственностью за свои слова свидетельствую: не знаю, где как, а здесь, в Мюнхене, этих самых западных бомжей столько, что, как выражался мой Водила, «хоть жопой ешь»! То есть – «очень много». Дословный перевод с русско-водительского.

Увидеть бомжей можно повсюду, особенно ночью, когда они дрыхнут под каким-нибудь навесом прямо на земле, подложив под себя несколько слоёв картона от упаковочных коробок. Как правило, рядом стоит недопитая бутылка с вином или пивом, и тут же лежит огромный грязный лохматый Пёс, зачастую очень даже породистый. Хотя здесь, в Германии, я заметил, наличие «породы» не обязательно. Впоследствии я наблюдал в баснословно дорогих автомобилях таких «Самосерек», которых у нас в России можно встретить, наверное, только в деревнях Псковской области, куда мы ездили как-то с Шурой на дачу к одному редактору.

Ночью немецкий бомж укрыт с головой лоскутным ватным одеялом или храпит в спальном мешке, а его Псина валяется рядом.

Потом днём я несколько раз встречал этих Псов и их опухших Хозяев за «работой». Хозяин сидел с бутылкой пива в руке, на его груди висела картонка с разными, наверное, жалостливыми словами, рядом спал его клочкастый Пёс, а в пластмассовую мисочку прохожие изредка бросали монетки – на Пса! Бомжу никто ничего не подавал, а вот «бедненькому Пёсику, несчастной Собачке» хотели помочь многие…

Поэтому бомж с Собакой – человек состоятельный и уверенный в завтрашнем дне, а бомж без Собаки – деградант и люмпен, как выражается Шура Плоткин.

Вечерами бомжи со своими Псами-добытчиками, как правило, кучковались в трех местах Мюнхена – в конце Леопольдштрассе на Мюнхенерфрайхайт, у Зендлингертор на Герцог-Вильгельмштрассе и, конечно же, у Хауптбанхофа – у Главного железнодорожного вокзала! То есть в местах, густопосещаемых туристами и разным приезжим людом.

В этих трех местах бомжи собираются чуть ли не со всего города, и пока их Собаки мирно спят вповалку, бомжи дуют винище, накачиваются пивом, выясняют отношения, ссорятся, дерутся и любят друг друга: Мужчины – Женщин, Женщины – Женщин, Мужчины – Мужчин…

Короче, такая Человеческая помойка, что я в поисках пристанища для самого себя выбрал всё-таки Английский парк, куда бомжи почему-то не заходили.

Рассказом о баварских бомжах я вовсе не хочу обидеть прекрасный город Мюнхен! И в подтверждение моих симпатий к городу, заполненному таким количеством колбас и сосисок, которое не может пригрезиться даже Рэю Брэдбери – любимому фантасту Шуры Плоткина, – так же ответственно заявляю, что бродячих, бездомных, бесхозных Кошек, Котов и Собак здесь нет и в помине! А это – достижение цивилизации, достойное всяческого уважения.

Заблудших – видел, сочувствовал, но помочь ничем не мог. Ибо пока ещё плоховато знаю город, и название улицы, сообщаемое растерянным немецким Котом или потерявшейся Кошкой, мне ничего не говорило. Сами же они, в общей своей массе, не имеют понятия, где находится их дом, даже тогда, когда они всего лишь перешли на другую сторону улицы. Полагаю, что это в них чисто национальное. Уж больно часто я сталкивался с подобным явлением.

Заблудившихся Кошек зачастую удавалось трахнуть. В этом деле они достаточно раскованны, но тоскливы. Почти всегда неясно – получает она физическое удовольствие или всего лишь моральное от добротного исполнения своих дамских обязанностей.

С Котами же говорить было практически не о чём. Мои предложения вместе перекусить (причём я ориентировался только на свои запасы!) вызывали в них довольно кислую реакцию. Во-первых, местные Коты воспитаны на Кошачьих консервах типа «Ваша Киска купила бы „Вискас“!». У нас теперь пол-России этим дерьмом завалено. Поэтому они вежливо воротили нос от куска нормального мяса, отменной косточки или грудинки, или шматка курицы, которые я чуть ли не ежедневно стяжал в «Биргартене» – такой пивной ресторан около моей Хинезишетурм, где прописался старым ленинградским способом. Притащил им дохлую крысу, которую, к сожалению, пришлось ловить самому, и был обласкан и накормлен.

Дня три я им таскал одну и ту же крысу, каждый раз выдавая её за «свежака», но в конце концов она протухла и завоняла так, что я сам не мог к ней близко подойти! Пришлось отлавливать другую…

И пока не наступили холода и «Биргартен» работал во всю ивановскую, я был сыт и мои запасы позволяли мне пригласить на ужин хоть пять заблудившихся Котов. Но, повторяю, они ничего моего есть не хотели. Первую причину я уже называл, а вторая, как я сообразил позже, заключалась в том, что, приняв моё приглашение, местный Кот считал себя обязанным сделать мне ответное приглашение. А ему этого страсть как не хотелось! Он бы и рад был поболтать с иностранным Котом (это я-то – иностранец!..), похвастать своей квартирой, обстановкой, «песочницей», куда он гадит, и все его испражнения под воздействием передовой германской химической технологии мгновенно превращаются в бело-серые, ничем не пахнущие, каменные комочки…

– Как?! У вас в России этого нет?! – пугался такой Кот, когда я, не веря, что это возможно, просил медленно повторить мне про комочки ещё раз. – Как же вы живёте без этого?!

Но приглашать к себе не торопился. Ибо такой приём требовал расходов.

Мои вопросы – не знает ли уважаемый местный Кот кого-нибудь, кто в ближайшее время едет в Россию? Или, может быть, Хозяин уважаемого Кота как-то связан с Людьми, ездящими в Россию – сейчас это очень взаиморазвито, – я мог бы с таким же успехом задавать своей деревянной Хинезишетурм, под которой нашёл себе приют и крышу.

Ни хрена эти Коты не знали, ничем не интересовались, никаких Контактов со своими Людьми не имели, считая, что главное предназначение Людей, – кормить и холить своего Кота, возить его в отпуск в Италию, Испанию и на Канарские острова и работать не покладая рук для того, чтобы Коту было мягко спать и сладко есть это своё консервированное дерьмо с витаминами…

* * *

Встречались мне и наши Коты и Кошки. Из случайных знакомств с ними и ни к чему не обязывающей болтовни я разделил их на три категории.

В первую категорию, которой я безумно позавидовал, входила Кошка одного нашего российского вице консула – весёлая, деловая и неглупая москвичка Нюся, которая про Мюнхен знала всё: где можно пожрать на халяву, как пройти в нужное место кратчайшим путём через служебные двери и проходные дворы, какому Коту имеет смысл ДАТЬ, а какому и нет.

Но вот тут всплывал один-единственный, но весьма существенный недостаток этой Нюси. Знать – она знала, но удержаться и не ДАТЬ кому угодно она была не в силах! Тем не менее, а может быть, и поэтому с ней было необременительно, легко и спокойно.

Вторым был Кот (имя вылетело из головы), про которого Нюся сказала, что он принадлежит Человеку, являющемуся «правой рукой» Генерального консула. В какой-то момент мне показалось, что эти два знакомства для меня – прямой путь в Петербург к Шуре и Водиле. И я закатил им приёмчик, как говорит Шура Плоткин, «под большое декольте». Во всяком случае, пока я трахал Нюсю, она обещала мне безграничную помощь и покровительство своего Хозяина,

Кот же «правой руки» Генерального консула оказался довольно мерзким типом, хотя и выглядел крайне авантажно – красивый, ухоженный, с признаками породы и какого-то странного, специфического воспитания. Он всё время делал вид, что ему известно что-то такое, чего другим знать не положено. Ко всему прочему, он постоянно взывал к честности, честности и честности, хотя Нюся клятвенно уверяла меня, что большего ворюги, чем этот Кот, не знали ни Германия, ни Россия!

Однажды, когда он уж слишком настойчиво призывал меня к честности и расспрашивал о том, как я здесь оказался, а всем своим видом давал понять, что не верит ни одному моему слову, я разозлился и начистил ему его холёное рыло.

Больше он не приходил. Но к сожалению, перестала приходить и весёлая вице-консульская Нюся. Видимо, эта сволочь Кот капнул на неё кому надо, и Нюсю перестали выпускать из дому.

А позавидовал я им только потому, что и этот Кот-дипломат, и эта вице-Нюся совершенно точно знали, что пройдёт какое-то определённое время и они обязательно вернутся в Россию. Чего в отличие от меня дико боялись и не хотели!..

Ко второй категории я отнёс Котов-эмигрантов из Киева. Их было великое множество. Они прибыли сюда под флагом «Киев и Мюнхен – города-побратимы!».

Кому пришло в голову когда-то «побратать» Мюнхен и Киев – ума не приложу. Всё равно что насильно женить меня на овце и ждать от меня и супруги ежегодного приплода котоягнят. Бред какой-то! Рассказать Шуре – обхохочется.

Тем не менее все киевские евреи, а также украинцы и русские, загодя прикупившие липовые еврейские документы и пожелавшие сначала послать Советскую власть, а потом и «ридну Украину» ко всем чертям, оказались в Мюнхене по так называемой еврейской линии.

Обо всем этом я узнал от единственного пристойного и интеллигентного Кота-киевлянина, принадлежащего одному симпатяге инженеру по автомобилям. В Мюнхене инженер спокойненько работал обычным автомехаником, а вечерами вёл со своим Котом разные беседы.

Никогда не сталкиваясь с книгой доктора Шелдрейса, они оба своим умом дошли до Телепатического Контакта. Не в полной мере, но достаточной для доброй, поверхностной трепотни, они овладели этим искусством и пребывали теперь в тихих радостях и заботах друг о друге.

Этот же Кот говорил мне, что под Мюнхеном, километрах в сорока, живёт ещё одна чрезвычайно милая пара киевских художников – муж и жена. Они как-то приезжали к этому инженеру чинить свой автомобиль и познакомились. Ни Кота, ни Кошки у них, кажется, нет. Поэтому сведения о них крайне скудны. О них даже не сплетничают. А для киевско-мюнхенского круга это явление поразительное и из ряда вон выходящее.

Все же остальные, с кем меня сводила судьба, были на редкость одинаковы в своём наступательном провинциализме, необязательности, всезнайстве и постоянных потугах сообщать всему миру – кем они были раньше, до приезда в Мюнхен.

Процент вранья в этих рассказах был удручающе высок, и если Кот заявлял, что в Киеве у него была четырехкомнатная квартира с потолками в три шестьдесят, а ЕГО Нёма или Петя, или Жорик, или Арон был «Главным инженером», «Ведущим конструктором», «Главным врачом Четвёртого управления» или «Выдающимся музыковедом» – это в лучшем случае означало, что все они имели в Киеве аж двухкомнатную в блочном доме с потолками в два сорок пять!

И Нёма никогда не был «Главным инженером», а занимал довольно скромную должность техника. Жора служил не «Ведущим конструктором», а просто чертёжником. А «Главный врач Четвёртого правительственного управления» Петя полжизни оттрубил терапевтом в районной поликлинике, напрочь растеряв в ней все знания, полученные ещё в институте. Но вот «Выдающийся музыковед» Арон был действительно хорошим настройщиком и очень неплохо зарабатывал. В Киеве у него был даже раздельный санузел!

Когда я, в слепой надежде найти хоть какую-нибудь возможность вернуться в Россию, спрашивал у каждого из них – не знают ли они Человека, собирающегося в Петербург, они все в один голос предлагали мне ехать в Киев, с удовольствием вспоминая, сколь прекрасен этот город, как хорошо было в нём жить, где их знала «каждая Собака»!

Поэтому мне были совершенно неясны побудительные причины их переезда в Мюнхен.

Киевские Кошки были поразительно суетливы и постоянно пребывали в состоянии полного восхищения собственными персонами. Отожравшись на добротных немецких продуктах, они действительно стали неплохо выглядеть! Морды у них разгладились, шерсть лоснилась от сытости, и единственное, что можно было бы поставить им в упрёк, – это чрезмерное употребление сладостей и излишне раннюю полноту, которую я ошибочно принимал за позднюю беременность. А так как я обычно беременных Кошек не трогаю (я как-то уже говорил об этом…), то, как шутила одна моя знакомая киевская Кошка по имени Циля, я несколько раз «пролетал, как фанера над Парижем»…

Это у них такая острота. Если перевести её с южно-русско-еврейского хохмачества на нормальный московско-ленинградский язык, это будет означать, что я «ошибался и проходил мимо того, чем мог бы воспользоваться».

Кстати, о Циле. Циля была единственной изящной Кошкой-киевлянкой, сумевшей сохранить вполне приличную фигурку. Как и все её приятельницы, она была в восторге от самой себя и постоянно рассказывала всем о своих победах над немецкими Котами, не забывая намекнуть, что, дескать, владеет такой техникой секса, перед которой не устоять даже молодому Тигру. Дескать, она его затрахает в первые же три минуты. Был бы рядом Тигр – она бы всем показала, как это делается!..

Я не испугался Цилиных обещаний и угроз и тут же влез на неё, чтобы немедленно испытать на себе всю мощь неведомой мне доселе «техники секса», способной свести Тигра в могилу.

…Знал ведь, давно уже знал, что ни одной Кошке нельзя верить на слово. Но такого разочарования не испытывал уже лет сто! Как сказал бы Мой Шура Плоткин: «Об технике секса там не могло быть и речи!»

Обычная, раздражающая любительская суетня, фальшивое разевание пасти, якобы страстное закатывание глаз, взвизгивания не тогда, когда нужно, и полное неумение чувствовать партнёра по траху!

От злости я чуть загривок этой Циле не прокусил. Меня удержало только то, что я вовремя вспомнил миротворческую присказку Шуры, которую он говорил каждый раз, когда сталкивался с проявлением любительщины в чём угодно.

– Знаешь, Мартын, – говорил в таких случаях Шура, – в американских салунах Дикого Запада всегда висела табличка: «Не стреляйте в пианиста. Он лучше не умеет».

Что, впрочем, не помешало мне остаться с Цилей в приятельских отношениях.

* * *

И наконец, третья категория – Староэмигрантские Коты и Кошки, выросшие и воспитанные в семьях, смылившихся из Совка массу лет тому назад.

Наверное, и среди них есть уйма замечательных, добрых и мудрых Котов и Кошек! Мой небольшой опыт общения со староэмигрантским Кошачьим сословием не позволяет мне судить обо всех Котах, взращённых в таких семьях.

Думаю, мне просто не повезло. Те немногие, которых я случайно узнал, произвели на меня более чем странное впечатление. Часть из них принадлежала бывшим сотрудникам радиостанции «Свобода», уволенным при переезде радиостанции в Прагу. Несмотря на то, что конгресс Соединённых Штатов Америки достаточно щедро выплатил им выходные пособия, исчислявшиеся доброй сотней тысяч марок, а то и больше, – оставшиеся не у дел в Мюнхене всё равно чувствовали себя униженными и оскорблёнными. Чуть ли не выброшенными на улицу…

Хотя при том, что они заработали за эти годы, ведя идеологическую войну с Россией с очень безопасного расстояния, да плюс бабки, полученные ими при увольнении, им была обеспечена спокойная жизнь до самой глубокой старости.

Всё это я узнал от их же Котов и Кошек, которые тоже были хороши по-своему. При встречах они приветливо мурлыкали и облизывали друг друга, а после расставания один из них непременно рассказывал мне гадости про ушедшего. Или наоборот: сначала гадости, затем появлялся тот, о ком эти гадости говорились, а уже потом, сразу, без какого-либо перехода, – облизывание и мурлыканье с тем, кого только что поливали жидким дерьмом!..

Описывая такое трогательное сообщество, Мой Шура Плоткин непременно процитировал бы одного уже умершего поэта, которого очень любил.

– Террариум единомышленников – наверняка сказал бы Шура.

А Водила, помню, как-то про такую же компаху выразился попроще, сохранив абсолютно тот же смысл:

– Ну чистый гадюшник, бля!

Но что бы эти Коты и Кошки ни говорили друг про друга, всё-таки-это было Сообщество! Объединяли их относительная разность положения, примерно одинаковый высокий жизненный уровень и общая давность пребывания за границей своей родины, которой они, видите ли, стеснялись и между собой зачастую разговаривали на плохом английском языке.

И конечно же, все вместе не переваривали представителей последней волны эмиграции. Глядя на недавно приехавших в Мюнхен Котов и Кошек, которые поначалу на каждом шагу делали привычные советские глупости и попадали впросак, из-за элементарного незнания Запада, – Староэмигрантские Коты, наверное, вспоминали своё собственное ничтожество в те годы, когда они сами впервые появились на этой заграничной земле.

Стоило хоть немного споткнуться Новоэмигрантскому Коту, как Старый эмигрант презрительно цедил сквозь усы:

– Ах, как это всё у вас по-русски!

Тем самым давая понять, что уж он-то никакого отношения к этой ужасной стране не имеет.

– Уж если вы всё-таки оказались на Западе, – назидательно говорил такой Кот, – переехали, так сказать, в Свободный мир, так извольте…

Дальше следовал поток бездарных нравоучений, примитивных сентенций, банальнейших благоглупостей и невероятное количество примеров из «богатого» жизненного опыта самого Кота-Староэмигранта.

Вся эта местечковая словесная шелуха перемежалась английскими и немецкими словами, что должно было показать – сколь «западен» стал Староэмигрантский Кот, если он даже позабыл многие русские слова и их значение помнит только на двух других языках!

Правда, со мной они так разговаривать не рисковали. Они прекрасно знали, что я тут временно и вот-вот укачу в Россию, а во-вторых, явно чувствовали, что я в секунду могу набить морду и оборвать хвост любому из них.

Мне лично было наплевать, кто сколько тут живёт. Но однажды, когда у меня в гостях под Хинезишетурм собралась компашка и тех, и других, и Староэмигрантские Коты начали хамить Котам вновь прибывшим, я не выдержал и сказал:

– Даже и не знаю, кому из вас больше гордиться? Тем, кто смылился из Союза кучу лет тому назад и все последующие годы жил под тёплой крышей сытно и спокойно, или тем, кто все эти годы – один хуже другого – продолжал жить в Совке, лазал по отравленным помойкам в поисках пищи, спасался в подвалах и на чердаках от непогоды и разных шапочных дел мастеров, вместе со своими Людьми переживал антисемитские митинги, а кое кто и бесславные кровавые войны на собственной земле…

Тут Староэмигрантские Коты забыли про осторожность и стали наперебой что-то мне орать. Но я только чуть-чуть прижал уши, слегка приподнял верхнюю губу и совсем немного показал клыки. Правда, я ещё выпустил когти передних лап и легонько постучал кончиком хвоста по земле.

Этого оказалось вполне достаточно, чтобы все они быстренько стали собираться по домам, не забывая на прощание сказать, что «прекрасно провели вечер»…

* * *

Наступила самая настоящая осень. «Биргартен», пивной ресторан на свежем воздухе, свернул свою деятельность, сложил скамейки и столы в штабеля; кухни, а их было предостаточно, закрылись; а весь биргартеновский Люд перешёл в рядом стоящее помещение – в так называемый гастштет под вывеской «У Хинезишетурм». Куда мне заходить было воспрещено.

Теперь, лёжа на пятом, нещадно продуваемом ярусе своей дурацкой Китайской башни, я уже не просыпался от стоящих вокруг одуряющих запахов жарящихся свиных ног, грудинок, потрясающих рёбер, кур, от перезвякивания «массов» – литровых пивных кружек, и от непрерывного бурчания десятков кранов, безостановочно наполняющих эти «массы» тёмным пивом, светлым, мутным – «вайсбир», и «радлером» – истинно баварским напитком – смесью светлого пива со специальным лимонадом…

Теперь я просыпался от ночной сырости и голода, с одной лишь мыслью – где бы согреться и пожрать.

Уже не играл под Китайской башней военный оркестр свои марши, но слышался стук молотков, визжание электропил, и вокруг моей башни шла какая-то неторопливая суетня. Возводились десятки временных ларьков и ларёчков, вроде наших, которыми забит весь Питер. Как объяснил мне один весьма приличный Пёсик, – он здесь каждое утро выгуливал своего не очень здорового Человека, которому было предписано почаще бывать на свежем воздухе, – эти ларьки готовились к Рождеству Христову. А вот что такое Рождество – Пёсик и сам не очень хорошо знал. Говорил только, что в это время по всему городу в таких ларёчках продают много ярких, не очень нужных маленьких вещичек и уйму горячего вина – прямо на улицах!

Кстати, если уж говорить о здешних Собаках, то ко всем неоспоримым достоинствам Мюнхена я бы приплюсовал то обстоятельство, что мюнхенские Собаки (а по Английскому парку их гуляет великое множество!) в отличие от наших петербургских удивительно приветливы к Людям, к Собакам любых пород и очень спокойно, я бы даже сказал – с достаточной долей уважения относятся к существованию Котов и Кошек.

Наши же засранцы сначала должны обязательно облаять ни в чём не повинного незнакомого Человека, затем непременно перегрызться между собой, а потом сделать всё возможное, чтобы попытаться загнать какого-нибудь, несчастного Кота на дерево или в подвал. А убедившись в невозможности достать его оттуда, ещё час тупо рваться с поводка и оглашать окрестности своим идиотским осипшим голосом.

Скорее всего и здесь есть такие же Псы-кретины, которые не переваривают другие породы животных. Считающие себя, как говорил Шура Плоткин, «стержнем и основой нации». Но если у нас в Советском Союзе это явление десятки лет трогательно поощрялось и тщательно культивировалось, как рассказывал мне тот же Плоткин, то здесь таких Псов совсем немного, и они, при любом проявлении нетерпимости к другим видам Животных, достаточно строго наказываются.

– Это уже наша сегодняшняя политика, – сказал мне тот Пёсик-симпатяга, с которым я познакомился в Английском парке.

А ещё этот Пёсик, сто раз извинившись передо мной, чтобы не оскорбить моё национальное достоинство, сказал, что вся эта зараза идёт от Собак Германской Демократической Республики. Потому что до воссоединения с Федеративной Германская Демократическая была очень близка по строю и по духу Советскому Союзу.

Ни в коем случае не оправдывая этого уродливого явления, я попытался объяснить милому, интеллигентному Пёсику, что в нашей стране всё это происходит не от хорошей жизни. Что сегодня в России всеобщее озверение стало буквально повальным бедствием и распространилось почти на все слои общества – не только Собачьего, но и Человеческого! Мало того, как ни грустно мне в этом признаваться, но сегодня этой язвой заражена и очень большая часть Кошачьего сословия… А всё оттого, что жить стало невмоготу и каждый ищет виноватого не в себе, а в ком-то другом.

– Вот такие пирожки, уважаемый герр Пёсик, – сказал я.

– Я с вами совершенно согласен, майне либер герр…

– Мартын, – подсказал я. – Или можно просто – Кыся…

– Я с вами совершенно согласен, майне либер герр Мартин-Киса, – не очень разобрался в наших русских именах этот Пёсик и, посмотрев на переминающегося с ноги на ногу своего Человека, смущённо добавил: – Но, к моему великому сожалению, сейчас я вынужден извиниться и прервать наш удивительно интересный разговор. Как видите, мой Человек уже просится в туалет, а длительное воздержание в его возрасте… Сами понимаете. Кроме всего, ему необходимо ещё принять кое-какие лекарства, и я в меру своих сил стараюсь, чтобы он это делал вовремя.

Мы любезно распрощались, и я, дрожа от холода, помчался на промысел.

Ещё когда стояли тёплые дни и вовсю работал «Биргартен», а мои запасы жратвы превышали самые смелые предположения, я как-то прогуливался по берегу узенького ответвления мюнхенской реки Изар, протекающего через весь Английский парк. И неожиданно на поверхности воды увидел спинки довольно толстеньких и крупных рыб, стремившихся плыть только против течения. А так как течение в этой узкой парковой речушке было очень сильным, то глупые рыбы почти стояли на месте.

Как объяснила мне тогда вице-консульская Нюся, эта рыба называется «форель» и Людям ловить её запрещено. Нюся сама слышала, как её хозяин рассказывал жене, что для того, чтобы получить разрешение на ловлю рыбы, нужно сначала пройти специальные платные курсы, затем за приличненькую сумму сдать экзамен, а потом за семьдесят пять марок купить разрешение-лицензию. И только после этого тебе позволят поймать несколько рыбёшек в специально отведённом месте под бдительным оком ещё более специального рыбного контролёра.

Но самое забавное в такой рыбной ловле, что, поймав эту рыбу, полюбовавшись на неё, ты обязан выпустить её обратно в реку!

– Какой-то спортивный онанизм! – помню, возмущалась тогда Нюся. – Представляешь, это всё равно что если бы мы с тобой сидели друг против друга и сами себя удовлетворяли, вместо того чтобы немедленно слиться в едином экстазе!!!

Нюся обожала разные роскошные формулировки и объяснения своему блядству.

– Да, – сказал я. – Действительно!

И чтобы никому в голову не пришло бы заподозрить нас в онанизме, мы тут же, как сумасшедшие, слились с ней в этом, как его… Экстазе!..

Но тогда было ещё тепло, работал «Биргартен», еды было навалом и разговор с Нюсей о рыбе носил чисто теоретически-познавательный характер.

Теперь холодно, «Биргартен» закрыт. Ни жрачки, ни Нюси, ни хрена этого нет, а лопать хочется безумно. И я помчался к нашей парковой речушке сломя голову, как только вспомнил о рыбе. Авось повезёт?..

* * *

Свою первую в жизни форель я подцепил лапой и вышвырнул из воды метров на пять от края берега.

Я с трудом удерживался на скользком холодном камне посредине ледяной злобной речушки, стоя чуть ли не по брюхо в воде. Конечно, мне следовало отловить ещё парочку рыбин – на вечер и на завтрашнее утро, но, во первых, я так окоченел, что меня просто трясло от холода и нервного перевозбуждения, знакомого, наверное, любому охотнику. А во-вторых, мне элементарно хотелось как можно быстрее пожрать.

Поэтому я не стал ловить рыбу про запас, а перескочил с камня на берег, отряхнулся и бросился на прыгающую по земле форель.

Это была красивая, крупная и сильная рыбина. Оказалось, что у неё только спинка тёмная, а к брюшку и нижним плавникам она светлела до нежно-палевого цвета и по бокам была вся покрыта коричневыми пятнышками, которые ей очень шли.

Она скакала и уворачивалась от меня, пока я не догадался намертво прижать её к земле передними лапами и быстро прокусить ей загривок у самой головы.

Вот откуда я знал, что для того, чтобы рыба перестала трепыхаться – нужно прокусить ей загривок именно в этом месте?! Наш родной мороженый хек был всегда без головы и поэтому не пытался трепыхаться. Уж сколько я его за всю свою жизнь сожрал, а ведь до сих пор понятия не имею, как он выглядит в лицо!.. И живой рыбы я отродясь не видел.

Инстинкты, инстинкты, господа. Великая штука – инстинкты!

Ну что я могу сказать про форель? Пусть никто не упрекнёт меня в предательстве Родины или в низкопоклонничестве перед Западом – я всего лишь честно оцениваю свои ощущения на тот момент, когда я жрал эту форель.

Так вот, не скрою – ихняя свежая, только что выловленная форель намного лучше нашего древнезамороженного хека.

Подозреваю, что где-то в пределах даже сильно сократившихся сегодня границ нашей, всё равно огромной страны наверняка плавает форель не хуже немецкой. Но для кого она плавает, спрашивается?!

Нам с Шурой, как представителям интеллигентной прослойки среднерусского народонаселения, доступен только «Хек мороженый безголовый». Да и то – не всегда…

Размышляя таким образом, я доедал эту божественную рыбину уже лёжа.

С голодухи я слопал её почти всю. Мой живот вздулся, как футбольный мяч, ноги меня не держали, и в тяжёлой, сытой сонливости я прилёг, лениво дожёвывая хвост форели…

Мог ли я подумать, что именно с этого момента начнётся новая глава моей жизни?!

Мог ли я хоть на секунду представить себе, что впервые отведанная восхитительная форель в корне изменит всё моё мюнхенско-парковое существование одинокого КБОМЖа?!

Напоминаю: КБОМЖ – Кот Без Определённого Места Жительства.

– Да ни в жисть! – как сказал бы Водила. – Ну нипочём, бля!

* * *

Каждый раз я влипаю в различные передряги, когда, забыв обо всём на свете, самозабвенно предаюсь каким-нибудь своим животным страстишкам!

Если быть честным до конца, так я ведь не падал с ног от голода. Мог бы и не трескать всю эту рыбину целиком и сохранить рассудок и врождённую осторожность. Уж раз даны тебе инстинкты, так пользуйся же ими, дубина! Так нет… Непременно нужно было обожраться форелью до такого свинского состояния, чтобы даже не почувствовать, как тебя накрывают сачком!

Быстро, профессионально и бережно (не то что эти наши злобные хамы – Пилипенко и Васька…) я был блистательно отловлен двумя замечательными жуликами, специалистами по фальшивым Кошачье-Собачьим породам и не менее фальшивым, но превосходно сделанным родословным для этих липовых «аристократов», – тридцатилетним немцем Эрихом Шрёдером и его компаньоном, сорокалетним итальянцем Руджеро Манфреди.

А может, мне и не следовало бы так уж корить себя за обжорство и потерю бдительности. Может, наоборот, поблагодарить судьбу в лице этой прекрасной форели…

Интересно, можно так сказать: «в лице форели» или нет? Надо будет потом при случае у Шуры спросить.

Естественно, что имена, фамилии, возраст и профессию этих двух жучил – Шрёдера и Манфреди – я узнал значительно позже того, как они меня прихватили в состоянии полубессознательной обжираловки.

Помню, что меня совершенно поразила первая фраза Манфреди, которую он прокричал Шрёдеру по немецки, но с откровенным итальянским акцентом. Примерно так, как киевские Коты и Кошки разговаривают по-русски.

– РУССКИЙ КОТ, Эрих!!! Считай, что мы наткнулись на золотую жилу!.. Более РУССКОГО Кота мы не сумели бы поймать даже в России!.. —завопил Манфреди.

Батюшки! Да откуда же они узнали, что я РУССКИЙ?! Может, кто-то из Котов-эмигрантов настучал?..

От удивления и сытости я остолбенел и даже не рыпнулся, когда они осторожно, бережно, я бы даже сказал – нежно стали пересаживать меня из сачка в клетку. Интересно всё-таки, откуда же они узнали, кто я?..

Но уже следующая фраза Шрёдера прояснила мне многое:

– Кто бы этот Кот ни был – хоть малаец, хоть китаец, хоть баварец, мы его сделаем РУССКИМ! Закажем ему потрясающие русские документы, и богатенькие любители домашней экзотики будут драться за право купить у нас этого Кота! А мы только цену будем набавлять… Ты вспомни, как у нас чуть с руками не оторвали, того тупорылого щеночка, крашенного в полоску, которого мы продали за детёныша гиены?! Вспомни, какой был ажиотаж!..

– Правильно! Но то была Швейцария, Женева, и тот болван из Организации Объединённых Наций, который купил этого щенка, на следующий день улетал к себе в Норвегию. Мы ничем не рисковали… А тут…

– А тут нужно работать на наших привычных немецких стереотипах, – прервал его Шрёдер. – Раз большой и страшный, раз дикий – значит, РУССКИЙ! А РУССКИЙ – это уже экзотика! Как крокодил, живущий в ванной комнате, или друг семьи – трехметровый тигровый питон в спальне. Сейчас это жутко модно!

– Гениально! – воскликнул Руджеро Манфреди. – Мы должны дать понять покупателю, что именно за этим Котом стоит гигантская страшная страна – вечные снега, Сибирь, тайга, мафия, белые медведи и миллионы немецких могил времён Второй мировой войны… И вот среди этих могил по жуткой русской земле ходит такой дикий Кот, способный разорвать в клочья белого медведя!..

– Точно! – подхватил Шрёдер. – Таким образом мы резко вздёргиваем цену на этого якобы РУССКОГО Кота, а во-вторых, снова повышаем интерес Германии к России, сильно упавший после ухода Горби на пенсию. И чёрт его знает, может быть, на плечах этого Кота мы с тобой ещё и войдём в большую политику!.. А большая политика – это всегда большие возможности. А большие возможности – это всегда…

– Большие деньги! – закончил Манфреди.

Тэк-с… Мало было мне уголовщины с наркотиками, со стрельбой и трупами, не говоря уже о незаконном, безвизовом пересечении границы, так теперь меня хотят втянуть ещё и в политические разборки! Вот тут у меня от удивления и неожиданности просто отвалилась челюсть…

– Осторожней, Руджеро! – тревожно крикнул Шрёдер. – Смотри, какие у него клыки!.. Это же саблезубый тигр, а не Кот… Ты только посмотри на его клыки.

