Книга: ГЧ [Генератор чудес]



ГЧ [Генератор чудес]

Юрий Долгушин

Генератор чудес

ПРЕДИСЛОВИЕ

Научно-фантастический роман Ю. Долгушина «Генератор чудес», опубликованный в предвоенные годы в журнале «Техника — молодежи», имел большой успех и явился заметным этапом развития советской научной фантастики. Нужно приветствовать инициативу Трудрезервиздата, выпускающего дополненное и заново переработанное издание романа.

Несмотря на небывалые темпы развития науки и техники за послевоенные годы, основные идеи романа отнюдь не устарели. Более того, некоторые из них, временно забытые в сороковых годах, теперь становятся в ряд самых интересных и обещающих проблем современности.

Биотоки мозга и нервов, излучения жизнедеятельности человека и животных в настоящий момент уже не только служат медицинской диагностике. Возникла техническая реальность управления при помощи биотоков сложными приборами. Это достижение науки и техники несет зрение слепым, острейший слух глухим, отлично действующие руки и ноги для инвалидов… А дальше — необъятные перспективы управления на расстоянии всей техникой труда и быта.

«ГЧ» — большой роман, насыщенный научными данными, динамичный в напряженном научном творчестве, в стремлениях к познанию и покорению природы, сильный верой в могущество человеческого разума. Может быть, слишком много открытий и изобретений совершается в романе за короткий срок, слишком всемогущ профессор Ридан, один заменяющий несколько научных институтов… Но нельзя отрицать, что электроника и токи высокой частоты действительно становятся фундаментом нашей технической цивилизации и призваны играть еще большую роль в кибернетической технике будущего коммунистического общества.

Большая заслуга автора в том, что он в своем романе сумел оценить открытие митогенетических лучей и увидеть в нем много больше, чем это сделали некоторые столпы официальной науки. Митогенетические лучи, открытые советским ученым Гурвичем, несправедливо не получили должного признания только из-за технической трудности (в те годы) экспериментирования с очень слабыми излучениями. Теперь, с новыми методами, порожденными успехами физики, проблема митогенетических лучей вновь приобретает первостепенную важность.

Широкоплановая и серьезная научная основа романа и в первом издании выгодно отличала его от ранних, может быть, более занимательных произведений советской научной фантастики — романов А. Беляева «Аэлиты» и «Гиперболоида инженера Гарина» А. Толстого. Всем этим произведениям с их большими художественными достоинствами и острой приключенческой сюжетностью в научном отношении далеко до серьезной проблематики «Генератора чудес».

Именно в сороковых годах появились советские научно-фантастические романы, характерные реальностью выдвигавшихся в них технических идей и научной основы, такие, как «Тайна двух океанов» Адамова или «Арктический мост» Казанцева. Среди них роман Ю. Долгушина занял почетное место.

Второе издание романа с более «скромным» названием «ГЧ» получило в результате авторской переработки более детально обоснованную и приближенную к современности научную ткань. Однако Ю. Долгушин (как он пишет сам во введении) отказался от мысли переделать роман так, чтобы создать из него произведение, полностью соответствующее самым передовым проблемам современности. Для этого, конечно, пришлось бы попросту уничтожить прежний «Генератор чудес» и написать новую вещь, прежде всего посвященную вопросам кибернетики. Автор справедливо ограничился уточнением и расширением своих прежних, ранее казавшихся полностью фантастичными, а теперь подошедшими к реальному осуществлению положений. Неясные места прежнего романа в новом издании устранены, герои очерчены более ярко, сюжетная линия стала острее и крепче связанной. Некоторые недостатки прежнего «Генератора чудес», к сожалению, перешли и в новое издание — это прежде всего схематичность обрисовки врагов, вся деятельность которых написана менее убедительно и оригинально, чем положительная сторона произведения. Однако тот, кто за меньшей выразительностью страниц, посвященных зарубежным антифашистам и их врагам, не разглядит подлинно советской гуманистической убежденности в антивоенном значении больших открытий науки, окажется глубоко неправым в отношении старого и нового «Генератора чудес». Также неправ будет и тот, кто, заметив, что некоторые научные описания (например — клеточного деления) звучат не вполне современно, подвергнет сомнению широкую и богатую научную канву романа.

В целом роман Ю. Долгушина вполне отвечает задаче советского научно-фантастического произведения — с мужественной и светлой мечтой устремляться по неизвестным тропам в будущее, еще не освещенное точным знанием.

20 июня 1958 г.

Проф. И.А.ЕФРЕМОВ

ОТ АВТОРА

«ГЧ» написан мною давно, еще до Великой Отечественной войны. История возникновения идеи этого романа и четырехлетней работы над ним связана с такими интересными, порой почти фантастическими событиями, что уже сама по себе могла бы стать темой самостоятельного произведения. Но сейчас речь не об этом. В 1939 и 1940 годах роман был опубликован в журнале «Техника — молодежи». Он назывался тогда «Генератор чудес». Большое количество писем, полученных мною и редакцией журнала, читательские конференции, отзывы библиотек — все говорило о том, что роман получил некоторую известность среди читателей. Вот почему теперь, приступая к подготовке романа для издания отдельной книгой, я не счел возможным сколько-нибудь значительно «обновлять» его.

А между тем, находились критики, которые настоятельно советовали мне встать на этот путь. Мне говорили: описанные вами удивительные открытия и изобретения, имеющие и оборонное значение, были сделаны в предвоенные годы, что прямо следует из содержания романа. Но война прошла, а эти изобретения применены не были. Читатель, мол, в праве спросить: что же с ними случилось, куда они девались. Чтобы не вызывать у читателя такого недоумения, перенесите действие романа в будущее, или хотя бы в настоящее время, измените биографии Ваших героев (ибо все они в этом случае становятся на двадцать лет старше!), наркома назовите министром и т.д. и т.п. Словом, мне предлагали по существу написать новый роман на ту же тему.

Я с этим никак не мог согласиться. Изображая мечту уже осуществленной, уже в какой-то степени меняющей жизнь своих героев, фантаст, — пишет ли он в прошлом или в настоящем времени, — неизбежно нарушает историческую правду. И такая «реализация будущего» — характерная и вполне закономерная черта научной фантастики.

Конечно, подготовка «Генератора чудес» к изданию отдельной книгой, да еще спустя много лет после опубликования журнального варианта, потребовала от меня большой работы. Многое пришлось переписать заново, изменить композицию романа, кое-что устранить, добавить немало нового. Я с большим воодушевлением трудился над тем, чтобы улучшить, сделать более ярким, доходчивым и интересным то, что было раньше. Но изменить моим прежним героям с их идеями, характерами, внешностью, поступками — нет, я просто не имел права так поступать.

Основой для фантастики мне послужили действительные события в науке довоенного периода. Это было интереснейшее время. Происходило становление новой материалистической науки, получившей неограниченные возможности свободного развития в условиях социализма. Жестокую борьбу со старыми устоями науки «кабинетного», «университетского» типа вели прогрессивные ученые; им на помощь поднимались из народа новые силы.

Особенно волнующие события происходили тогда в двух, наиболее близких мне сферах знания — физике и биологии. Победы, одна значительнее другой, одерживали идеи новой мичуринской биологии и павловской физиологии. Академик А.Д.Сперанский своими удивительными опытами впервые раскрывал таинственную роль нервов в организации болезненных процессов. Профессор С.С.Брюхоненко опровергал прежние представления о смерти организма и демонстрировал живую голову собаки. Биологом А.Г.Гурвичем были открыты митогенетические излучения живой ткани, а Лепешкиным — некробиотические лучи — «лучи смерти». Появилось большое количество исследований, говорящих о специфическом действии высокочастотных электромагнитных излучений на живую ткань, на развитие растений и микробов. К.К.Коровин, пользуясь ультракоротковолновым генератором, выращивал редиску величиной в яблоко. Другой экспериментатор присоединил через усилитель провод от репродуктора к слуховому нерву кошки и тогда оказалось, что ухо ее служит обычным микрофоном, а нерв — проводом, передающим колебания тока звуковой частоты…

Я был тогда в курсе всех этих и многих других потрясающих дел, и мне становилось ясно, что физика и биология неудержимо стремятся навстречу одна другой, и на стыке их человечество ждут самые неожиданные открытия.

Таково было то время. Читатель найдет в «Генераторе чудес» его следы, его характерные черты, ибо я не мог не показать как эти реальные истоки моих, пока еще фантастических, обобщений рождались и формировались в мыслях и делах людей науки, в их живой, напряженной жизни. Разве не в этом заключаются смысл и значение романа!

И как нехорошо получилось бы, если бы я послушался критиков и перенес действие романа в настоящее время (не говоря уже о будущем!). Ведь тем самым я заставил бы своих героев в эпоху атомной энергии и искусственных спутников Земли, когда часть моих фантастических прогнозов уже близка к реальному осуществлению, повторять давно сделанные открытия и выдавать за новые — давно известные идеи! Вот это было бы уже самой настоящей и непозволительной фальсификацией истории науки.

И есть еще одно важное обстоятельство, которое я обязательно должен отметить. Пусть читатель не думает, что если на обложке книги стоит мое имя, то это означает, что я, автор, — единственный творец романа. По существу это не так, — в создании книги участвовало много людей.

Научная фантастика, как я ее понимаю, — исключительно трудный жанр. Каждое такое произведение должно не только удовлетворять всем общелитературным требованиям, но и содержать новый прогноз, извлеченный из передовых научных идей. И прогноз этот должен быть своего рода открытием, изобретением, пусть не разработанным в деталях, но принципиально обоснованным. Ясно, что выполнение такой задачи требует большой предварительной работы — и познавательной, и творческой.

Должен сказать, что в моей литературной деятельности это была поистине сказочная четырехлетка, порой мучительно трудная, но исполненная величайшей радости познания самых настоящих чудес, таящихся в нашей науке, в ее людях, в ее книгах и институтах. И я метался, увлеченный, от книг — к ученым, от лабораторий — к изобретателям, как пчела, разыскивая и собирая по каплям этот нектар чудес.

Николай Афанасьевич Байкузов, мой старый друг, тогда еще студент, и великий «снайпер эфира», в удивительно короткий срок превратившийся потом в генерал-майора — радиоинженера авиационной службы, ввел меня в электромагнитные дебри, сделал меня коротковолновиком. С ним мы строили первый в нашем Союзе кустарный телевизор, показали потом Валериану Владимировичу Куйбышеву шуточный фильм «Микки-Маус», принятый из-за границы.[1] Николая Афанасьевича уже нет в живых. Черты этого необычайно талантливого, скромного и трудолюбивого человека я запечатлел в образе одного из героев — Николая Тунгусова. Кстати, второй из главных моих героев — профессор Ридан — более сложное «соединение» нескольких крупных ученых, которых я знал. Ридан — имя вымышленное, родившееся в качестве одного псевдонима за много лет до создания «Генератора чудес». Таким образом, и Анна Ридан — лицо действительное. И Наташа — тоже. И тетя Паша. Больше «натуральных» фигур в романе нет.

Зато в моей жизни того периода их было немало. Доктор Дубровин Евгений Алексеевич в тесной комнатушке в Тропическом институте заставлял меня держать белую крысу с саркомой на спине, пока он облучал ее ультракороткими волнами; профессор Михаил Васильевич Фролов часами показывал и объяснял мне, как и почему высушивается в несколько секунд сырая доска в поле высокой частоты.

Я никогда не забуду наших встреч с академиком Алексеем Дмитриевичем Сперанским в ВИЭМе — Всесоюзном институте экспериментальной медицины. Человек, книгу которого на такую, казалось бы, «сухую» тему, как «Элементы построения теории медицины», я читал, как увлекательнейший роман, буквально потряс меня своими идеями, удивительной тонкостью и изяществом анализа явлений. Нам было о чем говорить еще и потому, что он не чужд литературы, знает и любит ее. Алексей Дмитриевич редактировал тогда некоторые главы романа.

Огромное влияние на мою работу оказало знакомство с известным физиологом и изобретателем профессором Сергеем Сергеевичем Брюхоненко. Когда я пришел впервые к нему, он оживлял мертвых собак. Тут я увидел созданное им «искусственное сердце» — аппарат, который чудесно заменял настоящее сердце животному, пока оно возвращалось к жизни. Это была подготовка к опытам над человеком. И это была уже самая настоящая фантастика.

Сергей Сергеевич тоже сразу понял, что было мне нужно. В следующем опыте оживления я, одетый в белый халат, уже фигурировал в качестве помощника, что-то держал, что-то подавал, следил за кардиографом и старался не пропустить ни одного слова замечательного экспериментатора.

И Сергей Сергеевич редактировал часть глав «Генератора чудес».

Знакомство с академиком Трофимом Денисовичем Лысенко, беседы с ним о «живом и мертвом», о бессмертии и смерти, о новой генетике дали мне почувствовать свежий ветер нашей передовой биологии, представить себе ее пути. Биофизик Г.С.Франк, впоследствии — член-корреспондент Академии медицинских наук, в результате нашей обстоятельной беседы, дал мне возможность рассказать о поразительном опыте с кроликами, описание которого читатель найдет в романе.

Мои раскопки в Ленинской библиотеке навели меня на небольшую, сугубо научную статью — исследование «Нейрон, как аппарат переменного тока», принадлежащую перу маститого академика Украинской Академии наук Александра Васильевича Леонтовича. Мне довелось встретиться и беседовать с ним во время одного из приездов его в Москву. Идеи замечательного ученого оказались тем решающим звеном, которого мне не хватало, чтобы завершить построение основной научной концепции «Генератора чудес».

Вот какие видные представители науки оказались вовлеченными в мою работу. Все это люди больших мыслей, больших дерзаний; может быть, они-то и есть настоящие фантасты, потому что они видят дальше и больше, чем другие. И может быть, потому я встречал с их стороны такое искреннее, дружеское внимание.

Я навсегда сохраню глубочайшую благодарность этим чудесным людям за внимание, за все, что они дали мне и «Генератору чудес».

Пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить всех, кого я не упомянул здесь, но кто так или иначе помог выполнить мою задачу.

Хорошо ли, плохо ли — об этом будет судить читатель.


Москва, 30 апреля 1958 года.



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НЕТ В МИРЕ ПОКОЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

СИГНАЛЫ С ЗАПАДА

В комнате нет никого.

Косая полоса света падает сбоку сквозь две рамы высоко поднятого над полом окна.

Обстановка странная. Комната большая, а свободного пространства почти нет. В углу — простая железная кровать, покрытая одеялом так, что край его безукоризненно параллелен полу. Рядом высокая, почти до потолка, этажерка, плотно забитая книгами. Дальше целых три стола: один — слесарный, с тисками и инструментами, оставленными в рабочем беспорядке; на другом — химия: пробирки, колбы, реактивы; третий занят коротковолновой установкой. Вся стена над этим столом покрыта «куэсель-карточками» почти из всех стран земного шара.

Все пространство под столами, подоконник, полки на стенах заняты непонятными электроаппаратами, аккумуляторами и всяким радиолюбительским хозяйством. Провода тянутся через комнату, ползут по стенам, выскальзывают наружу через маленькие дырочки в оконных рамах.

Есть таинственные науки — френология, графология, хиромантия, которые будто бы позволяют по форме головы, чертам лица, линиям ладони, почерку узнавать характер человека, его склонности, занятия. Но ничто так не разоблачает человека, как его жилище. Молчаливые предметы подробно рассказывают о своем хозяине, — надо только уметь их понимать. И знают они больше, чем иной раз знает о себе сам хозяин.

Но тут, пожалуй, и Шерлок Холмс встал бы в тупик. Радиолюбитель-коротковолновик — это несомненно, поэтому понятен и слесарный стол. Но химия? А эти «зеленые насаждения» в микроскопических вазончиках на подоконнике и прорастающие семена на фильтровальной бумаге? А миниатюрные клеточки, одна на другой, с какими-то крупными насекомыми? Наконец, книги.

Книги могли запутать больше всего. Коллекция старинных философских трактатов, монографии о маркшейдерском искусстве… и чае, тома Энгельса, Дарвина, новейшие труды биологов и физиков, Гоголь, Шекспир, — кому могла принадлежать такая пестрая библиотека?

Ровно в три часа на столе, который выполнял и роль письменного, задребезжал телефон. Как только звонок прекратился, в ящичке, примыкающем к телефонному аппарату, послышалось едва уловимое гудение: работал механизм, крутились какие-то невидимые колесики. Телефонная трубка вдруг слегка поднялась на своих рогульках, и в ящичке раздался голос:

— Квартира инженера Тунгусова. Кто говорит?

Три секунды молчания. Потом голос произнес:

— С вами говорит автомат. Тунгусова нет дома: он будет в семь часов. Скажите, что ему передать?

Маленькая пауза.

— Хорошо. Это все?

Трубка, щелкнув, легла на свое место.

* * *

В холодном вестибюле того же дома ждали три человека с портфелями. Двое уныло курили, не решаясь сесть на пыльный подоконник; третий, высокий, одетый по последней моде, с фальшивыми квадратными плечами, торчащими из-под тяжелого меха воротника, непрестанно и суетливо бегал по вестибюлю.

— Видите ли, — рявкал он резким баритоном, — в таких случаях самое главное — определить, жулик или нет. Политическая задача! И, между нами, тут дело не в научном анализе. Наука — дело канительное, часто спорное. Разные там школы, течения… А жулья развелось среди этих изобретателей, скажу я вам! И жулье не простое: подкованы они в своей области как следует. Даешь ему анализ экспертизы, а он вопит: «Ваши эксперты — профаны! Других давайте, которых я укажу!» Ну и начинается канитель на несколько лет. Нет, нюх надо иметь, нюх! Надо уметь почувствовать жулика. Вот недавно случай с этим… как его… ну вот к вам в институт приходил… «Прибор для изучения солнечной радиации». Я его накрыл замечательно! Назначил демонстрацию в час, прихожу в двенадцать…

— То-то вы, товарищ Таранович, нас привели раньше времени, — догадался один из собеседников. — Это что же, метод у вас такой?

— Метод, дорогой мой, и ценнейший метод! Застать врасплох.

— Однако уже почти семь. Пойдемте, может быть, он уже пришел через тот ход.

Взяв портфели с подоконника, посетители спустились в подвальный этаж, прошли по темному коридору и остановились у комнаты инженера. Таранович нажал кнопку звонка, и снова на двери загорелась табличка: «Буду дома в семь».

В коридоре было тепло, и они решили ждать здесь. Таранович открыл рот, чтобы продолжить свой рассказ, как вдруг за закрытой дверью послышался телефонный звонок и затем голос. Слов разобрать было нельзя.

— Он! — торжествующе прошептал Таранович прислушиваясь. — Его голос. Видите, что значит метод! Уже можно утверждать, что жулик…

В этот момент наверху хлопнула тяжелая входная дверь, послышались быстрые, сбегающие по лестнице шаги, и в коридоре появилась невысокая фигура. Человек подошел к ожидавшим, близоруко всматриваясь в их лица. Это и был инженер Тунгусов.

— А, товарищ Таранович! Чем объяснить столь необычайную точность, такое трогательное внимание к изобретателю? — иронически спросил он, доставая из кармана ключ.

— Простите, точность прежде всего, — ответил тот, быстро обретая дар речи. — Мы условились в семь, и вот пожалуйста… — Таранович вынул часы.

Тунгусов открыл дверь, и все вошли.

— Ну, давайте знакомиться. — Инженер сказал это просто и даже как будто радушно, но совсем другое почувствовали посетители в его словах: «А ну-ка, любезные, предъявите ваши полномочия. Имеете ли вы право отнимать у меня время?»

Таранович представил своих молчаливых спутников.

— Начальник отдела заинтересовался вашим предложением, товарищ Тунгусов, и просил меня привлечь к делу представителей из Наркомата связи и Союза изобретателей. Вот товарищи Казелин и Ованесян, инженеры-слаботочники. Ну, я из главка, как вы знаете.

— Так. Междуведомственная комиссия?..

Всем своим обликом Тунгусов резко отличался от стоявших перед ним людей. Он был проще. Из-под вздернутого вверх козырька старенькой кепки на них глядело широкое, немного скуластое лицо с небольшими зеленоватыми глазами. Потертое, видимо еще студенческое, пальто, которое едва ли можно было застегнуть на все пуговицы, широкие плечи и грудь… Ничто в его внешности не бросалось в глаза, ничего не было примечательного. На улице такие люди проходят, не привлекая внимания, как невидимки.

Зато речь его была особенной. Он говорил медленно, тихо и ровно, почти без интонации, без мимики и жестов. Каждое слово произносил полностью, ничего в нем не комкая и не съедая. Его собеседникам обычно казалось, что он склонен заикаться и именно потому, борясь с этим недостатком, так тщательно отбирает и выговаривает слова. И в то же время каждая фраза Тунгусова была значительной, полной смысла.

Ему было около тридцати лет. Год назад, окончив вуз, Тунгусов стал научным сотрудником Электротехнического института, много и упорно работал в высокочастотной лаборатории.

Посетители были старше, каждый из них уже завоевал себе «положение», и от них зависела судьба его изобретения.

Тунгусов снял свое пальтишко и повесил на гвоздь у двери; гости сложили шубы и кашне на стул: вешалки в комнате не оказалось, — инженер, видно, не очень заботился об удобствах.

— Ну, присаживайтесь. — Тунгусов показал на пружинный диван. — И простите: еще минутку придется вам обождать.

Он подошел к своему письменному столу, нажал какую-то кнопку, что-то передвинул. Из ящика у телефона послышалась скороговорка:

— «Квартира инженера Тунгусова. Кто говорит?»

— «Какая квартира! Мне нужен Швейкоопремонт…»

Цок!

— «Квартира инженера Тунгусова. Кто говорит?»

— «Николай, это ты?!»

Тунгусов склонился вдруг к аппарату, напряженно вслушиваясь.

— «С вами говорит автомат. Тунгусова нет дома: он будет в семь часов…»

— «Автомат? Странно, я узнаю твой голос…»

— «…Что ему передать?»

— «Странно, удивительно! Я приду сегодня после семи».

— «Хорошо. Это все?»

— «Неплохой у вас автомат, товарищ Тунгусов… Все!»

Цок!

Тунгусов медленно выпрямился. Кто это? Почему не назвал фамилию? Институтские товарищи да и все знакомые давно знают об автомате, а этот даже не поверил.

Уже начали было копошиться какие-то далекие воспоминания; интонации в голосе неизвестного привели в движение сложнейший потайной механизм мысли; неуловимые ассоциации, как зубцы часовых шестеренок, стали цепляться одна за другую. Но тут движение оборвалось.

Пока действовал автомат, трое на диване, как тетерева на дереве, вытянув шеи, молча следили за манипуляциями Тунгусова.

— Замечательно! Вот это действительно удобная штука, — не выдержал толстый Ованесян. — Это тоже ваше произведение?

Казелин задал несколько технических вопросов. Он, конечно, сразу понял принцип действия аппарата; интересны были детали конструкции.

Таранович, обескураженный провалом своей «тактики», усиленно восхищался «остроумной машинкой». Тунгусов молчал.

— Это автоматический секретарь, — сказал он, наконец. — Обыкновенная магнитная звуковая запись. Подобные игрушки у нас теперь могут делать двенадцатилетние пионеры на своих технических станциях. Так что удивление ваше мне непонятно. Интересно другое. У вас в отделе изобретений уже года три лежат чертежи и подробное описание простой и удобной конструкции этого «секретаря», и ни один абонент в Союзе даже не знает о его существовании… Да, по-видимому, и вы сами этого не знаете.

Таранович хотел было ответить, но Тунгусов предупредил его:

— Однако мы собрались сейчас не для этого. Приступим к делу. Итак, повторю кратко то, о чем я писал в своем заявлении в главк. Я предлагаю заменить современный проводной телефон радиотелефоном на ультракоротких волнах. Прежде всего: нужно ли это? Разберемся. Вот товарищ Казелин, очевидно, хорошо знает телефонное хозяйство и скажет нам сейчас, во что и во сколько оно обходится Советскому государству.

— Ну, это надо подсчитать, — промычал тот, закуривая.

— Точные цифры нам сейчас не нужны. Приблизительно: сколько металла, какие суммы? Это же ваше хозяйство!

— У нас все цифры имеются, товарищ Тунгусов, это целая библиотека! Нельзя же…

— Жаль, жаль, товарищ Казелин! Следовало бы познакомиться с цифрами, знать хотя бы общие масштабы.

Тунгусов начинал свирепеть.

— Ну, хорошо, тогда я сам скажу вам, что такое наша современная телефонная сеть…

В дверь постучали.

Тунгусов метнулся к двери, с досадой распахнул ее… Взоры присутствующих привлекла неожиданно возникшая картина — «портрет» молодого человека во весь рост, написанный смело, пожалуй, даже несколько аляповато, резкими и яркими мазками. Уж очень сияло белизной его удлиненное, отлично выбритое лицо с тяжелым «волевым» подбородком, слишком черными и широкими казались брови, застывшие над совсем уже неправдоподобно-синими глазами, с лукавинкой устремленными на Тунгусова…

Впечатление картины создавали тяжелая рама двери, яркий свет из комнаты, сверху, темный фон позади и, главное, абсолютная неподвижность человека. Одетый в военную шинель, он молча стоял у порога, вытянувшись, как на параде.

Секунду Тунгусов прищурившись, всматривался, приближаясь к нему, потом узнал, бросился навстречу…

— Федька! Федька, черт!..

— Узнал? Автомат паршивый…

Они крепко обнялись.

— Это ты звонил! Я почувствовал было, да не поверил. Очень уж ты основательно исчез. Ведь, кажется, пять лет. Как неладно получилось! Ну, раздевайся, садись и жди. Мы скоро кончим…

Тунгусов решительно повернулся к «комиссии». Немалых усилий стоило ему вернуть разлетевшиеся мысли к прерванному разговору.

— Итак… телефонная сеть, — напомнил он. — Прежде всего это ценные цветные металлы: медь, свинец, олово. Каждый год Москва зарывает в землю несколько десятков тонн этих металлов. Пока зарыто четыре с половиной тысячи тонн меди, девять тысяч тонн свинца. Часть этого количества уже истлела — съедена коррозией. Армия монтеров, каменщиков и землекопов, обслуживающая это погребение металла, насчитывает десять тысяч человек. Стоимость всего московского телефонного хозяйства исчисляется сотнями миллионов рублей. Если мы заменим наш телефон ультракоротковолновым, тогда не только прекратится это ежегодное уничтожение металла, но государство сразу получит весь металл, зарытый в течение последних десятилетий. Это около тринадцати тысяч тонн меди и свинца. В одной только нашей столице!

— Есть о чем подумать! — произнес Ованесян, сбоку поглядывая на Казелина.

Таранович усердно вычислял что-то в записной книжке, бормоча: «Позвольте, позвольте…» И Тунгусов понимал, что ничего он не вычисляет, а только делает вид, что вычисляет. Казелин, настороженно слушая, курил.

— Современный телефон — уже архаизм. Телефонная сеть растет буквально с каждым днем. Вы представляете, каким громоздким станет скоро наше подземное хозяйство, если каждый аппарат мы будем и впредь связывать с районной станцией особым проводом? Это ли передовая техника? Связь на ультракоротких волнах — радиосвязь — поднимает технику телефона на новую, высшую ступень. Подземное хозяйство ликвидируется. Никаких «линий», никаких проводов и кабелей. Освобождается целая армия людей для более производительного труда. Чтобы обзавестись телефоном, нужно только пойти в магазин, купить готовый приемопередающий аппарат и получить в телефонном управлении волну, которая и будет вашим абонентским номером. Но возможен ли такой переход на радиотелефон? Вот тут-то и зарыта собака. Современная радиотехника, как вы утверждаете, не видит этой возможности.

— Естественно, — тихо пробурчал Казелин, и Тунгусов на секунду замолк. Все почувствовали в этой паузе угрозу новой атаки.

— Естественно… для вас, товарищ Казелин! А для меня, как и для всякого, кто действительно интересуется радиотехникой и любит ее, это — противоестественно!

Во время разговора с «комиссией», изобретатель машинально вертел в руках какую-то эбонитовую детальку. Сейчас он сильно сжал ее и деталька хрупнула. Тунгусов понял этот тихий, предупреждающий сигнал и уже спокойно продолжал:

— Вопрос об ультракоротковолновом телефоне мною решен.

Вот уже шесть месяцев мои заявки с подробными расчетами, чертежами и описаниями блуждают по вашим лабораториям и экспертам! Я получил восемь отзывов, в которых меня стараются убедить в том, что… — Тунгусов развернул пачку отзывов и прочел: — «Радиотехника не располагает удовлетворительными для данного применения методами стабилизации столь коротких волн… Способ стабилизации, предлагаемый автором, неприемлем с точки зрения современной теории…» Тут, между прочим, стоит ваша подпись, товарищ Казелин. Что же это значит?! Я предлагаю новый, оригинальный способ стабилизации, я его проверил, дал вам все расчеты, а вы мне отвечаете — «неприемлем с точки зрения…». Вы меня простите, но все ваши аргументы — бюрократическая отписка.

Казелин вскочил с места.

— Товарищ Тунгусов, я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать нотации! Вы не имеете никаких оснований бросать мне эти обвинения: всякая новая техническая идея, не проверенная практически, является спорной. А проверять практически каждое вздорное предложение, которое мы получаем…

Тунгусов довольно улыбнулся.

— Наконец-то вы приняли бой! «Вздорное предложение», говорите? Хорошо. Прекратим прения. Теперь слушайте: ультракоротковолновый телефон, пригодный для условий любого города, вопреки вашей «современной теории», уже существует и действует. Острота настройки такова, что позволяет в диапазоне дециметровых волн разместить в пять раз больше абонентов, чем их сейчас насчитывается в Москве.

Тунгусов выдвинул на середину стола небольшую установку.

— Вот один аппарат. Еще два таких же я установил у своих коллег-коротковолновиков. С любым из них вы можете связаться. Для этого нужно только настроить аппарат вот по этому диску. Видите, тут включается передающая часть и идут сигналы вызова на волне, фиксированной для моего корреспондента. На этой волне и идет разговор. Закончив, я кладу трубку, и диск возвращается в исходное положение, восстанавливая постоянную настройку. Пожалуйста, попробуйте Вот их волны… Это товарищ Ныркин, он живет у заставы Ильича, отсюда расстояние около пяти километров; и товарищ Суриков, в поселке Сокол, девять километров. Оба должны быть дома: я их предупредил.