Руджеро Манфреди плотно закрыл за мной дверцу просторной клетки и молитвенно простонал:

– Я не могу смотреть на его клыки, когда я вижу его яйца!.. Яйца производителя! Могучего и неутомимого сексуала!.. Может быть, не продавать его, оставить себе и начать потом торговать его котятами?

– Слишком рискованно. Даже при таких роскошных данных он может оказаться импотентом. Мало ли мы знаем примеров… – усмехнулся Шрёдер и поднял клетку со мной. – О Боже… Какой тяжёлый, швайне хунд!

У немцев «швайне хунд», то есть «свинячья Собака», считается жутким ругательством. Это мне ещё Коты-киевляне говорили.

– Что ты хочешь этим сказать? – недобро спросил Манфреди.

– То, что Кот тяжёлый.

– Нет, когда ты говорил про импотентов с роскошными данными?

– Я имел в виду Кота!

– А ещё?!

– А ещё, что он тяжёлый, чёрт бы тебя побрал!.. А тяжёлый он потому, что в два раза больше любого нашего кота! Достаточно?!

– То-то же! – уже спокойно сказал Манфреди. – У нас в Италии за такие шутки стреляют.

– Ну всё, всё! – примирительно проговорил Шрёдер и накинул на клетку клетчатый платок, чтобы меня не было видно. – Идём…

И я почувствовал, что мы куда-то пошли. Сквозь клетчатый платок не было видно ни черта, и мне ничего не оставалось делать, как улечься на бок и слушать Шрёдера и Манфреди. То ли от количества сожранной форели, то ли от необъяснимого предвидения, но я не испытывал ни малейшего волнения, ни испуга, ничего такого, что могло бы меня вывести из равновесия. Кажется, что я даже был немножко рад тому, что со мной случилось…

– Да, конечно, Кот роскошный! И вес, и размеры… – восхищённо проговорил Манфреди таким тоном, будто мой большой вес и мои нестандартные размеры – дело его рук и предмет его личной гордости.

– И тем не менее, чтобы сделать из него настоящего ДИКОГО РУССКОГО КОТА – ГРОЗУ СИБИРСКОЙ ТАЙГИ, нам придётся над ним ещё немало поработать, – кряхтя, сказал Шрёдер. – Кстати, неплохое название для новой породы – «Гроза Сибири»…

– Отличное название! – подхватил Манфреди. – Точно! Из него нужно делать подлинного ВАЛЬДВИЛЬД-КАТЦЕ!..

Это у них так по-немецки называется дикий лесной Кот. Я об этом узнал ещё от вице-консульской Нюси. В секунды восторженного оргазма она кричала мне: «Ты – мой Бог! Ты – Вальдвильдкатце!!! Я умираю!..»

Правда, потом я случайно узнал, что в эти мгновения Нюся кричит такое любому Коту, которому она была не в силах отказать… Но это отнюдь не умаляло её достоинств, а лишь делало её ещё более привлекательной. С Нюсей даже самый плюгавый Кот чувствовал себя половым гигантом!

Тэк-с… Значит, они хотят из меня сделать, во-первых, «настоящего русского», а во-вторых, к тому же – «дикого»… Забавно! Интересно, как они представляют себе «настоящего дикого русского Кота»? С рогом на лбу и с серпом и молотом на груди? Или ещё как-нибудь позатейливее? Ну, прохиндеи…

И тут, слышу, Шрёдер спрашивает у Манфреди:

– У тебя сохранились координаты того старика, который делал нам документы на «русскую гончую»?

– Конечно. Я только не уверен – сохранился ли сам старик.

– А что с ним могло случиться?

– Эрих, просчитай ситуацию хотя бы на ход вперёд! Если этот старик в сорок пятом году в Потсдаме убежал из Красной Армии в чине старшего лейтенанта, то сколько ему может быть сейчас лет?

– Семьдесят пять… Восемьдесят.

– Согласись, что это превосходный возраст для тихого перехода в другой мир. Мы уже год о нём ничего не слышали. Вариант номер два: старик жив и здоров, но сидит в тюрьме. Может быть?

– С чего бы это? – удивился Шрёдер.

– Да, правда! – развеселился Манфреди. – С чего бы это?! Старик всего пятьдесят лет занимался мошенничеством и только лишь шесть раз сидел во всех тюрьмах Европы! За что бы это его сажать в седьмой раз?!

– Верно… – задумчиво согласился Шрёдер. – А какие он тогда сделал документы на русскую гончую! Экстра-класс!.. Жаль, что она сдохла по Дороге в Лос-Анджелес у этого американского актёра… Ты не помнишь, как его звали?

– Нет, Эрих. Я помню только то, что её смерть – на твоей совести. Это ты всё время орал, что у русской гончей должен быть втянутый живот, и колол ей витамины вместо того, чтобы дать кастрюлю нормального супа. А этот голливудский дурачок даже понятия не имел, какой живот бывает у настоящей русской гончей!..

Тут я почувствовал, что мы остановились, и Шрёдер опустил мою клетку на землю. А потом я услышал такие обиженные интонации в его голосе, что чуть было не стал его жалеть…

– Руджеро, Руджеро!.. – простонал Шрёдер. – Ты просто сукин сын после этого! Будто ты не знаешь, что когда начинаешь формировать «русскую гончую» из обыкновенной длинной и тощей дворняги с вытянутой мордой и таким чудовищным врождённым пороком позвоночника, что её спина становится круглой, как у настоящей «русской гончей», – так можно ожидать чего угодно! Я лично думаю, что она скончалась от радостного удивления, когда узнала, что отныне будет жить не в мюнхенском Бергам-Лайме, а в лос-анджелесском Беверли-Хиллз…

– Господи! Какое счастье, что мы завязали с собаками и перешли только на кошек! – воскликнул Манфреди, и я услышал, как он стал открывать автомобиль. – Насколько они экономичнее собак, насколько тише, насколько удобнее в транспортировке…

Я почувствовал, как Шрёдер наклонился к клетке и снял с неё тряпку. Холодное жёлтое солнце ударило меня по глазам. От неожиданности и пережора я икнул и увидел, что автомобиль Шрёдера и Манфреди (куда там этой сволочи Пилипенко и придурку Ваське с их обосранным «Москвичом»!) стоит в узенькой прелестной улочке, совсем рядом с совершенно незнакомым мне входом в Английский парк. Я знал, что парк очень большой, но даже и не подозревал – насколько он велик. Я был свято убеждён, что за это время мы дошли до другого конца города.

– Тем более что цены на собак сейчас во всём мире падают, а на котов и кошек – растут, – заметил практичный Шрёдер.

– По тем же причинам. По чисто экономическим соображениям, – сказал Манфреди и поднял мою клетку, чтобы поставить её в автомобиль. – О, чёрт его побери!!! Какой он действительно тяжёлый! Кошмар. Бедные кошки!.. Так повезём, или пусть поспит?

– Пусть на всякий случай поспит. На кой чёрт нам нужно, чтобы он запоминал дорогу!..

– А в привидения ты ещё не веришь?! – расхохотался Манфреди и достал из-под сиденья небольшой кованый портфельчик.

– Нет, Руджеро. До этого я ещё не дошёл, – серьёзно ответил ему Шрёдер. – Ho чем больше мы с тобой занимаемся кошками, тем чаще я начинаю задумываться над некоторой жутковатой фантасмагоричностью этих созданий. Мне иногда кажется, что мы у них – как на ладони. Вот посмотри на этого, например… Какой у него осмысленный взгляд, как он следит за твоими руками!..

– Ты кончишь в психиатрической клинике, – рассмеялся Манфреди. – Коты чрезвычайно любопытны, и то, что он следит за моими руками – в этом нет ничего удивительного.

Плевал я на люболытство! Ещё бы мне не следить за руками этого Руджеро Манфреди! Я и не пытался этого скрывать…

С возрастающей тревогой я смотрел, как Руджеро Манфреди вынимал из портфельчика аккуратно уложенный одноразовый шприц, ампулу с прозрачной жидкостью, ватку и небольшую пластмассовую бутылочку с кнопкой на горлышке.

А то я не знал, что это такое! Когда в прошлом году у меня заболел Шура Плоткин воспалением лёгких, то к нам приходила молоденькая участковая врачиха и сама трижды в день делала Шуре какие-то уколы. И трижды в день я видел шприцы, иглы, ампулы, ватки…

Врачиха была прехорошенькой и лечила Шуру, как для себя. И не ошиблась в своих надеждах. Шура выздоровел и потом недели две день и ночь благодарил эту докторишку так, что мне иногда от их стонов и воплей хотелось с балкона выпрыгнуть. Так они меня достали своими благодарностями друг другу: Шура – докторишке за то, что она его вылечила, а докторишка – Шуре за то, что тот выздоровел…

Поэтому я очень хорошо знаю, что такое шприц и ампула!

И если эти два жулика собираются сделать мне укол и усыпить меня – я им сейчас покажу, что такое действительно НАСТОЯЩИЙ РУССКИЙ КОТ, который всю свою жизнь – от рождения и до смерти – только и делает, что борется за своё существование!

Пусть они только ко мне приблизятся, пусть только попробуют вытащить меня из клетки!!! От них во все стороны клочья полетят!.. Уж если я профессионального убийцу Алика, с его длинным почти бесшумным пистолетом, не испугался, то…

Но ни Руджеро Манфреди, ни Эрих Шрёдер даже и не пытались открыть клетку. Установив её на заднем сиденье автомобиля, Манфреди вынул из того же портфельчика небольшую кривую ручку, вставил её в какое-то отверстие, кажется, у толстого дна клетки – мне, находившемуся непосредственно внутри клетки, это отверстие видно не было. Я мог о нём только догадываться.

А потом Манфреди стал медленно поворачивать эту ручку вокруг своей оси. Вначале я вообще не заметил ничего особенного, кроме скрипа под полом клетки. А потом вдруг сообразил, что на меня неумолимо надвигается боковая стенка всей клетки!

К моему ужасу, клетка становилась всё уже и уже и наконец стала настолько узкой, что я просто не мог в ней пошевелиться!

– Не бойся, котик, не бойся, – приговаривал Эрих Шрёдер. – Это обычная клетка-фиксатор. Мы тебе ничего плохого не сделаем.

Подонок! Как будто до этого он мне делал только хорошее!

Этот гад Манфреди крутанул ещё пол-оборота ручкой, и теперь меня стиснуло между стенками так, что я чуть не лишился сознания! Манфреди отбил кончик у стеклянной ампулы, набрал оттуда в шприц жидкость и сказал Шрёдеру:

– Кот зафиксирован. Ты будешь колоть?

– Коли, коли сам. Он на меня так смотрит… – отмахнулся от него Шрёдер и ласково сказал мне: – Не пугайся, котик. Сейчас ты у нас поспишь, отдохнёшь…

– А представь себе, что кот тебе вдруг отвечает: «А пошли бы вы, герр Шрёдер, ко всем чертям!» – разоржался Манфреди.

– Наверное, однажды так и произойдёт, – ответил Шрёдер.

Тут я ощутил лёгкий укол в задницу и почувствовал, как, высвобождая меня, стала отъезжать стенка клетки. Я попытался встряхнуться, но ноги меня не держали, и я рухнул на пол клетки.

Последнее, что я услышал, был смех Манфреди:

– Эрих, не затягивай с визитом к психиатру…

…а потом вдруг, откуда ни возьмись, я вижу Шуру Плоткина в нашей ленинградско-петербургской квартире!..

Шура мотается по захламлённым и неубранным комнатам, бросает какие-то тряпки в чемодан, валяющийся на полу, и раздражённо говорит мне так, будто не видел меня всего часа три:

– Ну где ты пропадаешь, Мартын? Я с величайшим трудом выбиваю в Союзе журналистов путёвки на Чёрное море, а ты и ухом не ведёшь! Я пытаюсь оформить документы на тебя тоже, а мне говорят: «Предъявите кота». Я им говорю: «Он вот-вот явится…» А они мне: «Вот когда явится, тогда и будем оформлять!» А ты шляешься чёрт знает где!..

– Шура! Шурик!.. – в отчаянии кричу я и вдруг понимаю, что кричу НАСТОЯЩИМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ГОЛОСОМ!!! – Мы никуда не можем уехать! Ни ты, ни я!.. Я обещал Водиле, что ты присмотришь за его маленькой дочкой Настей! Шура, мы не можем его бросить в таком состоянии… Мы должны их немедленно разыскать!

Шура продолжает метаться, собирает вещи и спрашивает меня:

– Ты своё кресло будешь брать с собой на море?

– Плевал я на кресло! Плевал я на море!.. – кричу я в ответ. – Я вообще никуда не поеду!.. Что с тобой, Шурочка? Что происходит?!

Шура неожиданно спокойно садится в моё кресло и говорит:

– Ты хочешь правды? Пожалуйста. Я отвык от тебя, Мартын. И ты сделал для этого всё! Своими собственными лапами.

– Что ты говоришь, Шурик?! – заплакал я. – Это невероятно…

– Вероятно. И прости меня, Мартын… Я должен сказать тебе всё. Случилось так… Короче, теперь у меня есть другая Кошка. Извини, Мартын, но я хотел быть честным до конца.

И тут я вижу, как на спинку кресла, в котором он сидит, откуда-то вспрыгивает та самая рыжая Киска, которая работала на этих страшных Кошко-Собаколовов – Пилипенко и Ваську. На которой погорел и я!..

– Ты с ума сошёл, Шура! – в панике кричу я. – Эта рыжая блядь – примитивнейшая завлекуха! Известная пилипенковская «подсадная утка»! Она заложит тебя в три секунды!.. На неё, как на живца, Пилипенко и Васька отлавливают лучших Котов, а потом умерщвляют их в Институте физиологии или делают из них шапки!.. Ты хочешь стать шапкой, Шура?! Так эта потаскуха тебе в два счёта поможет!

– Мартын! – строго прерывает меня Шура. – Не смей говорить о ней в таком тоне. Ты в первую очередь делаешь мне больно. Я этого не заслужил.

– А я – заслужил?! – ору я своим жутким Человеческим голосом. – А Водила – заслужил? Его маленькая Настя – тоже заслужила?

Тогда Шура встаёт из кресла и снова начинает собирать вещи. И эта рыжая стерва, не прекращая мурлыкать и тереться о Шурины ноги, помогает ему укладывать чемодан!..

– Что ты так волнуешься за своего Водилу и его Настю? – усмехается Шура. – Они сейчас в соседней комнате, и ты можешь немедленно убедиться, что с ними всё в порядке.

Я, как умалишённый, мчусь в соседнюю комнату и вижу исхудавшего, маленького Водилу, завёрнутого в детское одеяльце. Рядом детский стеклянный рожок с соской.

Водила лежит на пустом книжном стеллаже рядом с письменным столом. На столе Шурина пишущая машинка без ленты. Всё покрыто толстым слоем пыли. На верхней полке стеллажа сушатся пелёнки…

Вокруг стола в танце извивается полуголая здоровенная деваха лет двадцати пяти. Выглядит она так, будто только что выпрыгнула из порнушного журнала.

– Боже мой!.. – в ужасе я бросаюсь к Водиле. – Водила, родненький… Что происходит? Объясни мне – я ничего не понимаю…

– А… Это ты, Кыся?.. А я уж думал, что и не свидимся… Хорошо, что ты вернулся, – тихо шепчет Водила.

– А это кто? – спрашиваю я и показываю на порнодевицу.

– Так это же моя Настенька!.. Неужто не узнал? А все говорят, что она на меня похожа. Настенька, познакомься… Это мой корешок – Кыся. Я тебе про него рассказывал…

Я совершенно по-Человечески протягиваю ей лапу и слышу, как говорю стандартную фразу, которая у Людей в пятидесяти случаях из ста не соответствует истине:

– Очень приятно.

Она ложится на тахту, тоже протягивает мне руку, но не пожимает мне лапу, а сразу берёт меня за ЭТО САМОЕ между моими задними лапами, а второй рукой затаскивает меня на себя!..

Я с трудом вырываюсь от неё, подползаю к Водиле и шепчу:

– Но ты же говорил, что она маленькая!

– А она подросла, – тихо отвечает мне Водила. – Время-то идёт, Кыся. И, как говорится, диктует нам свои законы.

От ярости я подпрыгиваю чуть не до потолка и воплю в истерике:

– Нет! Нет!.. Нет!!! Я не хочу этих законов!!! Я хочу жить по своим законам – они у меня одни на все времена!..

– Ну, бля, ты даёшь, Кыся… – в своей обычной манере огорчённо шепчет обессиленный и маленький Водила.

Я понимаю, что за время моего отсутствия в моей стране что-то должно было измениться, но я был так свято уверен, что ни меня, ни круг моей любви и моих привязанностей эти изменения никогда не коснутся, что теперь находился в состоянии полной раздавленности. Я был буквально «по стенке размазан», как сказал бы тот, бывший Мой Шура Плоткин…

И хотя в каком-то затылочном участочке моего мозга билась мыслишка, что всё происходящее сейчас всего лишь сон, кошмар, наркотический бред, – состояние моё было ужасным. Я оказался никому не нужен, и это меня сломило…

Я тихо вышел на балкон, мысленно попрощался со всеми и выпрыгнул с восьмого этажа.

Но почему-то не ощутил стремительности падения, не испытал страха перед ударом об землю, а мягко и медленно поплыл по воздуху, зависая между этажами, заглядывая в освещённые окна моих соседей по дому…

Я посмотрел в них и увидел, что опускаюсь в знакомый район нашего родного мусоросборника, где, задрав нос кверху, внимательно следил за моим полётом мой старый бесхвостый друг – Кот-Бродяга и укоризненно говорил мне уже по-нашему, по-Животному:

– Ёлки-палки, Мартын, сколько можно ждать? Я специально на час раньше отпросился со службы, а тебя всё нет и нет! Давай, Мартын, не дури. Лети быстрее.

Я плавно опускаюсь рядом с Бродягой и молча кладу ему голову на плечо. В глотке у меня стоит комок слёз, и я слова не могу произнести – ни по-Животному, ни по-Человечески…

Потом мы сидим в нашем старом, но чудодейственно преображённом подвале – мягкий свет, чистота, тепло, уютно. На стенках фотографии Бродяги, чучела крысиных голов – свидетельства Бродягиной охотничьей доблести. На вешалке – странный чёрный жилет, типа зимней собачьей попонки с застёжками на «липучках».

– Что это? – спрашиваю я Бродягу.

– Моя рабочая спецодежда – пуленепробиваемый бронежилет.

– Господи!.. Тебе-то зачем?

– Я же говорил, что теперь служу. Охраняю одну совместную фирму – сутки через трое. Ты кушай, Мартын, кушай!.. Вот хек, вот форель, вот прекрасная суповая кость… Я так ждал тебя.

– Откуда это всё у тебя?

– Как откуда? Платят-то в эСКаВе… А за эСКаВе, Мартынчик, сейчас у нас можно всё купить – даже Слона в маринаде!

Мы с Бродягой года два назад мотались на Петроградскую сторону в зоопарк – насмотрелись там! Поэтому я очень даже отчётливо представил себе Слона в маринаде и впервые за весь сон улыбнулся. Бродяга ужасно обрадовался!

– Давай, Мартын, по три капли валерьянки за встречу! – говорит Бродяга и достаёт с полки небольшой пузырёк. – Настоящая, дореформенная! По случаю мне достали. Один, в прошлом кагэбэшный, Кот – ты его не знаешь, – сейчас вместе со мной в охране работает. Так он все свои бывшие связи сохранил и даже усилил! Чего хочешь достать может!..

Но в это мгновение с грохотом распахивается дверь, и в подвал влетает Шура Плоткин – босиком, в старых латаных джинсах и голый по пояс. А на груди у него большая синяя наколка – «КЫСЯ»!

– Мартынчик!.. – кричит Шура и заливается слезами. – Мартышка, любимый мой! Дружочек мой единственный!..

Рыдания ему мешают говорить связно, и он падает на пол, ползёт ко мне, протягивает руки и плачет горючими слезами.

– Мартынчик… – всхлипывает Шура. – Ну не раздолбай ли ты?! Ну как же тебе могло ТАКОЕ ПРИСНИТЬСЯ? Может, ты перекушал на сон грядущий? Может, нанюхался, какой-то гадости? Да как же тебе ЭТО в голову пришло? Разве можно позволять себе даже краем глаза ВИДЕТЬ ТАКИЕ СНЫ? Я же тут погибаю без тебя, Мартышка… А тебя всё нет и нет. Где ты, Мартынчик? Где ты?..

И Шура, словно слепой, начинает шарить вокруг руками, пытаясь меня найти…

В открытую дверь подвала неожиданно врывается страшный ветер, подхватывает меня, Шуру, Бродягу, срывает со стен чучела крысиных голов, фотографии, всё ломает, крушит о корявые бетонные стены подвала, и я вижу, как Бродягу в его пуленепробиваемом бронежилете (когда он его успел напялить?..) с дикой силой бросает о стену!.. Бродяга замертво падает на пол и разбивается какими-то уродливыми глиняными осколками…

Ослепший и окровавленный Шура ещё пытается сопротивляться, но сила этого тайфуна так велика, что бедного Шуру впечатывает в бетонную стену и он застывает в ней – плоский, распластанный, с мученической гримасой на совершенно непохожем на себя лице…

Я как-то умудряюсь преодолеть силу этого невероятного ветра, подлетаю к Шуре, обламывая когти, пытаюсь выцарапать его из стены, но страшный вихрь с воем подхватывает меня, отрывает от Шуры и выносит из подвала в холодную черноту звёздного неба…

И я лечу, лечу, лечу, и всё время вверх, а рядом со мной, оказывается, летит Таня Кох и спокойно говорит мне по-немецки;

– Послушай, Кот… Может быть, тебе всё-таки лучше вернуться ко мне? Проснись, проснись, Кот! А то очень трудно разговаривать со спящим Котом…

* * *

И я просыпаюсь…

Никакой Тани Кох. Никакой клетки.

Уйма незнакомых запахов. Слегка кружится голова…

Дико хочется пить!..

Первое, что я вижу, – склонившийся ко мне сильно улучшенный вариант физиономии Эриха Шрёдера в образе женщины.

Она ставит передо мной миску с водой и говорит:

– Пей. После этих дурацких транквилизаторов всегда ужасно хочется пить. По себе знаю.

Я с трудом встаю на слабые ещё ноги. С жадностью начинаю лакать воду. Пытаюсь припомнить детали своего сна…

– Вот и прекрасно, – говорит женщина, похожая на Эриха Шрёдера. – Давай знакомиться. Я – Хельга Шрёдер. Я сестра вон того жулика – Эриха Шрёдера и подруга его бизнес-партнёра – синьора Руджеро Манфреди. Вон они сидят за столом и, как обычно, пьют пиво без меня.

– Не надо!.. Не надо прикидываться бедной овечкой! – кричит Манфреди из-за стола. – Тебя приглашали пить пиво вместе с нами, но ты предпочла Кота!..

– Не обращай внимания, Руджеро, – лениво говорит Эрих. – Это – Хельга. Ты её знаешь не хуже меня. Это её стиль.

– Пей, пей, Кот. Не слушай их, – улыбается мне Хельга. – Я старше Эриха на три года и моложе Руджеро на семь лет. Зато я умнее их обоих, вместе взятых, примерно раз в десять.

Тут Хельга хочет погладить меня, но я инстинктивно прижимаю уши к голове, поворачиваюсь к ней вполоборота, на всякий случай разеваю рот и делаю это своё отработанное «Кх-х-ха!..», чем обычно предупреждаю, что не терплю чужих поглаживаний.

– Осторожней!.. – кричит ей Эрих, и они вместе с Руджеро бросаются к Хельге «на помощь».

И вот тут я исполняю свой коронный номер, который обычно использую в двух диаметрально противоположных случаях – или тогда, когда я хочу понравиться окружающим, или тогда, когда хочу их слегка пугнуть и таким образом поставить на место. Я уже как-то говорил об этом трюке – Неожиданный Прыжок Вверх из непредсказуемого положения Сидя или Лёжа. Овчарки в обморок падают, а про Людей и говорить нечего…

Вы хотели иметь НАСТОЯЩЕГО ДИКОГО РУССКОГО КОТА? Пожалуйста! Как говорится, извольте получить.

Без малейшей подготовки, со всех четырех лап сразу, я взвиваюсь на двухметровую высоту и оказываюсь на верхотуре старинного резного шкафа.

Манфреди и Шрёдер – потрясены, что и требовалось. Несчастная Хельга не на шутку испугана. Её мне становится даже немножко жаль. Не переборщил ли я?

– Боже, какой громадный… Я таких ещё никогда не видела, – бормочет бедная Хельга и, пытаясь скрыть свой испуг, спрашивает у Эриха и Руджеро: – Ребята! Где вы спёрли этого Кота? Не в Олимпияспортхалле? Там сейчас как раз проходит чемпионат мира по бодибилдингу в тяжёлом весе… Он, случайно, не из состава участников?

* * *

У нас на границе Мюнхена свой собственный дом в Оттобрунне. После крушения Берлинской стены родители Хельги и Эриха за гроши купили в Германской, бывшей демократической, республике прекрасный и просторный дом под Эрфуртом, а домишко в Оттобрунне оставили своим детям.

Домик был, прямо скажем, не бог весть что. Его построил дед Хельги и Эриха сразу же после войны, и тогда этот дом олицетворял верх обеспеченности и благополучия!

Но сегодня, в сравнении с толпами новых роскошных и безумно дорогих домов, домишко Шрёдеров выглядел жалкой конурой. Да здравствует добрая память о дедушке, который догадался воздвигнуть вокруг дома и добротного садового участка такую высоченную и толщенную ограду из невероятно плотных растений, пахнущих мягкой хвоей, что со стороны улицы и боковых соседей жалкость домика Шрёдеров была никому не видна. Да и всё происходящее около дома и на его участке было хорошо сокрыто от посторонних глаз. Для не всегда праведных занятий Эриха Шрёдера и Руджеро Манфреди – это было очень, и очень важно. Ибо при всепоглощающей любви немцев к порядку любое доносительство о «непорядке» считалось проявлением доблести, честности и гражданственности.

Дом естественным образом делился на две половины, одну из которых занимала Хельга, а вторую – Эрих. Так как Руджеро Манфреди ночью спал с Хельгой, а днём работал с Эрихом, то получалось так, что Руджеро волей-неволей круглые сутки занимал целиком весь дом. Всех троих это вполне устраивало, а мне было ровным счётом на это наплевать.

Я ждал своего часа. Безотчётно и, по всей вероятности, безосновательно я слепо верил в то, что наступит день, когда я вернусь в Петербург, разыщу Водилу и снова обрету СВОЙ ДОМ и СВОЕГО Шуру Плоткина! Просто нужно запастись терпением. А как только представится малейшая возможность войти в Контакт с Человеком, достойным доверия, – уж я его на эту поездочку уговорю в лучшем виде!..

Тем более что сейчас вокруг меня идёт невероятная суетня: разыскан знаменитый старый русский мошенник – специалист по липовым документам, бланкам, штемпелям, печатям и изготовлению бумаг любой эпохи. Он, к счастью, не умер, слава Богу – на свободе, а не в тюрьме, и недавно даже женился на какой-то эмигрантке-молодухе шестидесяти шести лет, которой, как уверяет старик, никто больше шестидесяти не даёт!..

Уже вторую неделю старик корпит над изготовлением моей фантастической родословной, которая, оказывается, берёт начало со времён исторической любви личного Боевого Кота русского царя Петра Первого к любимой Кошке короля Швеции – Карла Двенадцатого!

Руджеро колет мне витамины и, по-моему, какие-то стимуляторы, потому что мне теперь снова постоянно хочется трахаться. Так как я сам чувствую, как здоровею от этих уколов, то разрешаю Руджеро делать мне инъекции без всякой клетки-фиксатора.

Хельга ежедневно расчёсывает меня и раз в три дня моет специальным составом, от которого шерсть блестит, как полированная. Эрих точно проследил, что я жру с большим удовольствием, и теперь кормит меня только этим, не пытаясь даже впихнуть в меня то, что лопают все остальные наши Коты и Кошки – всякие разные «Вискас», «Китикэт», «Пурина», «Кэт-Шоу», «Феликс» или «Имас»…

Уже несколько дней весь дом от келлера (подвала) до чердака, включая всю прилегающую к дому территорию, чуть ли не круглосуточно оглашается нескончаемыми спорами – оперировать меня или нет?

Существует четыре мнения. Честный Эрих считает, что продавать меня нужно в добротном отреставрированном виде – то есть с зашитым ухом, которое было разорвано три года назад в Петербурге, в драке с одним кретином Ротвейлером. А шерсть перед продажей можно на шов начесать. Хельга это делает обычно превосходно. Никто ничего и не заметит…

Руджеро Манфреди день и ночь вопит о необходимости прооперировать мне другое ухо и сделать его точно таким же, как и разорванное. Тогда два разорванных уха у одного кота можно будет выдавать за специфический признак породы ДИКОГО КОТА, что резко поднимет ко мне интерес и цену при продаже!

Хельга категорически возражает против какой-либо операции и требует, чтобы Меня оставили в покое. Она считает, что шрам на морде и одно разорванное ухо – превосходный показатель несомненных бойцовских качеств и мужественности кота, ведущего свой двухсотлетний род от боевого окружения русского царя и скандинавской фаворитки короля Швеции…

Четвёртое мнение – моё. Оно полностью совпадает с мнением Хельги и поэтому не требует повторения.

Как только Шрёдеры и Манфреди убедились в том, что я пока не собираюсь никуда смыливаться, мне предоставили ту степень свободы, которая меня вполне устраивала.

Участок при доме был достаточно велик, и в хорошую погоду сюда, на свежий воздух, выносились из подвала клетки с разной отловленной и ворованной живностью, предназначенной для перепродажи. Тут были и Кошки, и Кролики, и даже одна клетка с молоденькой Лисичкой, на которую никак не находился покупатель, и она целыми днями тоненько и тоскливо лаяла, словно обиженная собачонка…

Кошек мыли специальными шампунями, расчёсывали, делали им антивирусные и противолишайные прививки, иногда, для дела, подкрашивали. Тут Хельга достигла такого уровня мастерства, что ни одним даже очень сведущим кошатникам такой подкрас ни разу не был замечен!

Иногда Кошек выпускали из клеток на редкое теперь солнышко, и они, ошарашенные внезапной свободой, томно ползали по траве на брюхе и с перепугу передвигались медленнее черепахи.

Вот тут наступал мой звёздно-половой час!

Не торопясь, вдумчиво и сосредоточенно, я перетрахивал в один присест четыре, пять элитных, высшего, так называемого шоу-класса Кошек – от британских ориенталов и шотландских вислоухих до голубых длинношёрстных Персианок, под восторженные крики Хельги:

– Руджеро!.. Руджеро!!! Я умоляю тебя, иди скорее сюда!.. Посмотри, посмотри, КАК ЭТО НУЖНО ДЕЛАТЬ!

Обычно Руджеро Манфреди вылетал из дому с криком:

– Шайзе-Карамбо!.. Он нам всех кошек перепортит!.. – и рвался ко мне.

Но Хельга перехватывала его за шиворот и ласково предупреждала:

– Если ты хоть немножечко помешаешь ему, я тебе тут же оторву яйца! Смотри, смотри, как это делает настоящий мужик!!!

Под защитой Хельга я спокойненько дотрахивал последнюю Кошку, отваливался от неё и, уже приводя себя в порядок, видел, как Руджеро и Хельга чуть ли бегом скрывались в доме на половине, принадлежащей Хельге.

Ровно через пятнадцать секунд оттуда начинали доноситься нежные немецкие подвывания Хельги и страстно-итальянское рычание Манфреди…

Тогда из своей половины дома в сад выходил Эрих с откупоренной пивной бутылкой, садился напротив меня прямо на траву, и пока я умывался и прилизывался, Эрих прихлёбывал пиво из горлышка бутылки и укоризненно говорил мне:

– Ну что ты делаешь?.. Ты знаешь, сколько стоят такие кошки? От трех до пяти тысяч марок. А попадёшь на лоха – ещё больше можно взять. Ты же, мерзавец начиняешь их своими, чёрт знает какими, генами, не имеющими никакого отношения к их редчайшим породам… А кроме всего, ты этой демонстративной порнографией срываешь с работы и Хельгу, и Руджеро. Слышишь, что они там вытворяют, насмотревшись на тебя? И это в двенадцать часов дня! А каждый час их работы стоит достаточно дорого… Тем более что нам нужно менять в доме всю систему отопления. За полвека всё сгнило к чёртовой матери!.. Крышу нужно перекрывать… А сколько стоят ваши кошачьи медикаменты, ты думал! За вас страховку не платит. Всё из нашего собственного кармана. Можешь ты это понять или нет?!

Разговор со мной он почти всегда заканчивал этой фразой. И я, естественно, каждый раз молчал и даже не думал ему отвечать.

Но однажды, когда мне его действительно стало очень жалко и он в очередной раз спросил меня: «Можешь ты это понять или нет?!»

Я ответил: «Могу».

Причём ответил так, чтобы он понял, что Я ЕМУ ОТВЕТИЛ. Уж слишком хорошо в эту секунду Эрих был настроен на мою Волну. Ненароком, слишком вплотную приблизился к КОНТАКТУ! Вот я и не удержался…

Что с ним стало! Он захлебнулся, поперхнулся, закашлялся и, выпучив на меня потрясённые глаза, хрипло спросил:

– Что ты сказал?!

Но тут же вскочил на ноги, попятился от меня, выронил бутылку и закричал благим матом на весь Оттобрунн:

– Хельга-а-а-а!!! Руджеро!.. Хельга-а-а!!!

* * *

Два визита к психиатру ничего не дали…

Напичканный успокоительными лекарствами в количестве, способном повергнуть трех бегемотов в летаргический сон (ничего себе словечко я откопал?!), Эрих Шрёдер сутками шаркал заплетающимися ногами по дому и саду с остановившейся физиономией и замедленной речью.

Когда он сталкивался со мной, он на несколько секунд столбенел, а потом искательно пытался заглянуть мне в глаза, в поисках хотя бы одного ответа на сотни мучающих его вопросов.

Я всеми своими печёнками ощущал, что психически Эрих был раскрыт для Контакта на все сто процентов. Мне стоило только шевельнуть кончиком хвоста, и он сразу же заговорил бы со мной на МОЁМ языке! Мне даже чудилось, что я зрительно вижу его обнажённый мозг, отчаянно рвущийся к общению со мной. Я понимал, что помимо сильного волевого излучения, исходящего от меня (это не похвальба, а элементарная констатация собственных ощущений…), Эрих был достаточно неплохо подготовлен к возможному Телепатическому Контакту всеми Животными, с которыми он общался за время недолгой учёбы в ветеринарном институте – его выперли с третьего курса, – и всей последующей жуликоватой деятельности в компании с Руджеро Манфреди.

Вполне вероятно, что, попадись Эриху в руки книга доктора Ричарда Шелдрейса, он нашёл бы в ней ответы на все вопросы, раздирающие сегодня его бедный, как выяснилось, не очень подготовленный мозг. Мало того, прочти он Конрада Лоренца, он и сам бы мог войти в Контакт с любым неглупым Котом или хотя бы мало мальски мыслящей Кошкой…

Но Эрих, как и Руджеро, никогда ничего нового по своей «специальности» не читал. Только объявления в газетах, отчёт о Кошачьих выставках и разные великосветские сплетни о Котах и Кошках Великих мира сего.

Хотя в то же время Эрих иногда выуживает откуда-то сведения, под которыми я и сам подписался бы всеми четырьмя лапами.

Недавно, кажется, в «Шпигеле», он вычитал, что у знаменитого модельера и самого дорогого законодателя мод Джорджио Армани живёт шесть Котов и Кошек. Любимого Кота Армани зовут Аннибал. Так вот, этот Джорджио говорит: «Я люблю Кошек больше, чем Cобак, так как они имеют качества, которые я очень ценю в женщинах – элегантность, независимость и характер…».

По-моему, прекрасно сказано! Вот тут я полностьк согласен с Армани.

Ну а по поводу уже давно известного мне знаменитого изречения великого Леонардо да Винчи – «Даже самая маленькая Кошка – чудесное произведение», остаётся только развести лапами! Вот когда действительно хочется верить печатному слову!!!

И несмотря на то что у этого Леонардо чего-то не получилось с крыльями для Человека, – это мне Шура рассказывал, – про Кошек старик сказал гениально!..

Конечно, я мог бы пойти навстречу Эриху Шрёдеру и установить с ним Телепатический Контакт, взяв с него слово не трепаться об этом вслух. Чтобы ещё Хельга и Руджеро не стали привязываться ко мне с разной никчемушной болтовнёй.

Но тут против Контакта с Эрихом во мне неожиданно восстало обычно несвойственное мне чувство скаредности. Этакой осторожной и расчётливой бережливости, о существовании которой в себе я и не подозревал. Неужели на меня так быстро и мощно подействовал Запад? Ну надо же!..

Я вдруг подумал: а на кой чёрт мне растрачивать свою нервную энергию на этого Эриха?! Пройдёт неделя-другая, и он сам прекрасно оклемается. И перестанет заглядывать мне в глаза, ища в них подтверждения, что он не сошёл с ума, а Кот действительно говорящий. Ну, дескать, извините, но вот такой странный Кот…

Ведь любой Телепатический Контакт – с Человеком ли, с Животным ли другого вида – поначалу, когда Связи начинает только устанавливаться, требует невероятных нервных затрат, дикого напряжения всех сил. До полного опустошения! Это уже потом, когда мы оба на одной Волне, становится легче. Вспомним Водилу… Сколько сил и нервов стоило сберечь эту Связь… Но там на карту были поставлены Жизнь и Честь! Ради этого стойло, как говорит Шура, «ломать копья».

Хотя Честь сберечь не удалось – немецкая пресса и полиция всё равно объявили Водилу «единственным оставшимся в живых гангстером…», ну а Жизнь…

Если его не прооперируют как следует в Петербурге, так на кой ляд нужна такая Жизнь? С вечными трубками и проводами… А если его всё-таки вернут из растительного существования к нормальному, так его и российское законодательство упечёт.

Кто там теперь докажет его невиновность? Бармен со своим ожиревшим Рудольфом?.. Так Бармен постарается утопить Водилу ещё глубже, только бы самому выскрестись из дела. А Рудику замажут рот куском вестфальской ветчины или страсбургским паштетом – он и не мявкнет.

Помочь Водиле мог бы только я. Не знаю КАК, но я единственный свидетель его невиновности с этим проклятущим кокаином.

Однако я здесь! А мне нужно быть там – в Ленинграде. В нынешнем, чёрт подери, Санкт-Петербурге. Уж там-то я что-нибудь придумаю, чтобы вызволить Водилу. Там, в конце концов, есть Шура Плоткин! А у Шуры голова – дай Бог всем такую.

Вот когда я Контактирую с Шурой, я не то что напрягаюсь, я отдыхаю, словно на курорте! Час трепотни с Шурой Плоткиным заряжает меня такой потрясающей энергией, что я могу сто Котов разметать и десять Кошек оттрахать!..

Так на кой леший мне тратить свои душевные и психофизические силы на Эриха Шрёдера? Как говорит наша ленинградская старуха дворничиха Варвара, «на всех не напасешьси»…

Лучше я сберегу свою энергию на того Человека, который меня купит у Эриха и Руджеро. Потому что ещё неизвестно, какой идиот захочет иметь в доме «ДИКОГО РУССКОГО КОТА – ГРОЗУ СИБИРИ»! Тем более что Руджеро и Эрих собираются заломить за меня, как за Леопарда.

А уж если всё-таки меня купят – вот тогда мне понадобится с моим новым Хозяином такой могучий Контактище, который потребует от меня всех сил без остатка!

Ибо я пойду на любые унижения, лишь бы заставить его совершить вместе со мной путешествие в Санкт Петербург. А там посмотрим…

…Размышляя таким образом, я вылез из своей просторной клетки и пошёл прошвырнуться по нашему подвалу. Клетку мою уже несколько дней не запирали. Поняли, что гадить я буду только по-нашему, по российскому – исключительно на воле, на свежем воздухе. Как обычно говорит Шура: «Иди, Мартын, пройдись до ветру»… Эти фольклоризмы у нас с Шурой от нашей дворничихи Варвары.

Была глубокая ночь. Я шёл мимо клеток со спящими Кошками и Кроликами, и голова моя буквально распухала от всех этих мыслей о Шуре, о Водиле, о Петербурге…

И вдруг я понял, что в ночной тишине, в слабеньком Кроличьем похрустывании и редких, но тяжёлых, вздохах сонных Кошек мне недостаёт ещё одного привычного звука – негромкого плачущего тявканья Лисички. Ночью она наиболее усердно поплакивала, а днём отсыпалась, стерва. Нет чтобы наоборот.

Я подошёл к её клетке и увидел большую дыру в полу, наспех замаскированную сеном и наполовину прикрытую миской с водой. Лисицы и след простыл!

Умудриться прогрызть в полу клетки такую дырищу – это достойно уважения. Вот это зубы! Не дай Бог они тебе в глотку вцепятся. А с виду такая стройненькая, рыжая, хорошенькая, изящная. И мордочка всю дорогу грустная…

Я ещё дня три тому назад смотрел на неё и думал, а не попробовать ли мне её трахнуть? Была же Дженни – карликовый пинчер. Так пусть будет ещё и Лисичка. В этом отношении я абсолютный интернационалист!

Но теперь, когда я увидел дырку в полу клетки, прогрызенную зубами этой рыжей плаксы, я не на шутку перетрусил. С такой свяжись… Хорошо ещё, если только без хвоста останешься.

Я обежал весь подвал – Лисички не было. Принюхался – и точно! Лисица воспользовалась моим выходом – через гараж. А там в воротах Руджеро специально для меня внизу такое окошечко вырезал. Хочешь – входи, хочешь – выходи. С территории сада всё равно никуда не смылишься. Там такая плотная и толстая ограда из хвойного кустарника – ни за что не продерёшься наружу. И ворота сверху специально загнуты внутрь – в сторону сада. При одном взгляде на эти ворота мечты о побеге можно отложить до лучших времён.

Вылез я из гаража в сад и тихонько пошёл вдоль стеночки дома. Слышу, в углу сада какая-то ритмическая возня – раз-два-три, пауза… Раз-два-три, пауза…

Я туда. Подползаю на полусогнутых, каждую веточку, каждую травинку сначала передней лапой пошевелю, чтобы не треснула, не наделала шума, и дальше чапаю таким манером. На звук ползу. На «раз-два-три» ползу, а на «паузу» – замираю.

Подползаю и вижу, как эта рыжая курва подкоп под ограду делает! Да так ловко, что уже успела до половины своего туловища углубиться в землю. И торчат из этой норы лишь её задние лапы, попка и хвост. А сама она с головой и передними лапами в норе. И роет там, и роет! Только земля из-под брюха летит – раз-два-три, пауза… И снова.

Я как увидел эту позу – задние лапы расставлены, попка вверх торчит, всё, что нужно для ЭТОГО дела открыто, и запах от неё такой странный, непривычный, но жутко завлекушный. Чистая порнуха!

Тут мне эту Лисицу так захотелось! Морда у неё в норе, передние лапы – там же, что она мне может сделать? Ни хрена! Я и потяжелее буду, и поздоровее. А морда её с этими жуткими зубками в норе, как в наморднике. Как говорил Водила, «кто не рискует, тот не пьёт шампанского»….

Приподнялся я, встал на задние лапы, навалился на неё, передними лапами обхватил всю наружную заднюю часть её фигуры, отодвинул в сторону её хвост и…

Это, я вам скажу, было нечто!!!

Картинка маслом – пол-Лисицы в норе, пол-Лисицы снаружи. В аду. Я вовсю трахаю ту половину, которая торчит снаружи, а из норы уже никакая земля не летит, а только слышен негромкий скулёж, но уже не с плачущими, а явно с восторженными интонациями. С таким сексуальным захлебом и подвыванием, что я благодаря Шрёдеровско-Манфредиевским стимуляторам и ежедневным инъекциям поливитаминов действительно начинаю себя чувствовать ДИКИМ КОТОМ – ГРОЗОЙ СИБИРИ, ОТТОБРУННА И ВСЕЙ БАВАРИИ, чёрт меня побери!

Трахаю её, а сам думаю: как только кончу, надо будет рвать когти и уносить ноги раньше, чем она свою морду из норы высунет. Она же дикая, дура! Загрызёт же к чертям Собачьим!..

Но не вышло моё дело… Всё ЭТО завершилось так бурно, что я свалился, у самой норы и лапой пошевелить не могу. Честно признаюсь: жду самого худшего. Ни сопротивляться, ни бороться за жизнь сил нету…

А Лисица этак задом, задом выбирается из своего футляра – морда в земле, передние лапы грязнущие, рот раскрыт, язык наружу. И разглядывает меня, лежащего и обессиленного, и мне бы впору зажмуриться, попрощаться с жизнью и ждать скорого конца, а я вдруг чувствую – она облизывает меня! И тявкает так весело, так забавно… И катается по земле абсолютно как Кошка… Я прибалдел! Вот это да…

Ну я тоже лизнул её раза два-три. Это мне ещё Шура, помню, баечку рассказывал про вежливость. Вроде бы английские короли утверждали, что ничего, дескать, нам не стоит так дёшево и ничего не ценится нами так дорого, как вежливость.

И точно! Она меня в ответ как давай лизать, чуть ли не взасос! Ну я так поднапрягся, собрал остатки сил и говорю ей по-нашему, по-Животному:

– Ты что, давно на просушке?

Вижу, она на меня так смотрит и не понимает, о чём это я. Ну, я ей снова, в более доступной форме:

– Я говорю: с тобой ЭТОГО давно не делали?

А она мне и отвечает:

– Со мной ЭТОГО вообще никто никогда не делал. Я даже и не знала, что ЭТО так прекрасно!.. Давай ещё разок, а?

– Погоди, – говорю. – Дай хоть отдохнуть немного.

– Зачем? – спрашивает она так наивно, что я даже рот раскрываю от удивления.

– Ну как тебе сказать… – мямлю я. – Мне, понимаешь, нужно немного передохнуть, чтобы ЭТО сделать тебе ещё лучше.

– ЭТО ты и так прекрасно делаешь! – убеждённо говорит Лисица. – И «лучше» ЭТО делать не надо, а то я совсем с ума сойду…

И улыбается во все свои страшненькие зубки. И спрашивает:

– Мне что, опять с головой в дырку лезть? Ты мне советуй, подсказывай, а то ведь я с ЭТИМ впервые сталкиваюсь.

Я вспомнил дыру в полу клетки, поглядел на её клыкастую мордашку и на всякий случай говорю:

– Да, знаешь, пока лучше, как и в прошлый раз – передними лапами и мордой туда, а всё остальное пусть будет снаружи.

– Нет вопросов, любимый, – с готовностью отвечает Лисица и тут же на полтуловища сигает в свою нору.

Я как увидел снова её задранную вверх попку, расставленные, дрожащие от нетерпения рыжие задние лапы, её роскошный хвост – уже отведённый в сторону, так в меня, откуда ни возьмись, стало вливаться такое неукротимое желание, что я в одно мгновение взлетел на эти оставшиеся снаружи пол-Лисицы и…

И, как частенько кого-то цитировал Шура Плоткин, – «процесс пошёл»!..

Ну, потом, сами понимаете, разные там облизывания, взвизгивания, мурлыканья. Всякие там шутливые покусывания, от которых у меня, честно говоря, кровь стыла в жилах. Заверения в вечной любви, клятвы…

А под утро, после её бессчётного ныряния мордой в нору, – совершенно конкретное предложение, поразившее меня своей прямотой: она, Лисица, прорывает эту нору под оградой насквозь к дороге, и мы уходим с ней вдвоём в лес и начинаем жить там вместе в счастье и дикости.

И где бы мы потом ни поселились, она, Лисица, помимо подземного дома со множеством помещений и несколькими выходами на свет Божий, обязательно выроет рядом ещё и вот такую короткую, всего на пол – Лисьей длины, «слепую» нору – раз уж я только ТАК хочу ЭТО с ней ДЕЛАТЬ. И это у нас будет называться «Тупик любви»…

Но вот тут я был вынужден мягко и решительно отказаться от столь заманчивого предложения.

– Почему? – искренне удивилась Лисица. – А мне мама когда-то говорила, что из всех домашних животных Коты – самые независимые и вольнолюбивые ребята!

– Так-то оно так, – согласился я. – Но на мне лежит ответственность за жизнь двух очень хороших Людей, которым я просто обязан помочь! А для этого мне нужно как можно быстрее постараться попасть в Россию. В Петербург…

– А что это такое? – простодушно спросила Лисица. И я, зацикленный совковостью мудак, позабыв о всякой ироничности, которую мы обычно напяливаем на себя, когда речь заходит о чём-то серьёзном и возвышенном, сам стесняясь своего ответа, но не находящий никаких других слов, сказал Лисице:

– Родина…

А потом, устыдившись облезлой помпезности этого затёртого и исшарканного слова, добавил:

– Место, где я родился и вырос. Моя бедная и несчастная родина, которую я очень люблю.

* * *

Отоспаться после этой фантастической ночи мне так и не удалось. Уже часам к девяти я был разбужен криками, шумом автомобильного мотора, проклятиями и двумя незнакомыми мне голосами.

Выяснилось, что пока я дрых без задних лап, моя жутковатая рыжая хахальница всё-таки прорыла ход под оградой и навсегда покинула дом Шрёдеров, унося в своём сердце пламенную любовь ко мне, а в зубах – самого большого и толстого Кролика, у которого с вечера забыли запереть клетку.

Я понимал, что после ТАКОЙ ночи Лисица обязана была бы подкрепить свои силы, но Кролика было всё равно очень жалко…

Два чужих голоса принадлежали знаменитому русскому старику мошеннику – специалисту по изготовлению любых документов, и его новой жене – симпатичной толстухе, бывшей в своё время секретарём партийной организации отдела народного образования города Кимры. Что за город, понятия не имею!..

В разговоре она всё время старалась напомнить обо всём этом, чтобы её не приняли на ранг ниже, чем, как ей казалось, она того заслуживает.

Бойко переводя эту чушь на немецкий язык для Хельги, Руджеро и Эриха, старик тоже не мог сдержать тщеславно-горделивых ноток в голосе. Ему льстило столь высокое бывшее положение его новой супруги, и он этого даже не пытался скрывать.

Несмотря на холодный день, старик был разодет в национальный баварский костюм, который ему очень шёл: короткие кожаный штанишки, высокие шерстяные чулки грубой вязки, толстые тяжёлые башмаки, расшитая рубаха с тесёмочкой бантиком вместо галстука, какая-то жилетка-расписуха и легкомысленная зелёная шляпчонка с короткими полями и весёлым султанчиком.

То ли европейские тюрьмы закалили старика, то ли он с рождения был такой двужильный, но маленький, худенький, голенастый, он был удивительно деятелен, подвижен и безумно хотел казаться моложе своих верных семидесяти пяти лет. Что ему, несомненно, и удавалось!

Так же задорно и щеголевато выглядел его старенький «фольксваген». На таких древних «фольксах» даже у нас в России уже стесняются ездить. А этот сверкал, изнутри был обвешан разными куколками и обезьянками, а снаружи обклеен яркими гербами других стран. Наверное, это были страны, в тюрьмах которых когда-то сидел старик. А так чего бы это ему их клеить, подумал я…

Старик увидел меня, по-детски всплеснул руками и воскликнул:

– Какой прекрасный экземпляр!.. Какой экземпляр!

И, весело разглядывая меня выцветшими от старости голубыми глазками, вдруг неожиданно добавил по русски:

– Ну и Кыся!.. Ай да Кыся!..

Тут я жутко зауважал этого нелепого, суетливого старого живчика в шляпке с султанчиком!

Хельга вчера как раз много о нём рассказывала…

Ведь больше пятидесяти лет человек не был в России. Онемечился вплоть до баварского костюмчика, который сидел на нём в десять раз лучше, чем на многих настоящих баварцах. Я их в «Биргартене» Английского парка навидался!..

За полжизни отсидок старик изучил пять иностранных языков в тюремных камерах чуть ли не всей Европы. По-немецки говорил, как доктор филологии Мюнхенского университета!.. И ходил старик не в немецкую кирху грехи свои замаливать, а в православную русскую церковь. И жёны были все русские! И своей последней женой – толстухой из города Кимры (кто-нибудь помнит, где это?..) – гордился самым трогательным образом. Её молодостью, в сравнении с его возрастом, её прошлой секретарской деятельностью в родной когда-то коммунистической партии, от которой он и улепетнул на Запад ещё полстолетия тому назад…

И за эти полвека не растерял русский язык. Не поднимал глазки к небу, вроде наших Котов-эмигрантов, не спрашивал фальшивым голоском: «Как это называется по-русски?..» А наоборот, назвал меня, как говорил Шура Плоткин, «самым что ни есть исконно-посконным» российским словом – «КЫСЯ». Не «КИСА», а именно «КЫСЯ», сознательно сделав в этом слове фонетическую ошибку!

Очень мне это в старике понравилось!

– Сейчас сделаем три фото, – сказал старик. – Два, как в уголовной карточке – в профиль и анфас, для русских документов, и ещё одно фото – для рекламы. Тут нужно, чтобы ваша Кыся выглядела посвирепее; с прижатыми ушами, раскрытой пастью, клыки – напоказ… Ну и так далее.

Он рысцой смотался к своей машине и приволок оттуда фотоаппарат. Я такой в жизни не видел. У нас с Шурой в Петербурге был совершенно другой.

Старик подошёл ко мне совсем близко, нацелился на меня аппаратом и нажал кнопку. Послышалось лёгкое жужжание, и прямо на меня стал выползать бумажный квадратик.

– Раз! – сказал старик, перехватил квадратик, передал его Хельге и спросил у Эриха: – Кто из вас с ним наиболее близко контактирует?

Эрих растерянно посмотрел на меня, попытался открыть было рот, но его опередил Руджеро Манфреди:

– В основном, конечно, фрау Шрёдер. А что?

– Фрау Шрёдер, не могли бы вы попросить вашего котика сесть? – спросил старик. – А я бы его снял в профиль…

«Надо же всё так усложнить?!» – подумал я и тут же сел, повернувшись к старику в профиль.

Мало меня Шура фотографировал!.. А то я не знаю, как себя вести перед камерой!

Эрих Шрёдер разволновался и стал заглядывать всем в глаза, словно хотел сказать: «А я вам что говорил?!»

Хельга и Руджеро испуганно переглянулись.

– Грандиозный кот! – по-русски пробормотал старик и сделал снимок моего профиля.

Из аппарата снова полез тёмный бумажный квадрат. Я присмотрелся к первому квадрату в руке у Хельги и увидел очень хорошую цветную фотографию собственной морды.

Вот это аппаратик! Нам бы с Шурой такой… Чтобы не мудохаться с проявкой плёнки, увеличителем, сушкой – словом, со всем тем, с чем обычно возится Шура, устраивая дикий бардак в ванной и кухне. Можно, конечно, отдавать плёнку в лабораторию, но, как говорит Мой Плоткин, «тут никаких штанов не хватит…».

– Ну а теперь главный снимок – для рекламы! – торжественно сказал старик. – Фрау Шрёдер, вы не могли бы попросить вашего Кысю оскалиться? Причём пострашнее.

– Как вы это себе представляете? – рассмеялась Хельга. – Я должна ему промяукать что-то оскорбительное? Или промурлыкать какую-нибудь гадость, чтобы он вышел из себя?..

– Надо в него просто ткнуть палкой! – тупо предложил Руджеро Манфреди.

«Ещё чего! Только попробуй, болван итальянский!..» – подумал я и показал Манфреди, что может с ним произойти, если он ткнёт в меня палкой.

Причём я не сделал ничего особенного. Я только раскрыл пасть, сказал это своё «Кх-х-хааа!!!», дал возможность этому идиоту взглянуть на мои клыки и припал к земле, словно собирался прыгнуть и вцепиться ему в глотку.

Манфреди в испуге отпрянул. Старик же страшно обрадовался и завопил на весь сад:

– Вот! Вот именно так!.. Ах, если бы можно было это повторить ещё разок… И в мою сторону!..

«Господи!.. Делов-то!» – внутренне усмехнулся я и повернулся к старику.

Для этого старика я был готов сыграть даже Крокодила! Мы как-то с Шурой смотрели по телевизору передачу об этих жутких тварях, и мне показалось, что ничего страшнее и отвратительнее в Животном мире не существует…

Как только я увидел, что старик принял стартовую позицию и направил аппарат прямо на меня, я резко встал на задние лапы, передние поднял врастопырку над головой, что было силы раззявил пасть и скорчил такую страшную рожу, что встреть меня в такой позе и с таким выражением морды тот же самый Крокодил, он бы от страху обгадился!

– Осторожней!.. – тревожно крикнула старику Хельга.

Но старый жулик не испугался. Он всё про меня понял! Он подмигнул мне и стал делать снимок за снимком, восторженно приговаривая:

– Не волнуйтесь! Это гениальный кот!.. Он мне специально позирует!!!

К счастью, старик успел сделать три снимка, потому что уже в следующее мгновение всё внимание переключилось на Эриха Шрёдера.

Выдрючиваясь перед старым мошенником, я краем глаза видел, что Эрих напряжённо следит за мной с отвалившейся нижней челюстью и остекленевшим глазом. Я только упустил момент, когда он начал терять сознание и падать плашмя на землю…

* * *

Ночью я сидел у него в комнате, прямо на его одеяле, в полуметре от его растерянной и поцарапанной физиономии, и успокаивал его как мог!

– Эрих, дорогой… Плюнь на всех врачей-психиатров. Не ходи больше к ним, – говорил я ему как можно мягче. – Психически ты совершенно здоров!..

– Тогда каким же образом мы с тобой разговариваем? – шептал Эрих. – Или мне это снится?..

– Мы не разговариваем с тобой, Эрих. Ты просто понимаешь, что бы я хотел тебе сказать. Это и называется – Телепатический Контакт, – терпеливо пытался я ему объяснить.

Я не мог оставаться верным своему решению – ни с кем не вступать в Контакт и накапливать психическую энергию для Человека, который купит меня. Чтобы впоследствии уговорить его на поездку в Россию…

Но когда Эрих упал в обморок, только потому что не мог найти объяснения происходящему, я не имел права молчать и заниматься расчётливой экономией собственных сил.

Контакт с ним я установил за считанные минуты – так он был подготовлен ко всем «чудесам», так был нервно взвинчен, так раскрыт навстречу любому объяснению – сошёл он с ума или нет?!

Или этот огромный Кот с рваным ухом, со шрамом через всю морду, с яйцами, как у призового жеребца – выражение Шуры Плоткина, – действительно всё сечёт с полуслова, и в присутствии этого Кота становится совершенно неясно, кого тут нужно считать «меньшим братом» – этого Кота или, к примеру, Руджеро Манфреди?..

– Эрих, – сказал я, – всё происходит из-за твоей, прости меня, элементарной неграмотности. Ну как же можно было, занимаясь подобным ремеслом, не почитать Конрада Лоренца – грандиозного специалиста по Котам и Собакам?! Как можно было не заглянуть в восхитительную книжку английского биолога доктора Ричарда Шелдрейса?! Ты вообще что-нибудь по своей професии читаешь? Ну хотя бы на сон грядущий?..

– Да, читаю… – слабо сопротивлялся Эрих. – В прошлом году Хельга читала нам куски из книги Чарльза Платта – «Как стать счастливым котом». И ещё вторую книжку… Забыл фамилию… Называется «Кот без дураков»! Мы очень смеялись…

– О Господи!.. – Я почувствовал, что начинаю выходить из себя. – Эти книжки ты мог бы и не читать. Я прекрасно помню статью в «Литературке»… Это у нас в России газета такая…

– Ты что, действительно из России?! – поразился Эрих.

– Да. Но сейчас не в этом дело. Так вот, один мой друг иногда читает мне вслух, эту «Литературную газету». Там и была статья: об этих двух книжках. Кстати, второго автора звали… Дай Бог память!.. Терри Претчер! И как мы поняли из этой статьи, книжки очень милые, смешные, но абсолютно ПРИДУМАННЫЕ! А я тебе пытаюсь толковать о серьёзных, научных исследованиях в области Телепатического Контакта между Животным и Человеком…

– Значит, ты считаешь, что я здоров? – с надеждой спросил меня Эрих. – И мне не кажется, что ты всё понимаешь?..

– Ты – здоров, и я – всё понимаю, – ответил я. – Иногда даже больше, чем мне хотелось бы.

– И у тебя есть имя?

– Да. Меня зовут Мартын.

– Наверное, МАРТИН?.. – поправил меня Эрих.

– Нет. Map-тын! Это нормальное русские имя. Но ты можешь называть меня просто Кыся…

– А в документах как записать?

– Пиши «Мартын-Кыся». Или наоборот… Всё равно. У вас же есть двойные имена – Ханна-Лори, Мария-Луиза, Отто-Вильгельм…

– Да, да, конечно!.. – благодарно прошептал Эрих. – Я вот, например, Эрих-Готфрид…

– Ну вот видишь!

– Значит, ты считаешь, что я психически здоров? – переспросил меня Эрих. – Ты в этом уверен?..

– Естественно!

– Боже мой… Как я тебе признателен!.. У меня просто нет слов… – В глазах у Эриха блеснули благодарные слёзы, и он двумя руками осторожно пожал мне правую переднюю лапу.

Надо сказать, что я тоже не вынес благостности этой сцены, не удержался и лизнул его в щёку. Что-то я стал излишне сентиментален!

– Не знаю, как ты отнесёшься к моему предложению, – робко и растроганно произнёс Эрих и приподнялся на подушках. – Но я хотел бы выпить с тобой по рюмочке…

Тэк-с… «Ты меня уважаешь, и я тебя уважаю…» Начинаются эти Человеческие заморочки! Мало я их насмотрелся на нашей кухне в Ленинграде, когда Шура после развода с женой пил вмёртвую с кем ни попадя! Неужто и здесь я влипаю в ту же историю?

Да нет, пожалуй… Что ни говори, а Шура Плоткин был настоящий РУССКИЙ человек! И «русскости» в Шуре было больше, чем в разных там Пилипенках, которые обзывают Шуру жидом и евреем. Помню, что бы Шура ни начинал делать – пить ли, сочинять ли, трахаться ли, – так всё без меры! Как пел его любимый Розенбаум, «…гулять – так гулять, стрелять – так стрелять!».

А Эрих всё-таки – немец. Существо, как я посмотрел, более дисциплинированное во всём. Начиная от трат и кончая половухой. Нету в нём той российской ШуроПлоткинской широты и безудержности, которая кого-то, наверное, пугает, а для меня – чревычайно притягательна!

Я вот уже две недели здесь, в Оттобрунне, а ведь Эрих всего один-единственный раз куда-то смылился вечерком на пару часов, а когда вернулся – от него ЭТИМ самым ТРАХАТЕЛЬНЫМ ДЕЛОМ пахло.

Да разве б мой Шура вынес такое длительное воздержание?! Да ни в жисть, как сказал бы Водила. Да и сам бы Водила тоже…

Так что вряд ли Эрих-Готфрид Шрёдер с одной рюмки запьёт на неделю. Тут, наверное, я могу быть абсолютно спокоен.

– Ну что ж, – сказал я ему, – если у тебя есть немножко валерьянки…

* * *

Не скажу, что этой ночью мы с Эрихом так уж сильно надрались, но утром, когда Хельга растолкала и вытащила нас обоих из-под одного одеяла, наши головы – и у меня, и у Эриха – были очень даже бо-бо!

Как обычно в таких случаях философски замечает Шура Плоткин: «Чем лучше с вечера, тем хуже утром…»

А с вечера было действительно симпатично. Эрих принёс для себя начатую бутылку дешёвого виски, лёд и минеральную воду. Для меня – пузырёк валерьянки, а на закуску целое блюдце сырого мясного фарша, уже размороженного и приготовленного Хельгой на завтра для обеденных котлет.

Кончилось тем, что, выкушав полбутылки виски под одну минеральную воду, Эрих посреди ночи дико захотел жрать! Что меня лишний раз убедило, что алкоголизм ему не грозит.

Тогда я решил научить Эриха делать настоящий «татарский бифштекс», о котором он даже понятия не имел!.. Хотя чего тут удивительного? Я, например, всю жизнь прожил в Ленинграде и Санкт-Петербурге и тоже ни разу не был в Эрмитаже.

Короче, в половине четвёртого утра я послал Эриха на кухню за солью, соевым соусом, одним сырым куриным яйцом, половинкой солёного огурчика и четвертушкой луковки. Сардинки, которая была очень даже хороша в «татарским бифштексе», как говорил Водила, в доме не оказалось, но зато Эрих притащил в постель весь остальной фарш, предназначенный для завтрашних котлет.

К пяти часам утра мы этот фарш и прикончили. Эрих – с приправами, а я – без. Эрих – с остатками виски, но уже без минеральной воды, а я докушал валерьянку из пузырька.