— Вот это интересно! — поднялся Таранович. — Разрешите мне…

Они подошли к аппарату. Тунгусов включил репродуктор, чтобы разговор был слышен всем. Таранович установил диск и снял трубку. Низкий рокот послышался из репродуктора.

— Помехи? — буркнул Казелин.

— Помех нет на этом диапазоне. Это вызов. Как только придет сигнал ответа…

— Слушаю, — прозвучало из репродуктора, и рокот стих.

— Товарищ Ныркин?

— Да, я. Кто говорит?

— Это от Тунгусова. Тут комиссия знакомится с установкой. Хорошо слышно?

— Прекрасно. Очень рад, что вы взялись за это дело. Давно пора!

Потом вызвали Сурикова. Потом вызывал Суриков и говорил с Казелиным.

Федор восхищенно улыбался другу, внимательно следя за происходящим. Тунгусов взял со стола портфель и, незаметно поманив Ованесяна, вышел с ним в коридор. Через минуту он вернулся один. Начали рассматривать детали установки.



Вдруг послышался сигнал вызова. Тунгусов снял трубку, и рупор тотчас заговорил:

— Алло, дайте Тарановича… Это вы, Таранович? Говорит Ованесян. Я сейчас в подъезде, выхожу на улицу!..

Послышался визг, и хлопнула тяжелая парадная дверь. В комнату ворвался через репродуктор шум улицы, отрывки разговоров прохожих, гудки автомобилей.

— Позвольте, что это значит? — недоуменно пробасил Таранович в микрофон.

Репродуктор ответил:

— Ничего особенного не значит… Я пошел за папиросами. Я в Нащокинском переулке. Сейчас выйду на Кропоткинскую. Вам не нужно папирос, Таранович? Могу захватить…

— Ч-черт возьми! — глаза Тарановича расширились от удивления. — Вы что же, всю установку с собой несете?!

— Никакой установки, все в портфеле. Постойте… — Из рупора послышался шепот: — Неудобно, публика на меня смотрит, как на сумасшедшего: идет, сам с собой разговаривает… Дайте «Дели»… одну…

— Ованесян, возьмите и мне! — крикнул Таранович.

— Дайте две, пожалуйста.

— «Колхиду», мне «Колхиду»! Я этих не курю!

— Чего кричите? И так слышу… Нет, я это не вам, гражданочка, дайте лучше «Колхиду». Никто вас не морочит, это меня морочат…

В комнате все хохотали.

Оживление усилилось, когда вернулся Ованесян, и стал с подлинным искусством комика рассказывать о своих приключениях на улице. Казелин расшевелился и, по-видимому, забыл об уколах, нанесенных ему Тунгусовым.

Федор, улыбаясь, молча приветствовал явную победу друга.

А Тунгусов вдруг почувствовал, что его демонстрация сорвана, утоплена в обывательском балагане. И он сам виноват: не удержался от соблазна показать им этот фокус со своим портативным телефоном!.. А они и ухватились…

— Вот что, — сказал он, стараясь не слишком, правда, успешно быть корректным. — Сейчас я должен сесть за передатчик, меня ждут в эфире. Наша беседа кончается. Вы видели установку в действии, надеюсь, убедились, что ничего вздорного, ничего фантастичного в ней нет. Все расчеты и чертежи вам переданы. Дальнейшее зависит от вас.

Гости одевались, Таранович гремел, перебивая Ованесяна:

— Увидеть своими глазами — это самое главное. Теперь ваше дело в шляпе, что называется. Сомнений никаких не может быть. Завтра же я напишу докладную записку начальнику главка. В общем, можете не беспокоиться, мы сделаем все, чтобы реализовать ваше предложение…

Выпроводив гостей, Тунгусов вернулся и зло захлопнул за собой дверь.

— Болтуны чертовы, бюрократы…

Широкие брови Федора сошлись на переносице.

— Почему? Что ты, Коля! Смотри, как они заинтересовались твоим радиотелефоном!

— Нет, Федя, это не то. Заинтересовались, как обыватели — фокусом, а не смыслом, не идеей, ради которой должны были прийти сюда. Восхищались больше для того, чтобы меня успокоить… Знаю я их, как облупленных. Чиновники. Технику они не любят, а изобретателей считают чуть ли не врагами своими… Теперь по их милости в наркомате пойдут веселые анекдоты об этом моем «чуде». А дело постепенно замрет, вот увидишь.

— Ну, знаешь, ты это брось. Если бы так было со всеми изобретениями, мы бы не двигались вперед. А мы, смотри, как шагаем! То и дело узнаем, хотя бы из газет, о новых изобретениях.

— Верно. Народ творит сейчас, как никогда прежде. Но бывают случаи, — и учти: я знаю это не понаслышке, и не по своим личным делам, а по данным нашего Всесоюзного общества изобретателей — бывают случаи: талантливые, умные люди, новаторы, истинные патриоты, занимаются тем, что годами безуспешно «проталкивают» свои замечательные творения. — Тунгусов умолк, задумался.

— Но что же это значит?

— Что это значит… — медленно повторил Тунгусов и лицо его неожиданно просветлело. Он вспомнил, как часто они с Федором и прежде, беседуя, замечали это удивительное совпадение мыслей. Один подумает, а другой — тут же скажет то же самое. Вот и теперь… Изобретательские дела волновали Тунгусова давно, он деятельно помогал продвигать многие из них; как представитель научно-исследовательского института участвовал в экспертизах, разоблачал авторов тенденциозных отзывов. Это были отдельные частные дела и только сейчас, рассказывая Федору о создавшемся положении, он впервые почувствовал необходимость обобщить эти факты, понять, почему они оказались возможными в молодой, советской стране, которой, может быть, больше, чем хлеб, нужен был сейчас быстрый технический взлет.

И Федор спросил: «Что это значит?»

— Новое всегда входит в жизнь с трудом, с трением, — рассуждал Тунгусов. Это — закон. Но и конкретные причины всегда есть… Много у нас еще казенщины, бюрократизма, немало осталось и равнодушных людей, вроде этих… А тут вдобавок в воздухе пахнет войной. Достаточно посмотреть, что делает фашизм в Европе, чтобы понять это. И враги действуют! Задержать наш технический рост пока они еще не закончили подготовку к нападению — вот цель…

Федор нахмурился.

— Что ж, — это логично… Трудно представить себе, чтобы Гитлер не постарался раскинуть у нас тайную сеть вредителей, диверсантов…

Сигнал радиотелефона перебил его. Тунгусов взял трубку. Послышался голос Ныркина:

— Комиссия там еще?

— Нет, что вы, ушла!

— Что же с вами, почему вас нет в эфире?

Тунгусов поспешно вынул часы и схватился за голову.

— Черт возьми! Прозевал… Целых пять минут! Сейчас выйду, Ныркин. А что там, зовут?

— Опять немец ваш цекулит.

— Немец! — Тунгусов бросился к передатчику и включил ток.

— Федя, садись на диван, этот стул скрипит… и молчи. Нужна тишина.

Он вынул тетрадь для записи принятых сообщений, надел наушники и стал настраиваться.

* * *

Чудные дела творятся в мире!

Вот поднимается над землей ночь. Из глубоких оврагов, из самых густых лесных чащ и звериных нор, а в городе — из-за решеток подвалов и разных подземных сооружений выливается мягкая тьма, растет, набухает. Вот уже заполнила она долины, вздымается дальше, к небу, чтобы поглотить звезды, а в городе бросается свирепо со всех сторон на дразнящие пятна фонарей и резкие полосы фар.

Глубокой ночью приходит тишина. Сон обнимает все живое, и кажется, нет ничего на свете, кроме знакомых вздохов и сонных движений этой беспокойной, уснувшей жизни.

Но нет, нет никакого покоя…

…Куда только не проникает, за что только не берется, какие только тайны не раскрывает в мире человек!

Вот вывел на крышу через окно проволоку от небольшого ящичка. Другую от этого же ящичка припаял к водопроводной трубе. И заструились по этому пути какие-то шустрые, убегающие токи; в ящичке они вдруг усилились, преодолевая хитроумные сети тонких проводов… и попались: в поисках выхода стали биться в чуткие мембраны наушников. Тут выдали они себя, превратившись в звуки, и человек стал подслушивать их трепетное движение.

Так открылся человеку новый мир, которого никогда не мог бы он ни ощутить, ни услышать, если бы не догадался о его существовании и не приспособил себе новые хитроумные уши из металла и черной блестящей пластмассы. И вот оказалось: нас обступает беспредельный океан, пронизывающий все на свете, живое и мертвое. Весь он движется и содрогается непонятными спазмами — то ровного своего дыхания, то каких-то катастрофических бурь, циклонов и взрывов. Сквозь леса, горы, бетонные стены домов, сквозь человека, проносятся они, разрезают и секут на части силовыми линиями своих волн. Ничего этого не видит, не чувствует человек, но… кто знает, что было бы с ним, да и со всем, что существует вокруг него, если бы вдруг не стало этого океана, этих электрических бурь, в которых зародились и прошли всю свою историю люди, растения, камни…

Нет, нет, покоя в мире! И нет предела пытливости человека: вечно ищет, вечно будет он искать, открывать новые миры, разгадывать новые, обступившие его бесчисленные тайны.

Немало лет прошло уже с тех пор, как радиолюбитель Тунгусов, соорудив свою коротковолновую установку, впервые услышал шипение эфира. И каждый раз потом, надев наушники с мертвыми еще мембранами, он испытывал волнующее ощущение человека, готового сделать взмах руками, прыжок и взвиться в воздух, как бывает во сне.

Легкий поворот ручки. И вот мягким, заглушенным щелчком, будто нажали выпуклое дно картонной коробки, внезапно распахивается окно в эфир и оживают мембраны телефонных трубок, прижатых к ушам; веселый птичий щебет разноголосыми трелями и свистами поражает слух. Это стрекочут и поют точки и тире, посылаемые в пространство бесчисленными коротковолновыми радиостанциями.

Дальше вращается ручка настройки. За эбонитовой стенкой приемника в это время медленно скользят одна около другой, даже не соприкасаясь, тонкие металлические пластинки — и все. Больше ничто не меняется там. Но даже этого неуловимого на глаз движения пластинок достаточно, чтобы уже изменилась какая-то электрическая «настроенность» приемника и хлынули в него на смену первым другие волны, другие станции, другие голоса. Несутся обрывки парижских фокстротов, врываются картавые баритоны немецких дикторов, торжественно бьют часы Вестминстерского аббатства… Сухими тресками и диким шипением иногда налетают шквалы атмосферных разрядов и электрических бурь. А за всем этим спокойно и величественно дышит, как океанский прибой, эфир.

Годы упорной работы сделали Тунгусова настоящим виртуозом любительской связи. Редко кто мог поспорить с ним в скорости приема, в определении смысла едва слышных сигналов, тонущих в глубоком фединге[2] или в шуме помех. Его уверенный, ровный речитатив точек-тире хорошо знали многочисленные «омы» — любители всех континентов. Немало ценных услуг оказал он нашим полярникам и далеким экспедициям, вылавливая трудные, искаженные обрывки хриплых сигналов в тресках северных сияний и громах тропических магнитных бурь.

Регулярно через каждые два дня точно в 21.10 по московскому времени, он выходил в эфир, посылая первые вызовы «CQ» — «Всем!». На международном языке коротковолновиков-любителей это значит: «Я готов. Кто хочет говорить со мной?» Потом он сообщал свои позывные и переходил на прием. Осторожно и плавно меняя настройку, прослушивал весь диапазон коротких волн, отведенный любителям международными конвенциями. Ему отвечали. Он выбирал собеседника и снова включал передатчик. Так завязывались в эфире знакомства, назначались «свидания», налаживались короткие и продолжительные регулярные связи, ставились рекорды «DX» — сверхдальних связей. Каждое новое знакомство заканчивалось просьбой: «Pse QSL». Это означает: «Пришлите, пожалуйста, вашу карточку, подтверждающую прием». И вот вся стена около его установки покрылась этими своеобразными «квитанциями» — красочными свидетельствами «деиксов» — присланными по почте из Чили, Уругвая, Либерии, Марокко, Гаити, с Филиппин, Гебридов, Новой Зеландии и других далеких закоулков земного шара. На них были изображены пальмы, сфинксы, пирамиды, собачки с наушниками, иногда фото самих любителей. А те получали от Тунгусова, — «имя» которого на радиожаргоне обозначало не столько человека, сколько географическую точку Москвы, — советские «QSL» — карточки с изображением мавзолея Ленина.

Международными правилами запрещены «частные» разговоры между любителями. Можно говорить только о коротковолновой технике, о слышимости, о конструкции установки, ее деталях и т. д. И во всех капиталистических странах существуют специальные полицейские радиослужбы, следящие за порядком в любительском эфире. Но как удержаться от лишних слов, как не намекнуть «о жизни», когда говоришь с советским «омом» — любителем!

В последние недели был особенно настойчив какой-то немец, судя по всему — тоже опытный коротковолновик. Он экспериментировал с новой антенной собственной конструкции и очень корректно, без всяких «лишних» слов, просил поддерживать регулярную связь до конца опытов. Все это было бы вполне нормально, если бы Тунгусов тонким чутьем «старого волка» эфира не заметил с самого начала некоторых странных особенностей. Немец избегал давать свои позывные. Вначале он вынужден был их все же сообщать, но делал это не по принятой форме, только один раз, как-то мельком. Потом, когда он заметил, что Тунгусов уже узнает его «цеку» по «почерку», по манере работы на ключе, он и вовсе устранил позывные, начиная новый разговор так, как будто он продолжает только что прерванный. Тунгусов понял, что его партнер — «unlis» — нелегальщик.

Догадка эта подтверждалась еще одним наблюдением: по меняющемуся иногда тону сигналов, по нерегулярности работы немца Тунгусов увидел, что тот пользуется разными передатчиками и что, по всей вероятности, эксперименты с антенной выдуманы.

Что все это значило?

Он решил ждать и наблюдать, продолжая поддерживать связь и аккуратно соблюдая «эфирные традиции».

Последний разговор еще более заинтриговал его. Немец передал: «Я рад, что вы хорошо поняли смысл моей работы с антенной. Следующий раз сообщу новую схему. Она представляет интерес для вас».

Слово «антенна» было передано как-то игриво, нарочито неровно. Немец явно давал понять, что оно в кавычках, значит, это маскировка, которая должна быть ясна Тунгусову. Последняя фраза, наоборот, отличалась подчеркнутой твердостью, значительностью точек и тире. Очевидно, дело было серьезное. Николай ответил: «Rok!» — Все понял. Жду».

И он с интересом ждал обещанного сообщения. Вот почему так поспешно бросился он к аппарату, когда предупрежденный им Ныркин сообщил, что немец «цекулит», то есть повторяет вызов «CQ».

Плавно повернув диск настройки, он быстро нашел в беспорядочном щебете эфира знакомые, слегка замедленные к концу сигналы, и ответил на вызов. Немец передал:

«nwQSK 20 mins»

Это означало:

«Теперь прекратите связь. Я вас вызову через двадцать минут».

Тунгусов с досадой закусил губу, выключил ток и сбросил наушники. Слово «теперь» говорило о том, что его опоздание послужило причиной каких-то затруднений у немца. Ему стало стыдно: впервые за эти годы он допустил такую неточность в любительской работе!

— Ну, давай опять говорить, — сказал он, — у меня двадцать минут, потом снова сяду за передатчик. Теперь ты о себе расскажи…

— Нет, постой, постой, Николай! Обо мне потом. У тебя, я вижу, жизнь интереснее. Но смотрю я на все это твое барахло и ничего не понимаю. Чем ты, собственно, занимаешься? Ты… женился, что ли? Цветочки какие-то завел…

Николай рассмеялся.

— Нет, Федя, не женился. Но жизнь у меня сейчас прямо «ключевая» — бурлит и пенится! Разбросался я, правда, здорово: тут и цветочки, и химия, и математика, и электричество. Но это не зря. В наше время, если хочешь сделать что-нибудь крупное в науке, в технике, нужно черт знает как много знать. Широкий горизонт надо иметь перед собой, многое видеть.

— А иначе, как на крупное ты, конечно, не согласен… Узнаю, узнаю! Помнишь наши споры: «жизненная система», «овладение культурой»? Продолжаешь эту линию?

— Нет, где там… — Николай тяжело вздохнул, — Все лишнее — по боку. Просто не хватает времени, даже на главное, необходимое.

— На «крупное», на это вот? — Федор окинул взглядом рабочие столы Николая.

— Да. Главное — тут. После работы, вечером, ночью.

— А почему не у себя в институте, в лаборатории? Небось там удобнее. Да и коллектив все же. Одна голова — хорошо, а…

— В институте — план, — уклончиво ответил Николай. — Работы там невпроворот, правда, не слишком интересной, но действительно необходимой и срочной. А это у меня… для души. Я и не пытался включить в план. Но если выйдет… думаю, большое дело сделаю. Задача серьезная. Еще никому не говорил о ней, тебе первому расскажу. Ты в радиотехнике понимаешь что-нибудь?

— Мало, Коля. Помнишь, небось, как учили нас тогда, в Сокольниках…

— Ну и стыдно, Федя! Сейчас у нас каждый должен хорошо разбираться в электрических явлениях, особенно те, кто имеет отношение к науке или технике. Двигаться вперед без этого стало невозможно не только в физике, но и в биологии, и даже психологии. Ну, ладно, слушай, буду излагать в популярной форме.

Николай минутку помолчал.

— Видишь ли, современная радиотехника может создавать электромагнитные волны, заставляя ток очень быстро менять свое направление в проводе, например, в антенне. Если эти колебания тока происходят, скажем, триста тысяч раз в секунду, то от антенны исходят обыкновенные «длинные» радиоволны. Если скорость колебаний увеличить до трех миллионов раз в секунду, пойдут короткие волны, которые уже обладают новыми свойствами, совсем иначе распространяются. Они, как видишь, позволяют, имея вот такую, как у меня, небольшую установку, связываться с любой страной на земном шаре. А ведь этот мой передатчик потребляет энергии не больше, чем обыкновенная электрическая лампочка в сто ватт! Если еще повышать частоту тока, получим так называемые ультракороткие волны. Ты, конечно, слышал, что они обнаруживают уже совсем замечательные свойства: могут лечить болезни, ускорять развитие растений, убивать микроорганизмы и так далее.

— Выходит, что чем короче волны, тем шире их возможности?

— Ну, скажем, так, Федя. А в более высоких частотах таятся огромные силы. Там — невидимые инфракрасные, тепловые лучи, они позволяют нам видеть в темноте; там свет, благодаря которому мы получаем пищу и познаем мир и красоту… Там ультрафиолетовые, смертельные и, в то же время, животворные лучи, там рентген, там страшные лучи радия и всепроникающие космические излучения, частицы атомов, пронизывающие беспредельное мировое пространство…

— Ты прямо поэт, Коля!

— Что там, поэт. Мне этот спектр электромагнитной энергии представляется, действительно, поэмой, созданной природой, — поэмой о могуществе человека будущего. Она написана неизвестными письменами, но мы понемногу разбираем их, узнаем тайны. Чуть не каждый год открываются новые свойства то одних, то других частот. Давно ли мы обнаружили, что короткие волны годны для дальней связи! А люминесценция под действием ультрафиолета — светящиеся краски! А радиолокация! А митогенез! А радиоастрономия!.. Но многое еще не раскрыто…

— И вот ты раскрываешь очередную тайну? — спросил Федор, чувствуя, что друг его увлекся, и пора вернуть его к началу разговора.

— Я просто нашел метод, позволяющий создать генератор для одного из наименее изученных диапазонов, — по-прежнему серьезно продолжал Николай. — Скажем, для микроволн. Теперь их можно будет усиливать, плавно изменять частоту, то есть изучать их свойства. Такой генератор уже будет ценным вкладом в нашу технику. Но есть у меня и другая мысль… Я думаю, что в этих частотах таится решение одной древнейшей мечты — о власти над элементами.

— Алхимия?!

— Что ж… Называй как хочешь. Рано или поздно, надо доходить и до этого.

— Ну, и до чего ты уже дошел?

Тунгусов несколько секунд молча смотрел на друга. Потом решительно направился к одному из столов — в углу комнаты, и там осторожно сбросил простую бязевую покрышку с какого-то сооружения. Подошел и Федор, внимательно разглядывая непонятную конструкцию.

— Вот он… — тихо сказал Тунгусов.

— Как, уже готов? Это и есть твой генератор… неведомых чудес?

— Да, он, — подтвердил Николай. — Только не совсем готов. Еще кое-каких деталей не хватает.

Это было странное соединение радиотехники и химии. Десятки маленьких пробирок, колбочек, трубок и пластинок из разных металлов перемежались с проводами, катушками, экранами и электронными трубками всевозможных форм и размеров.

— Видишь. На помощь мне пришла химия. Дело в том, что каждый химический элемент обладает своим определенным излучением… Но постой, — Николай посмотрел на часы, — осталось две минуты, больше нельзя. Замри опять, Федя.

Тунгусов снова «погрузился» в волны эфира. Два раза плавно обошел весь любительский диапазон, не встретив знакомых сигналов. На третий — поймал немца. По тону сигналов было видно, что тот уже на другом передатчике.

Связь была поспешной и лаконичной. Немец передал: «Даю схему моей антенны: LMRWWAT. Разберите непременно и сообщите, тогда передам работу по схеме. Повторите, как приняли».

Затем собеседник исчез, не сказав больше ничего.

Минут пять Тунгусов сидел перед таинственными буквами, стараясь разгадать их смысл. Теперь уже было окончательно ясно, что «антенна» — только маскировка. Никаких таких схем и обозначений для антенн в радиотехнике не существует. Он написал отдельно на клочке бумаги: «LMRWWAT» и подошел к Федору.

— Вот, Федя, новая задача! Это шифр. Вернее, это ключ к шифру какого-то сообщения, которое будет получено, как только мы разберем ключ.

Федор долго смотрел на буквы.

— Ничего не понимаю, — сказал он наконец.

— Я тоже, — задумчиво отозвался Тунгусов.

* * *

В эту ночь Николай Тунгусов долго не мог уснуть. Нет, не посещение «комиссии», не судьба его радиотелефона, даже не таинственная радиограмма немца взбудоражили его. Встреча с Федором — первым в его жизни, да и единственным, по-настоящему близким другом, — оказалась событием, значение которого он ощутил только теперь, оставшись один.

В его жизнь вошло что-то большое, всепроникающее, что уже было когда-то давно, но потом растаяло и забылось.

Давно — это отрочество. Нерадостное, голодное, порой страшное. В те годы бушевал вихрь гражданской войны, поднявшийся на огромной части земного шара. Вихрь этот сорвал, как песчинки, со своих мест людей, закрутил их в пространстве; одних вымел совсем за пределы страны, других поднял, рассыпал кого куда… Годы потом люди искали людей.

Вихрь унес и засыпал где-то землей отца. Старшего брата Никифора забросил в Москву на завод, он стал единственным кормильцем семьи. Николай с больной матерью остался в нищей волжской деревушке.

В мельчайших подробностях вспоминал сейчас Николай это начало своего пути в жизнь.

…Вечереет. Стоит он, двенадцатилетний, босоногий парнишка у низкого оконца в родной своей избе и сучит леску из конского волоса: завтра на заре — рыбу удить в Волге. Рядом на скамье сидит мать, усталая, мрачная, молчаливая; он ловит ее тревожный взгляд и знает ее мысли. Уже месяца два нет ни вестей, ни денег от Никифора. Что с ним? Как жить? Если что случилось, — конец…

Николка парень вдумчивый, серьезный. Мать ему жалко, но ее тревоги он не разделяет. Что попусту волноваться? Ничего неизвестно… Для него, Николки, сейчас важно другое: завтра постараться не проспать зарю, наловить побольше, часть обменять на хлеб… Да что там, в крайнем случае пескарей десятка три-четыре он всегда нахватает. Много ли нужно на двоих-то!..

Солнце уходит за лес, за излучину Волги; вот уже и волоса не видно в руках.

Вдруг поднялась мать со скамьи, радостно протянула руки ко входу, — а там — нет никого и дверь заперта…

— Никифор!..

Бросилась вперед и, обняв пустоту, рухнула на пол. …Потом, очнувшись, мать уверенно и уже совсем спокойно решила все.

— Умер наш Никифор, Колюшка… Теперь собирайся и иди в Москву. Дней в десять дойдешь, может, и подвезут добрые люди… Адрес возьми, найди завод… Объясни все, ты толковый… Небось найдется работа, скажи, брат, мол…

…И вот — дорога. Он ушел перед рассветом, просто, как ходил на рыбалку, только котомка прибавилась за плечами. Неведомая Москва в сознании не представлялась никак. Надолго ли и к каким переменам жизни он уходил — парнишка не думал. Родная деревенька, родные места казались вечными, неизменными. Пройдут дни, ну, недели, — вернется он и все потечет по-прежнему. Разве мог кто-нибудь знать тогда, что не только деревенька эта поднимется и уйдет на другое место, но и самое место ее станет дном нового Московского моря, а над выгонами, где пас Николка коров, пойдут пароходы — по новому, величайшему из водных путей, созданных человеком!..

…Тихие лесные проселки вывели на изрытое временем шоссе, и парнишка повернул на полдень. Целый день, то скрываясь за редкими поворотами и понижениями дороги, то снова появляясь вдали, маячила впереди какая-то фигурка тоже с котомкой за плечами.

Небольшие речушки пересекали дорогу, иногда бежали рядом. Было жарко. Николай из каждой речки пил воду, присаживался на берегу и отдыхал. Деревни он проходил быстро, стараясь не привлекать внимания собак и ребят. К вечеру выбрал место для ночлега у подходящего омутка, быстро наладил удочку, наловил в ольховнике мух — «чернопузиков», и к заходу солнца уже шевелились в котомке несколько жирных подъязков.

Развел костер, поджарил рыбу на прутике… Все это было знакомо и обыкновенно, как дома.

На другой день, когда сошел утренний туман, снова замелькала впереди, на том же расстоянии вчерашняя котомка. После полудня стало жарко, и котомка показалась уже ближе. Николай видел, что путник впереди замедляет шаги. И вот, перед вечером, выйдя за поворот, увидел он такого же как сам парнишку, сидящего на траве, в стороне от дороги. Он был бледен и оттого запыленное лицо его казалось еще грязнее, а большие синие глаза, с черными ресницами, смотревшие на Николая, светились, как озерки сквозь лесную чащу. Николай хотел пройти мимо.

— Далеко ли? — слабо окликнул тот.

Так произошла их первая встреча.

Из короткого рассказа паренька Николай понял, что он — московский, из рабочей семьи. Как попал в деревню к родственникам, где оказалось «еще хуже», чем дома, Николай не уловил, но очень обрадовался, узнав, что из деревни он сбежал и теперь идет домой, прямо в Москву. Вдвоем — куда лучше! Так совпали их пути. Они пошли вместе.

Городской житель, Федор, оказавшись один в лесных просторах, растерялся. Он голодал, слабел; осторожные, насупившиеся деревни провожали его хмуро и не давали ничего. Может быть так и заснул бы он, обессиленный, навсегда у дороги, если бы не накормил его Николай жареными на прутике подъязками.

Много ли надо такому человеческому зверенышу! С каким восторгом уже к вечеру он следил, как Николай, сквозь прибрежные заросли ловко выуживал блестящих рыбешек, потом сам покорно и внимательно повторял его движения, закидывая удочку и подсекая рыбу в нужный момент, учился выбирать и укладывать ветви для защиты на ночь от росы и дождя…

А Николай слушал с широко раскрытыми глазами рассказы Федора о трамваях, которые без всяких лошадей возят человек по сто сразу, о каменных домах, — куда выше вот такой ели, — а там и за водой ходить не надо — сама течет наверх по трубам, и лампы — без керосина, и зажигаются без спичек…

— Какая жизнь!.. — волновался Николай, чувствуя теперь, что шагает куда-то вверх, к новому.

…Острия труб показались на горизонте и стали расти все выше, выше — в небо, казалось, не будет конца этому росту… Где начался город, Николай так и не понял.

…В Москве поднималась великая стройка. По главным магистралям пошли первые, после перерыва, трамваи. Леса, упершись на тротуары тяжелыми своими ногами, карабкались на стены фасадов, изуродованных мелкими оспинами пуль и язвами снарядов. На прохожих капала краска, падала комочками штукатурка… Голодная Москва по окраинам, на больших кооперативных огородах, ковыряла из-под взрытой земли картошку, оставшуюся после уборки.

Шел двадцать первый год.

…Столица встретила Николая так же сурово, как деревенская природа — Федора. Сумасшедшими голосами рявкали на него автомобили, гикали ломовики, вырастали вдруг совсем близко, грозя раздавить, сказочные, волосатые битюги, невыносимо гремели перевозимые рельсы… От всего этого Николай шарахался в испуге, и, может быть, так и погиб бы он в этом городском хаосе под какими-нибудь колесами, если бы не маячила перед ним котомка Федора, который спокойно провел его в тихие переулки Красной Пресни…

Родственники Федора приютили и скромного спутника его, нашли завод, узнали: Никифор Тунгусов, литейщик на «Гужоне» действительно умер… Написали матери в деревню, а ответ пришел из сельского совета: не стало уже и матери.

Николай остался один.

И — нет. Не один! Был Федор. Вместе они жили, вместе учились в детской колонии, в Сокольниках, потом в техникуме. Николай учился жадно, успевал много читать, ходил на концерты, в музеи, слушал разные лекции — все его интересовало, все влекло. Он познавал неведомую для него раньше жизнь — не как дикарь, влекомый величием открывшегося перед ним нового мира, но как полноправный, хотя и не чаявший этого, наследник, именно ему предназначенных, сокровищ. Свою ненасытную тягу к познанию, к овладению культурой он возвел в основной и, конечно, «вечный» принцип и назвал его своей «жизненной системой».

Федор не обладал такой всепоглощающей страстью познавать. Да и способности были скромнее Николаевых. Зато интересы его давно определились, ограничились — сферой механики, машин. Стать инженером — созидателем — вот что было целью его мечтаний. В то время, как Николай плавал в бездонном и безбрежном море «культуры», рискуя, быть может, и захлебнуться в нем, не увидев берега, Федор уже нащупывал под собой почву специальности, что и позволяло ему идти в жизнь, как он полагал, более верной дорогой, чем его друг.

Разница во взглядах была причиной не только бесконечных споров, но даже настоящих ссор между ними. Дружба их отнюдь не напоминала ясное, безоблачное небо.