И чего, спрашивается, завелись?..

Я понимаю, иногда после длительного нервного или физического напряга расслабуха просто необходима! Что Котам, что Людям. Тут никакой разницы.

Но неплохо бы начинать расслабляться, когда дело, на которое ушли все силы, уже завершено. Удачно или неудачно – не Имеет значения. Важна строгая поэтапность: Напряжёнка, Дело, Релаксуха! Вот тут – «гуляй, Вася…». Кто тебе чего скажет?

Мы же с Эрихом наподдавались малость преждевременно. В пике нашего обоюдного напряжения. Практически даже не приступив к основному делу – поиску клиента для «SIBIERISCHEWILDKATZE, потомка древнейшего рода, полученного от скрещения „Сторожевой Кошки шведского короля Карла Двенадцатого и Боевого Кота Государя Всея Руси Петра Великого“, как было написано псевдославянским шрифтом на „старинной“ бумаге, кстати, собственноручно изготовленной старым русским жуликом в баварском костюмчике.

Честно говоря, я даже не представлял себе, на кого рассчитана вся эта «липа». Неужели никто не обратит внимания, что в документе почти трехсотлетней давности вклеены совершенно современные цветные фотографии, сделанные, как мне ночью объяснил Эрих, фотоаппаратом «Полароид»?..

А может быть, я чего-то не понял? Или чего-то не знал? Вполне вероятно, что раз царь Пётр был «Великим», он запросто мог быть и первооткрывателем русской цветной фотографии.

Однако наша ночная поддача с Эрихом имела и свои положительные стороны. Не говоря уже об очевидном – возвращении Эриху полной уверенности в психической полноценности, – мы с ним успели этой ночью договориться и ещё кое о чём…

Ну, во-первых, я взял с него слово держать язык за зубами! Ни Хельга, ни Руджеро Манфреди о нашем с Эрихом Контакте знать не должны. Если же между ними возникнут какие-то споры в отношении решения моей судьбы, я всегда буду рядом и мысленно смогу помочь Эриху сделать так, как это нужно ему и мне.

А мне, как известно, было необходимо лишь одно – как можно быстрее попасть в Петербург. Для этого был нужен состоятельный, независимый и решительный Клиент, со склонностью к перемене мест, любовью к разным женщинам, грехам и непредсказуемым поступкам. Эрих заявил, что в ОДНОМ НЕМЦЕ такого созвездия чёрт характера нам никогда не найти! Пара таких чёрточек сидит буквально в каждом, но девяносто девять процентов сами успешно подавляют в себе эти черты, а если и проявляют их изредка, то лишь по пьянке или во время отпуска вне родной Германии.

Тут нужен очень, очень, очень богатый…

Эрих долго не мог найти подходящего слова, а такого определения, как «распиздяй», которым зачастую пользуется Шура Плоткин, в немецком языке отродясь не было.

Поэтому Эрих сказал: «…очень, очень богатый несерьёзный свободный человек». Желательно с родовыми аристократическими корнями. Тогда ему сам чёрт не брат! Ибо в Германии это жутко ценится.

Но у него, у Эриха-Готфрида Шрёдера, на таких людей «выхода» нет. У него, конечно, есть парочка интеллигентных знакомых, которые время от времени совершают разные необдуманные поступки, но это совсем не то, что мне нужно.

Люди, о которых говорил я, – это совершенно другой слой общества! Это – небожители, и рядовой немец никогда с ними не соприкасается.

– А вероятность случая равна – ноль, ноль, ноль чёрт знает какой доли процента… – заплетающимся языком с трудом выговорил Эрих. – Тут ты, Мартин, должен сам понять»…

* * *

После нашей разгульной ночи в доме Шрёдеров стали происходить кое-какие изменения. Внешне не очень заметные, но достаточно ощутимые внутренне.

Наиболее ярким внешним нарушением привычного домашнего уклада было моё переселение из подвальной клетки в гостиную и комнату Эриха.

Сам Эрих, обретя во мне союзника и партнёра, неожиданно почувствовал себя Хозяином дома и Главой предприятия.

Он недвусмысленно дал это понять Хельге и Руджеро Манфреди, самым естественным образом проложив между собой и ними некий барьер, чётко разделяющий их положения.

Растерянные и потрясённые таким крутым поворотом, Хельга и Руджеро нашли единственно верный выход из создавшейся ситуации – они ещё теснее сплотили свои ряды и сблизились настолько, что их женитьба, откладывавшаяся уже несколько лет по целому ряду социально-экономических причин, стала вполне осязаемым ближайшим будущим.

Трахаться они стали не только днём, насмотревшись на мою «предпродажную подготовку» их Кошек, но и ночью, когда я уже к этому не имел никакого отношения. Что лишний раз говорило об их возросшей близости и неотвратимости ремонта не только отопительной системы, но и всего ветхого дома. Ибо слышимость была фантастической!

Кстати, именно эта слышимость, помноженная на вновь обретённую уверенность в себе, плюс моя всесторонняя поддержка и возможность поделиться со мной всем тем, что должно быть сокрыто от глаз и ушей Людских, подвигнули Эриха-Готфрида Шрёдера – доброго и скромного жулика Кошколова с незаконченным высшим ветеринарным образованием – на целый ряд житейских открытий.

Во-первых, Эрих понял, что трахаться минимум пять раз в неделю гораздо лучше, чем максимум один раз в две недели.

Во-вторых, я привёл ему на память любимую цитату Шуры Плоткина из Публия Сира, одного жутко древнеримского поэта: «Где нет разнообразия – нет и удовольствия».

Эриху это так понравилось, что, кроме своей постоянной дамы сердца, дочки владельца магазина подержанных автомобилей «хонда», он тут же завёл себе кельнершу из «Виннервальда» – это такая куриная закусочная, и кассиршу из оттобрунновского плавательного бассейна «Халленбад».

К открытиям чисто экономического характера вконец расковавшийся Эрих пришёл уже своим умом. Путём простейших логических сопоставлений и при некоторой помощи теории какого-то очень пожилого немца, в которой всё время повторялось заворожившее Эриха словосочетание: «товар – деньги – товар».

Поэтому все ворованные Кошки, лишённые возможности бороться за призовые места и титулы на Кошачьих выставках в силу того, что там, на выставках, запросто могут столкнуться нос к носу со своими бывшими владельцами, должны быть немедленно распроданы по сниженным для скорости ценам!

Согласно теории того старого чудака «товар – деньги – товар», средства, вырученные от продажи этих Кошек, нужно немедленно бросить на нашего уважаемого «Вальдвильдкатце» (это значит – на меня!), которого ОН РЕШИЛ назвать старинным русским именем – МАРТЫН. Не Мартин, а именно Мартын.

Дать объявления в газетах, напечатать рекламные листовки и через специальное бюро распространить их по всему городу. Непременно поместить сообщение о Мартыне в еженедельник «Курц унд Фундиг», при помощи которого можно не только продать Кота, но даже приобрести подержанного Слона в приличном состоянии!..

И конечно же, всенепременнейше засадить мощнейшую рекламу по мюнхенскому телевизионному каналу «Байерн-Бильд»! С фотографией «дикого» Мартына, с его легендарной родословной, за изготовление которой старый русский мошенник уже получил двести марок!..

И тогда он, Эрих-Готфрид Шрёдер, гарантирует своим уважаемым компаньонам – сестре Хельге Шрёдер и почти родственнику, ближайшему другу Руджеро Манфреди такие дивиденды, которые смогут покрыть не только ремонт отопительной системы дома, но и позволят усилить межкомнатные перегородки. Ибо еженощные завывания Хельги и рычания Руджеро теперь очень мешают ему, Эриху Шрёдеру, размышлять об укреплении и дальнейшем процветании их общего предприятия.

Не скрою, к одному из предложений Эриха я довольно серьёзно приложил собственную лапу. Это я подсказал Эриху смену Кошачьего парка как одну из статей быстрого дохода – продать срочно этих и натырить других.

Однако теперь я могу признаться, что, предлагая Эриху эту комбинацию, я преследовал ещё и личные, как сказал бы Шура Плоткин, шкурнические цели. За последние три недели мне так надоело трахать одних и тех же Кошек, что, когда Эрих нашёл моему предложению и экономическое обоснование, я был ему чрезвычайно признателен.

* * *

Поразительная страна! Есть деньги – никаких заморочек. Платите и обрящете.

Через два дня моя морда красовалась чуть ли не на всех углах Мюнхена, а листовки с моими «дикими позитурами» и номерами телефона и факса герра Э. Шрёдера торчали из всех домашних почтовых ящиков трех самых богатых районов Города – Богенхаузена, Харлахинга и, конечно же, Грюнвальда! Ау, Дженни, где ты там?..

Текстик, сопровождавший плакатики и листовки, был, по выражению. Шуры Плоткина, «я тебе дам!». Автором текста был Руджеро Манфреди. Редактировала текст Хельга.

– Это текст для идиотов! – возмущалась Хельга.

– Правильно, – соглашался с ней Руджеро. – Любая реклама рассчитана на идиотов.

– Но мы же хотим, чтобы Мартина (Хельга не выговаривала нашу букву «Ы»…) купил богатый человек!..

– А ты считаешь, что в вашей стране нет богатых идиотов?! По-моему, у вас их гораздо больше, чем бедных!

– Ну да! Конечно!.. – взвивалась Хельга. – У вас же в Италии каждый крикливый итальянец, от мойщика окон до вашего проворовавшегося президента, по меньшей мере – Спиноза!

Ни я, ни Руджеро Манфреди и понятия не имели, кто такой Спиноза, но мне было наплевать, а Руджеро обиделся за всю нацию:

– Ты не имеешь права оскорблять народ, давший миру автомобиль «феррари» и Папу Римского!!!

– Это всё, что ты знаешь про свою Италию?! – презрительно расхохоталась Хельга. – Так вот, Папу Римского вам экспортировали поляки, а в разработке «феррари» принимали участие в основном наши немецкие евреи, бежавшие от нацизма! Слышишь, ты, неуч?!

– Эрих!!! Я убью её!.. – орал благим матом Руджеро Манфреди и осторожно бился головой об стенку,

На стук выходил Эрихи спокойно говорил Хельге и Руджеро:

– Мне абсолютно всё равно, что вы сделаете друг с другом, но текст должен быть у меня на столе через тридцать минут. Я уезжаю в редакции газет и на телевидение.

В такие минуты я смотрел на Эриха с умилением и гордостью. Как Пигмалион на Галатею. Помню, Шура при мне рассказывал одной девице эту сказочку, и она мне жутко понравилась! Сказочка. Девица как раз оказалась полная дура! Ни хрена не поняла…

…Ещё через день мы все четверо – Хельга, Эрих, Руджеро и я – уселись вечером в гостиной у телевизора и где-то, как говорил Шура Плоткин, когда хотел подчеркнуть дальность расстояния, «у Муньки в заднице», на двадцать девятом канале нашли рекламную программу «Байерн-Бильд».

Через минуту, сразу же после объявления о продаже автомобиля «Ауди-100» выпуска тысяча девятьсот семьдесят второго года («ви нойе!» – дескать, «как новый!», всего за восемьсот пятьдесят марок, однако – «ферхандлунгбазис», как говорится, цена ориентировочная, можно и торговаться), на экране появилась новая рубрика – «Антик-Тиере». В слове «Тиере» – ударение на букву «и». То есть «Антикварные животные».

Эрих горделиво улыбнулся, и все трое замерли, с уважением посмотрев на меня.

А затем на экране телевизора возникла цветная фотография какого-то кошмарного Кота-психопата, стоящего на задних лапах, нелепо растопырив над головой передние, с одним торчащим рваным ухом, второе прижато к башке, с раззявленной по-идиотски пастью и искажённой мордой злобного дебила. Это и был Я!!!

Голос диктора нёс какую-то несусветную бредятину про диких сибирских хищных Котов, которых отлавливают в зауральской тайге с ужасной опасностью для жизни отважных Котоловов, с невероятным трудом приручают их и делают, в таёжных сибирских домах СТОРОЖЕВЫМИ КОТАМИ вместо самых больших и свирепых Собак, которые этим Котам и в подмётки не годятся!

Потом, слава Богу, фотография уменьшилась вполовину, освободив место для творения рук старого симпатяги – русского мошенника.

На экране возник «мой» документ на собственноручно изготовленной стариком «древней» бумаге, и пошёл неслабый текстик из этого документа – и про шведского короля Карла, и про Петра Первого…

Внизу справа на экране светились номера нашего телефона и факса в Оттобрунне и, уж совсем по российски, всего два слова: «Цена договорная».

После меня на экране телевизора кто-то пытался толкнуть гигантского попугая двухсот лет от роду, говорящего на семи языках, но Эрих был вынужден выключить телевизор, так как вдруг зазвонил телефон. Эрих взял трубку и стал с кем-то тихо разговаривать, поглядывая на меня. Не скрою, у меня сердце ёкнуло…

Счастливый автор чудовищного телетекста Руджеро Манфреди, в полном восторге от самого себя, размахивал руками и кричал мне и Хельге:

– Ну, что я говорил?! А если бы я занимался литературой с детства?! Гениальный текст! Фантастика!.. Вот вам и первый результат!..

И Манфреди потыкал пальцем в сторону Эриха, который уже кому-то диктовал наш адрес.

– По-моему, реклама омерзительная, – горько сказала Хельга и попыталась меня погладить.

Но я увернулся. От странного и смутного предчувствия я так разнервничался, что чуть было не цапнул за ногу этого восхищённого собой дурака Руджеро! Тем более что мне, как и Хельге, реклама показалась отвратительной.

– Нет, нет, – сказал Эрих в трубку. – Сейчас уже слишком поздно. Зверь уже отдыхает. А вот завтра, начиная с десяти часов…

Но Эриха явно перебили, потому что он замолчал, будто наткнулся на стену, и мы с Хельгой и Руджеро увидели, как у Эриха округлились глаза, приоткрылся рот, и он еле-еле выдавил из себя:

– Да… Да, конечно. Пожалуйста…

Трясущейся рукой перепуганный Эрих протянул мне телефонную трубку и потрясённо прошептал:

– Мартын… Тебя к телефону.

* * *

Я так и знал! Я так и знал!.. Ну кто может в Мюнхене позвать меня к телефону?!

На мгновение в башке мелькнула шальная мысль – мой Плоткин откуда-то всё узнал, прилетел за мной в Германию, тут его сведения пополнились полицейскими и газетчиками, а теперь он ещё и мою фотографию увидел по телевизору… И вот, наконец!..

Но, как бы ни была заманчива и прекрасна эта мысль, правде нужно смотреть в глаза: у моего Шуры никогда не будет таких сумасшедших денег на билет Петербург – Мюнхен и обратно. И он никогда ничего и ни от кого не узнает, пока я сам не доберусь до Петербурга и не расскажу ему всю эту историю…

Значит, кто это может быть?.. Правильно! Это может быть только Таня Кох!

А вот это мне уже совершенно ни к чему. Я от неё и тогда-то еле-еле ушёл, – так она мне пришлась по сердцу. И если теперь я дам слабинку и расклеюсь, мне уже никогда не видать Петербурга, Водилу, Шуру Плоткина… Я тоже не каменный! Чёрт меня дёрнул войти тогда с ней в Контакт!.. Теперь вот расхлёбывай то, что сам заварил!..

Телефонная трубка лежала на журнальном столике, и я ВИДЕЛ, как там, на другом конце провода, в хорошо знакомой мне маленькой однокомнатной квартирке, называющейся здесь почему-то «апартаменты», сидит в домашнем халатике Таня и, всхлипывая, кричит мне в трубку:

– Кот, родной мой!.. Не бойся, я приеду за тобой завтра!.. Я тебя выкуплю у этих людей! Я освобожу тебя… Я как раз получила «вайнахтсгельд» четыреста марок! Это такие праздничные деньги к зарплате перед Рождеством… Так что я теперь богатенький Буратино! Не волнуйся, Кот, я завтра буду у тебя! Я тебя обязательно выкуплю. Мне без тебя так плохо… Скажи мне что-нибудь, Кот…

Я почувствовал, что ещё две-три секунды, и я разревусь навзрыд – так мне стало жалко её, жалко себя, Водилу, Шуру, Кота-Бродягу, недоучившегося Эриха, его милую и умную сестру Хельгу, доброго, глуповатого Руджеро Манфреди, русского старика мошенника, и по сей день постоянно рискующего свободой. Мне даже его новую жену стало жалко – потому что самые яркие страницы её жизни приходились на тот период, когда она была секретарём партийной организации отдела народного образования города Кимры…

Но я взял себя в лапы, пристально посмотрел Эриху в глаза и мысленно попросил его: «ЭРИХ, ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕДАЙ ФРАУ КОХ, ЧТО Я ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ, НО СЕЙЧАС РАЗГОВАРИВАТЬ С НЕЙ НЕ В СИЛАХ. А ЗАВТРА Я ОХОТНО С НЕЙ ПОВИДАЮСЬ…»

Эрих взял трубку, дождался паузы в Таниных всхлипах и сказал мягко и вежливо:

– Дорогая фрау Кох, он просил извиниться и передать вам, что сейчас он не может с вами поговорить. Но охотно повидается с вами завтра.

Полагая, что это шутка Эриха, у меня за спиной в голос заржал Руджеро. Но я мгновенно повернулся к нему и показал ему свои клыки так, что он тут же заткнулся. А Хельга вдобавок дала ему ещё и подзатыльник.

– Спокойной ночи, фрау Кох, – так же мягко попрощался с Таней Эрих. – Мы ждём вас завтра с утра. Нет, нет, не волнуйтесь. До вас мы его никому не отдадим. Спокойной ночи…

* * *

Всё-таки телевидение – великая сила! Как Человечество когда-то обходилось без ТВ – ума не приложу.

Весь последующий вечер наш телефон трещал не умолкая. Если бы он был железным, он раскалился бы до малинового цвета. Но он был белый, пластмассовый, хрупкий, и совершенно непонятно, за счёт каких скрытых сил он в этот вечер выдержал по меньшей мере тысячи полторы идиотских вопросов! Таких, например, как…

– … Не ест ли этот «Руссишезибириенвальдвильдкатце» маленьких детей?..

Я должен на секунду прервать перечень вопросов и кое-что объяснить. Дело в том, что в немецком языке встречаются слова почти метровой длины и килограммов пяти весом. Причём все они состоят из различных коротких слов, соединённых между собой, но вместе обозначающих один и тот же предмет или явление. По русски мы бы сказали: «Кот живёт вместе с Шурой Плоткиным в Петербурге в двухкомнатной квартире». По немецки это прозвучало бы так: «Петербургскоживущийдвухкомнатноквартирныйсовместносшуро-плоткиновыйкот». Простенько и со вкусом – в одно слово! А как экономично!

Поэтому сразу поясню: «Руссишезибириенвальдвильдкатце» – это «Русский Сибирский Лесной Дикий Кот». Во как!

Итак, вернёмся к вопросам лиц, заинтересованных в приобретении «Руссише… и так далее… катце» в личную собственность.

– …Обязателен ли металлический намордник и ошейник с острыми шипами внутри при прогулке с этим «Руссишекатцем»?..

– …Возможно ли скрестить этого русского «курцхааркатцен» (короткошёрстного Кота) с «лангхаархунде» (длинношёрстной Собакой) молодой сучкой Колли, с тем чтобы получить от них потомство, способное выполнять и сторожевые функции, и экономические – шерсть, очёс, мохер…

Одна одинокая дама, мать двух дочерей – тринадцати и пятнадцати лет – очень волновалась, не станет ли этот русский Кот проявлять сексуальную заинтересованность к её девочкам?..

А другая дама, наоборот, хотела бы иметь в доме такого Русского дикаря, чтобы он, помимо всех своих Котовых обязанностей, ещё бы три раза в неделю удовлетворял её эротические потребности! Ещё до недавнего времени у неё для этой цели был один молодой югославский массажист, но сейчас в Югославии стало потише, и он вернулся к себе на родину. А она от своей соседки слышала, что Коты это делают очень квалифицированно…

От обилия непрерывных звонов, от нескончаемых ответов на гигантское количество кретинских вопросов Эрих и Хельга от усталости были буквально без чувств. Поэтому на вопрос «Сумею ли я ещё три раза в неделю трахать Хозяйку дома?» отвечал полный сил Руджеро Манфреди. Первый час его не подпускали к телефону, чтобы он по запарке чего-нибудь не сморозил.

Но тут трубку поднял Руджеро, внимательно выслушал даму и спросил, сколько ей лет. Та честно ответила, что возраст её, к сожалению, уже даже не бальзаковский. На что Руджеро мгновенно отреагировал резким скачком моей изначальной цены вверх, заверив даму, что этот русский Кот «гиперсексуален» и неутомим, как паровая машина Джеймса Уатта!

Что в общем-то было недалеко от истины… Но от подобной перспективы меня чуть не вытошнило. Эрих это понял и заставил Руджеро прекратить с этой дамой какой-либо дальнейший разговор.

* * *

Вечер закончился тем, что Эрих переключил телефон на автоответчик и мы разошлись спать. Как стало понятно из всего произошедшего за последние три часа, день завтра предстоял нелёгкий…

От вздрюченности и нервотрёпки последних дней, а особенно сегодняшнего вечера, Танин голос в трубке, ожидание её завтрашнего визита да ещё постоянные мысли о Шуре, о Водиле, о Петербурге не давали мне уснуть, сколько я ни ворочался на своей подстилке.

Я пошёл на кухню, попил холодной воды из своей миски и решил прошвырнуться по дому.

Можно было бы, конечно, почти убрав звук, посмотреть телевизор в гостиной. Я наловчился пользоваться телевизионным ручным пультом и мог включать и выключать телевизор совершенно самостоятельно. Мало того, я мог усилить и уменьшить звук, запросто переключать программы… Главное было повернуть нужным концом к экрану лежащий на столе пульт. А там только нажимай кнопки! Их всего-то раз-два и обчёлся… Препростейшая штука! Любая дура Собака может освоить этот нехитрый процесс. А про нас, Котов, и говорить не приходится.

Но телевизор смотреть не хотелось. И вдруг я понял, что ноги сами меня несут к комнате Эриха. Какого чёрта?! В конце концов, я тоже ОДИНОКОЕ СУЩЕСТВО, и мне тоже необходимо нормальное обычное общение. А то всё только дела, дела, дела! Противно просто.

Из-под двери комнаты Эриха, слава Богу, пробивалась узенькая полоска света. Тоже, видать, не до сна…

Я тихонько приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

Мало ли?.. А вдруг у него кто-нибудь из его трех девиц? Последние дни они здесь частенько пасутся.

Но Эрих-Готфрид Шрёдер мирно лежал один под своей пуховой периной, под которой задохнуться можно, и читал книжку!.. Вот это да! Вот это уже прогресс.

Я негромко мявнул. Не «мяукнул» – этого я просто не умею, – именно «мявнул». Эрих отложил книжку, устало потёр непривычные к чтению глаза и сказал негромко:

– Заходи, Мартын-Кыся… Я рад тебе… Ещё с вечера хотел поговорить с тобой, но увидел, какой ты взволнованный и усталый, и решил перенести разговор на утро. Руджеро не забыл сделать тебе укол с витаминами?

– Нет, не забыл, – ответил я. – А что ты читаешь?

– Конрада Лоренца, – гордо и скромно ответил Эрих. – «Человек находит друга».

– Батюшки! – сказал я. – Где же ты взял?

– В нашей Оттобрунновской библиотеке.

– Ну и как?

– Потрясающе! Выпить хочешь?

«У-у-у!.. Вот это уже наше – российское!» – подумал я и сказал:

– Нет. Не хочу, У меня завтра день трудный. А чего это тебе вдруг выпивать приспичило?

– Мне казалось, что так будет легче разговаривать…

– Ничего, со мной можешь разговаривать и без выпивки, – сказал я и вспрыгнул к нему на перину. – Ну, что ещё случилось?

– Видишь ли… – Эрих аккуратненько вложил красивую кожаную закладку в книгу, закрыл её и отложил на прикроватную тумбочку. – С тех пор как мы начали эту операцию – твои фото, изготовление документов, газеты, телевидение, меня всё время не покидает мысль – не делаем ли мы все вместе какую-то ошибку? Ну, истратили мы на всё это порядка восьмисот марок. Продать тебя можно тысяч за пять. Не меньше. Это я понял по количеству сегодняшних звонков. Остаётся – четыре двести. Минус витамины, стимуляторы, кормёжку я не считаю. Ещё марок двести… Чистого заработка – четыре тысячи. На замену отопительной системы всё равно не хватит. Там счетик будет тысяч на семь…

От могучего храпа Руджеро Манфреди, спящего с Хельгой через две комнаты отсюда, над головой у Эриха задребезжало неплотно укреплённое стекло в раме с большой фотографией мамы и папы Шрёдер.

– Да ещё стенки надо обесшумливать, черепицу на крыше менять, – добавил я.

– Конечно! – подхватил Эрих. – Ты же сам видишь – дом в отвратительном состоянии. В него надо вкладывать тысяч пятнадцать – минимум! Вот я и подумал… Прости, пожалуйста.

Эрих бережно отодвинул меня в сторону, свесился с кровати, открыл тумбочку и вытащил оттуда бутылку виски. Достал широкий квадратный стакан, налил себе четверть стакана, залпом выпил и всё сложил обратно в тумбочку. И закрыл дверцу. И закурил сигарету. И сказал:

– Вот я и подумал: а на кой чёрт всё это нам нужно?! Почему мы должны продавать тебя, если этих денег всё равно ни на что не хватает? А на те восемьсот марок, которые мы уже потратили, наплевать и забыть. Тем более что у меня есть к тебе совершенно деловое предложение… Прости, пожалуйста!

Он снова попытался отодвинуть меня в сторону, чтобы достать из тумбочки виски, но я решительно положил лапу на его руку и немножечко придавил когтями. Самую малость.

– Сначала предложение, – сказал я. – А потом уже всё остальное. И без меня. Мне от одного запаха твоего виски худо становится.

– Нет проблем! – легко согласился со мной Эрих. – Предложение такое: ты остаёшься жить с нами – как наш партнёр по бизнесу!

– Ты в своём уме? – спросил я.

– Более чем. Я уже почти всё просчитал. Во-первых, ты будешь нести рекламные функции. Дом, в котором запросто живёт настоящий Дикий Сибирский Русский Таёжный Кот, – уже любопытен! Резко увеличивается клиентура, резко повышается интерес к тому, что же продаётся в этом доме! А продаются здесь замечательные Кошечки шоу-класса! Во-вторых, ты будешь обязан…

Я убрал когти и снял свою лапу с руки Эриха:

– Можешь не продолжать и пить своё вонючее виски. Я принимаю любое предложение, только связанное с возвращением в Петербург. По-моему, я тебе достаточно толково объяснил ситуацию в прошлый раз. Повторить?

– Нет, не нужно… – упавшим голосом проговорил Эрих.

– Я крайне сожалею, что ты не можешь получить за меня больше денег… Но я здесь уже достаточно времени и успел заметить, что у вас тут халявы ждать не приходится.

– Как ты сказал? – не понял меня Эрих.

– Это не я сказал. Это мой приятель Водила так говорил. В смысле, что заработать у вас в Германии не так уж легко. И даже те четыре тысячи, которые останутся у тебя после покрытия всех расходов; – это тоже большие деньги за такого дворнягу, как я! Потому что я никогда не был ни Диким, ни Сибирским, а тайгу я только по телевизору видел. Единственное, что вы про меня не соврали, – это то, что я Русский. Поэтому я и рвусь туда, к своему пустырю, к своему дому, к своим приятелям-Котам, к своим близким – Шуре Плоткину и Водиле… Ты, Эрих, не обижайся. Я им там гораздо больше нужен, чем вам здесь…

– Шайзе!.. – вздохнул Эрих и снова достал бутылку из тумбочки. – Ни черта-то ты не понял, Кыся. Я ж про бизнес так… Чтобы не говорить вслух всего, что надо бы…

Он не стал наливать виски в стакан, а просто выпил из горлышка. Утёрся рукавом пижамы и сказал:

– С тех пор как ты появился в нашем доме… Вон и Хельга с Руджеро уже помолвку назначили, родителям в Эрфурт звонили. А ведь до тебя просто так лет пять жили… Я стал себя по-новому чувствовать… Вот я о чём. А про бизнес я просто так, чтобы тебя хоть чем-то заинтересовать.

Он ещё отхлебнул из бутылки и сказал мне негромко:

– Ладно, иди спать. Завтра у тебя будет ещё тяжёлый разговор с фрау Кох…

* * *

Сна не было ни в одном глазу. То ли я передергался так за последнее время, то ли Руджеро мне стимуляторов передозировал…

В каком-то непонятном, взвешенном состоянии я продолжал шататься по ночному дому, пока не очутился в подвале, где стояли клетки с нашими Кошками и Крольчихой.

На Кошек, честно говоря, и смотреть не хотелось. После того как я за последние три недели перетрахал их всех по множеству раз, они для меня были уже не вожделенные особы для сладостно-половых упражнений, а обычные, я бы сказал, «боевые подруги». Соседки по казарме. Не больше.

Поэтому мимо клеток с Кошками я прошлёпал более чем равнодушно, несмотря на их призывные потягивания и очень выразительные мурлыканья.

А вот у клетки с Крольчихой я почему-то остановился…

Кролик, которого уволокла моя Лисица, по-моему, сутками не слезал с этой Крольчихи! Они только и делали, что напропалую трахались и что-то жевали, что-то жевали и трахались!..

Теперь, потеряв своего Кролика, Крольчиха только жевала. Трахаться ей пока было не с кем. И тогда я вдруг от тоски подумал: «А почему бы и не Крольчиха?..»

Поражённые Кошки широко открытыми от удивления глазами смотрели из всех своих шести клеток за тем, как я открываю клетку Крольчихи, вхожу туда, ставлю безропотную, но жующую Крольчиху так, как это нужно мне, и…

Так вот, нужно мне это было, «как рыбе – зонтик», сказал бы Шура Плоткин, а Водила бы добавил: «И на хрена Козе баян?..» Я же не Котёнок-онанист, я же взрослый, умудрённый огромным половым опытом Кот – в самом прямом смысле этого слова. Я же точно знаю, что ЭТИМ я доставляю наслаждение не только себе, но и партнёрше по ЭТОМУ ДЕЛУ – будь то любая Кошка, или собачка Дженни, или та же Лисица, чёрт подери!

Но с Крольчихой я, по выражению киевской Кошки Цили, «пролетел, как фанера над Парижем»!..

Да, конечно, у нас с покойным Кроликом совершенно разная частота фрикций (это слово я от Шуры знаю…), Кролик ЭТО делает, как известно, раз в сто быстрее. Но я никогда не подозревал, что скорость движений вперёд и назад во время ЭТОГО будет иметь такое решающее значение…

Она ведь, эта длинноухая тупица, даже не обернулась, даже не посмотрела, кто это её трахает! Она же, кретинка короткохвостая, даже ЖЕВАТЬ НЕ ПЕРЕСТАЛА В ЭТО ВРЕМЯ – так я ей был безразличен!

Ну что может быть оскорбительнее?! Тут меня любой Мужик поймёт! Эдак на нервной почве недолго и импотентом стать… Не боюсь повториться – прав был Шура, когда говорил: «Не доведут нас с тобой яйца до добра, Мартын!»

И точно. Я ведь, когда открывал Крольчихину клетку, не просто хотел её трахнуть. Я хотел хоть немножко приподнять своё настроение, слегка повысить общий тонус своего организма. А потом отоспаться как следует и встретить завтрашний день бодрым, полным сил и обострённого внимания. Мало ли КТО меня захочет купить? А может быть, ОН мне не подойдёт! Тут надо тоже держать ушки на макушке…

Оттрахал бы по-быстрому парочку Кошек, и всё было бы нормально. А то Крольчиху ему подавай! Растлённый тип… Тьфу! Будто по морде надавали… Нет, честно, за шесть лет моей сознательной сексуально-половой жизни, клянусь, такое – впервые!

Проклиная себя последними словами, я доплёлся до гостиной и, раздавленный стыдом и униженностью, рухнул на свою подстилку…

* * *

С восьми утра начался дикий телефонный трезвон!

Первым позвонил полицейский овчар Рэкс – тот, который сначала нахамил мне на автобане, а потом, после тех жутких разборок со стрельбой и трупами, так искренне извинялся передо мной, да ещё и облаял одного из врачей, пытавшегося наорать на меня.

То есть, естественно, позвонил не сам Рэкс, а его Хозяин – полицейский водитель Рэкса. Тот, пожилой – он ещё упросил тогда врачей не отгонять меня от бесчувственного Водилы, за что я и ему, и Рэксу по сей день благодарен.