Но это была настоящая дружба, хотя они никогда об этом не думали, этого не чувствовали, как здоровый человек не ощущает теплоты своего тела. Да и сейчас, вспоминая это время, Николай думал не о дружбе, а о чувстве ответственности, не оставлявшем его тогда во всей этой гигантской работе над собой. Какую бы победу он не одержал, что бы не постиг, чем бы новым не был поражен, увлечен — все он немедленно тащил Федору, делился с ним своими трофеями — независимо от того, нужны ли они были тому или нет. Перед ним хвастал, его старался поразить своей волей, упорством, успехом. А промахи, ошибки, слабости — таил до поры от Федора, будто стеснялся его осуждения. Получалось так, что все, что он делает для себя, для своего «кругозора», своей «культуры» — он делает, если не для, то во всяком случае, перед Федором. И это очень помогало, это было нужно — не будь этого чувства ответственности перед другом, может быть Николай и не осилил бы столько… И раньше, — Николай вспоминал детские годы, — бывало так: не только выполнять разные поручения по хозяйству, но даже рыбу удить он старался как только мог лучше, с выдумкой, чтобы только увидеть потом, как в нежной, одобряющей улыбке щурятся материнские ласковые глаза… И как же это было радостно, как поднимало дух, как хотелось тут же сделать что-нибудь еще большее!

Да, нужно, обязательно нужно человеку для борьбы, для стремления ввысь, — чтобы билось рядом с ним горячее, близкое — другое человеческое сердце!..

…Когда Николай поступил в электротехнический институт, Федора призвали в армию и услали далеко на юг — там он потом попал в военную школу. Николай от военной службы был освобожден — по близорукости.

С этого момента странным образом стала упрощаться «жизненная система» Николая. В короткий срок отпали, канули куда-то и увлечение Скрябиным (а с ним и музыкой вообще), и бессонные ночные часы над художественной книгой, и многие лекции в Политехническом музее; стало бессмысленным тратить уйму времени на очереди за театральными билетами… Однако ни от чего Николай не отказался. Он только видел, что учение в институте поглощает почти все его время, а остатка не хватает на главное: радиотехнику, короткие волны… Николай, наконец, нащупал дно и шел к берегу. Правда, шел с грузом ценности незаурядной.

Друзья переписывались редко и скупо, в эти годы было им «некогда». Да и расстались они тогда как-то до странности просто: встретились в студенческой столовке и попрощались на ходу, торопясь каждый к своим делам, как будто расстались до завтра. Ни один из них так и не заметил тогда утраты.

Только теперь, испытав неожиданно сильную радость при появлении друга, почувствовав прежний, ревнивый, федоровский интерес к его жизни, Николай понял насколько дорог ему этот хороший парень, задающий такие наивные и такие нужные вопросы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОСОБНЯК НА ОРДЫНКЕ

Весенняя гроза бушевала неподалеку от столицы. Черный купол ночного неба, будто под исступленными ударами какого-то невидимого гиганта, грохотал и содрогался. От этих ударов тонкие трещины змеились по куполу, и сквозь них стремительно бросался к земле едкий голубой свет. Ливень падал на землю непрерывными мерцающими струями.

В такие ночи вылетают из гнезд и пропадают во мраке птицы, ослепленные блеском молний. В такие грозы лопаются надвое крепкие стволы многолетних дубов. Но редко бывают эти сильные грозы в наших северных широтах.

По гладкому асфальту шоссе Энтузиастов, протягивая вперед световые щупальцы, мчался от города блестящий лимузин, омытый щедрой небесной влагой. Асфальт шипел под колесами, бросался случайными камешками и брызгами разбиваемых вдребезги луж. Дождь бил по верху кузова слитным барабанным гулом.

Белая стрелка спидометра, медленно приближалась к цифре «80». Скорость становилась опасной. Какое несчастье или неотложное дело заставило людей броситься из города в эту бурную ночь.

Рядом с шофером, напряженно и неподвижно устремившим взгляд на летящую под колеса дорогу, сидел человек лет пятидесяти в легком пальто и с обнаженной головой. Пряди седеющих волос спадали на лоб, и он то убирал их назад беспокойным движением руки, то энергично приглаживал небольшую лопатообразную бородку. Возбуждение отражалось и в глазах, ясных, серых, энергичных, делающих лицо человека необычайно красивым.

Больше никого в автомобиле не было.

Да, профессор был возбужден. Он внимательно следил за каждой новой вспышкой молнии, потом ждал удара грома, смотря на часы.

— Она впереди, Слава, километров десять-пятнадцать, не больше…

Он поднял руку с часами к лампочке шофера.

— Видишь, пятьдесят восемь минут от заставы… скажем час… тогда было тридцать километров. А мы прошли…

— Сорок шесть, — сказал шофер.

— Так… Она уходит… В общем, расстояние сократилось приблизительно вдвое. При той же скорости мы нагоним ее еще через час. Это будет поздно, Слава… Все кончится, — произнес он с огорчением.

Шофер, едва сдерживал улыбку, видя с каким нетерпением профессор следит за движением стрелки спидометра. Он слегка прибавил газ. Стрелка поползла вправо.

— Вот, вот… давай еще, — довольно забормотал профессор, — откидываясь на спинку сиденья.

Это был предел допустимого. На задорном лице молодого шофера отразилось еще большее напряжение. Пальцы крепко сжали баранку руля. Еще бы — любое неточное движение — и катастрофа неизбежна.

Вдруг ослепительный удар света поглотил лучи фонарей, смахнул тьму. Далеко впереди стали видны, как днем, шоссе, канавы, телеграфные столбы, лес… Молния впилась в высокую березу у дороги, метрах в ста от машины, и мгновение, пульсируя, билась над своей жертвой.

Профессор, вне себя от восторга, весь устремившись вперед и дергая шофера за полу пиджака, выкрикивал сквозь грохот грома:

— О-о-п! Во! Во-о-о! Смотри, смотри, Славка! Ах, ты… Черт возьми! Видал?!

Мускулы шофера, как взведенные курки, ожидающие только легкого нажима, сделали свое дело почти в самый момент удара. Опасность миновала, машина пошла тише.

Молнии грохотали теперь по сторонам и где-то позади. Дождь продолжал лить. Профессор взъерошил волосы, откинулся назад так, что бородка его торчала почти вверх, и закрыл глаза с видом человека, удачно завершившего сложную, утомительную операцию.

— Теперь тише, Слава. Так держать, — сказал он. — Ну, повезло нам сегодня! Это же редчайший случай — поймать такой разряд, можно сказать, в двух шагах! Чувствуешь, какой воздух? Это озон. Ах, хорошо!.. Дыши, Славка, пользуйся случаем.

Всякий раз, когда старый, обрамленный резной ореховой оправой анероид обнаруживал резкое падение атмосферного давления и на горизонте показывались свинцовые тучи, профессор Ридан, известный физиолог, бросал работу. Несколько лет назад он опубликовал свою теорию биологического действия разрядов атмосферного электричества. Она была принята в ученом мире довольно равнодушно. Произошло то, что случалось нередко с научными гипотезами: все с интересом познакомились с очередной «новостью науки», и никто ничего возразить не смог, но вскоре о ней забыли, и никаких практических выводов не сделали. А на них-то именно и настаивал ученый. Теория эта была лишь одним из побочных результатов его большой, далеко еще не законченной работы. Но так как этот результат уже имел вполне самостоятельное практическое значение, профессор не счел себя вправе задерживать его опубликование. А то, что его коллеги не выразили по этому поводу особого восторга, Ридана нисколько не смутило. Профессор хорошо знал ученый мир. «Не дошло, — говорил он весело и колко. — Каждый занят своим делом. Ничего, со временем дойдет. А пока сами попользуемся…»

И он пользовался. Заметив сигналы барометра, он звонил в метеорологическую обсерваторию, узнавал все, что можно, о движении главного очага грозы, выбирал по карте окрестностей Москвы нужное направление и мчался туда на своей машине, стараясь попасть в самый центр грозового района.

«Грозовые ванны» были страстью профессора Ридана. Он знал им цену! Физическая усталость, подавленное состояние от неудач в научной работе, досадные недомогания, напоминающие о возрасте, — все это улетучивалось после грозовых ванн На смену им приходили бодрость, энергия, веселость, необычайная свежесть и острота восприятия окружающего мира. Он чувствовал, что весь организм наполняется кой-то новой жизненной энергией, которой потом хватало надолго.

Но это не всё. Профессор никому не говорил еще об одном замечательном явлении, которое он заметил. Если что-нибудь не ладилось в трудной научной работе, не давалось правильное обобщение или не приходил на ум исчерпывающий, изящный эксперимент, стоило «выкупаться» в грозе, как именно это самое главное затруднение как-то само собой разрешалось внезапным блеском мысли, похожей на молнию…

Вот почему сегодня с таким упорством он догонял грозу.

* * *

Работа профессора Ридана подошла к тому пределу, когда решается уже судьба самого ученого. Крупный физиолог, анатом и искуснейший хирург, профессор Ридан посвятил свою жизнь изучению структуры и функций живого организма. Изумительные операции сердца и мозга, которые он производил, сделали его имя известным не только на родине, но и за границей. Он почти не знал неудач и, казалось, настолько овладел человеческим организмом, на создание которого природа бросила все свои творческие ресурсы, что на этом можно было остановиться и целиком посвятить себя хирургической практике.

Но вот подошла катастрофа. Умерла жена. Ридан-человек, Ридан-муж был подавлен горем. Ридан-ученый был ошеломлен, обескуражен. Как же так? На спасение этой жизни, самой дорогой ему, он бросил все свои знания, весь опыт врача. Никакой ошибки он не допустил. И все же его наука оказалась бессильной предотвратить конец.

С потрясающей ясностью Ридан понял, как несовершенна еще эта наука, и тут впервые, несмотря на все прежние успехи и удачи, он усомнился в правильности ее основ. Знаний Ридана оказалось недостаточно, чтобы получить власть над больным организмом, значит в организме действуют силы, роль которых никому еще не известна. Ученый спрашивал себя, мог ли он когда-нибудь в своей практике заранее сказать: «человек будет жить». Нет, никогда этой уверенности не было. Что же это за наука?! Где же настоящий путь?

Страшные дни переживал тогда Ридан. Даже самые, казалось бы, надежные, много раз проверенные положения физиологии стали вдруг сомнительными. Бесконечные «случайности», «индивидуальные особенности», как сказочные привидения, целыми толпами наступали на него и требовали новых объяснений, новых гипотез. Из глубин памяти выплывали давно замеченные «подозрительные» факты и явления. Понемногу Ридан начал угадывать их новый смысл, и вот, наконец, встала перед ним идея об электрических процессах, управляющих жизнью.

Профессор Ридан круто изменил курс. Практику хирурга он оставил со свойственной ему решительностью, несмотря на энергичные протесты врачебного мира.

Небольшой двухэтажный особняк в одном из тихих переулков Ордынки, превратился в институт электрофизиологии. Правительство не пожалело средств, чтобы обставить этот институт согласно всем требованиям Ридана.

Странное это было учреждение, спрятанное от шумов улицы за старыми липами, густыми зарослями душистого жасмина и высокой каменной оградой с железной решеткой. Большую половину нижнего этажа занимал «зверинец». Здесь жили бесчисленные кролики, собаки, морские свинки, лягушки, птицы, обезьяны, над которыми Ридан со своими сотрудниками проделывал опыты. Отдельно стояли ряды специальных клеток с оперированными животными. Какие-то странные намордники, шлемы, повязки и станки сковывали их движения.

Хозяином «зверинца» был молчаливый, долговязый татарин Тырса, — холостяк, человек строгий и необщительный, но явно умевший разговаривать с животными и вечно бормотавший что-то невнятное. Ридан высоко ценил способность Тырсы понимать животных, разбираться в их поведении и настроениях, его исключительную наблюдательность и аккуратность. «Зверинец» содержался всегда в образцовом порядке, и Тырса никого в него не пускал без специального разрешения Ридана.

Широкая лестница с мраморными перилами вела во второй, верхний вестибюль, откуда можно было попасть в квартиру профессора или в коридор, вдоль которого располагались лаборатории. В каждой из них работали один или два сотрудника. Они приходили ежедневно в восемь часов утра и уходили в три. Ридан строго запрещал им оставаться дольше. Сам он обычно работал в своей лаборатории, примыкавшей непосредственно к его кабинету.

Редко кто посещал эту таинственную комнату. Тут всегда теплилась жизнь — тихая, странная, заключенная в замысловатые никелированные станки или стеклянные сосуды, схваченная металлическими щупальцами аппаратов. Тут бились сердца, извлеченные из тел, шевелились собаки, лишенные сердец. Головы, отделенные от туловищ, медленно вращали глазами. А электрические приборы заглядывали своими проводами в живые препараты органов, в черепные коробки животных и, вкрадчиво шелестя, что-то отмечали на клетчатых бумажных лентах.

Тишину лаборатории нарушали только падающие капли каких-то фильтратов и выделений желез оперированных животных, да тиканье аппаратов, автоматически регистрирующих процессы обнаженной «физиологической» жизни.

В соседней небольшой комнате, обставленной, как больничная палата, с одной койкой, иногда появлялись больные с пораженными нервами и мозгом. В этой комнате не было ни одного лишнего предмета, который мог бы обратить на себя внимание пациента. Но если требовалась операция, Ридан нажимал какие-то рычажки и из стен, превращенных в объемистые шкафы, появлялись операционный стол, шкаф с инструментами, осветительные приспособления.

И во всех случаях к голове или спине больного протягивались тонкие бронированные кабели, пропущенные сквозь стену, а рядом, в лаборатории Ридана, начинали работать аппараты, регистрирующие на фотографической ленте электрическую жизнь больного мозга.

Мозг, мозг! Вот что командует сложной человеческой машиной! Вот куда сходятся все сигналы внешнего мира, все нити управления каждым мускулом, органом и каждым процессом, обусловливающим работу организма, его развитие, жизнь. Но что же происходит в мозгу? В чем состоит напряженная, никогда не прекращающаяся деятельность в этом неподвижном веществе? Что в действительности представляют собой эти «возбуждения» и «торможения», эти «связи», угаданные великим Павловым по их внешним проявлениям в организме, какова их физическая природа? Ответов на эти вопросы еще нет. Но они должны быть найдены; только тогда человек получит полную власть над собственным организмом.

Весь опыт, огромные знания, страстная энергия ученого устремились к новой цели Ридан действовал так, как будто он уже знал решение, правильность которого нужно только доказать.

Одним из первых он начал изучать токи, возникающие в мозгу. Тонкие серебряные иглы, проникая в трепанированный череп, нащупывали центры, ведающие каким-нибудь определенным чувством животного — зрением, слухом, обонянием. От иглы шел провод к усилителю, оттуда — к чуткому осциллографу, который обнаруживал присутствие едва уловимых электрических напряжений дрожанием маленького светового зайчика. Падая на движущуюся светочувствительную ленту, зайчик чертил на ней своеобразные кривые, изображающие электрические импульсы мозга.

Вот она, электрическая жизнь организма! Ридан ежедневно производил десятки таких записей — цереброграмм. Выяснились замечательные вещи. Каждый участок мозга в спокойном состоянии давал свой характерный рисунок кривой. Рисунок менялся в известных пределах при внешних раздражениях или при заболеваниях. Каждому виду и степени раздражения соответствовали вполне определенные изменения в характере электрических импульсов мозга.

Внимательно изучая полученные кривые, Ридан заметил, что толщина самих линий, изображающих колебания тока, никогда не была постоянной, а все время менялась. При этом след светового зайчика очень редко был таким же тонким, как сам зайчик. Он почти всегда был несколько толще, а местами толщина следа во много раз превышала диаметр зайчика.

Это, казалось бы, незначительное обстоятельство, на которое другие исследователи не обращали внимания, стало для Ридана целым откровением. Объяснение могло быть только одно. Чтобы проверить свою догадку, профессор сменил механизм, передвигающий светочувствительную ленту перед зайчиком. Новый аппарат вертел бобинку со скоростью, в двадцать раз большей, чем прежде. Теперь лента длиной в десять метров сворачивалась с одного валика на другой в течение всего двух секунд.

С нетерпением, волнуясь, ждал Ридан новой пробы. Несколько дней институтские техники изготовляли и налаживали новый механизм. Наконец, все было готово, и Ридан включил на осциллограф токи мозга кролика…

Ну, конечно! Его догадка подтвердилась! Отрезок кривой, который прежде умещался на десяти сантиметрах ленты, теперь растянулся на два метра, и было видно, что весь он состоит из более мелких зигзагов, которые раньше, при медленном движении ленты, сливались и образовывали утолщения линии. Значит, колебания тока в мозгу происходят с гораздо большей частотой, чем думали до сих пор!

Но что это? Профессор склонился над новой цереброграммой. Да, да: линии опять не были одинаковой толщины. Они тоже слагались из еще более быстрых колебаний светового зайчика! Но ведь это… — профессор быстро прикинул возможную скорость новых колебаний — это радиочастота! Значит, должны быть и волны, лучи!

Вот, вот!.. Ничего неожиданного и тем более невероятного не произошло. В глубине сознания Ридан давно уже догадывался, что так и должно быть.

Картина электрической жизни мозга становилась все более ясной. Теперь понятно, откуда взялись эти сравнительно медленные колебания тока, которые так ясно фиксировались на фотографической ленте и сбивали с толку всех исследователей. Это были так называемые в электротехнике «биения». Они получались в результате одновременного действия на приемный аппарат нескольких — и, очевидно, весьма многих, — волн разных частот. Их колебания то совпадали по направлению, складывались, и тогда на ленте получались усиленные, высокие, медленно спадающие взмахи, то, наоборот, действовали в противоположных направлениях и поглощали одно другое, постепенно затухая.

Правда, «биения», изображенные на цереброграммах, дают некоторое представление о деятельности мозга. Эти физические суммы колебаний все-таки характерны для каждого раздражения, для каждого состояния. По ним можно изучать мозг, определять расположение и границы его отдельных областей. Но «биения» — это только случайное отражение действующих в мозгу электрических сил. Действуют же те элементарные волны, из которых слагаются эти «биения». Ими-то и нужно овладеть, чтобы получить власть над организмом.

Теперь когда Ридан убедился, что токи в мозгу пульсируют со страшной скоростью — не меньшей, чем миллионы, может быть, миллиарды колебаний в секунду, — он был уверен, что существует и излучение мозга. Оно не могло не существовать! Такие токи создают вокруг себя электрические и магнитные поля, порождают электромагнитные волны, которые должны неминуемо распространяться вокруг.

Их, очевидно, можно поймать, хотя бы на самом коротком расстоянии. Никому из ученых еще не удалось этого сделать.

Поймать! Только тогда можно будет окончательно убедиться в правильности всех выводов.

Ридан почти не сомневался, что контрольный опыт подтвердит его предположения.

Он обнажил участок зрительной области мозга кролика и закрепил приемную иглу на расстоянии всего двух миллиметров от мозгового вещества. Все остальное пространство вокруг иглы — этой импровизированной серебряной антенны — было заэкранировано свинцом, чтобы никакие случайные волны извне не могли подействовать на иглу.

Полная темнота. Кролик не должен ничего видеть. Нажимом кнопки профессор включил осциллограф и вслед за этим дал две вспышки маленькой электрической лампочки перед глазами кролика.

Через двадцать минут Ридан держал в руках проявленную ленту.

Ровная, прямая линия пересекала ее по всей длине. Никаких колебаний…

Несколько раз Ридан повторил опыт, но неизменно получал ту же невозмутимую ровную линию.

Значит… излучения нет?

Потянулись дни напряженных размышлений. В чем ошибка — в логике самого вывода или в методе проверки? Десятки раз Ридан проверял свои рассуждения, менял условия опыта. Результат был тот же. Никаких волн около мозга его приборы не обнаруживали.

Это были дни мучительных творческих исканий и сомнений. В жизни ученых нередки такие тяжелые этапы, когда мысль бьется в тупике, из которого во что бы то ни стало должен быть найден выход. Мобилизуются все внутренние и внешние ресурсы — знания, изобретательность, технические средства.

Ридан и так уже вышел за пределы своего круга знаний. Он штудировал волновую механику. Теперь он чувствовал, что не хватает знаний по радиотехнике.

— Нельзя же все знать! — восклицал он в минуты отчаяния.

В эти дни Ридан испытывал нечто вроде угрызений совести. Он обвинял себя в невежестве. Пусть его не обучали как следует физике в университете, — тогда это не считалось нужным, а биологи и физики рассматривались почти как разные породы людей, — но сам то он давно должен был понять, что это — абсурд, что каждый исследователь природы обязан знать физику, особенно электричество, досконально, от гальванизма до радиотехники!

Бичуя себя, Ридан со свойственной ему горячностью увлекался, преувеличивал свой «профанизм» и забывал, что солидную часть этой обетованной электрической страны он все же успел покорить.

Не был Ридан и одиноким в своей работе. Напротив, его общительность, склонность «обговаривать» свои мысли и «творить вслух» приводили к тому, что все сотрудники, вплоть до техников и лаборантов оказывались в курсе его идей и затруднений, всех он заставлял думать, искать, оспаривать, опровергать его. Ридан подбирал свой коллектив осторожно, расчетливо. В него вошли серьезные, уже показавшие себя самостоятельными исследователями физиологи, гистологи, цитологи, биохимики, причем не только сторонники ридановских идей, но и скептики и, даже, противники — их Ридан особенно ценил.

Но главного — физиков — не было. Еще в самом начале, намечая штаты, Ридан думал заполнить их преимущественно биофизиками, и потому немедленно раскинул свои сети в соответствующих «водах» науки. Улов оказался скудным и тощим. Это были слабоватые физиологи, со слабой физической подготовкой. Они «изучали биотоки», но никаких идей, никаких творческих исканий в их работе Ридан не обнаружил и сразу от них отказался.

Тогда была организована облава на «чистых» физиков — электриков-волновиков. «Ну этими-то хоть пруд пруди», — говорил Ридан, радуясь теперь, что освободился от биофизиков. К этому времени он уже знал, что ему нужны электрики именно такого профиля. Однако и тут ничего не вышло. Ни один дельный физик-волновик не пожелал переключиться на изучение физиологических проблем. У них было достаточно своих интересов, своих идей. Ридан не оставил надежды, продолжал искать, хотя и не так энергично, как прежде. Поиски эти в какой-то степени облегчили положение, образовался круг новых знакомых, которые охотно помогали Ридану советами в трудных случаях.

Так было и теперь. Один из физиков, даже не зная как следует, в чем дело, и не подозревая, каким откровением звучат для Ридана его слова, сказал ему просто:

— Если вы уверены, что эти излучения существуют и что они неопределенно малы, почему бы вам не попробовать применить недавно изобретенный динатронный усилитель? Он ведь как раз предназначен для очень слабых начальных токов.

На другой же день Ридан, не желая никому поручать такое ответственное дело, оказался сам в Ленинграде, у изобретателя этого замечательного электронного прибора. Скромный инженер совершенно покорил профессора своим произведением Это была небольшая изящная трубка; едва уловимые первоначальные токи, проходя через нее усиливались в десятки миллионов раз. Без всяких ламп! Трубка могла работать и в качестве фотоэлемента; она усиливала токи, возникавшие в ней под действием самого слабого света извне.

Изобретатель показал Ридану несколько поразительных «фокусов». Трубка включала свет в комнате, когда профессор, стоя в темноте на расстоянии нескольких метров от нее, раскуривал, задыхаясь и кашляя с непривычки, папиросу. Радиоприемник, снабжённый этой трубкой, не требовал тока для накала и мог работать от любого источника света в комнате. Соединенная с микрофоном и репродуктором трубка делала слышными на всю комнату «шаги» мухи, бегавшей в папиросной коробке.

Восхищенный, Ридан рассказал инженеру о своих затруднениях. Можно ли использовать трубку для усиления биотоков? Инженер не сомневался в этом и объяснил, как это сделать.

Окрыленный надеждой, с драгоценным свертком в руках, Ридан вернулся в Москву и тотчас же принялся со своими помощниками устанавливать чудесную трубку.

Вот, наконец, все готово. Ридан снова почувствовал знакомое волнение перед решающим опытом.

Опять появились кролик с трепанированным черепом, серебряная антенна, свинцовый экран.

Тишина. Тьма. Две вспышки маленькой лампочки…

Когда принесли готовую лентy, профессор развернул ее сразу, порывистым движением руки.

— Ага, есть!

Лента была сплошь исчерчена неправильными, прыгающими зигзагами. Прищурив глаза, чтобы выделить из хаоса этих прыжков преобладающее направление кривой, Ридан разобрал знакомый рисунок электрических импульсов, которые всегда появлялись в мозгу при внезапном действии света на глаза.

Волны мозга были пойманы!

Теперь становилась понятной одна из загадок, которую давно уже тщетно старались разгадать физиологи: как перескакивает возбуждение с одного нерва на другой, или с одной нервной клетки на другую, когда между ними нет непосредственного контакта.

Не нужно никакого контакта! Он совсем необязателен для электромагнитных волн, которые могут распространяться и без всяких проводников.

Так, настойчиво, неуклонно, уверенно двигался Ридан по намеченному пути.

С утра профессор ставил опыты, обходил лаборатории, проверял работу сотрудников и давал им указания. Вечером он обычно расстилал на своем столе последние цереброграммы и углублялся в их изучение. Что-то вычислял, записывал в свою большую книгу-тетрадь, иногда чертил на миллиметровке какие-то кривые и вклеивал эти чертежики в ту же тетрадь. Цереброграммы давали богатейший материал для размышлений и новых идей, которые на следующее же утро проверялись новыми сериями опытов.

После одиннадцати, перед сном, Ридан читал. Советские и иностранные журналы, по которым он следил за работой других исследователей биотоков, отнимали довольно много времени. Вначале эти сведения помогали Ридану ориентироваться, он находил в них полезные для себя указания. Но уже через год стало ясно, что он обогнал своих заграничных коллег. Работы Бергера, Эдриана и других стали пройденными вехами на пути Ридана.

С некоторыми из них он переписывался. Однажды Джеспер прислал ему письмо, в котором восхищался выводами Ридана о связи определенных рисунков биотоков со структурой различных зон мозговой коры у высших животных. Он поражался, как Ридан в такой короткий срок мог провести эту удивительную работу, и с сожалением констатировал, что не обладает такими средствами, чтобы приобретать в течение года хотя бы двух обезьян, десяток собак и штук тридцать кроликов.

Ридан усмехнулся, перебирая кипу бумаг, лежащую на углу его письменного стола. Он вытащил листок. Это была копия сметы, которую он недавно отослал в Академию. Уголок листка пересекала резолюция: «Утвердить». Ридан теперь с особенным удовольствием прочитал знакомый список:

«В счет ассигнованных вами сумм на ближайшее полугодие, прошу выделить…

Список согласован с администрацией Государственного зооцентра:

Гориллу — 1

Шимпанзе — 1

Собак — 50

Кроликов — 500

Ежей — 10

Удава — 1

Карпов однолетних — 10

Карпов шестилетних — 5

Электрических скатов — 2

Угрей бразильских — 2

Ворон — 15

Филинов — 2…»

Профессор описал Джесперу условия, какие предоставляет правительство Советского Союза ученым и научным учреждениям, и приложил эту копию сметы в качестве иллюстрации.

Ридан видел, что идет впереди всех других электрофизиологов, и это удесятеряло его кипучую энергию. Кроме того, он чувствовал, что приближается к цели…

И все же интересы науки не заслоняли от него весь остальной мир. Рано утром, когда приносили почту, он прежде всего схватывал газеты и, поставив одну ногу на кресло, склонялся над свежими листами, жадно вылавливая сообщения о событиях, за которыми следил он изо дня в день.

Днем приходили с занятий Анна и Наташа. После смерти жены у Ридана не осталось ни одного близкого человека кроме дочери. Тогда это был долговязый, несколько угловатый подросток, замкнутый, настойчивый и пытливый. И вот он начал превращаться в девушку. С осторожным вниманием Ридан следил как природа отделывает свое произведение, как сглаживаются углы и совершенствуются линии этого бесконечно дорогого существа.

Профессор не был склонен видеть в Анне «гениального ребенка» что свойственно многим родителям. Он хорошо знал эту распространенную болезнь, знал как губительно сказывается она на формировании характера ребенка, и старался быть предельно объективным и сдержанным в оценке свойств и способностей Анны. В этом не было ни равнодушия, ни суровости. Их взаимная любовь, глубокая и внимательная, стыдливо избегала внешних, сентиментальных атрибутов.

Вот Анна выросла.

Не без тайной гордости наблюдал Ридан результаты своей воспитательной работы. Девушка входила в жизнь легко, радостно. От угловатости и замкнутости ребенка не осталось и следа.

И все же Ридан частенько подвергал сомнениям свои «объективные оценки». Знает ли он дочь? Какова она? С удивлением отец убеждался, что он не может ответить даже на такой, казалось бы простой вопрос: хороша ли она внешне, красива ли? Все «детали» он, конечно, мог оценить. Рост — хороший, средний. Сложение — правильное, нормальное, она достаточно развита физически, сильна — не в ущерб изяществу и женственности. Сочетание каштановых волос с крупными светло-серыми — в точности отцовскими — глазами, несомненно ярко и оригинально, это то, что в ней прежде всего обращает на себя внимание. Нос, пожалуй, великоват, и если бы кончик его не был слегка вздернут, казался бы слишком тяжелым… А в общем?..

А в общем из всех этих деталей не складывалось для отца то главное, что так просто определил однажды в Анне Викентий Сергеевич, один из старинных, еще со студенческих времен, друзей Ридана: «светлая личность», сказал он. Почему «светлая»? А ее принципиальность, настойчивость, доходящая до упрямства, ее порой жестковатая прямота?

Но нет. Анна была именно «светлой». Свет шел от спокойных движений, от ее непосредственности…

Во всяком случае две важные черты, которые Ридан особенно старался развивать в дочери, свойственны ей несомненно. Честность…

У профессора был свой взгляд на это. Что такое честность? Быть честным — значит ли это только говорить правду и не обманывать чужого доверия? Нет, это значит — думать правду и верить людям. Это значит — уметь видеть мир и людей такими, каковы они есть и любить их. Это особая система мышления, смелого и простого, свободного от тумана той лживой морали буржуазного мира, что исподволь обволакивает людей едким налетом неискренности, отчуждения, вражды.

И честность всегда руководила поступками Анны, влекла к ней всех, кто ее знал.