Правда, я печёнками чувствовал, что этот звонок – дело лап Рэкса! Это явно он настоял на том, чтобы позвонить по телефону, объявленному на телепрограмме «Байерн-Бильд». И это тоже прекрасно! Значит, наконец-то у них с тем пожилым полицаем образовался Контакт по доктору Шелдрейсу…

Не скрою, полицейский звонок сильно напугал Эриха и Руджеро. Разговаривая с полицией, они всё время передавали трубку друг другу и говорили такими медовыми интонациями, что каждый звук их голоса хотелось запить холодной водой.

В своей бурной деятельности они не слишком тщательно соблюдали кое-какие положения германского законодательства, а посему, у них были все основания опасаться звонков из полиции.

Но Хозяин Рэкса почувствовал явный перепуг, идущий с нашего конца провода, и поспешил заверить «уважаемых герров», что его звонок совершенно частный, что он просто был когда-то знаком с этим Котом. Правда, он не знал, что этот Кот, ко всем его достоинствам, ещё и Дикий, и Таёжный, и Сибирский! Он знал, что это Кот одного покойного русского гангстера, который восстал против своей же русской наркомафии и погиб, уничтожая одного из самых страшных наёмных убийц в Европе. И вообще, когда было бы удобно навестить этого замечательного Кота? Его пёсик Рэкс – тоже сотрудник полиции – вместе с ним смотрел телевизор и также очень хотел бы повидать этого Кота.

Эрих и Руджеро ещё больше перепугались, но марципаново-пряничными голосами заверили герра полицейского и его сотрудника Рэкса, что они могут приехать в любое удобное для них время. Адрес…

– Адрес не нужен, спасибо, – любезно прервал их пожилой полицейский. – Ваш адрес у нас уже есть.

Руджеро и Эрих тут окончательно перетрусили и пугливо разглядывали меня, пока мы с Хельгой готовились к приёму посетителей и потенциальных покупателей.

Начала Хельга с того, что выкупала меня в тёплой душистой воде с каким-то роскошным особо-Кошачьим противоблошным шампунем, протёрла меня огромным махровым полотенцем и высушила электрическим феном с поразительно тёплой и ласковой струёй воздуха. Я под этим феном разомлел и стал даже подрёмывать. Но тут Хельга взялась меня расчёсывать пятью типами разных щёток и гребешков. Для лап – один тип, для живота – другой, для спины – третий… Короче, как говорил Водила, красиво жить не запретишь!..

Она даже хотела чуточку подстричь мне когти специальной для этого машинкой. Оказывается, в Германии это входит в обязательный перечень условий по уходу за Котами и Кошками!

Но уж тут я воспротивился самым решительным образом. Я дал понять Хельге, что мои когти – не для красоты, а для устрашения и боя! Иногда не на жизнь, а на смерть. И поэтому позвольте мне иметь те когти, которые я считаю для себя необходимыми…

И Хельга меня отлично поняла.

Только мы закончили туалет, раздался звонок из вертолётной службы «скорой помощи». Вообще-то здесь эта служба называется совсем иначе, но суть – та же. Звонили «оранжевые» ребята доктора, с которыми я тогда летел на вертолёте с автобана в больницу. Они тоже узнали меня по вчерашней телевизионной передаче, а один из них, живущий в Харлахинге, притащил на службу даже листовку с моей фотомордой.

Они долго спорили, тот это Кот или не тот, и решили позвонить. Дело в том, что если это тот Кот, который был у них в спасательном вертолёте после катастрофы на автобане, то тогда именно этот Кот обладает мощной и пока неразгаданной способностью помогать существовать на этом свете любому живому существу, к которому Он хорошо относится. Проверить это можно простейшим способом: если у кого-нибудь из членов семьи нынешних владельцев этого Кота резко повышенное или так же резко пониженное кровяное артериальное давление, нужно положить на этого Кота руку, и давление, каким бы оно ни было, стабилизируется.

– Пожалуйста, проверьте это, не кладя трубку телефона и не занимая линию. Мы подождём, – сказали оранжевые доктора.

Руджеро тут же измерил давление у Хелыи, сильно взволнованной всеми этими звонками, и получил неутешительный результат – сто шестьдесят пять на сто пять! О чём и сообщил докторам по телефону.

– Сколько лет вашей жене?

– Тридцать три, – ответил Руджеро.

– Очень хорошо! Пусть положит левую руку на этого Кота. Манжету тонометра с руки не снимайте! Да! Самое главное!.. Кот к ней хорошо относится?

– Настолько, что я даже начинаю ревновать! – рассмеялся Руджеро.

Доктора тоже посмеялись и сказали:

– Прекрасно! Тогда – руку на Кота…

Хельга положила на меня свою тёплую руку и осторожно спросила:

– Ты действительно ко мне хорошо относишься?

И я, дурак, чуть не ответил «Да…». Но вовремя сдержался. И просто МЫСЛЕННО пожелал ей спокойствия и, пока не поздно, ребёнка.

– Сколько секунд рука вашей жены лежит на спине Кота? – спросили оранжевые вертолётчики.

– Секунд пять – семь…

– Измеряйте!

Руджеро накачал воздух в манжетку, отвернул какой-то винтик, посмотрел на круглый прибор со стрелкой и завопил:

– Сто двадцать пять на восемьдесят!!!

Я мгновенно подскочил к Эриху и, делая вид, что трусь о его ногу, неслышно сказал ему:

– Пусть Руджеро спросит: не бывают ли у них командировки в Россию? Конкретно – в Санкт-Петербург…

Эрих тут же повторил мой вопрос Руджеро. Тот задал его докторам. Доктора посовещались и ответили:

– Нет, это исключено.

– Тогда пошли их подальше! – посоветовал я Эриху, а тот не замедлил передать это Руджеро.

Но Руджеро Манфреди вежливо распрощался с врачами, обещая обсудить их предложение на семейном совете.

Не успел он положить телефонную трубку, как раздался звонок из Генерального консульства России в Мюнхене.

Я чуть было не сказал: «звонила Нюся…» Нет, конечно!

Звонил наш русский вице-консул – Хозяин той самой московско-дипломатической Кошки Нюси.

Точно так же, как в случае со звонком из полиции, я понял, что без участия Нюси этот телефонный разговор никогда бы не состоялся. Неужто и Нюся сумела преодолеть барьер, разделяющий наши Миры?! Тогда остаётся только воскликнуть: «Люди и Животные всех стран, соединяйтесь!»

Значит, всё, что я пытался втолковать Нюське о Телепатических Контактах между Людьми и Животными, легло на благодатную почву. Слава Богу! Хотя особенно тут удивляться нечему. Кошки всегда были умнее Котов (в общей своей массе…), они тоньше чувствовали, легче и артистичнее лгали и были всегда более восприимчивы к связям Животное – Человек – Животное.

Не мудрено, что Нюся – умница, хитрюга и прохиндейка – всё-таки сумела наладить прочную Телепатическую связь со своим Хозяином – вице-консулом Генерального консульства России. Результатом чего и явился его звонок к нам в Оттобрунн!

Как только я услышал, КТО к нам звонит, так сразу же взял этот разговор в свои лапы. В то же время меня не покидало ощущение, что вице-консул тоже разговаривает не слишком самостоятельно. Не с голоса своей Кошки Нюси, но, во всяком случае, под очень сильным Нюськиным влиянием.

Понял я это потому, что на мой вопрос, заданный Эрихом вице-консулу, не смог бы Российский консулат взять на себя заботу и материальную ответственность по отправке этого уникального русского Кота, гражданина России, по, месту его постоянного проживания в Санкт-Петербурге, Нюськин вице-консул ответил с откровенностью, совершенно несвойственной дипломатам любых стран:

– О чём вы говорите, герр Шрёдер!.. Откуда у нас деньги на перевозки Котов?! У нас, русских дипломатов, даже медицинских страховок нет! Случись что-нибудь со мной, с женой, не дай Бог, с детьми, – мы же сдохнем или по миру пойдём! У нас же месячная заработная плата здесь – самая низкая среди всех дипломатических представительств других государств.

Тут я впрямую услышал чисто Нюсины интонации.

– Наше Министерство иностранных дел удавится, если мы попробуем отправить этого Кота за наш счёт! Да и нас отсюда попрут вслед за этим Котом как миленьких!..

– Но этот Кот – подданный России! – демагогически воскликнул я голосом Эриха, а Эрих уже от себя добавил: – В конце концов, господин вице-консул, такой Кот – достояние государства!

На что вице-консул горько сказал – то ли с подачи Нюси, то ли сам по себе:

– Сегодня, уважаемый герр Шрёдер, в России так всё неясно и смутно, что думать о своих подданных, живущих за рубежом, просто ни у кого нет ни сил, ни желания…

– Жаль, – жёстко сказал Эрих-Готфрид Шрёдер без малейшего моего участия. – И вас жаль, и ваших подданных…

– Погодите, погодите!.. – разволновалась Нюся голосом русского вице-консула. – А если мы сделаем так? Вы отдаёте мне этого Кота за какую-то небольшую разумную сумму, он переезжает к нам в дом – у нас вполне приличная двухкомнатная квартирка в Нимфенбурге. Нас в ней всего четверо – жена, я и двое детишек… Ну, ещё кошечка Нюся. Надеюсь, они подружатся… А когда подойдёт срок нашего возврата в Москву, мы его, конечно, заберём с coбой. А там я через кого-нибудь из друзей отправлю его в Петербург, по тому адресу, который вы назовёте… Идёт?

– А когда кончается срок вашего пребывания в Германии? – самостоятельно спросил Эрих.

– Скоро, – с грустью и тоже без Нюсиной подсказки проговорил вице-консул. – Через год и три месяца.

– К сожалению, я вынужден вам отказать, – опять-таки сам сказал Эрих. – Нашему Коту нужно попасть в Петербург в ближайшее время. Наш Кот столько ждать не может.

Так заканчивать разговор с Нюсей и её вице-консулом было бы свинством. И я, устами Эриха Шрёдера, добавил:

– Но если этот Кот у нас ещё немного задержится, то милости просим к нам в гости с детьми, и вашей Кошечкой Нюсей. Запишите, пожалуйста, адрес…

И Эрих продиктовал наш адрес русскому вице-консулу и его Нюсе.

Когда Эрих положил телефонную трубку, Хельга соскользнула с дивана на ковёр, улеглась на живот, взяла меня за передние лапы, притянула к себе и звонко поцеловала в нос. И заявила:

– Если следующий звонок последует от английской королевы Елизаветы или, на худой конец, от принца Чарльза и к телефону попросят нашего Котика, я уже ничему не удивлюсь!..

Я был бы совсем не против, чтобы Хельга поцеловала меня ещё раз – тут я очень хорошо понимаю Руджеро Манфреди, но в это мгновение я вдруг почувствовал, как к дому на автомобиле подъезжает Таня Кох!

Не УСЛЫШАЛ, а именно ПОЧУВСТВОВАЛ. Как в Петербурге, лёжа в кресле, я чувствовал, когда Шура входит в лифт, когда нажимает кнопку нашего этажа, когда роется в карманах в поисках ключей от квартиры…

Это то, о чём я уже как-то говорил – НЕОБЪЯСНИМОЕ, присущее только нам, Котам. ОНО в нас совршенствуется и обостряется под воздействием взаимной ЛЮБВИ.

Я вырвался от Хельги и помчался в сад к калитке.

Сел у калитки, сижу. Жду. Слышу – подкатывает автомобиль. Ни хрена не видно. Калитка – одно название. На самом деле – глухая высокая дверь с улицы в сад. Чтобы никто не любопытствовал.

Остановилась машина, слышу – открылись двери и…

Сразу же Танин запах! У меня вдруг дыхание перехватило, сердце как застучит!..

Тут, слышу, мужской голос по-немецки спрашивает:

– Вы не перепутали адрес, Таня?

– Нет, нет, что вы! – отвечает Таня и, наверное, нажимает на кнопку звонка, потому что в доме заблямкали колокольчики. Это у Шрёдеров такой звонок пижонский.

Вижу, Эрих идёт открывать калитку. А я сижу и думаю: «Откуда я знаю этот мужской голос?..»

Калитка распахивается, и здрасьте-пожалуйста, как говорил Водила, стоят «ягуар» профессора фон Дейна, сам Профессор и Таня Кох.

– Герр Шрёдер? – спрашивает Таня у Эриха, не замечая меня.

– Фрау Кох? – улыбается Эрих.

– Да. – Таня нервно крутит головой, смотрит через плечо Эриха, сразу же хочет отыскать меня взглядом.

Потом спохватывается и представляет Эриху профессора:

– Мой шеф, профессор фон Дейн.

– Здравствуйте, проходите, пожалуйста, – говорит Эрих и пропускает Таню и профессора вперёд, закрывая за ними дверь.

А Таня всё ищет и ищет меня глазами. Вот тут-то я и совершаю свой коронный номер! С места, со всех четырех моих лап, я взвиваюсь вверх, выше Таниной головы, и сверху, будто с неба, с облака, мягко опускаюсь к ней на плечо!

«Мягко опускаюсь» – это мягко сказано… Весу во мне всё-таки – о-го-го, и поэтому Таня от неожиданности оступается и вынуждена ухватиться одной рукой за профессора фон Дейна, а другой – за Эриха.

А на меня неожиданно накатывает такая волна нежности, что я, не помня себя от радости, начинаю тереться мордой о Танину щёку, шею нос и урчу, урчу, урчу до хрипоты, до стона!..

И Таня, дурочка, плачет чуть не в голос, путает русские слова с немецкими, обнимает меня, гладит, зарывается лицом в мою шерсть и всё что-то шепчет мне и шепчет на двух языках…

* * *

Спустя некоторое время, когда страсти улеглись, когда все волнения были отодвинуты в сторону…

Секунду! Я должен кое-что пояснить. Когда я говорю, что «волнения были отодвинуты в сторону…», это совершенно не значит, что они исчезли насовсем. Волновались все без исключения.

Таня оттого, что, наконец-то встретив меня, была напрочь лишена возможности купить «Дикого, Таёжного, Русского, Сторожевого»… Как там ещё? Забыл… Короче, «Кота…». Я строго-настрого запретил ей это делать! Я повторил ей то, что уже однажды сказал, уходя от неё: «Ты приехала сюда, чтобы остаться здесь, я – для того, чтобы уехать!» И добавил: «Да и не с твоими деньгами лезть в подобную авантюру. Лучше попытайся сейчас помочь мне с Клиентом. Мои условия ты знаешь лучше всех – Петербург! Может быть, у твоего профессора есть кто-нибудь из постоянно путешествующих приятелей? Я смотрю, он к тебе очень даже неровно дышит…»

Хельга была тоже взволнована. Она явно приревновала меня к Тане, и все её волнения были продиктованы именно этим состоянием. Из-за чего она почти не обращала внимания на своего Руджеро, который пытался строить свои итальянские глазки Тане Кох. Не потому, что Хельга этого не видела, а лишь оттого, что в это время Хельге гораздо важнее был я!.. Да простит меня Руджеро Манфреди.

Недоучившийся Зверячий доктор Эрих-Готфрид Шрёдер был искренне взволнован присутствием в своём доме одного из известнейших светил германской медицины – знаменитого профессора Фолькмара фон Дейна, о котором Эрик был наслышан со студенческих времён…

Руджеро Манфреди раздирал целый комплекс совершенно разных волнений. Он, несомненно, ощущал некую таинственную связь между мной и Таней, а также между Эрихом и мной и никак не мог понять, в чём она заключена!.. Кроме всего, он волновался, не видит ли Хельга того, что ему очень понравилась фрау Кох? На профессора фон Дейна ему было бы совсем наплевать, он о нём и слыхом не слыхивал, если бы Руджеро не видел, что статный, спортивный, судя по «ягуару», наверняка состоятельный профессор оказывает Тане Кох знаки внимания, далеко выходящие за пределы рядовых отношений шефа и подчинённого.

Но в основном Руджеро волновался из-за неясности, которая заслоняла от него всё, – просить за меня пять тысяч марок или семь? И если семь, то до какого предела снижать цену при возможной торговле, чтобы не прогадать самому и не потерять покупателя?

Профессор фон Дейн был одновременно и счастлив, и взволнован. Взволнован нескромными волоокими взглядами этого смазливого и потёртого итальянца на Таню и счастлив тем, что Таня не обращала на эти взгляды ни малейшего внимания! А ещё он волновался – согласится ли наконец Таня Кох сегодня поужинать с ним в одном очаровательном испанском ресторанчике в Швабинге? Она уже столько раз отказывалась от подобных предложений без каких-либо видимых причин…

Я тоже был взволнован. Так же, как Руджеро, совершенно различными обстоятельствами.

От того, что снова вижу Таню…

От того, что в случае моей покупки кем-нибудь и последующего естественного переезда чёрт знает куда из моей жизни уйдут и Хельга, и Эрих, и Руджеро, к которым я ничего, кроме благодарности и дружбы, не испытывал.

А это очень-очень важно в наше сегодняшнее жестокое время – время «Пилипенков и Васек» разных мастей и сословий нашего российского розлива…

Да и Германия – самая сытая, сама богатенькая, как говорил Водила, – только из-за бугра раем кажется. То и дело, особенно в бывшей «демократической», вспыхивает погромная ненависть к «посторонним», «не немцам», и это каждый раз честно показывают по телевизору. И я – посторонний Германии Кот, случайно оказавшийся здесь, – вижу на экране полыхающие общежития иностранцев, убежавших сюда, в Германию, в поисках спасения от своих домашних пилипенков, вижу обгоревшие трупы детей и женщин…

Вот почему я так благодарен, этому дому в Оттобрунне.

А ещё я был взволнован тем, что не знал, как относиться к тому, что профессор фон Дейн, вне всякого сомнения, со страшной, прекрасной и запоздалой силой влюблённости ну просто в открытую клеит нашу фрау Таню Кох!

Как вы понимаете, в этой ситуации меня волновала только судьба Тани…

* * *

…Так вот, когда я говорил «волнения были отодвинуты в сторону…», я имел в виду то, что они в каждом из нас остались, просто разговор принял общее деловое направление.

Мы сидели в гостиной, обставленной стандартным немецким способом: низкий стол с кафельной столешницей, с одной стороны стола – диван на троих, с другой – диванчик для двух человек, а с третьей стороны – кресло. Всё в одном цвете, в одном стиле.

С четвёртой стороны обычно ни черта не ставят. Чтобы не заслонять ничем и никем стоящий в дальнем углу гостиной телевизор.

Почему я упомянул о немецком стандарте? Хельга регулярно получает на халяву каталоги торговых домов «Отто», «Неккерманн», «Квелле», «Бадер», рассчитанные, прямо скажем, на небогатых людей. А в этих каталогах всё! И шмотки, и игрушки, и причиндалы для Котов и Кошек, о которых я даже никогда не слышал, и люстры, и мебель.

Когда почтальон приносит новый каталог, мы с Хельгой садимся и внимательно его разглядываем. Так вот, наша мебель в нашей гостиной стоит именно так, как она стоит во всех каталогах без исключения…

Таня, Хельга и я сидели на большом диване. Таня слева, я в середине, Хельга справа от меня.

Напротив нас, на двухместном диванчике, словно школьники за партой, уместились Эрих и Руджеро.

В кресло во главе стола был, конечно же, усажен профессор фон Дейн.

На столике были кофе и фантастической, невиданной (мной) красоты пирожные, которые мы с Хельгой купили в соседнем «ПЛЮСе». Это был мой первый и единственный «выход в свет» из нашего дома.

«ПЛЮС» оказался недорогим продуктовым магазинчиком. Название его состояло из первых букв четырех слов. Вроде «СССР». Или «КПСС». Или «ЛДПР». Хельга расшифровала мне этот «ПЛЮС», и получилось «Прима Лебен унд Шпарен». Что в переводе на русский означает – «Прекрасно жить и экономить».

Я сразу же представил себе реакцию Шуры Плоткина на это названьице. Шура наверняка сказал бы: «Мать-перемать, так и разэтак! Как можно „ЭКОНОМЯ – ПРЕКРАСНО ЖИТЬ“?. Что за херня собачья!»

Тем не менее пирожные были превосходные. Нежирные, в меру сладкие, с минимумом теста и очень красиво придуманные. Нет, что ни говори, а пирожные – одна из многих сильных сторон Германии!

Итак – Таня, как покупатель, отпала сразу же. Я ещё заранее по-тихому объяснил Эриху – почему, а он уже в своей интерпретации постарался втолковать это Хельге и Руджеро.

Оставался профессор фон Дейн. Сочтя его основным возможным покупателем, Эрих и Руджеро, перечислив все мои достоинства, наперебой стали рассказывать ему о телефонных звонках из полиции, из вертолётной службы «скорой помощи», из российского консульства. Дескать, чуть ли не весь Мюнхен хочет иметь этого Кота!.. Но у Кота, видите ли, герр профессор, ностальгия по родине, и если бы будущий владелец этого уникального животного просто так, путешествуя по миру, смог бы свозить Кота хоть на недельку в Петербург, то в лице этого Кота он приобрёл бы такого верного друга и защитника, что под опекой этого Дикого, Русского, Таёжного и так далее Кота владелец мог бы дожить до глубокой и счастливой старости!..

Для ироничной Хельги, интеллигентной Тани и, несомненно, умного и честного профессора (я же отлично помню его разговор с усатым толстяком на автомобильной стоянке у больницы, когда решалась судьба моего Водилы!..) – все эти Эрихо-Руджерские рекламные заклинания и завлекухи-песнопения звучали наивно и уж очень отдавали провинциальным базаром!

Таня и Хельга впервые сочувственно и понимающе переглянулись надо мной, и Хельга начала было демонстративно подкашливать, выразительно глядя на брата Эриха и друга Руджеро, давая понять им, чтобы они заткнулись. Но профессор сам мягко прервал этот предпродажный дуэт.

– Дорогие друзья, – негромко сказал он, – я чуточку знаком с этим Котом. Несколько раз я видел его у нащей клиники и знал, чей это Кот. Многое о нём мне уже рассказала фрау Кох… – И профессор нежно и благодарно погладил Танину руку. – К моему искреннему огорчению, я не могу приобрести этого действительно замечательного Кота. В своём доме, я живу совершенно один. Фрау Шмидт – моя экономка – приезжает ко мне ежедневно на два-три часа, привозит продукты, что-то готовит, что-то убирает. За те двадцать лет, которые она у меня работает, я видел её считанные разы. С восьми утра и минимум до восьми вечера – я в клинике. И это может подтвердить, мой ассистент – фрау Кох…

Батюшки!!! Я чуть не свалился с дивана… Таня уже ассистент профессора?! Вот это да!..

Я ткнулся носом в её локоть и мысленно спросил: «Они наконец признали твой диплом?!» Она мне тут же так же ответила: «Молитвами фон Дейна. Но если бы ты знал, сколько крови это стоило!..»

– Почти ежедневно я оперирую, стоя у операционного стола по нескольку часов без секундного перерыва. Нейрохирургия… – продолжал профессор и повернулся к Эриху: – Вам, коллега, это должно быть хорошо известно.

Эрих покраснел и польщенно мелко-мелко закивал головой – дескать, как же, как же!..

– Я почти не бываю дома, – добавил профессор и вдруг неожиданно рассмеялся: – Может быть, поэтому десять лет тому назад моя жена затосковала, забрала нашего сына и уехала с ним в Калифорнию, к человеку, у которого оказалось гораздо больше свободного времени. А теперь представьте себе, я приобретаю живое существо, рассчитывая на его дружбу, и не могу с ним общаться! Что происходит с этим мудрым и прекрасным Котом? Он впадает в чёрную меланхолию и укатывает куда-нибудь в Австралию, предположим… Но я его очень хорошо понимаю. На его месте я бы сделал то же самое. Могу я попросить ещё чашечку кофе?

Короче говоря, богатый, респектабельный и известный профессор тепло, мило и элегантно объяснил, почему не собирается меня покупать. Роскошная фальшивка с именами короля Карла Двенадцатого и царя Петра Первого, якобы являющихся крёстными отцами всего «моего» рода, тоже не произвела должного впечатления.

Но в то же время я неотрывно и внимательно следил за профессором фон Дейном и ЧУВСТВОВАЛ, что это ещё далеко не конец разговора!..

Почти три месяца тому назад профессор Фолькмар фон Дейн проиграл каким-то смутным силам России ЗДОРОВЬЕ, а может быть, и ЖИЗНЬ СВОЕГО ПАЦИЕНТА – моего Водилы.

Кто-то там, в Петербурге или Москве, по неясным, но дурно пахнущим причинам не дал профессору фон Дейну прооперировать Водилу и постараться целиком вернуть его к СОЗНАТЕЛЬНОЙ жизни. Кто-то посчитал это для себя опасным…

Профессор же, как и любой хороший и удачливый целитель, окружённый аурой внимательного почтения и венками легенд, причисляющих его чуть ли не к лику святых, был натурой безусловно артистичной. Причём несомненно талантливо артистичной! И второй раз уйти со сцены под звук собственных шагов он не имел права…

Ни Хельга, ни Руджеро с Эрихом, ни даже я, вокруг которого вертелась вся эта свистопляска, для него сейчас не имели ни малейшего значения.

В «зрительном зале» Фолькмара фон Дейна сидел один-единственный зритель – Таня Кох. И для неё он был готов сделать всё, что угодно!

После того как Хельга налила в чашку фон Дейна ещё кофе, тот откинулся в кресла и, задумчиво помешивая ложечкой сахар в чашке, негромко соврал:

– Вот что пришло мне сейчас в голову…

То, что это (?) пришло ему в голову гораздо раньше – я хвост кладу на плаху!…

– Неподалёку от моего дома, на самой окраине Грюнвальда, – продолжал профессор, и я увидел, как вытянулись рожи у Эриха и Руджеро, а Хельга иронически подняла брови. Грюнвальд – самый что ни есть миллионерский район Мюнхена! – живёт один мой старинный приятель и в некотором роде пациент… Несмотря на ощутимую разницу в возрасте – он старше меня лет на двадцать, – нам никогда не бывает скучно друг с другом. В те редкие часы, когда я бываю свободен. Он-то свободен круглосуточно. Он человек одинокий с очень серьёзными средствами и может содержать целый штат прислуги – и шофёра, и садовника, и кухарку, и ещё кого-то… Друзей у него, кроме меня, практически нет. Он человек резкий, эксцентричный, высоко и разносторонне образованный, и общение с ним, прямо скажем, несколько затруднительно для посторонних. Так как у него уже многолетние и, с моей точки зрения, почти непоправимые возрастные проблемы со здоровьем – без угрозы жизни, но достаточно неприятные, – то у меня с ним отношения налажены. Хотя его проблемы не совсем в моей компетенции… Так вот, он с наслаждением мотается по всему свету, а совсем недавно говорил мне, что безумно хочет посетить Россию в период стыка времён распада и возрождения!.. Я знаю, что он не переваривает собак. А вот как он относится к Котам, я не имею понятия. Может быть, попробуем ему позвонить?

Наш диван (Таня, Хельга и я), в отличие от двухместного диванчика с Эрихом и Руджеро, прекрасно понял, что это был монолог только для одного зрителя – для фрау Тани Кох.

Эрих и Руджеро выслушали весь монолог профессора с трепетным волнением, приняли всё за звонкую монету, в масштабе один к одному, и были совершенно очарованы готовностью профессора «помочь немецко-итальянской фирме Шрёдер и Манфреди в её коммерческих проблемах».

– Я могу воспользоваться вашим телефоном? – спросил профессор.

Эрих и Руджеро в четыре руки молниеносно подали профессору телефон и снова замерли на своём двухместном диванчике.

– Этот телефон рассчитан на «громкую связь»? – спросил фон Дейн, разглядывая аппарат.

– Да, герр профессор. Нужно нажать вот здесь… – И Эрих показал на корпусе аппарата нужную кнопку.

– Я не хочу делать секрета из разговора с моим приятелем. Ещё меньше мне хотелось бы потом вспоминать, что он мне ответил, и пересказывать вам это своими словами, – продолжая спектакль, сказал профессор. – Поэтому я сейчас нажму кнопочку, и вы будете всё сами слышать. Всё, что ответит мой старый друг на наше предложение…

Мы все замерли. В том числе и я. Согласитесь, что оставаться в позе стороннего, ироничного и бесстрастного наблюдателя в то время, когда решается твоя судьба, сложно до чёртиков!

Профессор набрал номер телефона и нажал ту специальную кнопочку. Секунда, другая, третья, и наша гостиная огласилась длинными гудками, которые обычно слышит лишь тот, кто прижимает трубку к уху. Вот что такое, оказывается, «громкая связь»!..

Затем последовал щелчок, и негромкий, хрипловатый голос на весь наш дом произнёс:

– Фон Тифенбах!

Профессор оглядел всех нас победным взглядом, будто его соединили с самим Господом Богом, а я вдруг заметил, что не только у Эриха и Руджеро, но и у мудрой и насмешливой Хельги округлились глаза и вытянулась физиономия.

– Здравствуйте, Фридрих, – сказал профессор. – Это фон Дейн.

– Фолькмар! Рад, что вы мне позвонили! – рассмеялся хрипловатый голос в нашей гостиной. – Приезжайте ко мне.

– Что случилось?! – не на шутку испугался профессор. – Вам плохо?

– Нет, пока мне как раз хорошо. Но чтобы было ещё лучше – я выписал через фирму Терезы Орловских двух молоденьких филиппинок, которые, говорят, делают чудеса!

– Фридрих, простите меня, но я оперирующий хирург и не верю ни в какие филиппинские чудеса, – очень серьёзно сказал фон Дейн. – Ради Бога, не доверяйтесь этим филиппинкам! И вообще, что это за лечебная фирма?! Как вы сказали – Тереза?.. А дальше?

– Вы святой человек, Фолькмар. Тереза Орловских – глава самой крупной в Европе фирмы по производству порнографических фильмов, эротических журналов и аксессории! И эти филиппинки – не хирурги, а, судя по цене, какие-то фантастические проститутки, которые из любого старого, дряблого члена, способного лишь на слабенькое мочеиспускание, делают Вандомскую колонну!..

Таня рассмеялась, Хелыа растерянно посмотрела по сторонам, Руджеро оживился, а Эрих помрачнел.

Фон Дейн испуганно глянул на Таню и Хельгу и поспешил изменить русло беседы:

– Секунду, Фридрих… Дело в том, что я сейчас не один и не из дома. И звоню по совершенно иному, не менее забавному поводу. Как вы относитесь к Котам?

– Отвратительно! – заорал этот Фридрих на весь наш бедный дом, так ждущий замены отопительной системы в подвале и черепицы на крыше. – Вторые сутки все, кому не лень, пытаются мне сообщить про какого то русского невиданного кота! Кухарка видела его в одной из программ нашего кретинского телевидения, мой шофёр читал объявление о его продаже в этом жёлтом листке – «Абендцайтунге», а какой-то идиот наплевал на приклеенное к почтовому ящику запрещение опускать туда какую-нибудь рекламу и всё-таки запихнул мне листовку с изображением этого омерзительного чудовища!..

Я знал, что, прямо скажем, не блещу красотой. Если я внешне и отличаюсь от остальных Котов, то только шрамом через всю морду, рваным ухом, ростом и весом. Я имею в виду чисто внешние данные. На фотографиях, сделанных старым жуликом, я выгляжу не бог весть как. Типографии только ухудшили фотографии. На этот счёт у меня не было никаких заблуждений. Внешняя привлекательность – не будем кривить душой – не самая сильная моя сторона…

Но слышать о себе «ОМЕРЗИТЕЛЬНОЕ ЧУДОВИЩЕ» из уст Человека, никогда не встречавшегося со мной, никогда не видевшего меня воочию, – было ужасно обидно и неприятно!

Так бы и вцепился в его жирную задницу! Или в ляжку!.. Или по его пухлому пузу всеми когтями сразу!.. Надо же, сволочь какая! Я для него, видите ли, «омерзительное чудовище!»…

Да я… Да вы все, со своими шофёрами и кухарками, одного моего Водилы не стоите! Не говоря уже о Шуре Плоткине!!! Бездарности!.. Буржуины проклятые! Устроить бы вам, гадам, наш семнадцатый год, чтобы вы потом лет семьдесят кровью харкали и сами себя истребляли!.. Мне Мой Шура Плоткин порассказал про то времечко…

Почему-то я представил себе этого Фридриха фон… – толстым, трясущимся, задыхающимся от жира, в окружении целой своры холуёв отвратительно и неопрятно обгладывающим огромную кость, с жадным хрипом отрывая от неё куски жил и мяса.

Понимал ведь, что я всё это себе нафантазировал, насмотревшись в своё время по нашему совковому телевидению разных детских мультяшек про «Мистера-Твистера» и «Мальчиша-Кибальчиша»! Но избавиться от ощущения незаслуженной обиды не мог никак…

Женским тонким чутьём… Ах, это прелестное качество! Хельга и Таня поняли моё состояние и одновременно ласково погладили меня – Таня слева, Хельга – справа. А Таня ещё и сказала, мысленно:

– Смири гордыню, Кот. Фон Тифенбах – далеко не худший вариант: Со своими тараканами, но… Сам увидишь.

Эрих тоже очень за меня обиделся. И уже на СВОЕЙ ВОЛНЕ, совершенно отличной от Таниной, неслышно сказал мне:

– Спокойно, Кыся! Это обойдётся ему в лишнюю пару тысяч марок…

Руджеро, обозванный «идиотом» (это он обеспечивал рекламными листовками районы Харлахинга и Грюнвальда), совсем осатанел и уже собирался было вскочить и что-то заявить, как Хельга рывком за джинсы вернула его на диванчик и негромко прошептала:

– Заткнись!

Профессор фон Дейн ощутил напряжёнку, повисшую над остывшим кофе и остатками пирожных, и быстро проговорил в трубку:

– Послушайте меня внимательно, Фридрих! Я звоню сейчас из дома, в котором живут люди, продающие этого кота. Мало того, этот кот сидит сейчас рядом со мной между двумя очаровательными женщинами. Одна – мой друг и ассистент, вторая – существо очень близкое этому коту. Я знаю про этого кота значительно больше, чем может сказать о нём любая реклама. Пока я сообщу вам всего лишь одну подробность. Помните, я рассказывал вам о том, как русские власти не дали мне прооперировать одного русского гангстера из международной наркомафии?

– Помню. И отлично помню весь этот скандал по газетам и телевидению… – хрипло ответил этот Фридрих.

– Так вот, этот кот принадлежал именно этому умирающему гангстеру. Этот кот участвовал в схватке на автобане, а потом, неясно каким способом, сохранял жизнь своему Хозяину тогда, когда тот уже раз пятнадцать должен был побывать на том сеете! Вот что это за кот, – жёстко сказал профессор, и я услышал в его голосе те металлические интонации, с которыми он разговаривал тогда на больничной автомобильной стоянке. – Вы меня слышите, Фридрих?! – через паузу раздражённо спросил профессор.

– Слышу.

– Так какого чёрта вы молчите?! – разозлился фон Дейн.

– Я не молчу. Я думаю.

– О чём?! О филиппинских проститутках?! – заорал фон Дейн.

– Нет, – совершенно спокойно ответил хриплый голос. – Я думаю, что мне взять с собой: чековую книжку или наличные? И есть ли в доме достаточная сумма?.. Ладно. Это уже мои проблемы. Фолькмар, пожалуйста, будьте любезны, извинитесь за меня перед котом и дамами и продиктуйте мне адрес вашего кота.

Профессор фон Дейн облегчённо вздохнул и стал диктовать наш адрес.

– Еду, – коротко сказал Фридрих фон Тифенбах.

* * *

«Еду» – это он сказал месяц тому назад. Теперь, спустя четыре недели, я могу очень чётко оценить и осмыслить все произошедшие тогда события.

…Через двадцать минут после того телефонного разговора к нашему дому в Оттобрунне подкатил громоздкий, старообразный, не идущий ни в какое сравнение с роскошным профессорским «ягуаром» белый автомобиль под названием «роллс-ройс».

То, что он называется «роллс-ройс», и то, что он стоит дороже фон Дейновского «ягуара» раз в пять – в шесть, я узнал значительно позже. Но если мне тогда на это было плевать, то теперь, когда я чуть ли не ежедневно езжу на этом баснословно дорогом рыдване – плевать и подавно…

Когда-то мы с Шурой мечтали хотя бы о «Запорожце», но Шурины заработки всё никак не могли угнаться за несущейся рысью инфляцией. Шура мне раз сто объяснял, что это такое, но я так ни черта и не понял. Сообразил только тогда, когда он перешёл на наш нормальный, домашний язык.

– Система поставила весь российский народ и нас с тобой, Мартын, в том числе, раком, – сказал тогда Шура. – И употребила… Или, если хочешь, оттрахала всех нас по первое число, как хотела!

– Наплевать, – ответил я ему тогда. – Нам с тобой и без автомобиля не так уж плохо.

– Верно, Мартышка… – помню, улыбнулся Шура. – Но с автомобилем нам было бы ещё лучше.

И ласково почесал меня за ухом. Люди почему-то считают, что нам, Котам, это доставляет неописуемое наслаждение! Ничего похожего. Почесать себя за ухом я могу и сам. И сделаю это гораздо лучшее. Но Шуре я прощал это заблуждение. Как, впрочем, и многое другое.

Теперь, когда я в автомобилях разбираюсь лучше любого российского Кота, – здесь их (не Котов, а автомобилей) такое количество, что порой, бывает, по часу торчишь в пробках на Миттлерер-ринге, или на Леопольдштрассе, на Эффнер-плац, на Принцрегентенштрассе, – я всё равно считаю, что нет лучше автомобиля, чем огромный грузовой «вольво» с длиннющим прицепом, с широкой кабиной, в которой могли бы поместиться и Шура Плоткин, и я, и, конечно же, Водила за рулём!

Но это, так сказать, моё личное, и я свои вкусы никому не навязываю. Вам нравится ездить на «роллс-ройсах» – нет проблем. Будьте любезны!…

…После этого своего «Еду…» Фридрих фон Тифен-бах ещё попросил встретить его на улице у дома, так как он едет один, без шофёра, а сам страдает топографическим идиотизмом и может заблудиться в ста метрах от собственного дома.

Вот мы все и выкатили на улицу. Я, честно говоря, упирался и не хотел ни в какую! С какой стати?! Он меня будет обзывать, а я его, видите ли, встречать должен…

Но тут за меня взялись Таня и Эрих, каждый на своей волне, и я сломался. В конце концов, пока этот блядский Фридрих был для меня единственной призрачной возможностью попасть в Петербург и почти реальной вероятностью заработать на ремонт дома Эриху, Хельге и Руджеро. А их я «заложить» не мог.

Я вспрыгнул на стойку ворот двухметровой высоты и уселся там наверху, демонстрируя, как мне казалось, полное пренебрежение к Человеку, которого все – даже Хельга!.. – ждали с таким трепетом и почтением. Кроме Тани Кох, к слову сказать.

До того как выйти из дому, только и разговоров было, что фон Тифенбах – знаменитый старейший германский род, потомки королей, принцев, баронов и ещё чёрт знает кого!..

И что этот самый Фридрих, страдающий, как сказал профессор фон Дейн, «некоторыми возрастными необратимыми недомоганиями», обладает какими-то несметными сокровищами и неисчислимым наследственным состоянием.

Что такое «несметные сокровища» и «наследственное состояние» – я ни хрена не понял. Наверное, тоже что-то вроде старческих заморочек: там болит, здесь болит, погадил – цвет не тот, пописал – струя кривая…

А вот что значат «необратимые возрастные недомогания» – я просёк сразу же! Если по-нашему, по-простому, так это – ПИПИСЬКА У НЕГО НЕ СТОИТ! Трахаться ему нечем.

Кстати, это и с Котами случается. Какое-нибудь нервное потрясение или опять-таки возраст… Жалкое зрелище. И смех, и грех.

А этому жирному борову – так и надо! Не будет обзывать незнакомых Котов «омерзительными чудовищами». И все его последующие извинения – мне до фонаря. До лампочки, как говорил Водила.

* * *

Короче, подваливает этот белый катафалк с ангелом на капоте к нашему дому, останавливается впритык к профессорскому «ягуару», и из-за руля выскакивает…

Я не оговорился. Именно «выскакивает» этаким козликом – худенький седенький мальчик среднего роста. Старая короткая потёртая кожаная куртка на белом меху, красная клетчатая байковая рубаха, сильно поношенные белёсые джинсы, пижонски заправленные в коротенькие ковбойские остроносые сапожки. Только без шпор.

Так, думаю. Всё-таки захватил Он своего шофёра! Не понадеялся на собственную сообразительность, тупица толстая. Сейчас из задней двери и Сам вылезать будет, аристократ херов…

А оттуда никто не вылезает. Мало того, этот худенький пожилой мальчик в джинсиках хлопает профессора по спине, галантно целует руку сначала Тане, потом – Хельге (хотя Хельга как-то говорила, что у немцев это не принято!) и пo очереди представляется Эриху и Руджеро:

– Фон Тифенбах… Фон Тифенбах!

Ёлки-моталки! Неужели это и есть тот самый фон Тифенбах, о котором, по рассказам профессора фон Дейна, чуть ли не вся Германия судачит?!

Гляжу со своей верхотуры – и глазам своим не верю! А где же «Мистер-Твистер», мать его за ногу?! Я и раньше подозревал, что кое-что лишнее я себе от злости нафантазировал, но чтобы до такой степени… Полный отпад!

И шестидесяти пяти ему никогда не дашь. Максимум – пятьдесят. Ну, пятьдесят с хвостиком…

М-да… Как выражалась киевская Кошка Циля, «тут я пролетел, как фанера над Парижем»!

А этот фон Тифенбах размахивает рекламной Листовкой с моим действительно ужасным изображением и спрашивает всех так весело:

– Ну-с, и где же этот ваш «Дикий, Сибирский, Русский, Таёжный, Сторожевой» – он же гангстер, он же Крёстный отец наркомафии?

Таня Кох берёт его за руку, подводит к воротному столбу, на котором сижу я, показывает на меня пальцем и говорит ему:

– Знакомьтесь. – А мне мысленно добавляет: – Умоляю, веди себя пристойно!

А меня уже и умолять не надо. Смотрим мы с этим фон Тифенбахом друг на друга, и я вдруг неожиданно понимаю, что вижу перед собой безумно ОДИНОКОГО ЧЕЛОВЕКА!

ЧЕТВЁРТОГО ОДИНОКОГО ЧЕЛОВЕКА В МОЕЙ ЖИЗНИ, поразительно раскрытого и готового к КОНТАКТУ с самым глубоким проникновением в дознание реципиента. Или «преципиента»?.. Эти слова из книги доктора Шелдрейса я всегда путаю!

Короче. Я такого ещё не встречал!..

И пусть никогда не обидятся на меня три близких мне Человека, с разной степенью привязанности, но с одинаковым градусом ОДИНОЧЕСТВА – Шура Плоткин, Водила, Таня Кох…

Для того чтобы «приручить» каждого из них, для того чтобы открыть перед ними замечательные возможности Телепатического Контакта со мной – мне пришлось немало потрудиться.

Это была прекрасная, благодарная, но всё-таки очень тяжёлая работа.

А тут, в этом стареньком пареньке в джинсиках, я неожиданно открыл мгновенную готовность к безграничному КОНТАКТУ! Как Человек с Человеком, как Животное с Животным, – если, конечно, они не заражены видовой или расовой ненавистью.

В этой потёртой кожаной курточке, в этих стираных-перестираных джинсах и нелепых ковбойских полусапожках я увидел не старческое желание казаться моложе своих лет, а сопротивление чему-то – некий вызов, протест. Словно он постоянно ведёт какую-то небольшую, но очень ВАЖНУЮ ДЛЯ НЕГО войну за право быть таким, каким он хочет быть, а не таким, каким его хотят видеть!..

Мне это в нём так понравилось, что я без малейшей подготовки, на ВОЛНЕ, недоступной для Тани и Эриха, сказал этому Тифенбаху:

– Слушайте! Я вас представлял себе совершенно другим!

– Вы разочарованы? – моментально входя в Контакт, спросил он.

– Нет, нет, что вы!.. Наоборот! – искренне заверил его я и мягко спрыгнул со столба на крышу его «роллс-ройса».

Надо было видеть, как он по-детски обрадовался! У него даже глаза увлажнились… Он с трудом отвёл от меня взгляд и повернулся ко всем стоящим вокруг.

– Ну как же можно было его так невыгодно фотографировать?! – Фон Тифенбах огорчённо потряс рекламной листовкой с моим идиотским оскалом. – Посмотрите внимательней – ведь этот кот поразительно и мужественно красив! Как удивительно идёт ему его рваное ухо, как украшает его этот шрам через всю физиономию и как много говорит о его бойцовских качествах… Да такому шраму позавидует любой бурш-дуэлянт!

Вот такого я о себе никогда не слышал! Остаётся только узнать, что такое «бурш-дуэлянт», и будем считать, что до Петербурга мы с Фридрихом фон Тифенбахом обрели друг друга.

И в ту же секунду я осознал, каким безжалостным цинизмом пронизана моя последняя фраза!

Но что!.. Что я мог поделать?! Там Шура Плоткин, а с ним – вся моя жизнь!.. Там беспомощный, оклеветанный и неподвижный Водила… Там, в конце концов, мой единственный и верный друг – бесхвостый Кот-Бродяга!

Там перед Моим Собственным Домом – Мой, Собственный Пустырь, населённый Моими Собственными Приятелями и Врагами – Кошками, Котами, Собаками…

Словно прося прощения за будущее предательство, я перепрыгнул с крыши «роллс-ройса» на его тёплый капот и уселся рядом с Фридрихом фон Тифенбахом, который продолжал вещать:

– И потом, фотография же совершенно не передаёт его потрясающие размеры! Вы бы для сравнения хоть какую-нибудь кошку посадили бы рядом…

– Рядом с ним кошек лучше не сажать, – пробормотал Руджеро.

– Ах, даже так?! – воскликнул фон Тифенбах и уставился на меня с таким нескрываемым завистливым любопытством, что я даже почувствовал себя неловко за свои круглогодичные неограниченные сексуально-половые возможности, далеко выходящие за рамки пресловутых «мартовских» нормативов.

* * *

Куплен я был самым роскошным образом! За столом – с остатками пирожных, свежим кофе и каким-то фантастическим шампанским, которое оказалось у фон Тифенбаха в его «роллс-ройсе».

Он вручил Эриху конверт с десятью тысячемарковыми бумажками и сказал, что в доме, к сожалению, не было больше денег, а в его банке – обеденный перерыв. Было всего десять тысяч, и ему пришлось взять у кухарки тысячу из продуктовых денег. Но он посчитал, что лучше ему заплатить герру Шрёдеру «кэш», то есть – наличными. Ибо если он, фон Тифенбах, выпишет герру Шрёдеру чек даже на большую сумму, то Шрёдеру придётся уплатить государству пятьдесят процентов налога! В итоге в руках уважаемого герра Шрёдера останется значительно меньше десяти тысяч марок…

Он, фон Тифенбах, отлично понимает, что за такого Кота десять тысяч – цена, прямо скажем, невысокая. Поэтому он хотел бы что-нибудь сделать для всей столь симпатичной ему семьи Шрёдеров. При этом он так посмотрел на Хельгу, что Руджеро чуть не прокусил ему сонную артерию.

Ошалевший от такой неожиданно большой суммы и от непосредственного присутствия в его доме самого Фридриха фон Тифенбаха, Эрих пролепетал, что он очень благодарен герру фон Тифенбаху, но больше им ничего не нужно. К этим десяти тысячам они с сестрой и компаньоном постараются за зиму приработать ещё немного и тогда смогут весной начать ремонт дома – сменить отопительную систему и перестелить черепицу на крыше.

Когда фон Тифенбах это услышал, он буквально просиял!

Он метнулся в прихожую, выхватил из своей старенькой меховой курточки небольшую телефонную трубку без шнура и вернулся за стол.

– С тех пор как появились вот эти спутниковые сотовые телефоны – не могу запомнить ни одного номера наизусть! – рассмеялся он. – Я сразу же их кодирую в память телефона и запоминаю всего одну цифру. Для старых маразматиков вроде меня – неоценимая штука! Сейчас мы позвоним одному моему знакомому – он владелец крупнейшей в Германии строительной фирмы, и если мы его разыщем, я попробую вам всё-таки чем-нибудь помочь…

Фон Тифенбах нажал кнопку в своей маленькой: трубочке, подождал соединения и сказал:

– Говорит фон Тифенбах. Пригласите к телефону герра Крюгера, не откажите в любезности. Ах, он в Гамбурге?.. Превосходно! В таком случае разыщите его и скажите, что с ним хочет говорить Фридрих фон Тифенбах. Я подожду у телефона…

Он разлил всем шампанское и спросил профессора фон Дейна:

– Как вы посмотрите, Фолькмар, если я выпью ещё немного шампанского?

– Я – положительно, – ответил профессор. – А вот как посмотрит на это полиция…

– Честно говоря, Фолькмар, в Мюнхене полиция меня вообще не останавливает. По всей вероятности, они знают все мои автомобили, а кроме всего – у меня очень дисциплинированный шофёр! А вот однажды, лет двадцать тому назад, когда я сам сидел за рулём, во Франкфурте… Прошу прощения, я потом доскажу эту забавную историю… Алло! Гюнтер? Здравствуйте, Гюнтер. Это фон Тифенбах. У меня к вам маленькое поручение…

Фон Тифенбах порылся в карманах джинсов и вытащил скомканный листок бумаги с адресом дома Шрёдеров и рекламную листовку с моей рожей и номерами телефона и факса в Оттобрунне.

– Какого чёрта вы торчите в Гамбурге? Ах, вы проводите совет директоров!.. Достойное и уважаемое занятие. Записывайте, Гюнтер.

Фон Тифенбах продиктовал в Гамбург адрес и телефон Шрёдеров и сказал:

– Пожалуйста, Гюнтер, завтра пришлите своих экспертов по этому адресу, предварительно согласовав с хозяевами дома удобное для них время. Составьте проект и калькуляцию реконструкции всей отопительной системы, замены крыши и… Всего, что найдут необходимым ваши специалисты. И сразу же начинайте работы. Все счета – мне. И пожалуйста, извинитесь за меня перед всеми своими директорами… Вернётесь в Мюнхен – приходите ко мне ужинать. Я вас кое-кому представлю. Чу-у-ус!..

Таня посмотрела на меня, усмехнулась и вдруг произнесла любимую поговорку Водилы:

– Здравствуй, Жопа-Новый-Год, приходи на ёлку!

Фридрих фон Тифенбах услышал русскую речь и моментально повернулся к нам:

– Что вы сказали?

Таня рассмеялась и по-немецки пояснила фон Тифенбаху:

– Это шутливо перефразированная русская пословица – «Здравствуй, Дедушка Мороз, приходи на ёлку!». Так у нас в России дети приглашают Санта-Клауса на рождественские праздники. А тот приносит им мешок с подарками. Вроде вас, Фридрих.

Чёрт меня побери! Я даже и не подозревал, что Таня знакома с ним настолько, что может называть его просто «Фридрих». Кажется, его друг-приятель профессор фон Дейн прочно занял место, когда-то принадлежавшее тому нейрохирургическому казаху со странноватой фамилией – Левинсон…

Фон Тифенбах внимательно выслушал Танино вольное толкование пословицы и, недобро ухмыльнувшись, жёстко произнёс:

– Вы ошибаетесь, Таня. Мне далеко не всем детям хочется делать подарки к Рождеству.

* * *

Тогда, в тот последний день в оттобрунновском доме Шрёдеров я буквально кончиком хвоста ощущал, как Фридриху фон Тифенбаху не терпится послать всех, включая мою дорогую подругу Таню Кох, к чертям собачьим и наконец остаться со мной вдвоём!

Уже тогда, когда при знакомстве мы обменялись с ним всего одной-двумя ничего не значащими фразами, я сумел по достоинству оценить его подлинно интеллигентную сдержанность.

Узнав, что мы можем с ним КОНТАКТИРОВАТЬ, он не впал в мистический восторг, как Таня Кох; не устроил паническую истерику, как Эрих Шрёдер, – Фридрих фон Тифенбах воспринял КОНТАКТ как подарок судьбы, хвастать которым перед посторонними людьми было бы элементарно неприлично.

Он внимательно и терпеливо выслушал все наставления Хельги по «содержанию Кота в доме», кое-что даже записал и попросил разрешения изредка звонить, если у него возникнут кое-какие вопросы. И мы стали прощаться.

Эриху и Руджеро я, при всех своих иногда возникавших претензиях, был всё-таки безмерно признателен и поэтому разрешил им слегка потискать меня и потереться носами о мою морду. А плачущую Хельгу, к которой у меня не было никаких претензий, даже несколько раз лизнул в щёку, успев перехватить ревнивый взгляд Тани Кох.

– Вы тоже в Грюнвальд, Фолькмар? – спросил фон Тифенбах уже у машины.

– Нет, Фридрих, – ответил профессор. – Мы с фрау Кох должны обязательно быть в клинике. У нас вчера был тяжёлый операционный день, и сегодня мне нужно посмотреть парочку наших больных.

– Не занимайте вечер, – сказал фон Тифенбах. и раскрыл передо мной дверцу своего «роллс-ройса». – И не отпускайте фрау Кох. Вполне вероятно, что у меня возникнет одно забавное предложение на вечер. Где вас искать?

– Клиника, автомобиль, дом… Все три мои номера есть в вашей волшебной трубочке.

Профессор помахал мне рукой, а с Таней мы просто расцеловались. Я даже успел шепнуть ей на ухо:

– У тебя так всё серьёзно с фон Дейном?

– А чёрт его знает. – ответила она. – Пока вроде да. Ты наворожил, что ли?

– Нет. Этого я не умею. Тут я абсолютно ни при чём, – сказал я и запрыгнул на кожаное переднее сиденье «роллс-ройса».

Интересно, можно от Мюнхена до Санкт-Петербурга доехать на «роллс-ройсе» без парохода? Просто по суше…

* * *

– Я могу обращаться к вам на ты? – спросил меня фон Тифенбах, как только мы отъехали от шрёдеровских ворот.

– Да, конечно! – сказал я. – Только на ты. А мне как быть?

– То есть?.. – не понял он.

– Ну как я должен к вам обращаться?

– Ну если я тебе говорю «ты», то как ты должен обращаться ко мне? Естественно, тоже на ты и по имени. «Фридрих» – и всё! Да, кстати… В этом умилительно фальшивом документе, который мне передал синьор Манфреди, стоят два твоих имени – «Мартин» и «Киса». А на самом деле?

– Это единственные два слова правды, напечатанные в этой бумаге. И то с ошибками. Не «Мартин» и «Киса», а «МартЫн» и «КЫся».

– Мар-тЫ-иин… – с трудом попробовал выговорить Фридрих и тут же отказался от дальнейших усилий. – Нет! Это мне просто не по возрасту. А нельзя ли мне называть тебя Мартин?

– Нет, – решительно сказал я. – Тогда попробуй – «КЫ-ся»… Это такое простонародное имя. И пожалуйста, смотри на дорогу. Мы сейчас чуть не врезались в стоящий автобус…

– Ах, прости меня, ради Бога! Как ты сказал? Повтори ещё раз.

– КЫ-ся.

– КЫ-ися… Так?

– Ну, почти так, – пожалел я его. – Попробуй ещё раз. Без «И».

– Кы-ся… Кы-ся… Кы-ся!..

– Гениально! – сказал я. – А теперь не делай паузу между «Кы» и «ся». Попробуй сказать слитно – Кыся…

– КЫСЯ! – превосходно выговорил Фридрих фон Тифенбах.

– Блеск! – восхитился я. – В качестве комплимента могу сообщить тебе, что даже в России трудно найти образованного и интеллигентного Человека, который с лёгкостью произносил бы русские слова или названия на полуграмотном общенародном диалекте. Матерными ругательствами все овладели в совершенстве, а вот подлинное просторечие – не даётся!

– Как у нас в Баварии! – подхватил Фридрих.

– Возможно. Я не так много сталкивался с баварцами.

– А вообще, откуда ты так знаешь языки?!

– Я их не знаю, – признался я.

– То есть как это?! – поразился фон Тифенбах. – А как же мы с тобой разговариваем?! Я же не говорю по-русски!..

– Телепатия, – сказал я. – Мы с Тобой случайно и счастливо оказались настроенными на одну ВОЛНУ. Отсюда и телепатический КОНТАКТ. Большинство Людей и Животных об этом понятия не имеют!..

Вот тут-то я ему и поведал о теории английского доктора биологии Ричарда Шелдрейса, о замечательном учёном Конраде Лоренце и взял с него слово завтра же достать эти книги и прочитать их самым внимательным образом. Попутно, конечно, рассказал о Шуре Плоткине…

И почти до самого Грюнвальда мы занимались тем, что Фридрих говорил мне что-нибудь по-английски, а я ему толково отвечал по-своему. Потом он вдруг начинал говорить на французском языке, на итальянском, испанском – мне это было всё до фени! Я чесал ему в ответ по-нашему, по-шелдрейсовски, и он был в таком восторге, что мы несколько раз чуть не влипли в серьёзные аварии…

Когда мы с Фридрихом фон Тифенбахом въехали на его «роллс-ройсе» в Грюнвальд, медленно пропетляли по узеньким, вылизанным проездам между замечательными, очень-очень разными одноэтажными и двухэтажными домиками, домами и домищами за высокими заборами из плотного кустарника, а потом, уже где-то совсем на окраине Грюнвальда, у самого леса, остановились у таких высоких ворот и такого забора, что за ними даже дома не было видно, и Фридрих достал маленький пультик дистанционного управления, вроде телевизионного (который я так ловко освоил у Шрёдеров), направил на ворота и нажал кнопку, а ворота стали перед нами автоматически открываться, – вот когда я вспомнил все фильмы «из изящной жизни»!..

Я не собираюсь захлёбываться от нищенского восторга и обильного завистливого слюнотечения и описывать состояние среднерусского Кота, выросшего, как ему казалось, в достаточно благополучных условиях и внезапно осознавшего всю мизерность своего прошлого существования и самых смелых представлений о счастье из нашей постоянной и весёлой игры с Шурой Плоткиным, которая называлась «Что бы ты сделал, если бы у тебя был миллион?»…

Когда за нами почти бесшумно, даже без применения дистанционного пульта, сами по себе закрылись ворота и в глубине огромного, попросту необозримого сада я увидел широкий, приземистый, распластанный на невысоком холме дом, я понял – вот только что, буквально пять секунд тому назад, я въехал на «роллс-ройсе» в совершенно ДРУГУЮ ЖИЗНЬ…

Не доезжая метров пятидесяти до дома, Фридрих остановил машину и сказал мне:

– В моём доме постоянно работают несколько человек, с которыми тебе волей-неволей придётся общаться. Это герр Франц Мозер – мой шофёр и в некотором роде секретарь. Милый, недалёкий, но очень исполнительный человек. Бывший чемпион Европы по авторалли. Кухарка – фрау Ингрид Розенмайер. Поразительной доброты зануда и консерватор. Отсюда – несколько раздражающее однообразие пищи. Хотя и превосходно приготовленной… Герр Эгон Лемке – садовник и замечательный специалист по устранению всех мелких технических неполадок в доме. И польская девушка Барбара Ковальска. В просторечии – Бася. Она следит за чистотой в доме…

Фридрих невесело усмехнулся и добавил:

– Иногда, за отдельную плату, она выполняет некоторые мои стариковские прихоти. Делает она всё это достаточно старательно и умело, но… Но это уже отдельный разговор. Так вот, у меня к тебе просьба – пожалуйста, не вступай с ними ни в какие Телепатические Контакты. Я им плачу настолько больше, чем они могли бы получить в любом другом месте, что я вправе хотеть от них полного незнания того, НА ЧТО ТЫ СПОСОБЕН. И ради Бога, не посвящай фрау Кох в подробности моего быта. Насколько я понял, с ней у тебя Контакт налажен уже давно. Да?

Ну и молодчик! Такая проницательность сделала бы честь любому Коту. То-то он так лихо, без малейшей запинки пошёл на КОНТАКТ! Ай да Фридрих… В шестьдесят пять лет так с ходу врубиться в ситуацию! Нет, он мне определённо очень и очень нравится…

– Да, – подтвердил я. – Но абсолютно на другой волне. Всё будет в порядке, Фридрих. У нас в России на этот счёт есть два выражения: «Там, где живут – не гадят» и «Своих не закладывают».

– Первое выражение я понял. А что такое – «не закладывают»?

– «Не закладывают» – значит, «не предают». Для нас с Шурой всю жизнь это было принципиальной позицией.

– Превосходная позиция! – с уважением проговорил Фридрих. – Поехали знакомиться?

– Поехали, – сказал я.

* * *

Дом… Я, пожалуй, даже в кино таких домов не видел! Такой красивый внутри, такой просторный, такой уютный и удобный – без малейшего выпендрежа и очень в то же время элегантный. Книг – больше, чем у нас с Шурой Плоткиным, раза в три.

А уж у нас с Шурой все стенки от пола до потолка в стеллажах с книгами! И в каждом свободном простенке – книги, книги, книги… Правда, у нас потолки не очень высокие.

Мы с Шурой однажды были у одного жутко богатого мужика в его собственном доме в Репино. Шура был с ним знаком давным-давно. Они ещё студентами вместе на практике в «Ленинградской правде» месяца три ошивались. А потом этот мужик, не будь дурак, ушёл в какой-то сначала нелегальный бизнес, а потом в открытый. Времена поменялись. Мы с Шурой всё только играли в «Если бы у тебя был миллион…», а этот мужик эти самые миллионы пёк, как блины! И, как говорил Шура, не в рублях, а в долларах.

И у этого мужика была какая-то особая Кошка, вывезенная из Египта. Наступила весна – Кошке приспичило. Она уже все персидские ковры в доме на заднице изъездила, орёт – житья нету, а приведут ей Кота – не даёт, и всё! Ну не сволочь ли?! Отшила она Котов семь-восемь, а сама вопит, дорогие ковры пачкает, мебель красного дерева и карельской берёзы исцарапала, шёлковую французскую обивку в клочья измочалила…

Этот мужик моего Шуру случайно где-то встретил, пожаловался. «Я бы, говорит, эту Кошку выбросил на хер, но боюсь – жена на меня так наедет, что меня потом по чертежам не соберут…» Шура ему и говорит: «Есть у меня Кот Мартын, он любую Кошку в три минуты „развязывает“». А мужик отвечает: „Куда там! Знаешь, какие ухари за мою брались?! Всем отсечь дала…“ А Шура был поддавший. И говорит этому мужику: „Спорим на сто баксов, что мой Мартын твою „египтянку“ за раз оприходует?» А мужик говорит: «Спорим». Он же не знал, что у моего Плоткина отродясь ста баксов не было…

Шура наутро проспался, рассказывает мне об этом споре, кается, просит прощения.

– Да ладно тебе убиваться, – говорю. – Не боись!

Звонит этот мужик. Присылает за нами машину с охраной – два таких бычка в кожаных курточках. Оружием от них за версту разит. Едем в Репино по Приморскому шоссе. Бычки всю дорогу молчат, словно говна в рот набрали. А может, служба у них такая…

Приехали. Стоит в лесу домина в три этажа за каменным забором, и просто лопается от денег! Уж на что я ни хрена в этом не понимаю, а вижу, что всё тут шёлковое, плюшевое и золотое. И мебель вся старинная, но разная. По запахам – только-только отреставрированная. Богатство невиданное прёт из каждого уголка. На столиках журналы иностранные, бутылки с яркими наклейками. А книжки – ни одной! Зачем ему был университет, думаю?.. И всё пропахло этой Кошкой. Ну всё, стерва, изгадила. В самом прямом смысле этого слова.

Приводят её. Вот, говорят, знакомьтесь – египетская Миу. Бешеных бабок, говорят, стоила!.. Но я вам скажу – ничего особенного. Рядовой вариантик. Только уши гораздо больше, чем у наших. И вся пышет злобой.

Короче, прихватил я её за шкирятник, придавил её египетскую морду к персидскому ковру и оттрахал за милую душу по самое некуда!.. Она, правда, лезла потом лизаться и всякое такое, но мне уже это всё было «до фени», как обычно говорит Шура Плоткин.

Мужик с Шурой на радостях треснули по нескольку рюмашек чего-то заграничного, получили мы сотню долларов, и нас уже без охраны, только с одним шофёром, повезли домой в Петербург. Мы с Шурой потом так смеялись!..

Так вот, я вам скажу – тот трехэтажный домина нашего русского миллионера, упиханный хрусталём, старинной мебелью, картинами в золотых рамах, обоссанными персидскими коврами, воняющий Кошачьим дерьмом, – тот дом и в подмётки не годился удивительному дому Фридриха фон Тифенбаха!..

* * *

Подкатили мы к дому, но в гараж заезжать не стали. Остановились у самой веранды.

Тут нас, ну точно как в одном кино, все выскочили встречать! И шофёр-секретарь, и садовник – за всё про всё, и кухарка-консерватор, и польская девушка для домашней чистоты и половых упражнений.