Второй чертой была самостоятельность. Теперь Ридан видел: в трудном положении Анна сумеет найти сама правильный выход. Все реже она обращалась к кому-либо за советом — как поступить. Зато многие обращались с этим вопросом к ней, и чем дальше, тем больше, потому что Анна увлекалась общественной работой и уже чувствовала, что нужна людям.

А несколько месяцев назад Анна была избрана в комитет комсомола. Ридан понял, что получил «отлично» за свою воспитательную деятельность И эту оценку он принял с гордостью, тем более глубокой, что лишь немногие из близких друзей догадались поздравить его по этому поводу.

Не все, однако, было так гладко и безоблачно в отцовской деятельности Ридана. С раннего детства Анны он втайне мечтал пробудить в ней склонность к тому кругу явлений, который занимал его самого. В будущем он видел ее идущей по его стопам, надежным, близким соратником, наконец, — в еще большем отдалении, — уходящим от него дальше — вперед.

Со временем Ридану пришлось отказаться от этой мечты. Он не нашел в дочери сколько-нибудь преобладающих склонностей для такого будущего. «Пусть так, — думал он. — Но что же в ней главное? Что увлечет ее? Кем она будет?»

Время шло. Ридан ждал, присматривался. Анна ко всему в жизни обнаруживала поразительно одинаковый интерес. Училась она охотно и легко, в очень редких случаях обращалась за помощью к отцу, с увлечением занималась музыкой, много читала, любила общественную работу, спорт… Ридана поражали ее цепкая память и способность быстро все осваивать. «Что за странный универсализм! — с тревогой думал Ридан. — Этак она никогда не найдет себя…»

Наступили последние дни учебы в школе. Куда же идти? Разговоры на эту тему, все более удручавшие обоих, ни к чему не приводили. Анна не могла ни на чем остановить выбор. Вот уже и аттестат в руках. Вот уже — каникулы… Снова затеплилась надежда у профессора. Раз уж ей действительно «все равно», почему бы не заняться медициной?.. Анна слегка поморщилась, но согласилась… Надо же на что-то решаться. Дальше в разговоре возник вопрос о том, что, возможно, придется оставить или, во всяком случае сократить занятия музыкой…

И тут вдруг все определилось само собой, неожиданно и так чудесно! Анна заупрямилась. Как?! Оставить музыку? Да ни за что! Она готова никогда больше не слышать о математике, о физике, — о любой школьной науке, она согласится бросить коньки, плаванье, что угодно, только не музыку!.. Да еще теперь, когда она уже сама сочинила две вещи — романс и песню!..

Ридан смотрел на дочь с тихой улыбкой и внутренне издевался над собой, — надо же было столько лет наблюдать, искать и не заметить того, что лежало на самом виду!

…В консерваторию Анна Ридан была принята без экзаменов, если не считать небольшого «концерта» перед строгими экзаменаторами, которые и решил ее судьбу.

Быстро и незаметно мелькали дни; накапливались годы новой, насыщенной исканиями работы.

Электрическая жизнь мозга понемногу открывалась Ридану. Одно за другим неясные раньше явления покорно укладывались в рамки новых закономерностей, из которых начинали уже заманчиво проглядывать контуры смелого ридановского обобщения.

Но чем дальше шел профессор, тем больше возникало загадок. Невероятная сложность и исключительное совершенство конструкции мозгового аппарата иногда пугали его.

Хорошо, мозг производит высокочастотные колебания, волны, Но что же такое эти волны?

Может быть, это «волны вещества», те самые электромагнитные волны, которые всегда разбрасывает вокруг себя всякая «мертвая» материя и частота которых столь же разнообразна, как сами виды материи? Тогда источником мозговых волн служат просто вещества, входящие в состав мозга, а непостоянство колебаний объясняется химическими реакциями в живом мозге.

Нет! Ридан хорошо знал химию мозга. Количество веществ, составляющих его, очень велико, но оно все-таки значительно меньше того бесконечного разнообразия влияний — мгновенных и точных, — которое мозг способен оказывать на организм. Одно другому не соответствует. Значит, волны мозга не «просто» излучения его вещества.

А если так, то, значит, эти волны — результат какой-то особой деятельности мозга, его функция. Пусть количество мозговых волн бесконечно велико, но ведь и разнообразие функций организма, управляемых мозгом, безгранично. Можно предположить, что каждой волне, излучаемой мозгом, соответствует своя, определенная функция организма.

Каким же путем, каким неизвестным пока физике способом мозг-генератор производит эти волны?

Из всех вопросов, на которые пока не было ответа, Ридан выделил один, главный, требовавший ясности в первую очередь. Вот перед вами сотни цереброграмм, изображающих кривые токов у разных животных при разных раздражениях. Вот записи, сделанные при звуковых воздействиях, вот световые, осязательные, вкусовые, двигательные, болевые…

У всех животных одни и те же внешние воздействия вызывают в общем сходные рисунки электрических колебаний. Значит ли это, что, например, боль от укола — это и есть именно вот такая дрожащая и спадающая внезапными, периодическими срывами вниз кривая колебаний тока? Есть ли это электрическое состояние — то самое, что организм ощущает, как боль, или же электрические явления только сопровождают какие-то «болевые» процессы в организме?

Если бы можно было каким-либо физическим путем воспроизвести такое же точно электромагнитное поле и подвергнуть его воздействию соответствующий участок мозга, вопрос был бы решен. Человек почувствовал бы укол.

Нет, физика, техника пока не в состоянии сделать это, ибо все эти фиксируемые колебания, как установил Ридан, слагаются из множества каких-то других ультравысокочастотных колебаний, которые только и могут дать нужный эффект. А воспроизвести их человек не может. Значит, чтобы выяснить вопрос о существе этих электрических импульсов, нужен какой-то другой путь.

Снова начались поиски неизвестного.

Как всегда в таких случаях, Ридан не прекращал других работ, даже форсировал их: ведь все было связано нитями общей идеи и в любой побочной работе мог вдруг обнаружиться ключ к решению главного.

Но проходили недели, утомленная мысль начинала метаться, возвращалась назад, к истокам сформировавшейся задачи. Ридан, по своему обыкновению, вновь и вновь проверял правильность исходных положений. Все оказывалось верным, решение — необходимым, но путь к решению не находился.

Необычайно жаркий май подходил к концу, когда над Москвой разразилась короткая, но редкая по силе гроза, которую Ридан с таким страстным упорством догнал километрах в пятидесяти к востоку от столицы.

* * *

Около часу ночи лимузин профессора рявкнул у ворот.

Анна и Наташа не спали. Это было горячее время, когда советские люди в возрасте от одиннадцати и чуть ли не до пятидесяти лет сдавали экзамены, оценивали знания, приобретенные за год.

Наташа была маленьким, невзрачным дичком, когда лет десять тому назад, судьба в образе сердобольной тетки, работавшей в столовой ридановского института, забросила ее из родной деревни в столицу: нужно было подкормить отощавшую девятилетнюю девчушку, — а дальше — «видно будет».

Шустрая и сметливая, Наташа быстро освоилась в новой обстановке и стала деятельным помощником почти всех работников институтского «цеха питания» — кухни и столовой. Вскоре она стала появляться в квартире профессора, помогая уборщице или официантке приносившей завтраки и обеды из столовой.

Увидев ее однажды, Ридан вдруг насторожился, ласково поговорил с девочкой, потом расспросил о ней тетку-повариху… Появление Наташи поставило перед ним важную проблему.

— Она совсем еще не тронута культурой. Это дикий человеческий детеныш, — говорил он в тот же день дочери. — Но какой бойкий, смышленый и симпатичный. И подумай, Анка — она неграмотна. Ей учиться нужно, а не картошку чистить на кухне. Слушай-ка. А что, если мы возьмем ее к себе? Пусть живет у нас. Обучим ее грамоте, воспитаем, определим в школу, сделаем из нее настоящего культурного человека. Давай возьмем?..

Ридан хорошо понимал, что замысел этот имел и другой смысл. Есть восточная поговорка: «очень хорошо — тоже нехорошо». Вот и у Ридана было так. Он был хорошим отцом, Анна — хорошей дочерью. Пожилой человек и дочь-подросток — разве это семья? Что тут говорить — семьи не было. Не хватало того множества незаметных беспокойств, участий, оценок, сочувствий, конфликтов и огорчений, — которые обогащают красками и тонами жизнь обыкновенной семьи, как скрипка окрашивает обертонами и делает прекрасным простой звук струны.

Профессор не ошибся. Понемногу Наташа стала настоящим членом семьи; Анна обрела младшую сестру и воспитанницу, Ридан — вторую дочь. Совсем иной стала жизнь в доме. Уже не глухое безмолвие, так угнетающе напоминавшее о смерти жены, встречало профессора на пороге всякий раз, когда он возвращался из своих лабораторий домой. Нет, теперь он еще издали слышал живые девичьи голоса, смех, песню, иногда — спор. И даже тишина в комнатах перестала быть мрачной, наполнилась иным смыслом; она говорила о сосредоточенности, о напряженной работе мысли там, за дверями, и это бодрило и радовало Ридана.

И вот Наташа уже переходила в последний класс школы. Трудно было бы узнать в этой изящной, хорошенькой девушке прежнюю маленькую замухрышку, как ее называли тогда — «цыганочку». Между тем все основные черты остались в ней — такая же была она тоненькая, смуглокожая, быстроглазая. А смешные косички, когда-то торчавшие в разные стороны, теперь гордо венчали ее задорное личико тяжелым черным венком.

В эти дни перед экзаменами (Анна сдавала за третий курс консерватории) девушки работали упорно и методично, строго соблюдая распорядок дня, намеченный вместе с отцом. Сейчас программа была нарушена: Ридан еще не вернулся, и девушки решили дождаться его, продолжая занятия.

Они сидели в столовой, за большим столом, обложившись книгами и тетрадями. Из открытых настежь окон тянуло ароматом каких-то цветов и мокрой после дождя земли.

Шум автомобилей, проносившихся по мокрому асфальту переулка, то и дело отвлекал внимание Анны; она начинала тревожиться. Уже три часа, как отец уехал, а по рассказам Славки она знала, что погоня за грозой иногда связана с немалым риском.

Наконец на улице прозвучал знакомый сигнал. Вот хлопнула внизу дверь и раздался голос профессора. Напевая, он быстро шагал по лестнице.

— Приехал! — облегченно вздыхая и закрывая книгу, сказала Анна. — Ну, Ната, держись. Наукам конец!

Ридан установил правило: в редкие часы, когда они встречаются, — никаких занятий, никаких дел; эти часы должны быть временем отдыха, движения, игр.

Профессор шумно влетел в комнату, стал в позу и, властно подняв руки, начал дирижировать, продолжая напевать:

Мы покоряем пространство и время,

Мы молодые хозяева земли…

Девушки, привыкшие к бурным налетам профессора, оживились, весело подхватили песню полным голосом.

Нам песня жить и творить помогает… —

переделывал Ридан на свой лад.

Тем временем книги исчезли со стола. Наташа, продолжая петь, доставала из буфета чайную посуду.

— Внимание! — прервал вдруг Ридан. — Кто из вас завтра экзаменуется?

— Завтра — никто. Послезавтра…

— Прекрасно! Я вас обеих арестую. Принудительные работы на час, не больше. Договорились? Нужно поставить один опыт.

Он лукаво взглянул на Анну. Она поняла:

— Гроза помогла?

— Ну конечно! И на этот раз, кажется, блестяще помогла. Вот сейчас увидим… А какой разряд мы со Славкой поймали! Чуть ли не в голову. Барабанные перепонки — вдребезги! Зрительные нервы — на кусочки!.. Жаль, что вас не было когда я уезжал, я бы вам зубрить не дал, взял бы с собой… Ну, давайте скорей закусим, действуйте тут, а я пойду подготовлю кое-что… По местам! — скомандовал Ридан и скрылся в своей лаборатории.

Минут через десять все сели за стол.

— Как кончим питаться, — говорил Ридан, — идите вниз, будите Тырсу и принесите трех кроликов. Номера восемьдесят четыре, восемьдесят пять и восемьдесят шесть. Они в наголовниках, с электродами.

— Не даст, Константин Александрович, — сказала Наташа. — Ни за что нам не даст без записки. Помните, я ходила за совой? Так ведь не дал.

Она положила перед профессором блокнот и карандаш.

— Не было такого случая, — промычал Ридан, отправляя в рот половину бутерброда.

— Ну, смотрите! — всплеснула руками Наташа. — Вы же сами тогда возмущались Тырсой…

Ридан мычал и отрицательно мотал головой.

Анна, не подозревая подвоха, выступила на защиту:

— Это было приблизительно месяц назад, неужели ты забыл, папа? А кто назвал тогда Тырсу звериным бюрократом?

Профессор продолжал мычать и отрицать. Девушки возмущались, напоминали… Наконец Ридан проглотил последний кусок, запил чаем и, хитро улыбаясь, сказал:

— Сами вы «совы». Это был филин; Бубо Максимус — его имя и отчество…

Девушки набросились на него с двух сторон; Ридан вскочил, началась шумная возня. Падали стулья, полетела на пол чашка…

— Сдаюсь! Отставить! — закричал профессор, вдоволь насладившись этим переполохом.

Пока девушки наводили порядок, он присел к столу и написал распоряжение Тырсе:

«Выдать трех кроликов №№ 84, 85 и 86. И капусты».

— Ну, приготовились! Пошли! Жду в лаборатории.

* * *

Ученый, как всегда, войдя в свою лабораторию, надел белый халат. Вынул очки, медленно протер стекла.

Эксперимент всегда требует большого внимания. Все должно быть заранее предусмотрено и учтено, размещено по своим местам. Самое незначительное, казалось бы, упущение, может привести к ложному выводу. Ридан перед опытом преображался, как бы собирался в тугой напряженный комок. Осторожные, размеренные движения приходили на смену порывистым жестам. Разговоры уступали место коротким, точным распоряжениям и вопросам. Только в глазах, живых, серых, резко очерченных глазах Ридана, кипела сложная, беспокойная жизнь.

Девушки принесли кроликов в небольших клетках и молча остановились среди лабораторных приборов, чувствуя робость в этом святилище ученого.

То, что придумал Ридан, возвращаясь после погони за грозой, было просто и как будто должно было решить сложный вопрос. На этот раз техника почти не участвовала в опыте. Никаких аппаратов не было.

Около самой стены, отделявшей лабораторию от небольшой операционной комнаты, оборудованной для работы над животными, Ридан поставил на стол специальную клетку, экранированную от всяких электрических влияний извне свинцовой сеткой. Две такие же клетки были помешены по другую сторону стены, в операционной.

Тонкий, бронированный кабель выходил из первой клетки, проникал через отверстие в стене и там, раздваиваясь, исчезал в двух других клетках. На верхних крышках всех клеток возвышались небольшие выключатели. Исследуя мозг, Ридан обычно присоединял к кабелю усилитель и осциллограф. Теперь эти приборы отсутствовали.

— Давайте кроликов, — сказал Ридан. — Одного сюда, двух — в операционную.

— А что это за намордники? — тихо спросила Анна.

Ридан вынул одного из зверьков и, отстегнув ремешок, снял с его головы нечто вроде кожаного шлема. К ним подошла Наташа.

— У этих кроликов, — сказал он, — в те области мозга, где сосредоточено управление функциями питания, вживлены тончайшие серебряные электроды. Концы их выходят на поверхность черепа вот тут, видите, через отверстие, в центре этого маленького фарфорового диска, и кончаются небольшими колечками. К ним мы сейчас и присоединим провод, выходящий из кабеля и соединяющий все три клетки. Таким образом, если мы повернем рычажки вот этих выключателей направо, — слушайте внимательно и запомните, ошибаться нельзя, — если направо, то мозговые центры всех трех кроликов будут соединены между собой общим проводом. Вот и все. А это не намордники, а наголовники, шлемы такие: они прикрывают выход электрода из черепа, чтобы кролики не могли лапкой чесать это место и сорвать колечко. Теперь мы шлемы снимем, а кроликов заключим вот в такие станочки. Нужны они для той же цели.

Ридан ловким, привычным движением укрепил легкий деревянный станочек на кролике.

— Видите, он может двигаться, ходить, есть; только почесаться ему нельзя. А электрод обнажен. И сейчас мы его присоединим к кабелю…

Микроскопический зажим на конце тонкого мягкого шнура, свисающего с потолка клетки, вцепился в колечко электрода на черепе кролика. Такие же манипуляции были проделаны и с остальными зверьками.

— Ну, все готово… Итак… Вы понимаете, что происходит? Один кролик — тут, и два — там, за стеной. Питательный центр мозга этого кролика соединен обыкновенным электрическим проводом с такими же центрами тех кроликов. В этой цепи, кроме выключателей, нет никаких приборов, никаких источников тока. Ничего нет. Ничего! Поняли? Теперь — по местам. Ната, становись около этой клетки, вот так. Когда я скажу, открой дверцу и положи в клетку капусту, сразу всю. Пусть ест. Ты, Анка, иди сюда. — Он повел ее в операционную. — Становись к этой клетке, руку положи на выключатель, стой спокойно и внимательно следи за кроликом. Будешь говорить мне, что он делает, как себя чувствует.

Сам Ридан стал рядом с Анной у третьей клетки. Несколько секунд длилось молчание. Ридан скользнул рукой по волосам, заметил на рукаве какую-то торчащую ниточку, выдернул ее, сбросил на пол.

В окне светлело бледное, предрассветное небо. Девушки молча ждали распоряжений.

— Начинай, Наташа, — сказал Ридан.

— Есть, положила, — ответила она из другой комнаты.

— Выключатель направо!

— Есть!

— Что он делает?

— Нюхает, сопит. Уши наставил. Подходит к капусте…

— Анка, включай, — тихо сказал Ридан.

— Есть.

— Ну, что он?

— Ничего, сонный какой-то.

— Начал есть, — раздалось из лаборатории.

И тотчас же заметила Анна:

— Нюхает… Жует, жует!..

— Жует?!

Ридан быстро, бесшумно шагнул к Анне, прильнул к клетке. Присев на корточки, профессор старался рассмотреть морду кролика снизу.

Кролик ел. Ел, хотя никакой пищи перед ним не было! Он деловито тыкался мордой в пространство перед собой, подхватывал быстрым, мокрым язычком что-то невидимое; смешно обнажал желтоватые резцы, кусал воздух, потом быстро жевал. Капли слюны мягко падали на чистое дно клетки.

Это было зрелище необычайное, похожее для любого наблюдателя на цирковой номер, результат искусной дрессировки: кролик как бы играл, притворяясь, что ест. Ни одно животное в естественных условиях никогда не совершает таких очевидно «бессмысленных», ничем не обусловленных движений.

С предельной остротой и подлинным волнением Ридан представлял себе и смысл, и значение события, которое он сам вызвал к жизни. Конечно, это новый этап в познании живого. Этот эксперимент войдет в историю науки. Вот он — перед его глазами. Вот он впервые совершается сейчас, сию минуту… Вот капает слюна! Ридан поймал себя на том, что именно эти слюнные капли взволновали его больше всего другого в поведении кролика. Условный рефлекс в мозгу самого профессора! Ведь каждый физиолог привык с особенным уважением относиться к слюнному рефлексу, который стал знаменитым с тех пор, как Павлов превратил его в основу метода изучения мозга! Тогда тоже начался новый этап в физиологии… А теперь Ридан начинал следующую главу. Но слюна уже не играла здесь той роли…

— Как, Ната, ест?

— Ест, ест.

— А ну, Анка, выключи… О!.. Видишь? Перестал жевать. Прекрасно, Анка, прекрасно! Теперь брось следить за этим. Попробуем моего. — Они подошли к третьей клетке. — Ната, оставь все, как есть, и иди к нам. Пусть ест спокойно… Теперь смотрите: мой почти заснул. А вот включаю… Видите?

Кролик энергично двинул головой, как бы стараясь что-то схватить…

Картина «еды без пищи» повторилась во всех подробностях и с этим зверьком. Ридан уже не соблюдал осторожности в жестах, свободно двигался, говорил громко, даже пробовал постукивать по клетке пальцем. По движениям глаз и ушей кролика можно было заключить, что он нормально видит и слышит, но все эти воздействия уже не могли нарушить основного, сильного, как гипноз, влияния другого мозга, которое струилось по тонкому проводу из клетки за стеной.

— Выключаю.

Кролик моментально застыл в прежней позе. Ридан некоторое время ждал, молча переводя взгляд с одной клетки на другую, потом вскочил.

— Конец, бросайте вахту, довольно! Все ясно. Понимаете ли вы, зубрилы, что это значит?.. Это величайшее открытие! Ну — ура!

— Ура-а-а!.. — загремело в комнате.

— А теперь спать — и никаких разговоров! Если хотите, завтра поговорим.

Помощницы переглянулись и покорно ушли. Профессор «выключил» кроликов из этой удивительной цепи, рассадил по своим клеткам и, разделив между ними остатки капусты, ушел к себе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

АППАРАТ ДОКТОРА ГРОССА

Остается еще четыре ступеньки. Восемь уже позади.

Большой, грузный человек, опираясь на перила, заносит ногу и решительным движением наклоняется вперед, очевидно намереваясь одним духом взять это последнее препятствие.

Деревянные перила заметно покачиваются, красные, натертые мастикой ступеньки раздражающе скрипят.

Нет, придется остановиться. Слишком затруднено дыхание, слишком тяжело стучит сердце.

Он кладет небольшой, перевязанный сверток на согнутое колено. Безобразие! Всего пятьсот граммов, но и они утомляют… Апоплексическое лицо, заросшее черными волосами, покрывается капельками пота.

На верхней площадке осторожно, толчками, открывается дверь.

— А, господин Мюленберг, добрый день!

— Добрый день, фрау Лиз, — и, как бы извиняясь за свою слабость, он добавляет, тяжело дыша: — Вот видите…

Женщина сочувственно покачивает головой. Сердце… В наше время нельзя иметь сердце. Или надо жить в провинции. В Мюнхене нечем дышать, воздуха нет, его вытеснил бензинный перегар. И потом — жара…

— Сердце ведет счет времени, фрау Лиз, — говорит Мюленберг, поднимаясь на площадку. — Десять лет назад я первый раз взбежал по этой лестнице к доктору Гроссу. Взбежал! Теперь я ползу… Печальный юбилей, фрау Лиз, тяжелые, нехорошие годы. Но ничего не поделаешь. Очевидно, будет еще хуже…

Фрау Лиз делает большие глаза. Не следует так говорить. Кто знает… Разве можно теперь говорить то, что думаешь…

— Ганс уже пришел, — говорит она как бы между прочим, входя за Мюленбергом в лабораторию.

— Ганс славный парень, фрау Лиз… Это хорошо, что он уже здесь. Значит, сегодня мы кончим нашу большую работу. Это тоже замечательный, но, пожалуй, бессмысленный факт. — Последние слова он произносит про себя.

— Да! Есть письмо господину доктору. Я положила его вам на стол. Ничего не нужно, господин Мюленберг?

— Письмо? — несколько секунд он изучает конверт. — Нет… можете идти, до прихода господина Гросса ничего не понадобится.

Он ждет, пока щелкнет замочный ролик. Потом стоя вскрывает конверт.

«Управление Мюнхенского муниципалитета убедительно просит господина доктора Гросса прибыть по адресу: Людвигштрассе, 104, отдел 8, комната 56, для переговоров. Инженер, господин Вейнтрауб будет ждать доктора Гросса от 11 до 12 часов сегодня».

Так. Вот и свершилось. Все понятно. Мюленберг чувствует, как нудная слабость охватывает колени. Он тяжело опускается в кресло, кладет голову на руки и думает. Сколько достойных, честных людей погибли вот таким же образом, — многих он знал… Это стандарт. Человека приглашают явиться в какое-нибудь учреждение. Там, в комнате, не имеющей никакого отношения к этому учреждению, гестаповец вежливо и доверительно напоминает человеку, что он тогда-то, там-то сказал такую-то фразу или рассказал анекдот антинацистского характера. Или — скрыл в служебной анкете свое неарийское происхождение. Или — не вытянул руку вперед в знак приветствия на собрании, когда чествовали фюрера. Или — отказался участвовать в разработке нового способа массового уничтожения людей…

Иногда человек просто не возвращается домой, а иногда приходит — сломанный, поникший, опустошенный…

Выхода нет. Гросс, конечно, должен пойти. Зачем он им нужен? Уж, конечно, не для того, чтобы выдать ему патент. Неужели они догадались о том, как можно использовать его изобретение? Вероятно, так.

— Ганс! — кричит он в соседнюю комнату. — Идите сюда на минуту.

Худой, с растрепанными светлыми волосами и глубоко сидящими глазами юноша, в стареньком, замасленном комбинезоне, появляется на пороге, играя отверткой.

— Здравствуйте, Ганс! Как дела?

Юноша улыбается. Почти все готово. Монтаж добавочного агрегата будет окончен часа через два. Сегодня можно приступить к испытанию машины.

Мрачный вид Мюленберга гасит его радостное возбуждение.

— Что случилось, господин Мюленберг недоволен работой?

— Нет-нет… Наоборот. Если нашей работе суждена победа, то я полагаю, что ваша доля в этой победе не меньше моей. Но… вот прочитайте…

На вспыхнувшем от похвалы лице Ганса выступают тени тревоги, когда он пробегает глазами приглашение.

— Разве у него что-нибудь неладно?

— Насколько я знаю, Гросс чистокровный баварец. Нет, я думаю, что это результат той заметки, которая появилась на днях в «Технической газете». Я пробовал удержать его от этой информации. Впрочем, все равно, рано или поздно…

Снизу доносится стук двери.

— Идите, Ганс, продолжайте монтаж. Поговорим потом. Не будем пока беспокоить его.

Доктор Гросс резко открывает дверь и сразу же захлопывает ее за собой. Он полная противоположность Мюленбергу: небольшого роста, сухой, порывистый, суетливый. Пепельные волосы торчат прядями в разные стороны. На мгновение он застывает около двери.

— Вы уже здесь! — Мюленберг добродушно топорщит усы в ответ. — Безобразие! Вы просто ребенок, дорогой коллега… Вам нужно спать в это время. И вообще поменьше двигаться. Очевидно, вы хотите, чтобы в самый ответственный момент я остался без вас. О, и Ганс тут! Ну, его можно только похвалить за усердие.

Теперь Гросс уже улыбается, пожимая руку Мюленбергу. В соседней комнате он здоровается с Гансом.

— Как дела, дорогой мой? О, да вы уже почти кончаете! Великолепно! — он снова около Мюленберга. — Видали? Надо налаживать испытание. Ах, Мюленберг, я, кажется, начинаю волноваться. Наступает торжественный момент!

— Да, Гросс… сегодня действительно торжественный день. Ведь сегодня юбилей…

Густые серые брови Гросса вскидываются острыми углами вверх.

— Какой юбилей?

Мюленберг встает и протягивает ему свой сверток.

— И вот вам мой скромный юбилейный подарок. Сегодня десятилетие нашей совместной работы. Могу добавить, что лучших лет в своей инженерной деятельности я не знал…

Гросс растроган этим торжественным выступлением. Он жмет обе руки Мюленберга, потом развязывает сверток.

— Масло… Настоящее сливочное масло! И как много! Признаться, я соскучился по нему. Ну, спасибо… нас теперь этим не балуют. Праздник — так праздник! Мы сегодня устроим роскошный кофе. Ганс, зовите Лизет. Я должен сказать, Мюленберг, что ваше участие в работе позволило мне решить задачу передачи энергии без проводов. Без вас мне не удалось бы превратить мою идею в машину, которая сегодня будет готова. Да, это — дата! Сегодня дрогнут устои современной техники. Вы представляете, друзья, что будет? Магистрали электропередач перестанут опутывать земной шар. Передавать энергию станет проще и выгоднее, чем строить малые местные электростанции. Невидимые провода понесут энергию над океанами и пустынями. Самолеты, поезда, корабли станут электрическими и пойдут по своим трассам без горючего. Электричество окончательно заменит пар. Потребление нефти и ее продуктов сократится до минимума. Человечество станет богаче, культурнее…

Гросс встал.

— Мюленберг, каждое техническое завоевание, подобное нашему, — шаг к эпохе процветания человечества. И вот мы вносим свою лепту в прогресс, в создание небывалого расцвета культуры.

Голова Гросса гордо закинута назад, глаза устремлены куда-то в пространство. Если бы не пиджачок, к тому же довольно потертый, он был бы похож на пророка.

Мюленберг молчит. Он делает страшные усилия, чтобы заставить свое лицо ничего не выражать. Гросс — ребенок, слепой и упрямый ребенок. О каком таком «человечестве» он толкует? Не о том ли, представители которого так похожи сейчас на взбесившихся гиен, бессмысленно сеющих вокруг себя смерть. Это они бросили все свои силы и средства на истребление себе подобных и вот орошают кровью мирных земледельцев, цветущие пространства Европы, Африки, Азии, сносят с лица земли тысячелетиями накопленные памятники культуры?.. Этому «человечеству» Гросс отдает свою «лепту»… Разве не ясно, что как только эта «лепта» выйдет за пределы лаборатории, «человечество» превратит ее в страшное орудие уничтожения и разрушения!

Мюленберг чувствует себя соучастником преступления.

Гросс — честный, хороший человек. Он сделал великое дело. Но как объяснить ему истинное положение, когда он и слушать ничего не хочет о политике. «Я не интересуюсь политикой, — говорит он иногда с раздражением. — Политика — только функция культуры, техники». Какой вздор!..

Мюленберг ловит подходящую паузу и протягивает Гроссу полученную повестку:

— Вот еще юбилейный сюрприз…

Гросс читает. Мюленберг следит из-под бровей за выражением его лица. Поймет или нет?

Нет! Ни тени тревоги. Наоборот в глазах ученого-изобретателя загораются искорки удовлетворенного самолюбия.

— Первая ласточка, — улыбается он. — Переговоры могут быть только о нашем передатчике. Погодите, что будет дальше. Ведь сейчас никто еще ничего не знает. Надо пойти. Людвигштрассе, сто четыре. Это совсем близко отсюда, можно пройти пешком.

Мюленберг не выдерживает. Он делает новую отчаянную попытку образумить доктора.

— Слушайте, Гросс… Конечно, не пойти нельзя. Но… не радуйтесь раньше времени: ведь неизвестно, зачем вас вызывают. Если переговоры будут касаться передатчика, то вам могут предложить подарить его военному ведомству и никогда о нем больше не вспоминать.

Гросс слушает, глотая смех, как бы сдерживая икоту. Потом хохочет.