– Вылезай, Кыся, – прекрасно произнося моё имя, говорит фон Тифенбах. – Сейчас я тебе всех представлю.

– Да не надо, Фридрих, – говорю. – Не трудись. Я и сам допёр – кто есть кто.

Но тут Фридрих очень твёрдо говорит:

– Я тоже, вроде вас с Шурой, проповедую некоторые принципы. Я спокойно могу наплевать в физиономию равного себе или стоящего выше. В чём меня постоянно и упрекает так называемая элита. Я для них – некий «enfant terrible» – позор высокородной фамилии. Однако в отношении людей, стоящих ниже или по каким-либо причинам зависящим от меня, я обязан соблюдать все правила приличия. Поэтому, Кыся, будь любезен вылезти из машины и принять участие в маленькой торжественной церемонии.

– Нет проблем, – сказал я и выпрыгнул из машины. Фридрих остался у дверцы «роллс-ройса», стоит, улыбается. Я вспрыгнул на капот, уселся, грею хвост и задницу, разглядываю стоящих передо мной.

– Боже! – восклицает кухарка. – Это же он!!! Тот котик из телевизора!..

– Точно!.. Это я о нём читал в «Абендцайтунге»… – удивился шофёр-секретарь.

– Дорогие друзья! – гордо и торжественно произносит фон Тифенбах. – Я хочу представить вам нового обитателя этого дома – русского кота с удивительной биографией. Имя его – КЫСЯ. Я знаю, что для нас, немцев, это достаточно сложнопроизносимое имя. Однако я надеюсь, что со временем вы научитесь называть его правильно. А теперь, с вашего разрешения, я представлю вас коту Кысе. Фрау Ингрид Розенмайер – шеф кухни и страж здоровья наших желудков…

Фрау Розенмайер, тётка лет сорока пяти, совершенно серьёзно сделала передо мной книксен и поклонилась мне. Я чуть не поклонился ей в ответ, да вовремя спохватился. А про книксен я от Шуры слышал. Он одной нашей девке показывал, а я был рядом…

– Фрау Барбара Ковальска, – слегка иронично представил мне Фридрих молоденькую и жутко фигуристую польку. – Надеюсь, она не очень огорчится, когда узнает, что за тобой ничего не надо будет убирать! Как у меня записано… – Фон Тифенбах вынул из кармана куртки блокнот и заглянул в него: – Кыся все свои дела совершает только на свежем воздухе. Даже в петербургские морозы! Фрау Ковальска сегодня же сочинит для Кыси хорошую временную постель, а завтра мы поедем в одну из лучших фирм Кошачье-Собачьей атрибутики и закажем там всё, что нужно. Самого высшего качества.

Посмотрел я на эту гиперсексапильную (по Человеческим параметрам) польку и вдруг увидел, как она мне нахально, по-блядски подмигнула. А вслух сказала:

– Ничего!.. Мы с ним оба славяне – договоримся. Да, Кыся?..

Надо отдать этой Баське должное: «Кыся» она произнесла безошибочно. Очень симпатичная девка! Была бы она Кошкой, я бы её… Тьфу, чёрт!.. Что за бредятина в голову лезет?!

Фон Тифенбах вдруг удивлённо посмотрел на меня и даже головой помотал, будто хотел стряхнуть с себя какое-то наваждение.

Неужели он понял, что я подумал о Баське?! Вот это да… Мамочки родные! Тут надо держать ушки на макушке. Такой восприимчивости я ещё никогда не встречал. Это доступно только Коту, и только с очень высокоразвитой нервной организацией!

А может быть, Фридрих фон Тифенбах в ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ был Котом? Шура же говорил, что существует такая теория – любое Живое Существо когда-то, до своего рождения, уже имело ПРОШЛУЮ ЖИЗНЬ, в которой оно было совсем другим Живым Существом. Но время от времени во ВТОРОЙ ЖИЗНИ этого Существа проявляются признаки его ПЕРВОЙ ЖИЗНИ…

К счастью, Фридрих не поверил в то, что ему померещилось, и продолжил представление:

– Герр Эгон Лемке – человек с золотыми руками, Кыся! Именно он сделает для тебя маленькие окошечки внизу всех выходных дверей, включая гаражные ворота, чтобы ты мог входить в дом и выходить из дому тогда, когда это будет тебе необходимо.

– Сегодня же и займусь, – улыбнулся мне этот Лемке, и я, не скрою, сразу же почувствовал к нему тепло и расположение. На что Фридрих, чёрт его побери, мгновенно отреагировал.

– Убеждён, что вы подружитесь, – сказал он слегка тревожно, будто чувствовал, что насильно вторгается в чьё-то сознание.

Но взял себя в руки и широким жестом указал на хорошо одетого человека лет пятидесяти:

– Ну и герр Франц Мозер – мой секретарь, шофёр, мой добрый поверенный и спутник во всех поездках. За редким исключением, вроде моего сегодняшнего выезда. Герр Мозер очень не любит, когда я сам сажусь за руль. Он служит в этом доме уже двадцать лет…

– Двадцать один год, – уточнил негромко герр Мозер.

– Прошу прощения! – улыбнулся Фридрих. – Двадцать один год, и считает себя целиком ответственным за мою жизнь и моё благополучие.

А вот тут…

Тут я был вынужден изо всех сил сдержать себя, чтобы не напугать Фридриха!..

Ибо, глядя на Франца Мозера, я всей своей Котовой сущностью, всем Богом данным мне ощущением ПРЕДВИДЕНИЯ и чётким восприятием БУДУЩЕГО увидел перед собой улыбающегося, с мягкими и добрыми, слегка стёртыми округлыми чертами лица, страшного Человека – неукротимо жаждущего смерти Фридриха фон Тифенбаха!..

Но Фридрих всё-таки что-то почувствовал, вдруг занервничал и МЫСЛЕННО спросил меня:

«Что с тобой, Кыся? Тебе плохо?..»

«Неважненько, – ответил я как можно спокойнее. – Наверное, не нужно мне было есть то пирожное с кремом…»

«Ах, только-то? – успокоился Фридрих. – А мне уже чёрт знает что померещилось».

И сказал всем вслух:

– Итак, дипломатические церемонии закончены. Всё остальное – в ходе совместного существования. А сейчас – Бася делает Кысе славянскую постель, герр Лемке – маленькие окошечки в дверях для свободного перемещения Кыси в пространстве…

– Маленькими не обойдёшься, – рассмеялся Лемке. – Вон какой здоровый Котяра! Я таких не встречал.

– Я тоже, – сказал Фридрих. – Фрау Розенмайер занимается обедом, а вы, Франц, идёте за мной и Кысей в кабинет. Машину в гараж поставите позже.

И мы все пошли в дом. Каждый, куда ему было велено.

В кабинете, от величины которого у меня просто крыша поехала, Фридрих негромко приказал Мозеру:

– Свяжитесь с представителем фирмы Терезы Орловских и перенесите приезд тех двух филиппинок на следующую неделю. Это раз. Затем созвонитесь с администрацией «Тантриса» и от моего имени закажите на сегодняшний вечер стол для шести персон.

– На который час? – спросил Мозер.

– Часов на восемь, – ответил Фридрих.

Фридрих ещё отдавал какие-то распоряжения по дому, но я уже ни во что не врубался, а только смотрел на доброе, расплывчатое лицо Франца Мозера и видел перед собой убийцу Фридриха фон Тифенбаха!..

А за Францем Мозером… Но мне это уже наверняка причудилось на нервной почве!.. Стояла чья-то неразличимая тень – то ли Человека, то ли Явления, то ли – сгустка ещё не произошедших событий…

О, чёрт подери!.. Да что же это?! Ну как же Фридрих – такой умный, с такой потрясающей Контактной способностью – ничего не чувствует? Неужели двадцать один год ежедневного общения с Мозером напрочь притупили в нём всё инстинкты самосохранения?.. И он по привычке скользит по поверхности сознания своего «шофёрского секретаря», не давая себе труда заглянуть туда хотя бы немного поглубже…

Ведь почувствовал же Фридрих, когда я на мгновение нечаянно представил себе эту польскую Баську Кошкой, которую я мог бы… А это куда более тонкий и сложный процесс, чем проникновение в сознание Человека, с которым общаешься двадцать один год. Вот ведь поразительное несоответствие – чем дольше общаешься, тем меньше чувствуешь! Я всегда считал наоборот…

Но что это за тень позади Мозера?..

Нет, братцы, пока я таким путём попаду в Петербург, я определённо свихнусь в этом чудесном доме.

По старой домашней привычке я впрыгнул в кресло, покрутился там, перепрыгнул на подоконник, а затем снова вернулся в кресло.

– Ты что, нервничаешь? – спросил меня Фридрих, когда Мозер, записав все поручения, вышел из кабинета.

Я промолчал. Улёгся в кресле и даже слегка прикрыл глаза, – дескать, «ни хрена я не нервничаю, думаю, как бы подремать…»

– Кстати! – тут же откликнулся на моё враньё Фридрих. – Где бы ты хотел спать?

Я моментально насторожился:

– А где обычно спишь ты?

– В своей спальне, на втором этаже. Рядом с ванной. Ты там ещё не был?

– Нет.

– Пойдём покажу.

– Не нужно. Потом. Просто скажи Басе, чтобы она постелила мне там же, – сказал я и подумал: «На всякий случай…»

– У меня в спальне? – удивился Фридрих.

Он даже обрадовался этому, а я подумал – вот ведь странная штука наша жизнь: сколько бы ни было вокруг тебя живых существ – Собак, Кошек, Котов, но если нет настоящей привязанности, я не говорю уже о любви, ты – ОДИНОК!

Я подраскинул умишком и сообразил, что если я соглашусь спать в его комнате и если, не дай Бог, что-то начнёт происходить, я могу не успеть… Что «происходить» и чего «не успеть», я себе пока ещё не представлял.

– Нет, – сказал я. – Спать я буду по другую сторону двери.

Не желая объяснять истинных причин моего отказа спать с ним в его спальне, я прибавил, не солгав ни слова:

– Мы так всегда в Петербурге жили. Плоткин – в одной комнате, а я в другой – у его дверей.

Фридрих весело рассмеялся. Я даже и не думал, что в таком возрасте можно хохотать так самозабвенно!

– Потрясающая идея пришла мне в голову! – еле выговорил Фридрих. – Как только в моей постели окажется кто-то из дам и я, как обычно, к сожалению, буду вынужден признать себя несостоятельным, я же всегда смогу призвать тебя на помощь! А, Кыся? По-моему, замечательная идея!

Я вежливо похихикал в ответ, а сам подумал: «Господи! Как говорится, „сохрани и помилуй!..“ Как было бы прекрасно, если бы моя помощь понадобилась только в этом случае!..»

Для того чтобы скрыть своё смятение, я сделал вид, что разглядываю висящую на стене небольшую картинку, кстати, действительно оказавшуюся мне знакомой.

– Нравится? – продолжая улыбаться, спросил меня Фридрих.

– Очень! – искренне сказал я. – Это Матисс…

Фридрих покачнулся и чуть не рухнул на пол!

Он ухватился за спинку высокого кожаного кресла, стоявшего у письменного стола, и неловко упал в него, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в подлокотники кресла.

– Что ты сказал?! – прошептал он, и я испугался, что его сейчас хватит кондрашка.

Вот таких резких перепадов настроения у пожилых – что Котов, что Людей – я очень боюсь. Это просто невероятно опасно…

– Я сказал, что это картина Матисса. Был такой французский художник… – попытался я его успокоить.

– Я-то это знаю!.. – негромко и почему-то очень тонким голосом прокричал фон Тифенбах. – А вот откуда это знаешь ТЫ?!

Наверное, с того момента, как я что-то понял про Франца Мозера, я тоже находился на таком нервном вздрюче, что как только посмотрел на эту картинку, так в башке у меня открылась какая-то створка, и в памяти неожиданно всплыли и картинка, и имя художника. У Шуры Плоткина было ужасно много очень красивых цветных альбомов, и мы с ним иногда рассматривали в них любимые Шурины картинки…

Я поспешил объяснить это Фридриху, и он понемногу стал приходить в себя…

– Это подлинник, – слабым голосом проговорил он, и я почувствовал, что он очень гордится этим словом.

Я понятия не имел, что такое «подлинник», но переспрашивать не стал. «Подлинник» и «подлинник»… Подумаешь, невидаль! У нас с Шурой таких подлинников в альбомах было несколько сотен…

Почему я спустя месяц после моего вселения в дом Фридриха фон Тифенбаха так подробно рассказываю о первом… вернее, о первых днях своего пребывания в Грюнвальде?

Наверное, потому, что новизна увиденного, ещё не притуплённая привычной будничностью, всегда требует некого выплеска на аудиторию. Начинаешь чувствовать свою исключительность. Вспомните время, когда поездка нашего Человека за границу была явлением редкостным и выдающимся. Этот же Человек, нашедший в себе силы вернуться домой, рта же не закрывал минимум в течение трех месяцев, рассказывая о своём пребывании ТАМ! От него же деваться было некуда!..

А некоторые не умолкали до глубокой старости и самым естественным образом уходили в мир иной со словами: «…помню, когда мы в шестьдесят девятом году были в Варшаве…» И привет.

Ну а во-вторых, потому что все мои последующие открытия и ожидание грядущих событий, а также обретение некой прямой информации захватили меня целиком и круглосуточно заставляли быть в таком нервном напряжении, что я вокруг себя практически ничего, кроме этого – грядущего, не видел и не слышал.

Признаюсь как на духу: я даже про Шуру Плоткина, даже про Водилу стал меньше думать… Тут я неверно выразился. Не меньше – реже. Но с той же тоской, с тем же беспокойством.

* * *

Вечером Фридрих переоделся в какой-то невзрачный костюмчик со свитерком, сверху натянул старую спортивную куртку весьма и весьма поношенного вида, сказал, что он эту куртку носит уже восемь лет и не представляет себе жизни зимой без этой куртки.

Я вспомнил, как Шура истово отпаривал брюки, как тщательно завязывал галстук, как бережно доставал из шкафа свой единственный «выходной» пиджак в клеточку, когда собирался, по его выражению, «в люди». Эти сборы всегда носили характер маленького торжественного и весёлого ритуала.

Поэтому я спросил у Фридриха фон Тифенбаха – уверен ли он, что это та самая одежда, в которой нужно ходить вечерами по ресторанам? На что он легко ответил – эта одежда ему максимально удобна, а на так называемое светски-общественное мнение ему наплевать. Он не собирается уподобляться мужу своей дочери – Гельмуту Хартманну, который зимой ходит в норковой шубе мехом наружу, чтобы все видели, как он богат!

– Более пошлого зрелища, чем мужик в норковой шубе, придумать нельзя, – сказал Фридрих. – Увидишь – обхохочешься! Но если ты настаиваешь, я могу надеть что-нибудь другое…

– Нет, нет! – поспешил ответить я. – Мне лично ты во всём этом очень нравишься. И куртка тебе удивительно идёт…

Потом со второго этажа мы спустились на лифте (!) в широченный гараж, где, кроме «роллс-ройса», стояли ещё две машины – американский джип «гранд-чероки» и чёрный «Мерседес-500». Хорошо, что Шура когда-то выучил меня всем маркам автомобилей!..

За рулём «роллс-ройса» нас уже ждал герр Мозер.

Дом профессора фон Дейна действительно оказался совсем рядом. Очень красивая, прекрасно одетая Таня и профессор, в строгом чёрном пальто и «бабочке» вместо галстука, уже ждали нас на улице.

Профессорский дом я увидел только из машины. В отличие от забора фон Тифенбаха профессорский заборчик был чисто символической оградой, а небольшой участок перед домом ярко освещён.

Дом был, прямо скажем, не слабый. Раз в десять лучше дома Шредеров, но зато на несколько порядков пожиже тифенбаховского!

Затянутый на зиму голубым прорезиненным брезентом бассейнчик, конечно, не шёл ни в какое сравнение с фантастическим бассейном фон Тифенбаха. Я сегодня бегал пару раз гадить в сад (мне герр Лемке любезно показал, где это лучше всего делать…) и видел этот бассейн. Подогретая вода парит в морозном воздухе, и вплывать в этот бассейн можно прямо из домашнего бассейна, величиной со всю нашу с Шурой петербургскую квартиру. В саду же бассейн такой, что в нём можно спокойно проводить олимпийские соревнования по плаванию!

Когда Таня и профессор сели к нам в машину, Фридрих воскликнул:

– Таня, вы просто ослепительны! Интересно, Фолькмар понимает, какая женщина согласилась считать его своим другом?

– Я ещё не в полной мере осознал это, но уже беспредельно счастлив, – сказал профессор.

– Прелестный ответ, – улыбнулся фон Тифенбах. – Да! Я позволил себе пригласить на ужин ещё и свою дочь с её мужем. Надеюсь, вы не против? Тем более что Таня до сих пор с ними не знакома. Они приедут прямо в «Тантрис». Им очень полезно изредка общаться с интеллигентными людьми.

Одно немаловажное и случайное наблюдение! При упоминании о дочери Фридриха и её мужа затылок герра Франца Мозера сказал мне гораздо больше, чем если бы я сейчас смотрел ему в глаза.

Глядя в затылок Мозера, уверенно ведущего машину, я вдруг почувствовал странную, неясную, недобрую связь между Мозером и мужем дочери Фридриха, которого я никогда в глаза не видел…

– Фолькмар, вы ещё не были с Таней в «Тантрисе»? – спросил Фридрих фон Тифенбах.

– Нет, туда мы ещё не добрались…

– Какое счастье! Значит, для Тани и Кыси я буду первооткрывателем этого роскошно-мещанского чуда света, этого парадиза нуворишей, заезжих голливудских гастролёров и членов королевских фамилий карликовых государств третьего сорта. Во всём мире ресторанов «Тантрис», кажется, всего четыре… Не помните, Фолькмар?

– По-моему, пять.

– Небольшая разница. Так вот, эти рестораны сами выращивают для себя продукты, скот, сами добывают в морях рыбу, лангустов, сами возделывают поля… Всё для себя делают сами! Поэтому цены у них невообразимые, порции – микроскопические, а тарелки такие огромные, что каждая из них могла бы служить взлётно-посадочной площадкой для среднего вертолёта. Так что, Таня и Кыся, приготовьтесь к ресторанному аттракциону. Это такой «Диснейленд» для богатых взрослых идиотов. Но вкусный «Диснейленд»… Франц!

– Слушаю вас, герр фон Тифенбах, – откликнулся Мозер.

– Вы предупредили администрацию «Тантриса», что, если в зале будет хоть один репортёр, я подам на них в суд?

– Предупредил.

– Превосходно, – сказал Фридрих и добавил, обращаясь к Тане и фон Дейну: – А то стало противно выходить из дому! Мне абсолютно всё равно, что обо мне напишут в очередной раз и как я буду выглядеть на фотографии, напечатанной, предположим, в «Бильде». Но сегодня со мной вы, Таня, и вы, Фолькмар, и мне совсем не хотелось бы, чтобы эти жалкие людишки трепали ваши имена в своих косноязычных репортажах.

– Не думайте об этом, Фридрих, – очень серьёзно сказала Таня. – Моё знакомство с вами, как и ваша дружба с Фолькмаром, делает нам честь, которой мы рады гордиться.

Фон Тифенбах всплеснул руками и спросил меня:

– Кыся! В России все женщины такие, как Таня?

Я предусмотрительно промолчал. Фон Тифенбах благодарно поцеловал Тане руку, и на этой благостной ноте мы подъехали к «Тантрису»…

В ресторане я не был никогда в жизни. Наша шашлычная на проспекте Науки с её хозяином и шеф-поваром Суреном Гургеновичем, где я частенько промышлял жратву для себя и для случайных приятельниц-Кошек, конечно, ни в какое сравнение с таким рестораном идти не могла! Как бы там Сурен Гургенович ни тужился…

Один подъезд к «Тантрису» чего стоил! В маленьком дохлом закутке, рядом с широченной и прекрасной Леопольдштрассе – главной улицей Швабинга, одного из самых престижных районов Мюнхена, – стояло специально выстроенное здание ресторана «Тантрис» со своей автомобильной стоянкой.

Въезд на стоянку и вход в «Тантрис» были «украшены» группой огромных, величиной в человеческий рост, уродливых цементных чудовищ с крыльями.

Спустя несколько дней, когда мы с Фридрихом вспоминали этот поход в «Тантрис», Фридрих объяснил мне, что это сильно уменьшенные и очень плохо исполненные копии с парижских химер и пифий, стоящих на соборе Парижской Богоматери. И даже показал фотографии этих отвратительных штук в одной большой книге про Францию.

…То ли полная смена обстановки, то ли неожиданный и резкий переход в другой жизненный ранг, то ли моё неподтверждённое и подозрительное Открытие Франца Мозера и Явление неясной Тени за его спиной, причудившееся мне сегодня в кабинете фон Тифенбаха, то ли всё, вместе взятое, помноженное на дикую нервную усталость от напряжённо прожитого дня, но к «Тантрису» я уже подъехал в таком взвинченном состоянии, что задние лапы мелко дрожали, уши невольно прижимались к затылку, по спине волнами пробегал холодок, а клыки обнажались сами собой…

А тут ещё эти мерзкие и страшные чудища с крыльями!

В тот момент, когда мы все вышли из машины, из-за этих жутких французских крылатых гадов навстречу нам выскакивает какой-то тип и сдавленным голосом вопит:

– Фон Тифенбах!..

Краем глаза я вижу, как этот тип двумя руками поднимает на уровень своего лица какое-то оружие, что-то сверкает молнией, и я, ослеплённый вспышкой и яростью, наугад взвиваюсь навстречу выстрелу, как тогда на автобане – на Алика и его бесшумный пистолет!..

Я лечу вперёд всеми четырьмя лапами, с когтями, выпущенными на всю длину, с одной мыслью в воспалённом мозгу: «Не промахнуться!.. И сразу задними лапами – по горлу!.. По горлу!!!»

Но уже в воздухе я натыкаюсь на что-то металлическо-стеклянно-пластмассовое, успеваю передней левой лапой располосовать этому типу шею, а правой намертво вцепляюсь в его одежду…

Эта хреновина, пахнущая не оружием, а чем-то вроде этого, падает на камни, и я одновременно слышу звук разбивающегося стекла, хруст пластмассы, панический визг этого типа и Танин истошный крик по-русски:

– Кыся!!! Отпусти этого идиота!.. Кыся, родненький, не трогай его!..

А у меня в глазах – автобан, Водила с пулей в животе, залитый кровью Алик и его пистолет с глушителем, из которого продолжают сверкать смертоносные вспышки…

Я чувствую, как Таня двумя руками отрывает меня от этого визжащего болвана, и в ту же секунду понимаю, что принял вспышку фотоаппарата за выстрел из пистолета с глушителем…

Сады меня покидают, и я безвольно повисаю в Таниных руках, как мокрая тряпка.

С разных сторон одна за другой следуют ещё несколько таких вспышек, но я уже ни на что не реагирую. Даже на то, что фон Тифенбах забирает меня у Тани, гладит меня, прижимает к себе, успокаивает.

А в это время разражается скандал с репортёрами, профессор фон Дейн грозится вызвать полицию, а Фридрих ещё ласковее прижимает меня к себе и тихо шепчет мне на ухо:

– Успокойся, Кыся… К сожалению, я уже привык к таким сценам. Просто меня ещё никто никогда не защищал. Ты – первый… Это из области – «Своих не закладывают», да, Кыся?

– А чёрт его знает, из какой это области!.. – Я всё никак не могу прийти в себя.

* * *

Потом мы вчетвером сидели в роскошном зале ресторана «Тантрис» и ждали дочь Фридриха и её мужа. Они опаздывали.

Скандал у входа в ресторан был замят. Фоторепортёры принесли герру Фридриху фон Тифенбаху свои извинения, а фон Тифенбах – свои соболезнования по поводу ранения одного из них и гибели его фотоаппарата. Пострадавший прикладывал к шее носовой платок и с совершенно базарно-торгашескими интонациями твердил, что погибшая камера была почти новая и что он теперь будет без неё делать, он понятия не имеет…

Правда, когда Фридрих из жалости выписал ему чек на три тысячи марок, тот схватил этот чек так, что стало сразу ясно: его камера стоила раза в два меньше.

За столом я сидел вместе со всеми – на высоком детском стуле. Таким образом, я по грудь возвышался над скатертью и мог бы есть прямо из тарелки. Если бы там хоть что-нибудь было!

Из-за соседних столиков на меня сначала поглядывали с недоуменным раздражением, а потом узнали Фридриха и между собой стали тихо говорить про него и про всех нас гадости. Тексты были такие, за которые морду бьют!

Счастье, что никто из моих спутников этого не слышал. Это мог услышать только я, но затевать драку со всем рестораном было просто элементарно глупо.

– Что вы хотите?! Это же выживший из ума сам Фридрих фон Тифенбах, – говорили за одним столом.

– Посмотрите, во что он одет! Это при его-то миллионах! – говорили за другим столом. – Жалкий фигляр…

– Пусть это прозвучит кощунственно, но сегодняшние потомки наших древних германских аристократических родов – вырожденцы! Достаточно посмотреть на этого старого плейбоя – фон Тифенбаха! – злобствовали за третьим столом.

– Слушайте! Но ведь это же тот самый русский кот, которого ещё вчера рекламировали газеты и телевидение!..

Во время всех предыдущих перешептываний я сидел на своём стуле как изваяние – не шевельнув ни ухом, ни кончиком хвоста. Но последняя фраза Человека, говорившего обо мне, автоматически повернула меня в его сторону. Ещё Шура говорил, что испытание славой и популярностью – самое тяжкое испытание…

Я повернулся, чтобы рассмотреть Человека, узнавшего меня, а увидел входящих в зал «Тантриса»…

…ХОЗЯИНА И ХОЗЯЙКУ ДЖЕННИ – ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ СОБАЧКИ, КАРЛИКОВОГО ПИНЧЕРА, С КОТОРОЙ Я, ПОСЛАВ К ЧЕРТЯМ ВСЕ УТВЕРЖДЕНИЯ УЧЁНЫХ О НЕВЕРОЯТНОСТИ СМЕШЕНИЯ ЖИВОТНЫХ РАЗНЫХ ВИДОВ, НЕЗАБЫВАЕМО НЕЖНО ПЕРЕСПАЛ В ЕЁ СЕРЕБРИСТОМ «МЕРСЕДЕСЕ», В ТРЮМЕ РУССКОГО КОРАБЛЯ, КОГДА МЫ ВМЕСТЕ ПЛЫЛИ ИЗ РОССИИ В ГЕРМАНИЮ!!!

Я тут же вспомнил ночной корабельный бар, злую рожу Хозяина Дженни, заплаканное лицо Хозяйки и тоненький, захлёбывающийся лай Дженни…

Мне даже сейчас показалось, что я слышу этот лай.

Фридрих тоже увидел входящих в зал и сказал Тане и фон Дейну:

– А вот и Моника с Гельмутом! Не помню случая, чтобы они не опоздали.

«Во, бля!.. – как говорил Водила, когда случалось что-то неожиданное. И в большинстве случаев потрясённо добавлял: – Ну, ёбть!!!»

Так, оказывается, Хозяйка Дженни – дочь Фридриха фон Тифенбаха? А её муж, этот жлобяра, у которого мы с Дженни золотую зажигалочку «Картье» скоммуниздили, – зять Фридриха?!

Мне снова послышался голосок Дженни. Не хватает ещё, чтобы у меня на нервной почве начались слуховые галлюцинации!.. Мало того, я даже почувствовал ЕЁ запах! Мамочки родные… Что творится на белом свете! Ну и ресторанчик!..

– Познакомьтесь, пожалуйста, – говорит Фридрих, и наши все встают из-за стола. Один я продолжаю сидеть в полном охренении, потому что всё сильнее и сильнее начинаю чувствовать запах Дженни! – Моя дочь – Моника фон Тифенбах-Хартманн и мой зять – Гельмут Хартманн. С Фолькмаром вы знакомы уже тысячу лет, а это его приятельница и ассистент, очень симпатичный мне человек – доктор Таня Кох, – улыбается Фридрих.

Все здороваются и знакомятся, а меня ну просто не покидает ощущение присутствия Дженни, и всё! Но тут Фридрих показывает на меня и говорит:

– А это мой друг – Кыся. И пригласил я вас, чтобы мы могли сегодня отпраздновать его появление в моём доме!

Моника и Гельмут незаметно для всех (кроме меня, конечно!) переглянулись, и Гельмут, усаживая Монику на стул, сказал:

– Я много раз бывал в «Тантрисе» и сидел за одним столом и с английскими промышленниками, и с американскими кинозвёздами, и с членами французского правительства, и с австралийскими скотоводами, не говоря уже о министрах и членах нашего бундестага…

«Но никогда сам не платил по счёту!» – МЫСЛЕННО сказал мне Фридрих фон Тифенбах.

– Однако я впервые сижу за одним столом с кошкой, ради которой мы все сюда собрались, – весело проговорил Гельмут и слегка брезгливо переспросил: – Как, вы сказали, её зовут, Фридрих?

– ЕГО зовут Кыся, – жёстко произнёс фон Тифенбах. – Или, если вам угодно, – Мартын.

От злости фон Тифенбах неожиданно правильно произнёс моё настоящее имя.

И тут происходит самое потрясающее событие всего вечера!

Не успевает Фридрих выговорить моё имя, как из большой модной сумки Моники фон Тифенбах-Хартманн раздаётся уже не кажущийся мне, а самый настоящий, истерически-торжествующий лай Дженни, в котором я слышу:

– Я знала!!! Я знала, что найду тебя!.. Мартынчик, любимый!.. Да выпустите меня, чёрт вас подери, из этой дурацкой сумки!..

Я уже собираюсь броситься вперёд на освобождение Дженни, как Моника сама открывает свою необъятную сумку, и оттуда, буквально птичкой, прямо на стол выпархивает перемазанная пудрой и губной помадой, тушью для ресниц и каким-то розовым кремом, вся в мельчайших обрывках бумажных салфеток, моя милая, умная и нежная подружка Дженни, с которой я провёл в море всего лишь двре суток, а уже месяца три вспоминаю о ней с такой благодарной теплотой, какой не чувствовал, пожалуй, ни к одной Кошке…

Дженни бросается ко мне, я бросаюсь к ней, Моника с криком «Спасите собачку!!!» бросается к нам, пять кельнеров бросаются к Монике, весь ресторан в шоке, а какой-то мудак уже порывается звонить в полицию!

Но вновь вспыхнувшее чувство бросает нас с Дженни в объятия, и на глазах всего «Тантриса», прямо на столе мы начинаем так неистово облизывать друг друга, что пятеро кельнеров застывают на полпути, как бетонные химеры у входа в ресторан, женщина, сидящая с мудаком, вызывающим полицию, вырывает у него из рук телефонную трубку, а Моника в растерянности шепчет:

– Боже… Что она наделала в моей сумке!..

Гельмут пытается извиняться за тот бордель, который мы с Дженни устроили в явно неподходящем для этого месте, и всё время трусливо посматривает по сторонам, пытаясь понять – не повредит ли это ему в дальнейшем? От нагромождения событий Фолькмар фон Дейн пребывает в несколько приторможенно-ошарашенном состоянии, а Таня и Фридрих – нормальные, я бы даже нахально сказал, наши Люди, – ржут как сумасшедшие!

– Прости меня, папочка, – чуть не плачет Моника. – Она с утра была так возбуждена… Так не хотела оставаться дома…

– Значит, она что-то предчувствовала, – смеясь, сказал ей Фридрих фон Тифенбах.

– Да, да!.. – кричит мне по-нашему, по-Животному, Дженни. – Я чувствовала!.. Я знала, что именно сегодня что-то должно произойти!.. С того момента, как Фридрих нам позвонил и пригласил Монику с её идиотом в «Тантрис», я места себе не находила!.. Мартын-чик! Я так счастлива…

Фридрих фон Тифенбах бережно пересаживает меня и Дженни со стола на мой высокий стул, а кельнеры наперегонки бросаются к нашему столу – сменить скатерть и приборы.

– Я прошу простить нас, Фридрих, – кисло улыбаясь, говорит Гельмут. – Честно говоря, когда я согласился взять Дженни с собой, я рассчитывал оставить её в вашей машине под присмотром вашего шофёра…

– Но, ты знаешь, папа, Дженни почему-то совершенно его не выносит!.. – удивлённо сказала Моника фон Тифенбах-Хартманн.

– Ещё бы! – по-нашему сказала мне Дженни. – Я тебе потом кое-что порасскажу про этого гнусного типа!.. Мартынчик, счастье моё, давай смотаемся лучше под стол? А то я чувствую себя, как на выставке…

– Подожди. В этом есть элемент некоторой неловкости. В конце концов, Фридрих пригласил сюда всех ради меня… – ответил я ей.