— «Предложить!», «Подарить!». Ах, Мюленберг, милый… И что же, по-вашему, мне предложат, а я соглашусь, поблагодарю и уйду?! Вас заели обывательские страхи, дорогой друг. Знайте, если мне предложат нечто подобное, я откажусь! Вот и все.

— Откажетесь…

— Ну, конечно!

Нет, Мюленберг бессилен что-либо втемяшить в голову этому… этому безумному идеалисту. Разговоры бесполезны. Он разводит руками.

— Ладно. Идите. Помните одно, Гросс: принцип ионизатора не должен быть известен никому. В противном случае..

Гросс опять смеется своим шипящим смехом. Он хватает шляпу и дружески трясет Мюленберга за руку повыше локтя.

— Это я знаю не хуже вас… Успокойтесь, дружище, все будет в порядке. Вот я вернусь, и тогда вы убедитесь в этом. Ну, прощайте пока. Кончайте монтаж. А я еще зайду домой переодеться.

Он скатывается с лестницы и хлопает дверью внизу. Мюленберг поворачивается к окну и следит за Гроссом, пока его юркая фигурка не исчезает за углом.

* * *

Они друзья. В этом не может быть никакого сомнения. Десять лет спаяли их крепкими узами. Гросс делился с ним каждой новой идеей, которая приходила ему в голову. Вот его папка. Тут заключена история изобретения — наброски, вычисления, чертежи. Зная принцип, открытый Гроссом, по этим листкам можно построить машину. Пожалуй, даже и самый принцип можно извлечь из папки, хотя это довольно трудная задача, доступная только высококвалифицированному специалисту.

Мюленберг свято охраняет тайну. Папка в его распоряжении. О ее существовании и местонахождении знает еще только Ганс, электротехник. Но это надежный малый. К тому же он может только догадываться о ее содержании. Он опытный радиолюбитель, хороший монтер, прекрасный исполнитель, но чтобы разобраться в машине Гросса, нужны не такие знания.

Мюленберг прячет папку в несгораемый ящик и выходит в соседнюю комнату. Ганс припаивает последние проводнички к экранам. Пахнет горелой канифолью.

Вот она, осуществленная мечта целой плеяды изобретателей и ученых! Все-таки вид у этой «мечты» несколько неуклюжий, громоздкий. Шасси можно было бы сократить, если бы вынести силовую часть вперед. Щит управления тогда вышел бы назад, и мостик оказался бы ненужным.

…Стать на мостик, включить аккумуляторную группу на зажимы ионизатора. Потом дать ток от динамо… Тогда по тонкому лучу, ионизирующему воздух, пойдет ток, как по металлическому проводу. Его можно принять на расстоянии. Вот в этом-то все дело. На каком расстоянии? Расчеты говорят об одном километре. Это уже громадная победа. Но у Гросса есть новая идея: расстояние может быть произвольно увеличено, если, конечно, этот передатчик оправдает расчеты. Надо испытывать. Придется выехать за город. Большие расходы! Одна перевозка машины будет стоить…

— Готово, господин Мюленберг. — Ганс вылезает сбоку из машины, победно улыбаясь.

У Мюленберга сжимается сердце.

— Сейчас должен вернуться Гросс, — мрачно говорит он. Ганс тоже мрачнеет.

— В чем же дело, господин Мюленберг? — спрашивает он настойчиво.

— Слушайте, Ганс. Садитесь. Я должен объяснить вам все. Я человек наблюдательный и думаю, что не ошибусь, доверяя вам важную тайну. Мы с вами честные люди, я полагаю, и в то же время мы сейчас готовы совершить тягчайшее преступление. Наша машина закончена. Я не сомневаюсь, что испытание полностью оправдает надежды доктора…

Он приближается к Гансу и, прищурив глаза, пристально смотрит на него.

— Вы знаете, что это за машина, Ганс?

Тревожное недоумение отражается на лице юноши.

— Как? Разве это не… аппарат для передачи электроэнергии на расстояние без проводов?

— Это так, Ганс… Это так. Но представьте себе, что мы меняем нашу задачу. Мы отказываемся от промышленного использования машины… Ведь если по нашему «воздушному кабелю», по ионизированному лучу мы пошлем, например, переменный ток такой частоты и мощности, которые смертельны для всякого организма…

Глаза Ганса расширяются.

— Лучи смерти, — шепчет он.

— Лучи смерти, — подтверждает Мюленберг. — Те самые, которые до последней минуты искал Маркони, которые тщетно ищут во всех военных лабораториях мира.

Ганс вдруг хмурится.

— Значит, господин Гросс…

— Погодите, не торопитесь. Гросс… Хм!.. Это смешно, но Гросс «не допускает мысли» о таком использовании его идеи. Он просто не думает об этом. Чтобы понять, как это получается, нужно знать Гросса, его кристальную честность и беспредельную политическую наивность. Наконец, он не виноват, что его действительно гениальное открытие может найти и такое применение. Вот… Теперь вы понимаете, Ганс, что получится, если изобретение Гросса попадет к ним. Это развяжет им руки совершенно. Мы люди науки, люди культуры. Мы не должны этого допустить!

Ганс в волнении ходит из угла в угол, каждый раз заглядывая в окно на улицу. Он несколько иначе аргументировал бы свою позицию, но сейчас она совпадает с позицией Мюленберга.

И вот наступает момент, когда перед лицом неожиданного, ошеломляющего события решительно ломаются обычные формы взаимного поведения людей.

Растерянность исчезает с лица Ганса. Он вдруг под влиянием какой-то новой мысли делается спокойным и очень суровым. За эти несколько минут Ганс как бы становится намного старше, — может быть даже старше Мюленберга, — и обретает новые права.

— Как же так, — жестко произносит он, — десять лет вы работали над этим изобретением… и только сейчас поняли, что вы создали!..

Несколько минут назад, когда он был еще совсем молод, он не смел бы так говорить с инженером.

Мюленберг долго молчит, прежде чем ответить. Весь внутренне сжавшись, он подавляет в себе протест и… принимает упрек Ганса.

— Вы правы, Ганс, — говорит он, наконец, тяжело растягивая слова и как бы отвечая самому себе. — Это нельзя оправдать… хотя и можно понять… при желании. Люди делают историю, но и история делает людей. И изменяет их. Правда, не всегда вовремя, как меня, например… И не всех, как, например, Гросса. Вам легче понимать настоящее потому, что вы молоды, вы свободны от прошлого… Когда мы начинали эту работу, никто не мог бы даже придумать то, что происходит у нас сейчас. Германия тогда не знала Шикльгрубера.[3] Жизнь еще не была нормальной, но мы думали тогда, что буря, вызванная войной, скоро уляжется и жизнь снова войдет в колею. Не каждый из нас, — уже стариков, Ганс! — может и сейчас понять, что ждать уже нечего… Я всегда знал, что таит в себе идея Гросса, но я ждал. Ждал, что колесо истории успеет завершить этот свой страшный оборот, прежде чем мы достигнем цели. И вот… Цель достигнута, а… поворота нет… и не будет, долго еще не будет…

Мюленберг молчит и думает Ганс продолжает шагать по диагонали — от крайнего окна к двери и обратно.

— Идет… — говорит он наконец.

Оба высовываются из окна Гросс летит зигзагами, обгоняя и задевая прохожих; на лице его — торжество. Сворачивая с тротуара, чтобы перейти улицу, он делает победный жест Мюленбергу. Через минуту он влетает в лабораторию запыхавшись.

— Ну, друзья… можете поздравить с удачей!.. Фу, устал… Ваши опасения оказались напрасными, Мюленберг… Никаких страхов! Управление муниципального хозяйства чрезвычайно заинтересовалось нашей машиной… Если испытание удастся, они берут на себя всю патентную процедуру, с тем, что за ними будет сохранено преимущественное право эксплуатации. Знаете, какое условие я им поставил? Организовать испытание на их средства. Сегодня же. Они дают грузовую машину и подходящее место. А, Мюленберг? Ловко?..

— Погодите, погодите… С кем вы говорили?

— О, господин Вейнтрауб — симпатичнейший человек, инженер управления. Он уполномочен вести переговоры. Они узнали об этом из заметки в «Технической газете».

— Хорошо, но какие же все-таки условия? Как будет охранена тайна конструкции ионизатора и приемника?

— Они согласны на любые условия, какие мы предложим. Вплоть до организации производства и эксплуатации под контролем наших людей. Вейнтрауб намекал на какие-то астрономические суммы нашего вознаграждения, справедливо указывая на мировое значение этого открытия. Все это подробно будет обсуждено, как только они убедятся, что передатчик действует на достаточном расстоянии. Один километр вообще их не удовлетворяет, но для того, чтобы они взяли на себя расходы и хлопоты по патентованию и дальнейшему совершенствованию машины, будет достаточно даже и этого.

— Значит, есть еще время… — Мюленберг облегченно вздыхает. — Я понимаю так: до тех пор, пока не добьемся увеличения дальности действия, мы можем никому наших секретов не раскрывать?

— Ну, конечно, Мюленберг! Все остается по-прежнему плюс средства! А вы учитываете, что это значит при нашем теперешнем финансовом положении? Ха-ха… Недурно, черт возьми… Ну, друзья мои, теперь давайте пировать. Я голоден, как лев. Где юбилейные яства? Где фрау Лизет, где кофе?.. Ганс, я бесконечно рад, что нам теперь нет необходимости расставаться с вами. А, признаться, мы были накануне этого… Лизет! — крикнул он, распахивая дверь и сталкиваясь на пороге с раскрасневшейся от возбуждения хозяйкой, которая едва успела поднять голову от замочной скважины.

* * *

События стали развертываться ускоренным темпом.

В пять часов вечера два автомобиля отошли от дома, где помещалась лаборатория доктора Гросса. На переднем грузовике покрытые брезентом лежали части машины, расчлененной для удобства переноски, и приемные агрегаты. Четверо рабочих и Ганс, все в коричневых комбинезонах, сопровождали ценный груз.

За ним, в непосредственной близости, не торопясь, следовала легковая машина Вейнтрауба. Он сидел рядом с шофером, позади — Гросс и Мюленберг. Все трое оживленно беседовали. Господин Вейнтрауб был вежлив и предупредителен, и опасения Мюленберга понемногу начали рассеиваться, хотя он твердо решил быть осторожным и не терять бдительности ни на минуту.

Несколько раз Мюленберг пытался выяснить, куда именно они едут. Он хорошо знал окрестности Мюнхена. Вейнтрауб же знал их совсем плохо, и по его рассказам трудно было понять, где находится место для опытов, намеченное управлением.

Выбравшись за черту города, машины пошли по Вольфратсгаузенскому шоссе на юго-запад. Был жаркий день. Справа тянулись бесконечной лентой цветущие плодовые сады, слева, извиваясь, то и дело появлялся шумный, изумрудный Изар.

Уже около семи часов вечера машины круто свернули направо, на другое шоссе, и вскоре остановились у ворот какого-то бесконечного дощатого забора. Мюленберг сразу заметил вооруженную охрану у ворот, и сердце его замерло.

— Что это такое? — спросил он.

— Артиллерийский полигон, — ответил Вейнтрауб, — он теперь не действует; кажется, его реконструируют. Поэтому военное ведомство любезно разрешило нам воспользоваться им для технических испытаний.

Он прошел в контору, предъявил какие-то документы, после чего ворота были открыты, и машина и люди проследовали за ограду.

Перед ними расстилалась огромная долина, постепенно повышающаяся к горизонту и там переходящая в длинную гряду холмов. Ровная поверхность долины, вся расчерченная тонкими линиями канав, была видна на десятки километров. Трудно было представить более удобное место как для артиллерийских упражнений, так и для испытания аппарата Гросса.

Справа расположилась небольшая группа строений: казармы, склады боевых припасов, орудийный арсенал, гараж. Несколько небольших строений были рассыпаны в разных местах полигона. Там и сям копошились люди, неожиданно появлявшиеся и исчезавшие под землей; они устанавливали мишени, знаки, продолжали чертить по долине сложную геометрию полигона. Грузовики увозили нарытую ими землю.

Начальник полигона, очевидно, предупрежденный по телефону из проходной конторы, вышел навстречу и почтительно приветствовал Вейнтрауба и его спутников. Он с чрезвычайной любезностью предложил гостям самостоятельно выбрать любое место и любое направление для испытания машины. Если понадобится, он даст и людей.

Польщенный таким вниманием, Гросс ходил с видом гордого петушка, и даже движения его стали менее суетливыми. То и дело он саркастически поглядывал на своего мрачного друга.

— Ну что, дорогой Агасфер? — съязвил он, улучив момент, когда вблизи них не было никого.

«Quidquid id est timeo danaos et dona ferentes»[4], — проскандировал Мюленберг в ответ.

Солнце уже почти касалось горизонта, когда аппарат Гросса был собран и установлен на земле. Гане с рабочими отвезли два приемных агрегата в поле. Каждый из них, кроме токоприемников, состоял из группы электроламп, размещенных на вертикальной рейке, и электрической сирены. Пользуясь указаниями одного из работников полигона, Ганс наметил на расстоянии одного и полутора километров от аппарата две точки, в которых он и установил агрегаты.

Затем все собрались около машины. По распоряжению начальника, колокол на главном здании возвестил о прекращении всяких работ в поле.

Взглянув на темнеющую долину, Мюленберг с удивлением заметил, что вся она вдруг ожила. Словно муравьи, выползли из-под земли черные точки людей, сначала вразброд, потом, соединившись в отдельные пятна, потекли по полигону к зданиям.

Мюленберг вскинул к глазам бинокль. Шли отряды людей, вооруженных лопатами, кирками, ломами. Чем ближе они подходили, тем яснее видел он грязные изможденные фигуры, сгибавшиеся под тяжестью своих орудий. На многих клочьями висели лохмотья. Отряды двигались под охраной вооруженных сытых наци… Мюленберг понял: это были те люди, которые исчезали из жизни внезапно и нелепо и о которых даже близкие старались больше думать, чем говорить вслух…

Арестанты проходили мимо дальнего агрегата, поставленного Гансом, и исчезали за группой зданий.

Прошло не менее часа, прежде чем полигон опустел. Стало темно.

Гросс и Мюленберг кончали налаживать машину. Оба волновались. Наступал решительный момент испытания. Оставалось запустить мотор генератора, включить аккумуляторы — и бросить энергию вперед, в темное пространство.

Направление луча было заранее определено по видоискателю. Вот его шкала. Если слегка ослабить прижимающий ее винтик и хотя бы на один миллиметр сдвинуть шкалу, луч ионизатора пройдет мимо цели. Тогда будет провал; господин Вейнтрауб, возможно, охладеет к этому гениальному открытию, вероятно, станет менее предупредительным. Но Гросс… это будет трагедия для Гросса. Он так уверен в победе!

Нет. Мюленберг никогда не решится обмануть друга! Пусть все идет своим порядком… пока. А вдруг ток не дойдет или даже вовсе не пойдет? Мало ли что может оказаться непредусмотренным!

— Ну что ж, начнем?

В голосе Гросса Мюленберг почувствовал волнение. В решительный момент уверенность как будто оставила его.

— Все готово… Давайте начинать, — твердо сказал Мюленберг.

Гросс вскинул голову и быстро поднялся на мостик. Небольшой, наклоненный пульт — перед ним. Остается повернуть несколько рычажков, подождать несколько секунд — и все будет ясно. Будет решен вопрос всей жизни… Нет… невозможно!.. Слишком просто решается такой вопрос. Кроме Мюленберга, никто не чувствует, как значительны эти последние движения руки над пультом… Пусть знают… Гросс выпрямился, сделал властный жест.

— Отойдите все сюда, вправо… вот так. Итак, господа, мы приступаем к испытанию впервые сконструированного нами передатчика электрической энергии на расстояние без проводов…

Мюленберг почувствовал себя неловко от этого торжественного вступления. Гросс напомнил ему циркового престидижитатора.

— Господа, все вы, конечно, помните эффект, произведенный знаменитым Маркони, который, как принято говорить, «зажег огни чикагской выставки», находясь на своей яхте «Электра» в Средиземном море, почти на другой стороне земного шара. Нельзя отрицать технического значения этого факта в то время. Но вам, разумеется, известно, что передатчик Маркони сыграл только роль сигнала, заставившего энергию местной чикагской электростанции хлынуть в осветительную сеть выставки. Энергии, отправленной Маркони, не хватило бы даже для того, чтобы сколько-нибудь нагреть нить карманной лампочки…

Мюленберг, прислонившись к автомобилю, стоявшему рядом, следил за выражением лица Вейнтрауба. Он старался подметить признаки досады на очевидно неинтересные, ненужные ему разглагольствования Гросса… Нет, ничего, кроме напряженного, почтительного внимания, не выражало лицо Вейнтрауба. Неужели он и в самом деле ошибается, а Гросс — прав?.. Он нашел в полутьме фигуру начальника полигона. То же внимание, та же почтительность, — как на похоронах незнакомого человека…

Гросс кончал свою речь.

— Наша задача, — сказал он, — уничтожить провода, освободить земной шар от сетей, которыми его опутывает современная энергетика. Теоретически задача эта нами решена. Сейчас мы увидим, решена ли она технически.

Он нагнулся и включил осветители пульта. Щелкнул стартер, мотор загудел, стрелки измерительных приборов дрогнули и поползли по циферблатам.

Гросс выждал несколько секунд. Потом медленно повернул ручку на верху щита. Ток аккумуляторной группы устремился к ионизатору, трубы которого, похожие на дула орудий, выступали впереди машины. Теперь из труб протягивались невидимые лучи — «воздушные кабели» Гросса. Оставалось соединить эти лучи с полюсами динамо.

В окружающей темноте была видна только фигура Гросса, склонившегося над белым, освещенным пультом. Вдохновенное лицо его, обрамленное серыми, шевелящимися от ветерка космами волос, с плотно сжатыми губами, напоминало Бетховена.

— У нас установка на лампы? — тихо произнес он, не отворачиваясь от пульта.

— Да, — ответил из темноты Мюленберг.

— Я дам сначала сирену. — Он немного повернул маленький штурвал справа. Еще тише, как бы про себя, добавил: — Включаю реостаты… — и выпрямился, весь устремившись вперед, в темноту.

Все тоже повернулись в сторону поля и замерли. Ничего, кроме гула мотора, не было слышно. Прошло полминуты Мюленберг не выдержал, быстро обошел сзади машину Вейнтрауба и скрылся за ней. Ганс последовал за ним.

— Есть! — тихо и нерешительно произнес он через секунду. Мюленберг ничего не слышал.

— Есть, есть! Слышите?

Теперь и Мюленберг разобрал отдаленный вой сирены. Они вернулись на прежнее место. Гросс соскочил с мостика и, поставив реостат на минимальное сопротивление, присоединился к остальным. Воющий звук сирены, взвиваясь все выше, уже покрывал шум мотора.

Улыбки появились на лицах людей, поздравлявших Гросса. Снова вернулась к нему безудержная порывистость. Он бросился к пульту.

— Теперь — лампы. Это будет моментально. Смотрите туда, вперед…

Он слегка повертел штурвал. Сирена стала быстро затихать. В тот же момент вдали вспыхнул яркий столб света.

— Браво, господин Гросс! — в восторге воскликнул Вейнтрауб. — Ну, теперь можно считать, что «и теоретически и технически»? А как второй приемник?

— Сейчас попробуем. Но это безнадежно. Ионизатор рассчитан на один километр. Дифракция луча возможна лишь на протяжении нескольких метров…

Он перевел трубу немного правее, следя за указателем шкалы.

— Ну, вот видите… Я направил на лампы второго пункта… Ничего нет.

Гросс остановил мотор, выключил питание ионизатора и спрыгнул с мостика.

— Испытание закончено? — спросил Вейнтрауб.

— Да, это все.

— Разрешите сказать несколько слов… Я счастлив, что мне привелось в числе первых людей видеть это чудо. Момент, который мы тут пережили, войдет в историю мировой техники. Я уже поздравил доктора Гросса и инженера Мюленберга с огромным успехом, выпавшим на их долю. Совершенно очевидно, что и теоретически и технически проблема передачи энергии без проводов решена. Но это не все. Остается решить ее практически, то есть заставить энергию распространяться на большее расстояние. Один километр не может иметь практического значения. У меня нет сомнений, что вы справитесь с этой задачей, тем более, что, как вы говорите, она вами уже решена…

— Все расчеты сделаны, остается построить новый передатчик, — вставил Гросс.

— Прекрасно… Расчеты у вас… на какое расстояние?

— Десять километров, — выпалил быстро Гросс.

— Замечательно… Итак, еще шаг — и вы будете поистине великим человеком, доктор Гросс. Сколько времени вам потребуется, чтобы выполнить эти расчеты?

— Это будет зависеть…

— Простите, я понимаю… Завтра же мы встретимся, обсудим условия и подпишем соглашение. Мы снабдим вас всем, в чем вы нуждаетесь. А пока патентная процедура не закончена, вы, конечно, понимаете, что все это дело должно оставаться в строжайшей тайне. Никакой информации в прессе, никаких переговоров с кем бы то ни было, кроме нас. Открытия пока не существует. Это в ваших же интересах… Теперь еще один вопрос, доктор. Начальник нашего управления, который уполномочил меня вести это дело, чрезвычайно заинтересован вашим открытием. Поскольку испытание закончилось успешно, передаю вам его просьбу завтра же продемонстрировать ему действие передатчика. Я полагаю, что это окажет решающее влияние на продвижение нашего общего дела.

— Конечно, конечно, с удовольствием, — согласился Гросс.

— Ну, прекрасно. А в таком случае нет смысла сейчас увозить машину отсюда. Я надеюсь, что господин Флаухер сумеет обеспечить ее полную сохранность и недоступность для каких бы то ни было посторонних взглядов или рук?

— Можете быть спокойны, — с улыбкой ответил начальник полигона. — Все на этой территории охраняется на основании военных законов.

Он приказал принести брезент.

— Некоторые детали не следует оставлять в машине, — заметил Мюленберг. — Ночью может быть сыро.

— Вы имеете в виду… — начал Гросс.

— Тогда выньте эти детали, найдем для них место в складе.

— Я имею в виду адаптер ионизатора, который требует особого хранения, — твердо сказал Мюленберг, сжимая в темноте руку Гросса. — Его придется взять с собой.

Он решительно поднялся на мостик и, быстро вынув из тыльной части ионизатора небольшую трубку, завернул ее в бумагу и спрятал в боковой карман. Машину покрыли брезентом.

— Ну, вот и прекрасно, — спокойно сказал Вейнтрауб. — Можно ехать.

Мюленберг последним сел в автомобиль Вейнтрауба. Тяжелое чувство тревоги, ответственности за исход всего дела, связанного с открытием Гросса, не оставляло его, несмотря на то, что в поведении Вейнтрауба он не заметил ничего, что могло бы усилить его опасения.

* * *

Было условлено, что на другой день Гросс и Мюленберг встретятся в лаборатории около полудня, чтобы наедине обсудить некоторые детали будущего договора с муниципальным управлением. В два — у Гросса свидание с Вейнтраубом в управлении. Ганс не нужен, работа пока прервана; он придет после пяти, чтобы снова отправиться на полигон.

Мюленберг пришел гораздо раньше. Он плотно запер за собой дверь, попросил фрау Лиз не беспокоить его и медленно заходил из угла в угол, большой, мрачный, как грозовая туча, сцепив руки за спиной под расстегнутым пиджаком.

Да, наступили дни тяжелых испытаний. Как дико! Ведь, собственно, ничего неожиданного не произошло — наоборот, все вышло так, как должно было выйти. Десять лет он с увлечением работал над осуществлением идеи Гросса. Это был какой-то гипноз технической проблемы. Вот она решена. Гипноз кончился. Стало вдруг очевидно, что решение — это адская машина, которую они приготовили в подарок врагам культурного мира, машина, которую надо немедленно уничтожить, так как скрыть ее уже невозможно.

Один километр или двадцать километров — все равно: идея решена. Крупные открытия, как известно, всегда «носятся в воздухе». Им особенно легко носиться вокруг уже сделанного открытия. Машину Гросса видели. Видели ее действие. Теперь идеи будут не только носиться, но и зреть.

Ах, как глупо, как глупо!

Впрочем… Так ли уж просто повторить это открытие? Как-никак, а им потребовалось десять лет дружной, увлеченной работы, чтобы найти принцип ионизирующего луча и воплотить его… вот в эту маленькую деталь большой машины, — адаптер ионизатора. Вот оно, сердце всей проблемы, завернутое все в тот же обрывок газеты… В этой трубке, величиной чуть больше футляра для зубной щетки, заключается все остальное — чепуха, доступная каждому грамотному электротехнику. В ней — идея Гросса и бездна конструкторской изобретательности Мюленберга. В ней — тайна. Все в ней!

Мюленберг чувствует, что в этой трубке заключена сейчас его жизнь, все его мысли, все внимание. Это соломинка, обладание которой кажется ему спасительным. Он бережно прячет ее в боковой карман. Он не в состоянии ее отдать. Ее можно потерять, выронить из кармана, перегнувшись из машины, — если это окажется нужным.

А может быть, и в самом деле ничего страшного не происходит, и все его опасения — результат нездоровых нервов? Гросс искренне верит в закон, справедливость, мораль, честь… Нет! Ничего этого сейчас не существует в Германии. Гросса надо убедить, образумить…

Гросс приходит довольный, гордый и оживленный, даже больше, чем обычно. Мюленберг угадывает в его настроении следы недавних семейных разговоров о грядущих благах, о собственном автомобиле, об уютной вилле на берегу Изара или Боденского озера.

— Мюленберг, дорогой мой, вы все еще мрачны, я вижу. Неужели вчерашний день вас не успокоил? — говорит Гросс, дружески сжимая толстую, волосатую руку.

— Я плохо спал, — отвечает Мюленберг, стараясь улыбаться возможно безмятежнее. — Сердце пошаливает…

— Вылечим сердце! Теперь вылечим. Потерпите еще немного, и мы займемся капитальным ремонтом собственного организма Лучшие врачи, курорты… Я думаю, у нас хватит средств теперь… — Гросс довольно смеется.

Они садятся к столу и составляют список нового оборудования лаборатории для последнего этапа работы. Потом подсчитывают собственные затраты на всю работу в течение этих десяти лет. Вознаграждение, конечно, должно значительно превышать сумму этих затрат. Но на всякий случай, для ориентировки, это нужно.

Наконец, все деловые вопросы закончены. В распоряжении Гросса еще полчаса.

— Подарите их мне, — просит Мюленберг.

— Ну, конечно, дорогой мой. — Гросс с некоторым удивлением поднимает глаза и ждет.

Мюленберг встает и начинает ходить по диагонали.

— Слушайте, Гросс, — говорит он, — сейчас вы пойдете в это самое управление и продадите нашу десятилетнюю работу. Вы простите мне, дорогой друг, если я немного коснусь политики… Без этого я к сожалению, не могу. Только не возмущайтесь, Гросс; поговорим спокойно и дружелюбно. Скажите, неужели вы думаете, что они и не помышляют о том, что ваше изобретение может служить орудием истребления?

— Орудием истребления… — растерянно повторяет Гросс.

— Да «Лучи смерти» им сейчас дороже всякого промышленного или технического переворота.

— «Лучи смерти»… Позвольте, Мюленберг, но ведь я — автор этого изобретения; оно будет запатентовано, это моя собственность, и только я могу ею распоряжаться по своему усмотрению. Я заключаю договор с муниципальным управлением на использование моего изобретения в определенных промышленных целях. Если хотите, я оговорю в нашем соглашении это обстоятельство специально. Наконец, я имею дело ведь не с военным ведомством, а с муниципальным; при чем тут «орудия истребления»?!

— Но, Гросс, вы же знаете, что у нас сейчас нет такого учреждения, которым не руководили бы нацисты. Они — везде. И в муниципалитете — тоже. И они ведут войну. Поймите, какому бы ведомству или учреждению вы не предложили вашу машину, она немедленно попадет в руки военных. И тогда… Мне страшно подумать, Гросс, о том, что произойдет тогда. Эта машина сделается величайшим злом современного мира… Подумать только, что вы… мы — авторы этого зла!

Гросс на минуту задумывается над этими словами, сказанными таким необычным тоном и его вдруг охватывает пронизывающее чувство страха: что, если Мюленберг прав?!

— Что же вы предлагаете? — дрогнув, спрашивает он.

— Мы зашли так далеко, что выпутаться будет трудно. Так или иначе, нужно завтра же вернуть машину в лабораторию и… ликвидировать ее. Заключение договора с ними нужно отложить, впредь до окончательной проверки расчетов. Проверка покажет, что мы ошиблись, что увеличить дальность мы пока не можем.

— Так… Значит — похоронить наше собственное открытие! Обмануть людей, которые, быть может, так же, как и мы помышляют о техническом прогрессе… и ни о чем больше. Нет, Мюленберг! Пока я не убедился, что нас хотят обмануть, я не пойду на это. Я знаю, что вами руководят лучшие побуждения, но… Вот вам моя рука. Поверьте, я никогда не допущу, чтобы наше крупное техническое завоевание обратилось в орудие истребления людей. Даже если для этого придется уничтожить наш долголетний труд.

Мюленберг несколько успокаивается. Он знает твердость Гросса.

Гросс уходит в управление. Ровно в пять они встретятся в «локале» на углу за кружкой пива. Ровно в пять…

* * *

Разговор с Вейнтраубом закончен. Гросс ошеломлен его результатами. Скромный список дополнительного оборудования, намеченный им и Мюленбергом, не только принят, но и значительно расширен по совету Вейнтрауба. Сумма вознаграждения, предложенного Гроссу, кажется ему астрономической: она в восемь раз превышает их ориентировочные предположения!

Это невероятно… Гросс проникается еще большим уважением к своему открытию, к самому себе. В самом деле, он явно недооценивал свою работу. Его собственные разговоры о грядущем перевороте в энергетике страдали отвлеченностью. А ведь все это имеет свое очевидное практическое значение. Они правильно оценили его!

Теперь остается заключить договор. Но это вне компетенции Вейнтрауба. Они идут к Риксгейму, начальнику управления. Визит уже подготовлен. Они проходят вне очереди.

Риксгейм, красный, лысый, весь круглый и блестящий, поднимается навстречу и почтительно приветствует ученого.

— Доктор Гросс, я чрезвычайно рад познакомиться! Господин Вейнтрауб, очевидно, передал вам мою просьбу относительно демонстрации вашего замечательного изобретения? Ну, прелестно! Я уже чувствую себя, как перед интересным спектаклем.

Вейнтрауб читает заготовленный текст, — смысл договора состоит в том, что управление приобретает не только уже сделанную машину, но и будущий передатчик энергии на десятикилометровое расстояние, если Гроссу удастся таковой построить. Гросс обязуется в возможно более короткий срок закончить свою работу на средства, ассигнуемые управлением по его требованиям, а затем, если испытания оправдают расчеты Гросса, он должен будет руководить организацией производства передатчиков и токоприемников для различных целей.

В общем этот договор почти никаких обязательств на Гросса пока не налагает, кроме одного — продолжать работу, которую он не бросил бы и сам, ведя ее даже только на свои скудные средства. Все это выглядит замечательно.

— Если вы не имеете возражений или дополнений к тексту, мы можем подписать договор, — говорит Риксгейм.

Гросс вспоминает. Черт возьми, он чуть было не забыл обещания, данного Мюленбергу!

— Нет, позвольте, я хотел бы несколько уточнить одно положение. Видите ли, дело в том, что… — Он теряется как это сказать, чтобы не натолкнуть их на мысль о «лучах смерти»? — дело в том, что… м-могут быть… разные применения этого аппарата…

Гросс поднял глаза и вздрогнул. Он перестал видеть все, кроме лица Риксгейма, которое, как шар, плавало прямо перед ним на темном фоне кабинетных обоев.

Но это было уже совсем другое лицо. Последние слова Гросса вдруг магически изменили его. Что-то в нем сдвинулось, смялось, как будто лопнула внутри какая-то пружина, напряжением каторгой держалось на нем выражение корректности и официального простодушия. Лицо отвратительно, понимающе улыбнулось Гросcу. Брови приподнялись, сошлись в ниточку, из углов глаз выбежали складки. За острыми, режущими зрачками вспыхнули игривые и зловещие отсветы.

Гросс с усилием перевел взгляд на Вейнтрауба.

То же самое… Это была улыбка, страшная улыбка предателя, решившего, что перед ним — сообщник, такой же предатель, перед которым уже не нужно маскироваться:

— Доктор Гросс, — мягко заклокотало из красного шара, — доктор Гросс… вы замечательный человек! Но вы слишком низкого мнения о нашей догадливости. Неужели вы… думаете, что мы не имеем в виду «разных»… именно «разных» применений?

Предупреждения Мюленберга вдруг с потрясающей ясностью всплыли в памяти Гросса. Он понял эти улыбки. Ледяная дрожь прошла по спине. Все погибло…

— Значит… — упавшим голосом начал он.

— Значит ничего уточнять не надо, — сладко перебил Риксгейм, все еще не замечая своей ошибки. — Вы можете быть совершенно спокойны. Мы прекрасно понимаем, как нужно применять ваше замечательное изобретение, которому предстоит, очевидно, сыграть историческую роль в судьбе Третьей империи. Надо полагать, что с того момента, когда первые «передатчики энергии без проводов» (подлая усмешка снова прошла по его лицу) появятся в германской армии…

Кровь хлынула в голову Гросса.

— Нет! — крикнул он, вскакивая и ударяя ладонью по столу. — Ничего подобного не произойдет! Я не согласен! Я не желаю принимать участия в вашей гнусной политике! Никаких договоров! Вот…

Он схватил договор, лежащий перед Риксгеймом, и изорвал его в клочья.

Маски моментально исчезли с лиц его собеседников. Они никак не ожидали такого оборота дела.

Риксгейм положил руку на эбонитовую дощечку, лежащую на столе и, как будто играя, нажимал одну из кнопок, покрывавших ее поверхность.

Гросс высоко поднял голову.

— Изобретения доктора Гросса не су-ще-ствует. Помните это!

Он повернулся и быстро вышел из кабинета. Длинный коридор показался ему бесконечным. В нем не было никого, занятия в управлении уже кончились. Вот наконец вестибюль. У самого выхода ему преградил дорогу какой-то молодой человек.

— Вам на улицу? — спросил он.

— Ну, конечно! — раздраженно ответил Гросс.

— Эта дверь уже заперта. Пройдите вот сюда, прошу вас. — Он открыл дверь направо.

Ничего не подозревая, Гросс ринулся туда.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЧЕТВЕРТАЯ ГРУППА АККУМУЛЯТОРОВ

Было без десяти пять, когда Мюленберг вошел в «локаль», где он условился встретиться с Гроссом.

У окна оказался свободный столик. Это удобно: отсюда он увидит Гросса раньше, чем тот войдет в зал.

Гросс любит точность. Что это за свойство? Очевидно, это своего рода спорт, и как таковой он требует наличия определенного комплекса черт: твердой воли, настойчивого внимания, способности измерять события временем, честности. Все это есть у Гросса. Если он сказал: «Ровно в пять», значит, он уж постарается явиться во время боя часов. Остается четыре минуты.

Мюленберг заказывает две кружки пива. Бархатного, получше. Вот оно. Толстое стекло покрывается легким туманом росы. Чуть коричневатая пена вздымается над кружкой, как шапка гриба.

В баре в этот час сравнительно тихо, и первый удар часов явственно доносится до Мюленберга. Мимо окна движутся прохожие только в одну сторону: слева направо. И только мужчины. Других для Мюленберга не существует, потому что среди них не может быть Гросса.

Второй удар. Третий. Четвертый.

Мюленберг не отрывается от окна. Если Гросс прошел незамеченным, его голос сейчас раздастся за спиной.

Пятый удар.

Пена в кружках начинает оседать. Шапки грибов становятся плоскими, потом вогнутыми.

Все-таки глупо так сидеть. Мюленберг, не отрываясь, выпивает половину кружки и в это время начинает чувствовать сердце. Потом он допивает остальное и идет к телефону.

— Фрау Лиз, доктор еще не вернулся?

Нет, не вернулся. Сердце начинает прыгать где-то у самою горла. Мюленберг старается успокоить его второй кружкой пива. Пятнадцать минут нарастающего волнения превращаются в уверенность: свершилось…

Он прижимает руку к сердцу: трубка ионизатора тут в кармане. Нужно немедленно спрятать ее или уничтожить. Да, конечно, уничтожить. Как это сделать? Бросить в Изар!

— Кельнер, получите.

Он садится в автобус и через десять минут выходит из него у моста. Пешеходы тянутся по его тротуарам непрерывной лентой. Некоторые стоят у перил, любуясь прозрачными струями реки.

Черт возьми, это не так просто. Если бросить трубку, она поплывет и ее могут сейчас же поймать. Надо ее сначала раскрыть. Но и тогда она станет вертикально и может не потонуть. К тому же непременно кто-нибудь увидит все это. Нет, тут ничего нельзя сделать.

Мюленберг снова садится в автобус и едет на Вольфратсгаузеиское шоссе: там, по дороге к полигону, он видел подходящие места. Вот, например. Он проходит назад от остановки, сворачивает направо и спускается к реке. Никого нет. Кругом кустарник. Здесь он вынимает трубку, раскрывает ее. Потом плотно набивает мокрым песком, все промежутки между ее мелкими деталями, которые он сам придумывал, монтировал, впаивал… — закрывает и бросает подальше в Изар. Небольшой всплеск, и идея Гросса уходит на дно.

Руки у Мюленберга дрожат. Это тоже преступление. Это похоже на убийство. Что же делать! Ценой одного преступления уничтожается другое. Иного выхода нет.

Задыхаясь, он снова поднимается на шоссе и, добравшись до остановки, тяжело вваливается в автобус. Теперь он почти спокоен.

Да, Гросс, очевидно, «отказался». И едва ли его смогут заставить согласиться. А это значит, что Гроссу конец: он становится врагом государства. Что делать?..

Однако надо проверить, так ли все это.

Фрау Лиз встречает Мюленберга с широко раскрытыми глазами и бледным, растерянным лицом.

— Что-нибудь случилось, фрау Лиз?

Она не может ничего сказать от волнения, но жесты ее говорят: «Случилось нечто ужасное! Входите, входите, господин Мюленберг». Наконец красноречие возвращается к ней: они приходили сюда, трое, потребовали открыть лабораторию, что-то искали, спрашивали, где господин Мюленберг.

В лаборатории всюду следы обыска. Мюленберг бросается к несгораемому ящику. Он вскрыт, и папки Гросса нет.

Черт возьми, удар за ударом! Теперь нет ничего: нет Гросса, нет его записей, нет машины. Все в их руках!

Очередь за ним, Мюленбергом. Он ведь тоже враг теперь. Это совершенно ясно. Спасенья нет. Странно, что его не взяли при возвращении в лабораторию. Очевидно, какая-то случайность…

Можно было бы воспользоваться ею и попытаться улизнуть за границу. Так делают герои приключенческих романов: они покупают аэроплан с пилотом, переодеваются, гримируются и улетают. Гримаса, отдаленно напоминающая горькую улыбку, топорщит усы инженера. Да, а в жизни это получается несколько иначе. Его сбережений едва хватило бы на покупку нового костюма или на то, чтобы прожить очень скромно в течение месяца. Остается ждать.

Звонок внизу заставляет его вздрогнуть.

Фрау Лиз появляется и молча застывает на пороге лаборатории в вопросительной позе.

— Выгляните из окна, — тихо говорит Мюленберг.

Хозяйка подходит к окну.

— Это Ганс!

Ганс… Мюленберга охватывает чувство, какое испытывает усталый, вконец продрогший путник, добравшись до своего уютного теплого жилища. Ганс… Как хорошо! Он чувствует доверие, даже нежность к этому юноше. Теперь можно будет, хоть обсудить положение. Ганс — единственный участник всей этой истории, который может не пострадать. Он ведь только электротехник.

Мюленберг рассказывает все быстро, стараясь ничего не пропустить, не потерять ни минуты. В любой момент за ним могут прийти.

Ганс ошеломлен событиями. В течение десяти минут он переживает нечто подобное тому, что Мюленберг пережил в течение дня.

— Значит, — волнуясь, говорит он, — «машина смерти» будет создана?

— Трудно сказать, Ганс. Я уже несколько раз просматривал записи Гросса с точки зрения возможности восстановить по ним конструкцию ионизатора. Думаю, что это под силу только очень изобретательному и много знающему инженеру. Но, вероятно, и такие люди работают в лабораториях военного ведомства.

Время идет. Они молчат, тщетно стараясь найти хоть какой-нибудь ответ на вопрос: что делать?

— Странно, что нас до сих пор не трогают, — рассуждает Мюленберг. — Но так или иначе, из нас постараются выжать все, что можно. Я буду вести себя сообразно обстоятельствам, тут трудно что-нибудь наметить заранее. Очевидно, мне придется последовать примеру Гросса и «отказаться»… с теми же последствиями. Вас, конечно, привлекут к работе. Положение будет сложное, Ганс, но вы, вероятно, будете на свободе. Это выгодно. У вас, я ведь знаю, есть друзья. Соображайте сами. Они могут помочь, но имейте в виду, что и за предателями дело не станет. Во всяком случае, помните основное: наш долг сделать все возможное, чтобы вырвать обратно идею Гросса и… уничтожить ее. Иначе, Ганс, неисчислимые бедствия грозят миру.

Несколько секунд они понимающе смотрят друг на друга…

* * *

Вечером, как и предполагал Мюленберг, его вызвали в Управление.

Какой-то незнакомый человек встретил Мюленберга в коридоре третьего этажа.

— Господин Мюленберг? — спросил он.

— Да, — тяжело дыша, ответил инженер.

— Пожалуйте, я провожу вас.

Вейнтрауб был сух и холоден. Чувствовалось, что он считает «обработку» Мюленберга делом элементарно простым.

— Садитесь, господин Мюленберг, — пригласил он. — Вы, верно, догадываетесь о цели нашего свидания?

— Надо полагать, что вы считаете необходимым сообщить мне о судьбе моего друга, доктора Гросса, а также объяснить, что означает этот дикий налет на лабораторию.

Вейнтрауб снисходительно улыбнулся, опустив глаза. Он не ожидал наступления.

— Я сам хотел бы услышать от вас, чем объясняется поведение доктора Гросса. Он отказался подписать договор. Он показал себя упорным врагом нации…

— И?.. Я спрашиваю о его судьбе.

— Враги нации у нас не гуляют на свободе, господин Мюленберг, вы это должны знать.

— Так. А почему он отказался подписать договор?

— Вероятно потому же, почему вы решили изъять самую существенную часть ионизатора.

— Которую вы и думали найти в лаборатории, когда там не было хозяев? — подхватил Мюленберг, чтобы не терять позиции в разговоре.

Гримаса раздражения прошла по лицу Вейнтрауба.

— Давайте прекратим эту бессмысленную игру, господин Мюленберг. Будем говорить откровенно. Право, вы сейчас не в таком хорошем положении, чтобы стоило нападать на нас.

— Не сомневаюсь, — вставил Мюленберг.

— Ну вот. И положение это еще более ухудшится, если вы будете продолжать стоять на позиции Гросса. С другой стороны, ваше положение может резко измениться к лучшему…

Мюленберг молчал.

— Условия, которые мы предлагали Гроссу, остаются в силе. Нам нужно усовершенствовать машину, как предполагал Гросс. Вы могли бы руководить этой работой в наших электротехнических лабораториях…

— Военных?

— Конечно.

— Благодарю за откровенность! Отвечу тем же. Скажите, господин Вейнтрауб, вы имеете какое-нибудь представление о таких вещах, как честь, долг? Открытие Гросса принадлежит Гроссу. Я был его другом и помощником в течение десяти лет. Гросс доверял мне. Теперь он отказался передать вам свое открытие. Вы хотите заплатить мне, чтобы я выдал вам его тайну? На языке честных людей это называется предательством и подлостью!

— Все это так, господин Мюленберг. Но вы не можете не понимать, что в данном случае мы имеем дело с явлением большого политического значения. Владея открытием Гросса, Германия становится самым могущественным государством в мире. Впереди — Россия, вы не можете этого не понимать. Неужели вы не видите, что тут ваши аргументы о личной морали становятся объективно ничтожными и вредными для целой нации, к которой вы принадлежите?

Мюленберг возмущенно поднялся.

— Нет, эта софистика годна только для молодцов, которых вы обучаете в ваших штурмовых отрядах. Вы заботитесь о сомнительном благе нации, господин Вейнтрауб, а я исхожу из интересов человечества. Как видите, у нас разные масштабы. Могу представить, какой пожар зажгли бы вы в мире, если бы вам удалось действительно завладеть машиной Гросса!

— Это нам удастся, — прошипел Вейнтрауб. — Сомневаясь в этом, вы обманываете себя. Расчеты Гросса у нас. Восстановление ионизатора — вопрос времени. Мы приглашаем вас только для того, чтобы ускорить дело. А если понадобится, мы заставим вас помочь… Не забывайте этого!

— Та-ак… — неопределенно протянул Мюленберг. — Я полагаю, разговор окончен?

— Еще вопрос. Скажите правду: деталь ионизатора, которую вы тогда взяли с собой, у вас?

— Я всегда говорю только правду, господин Вейнтрауб! Она уничтожена.

— Я был уверен в этом. — Он позвонил. — Можете идти. Советую хорошенько подумать о моем предложении, у вас будет теперь достаточно досуга. На днях мы еще поговорим.

Мюленберг повернулся и вышел.

Тот же незнакомый человек следовал за ним по пустынным коридорам учреждения.

* * *

Прошло три недели мучительного одиночества.

Это не было обычное для подобных случаев заключение. Мюленберг видел, что условия, в которых его держат, совсем не походят на зверский режим, установленный для людей, показавших себя противниками фашизма. Его не морили голодом, не заставляли выполнять бессмысленную и непосильную работу, убирали комнату, меняли белье. Зато это была пытка одиночеством, молчанием и безделием. Вейнтрауб был прав: Мюленбергу оставалось только думать. Ни книг, ни бумаги ему не давали.

И вот он думал. Сначала это было нормально. Он обсуждал, главным образом, положение Гросса. Судя по разговору с Вейнтраубом, они не возлагали на него никаких надежд. Да, Гросс — героическая личность. Уж если он сказал «нет» — кончено. Никакие уговоры, угрозы и даже насилие не заставят его изменить своим принципам. Они, очевидно, сразу почувствовали его фанатическую непреклонность. Вероятно, его жизнь в опасности.

Пожалуй, можно было бы выкупить Гросса ценой предательства по отношению к нему же самому: выдать тайну и получить Гросса и… собственную свободу.

В воображении Мюленберга вставали картины истребительной «тотальной» войны. Целые армии людей падают замертво под взмахом невидимого луча. Пылают мирные города, взлетают на воздух склады снарядов и пороховые погреба. Отряды разнузданных солдат врываются в квартиры жителей, музеи…

Нет, нет… Гросс проклял бы его, получив свободу такой ценой.

Мюленберг сидел на койке, опершись спиной о стену, раскинув руки, и думал, думал… Воображение рисовало картины заточения Гросса, чудовищные пытки, которым он подвергался… Потом возникало его собственное будущее — предстоящий разговор с Вейнтраубом.

Разговор этот длился целыми часами. Окружающая Мюленберга действительность переставала существовать. С каждым днем распаленный мозг работал все лихорадочнее, мысли неслись, нагромождались одна на другую, не давая ни секунды забвения.

Все труднее становилось засыпать. Мучительная бессонница терзала больное сердце, заставляя его прыгать подстреленной птицей и трепетать в пугающих припадках.

И вот дверь комнаты открылась. Это было после обеда. На пороге стоял штурмовик.

— Прошу следовать за мной, — сказал он.

Они вышли во двор, сели в закрытый автомобиль.

Путешествие длилось долго, больше часа. В темной, плотно закупоренной машине было жарко, душно; инженер задыхался и покрывался потом.

Наконец автомобиль остановился.

Постояв немного, он прошел еще несколько десятков метров и снова стал. Дверцу широко открыли.

Почти в тот же момент Мюленберг увидел плотную, затянутую фигуру Вейнтрауба на фоне машины Гросса, стоящей на том же месте, где Мюленберг видел ее в последний раз.

Это был полигон.

Мюленберг, шатаясь и щурясь, вышел из машины У него кружилась голова. Он снова видел светло-голубое баварское небо, облака, яркое солнце, едва склоняющееся к западу, и широкий, безбрежный горизонт. Легкий ветерок с запада и воздух, напоенный ароматом трав, опьянили его. Он почувствовал слабость, опустился на подножку автомобиля и закрыл глаза. Слишком резок был переход от одиночки и душной темноты машины, в которой его привезли, к этому подлинному раю земному.

— Что с вами, господин Мюленберг? — несколько встревоженно спросил Вейнтрауб, быстро подходя к нему.

Инженер медленно открыл глаза и так же медленно, болезненно улыбнулся. Он заметил тревожное внимание Вейнтрауба. Это был неплохой признак. Очевидно, он им еще нужен.

— Я… не привык к такой роскоши, — сострил он, указывая движением головы на доставивший его экипаж. — Ничего… все проходит. — Он тяжело поднялся.

Вейнтрауб молча развел руками, как бы снимая с себя ответственность за несговорчивость инженера.

Машина Гросса теперь занимала все внимание Мюленберга. Вот она, создание гениальной мысли, предмет борьбы, причина бедствий. Ненавистная машина, уничтожить которую уже невозможно! Зачем это новое свидание с нею?

Объяснение было неожиданно и, как громом, поразило Мюленберга.

— Наши роли переменились сегодня, — игриво сказал Вейнтрауб. — Вы будете зрителем, а я продемонстрирую вам наши достижения.

Что? Неужели они восстановили ионизатор? Мюленберг быстро взял себя в руки. Не надо волноваться, не надо проявлять слабость. Спокойно ждать, спокойно наблюдать…

Группа военных окружала машину. Мюленберг понял, что это были специалисты из военной электротехнической лаборатории.

Они сдержанно поклонились, когда Вейнтрауб издали представил им Мюленберга.

Все было готово. Очевидно, ждали только приезда Мюленберга, чтобы начать пробу.

И вот она началась.

Вейнтрауб поднялся на мостик и запустил мотор. Мюленберг отошел в сторону и прислонился к радиатору одного из автомобилей. Отсюда он видел и манипуляции Вейнтрауба над щитом управления и огромный сектор полигона, свободный от людей. Внимательно осмотрев это пространство, инженер с удовольствием констатировал, что приемные агрегаты расположены меньше, чем в километре от машины. Значит, задача еще не вполне решена. Это все-таки было некоторым утешением.

Один из военных быстро подошел к Мюленбергу и, очевидно, по поручению Вейнтрауба, передал ему великолепный цейсовский бинокль.

— Итак, начинаем, — сказал Вейнтрауб. — Сегодня мы испытываем машину по ее прямому назначению, — добавил он, мрачно улыбаясь Мюленбергу.

— Номер первый — модель деревянного сооружения.

Он наклонился к видоискателю, манипулируя одновременно двумя штурвалами. Мюленберг поднял бинокль. Внизу небольшой деревянной постройки показался огонь. Быстро распространяясь по передней стенке параллельно земле, линия огня как бы подрезала «здание» и широкой полосой поползла вверх. В несколько секунд все сооружение было охвачено пламенем.

В группе инженеров раздались возгласы восторга. Вейнтрауб победно улыбался, внимательно поглядывая в сторону Мюленберга. Тот стоял с безразличным видом и, не оборачиваясь, смотрел вперед.

— Номер второй — макет склада взрывчатых веществ. Рядом с первым, направо…

Все направили туда свои бинокли.

Через мгновение над небольшим низким макетом блеснул огонь, черный купол дыма взметнулся вверх, и раздался взрыв.

Инженеры зааплодировали. Вейнтрауб выключил мотор и, соскочив с мостика, подошел к Мюленбергу.

— Ну, что скажете?

Тот молча сделал жест, показывающий, что ничего неожиданного для него не произошло.

— Как видите, мы восстановили ионизатор в течение двадцати дней.

— Что ж, поздравляю!

— Вы хотите сказать, что это немного?

— Судя по вашим аппетитам, это далеко не то, что вам нужно. Тут, пожалуй, даже меньше километра.

Вейнтрауб смешался. Мюленберг заметил, что он волнуется.

— Да, это не то. Но теперь вы сами видите, что задача не выходит за пределы наших возможностей. Логика технической мысли неизбежно приведет к решению, тем более, что мы уже стали на правильный путь. Это вопрос времени, только времени. Но мы не хотим ждать. Вот почему я снова предлагаю вам свободу… на тех же условиях. Надеюсь, вы обдумали положение, и мне не придется пользоваться другими аргументами, чтобы убедить вас.

Угроза ужалила Мюленберга. Он гневно дернул ремешок бинокля и, глядя в упор на Вейнтрауба, твердо сказал:

— Нет!

Злобные огоньки вспыхнули в прищуренных глазах Вейнтрауба.

— Нет?

— Нет!

— Хорошо, посмотрим. — Быстро отойдя, Вейнтрауб взлетел на мостик машины.

— Продолжаем испытание, господа. Давайте сигнал!

Раздался выстрел. В правой части сектора над небольшим забором — щитом — вскинулся желтый флажок. Через минуту из скрытой за щитом траншеи штурмовики выгнали несколько овец и тощую корову. Вслед за ними вышел какой-то пожилой человек и растерянно остановился между стадом и щитом. Штурмовики ушли обратно в траншею, желтый флажок исчез. Вейнтрауб взялся за штурвалы и прильнул к окуляру видоискателя.

— Начинаю слева, — сказал он.

Мюленберг видел в бинокль маленькое стадо, медленно двигавшееся к западу.

Внезапно две овцы, передние, судорожно закинув голову кверху, метнулись назад, расталкивая остальных, и вытянулись неподвижно на земле. Оставшиеся панически бросились в стороны, затем устремились вперед. Невидимый луч настиг их одну за другой. Корова остановилась. Человек вышел вперед и склонился над трупом ближайшей овцы. В тот же момент, дико ударив передними ногами о землю, корова как-то боком вздыбилась вверх и рухнула.

Человек отскочил, выпрямился и стал осматриваться по сторонам. Казалось, он понял все и искал глазами источник смерти.

Мюленберг, не отрываясь, следил за ним. Вся фигура этого оборванного человека, его движения вызывали в памяти инженера какие-то смутные ассоциации.

Наконец тот повернулся прямо к машине, присмотрелся и, неловко, по-стариковски выбрасывая ноги, побежал.

«Гросс!» молнией пронеслось в мозгу Мюленберга. Сердце его замерло. Не опуская бинокля, он быстро повернул голову к машине.

Вейнтрауб стоял на мостике выпрямившись и молча смотрел прямо на него. Взгляды их встретились. Несколько секунд продолжался этот безмолвный, неподвижный поединок. Вейнтрауб требовал и угрожал. Мюленберг окаменел и… ждал, он даже не искал ответа, потому что ответа не могло быть… Лицо его стало серым. Бинокль наливался невыносимой тяжестью.

Наконец Вейнтрауб круто повернулся, прильнул к видоискателю и, весь изогнувшись, обеими руками стал вертеть штурвал…

— Что вы делаете! — вне себя крикнул Мюленберг, бросаясь к нему.

Его схватили. Темная пелена заволокла все пространство перед ним, и он потерял сознание.

Мюленберг очнулся не сразу. Во всем его существе еще продолжалась инерция отчаянного движения к машине, к Вейнтраубу, движения, которым он хотел остановить, сломать, уничтожить эту чудовищную комбинацию человека и машины, чтобы спасти Гросса. Он не успел и — все кончено! Это была его первая мысль, но после пережитой им вспышки она уже не повергла его во мрак горя, а прозвучала как отбой после страшной тревоги. Сразу расслабились застывшие в конвульсивном напряжении мускулы, и по всему телу пошли теплые токи.

Мюленберг слегка приоткрыл веки и снова сжал их, потому что свет неба резко ударил ему в глаза.

Он продолжал лежать неподвижно и чувствовал, как неверные, испуганные движения сердца понемногу приобретают свой ритм. Он слышал голоса людей где-то вблизи, чувствовал легкие дуновения ветерка и понял, что лежит на земле, там же, на полигоне, и что его ждут. Обнаженная грудь, мокрая рубаха… Все-таки о нем позаботились.

Досадно, что он не успел добраться до этого изверга. Впрочем… Что? Жалкая, бессмысленная попытка? О, нет! Схватить, сдернуть его, сбросить с мостика, как ядовитую гадину, головой вниз… Он мог бы сделать это даже одной рукой, ибо гнев его был безмерен. Все это, конечно, не для того, чтобы спасти Гросса, — так спасти его нельзя, — но чтобы все эти, — и те, что узнают потом от них, — поняли, что не где-то там за рубежом, а тут же, рядом с ними есть люди, которые не боятся их и готовы бороться против их подлости.

Кто этот Вейнтрауб? Инженер, как и он, Мюленберг, интеллигентный человек? Кто они все, вообще? Люди, растоптавшие свое человеческое достоинство, отказавшиеся от совести, мысли, свободы, ставшие преступниками, чтобы сохранить сомнительное благополучие. Трусы! Только трус способен вот так просто убить безоружного, беззащитного человека. Почему? Из страха перед его мыслью, его моральной силой…

Мюленберг лежал на земле — поверженный, окруженный врагами, но он уже не чувствовал себя побежденным. Наоборот, с каждой минутой его все больше переполняло ощущение какого-то торжествующего превосходства над этими людьми… Что-то произошло в его внутреннем мире после того, как он сделал этот отчаянный, неожиданный для него самого, бросок к Вейнтраубу. Изумительная ясность пришла на смену всей сложности и гнетущей безвыходности положения. Он понял вдруг, что он силен и может бороться. Надо бороться! Не ждать нападения и потом обороняться, пассивно, как он поступал до сих пор, а нападать, — обдуманно, расчетливо и смело.

И теперь вдруг ему стало ясно все: что делать, как вести себя, что будет… План действий, простой и безупречный, мгновенно возник перед ним.

Сейчас он встанет. Его судьба будет зависеть от того, с чем он встанет, с каким решением. Ведь это был последний аргумент Вейнтрауба, теперь разговор будет коротким. Они могут просто отвести его туда, в поле, и поставить перед машиной… Как бы не так!

Он открыл глаза. Ему помогли сесть на кучу брезента, около которой он лежал. Вежливые вопросы о самочувствии остались без ответа. Мюленберг молчал. Стало холодно; он медленно застегнул рубаху, пиджак, поднял воротник, надел услужливо поданную шляпу.

Потом встал.

Открытая машина Вейнтрауба, круто развернувшись, остановилась около него. Шофер открыл дверцу. Тяжело опустившись на мягкое сиденье, Мюленберг почувствовал блаженство: впервые за последние три недели он сидел так удобно. Как это много, оказывается…

Вейнтрауб подошел к машине. Его спутники удалились в сторону. Шофер тоже ушел. Последний разговор наступил.

— Очень жаль, что мне приходится прибегать к таким крайним мерам… — начал Вейнтрауб ледяным тоном.

Мюленберг не повернулся к нему.

— Не надо никаких объяснений, все ясно, — сказал он. — Признаюсь, я не ожидал, что вы можете оказаться просто убийцей.

— Я не убил его, — небрежно бросил Вейнтрауб, не обращая внимания на презрительный смысл фразы, и как бы говоря: «мог убить, да не захотел, а захочу — и убью».

Мюленберг поверил сразу, без колебаний. Необыкновенная ясность мысли и уверенность в себе не оставляли его. Гросс жив! И это он, Мюленберг, спас его своим броском! Вот тебе и «бессмысленная попытка!..»

— Странно. Почему же? — спросил он тем же равнодушным, ничего не выражающим тоном.

— Так получилось. Он упал раньше, чем я поймал его в окуляр, по-видимому, просто споткнулся; а потом меня отвлекло ваше падение…

«Нападение!» — мысленно поправил Мюленберг торжествуя. И не «отвлекло», а «испугало».

— Если хотите, — продолжал Вейнтрауб, — можете повидаться с ним, пока он еще тут. Я устрою вам свидание.

— Нет. Не надо, — отрезал Мюленберг и, уронив голову, тихо добавил. — Я… согласен принять ваше предложение…

Вейнтрауб едва сдержал жест торжества.

— Вот это другое дело, — протянул он. — Поверьте, вы не раскаетесь…

Мюленберг не слушал его.

— Я согласен, — перебил он, — но на некоторых условиях.