– Я не знаю, как фон Дейну и его подруге, а моим – главное, чтобы папа Фридрих оплатил это приглашение. Мой Хартманн за пфенниг удавится, – сказала Дженни.

На секунду мне показалось, что Фридрих всё-всё понимает, о чём мы говорим с Дженни! Он так точно ухмыльнулся её последним словам, что мне даже не по себе стало.

– Ребята! – сказал он нам. – А почему бы вам не побыть вдвоём, раз уж вы так нравитесь друг другу? Спрыгивайте под стол, а я прикажу подать вам туда всё, что вы пожелаете.

О, чёрт возьми! Неужели ему доступна и наша – Животная Волна?! Ведь это совершенно иной способ общения! Ничего себе!.. Такого я ещё не встречал ни у Котов, ни у Людей.

В довершение всего я вспомнил точную реакцию Фридриха на мои утренние греховные мысли о Баське Ковальской – «если бы та была Кошкой…», внимательно посмотрел ему в глаза и сказал по-шелдрейсовски:

– По-моему, ты перешагиваешь грани возможного.

На что он мне МЫСЛЕННО, чётко и внятно ответил:

– Ты мне льстишь, Кыся. Но слышать это приятно.

* * *

Скатерть была длинная, почти до пола, и как только мы с Дженни оказались под столом среди пяти пар ног, Дженни тут же тяжело и часто задышала, брякнулась на пол и предложила немедленно трахнуться!

К моему удивлению, она проявила такую, я бы сказал, агрессивную настойчивость, что мне ничего не оставалось делать, как поставить Дженни в максимально удобное для меня положение и незамедлительно приступить к сексуально-половым действиям.

…Потом мы из-под скатерти видели ещё ноги пяти или шести кельнеров, суетившихся вокруг нашего стола, слышали обрывки незначительных разговоров и за весь вечер были потревожены всего два раза.

Первый – когда Фридрих нагнулся к нам и спросил, что мы будем есть, и я заказал себе любимый теперь мной «татарский бифштекс», но без приправ. И один из кельнеров ещё минут десять пытался выяснить, из какого мяса мне его приготовить.

А бедная Дженни получила сверху от Моники заранее принесённую горсточку какого-то сухого дерьма с витаминами, которое хоть и называлось невероятно пышно – «Фолькорнфлокен мит Гемюзе унд Фляйги», – но в рот его взять было невозможно.

Поэтому, несмотря на строжайшие запреты есть что-либо, кроме этого «Фолькорн…» и так далее, Дженни с аппетитом волкодава стрескала половину моего сырого фарша потрясающей свежести и вкусноты, сказав, что только со мной она познает счастье как в любви, так и во всём остальном…

Во второй раз Фридрих заглянул под скатерть и предложил мне посмотреть, как подают здесь вино.

– Вылезай, не пожалеешь, – пообещал он мне.

Я позвал Дженни с собой. Но она, точно повторив мои словечки, услышанные от меня ещё на корабле, заявила, что все эти «понты» и «примочки» она видела уже раз сто. Это занятие и зрелище для идиотов вроде её Хозяина – Гельмута Хартманна. Лучше она, Дженни, пока немного передохнет, а вот когда я снова вернусь под стол после того спектакля, который я увижу там наверху, она мне такое расскажет, что у меня шерсть встанет дыбом!..

Я вылез из-под стола как раз в тот момент, когда Специальный Винный кельнер, даже одетый иначе, чем остальные кельнеры, в белых нитяных перчатках, показывал фон Тифенбаху бутылку, завёрнутую в крахмальную салфетку с монограммой «Тантриса», но так, чтобы этикетка была видна.

– Нет, нет! – отказался Фридрих. – Истинный знаток – герр Хартманн. А мне, пожалуйста, потом – доппель-водку.

Винный кельнер почтительно поднёс бутылку Гельмуту. Тот с преувеличенным вниманием прочитал наклейку, ну очень важно кивнул головой, и этот Спецкельнер открыл бутылку своим Спецштопором и подал Гельмуту пробку. Гельмут понюхал пробку, поднял глаза к потолку и понюхал ещё раз, чтобы ничто не отвлекало его от истинной оценки того, что он нюхает. И снова кивнул головой.

Тогда Винный кельнер налил в бокал, который привёз на столике вместе с вином, самую что ни есть малость этого вина и стал разглядывать его на свет.

Фридрих фон Тифенбах и Таня Кох сдерживались из последних сил, чтобы не расхохотаться в голос. Профессор упрямо смотрел в стол, не поднимая глаз ни на Хартманна, ни на Спецкельнера.

Но на этом спектакль не кончился! Спецкельнер глубоко вдохнул и, стоя у нашего стола, задумчиво, исполненный, как цитировал кого-то Шура Плоткин, «титанического самоуважения», сделал крохотный глоток из бокала. Но не проглотил, а как-то пожёвывая губами, втёр это вино в полость всего своего рта.

От этого зрелища меня чуть не вытошнило!.. А Хартманн смотрел на Спецкельнера так, словно ждал, что тот сейчас упадёт замертво.

Но этот храбрец выстоял, поднял глазки к небу, помедлил, убедился в том, что вино не отравленное, и налил такую же лилипутскую порцию в бокал Хартманна.

Хартманн проделал то же самое. Только сидя. И наконец изрёк:

– Да!

И Спецкельнер, в своих белых нитяных перчатках, стал разливать это вино по бокалам, стоящим на нашем столе.

Фридрих фон Тифенбах весело посмотрел на меня и МЫСЛЕННО произнёс:

– Я не помню случая, чтобы Гельмут хоть когда-нибудь сказал: «Нет!» И потребовал бы другое вино. Несмотря на всё его состояние – дома, явные и тайные банковские счета здесь, в Швейцарии, в Люксембурге, несмотря на удачливые миллионные махинации с налогами, – он раб! Он по сей день боится метрдотелей и кельнеров дорогих ресторанов, и независимо от своей врождённой хамской жестокости – тоже, кстати, признак раба, – он заискивающе разговаривает с шофёрами такси, подделываясь под их, как он считает, «простонародный» сленг. А это уже неистребимая рабская психология. Какое счастье, что у Моники нет от него детей! Я был бы вынужден любить своих внуков, зачатых пошлым, наглым и трусливым рабом, и с ужасом ждать, когда в них проявится отцовская наследственность…

Он погладил меня по загривку и спросил, будто извинился:

– Не очень сложно для тебя?

– Нет, – ответил я ему. – Когда-то мы с Шурой о чём-то подобном уже говорили. Конечно, без «банковских счётов» и «миллионных налогов», на совершенно других заморочках, но суть была та же. А в России у нас этих примеров – на каждом шагу!..

– Я бы хотел познакомиться с твоим Шурой…

Тут у меня даже сердце ёкнуло! Но Фридрих, слава Господу, ничего не заметил и сказал:

– Ладно… Отправляйся к Дженни. Она – единственное пристойное существо в той семье. – Он рассмеялся и спросил: – Кстати, Кыся, а возможен роман, предположим, между Котом и Собачкой?

– Возможен, – коротко ответил я и спрыгнул под стол.

Уж больно мне не терпелось услышать рассказ Дженни. Однако как только я оказался под столом, отдохнувшая и нажравшаяся моего фарша Дженни тут же стала быстро дышать и валиться на спину. Кто её научил этим Человеческим глупостям?..

Но я легонько прихватил её зубами за шкирку, поставил на ноги, встряхнул пару раз как следует и сказал, что ни о каком сексе речи быть не может, пока я не услышу то, от чего у меня должна «шерсть встать дыбом», как она мне сама обещала!..

* * *

От первой половины её рассказа – не встала у меня шерсть дыбом.

То ли я уже интуитивно был подготовлен к чему-то подобному, то ли за последнее время попривык к Человеческим подлостям. Как выражается Шура Плоткин – «адаптировался». Начиная ещё с того момента, когда в Петербурге эти сволочи Пилипенко и Васька впервые отловили меня сеткой, чтобы продать на смерть в Институт физиологии… И до последнего, жуткого, кровавого ночного боя на мюнхенском автобане!

Нет! Тут я не прав…

Последней Человеческой подлостью в МОЕЙ жизни было требование каких-то русских властей не оперировать моего Водилу в Германии, а срочно отправить его подыхать в Петербург. Дескать, денег у них нет платить немцам за операцию Водилы. А сгонять специальный самолёт из Петербурга в Мюнхен и обратно – на это у них, у подонков, деньги нашлись! Только бы мой Водила не успел рта раскрыть.

История же, рассказанная моей подругой Дженни под столом одного из самых дорогих ресторанов мира – «Тантриса», поражала своей банальностью, как сказал бы умный Шура Плоткин. Правда, от этого она не становилась менее подлой и опасной. Тем более что почти все участники этого сюжетца или сидели за столом, под которым Дженни всё это мне рассказывала, или находились неподалёку.

Я не оговорился, сказав «почти все участники». Одного из персонажей назревающих событий не было ни здесь, ни поблизости.

По всей вероятности, как предположила Дженни, этот «персонаж» или валяется сейчас у себя на кушетке в своей однокомнатной квартирке в Бергам-Лайме – есть такой хреновенький райончик Мюнхена. Мы туда зачем то ездили с Хельгой Шрёдер. Он напоминает район старой Выборгской стороны в Петербурге – от «Крестов» до затруханного довоенного мрачного кинотеатра «Гигант».

Или же скорее всего этот «персонаж» сейчас находится в Зальцбурге, в Австрии. Это всего сто двадцать километров от Мюнхена, и там у этого «персонажа» есть постоянный хахаль – молоденький торговец овощами и фруктами на Ратушной площади.

Так вот, этот «персонаж» – Амалия Мозер, двадцатидвухлетняя дочь нашего шофёра Франца Мозера, ещё год тому назад заодно на всякий случай спуталась с мужем Моники фон Тифенбах-Хартманн – Гельмутом Хартманном и, как она теперь утверждает, от него забеременела. Врёт, мерзавка, без зазрения совести!..

И вот тут Дженни поклялась чем угодно, что если Амалия и беременна, то не иначе как от того юного австрийского овощника, а не от Гельмута! Но зальцбургские мама и папа фруктового хахаля даже слышать не хотят об этой мюнхенской шлюхе. Поэтому в смысле австрийского замужества Амалии ни хрена не светит.

Вот она и наплела Гельмуту, что беременна от него! Но это, дескать, всё – фуфло и панама… От Гельмута даже травка не вырастет! Если бы он был способен к деторождению, то у Фридриха фон Тифенбаха были бы уже десятилетние внуки. И Дженни это очень хорошо знает, потому что вместе с Моникой была уже сто раз у всяких «фрауенартцев» – женских докторов и гинекологов, и те в один голос утверждают, что у неё – Моники фон Тифенбах-Хартманн – всё в абсолютном порядке. А дело в её муже, в этом слабаке – Гельмуте. А тот сам идти к врачу не хочет и орёт на бедную Монику, что во всём виновата она! Особенно он стал на неё наезжать после того, как эта сикуха Амалия, дочка Франца Мозера, сказала, что она от него забеременела…

От всех этих семейных сплетён у меня голова пошла кругом! Я уже почти ни черта не понимал – кто может забеременеть, кто – нет, а от кого трава не растёт, и поэтому не выдержал и рявкнул на Дженни:

– Не отвлекайся, дурёха! Не замусоривай рассказ никчёмными дурацкими подробностями. Ближе к цели!..

– Это не дурацкие подробности, а необходимые детали сюжета! – огрызнулась на меня Дженни с видом оскорблённого критикой автора. – Заткнись и слушай!!!

Причём, надо отметить, огрызнулась так, что я даже почувствовал к ней уважение как к бескомпромиссному бойцу.

– Всё, всё!.. – Я тут же сдал позиции. – Слушаю в оба уха!

А ещё через минуту рассказа Дженни у меня действительно оба уха вытянулись, как у осла, а рот сам по себе раскрылся от удивления по самое некуда!.. Но это было удивление, смешанное с уважением к самому себе. Не подвела меня моя Котово-Кошачья интуиция, не обмануло меня моё НЕОБЪЯСНИМОЕ ПРЕДВИДЕНИЕ, когда мне почудилось, что Франц Мозер жаждет смерти Фридриха фон Тифенбаха!

Оказывается, Мозер пригрозил Хартманну, что раздует такой скандал, что Гельмут вообще лишится всего – домов в Швейцарии и Италии, ибо один по сей день официально принадлежит фон Тифенбаху, а второй в качестве свадебного подарка был преподнесён Фридрихом своей дочери Монике.

Грюнвальдский же дом Хартманнов наверняка отойдёт «Хипо-банку», давшему на его строительство достаточно жёсткий и, до сих пор не выплаченный кредит. Ну а то, что партнёры Хартманна по бизнесу немедленно постараются, от него избавиться – тут нет никаких сомнений! Во-первых, им надо будет сохранить в чистоте имя своих фирм, объединённых в концерн мирового значения, а во-вторых, пока Гельмут Хартманн был зятем Фридриха фон Тифенбаха, это придавало сугубо коммерческому предприятию в кругах высшего эшелона власти необходимый вес и иллюзию стабильности, несмотря на достаточно одиозное звучание имени самого Фридриха фон Тифенбаха…

Я почувствовал, что ещё мгновение – и моя голова развалится на тысячи маленьких кусочков!

– Заткнись!!! – заорал я на Дженни что было силы. – Умоляю, замолчи немедленно!.. А то я тебе сейчас так наподдам – своих не узнаешь!..

Тут же приподнялась скатерть, и к нам под стол заглянули встревоженные Фридрих, Таня и… Моника!

– Вы ссоритесь? – спокойно спросил меня Фридрих.

– Нет, нет, – быстро ответил я. – Не волнуйся!

А Дженни, умница, конспиратор маленький, демонстративно лизнула меня в нос – дескать, «Аллес ин орднунг!». Всё в порядке, по-нашему.

Таня и Моника облегчённо улыбнулись, а Фридрих внимательно посмотрел мне в глаза. Однако они тут же оставили нас снова вдвоём.

– Продолжай, – сказал я Дженни. – И давай самую суть. Не отвлекайся, малыш, ради Бога!

– Ну вот… Я и говорю, как только Гельмут перестанет быть мужем Моники фон Тифенбах – он сразу перестанет быть кому-нибудь нужен. И он это сам отлично понимает…

– Короче, – прошипел я.

– Господи, Мартынчик… Да что же это с тобой?

– Ещё короче!

– Пожалуйста! Франц Мозер и Гельмут Хартманн сговорились взорвать Фридриха фон Тифенбаха.

– Что-о-о?! – Мне показалось, что я ослышался.

– Они сговорились взорвать Фридриха, – повторила Дженни. – Старик обожает новогодние фейерверки, и у него в гараже огромные запасы всяких ракет, хлопушек, петард… Мозер сам привозил ему эти штуки из магазина. Так что все подумают, что Фридрих собственноручно взорвал себя от неосторожного обращения с этими новогодними радостями идиотов!

– Тэк-с, – сказал я. – И как же это они собираются сделать?

– А очень просто, – легко ответила Дженни, словно речь шла о предстоящей прогулке. – Наш засранец ещё в Петербурге очень скрытно контактировал со своими русскими партнёрами по бизнесу и был в дико нервном состоянии из-за отправки какого-то груза в Германию. Именно тогда он и устроил этот хай в «Астории» по поводу той зажигалки от «Картье». Помнишь, я тебе ещё на корабле рассказывала?..

– Помню, помню, давай дальше!

– У этих же своих русских партнёров он приобрёл большую деревянную куклу-матрёшку, которую у нас в Германии называют почему-то «Бабушка»… Причём эта «Бабушка» была с лицом вашего президента. Так вот, внутри этой куклы – жуткой силы взрывающееся вещество с малюсеньким радиоприёмником. И отдельно от куклы он получил небольшой пультик, вроде радиотелефона. Это и есть дистанционное взрывное устройство с радиусом действия свыше пяти километров!.. Я сама слышала, когда его инструктировали русские.

– Значит, если мы с тобой здесь, в «Тантрисе», нажмём кнопочку, то в Английском парке может взлететь на воздух Китайская башня?

– Запросто! – сказала Дженни.

– Но зачем, зачем всё это?! Не проще ли ему развестись с Моникой и жениться на этой курве – дочке Мозера?! Почему нужно обязательно убивать Фридриха?! – в отчаянии простонал я.

– Ну, Мартынчик… Ну как же ты не понимаешь? – поразилась Дженни и посмотрела на меня, как на дефективного. – А наследство? Все эти картины, разные безделухи, которые Фридрих покупает на всех аукционах мира за какие-то сумасшедшие деньги! А его родовой замок на Ригзее под Мурнау, прямо на берегу озера?! В котором он, кстати, сделал бесплатный музей для всех желающих, чего даже я понять не могу!.. Он там и служащих всех оплачивает, и замок, построенный восемьсот лет тому назад, выглядит у него как новенький… Да, в конце концов, ваш дом в Грюнвальде, где ты сейчас живёшь, это же всё тоже входит в наследство. А все вместе – это десятки и сотни миллионов марок!..

– Но при смерти Фридриха это всё будет передано Монике! – тихонько взъярился я, чтобы не пугать всех сидящих над нами.

– А Моника умрёт от разрыва сердца на похоронах Фридриха, – спокойно сказала Дженни. – У них уже всё продумано и подготовлено. И выглядеть это должно совершенно оправданно – дочь не перенесла смерти отца. И всё наследство получит Гельмут!

Я почувствовал, что эту фразу Дженни повторила с чужого голоса, и тут же спросил её, слегка обнажив клыки от злости:

– От кого ты это слышала? Откуда ты всё это знаешь?!

– С тех пор как у Гельмута сорвался последний бизнес с русскими – кажется, по дороге из Петербурга в Мюнхен пропал ужасно ценный груз, за доставку которого практически нёс ответственность наш Гельмут, – у Франца Мозера и Гельмута только и разговоров про то, как заполучить всё наследство Фридриха и Моники. А совсем недавно они написали завещания друг для друга.

– Кто? – не понял я. – Гельмут и Мозер?

– Мартынчик! Ну при чём тут Мозер?! Гельмут написал завещание в пользу Моники, а Моника подписала завещание в пользу Гельмута. У нас так всегда делается…

– И конечно, это была идея Гельмута? – спросил я.

– Конечно! – подтвердила Дженни. – И насколько я поняла – всё, что останется от Фридриха и Моники, будет разделено на две равные части – Гельмуту и Мозеру с дочкой. Как бы то ни было, но они все станут невероятно богаты!..

Я так и присел на хвост!

Ах, не зря я сегодня утром в кабинете у Фридриха почувствовал… Или ощутил? Или увидел?.. Пожалуй, и ОЩУТИЛ, и УВИДЕЛ, и ПОЧУВСТВОВАЛ чью-то ТЕНЬ за спиной Франца Мозера! Ах, не зря мне почудилась ЭТА ТЕНЬ!..

И вдруг будто молния пронзила мне мозг!

Вот когда у меня встала шерсть на загривке и вовсю забарабанил кончик хвоста по полу!..

«Стоп! Стоп!.. Стоп!!!» – сказал я сам себе и срывающимся от волнения-голосом стал умолять Дженни:

– Солнышко моё!.. Деточка любимая… Девочка моя ненаглядная! Ради всего святого, Дженни, пупсинька, вспомни, пожалуйста, когда твой Хартманн, узнал о том, что тот груз, за который он должен был нести ответственность, исчез?

– Ну, Мартынчик… Это было так давно! Очень мне нужно помнить про дела этого паршивца и хама!.. —капризно и легковесно отмахнулась Дженни.

Наверное, уважающему себя Коту такие штуки делать непозволительно. Но у меня просто не было другого выхода! Я моментально придавил Дженни к полу двумя лапами, не скрою, изрядно выпустив когти, навалился на неё и прошипел в самое её Собачье ухо:

– Если ты, сучка Грюнвальдская, не вспомнишь то, о чём я тебя спрашиваю, то я в одну секунду перекушу твою тощенькую шейку, и первым трупом во всей вашей фамильной истории окажешься ты! Ясно тебе, дура?!

Дженни испугалась, заплакала. Жалко её было – сердце разрывалось! Но, повторяю, у меня не было другого выхода.

И снова приподнялась скатерть, и к нам заглянул Фридрих. Всё-таки интуиция у него развита безукоризненно! Любой Кот может позавидовать.

Я тут же сделал вид, будто трахаю Дженни. А что мне оставалось делать? Тем более поза уже почти соответствовала…

Фридрих удивлённо и уважительно сделал брови «домиком», пробормотал почему-то по-французски «Миль пардон…», опустил скатерть и вернулся наверх – в круг родных, друзей и врага.

– Ну?! – Я наложил свои клыки на шею Дженни. О, чёрт меня побери… Что же я делаю? Ну а если она действительно не помнит? Не губить же девку понапрасну? Да ещё такую симпатягу!..

– Сейчас… Сейчас!.. Я, кажется, вспомнила… – всхлипывая, провякала полузадушенная Дженни. – Мы приплыли из Петербурга в Киль… Потом целый день ехали в Мюнхен. А о пропаже груза он узнал на следующий день, рано утром…

Теперь у меня не было никаких сомнений – Гельмут Хартманн, хозяин карликового пинчера дамского пола Дженни, муж Моники фон Тифенбах-Хартманн и зять САМОГО Фридриха фон Тифснбаха, был одним из главных «заказчиков» по переправке ста килограммов «нашего» кокаина из Петербурга в Мюнхен, а там – бог весть ещё куда… Это он, Гельмут Хартманн, – один из тех, у кого руки по локоть в крови моего Водилы! Это на его совести должна лежать смерть нашего русского дурака шоферюги Лысого, ради нескольких тысяч вонючих долларов ввязавшегося в гнусную, убийственную авантюру!..

Это он виновен в том, что милая, худенькая еврейская мама Алика, эмигрировавшая из бывшего Советского Союза от Афганистана и Абхазии, от Карабаха и Грозного, мечтавшая уберечь единственного сына от всех наших грязных политических разборок, потеряла своего обожаемого Алика – холодного и профессионального убийцу – именно здесь, на такой благополучной, сытой и якобы цивилизованной земле…

* * *

Я облизывал с ног до головы испуганную, рыдающую Дженни, просил у неё прощения – дескать, всё от нервов, всё от нашего российского дурацкого неумения разрешать конфликтные ситуации путём мирных переговоров… Я даже клялся ей в вечной любви (?!), а у самого в башке билась одна мысль – не справиться мне одному со всей этой, хреновиной на ихней территории! Происходило бы это у нас на пустыре или вообще в Питере – другое дело. Атут, наверное, придётся подключать полицию. Эх, Рэкса бы сейчас сюда, Рэкса!..

– Что же ты молчала до сих пор… милая? – как можно мягче спросил я у этой великосветской дурочки, в последнее мгновение заменив слово «кретинка» на слово «милая». – Владеть такой информацией!.. И спокойно сидеть и ждать у моря погоды… А если бы ты меня не встретила? Это же страшно подумать!

– Я знала, я знала, что обязательно встречу тебя!.. – восторженно пролепетала она и снова стала валиться на спину.

Но, поняв, что у меня сейчас нет никакого желания «слиться с ней в едином экстазе», как когда-то говорил Шура, перешла на совершенно деловой тон:

– Боже мой, Мартынчик! Ну подумай сам: кому я могу всё это рассказать? С Людьми я не умею разговаривать, а этому болвану, к которому по настоянию врача меня всё-таки водили на случку, – так ему бесполезно что-либо вообще говорить…

– Какому ещё «болвану»? – удивлённо спросил я.

– К такому же, как я, карликовому пинчеру – Принцу. И стоило это пятьсот марок! Представляешь себе?! Только потому, что у него выставочных медалей в сто раз больше, чем мозгов. Полный идиот! Кстати, к тому же – истерик и импотент. Я пыталась объяснить Монике, что она выбрасывает пятьсот марок на ветер, но она меня не поняла. Меня вообще никто, кроме тебя, Мартынчик, не понимает…

Придя в себя от испуга и неожиданности, Дженни ещё что-то такое болтала, но я уже слушал вполуха.

В голове вертелись и переплетались в тугой клубок мысли о том, как защитить Фридриха…

…как уберечь Монику?..

…как связаться с полицейским Рэксом?..

…как, в конце концов, мягко выражаясь, нейтрализовать Хартманна и Мозера?..

– Скажи, пожалуйста, ты любишь Монику? – спросил я у Дженни.

– Что?.. – переспросила Дженни.

– Я спросил: любишь ли ты Монику? – разозлился я.

– Очень! – искренне воскликнула Дженни. – А Гельмута – видеть не могу!!!

Ох уж эти мне высокородно-экзальтированные особы! Проще надо быть, милые дамы, проще…

– Прекрасно, – сказал я. – А как ты относишься к Фридриху фон Тифенбаху?

– С грандиозным уважением!

– Узнай, где Гельмут хранит матрёшку и пультик к ней, которые он привёз из России. И упаси тебя Боже к ним притрагиваться! Поняла?

Дженни закивала своей изящной головкой. Ну как я мог пригрозить ей, что перекушу её тоненькую прелестную шейку?! Господи, ну не сволочь ли я после этого?! Тьфу! Сам себе противен…

– Дженни, лапочка! И не затягивай, умоляю тебя…

– А как мне это тебе сообщить?

– Через пару дней я найду тебя сам.

– Аллес кляр! – сказала Дженни, что по-нашему, по-русски, означало «Всё ясно!».

* * *

На обратном пути от «Тантриса» в Грюнвальд я мысленно попросил Фридриха приказать Мозеру не обгонять машину Моники и Гельмута. Мне хотелось увидеть их дом и запомнить к нему дорогу. Я же обещал Дженни, что наведаюсь к ним в ближайшее время…

…А потом, уже к ночи, когда мы с Фридрихом остались во всём доме только вдвоём, мы поднялись на лифте к спальне, у дверей которой стояла миска с чистой водой и было постелено сложенное в несколько раз клетчатое мягкое одеяло.

– Это для тебя, как ты и просил, – сказал мне Фридрих. – А теперь я хотел бы тебя кое-чему научить. Идём.

Мы прошли в спальню. Над прикроватным столиком с очками Фридриха, маленьким радиоприёмником с часами, таблетками, книгой и бутылкой минеральной воды в стену был вмонтирован небольшой пульт с тремя кнопками величиной с пиджачные пуговицы.

Две кнопки, красная и голубая, были расположены в ряд и чуть выше третьей кнопки – жёлтой. Под жёлтой кнопкой в кружочке с кофейное блюдечко было высверлено штук сто маленьких дырочек – словно небольшое ситечко.

– Эта прелестная женщина, фрау Шрёдер, с гордостью говорила, что ты превосходно пользуешься дистанционным пультом управления телевизора. Сам включаешь, сам выключаешь, сам меняешь программы. Это верно?

– Да, – ответил я. – Верно и удивительно несложно.

– Превосходно! В таком случае мои объяснения будут предельно лаконичны. Красная кнопка – включение специальной системы полицейской охраны всего дома, сада, прилегающих служб, ограды, ворот и так далее… Вплоть до каждого окна в отдельности.

Фридрих нажал красную кнопку, и она вдруг засветилась изнутри мягким слабым розовым светом.

– Вот теперь мы с тобой под охраной специального отдела нашей грюнвальдской полиции. И пока мы с тобой не нажмём вот эту голубую кнопку, к нам сюда никто не сможет проникнуть. Ну уж если ухитрится всё таки, его здесь уже будут ждать очень решительные ребята из этого специального отдела. Я надеюсь, что именно таким способом сумею сберечь и знакомого тебе Матисса, и Пикассо, и Дюрера, и Сезанна, и ещё многих и многих… И ряд работ Эгона Шиеле – я его очень люблю! Прелестный был немецкий художник начала века. Я тебе его потом обязательно покажу. Поразительно современен! Да мало ли что хотелось бы уберечь от грязных, вороватых рук… Мы с тобой смотаемся как-нибудь в наш фамильный замок на Ригзее. Я там устроил небольшой музейчик для местных жителей и туристов и изредка пополняю его за счёт своей домашней коллекции…

– А что это за жёлтая кнопка? – спросил я.

– А эта кнопка – дань моей старческой трусости, – грустно сказал Фридрих. – Именно тебе я и хотел поручить эту жёлтую кнопку. Мне шестьдесят пять, и я прожил бурную и прекрасную жизнь! По сей день меня не покинуло ни одно желание молодого человека. К несчастью, мне уже недостаёт сил для исполнения этих желаний, и это меня безумно огорчает и старит ещё больше!.. Знаешь, когда я почувствовал себя стариком? Когда три года назад особая лётная комиссия отобрала у меня пилотское свидетельство, посчитав, что я и так на два года превысил свой возрастной лётный ценз. И я был вынужден продать свой самолёт…

– Ага!.. – подхватил я, лишний раз поражаясь своей догадливости. – И этой жёлтой кнопкой ты теперь вызываешь наёмный самолёт, как такси? Да?..

Я тут же понял, что «обгадился – по самое некуда!..», как говорил Водила. А ведь Фридрих не рассмеялся надо мной, не заржал, как это сделал бы Руджеро Манфреди, не ухмыльнулся, как Шура, не огорчился моей ошибке, как огорчились бы Таня Кох или Хельга. Вот что значит действительно воспитанный и высокообразованный Человек! Я же видел, каких трудов ему стоило сдержать улыбку, но он этого себе не позволил ни на миллионную долю секунды!..

– Нет, Кыся, – спокойно и мягко сказал мне Фридрих. – Наёмный самолёт я вызываю обычно по телефону. А эта жёлтая кнопка – для моментального вызова «Нотартца».

Это по-ихнему – «скорая помощь».

– А вот эти маленькие дырочки – переговорное устройство, – добавил Фридрих. – Как только мы нажмём жёлтую кнопку, нас тут же спросят: «Что с вами, герр фон Тифенбах?» Если я буду в состоянии ответить, они приедут минуты через четыре. Если я уже не смогу ответить, они примчатся сюда через две минуты. Не больше. К сожалению, последнее время я стал почему-то больше нервничать… Ночами, когда я остаюсь совсем один, в голову начинает лезть чёрт знает что – какая-то неясная тревога, мне становится трудно дышать… И в сердце вползает страх смерти!.. Страх, разрушающий разум, логику мышления, трезвость оценок… Я начинаю лихорадочно вспоминать всех, кто умер, не дожив до моего возраста, тупо подсчитываю, на сколько лет я пережил того или иного своего приятеля, и это, я чувствую, действительно приближает меня к смерти… Вот я и боюсь, что не успею нажать эту жёлтую кнопку. Пожалуйста, Кыся, если ты вдруг увидишь, что мне плохо… очень плохо, – нажми эту жёлтую кнопку и отключи полицейскую сигнализацию.

Значит, он тоже в какой-то степени обладает Нашим даром ПРЕДВИДЕНИЯ!.. А то откуда бы эти ночные нервные всплески, ужас надвигающейся смерти?.. Он недостаточно отчётливо понимает то, что ПРЕДВИДИТ, но на то он и Человек, а не Кот. Но зато какой Человек!

– Не беспокойся, Фридрих, – максимально спокойно сказал я. – Всё сделаю вовремя. Тут, как говорят в России, «муха не пролетит»! А если ты почувствуешь себя неважненько (я сознательно употребил такое легкомысленное словечко – для успокоения Фридриха…) в гостиной или в кабинете, или в бильярдной, или в келлере?

– Эта кнопка продублирована во всех комнатах, ванных и туалетах, – смущённо улыбнулся Фридрих. – Я тебе потом всё покажу. Да, кстати, ты не голоден? После «Тантриса» это совершенно нормальное явление.

– Нет, спасибо, – ответил я вежливо. – Как раз «Тантрисом» я абсолютно сыт.

И улёгся на свою клетчатую постель, зазывно пахнущую польской сексапилочкой Баськой Ковальской. Фридрих присел передо мной на корточки, осторожно погладил меня за рваным ухом и тихо сказал:

– Ты даже не представляешь себе, Кыся, как я тебе благодарен за сегодняшний вечер… А теперь я пойду приму душ. Не возражаешь?

– Нет, – муркнул я ему в ответ и с жалостью проследил, с каким трудом он разогнулся и выпрямил ноги.

Фридрих ушёл в ванную, а я лежал и думал, что сыт не только «Тантрисом», но и всей рухнувшей на меня сегодня информацией – и той, которую я сам ПРОЧУВСТВОВАЛ, и той, которую слышал от Дженни, да, пожалуй, и той, которую только что мне грустно поведал Фридрих…

Как же мне связаться с Рэксом?! Неужели он не до