— Давайте обсудим. Если это не будут условия, заведомо неприемлемые…

— До окончания работы я не хочу видеть ни вас, ни ваших… сообщников. Постарайтесь понять меня. Между нами слишком мало общего. Режим, который вы поддерживаете, ваши методы террора, запугивания и деморализации народа — все это я считаю преступным. И вас — преступниками. Не Гросс и ему подобные, a вы, и вам подобные должны сидеть за решеткой, ибо вы несете моральную и физическую гибель нашей нации… Согласитесь, что при таких моих убеждениях всякое общение с вами неприемлемо для меня…

Все это Мюленберг говорил без тени страха, без раздражения или гнева. А он говорил страшные вещи. За каждую такую фразу, сказанную вслух, люди в лучшем случае лишались свободы. Вейнтрауб слушал молча, и только необычно окаменевшее лицо выдавало его смятение. Он опешил, растерялся. Был момент, когда он начал было, но сдержал движение — обернуться назад, — жест человека, опасающегося случайных свидетелей. Кроме того, он не мог понять, почему Мюленберг вдруг так спокойно заговорил с ним этим вызывающим тоном превосходства и силы. На что он надеется? Что он придумал?..

— Единственное, из-за чего я мог бы пойти на сделку с собственной совестью, это спасение доктора Гросса, — продолжал Мюленберг. — Вы должны освободить его. Я не требую этого сейчас, больше того, я прошу вас оставить его пока, на время моей работы, в заключении, но разумеется, прекратить всякие издевательства над ним.

Мюленберг спокойно взглянул на стоявшего перед ним ненавистного человека, переждал паузу, будто ведя обычный деловой разговор, и продолжал:

— Машина будет переделываться там же, в лаборатории Гросса. Можете ставить вокруг нее какую угодно охрану, если найдете нужным. Записи Гросса вы, конечно, возвратите мне. Людей я подберу сам. Все нужные материалы и аппаратура будут доставляться мне немедленно по телефонному требованию. Заказы на отдельные детали будут выполняться вами так же немедленно. Вот и все. Полагаю, что при таких условиях машина на десятикилометровую дальность действия будет готова максимум через три недели.

Вейнтрауб думал. Теперь он искал, нет ли в этих условиях какого-нибудь подвоха. Мюленберг понял это и, наконец, впервые взглянул на него.

— Я понимаю, что вас смущает, — сказал он. — Вы, очевидно, не привыкли иметь дело с людьми, которые говорят то, что думают, а не то, что им «полагается» думать… Сейчас я могу позволить себе эту роскошь потому, что вы не станете доносить на меня. Вам это невыгодно. Насколько я понимаю, вам поручено любыми средствами выколотить из меня машину доктора Гросса в усовершенствованном виде. Для этого вам нужен я. Дело в том, видите ли, что увеличить хотя бы на несколько метров дальность действия ионизатора, который мы вам демонстрировали, — нельзя. Метод, примененный здесь, исчерпан до конца, и вы ошибаетесь, полагая, что путем дальнейшего совершенствования конструкции ваши инженеры добьются большей дальности. Это теоретически невозможно. Мы с доктором Гроссом убедились в этом после трех лет бесплодных усилий. А Гросс есть Гросс! Сомневаюсь, чтобы в ваших лабораториях нашлись ученые такого масштаба…

— Позвольте, — испуганным шепотом перебил Вейнтрауб, — значит все разговоры о десяти километрах — выдумка, обман?

— Держите себя в руках… инженер, и будьте осторожнее в выборе выражений… — Мюленберг сделал вызывающую паузу, откровенно предлагая противнику реванш в этом поединке: он знал наверняка, что тот сейчас не в состоянии вывернуться, а убедившись в этом сам, еще больше скиснет. Никогда Мюленберг не думал, что можно так ясно чувствовать психику человека.

— Я говорю о методе, который использован здесь, — он кивнул по направлению к машине Гросса. — И повторяю: из этого ионизатора выжать больше ничего нельзя. Но совсем недавно Гросс нашел другое решение задачи, принципиально новое решение, поймите, вы должны знать, что это значит, если вы действительно инженер… Оно пришло в результате исключительной концентрации в одной голове специфических знаний теории, опыта собственных исследований и почти двадцатилетней целеустремленной работы. Теоретически это решение очень сложно, а конструктивно оказалось проще, чем этот ионизатор. Конструкция принадлежит мне. Она решает проблему дальности и на десять, и на двадцать, и больше километров. До горизонта! И она у меня вот тут, — он хлопнул сложенными пальцами по лбу. — Расчеты Гросса, которыми вы завладели, помогли вам восстановить старый ионизатор. Это была детская задача. Но расчеты, относящиеся к новой идее Гросса, вам уже ничем не помогут, потому, что там ничего не сказано о том, как и откуда берутся исходные данные, а в этом именно и заключается новая идея… Итак, решайте. Мои условия направлены к тому, чтобы как можно скорее, без помех окончить работу. Через три недели, думаю, не больше, мы снова встретимся здесь и испытаем новый вариант машины. Гросса вы освободите тогда же и доставите сюда, на это испытание. Давайте заключим джентльменское соглашение, это лучше и крепче всяких бумажных договоров. Если все окажется в порядке, я хотел бы получить возможность вместе с Гроссом навсегда распрощаться с вами, с Мюнхеном. Надеюсь, вы дадите мне эту возможность.

— Ну, конечно же! — Вейнтрауб с облегчением разразился потоком стандартных фраз. — Я прекрасно понимаю вас… Все условия будут выполнены, вы знаете, что скорость — в наших интересах… можете работать спокойно… Когда вы думаете начать?

— Завтра… если вы не задержите перевозку машины обратно в нашу лабораторию.

— Прекрасно! Это будет сделано завтра же утром. Ну, вы свободны. Я позабочусь сам о формальностях. — Он кивнул по направлению к арестантской карете. — Вы можете располагать моей машиной. Да, вот телефон… Звоните, как только понадобится что-нибудь.

Он наклонил голову, быстро, не глядя на Мюленберга, повернулся и отошел, понимая, что ответа на его прощальный жест не будет.

Шофер вернулся. Машина тронулась. Через несколько минут Мюленберг снова увидел изумрудную ленту Изара.

* * *

Внешне все выглядело по-прежнему. Во второй комнате стояла та же машина Гросса, правда, вся развороченная, будто раздетая, с обнаженным шасси, снятыми деталями, торчащими повсюду болтами и лапками открепленных проводов. Из чрева ее то и дело показывалась спина Ганса, голова его неизменно скрывалась где то внутри машины.

Ионизатор, снятый целиком, стоял отдельно в углу; он был уже не нужен. Новый монтировал сам Мюленберг в своей комнате. В этом, собственно и состояла главная работа.

Она была действительно трудна. Она требовала колоссального напряжения мысли и внимания, ибо превращать научную идею в реальную техническую вещь, по существу, означало — придумывать, изобретать ее заново, только в другом плане; и каждая ошибка здесь могла похоронить саму идею. Но кроме этого, Мюленберг действовал и на пределе физических сил. Еще никогда ему не приходилось работать так много.

Чтобы сохранить тайну, — если это еще возможно, — Мюленберг решил не заказывать Вейнтраубу ни одной сколько-нибудь ответственной, оригинальной детали ионизатора. Он и Ганс делали их сами. Ганс выполнял всю подсобную работу: точил на их единственном небольшом станочке, мотал катушки, паял, крепил монтажные провода, резал и сверлил панели. Мюленберг сначала рассчитывал монтаж, определял все размеры и формы, потом монтировал очередную деталь, а расчеты, сделанные для нее, сжигал.

Почти для каждой новой детали он собирал импровизированные стенды с измерительными приборами, потом без конца испытывал на них эти детали, снимал их характеристики, разбирал их, что-то менял, снова собирал, снова испытывал, — до тех пор, пока приборы не убеждали его, что нужные показатели достигнуты.

Оба генератора были уже готовы. Они рождали электромагнитную энергию — основу всей установки. Один из них бросал эту энергию в пространство в виде тонкого и прямого ультракоротковолнового луча — стержня, вокруг которого разыгрывались все дальнейшие физические события. Вступала в действие основная деталь машины Гросса — концентрические соленоиды. Из них лилась магнитная энергия по строго определенным направлениям; ее силовые линии были в этой сложной системе искусными регулировщиками движения. И они достигали чуда: струя высокой частоты, вытекавшая из второго генератора, начинала бешено навиваться на уже протянувшийся невидимый луч — стержень. Дальше получалось нечто вроде безудержной цепной реакции электромагнитных полей: один виток спирали индуцировал другой, этот — следующий, и так далее. Ввинчиваясь в пространство, этот живой штопор захватывал своим движением молекулы кислорода воздуха, поляризовал их и вышвыривал из них свободные электроны; они превращались в ионы, жизнь которых измерялась несколькими секундами. Так получался луч ионизированного воздуха, своеобразный «ионный стример», подобный тому стримеру, какой появляется между грозовым облаком и землей перед разрядом молнии, только прямой, управляемый, покорный воле человека. По нему можно было пустить уже обыкновенный ток от динамо — полезный и работящий, или смертоносный, — по желанию…

Чтобы получить эту штуку, мысль Гросса объединила в один целенаправленный комплекс такие разные явления, как электромагнитная индукция, поляризация молекул газа, частотный «диссонанс», ионизация. Это было очень сложно, и Мюленберг, привыкший к тому, что рядом с ним всегда думал Гросс, теперь то и дело ощущал себя человеком, потерявшим палку, с которой ходил много лет. Ему приходилось делать усилия, чтобы не позволять мысли углубляться в эти разнородные и сложные явления порознь, а представлять себе то простое единство, которое из них вытекало и которое в природе, в виде мгновенного разряда — молнии, несомненно, получалось более простыми, хотя, быть может, и недоступными человеку средствами.

Ко всем этим трудностям и заботам прибавлялось еще одно мучительное и очень трудоемкое дело. Нельзя было пренебрегать помощью, предложенной Вейнтраубом, это могло навлечь подозрения; это говорило бы о том, что Мюленберг что-то скрывает от него. Кроме того, некоторые существенные детали действительно не имело смысла изготовлять в бедно оборудованной гроссовской лаборатории — это никак не вязалось бы с поставленной самим Мюленбергом задачей ускорить дело.

И вот он изобретал целые узлы, агрегаты, сложные и нелепые с точки зрения его настоящих задач. Потом заваливал мастерские Вейнтрауба заказами на эти химерические детали. А получив готовое изделие, вынимал из него, как ядрышко из ореха, одну, нужную ему часть и вставлял ее в свою схему. Остальное шло в ящик с «барахлом», как называл он все, до времени ненужное, что попадало в этот ящик. Следуя хорошо продуманной системе, Мюленберг заказывал и обычные радиотехнические детали, порой несколько усложненные, — лампы, конденсаторы, сопротивления, электронно-оптические линзы, — большая часть которых непосредственно отправлялась в тот же ящик, даже без осмотра. Все это нужно было для того, чтобы увести мысль вейнтраубовских инженеров, несомненно изучающих его головоломки, подальше от правильного пути.

Вновь и вновь Мюленберг бережно перелистывал драгоценные записи Гросса. Тут были все расчеты. Было даже главное и самое опасное — концентрические электромагниты-соленоиды, набросанные карандашом, — совершенно детские, милые каракули, ведь Гросс отличался просто поразительной неспособностью изобразить что-нибудь графически… Мюленберг помнит, как он хохотал до слез, когда Гросс на словах объяснил ему, наконец, что он тут хотел нарисовать… Нет, по этим наброскам ни о чем догадаться нельзя. А пояснений не было никаких, потому что все вычисления Гросс делал для себя и для Мюленберга, который в пояснениях тоже не нуждался. И все же… сами названия величин, которыми Гросс оперировал в своих расчетах, могли натолкнуть знающего человека на идею. Могли или нет? Мюленберг не мог читать эти записи глазами непосвященного в тайну идеи, она господствовала в его голове и каждую величину, найденную Гроссом, каждый его вывод уже заранее устремляла на свое, такое знакомое место в общей схеме прибора. Могли или не могли?..

Очень важно было решить этот вопрос. Если записи раскрывали тайну, хотя бы и с большим трудом, то все хитроумные ухищрения Мюленберга, весь его план — были глупейшим, наивнейшим донкихотством. Но только один способ мог дать ответ: показать эти записи кому-нибудь из крупных физиков-радиологов. Мюленберг знал их всех. Он перебирал их в памяти и… не находил среди них ни одного, кому можно было бы доверить тайну. Что случилось с немцами?!. Гитлер покорял Европу ценой страшной деморализации собственного народа, и эти победы продолжают опустошать и развращать самих немцев. Какой-то массовый психоз! Даже эти, наиболее культурные, пожилые люди, люди науки, которые раньше так возмущались Гитлером, теперь, когда цивилизованное варварство стало откровенной идеологией нацистов, — начали благодушно хихикать и исподтишка даже помогать этим гибельным победам… Нет… Нечего даже пытаться найти среди них надежного сообщника в этой неравной борьбе. Так можно только погубить все дело…

Однажды к нему подошел Ганс. Долго и внимательно осматривал он эти листки со всех сторон, наконец, сказал:

— Плохо… Все записи остались у них.

— Как? — не понял Мюленберг.

— Смотрите, почти на всех листках можно найти следы зажимов. Они сняли с них фотокопии.

Мюленберг задумался, ощупывая Ганса внимательным отеческим взглядом. Вот он — единственный друг, — верный, надежный. Как это случилось, что «столпы» морали — старая немецкая интеллигенция со всей ее молодежью рухнули со своих высот, как лавина в пропасть, а вот этот голубоглазый юноша из простой рабочей семьи стоит на вершине так твердо и спокойно!..

Мюленберг, как и Гросс, никогда не интересовался социологией, политикой, хотя он объективно признавал их значение и право на существование. Он просто, по натуре своей, не был склонен к анализу общественных явлений. Но, в противоположность Гроссу, он любил жизнь, людей и умел их наблюдать. Жизнь то и дело ставила перед ним новые вопросы и он отвечал на них как мог, пользуясь своими обычными принципами и опытом, не ощущая при этом никакой необходимости обобщать свои ответы в ту или иную систему взглядов. Или наоборот: извлекать заранее заготовленные ответы из ящичка какой-либо социальной концепции.

За три года, что Ганс работал в лаборатории, их отношения постепенно становились все крепче и как бы выше, — как стоящий на окне стволик лимона, выращенный Мюленбергом из косточки. Ганс был скромен, молчалив, трудолюбив, разговоры с ним на темы, не относящиеся к работе, происходили редко и только в отсутствие Гросса. Вначале Мюленберг интересовался его биографией, потом его радиолюбительскими делами, расспрашивал о семье, друзьях. И как-то незаметно, — никто из них не вспомнил бы при каких обстоятельствах это впервые случилось, — в их разговорах появилось одно коротенькое слово, которое сразу сблизило их, — «они». Во все времена и у всех народов это слово появлялось в эпохи борьбы государств, наций, классов, и для тех, кто его произносил, означало: враги. Оно было как бы естественным тайным паролем единомышленников.

Маленькое это слово «они» не только обнаружило общность позиций Мюленберга и Ганса, не только зажгло в их сердцах огонек настоящей дружбы, но послужило толчком к целому перевороту в сознании Мюленберга. Он понял, что он — «мы», которые обязательно должны существовать, если существуют «они». Кто это — мы? Он, Ганс и его друзья, о которых он давно догадывается? Нет, не в этом дело. Это гораздо больше. Мы — это другой идеологический лагерь, это другая сторона фронта великой борьбы, а он и Ганс — партизаны в лагере врага! И дело их — не личный протест возмутившихся граждан, а — миссия фронта!.. Вот чертовщина-то! Как же это случилось? Значит теперь этого нельзя избежать!..

Ах, как поздно, как поздно все это пришло в его медлительную голову! Пойми он это хотя бы на месяц раньше — и он не стал бы, как дурачок, носиться с этой идиотской, интеллигентской, да, интеллигентской этикой, запросто надул бы Гросса во время той знаменательной проверки ионизатора и отвел бы все несчастия, спас Гросса, его идею, себя… и Ганса.

И Ганса. Конечно, и Ганса… Черт возьми, сколько выдержки! Вот он спокойно показывает ему следы от каких-то зажимов на листках, говорит о копиях, снятых «ими». Как будто он не знал этого раньше, как и сам Мюленберг, — «они» не так наивны, чтобы вернуть им расчеты, да и саму машину, не оставив у себя копий… И вот он, все же, говорит об этом, чтобы так, — осторожно и деликатно, — проверить, не упустил ли Мюленберг это важное обстоятельство из виду. Он помогает Мюленбергу.

А ведь Ганс, конечно, понимает, что ждет его сейчас. Только благодаря связям Гросса, он до сих пор не попал в армию. Теперь — конец. Еще одна мобилизация, а она, конечно, скоро будет, и в Германии не останется ни одного молодого человека старше 16 лет. Ганса пошлют воевать против «своих».. Хорошо еще, если удастся сохранить его до конца работы. Но Ганс ведет себя так, словно он ничего не подозревает об этой страшной угрозе! Это он оберегает Мюленберга от лишних забот и тревог…

У Мюленберга никогда не было детей. А как хорошо, вероятно, было бы иметь сына… Вот такого…

…Эволюция в сознании инженера с каждым днем становилась значительнее и ощутимее для него самого. Слепой обретал зрение. Каждый раз, когда врач, при обходе, снимал с его глаз повязку, он все более четко различал окружающее.

Как его лечили, больной не знал, это ему было безразлично, он следил только за своим зрением. Потом он привык видеть, и заинтересовался методом лечения. Он вспомнил, что оно шло отдельными этапами. Сначала ему впрыснули препарат, который облегчил его страдания и вызвал доверие к врачу. Этим препаратом было маленькое слово «они». Потом вступила в действие хирургия. Врач стал жесток и холоден, его скальпель врезался в самое уязвимое место и больному пришлось напрячь все силы, чтобы не дрогнуть. — «Десять лет вы работали и не знали, что вы делаете? Стыдитесь, вы не ребенок!..» — Вот какая была операция…

Но как она помогла!

Когда он остался один и его окружили «они», он сорвал повязку, пластыри, швы, — чтобы броситься на Вейнтрауба, — и увидел свет, все вокруг!

И теперь все дальше уходит от него туман, становятся видимыми все более отдаленные планы…

… — Ничего, Ганс, — ответил, наконец, Мюленберг. — Теперь это не имеет значения. Пусть они ломают себе головы над копиями, а мы будем готовить новые подлинники — с их же помощью. Им больше ничего не остается. И нам — тоже… Может быть, все же нам удастся предотвратить несчастье. Я думаю, успех зависит от того, как скоро мы закончим работу. Чем меньше пройдет времени, тем больше шансов, что вся эта история не выйдет за пределы небольшого круга лиц, которые присутствовали при испытаниях на полигоне. Вы обратили внимание? Я вам говорил: все та же группа — пять человек. Вероятно есть еще какое-нибудь начальство, которое, конечно, ничего не смыслит в существе этой техники, но руководит ими. Это фигура безопасная… И даже, наверняка, полезная: она заинтересована в том, чтобы дело не ушло от них и, значит, сохранялось в тайне. Я рассуждаю так, Ганс. Из каких побуждений они налетели на нас? Из патриотических? Нет. Это люди не того сорта. Это хищники. Они хотят выслужиться, устроить свою судьбу, карьеру, — за счет изобретения Гросса. Им невыгодно вовлекать новых лиц — ведь придется делить трофеи! Значит они постараются держать все в секрете, по крайней мере, до тех пор, пока они уверены, что им вот-вот удастся получить от нас машину Гросса. Они наверняка не сообщат ничего и в Берлин — там тоже найдется немало охотников до лакомого куска. Но долго хранить эту тайну им нельзя, да и опасно: слухи, конечно, идут. Вот почему надо спешить, Ганс.

— Вы правы во всем, господин Мюленберг. Это очень крепко задумано и, по-видимому, ошибки не будет. Но я все-таки не понимаю, как вы представляете себе самый последний момент. Кто будет включать четвертую группу, и как вы сумеете…

— Не знаю, Ганс, — быстро перебил его Мюленберг. — Это я соображу там же, на месте. В крайнем случае… Впрочем, давайте как можно меньше думать об этом… а в особенности говорить.

— Ну, хорошо… — лицо Ганса опять стало суровым. — А как с этой папкой? Вы собираетесь взять ее туда с собой, так сказать, приложить к машине. Значит, в общем итоге у них все же останутся копии, а у нас не останется ничего. По моему следует подумать об этом.

Не ожидая ответа, Ганс вышел в другую комнату и оттуда сразу послышался шелест включенной электродрели: Ганс рассверливал отверстия на панели для пульта управления…

Зерно было брошено.

Врач продолжал лечить.

* * *

Казалось бы, все решено, план намечен, осталось его выполнять, ни о чем другом не думая. Но странные мысли то и дело возникали в голове Мюленберга.

Вдруг он представлял себе двух чудаков — изобретателей с их «машиной для передачи энергии без проводов»… Сколько же долгих лет прошло с тех пор, когда он сам искренне считал большой заслугой эту «лепту», вносимую ими «в прогресс человеческой культуры»? Да нет, это было всего месяц назад, — кругом уже бушевал пожар, и эта самая «человеческая культура» пылала и распадалась в огне пожиравшей ее гангрены. Да… Эта машина давно уже никому не нужна — как таковая. Нужна другая. Они и создали «другую». Другую, а не ту! Но кому они дали ее?.. («Стыдитесь, господин Мюленберг, инженер, гуманист! Вы не можете этого не понимать»).

Какая чушь! Ведь это же самое говорил… Вейнтрауб. Нет, он говорил иное… Мюленберг заставил себя вспомнить эту фразу, сказанную в «управлении» при первом свидании: «впереди — Россия, вы не можете этого не понимать».

Да, впереди — Россия. Это давно понимают все — и не только в Германии, а везде в мире. Жаль, что нельзя узнать, как там идут дела. Во всяком случае, там делается первая в истории людей попытка построить общество на разуме, а не на животных инстинктах. Там — колыбель нового мира…

«Впереди — Россия», — говорят «они», подготавливая страшный удар.

«… а у „нас“ не останется ничего»… это сказал Ганс.

…Больной начинал различать еще более далекие перспективы.


Срок, намеченный Мюленбергом, неумолимо приближался, а дела оставалось еще порядочно. Срок не был точен, но всякая оттяжка могла возбудить подозрения и нежелательные догадки, поэтому инженер еще усилил темп работы. И он, и, за редкими исключениями, Ганс ночевали в лаборатории; фрау Лиз, обильно теперь снабжаемая деньгами, усердно обслуживала и кормила их. Ганс мало изменился за это время, разве что несколько осунулся от недосыпания, побледнел. Мюленберг, наоборот, стал весь черным, обросшим, похожим на старого лесного медведя, вылезшего весной из берлоги. Взгляд его добрых, темно-карих глаз теперь был хмурым, тяжелым. Вероятно, дети бросились бы врассыпную, если бы он вдруг вышел к ним во двор.

Регулировку узлов ионизатора они начали вместе. Одному было бы немыслимо вообще справиться с этим, пришлось бы не столько работать, сколько ходить, ибо испытываемые блоки и улавливающие луч приборы находились в противоположных углах комнаты. Мюленберг последовательно менял то один, то другой параметр блока, как бы подкручивая колки своего инструмента. Потом брал аккорд. Приборы как бы вслушивались в него и определяли, верно ли он звучит. Ганс в другом углу следил за приборами и записывал показания.

Это был мрачный, нерадостный, но упорный труд, подогреваемый острым чувством необходимости и долга.

Жизнь становилась все более невыносимой. Мюленберг уже давно не виделся ни с кем из своих знакомых. Он боялся вопросов. «Куда девался Гросс? Ну, его забрали, почему — неизвестно. Но почему освободили его, Мюленберга?.. Что он мог ответить?..»

Почти ежедневно, — и это было, пожалуй, самое мучительное обстоятельство, — звонила фрау Гросс. Нет ли каких-нибудь новостей о муже? Мюленберг полагает, что его выпустят, как только он окончит работу, которую не успел завершить доктор; все выяснится в ближайшие дни. Нет оснований особенно волноваться… Вся жизнь Мюленберга стала ложью, отвратительной и невыносимой. Даже от Ганса он вынужден был скрывать некоторые свои намерения, чтобы не огорчать его.

Ах, как отвратительно все исказилось, как непохоже стало на то, что было раньше, до этой ужасной ошибки Гросса!

Раньше они с трудом добывали средства для создания своей машины, и, когда это им удавалось, работали легко, с увлечением. Теперь заботы о средствах не было. Телефон, что дал ему Вейнтрауб, действовал магически: каждое требование Мюленберга выполнялось моментально, с необыкновенной точностью. А работа стала тягостной и ненавистной.

Мюленберг торопился; его враги тоже торопились; их интересы как будто совпадали. И в то же время Мюленберг действовал вопреки интересам врагов. Все — сплошной парадокс!

Чувство ответственности росло с каждым днем. Мюленберг и Ганс прекрасно понимали, что чем ближе дело подходило к концу, тем более возрастала опасность, что враги придут неожиданно и отберут у них готовую машину — тут же, в лаборатории. Это было бы возможно, если бы они догадались о плане Мюленберга. Но признаков этого не чувствовалось. Вейнтрауб вел себя чрезвычайно корректно. За все время он позвонил только два раза, справляясь, не нуждается ли инженер в чем-нибудь, достаточно ли быстро и точно выполняются его требования. Он как бы проверял своих людей.

Мюленберг воспользовался этими двумя разговорами, чтобы подробнейшим образом информировать Вейнтрауба о ходе работы. Пусть он не беспокоится: еще дней восемь — десять и все будет готово. Они даже могут уже сейчас наметить порядок демонстрации и передачи машины. Мюленберг должен сначала сам убедиться в правильности решения задачи. Прекрасно, это будет там же, на полигоне. Если все окажется в порядке, он тотчас же сообщит об этом Вейнтраубу, и тот приедет туда со всеми, кто должен быть в курсе дела.

Было бы хорошо, если бы обязательства Мюленберга кончились там же, на месте, в тот же день. Он сделает все необходимые пояснения, передаст свои расчетные материалы, чертежи, записи. Там же вернется Гросс. Вейнтрауб понимает, конечно, что вся эта история для него — пытка.

Ласковым голосом Вейнтрауб пожурил инженера за «излишнюю впечатлительность», но согласился с его планом.

* * *

— Подите прогуляйтесь, Ганс, — тихо сказал инженер. Ганс быстро открыл дверь и исчез в коридоре.

Так они делали каждый раз перед ответственным разговором. Один из них выходил на кухню или в уборную.

С некоторых пор фрау Лиз стала особенно предупредительной к сотрудникам доктора Гросса. Ее природное любопытство, общительность заметно возросли, обострилась страсть к уборке в лаборатории и около нее… Ни у Мюленберга, ни у Ганса не возникало сомнений относительно причин этих странных перемен в поведении хозяйки. В их положении осторожность была необходима.

— Ее вообще нет, — сказал Ганс возвратившись. — Ушла за продуктами.

— Очень кстати. Вот что, Ганс… Нам нужно решить один важный вопрос, пока еще не поздно. В последние дни я много думал над тем, что вы как-то сказали об этой папке с нашими документами. Действительно, получится ерунда, если я ее «приложу к машине», как вы выразились, и — только. Вначале, после ареста доктора, я думал, — вы это знаете Ганс, — что единственная задача в том, чтобы уничтожить все — и документы, и саму машину. Но… за это время многое изменилось… во мне; я многое понял — и в значительной степени благодаря вам.

— Ну что вы, господин Мюленберг… — смущенно пробормотал Ганс.

— Да, да, Ганс. Это так. Только теперь я по-настоящему узнал вас… и полюбил… А ведь мы работаем вместе уже около трех лет. Видите, как поздно! У меня все так. Я — человек, так сказать, замедленного действия… Все же я счастлив, что в этот, самый тяжелый и трудный момент моей жизни, рядом со мной — вы, которому я безусловно верю, несмотря на то, что мы с вами никогда даже не поговорили как следует по душам… Так вот. Сейчас я уже не хочу уничтожать идею Гросса. Это было бы тем же варварством, против которого мы восстали. Открытие появилось на свет и должно жить. Но пусть оно служит тем, кто борется за настоящий прогресс человечества, за торжество разума. Вырвать его из рук врагов — только половина дела. Нужно еще отдать его друзьям. Вы понимаете меня, Ганс?..

— Ну, конечно, господин Мюленберг! Я очень рад. Я так и думал, что вы придете к этому. Но что же вас огорчает?

— Я не знаю, как это сделать. У меня нет никаких возможностей…

— Зато у меня есть!

— Знаю, Ганс. Вот это меня и страшит… Боюсь, что вы не представляете, как трудна и опасна такая операция. Смертельно опасна, Ганс! Тут нужен большой опыт конспиративной работы, знание тех сетей, которыми вас будут ловить на каждом шагу, наконец, просто жизненный опыт. Откуда у вас все это! Вы можете попасться на первых же шагах, тем более, что за вами, вероятно, уже следят агенты Вейнтрауба А тогда — конец, и вам, и всем нашим операциям. Большой риск!

— Но вы забываете одно важное обстоятельство: я не один. Именно это я и имел в виду, когда говорил, что у меня есть возможности. Одному человеку в нашей нынешней обстановке такая задача, конечно, не под силу. Кое-что придется сделать и мне… но… знаете что, господин Мюленберг, лучше я не буду рассказывать вам ничего об этой операции, скажу только, что она уже обдумана во всех подробностях. А вы — забудьте о ней, у вас и так слишком много забот. Вам придется только подготовить текст — этого никто другой не сделает.

Мюленберг вдруг улыбнулся.

— Я вижу, мы предвосхищаем мысли друг друга… Скажите, Ганс, вы любите… карандаши?

Ганс почти испуганно посмотрел на инженера. Уж не свихнулся ли он, бедняга… В самом деле, так много свалилось на него…

— Какие карандаши?

— Вообще, карандаши; я нашел у себя пару прекрасных французских, правда уже несколько использованных… Вот, смотрите…

Он вынул из внутреннего кармана два довольно толстых, покрытых синим лаком, очинённых карандаша и протянул их Гансу.

— Возьмите ножик и очините вот этот, он сломан… «Контефрер» — фирма потомков самого изобретателя карандаша… Видите, какое дерево? Это сибирский кедр… Теперь попробуйте писать… Чувствуете, какая мягкость, — графит богемский…

Ганс молча и послушно выполнял все указания инженера, то и дело поглядывая на него.

— Я решил подарить их вам, Ганс, они мне больше не понадобятся. Кладите в карман… Нет, нет, в пиджак, отсюда они выпадут…

Ганс спрятал карандаши в пиджак, висевший в другой комнате. За несколько секунд, что он провел там, наедине с собой, в его мыслях прошел вихрь. Если это сейчас подтвердится… позвонить в бюро неотложной помощи… или Вейнтраубу… нет, лучше в бюро. Вейнтраубу — потом, когда он останется один и приведет здесь все в надлежащий порядок… Вызвать Вольфа — одного из друзей, чтобы он унес кое-что…

Он вышел, с трудом напустив на лицо безмятежную улыбку.

— Что ж, спасибо, господин Мюленберг. Сохраню их на память о вас. И буду писать ими только любовные письма… если придется.

Мюленберг сидел на том же месте, подняв голову и внимательно вглядывался в Ганса.

— Ладно, — сказал он. — Теперь скажите, вы ничего не заметили… особенного?..

«Так… значит отошло, пока», — подумал Ганс.

— В чем, собственно? — осторожно спросил он.

— Ну, в карандашах, разумеется!

Ганс развел руками, пожал плечами в полном недоумении.

— Ничего. Хорошие, добротные карандаши. Я не такой специалист…

— Ну, тогда, значит, все в порядке, Ганс! Можете поздравить меня с отличным выполнением работы. Последние две ночи почти целиком я посвятил ей. Задача была в том, чтобы изложить принцип Гросса возможно более кратко и в то же время исчерпывающе. В конце концов, мне удалось сжать текст до одного листка вот из этого блокнота. Правда, листок исписан весь, с двух сторон, мелким шрифтом. Там — все пояснения, цифры, формулы и три главных принципиальных схемы. Я сделал два экземпляра и заключил их в эти карандаши — пришлось выдолбить их внутри, потом снова склеить. Тоже была работка… Думаю, что теперь наше сокровище можно спокойно вынести отсюда; в случае обыска, у вас не найдут ничего предосудительного. Как вы думаете?

— Все это… просто гениально, господин Мюленберг. Право, можно подумать, что у вас — солидный стаж конспиративной работы… Ну и напугали же вы меня этими карандашами!

— Знаю, Ганс. Все видел, — устало, без улыбки ответил инженер, закрывая глаза и опуская голову к сложенным на столе рукам. Силы вдруг оставили его. — Угадайте, что я сейчас сделаю? — едва слышно пробормотал он.

— Нечего угадывать. Вам нужно спать. — Ганс быстро переложил на диване подушку, развернул одеяло, потом взял Мюленберга под руки и помог ему совершить этот невыносимо трудный переход в четыре шага. — И спите до отказа, — сказал он строго и громко, так, чтобы инженер успел осознать эти слова, как желанный приказ, которому нельзя не подчиниться.

Через минуту Ганс убедился, что инженер приступил к выполнению задания.

Тогда он вышел в «свою» комнату, достал из пиджака карандаши и долго рассматривал их, восхищенно покачивая иногда головой. Теперь им владело чувство радостного удовлетворения: в этих карандашах — главное, то что нужно.

И вся заслуга принадлежала Мюленбергу, этому замечательному, самоотверженному, мудрому, хорошему человеку…

* * *

В эти последние дни у Ганса было много забот. С помощью друзей он организовал небольшую мастерскую — станцию для зарядки аккумуляторов на окраине города, как раз на пути к полигону. Туда была переправлена самая ответственная деталь ионизатора — концентрические соленоиды — электромагниты. Там составлялись и заряжались новые батареи аккумуляторов. Все это нужно было для того, чтобы как можно больше отдалить момент полного укомплектования машины. План был такой: когда будут везти машину на полигон, они заедут на эту зарядную станцию за аккумуляторами и электромагнитами. Тогда уже будет мало шансов, что у них отберут вполне готовую машину до испытания — чего Мюленберг больше всего опасался.

А среди аккумуляторных батарей там же готовилась и главная — четвертая, та, которая определяла успех и само существование всего плана Мюленберга.

Когда Мюленберг, выходя из состояния небытия — там, на полигоне, в каком-то гениальном прозрении вдруг увидел этот единственно возможный способ вырвать из рук врагов и уничтожить машину Гросса, он даже не подумал о том, сможет ли он добыть материал, необходимый для осуществления этого способа. Нужно было достать его так или иначе — вот и все! Позднее он ясно представил себе всю трудность и опасность этой задачи, но продолжал выполнять свой план, исходя из какой-то упрямой, фатальной уверенности, что материал будет. Дальше вступили в действие случайности — таинственное явление, которое с подозрительным постоянством приходит на помощь каждому, кто сильно захотел чего-либо добиться. Это кажется странным и порождает почти мистическую веру в «судьбу», «счастье», «удачу»… Но человек обычно знает лишь одну вереницу событий и не знает других; а события эти, развиваясь каждое логично и закономерно, то и дело пересекаются, приходят в соприкосновение — тут и возникают эти кажущиеся «случайности».

У одного из друзей Ганса был дядя, не очень еще старый, но совершенно седой человек, которого после появления у него внучки младшие родственники стали называть дедом, а сверстники — стариком.

Жил он в горной местности, километрах в ста к югу от Мюнхена, в деревне, на берегу большого озера, изобиловавшего рыбой. Собственно говоря, это озеро и было главным стимулом, заставившим старика покинуть город и обосноваться здесь с женой и внучкой и «фермой» из одной коровы. Он был завзятым и искусным рыболовом — любителем-удочником. За четыре года, прожитых здесь, он хорошо изучил озеро, рельеф дна и повадки рыбного населения, что и позволяло ему регулярно приносить с ловли, не считая мелочи, двух-трех «поросят», — как он называл крупных, упитанных карпов. Таким образом, семья его была обеспечена бесплатным питанием (это в военное-то время!), а иногда даже сбывала лишнюю рыбу местным жителям. Старик благоденствовал. В городе у родственников он появлялся редко и неохотно — лишь по традиционным семейным датам. Мюнхен — и городскую жизнь вообще — откровенно возненавидел и никаких перемен в жизни не желал и не ждал. Однако перемены наступили.

Однажды утром, сидя в своей лодке с удочками, старик заметил необычайное оживление на противоположном берегу озера. Там появилось много большегрузных автомобилей с солдатами, машинами, материалами. Началась какая-то напряженная, торопливая деятельность. Уже через час на том берегу возник целый поселок из палаток; к вечеру в ближайших горах послышались тяжелые, гулкие взрывы, от которых рыбья мелочь панически взметывалась в воздух, заставляя водную гладь озера с шипением вскипать, будто от града, мгновенно высыпавшегося из тучи. Покой был нарушен. Старику стало не по себе.

Чтобы выяснить в чем дело, он на другой день попробовал приблизиться к тому берегу, но его отогнал прочь вооруженный часовой. И никто из жителей деревушки не знал и не понимал, что там происходит.

Через несколько дней на озере появилась небольшая моторная лодка с двумя военными. Старик забыл об удочках и не спускал с них глаз. Сперва он решил, что это рыболовы и обрадовался: рыболовы — люди свои и теперь он узнает все! Но лодка вела себя странно, она вертелась около одного места — то приближаясь, то удаляясь от него, потом то же самое проделывала в другом месте. Может быть они ловили сетями? Но и тогда это была бы какая-то необычная ловля, судя по их движениям. Солнце зашло, и старик потерял лодку из виду.

На другой день, в то же время, лодка появилась снова, проделала те же непонятные эволюции, затем взяла курс прямо на старика. Приблизившись, военные деликатно, с выключенным мотором, описали дугу и стали рядом. Из лодки демонстративно торчали удочки и мокрый подсачек, но старик опытным взглядом сразу определил, что удочки эти едва ли когда-нибудь были в употреблении.

Возможность узнать, наконец, все тайны, взбудоражившие его жизнь, подошла вплотную, поэтому он, скрепя сердце, встретил непрошенных гостей радушно и постарался в свою очередь заинтриговать их своими знаниями и рыболовным опытом. Скоро, однако, гости поняли, что конкретных сведений о том, где и какая рыба держится, так сразу из старика не выудишь, что с ним надо сначала подружиться, расположить его к себе.

Так создалась почва для быстрого взаимного сближения. Дальше все пошло по программе, намеченной отнюдь не стариком. Он был приглашен на моторку закусить ввиду окончания клева. Появилась совершенно неотразимая бутылка… Хозяин — старший по чину военный, по-видимому, какой-то техник, — оказался словоохотливым, веселым человеком… Через час они были друзьями, и старик знал уже почти все, что он хотел узнать. Новости были неприятные. На том берегу началось строительство подземного завода, который сооружался внутри скалистой горы, возвышавшейся над озером. Старик знал: таких подземных заводов тогда немало строили и не только в Баварских горах, но и на севере — в Гарце, Рене, Фихтеле — во всех горных районах Германии. Гранитные внутренности гор дробили взрывчаткой и вываливали машинами наружу. Чудовищные взрывы рассекали целые отроги и гряды, оказавшиеся на пути будущих подъездных дорог.

Словом, война пришла и сюда, в эту тихую и, казалось, такую надежную обитель старика. Пришло главное содержание войны — разрушение. Разница была невелика: там сметалось с лица земли то, что веками создавали люди, тут — рушились миллионнолетние создания природы. Вскоре дело дошло и до людей; одной из первых жертв был старик.

Его новый приятель раскрыл ему и тайну своей «ловли». Он был специалистом по взрывным работам, поэтому свободно располагал взрывчатыми материалами. Недавно, работая на строительстве подземного аэродрома у верховьев Кинцига в Бадене, он попробовал в свободное время глушить рыбу в реке. За какие-нибудь два-три часа ему удавалось наполнять вот эту самую лодку так, что в ней уже невозможно было двигаться… Но тут, на озере, — он уже пробовал, — что-то ничего не получается… нужно знать места…

Старик был честным рыбаком и бескорыстным человеком. Он презирал всякое хищничество. Он знал, что при глушении вылавливается лишь малая доля рыбы, остальное — гибнет, разлагается на дне; что на оставшихся полуживых, искалеченных рыб нападают заразные рыбьи болезни и через некоторое время мор довершает почти полное опустошение водоема… Но…

Но… придется, видно, уходить отсюда, соображал рыбак. Раз — завод, значит — рабочий поселок там, на берегу, лодки, пристань, катанье, купанье, всякие рыболовы… Да и глушить все равно будут, пока идет строительство. Таких «любителей» теперь немало… Нет, не для того он поселился здесь. Надо уходить. Переселяться. Значит нужны деньги…

А «приятель», между тем, продолжал разворачивать свою программу, с удивительным тактом попадая в тон мыслям старика. Ну, что толку ловить в день по два-три этих ваших «поросят»? Это же смешно. Бахнуть два-три раза, взять тонну. И — в Мюнхен, на базар. Время голодное, расхватают сразу. Машина у него есть: в любой момент — каких-нибудь полтора часа и — там. Все просто!..

Старик боролся с собой. Вообще говоря, это все было, конечно, интересно. Особенно — техника дела. Он уже не раз слышал рассказы о глушении, но многого не понимал и ему очень хотелось бы только посмотреть, как это делается. Кстати и проверить себя, свои знания о рыбе… Соображения о выгоде, о деньгах были где-то на последнем плане, но все же были…

Короче говоря, он решил попробовать.

Осторожно подведя лодку к месту, где, по его мнению, в это время должна была находиться крупная рыба, дрожащими от волнения руками он сам поднес свою зажигалку к кончику шнура, который, как крысиный хвост, торчал из ладоней техника, сжимающих нечто вроде большого куска стирального мыла. Тот, не торопясь, проверил, горит ли шнур, и тихо опустил брусок с хвостиком в воду.

Старик судорожно заработал веслами, уводя лодку прочь от этого места. Голова его ушла в плечи, лоб наморщился, глаза сощурились — он ждал страшного взрыва, — одного из тех, какие порой доносились с того берега, — фонтана воды, может быть, гибели… Он здорово волновался. Но не успел он сделать пяти-шести взмахов, как техник сказал:

— Довольно, хватит.

В тот же момент он почувствовал резкий удар в днище лодки, сопровождаемый коротким, сухим, каким-то подспудным треском. Ровная гладь воды в том месте, где был опущен брикет, вдруг заметно выпучилась, потом побелела, зашипела и стала оседать. Техник велел повернуть лодку назад, взял подсачек на длинной рукоятке и во весь рост стал на нос, оглядывая воду вокруг. Старик смотрел на него и — тоже на воду, и больше всего на свете в этот момент хотел, чтобы никакой рыбы не появилось.

Все же он первым заметил легкий всплеск впереди, слева, и руки его сами быстро и ловко направили лодку туда, «Поросенок», грубо выброшенный из сачка, с большой высоты тяжело ударился о дно лодки и лежал, мелко подрагивая хвостом. Старик никогда не позволил бы себе так поступить с рыбой, особенно с таким красавцем. Он хорошо видел его боковым зрением. Прямо посмотреть на него он не мог, потому что боялся встретиться с ним взглядом…

Светлые животы и поблескивающие бока рыб появились сразу в нескольких местах. Техник молча указывал направление, и старик покорно выполнял его распоряжения.

Лодка наполнялась рыбой.

А в душе старика все нарастала и ширилась темная, гнетущая пустота. Ему было все равно…

Война уже сразила его.


В последующие дни, к немалому удивлению своих мюнхенских родственников, старик то и дело стал навещать их в городе, причем почти всегда в некотором подпитии. На вопросы отвечал лаконично и, так как он не любил врать, достаточно точно: в последнее время он здорово приноровился ловить рыбу в этом озере… А в ближайший семейный праздник он собрал всех и устроил пир горой. Был тут и его любимец — племянник Вольф. Ему старик по секрету рассказал все…

Это был тот самый Вольф, приятель Ганса, который принимал деятельное участие в организации зарядной аккумуляторной станции в начале Вольфратсгаузенского шоссе.

На другой же день он вместе с дядей — «дедом» уехал к нему на озеро, захватив с собой солидную сумму денег, полученных Гансом от Мюленберга.

Вот так и пересекаются разные вереницы жизненных событий и, если присмотреться, нет ничего «случайного» ни в самих этих вереницах, ни в их переплетениях и встречах.

* * *

Наступил последний день работы.

Около полудня Ганс медленно подошел к Мюленбергу и сказал безрадостно:

— У меня все готово.

И все-таки инженер дрогнул, — Ганс заметил это по его взметнувшемуся взгляду. Да, это был конец. Только что он сам закончил последнюю из остававшихся операций — проверку параллельности оптических осей луча и видоискателя. Однако Мюленберг сразу овладел собой.

— Так… Хорошо, Ганс, у меня тоже все готово. Как наши «внешние» дела? Там все в порядке?

— Да. Электромагниты на месте. Аккумуляторы проверены, поставлены под зарядку. Сегодня ночью будут готовы.

— А четвертая батарея?

— Уже заряжена.

— Сколько вошло?

— Тридцать пять килограммов. Я думаю, это слишком много, господин Мюленберг.

— Ничего, Ганс, ничего. Чем больше, тем вернее будет эффект.

— Это я понимаю. Но как же вы-то сами…

У Мюленберга вдруг защекотало в носу, грустные глаза его стали влажными. Он привлек к себе Ганса и крепко прижал его к своему большому телу.

— Спасибо, Ганс! Вы единственный человек, который тревожится о моей судьбе. Но… не думайте об этом: у вас и так достаточно забот сейчас. Я справлюсь сам.

Остаток дня они посвятили окончательной проверке действия основных агрегатов машины, затем укладке их в ящики, и, наконец, генеральной «уборке» лаборатории. Все, что могло хотя бы отдаленно намекнуть на последнюю конструкцию ионизатора, было сожжено, сломано, уничтожено.

К вечеру Мюленберг позвонил Вейнтраубу: все готово, завтра можно ехать на полигон. В похвалах и комплиментах нациста инженер без труда различил нотки плотоядного удовлетворения, которые его немало успокоили: очевидно, никакой агрессии не предполагается. Он отослал Ганса отдыхать, принял хорошую дозу брома и рано лег спать — завтра он должен владеть собой, как никогда. Ночь прошла спокойно, даже без сновидений.

Рано утром появились рабочие, машину по частям вынесли вниз, уложили на грузовик. Никто из инженеров «управления» не присутствовал. Шофер легковой машины передал Мюленбергу и Гансу пропуска для свободного прохода на полигон и два бинокля.

На самой окраине города они заехали на зарядную станцию, чтобы захватить аккумуляторы и главную деталь ионизатора — концентрические электромагниты.

Как ни успокоился Мюленберг после вчерашнего телефонного разговора с Вейнтраубом, все же он немного волновался во время этой операции. Это был единственный пункт в его плане, который не контролировался им самим непосредственно. Тут господствовал Ганс. И не столько Ганс, сколько его таинственные друзья — они организовали эту зарядную станцию — мастерскую, они приняли на хранение электромагниты, они заряжали четвертую батарею… А кто они? Что за люди? Достаточно ли они надежны, опытны, осторожны, взрослы, наконец?..

Мюленберг не знал никого из них и даже ничего о них: таких разговоров с Гансом они никогда не вели. Инженер почему-то представлял себе этих «друзей» Ганса, как компанию романтически настроенных молодых людей, увлеченных опасной игрой в приключения, — хотя, трезво рассуждая, он понимал, конечно, что это — неверное представление. И все же — кто они?..

Ганс уверен в них, это — единственное, что было очевидно. Но Ганс молод. Чем больше людей участвует в деле, тем больше вероятность всяких ошибок, оплошностей. Каждая из них может привлечь внимание, навести на след. А теперь так много глаз, которые жаждут увидеть что-нибудь подозрительное…

Да, это было, конечно, самое рискованное место всего плана. Отсюда мог начаться провал…

Погрузкой распоряжался Ганс.

Когда машины остановились, он спрыгнул с грузовика и повел рабочих Вейнтрауба в помещение, похожее на грубо побеленный сарай с широкой двустворчатой дверью. Через минуту они вынесли оттуда три аккумуляторных ящика и стали размещать их на грузовике.

Мюленберг сидел в открытой легковой машине и внимательно наблюдал за людьми.

Последний тяжелый ящик вынесли двое пожилых рабочих зарядной станции.

— «Вот они!» — встрепенулся Мюленберг.

Даже не взглянув на инженера, они пошли было к грузовику, но Ганс крикнул, что там уже нет места, и направил их к легковой машине.

Мюленберг пересел вперед, узкий ящик поставили между сиденьями.

И только когда машины двинулись с места, эти двое, прикоснувшись к козырькам своих кепок, как бы поправляя их, посмотрели прямо в глаза Мюленбергу.

И тут Мюленберг понял, кто такие друзья Ганса и в чем сила Ганса и этих — его собственных друзей, которых он узнал так поздно!..

* * *

Вот и полигон. Вот место, где стояла раньше машина.

Там Мюленберг в последний раз видел Гросса…

Сначала на сердце опускается страшная тяжесть. Потом она будто проникает внутрь, делает сердце каменным, твердым… Хорошо… Сегодня машина будет действовать в третий и последний раз, и она отомстит за Гросса, за Мюленберга, за себя…

Странно: сегодня Мюленберг чувствует себя совсем здоровым, даже молодым. Он быстро движется, за всем успевает проследить, даже вместе с Гансом помогает рабочим поднять тяжелый ящик аккумуляторной группы и вдвинуть его в машину на свое место. Вот что значит — нервы!

Появляются люди Вейнтрауба, прибывшие сюда еще раньше. Они уже закончили установку объектов в поле и для предварительного испытания и для демонстрации. Верно ли это сделано? Старший показывает Мюленбергу расположение объектов на полигоне. Расстояние пять, десять и пятнадцать километров. Слева на шестах с белыми флажками — лампы, включенные в заземленные антенны. А справа — для демонстрации начальству — три дощатые панели перед траншеями. Там будут живые объекты…

— Какие именно? — настороженно спрашивает Мюленберг.

— Скот, — глупо улыбаясь, отвечает тот. — Только скот: лошади и овцы.

Электромагниты уже извлечены Гансом из аккумуляторного ящика и поставлены на место. Машина собрана. Теперь она еще больше похожа на пушку с двумя короткими спаренными стволами, направленными вперед. Можно приступать к испытанию.

Старший снова подходит к Мюленбергу.

— Люди не нужны больше?

Мюленберг чувствует за этой предупредительностью особое распоряжение Вейнтрауба.

— Нет, — отвечает он, — не нужны, отправьте всех.

Затем он подходит с Гансом к машине, пускает мотор и наводит трубу на самый дальний флажок. Пятнадцать километров! Вот он, этот флажок, он появляется в поле зрения. Нити окуляра накладываются на него, указывая своим пересечением направление луча.

Включив ионизатор, а затем ток, Мюленберг видит, как на шесте вспыхивают разноцветные лампочки. Ганс тоже видит это в бинокль.

— Горит! — восклицает он, и в голосе его чувствуется затаенная тревога — рухнула надежда.

— Как и следовало ожидать, — спокойно, с некоторой гордостью добавляет Мюленберг, выключив «воздушный кабель». — Жаль, что мы не можем проверить, как будет действовать наша четвертая группа.

— Отказа не может быть, — убежденно говорит Ганс.

— Ну, тогда будем звать гостей. — Мюленберг садится в легковую машину, едет в контору полигона и вызывает к телефону Вейнтрауба.

— Машина проверена, — говорит он. — Результаты превосходят всякие ожидания.

Вейнтрауб чрезвычайно доволен. Он ждал с нетерпением этого звонка. Они выезжают и через полчаса будут на полигоне. Начальник управления тоже приедет с ними. Приблизительно в это же время приедет и доктор Гросс.

— Ну, Ганс, как будто все в порядке, — говорит Мюленберг, возвратившись пешком. — Я думаю, все нужные нам люди будут здесь. Давайте поговорим. Наступает последний акт… Как бы ни кончился он, нам едва ли придется еще говорить с вами когда-нибудь… Будьте готовы ко всему. Вероятно, теперь возьмут и вас. Но я думаю, что вам удастся выкарабкаться: вы были только электромонтером, исполнителем. Вам поручали монтаж простейших деталей, не посвящая в суть дела… Давайте посидим вот тут, на траве. Какая чудесная погода стоит эти дни!..

Ганс молча жует сорванную травинку, обхватив руками колени и мрачно смотрит куда-то в пространство. Молчать тяжело, но и говорить не о чем. Забрать его могут и по другим поводам… Но разве можно сейчас огорчать этого замечательного человека?..

— Теперь слушайте, Ганс. Во время демонстрации нам, вероятно, не удастся разговаривать. Давайте условимся: вы быстро уйдете с полигона, как только я сделаю такой жест… — Он потер лоб рукой и почесал голову. — Будьте очень внимательны, Ганс, не пропустите этого движения.

— Можете быть спокойны, господин Мюленберг. Едва ли я пропущу сегодня хоть одно ваше движение.

Вдали, у ворот, слышатся настойчивые автомобильные гудки. Оба поворачиваются.

— Приехали… Ну, теперь прощайте, Ганс!

Они встают, берутся за руки и несколько мгновений смотрят друг другу в глаза… Потом расходятся.

Два больших лимузина останавливаются недалеко от машины. Из них выходят шесть человек: среди них Мюленберг узнает тех военных инженеров, которые были здесь прошлый раз. Гросса среди них нет. Вейнтрауб знакомит его с Риксгеймом. Этот человек производит на него отвратительное впечатление скользкой, расплывшейся жабы.

Снова шум у ворот… Небольшая военная машина подкатывает к лимузинам и как бы выбрасывает из себя Гросса.

Мюленберг устремляется к нему, они обнимаются, отходят немного в сторону. Никто не слышит, о чем они говорят. Минут через пять они приближаются к группе. Гросс молча, будто не замечая никого, входит вслед за Мюленбергом на мостик и становится за спиной своего друга, опустившегося на сиденье перед пультом.

Еще раз на этом полигоне повторяется та же сцена. Гудит мотор, люди напряженно впиваются в бинокли… Незримый луч, выйдя из машины, зажигает вдали электрические лампочки…

Только теперь это все происходит на расстоянии десяти километров. Мюленберг чувствует одновременно и отвращение и гордость, когда наведенный им луч одним только прикосновением сваливает лошадь на таком далеком расстоянии.

Когда затихают восторженные комплименты Мюленбергу и сдержанные — Гроссу, Вейнтрауб предлагает перейти к объяснению нового принципа машины.

Мюленберг медленно поднимает руку, трет лоб.

— Пожалуйста, я готов… — оглядываясь, он видит, как Ганс нерешительно отходит назад. — Можете идти, Ганс, вы мне больше не понадобитесь! — громко и строго говорит он. Потом добавляет тихо Вейнтраубу: — Надеюсь, тут нет людей, которым не следовало бы присутствовать при объяснении? Я думаю, не в ваших интересах особенно популяризировать метод Гросса.

— Вы осторожны, — отвечает тот. — Но нет, все эти люди в курсе дела. Это те, которые вместе со мной работали над первой машиной и будут работать над второй.

«Ценное признание, — думает Мюленберг, — очевидно, здесь все, кто может быть опасен».

— Ну и прекрасно, — говорит он. — Тогда начнем. Подойдите поближе, господа. Я начну с самого главного — ионизатора.

Он медленно открепляет крышку тыльной части «пушки», долго копается в ней, наконец, вынимает концентрические электромагниты. Нужно дать время Гансу уйти подальше. Гросс склоняется над его плечом.

Шесть человек, тесно расположившись с двух сторон мостика, на котором сидит Мюленберг, стараются как можно ближе рассмотреть эту замечательную деталь.

Именно так и представлял себе эту последнюю сцену Мюленберг, когда, вот тут же, на полигоне лежа на земле с закрытыми глазами и едва бьющимся сердцем, он придумал свой план…

Ах, какое страшное волнение… Сердце начинает клокотать, как лава в жерле вулкана. А что, если оно не выдержит в самый последний момент? Нет, не надо тянуть…

Он быстро оглядывается кругом. Ганса уже нет. Большая рука инженера ложится на пульт слева. Пальцы нащупывают рычажок выключателя четвертой группы аккумуляторов… Еще одно маленькое, совсем незаметное движение — и конец… Мюленберг не решается повернуть рычажок. В нем возникает непреодолимое желание сначала сказать им в лицо, что их ждет… И он говорит сдавленным, прерывающимся голосом.

— Все это сделал доктор Гросс… совсем не для того, чтобы убивать… Вы решили иначе… Но… «взявший меч от меча погибнет…»

Глаза всех, опущенные к электромагнитам, удивленно вскидываются к его глазам.

— Теперь — возмездие… Скорей! — кричит он глухо самому себе…

* * *

Быстрым, решительным шагом Ганс направляется к воротам полигона. Надо пройти метров двести.

Проходная контора. Он оглядывается. Нет, застрять здесь нельзя. После его не выпустят. Вот пропуск. Надо успеть…

Он выходит за ограду, пересекает дорогу и по тропинке, сокращающей путь к шоссе, углубляется в лес.

Потом быстро сворачивает вправо. Он почти бежит по краю леса, вдоль забора.

Вот, наконец, подходящее дерево. Он взбирается на него, как белка, стараясь не ломать сучьев, все выше, выше. Понемногу полигон раскидывается меж ветвей широкой панорамой. Еще небольшое движение вверх. Он видит машину Гросса, людей, обступивших ее, черную фигуру Мюленберга, возвышающуюся над пультом.

Теперь — не отрывать глаз. Уйдет Мюленберг или нет?

В этот момент картина мгновенно и беззвучно преображается; Ганс видит этот страшный фейерверк во всех подробностях. Острые, короткие радиусы яркого света, брызнувшего из-под машины, окутывает мутный желтоватый клуб дыма и пыли, выворачивающийся наизнанку, и из него вздымается в воздух черный фонтан. Наконец, приходит звук. Оглушительный гром потрясает воздух, панический шелест волной пронизывает лес; Ганс изо всей силы обнимает ствол, чтобы не свалиться, но не отрывает глаз от темных точек и каких-то кусков, вертящихся в воздухе и параболами разлетающихся из фонтана…

Весь сжавшись, сцепив челюсти в конвульсивном напряжении, Ганс ждет. Мутная дымка уходит в сторону…

Наступает поразительная тишина. Все вокруг будто замерло в страхе.

Там, где была машина, ничего нет, только темное пятно зияющей воронки. В разных направлениях, на разных расстояниях от нее можно различить то, что осталось от людей… Что тут принадлежит Мюленбергу, Гроссу — трудно определить.

Конец…

Еще несколько секунд Ганс, как и все вокруг, остается недвижимым. Потом, как бы придя в себя, сваливается с дерева и бежит прямо лесом на юг, к шоссе.

* * *

Вечереет.

Пригородный поезд из Мюнхена деловито подлетает к одной из дачных станций Розенгеймской дороги — километрах в двадцати от города. Он сходу останавливается, выпускает на пустынную в этот час платформу густую толпу пассажиров и немедленно отправляется дальше, быстро набирая скорость. Люди со свертками, хозяйственными сумками, молча и торопливо устремляются к своим домам, к короткому ночному отдыху после трудового дня в городе. Платформа пустеет раньше, чем поезд скрывается из виду. Просто удивительно, как быстро исчезает куда-то вся эта масса людей. Уже через одну-две минуты только на главной улице, идущей прямо от станции, можно увидеть несколько человек; больше нигде никого нет. Таков темп жизни. Во всем чувствуется темперамент военного времени.

Двое вышли из одного вагона и движутся в одном и том же направлении — по главной улице. Один — пожилой, усатый, в рабочей кепке, другой — высокий, светловолосый, бледный, молодой человек, следует за ним шагах в сорока. Через несколько минут передний сворачивает в переулок налево, потом направо. В конце улицы он входит во двор и исчезает в маленьком домике, но тотчас же появляется снова и, открыв калитку, ждет около нее. Когда второй точно повторив все его повороты, проходит мимо, он говорит тихо:

— Входи, Ганс, все в порядке.

Небольшая светлая комната встречает их готовым к ужину столом и таким ароматом кулинарии, доносящимся вместе с шипением из кухни, что пришедшие, даже не переглянувшись, начинают как-то странно и, по-видимому, бессмысленно улыбаться. Впрочем все это не так просто, как может показаться. Сегодня Ганс проснулся около шести утра, причем спал он только три часа; с тех пор у него во рту, кроме двух стаканов зельтерской воды, перехваченных на улице, по возвращении с полигона, ничего не было. Во все последующее время его язык едва мог двигаться во рту — так было там сухо и терпко.

— Мойте руки скорей и садитесь за стол, у меня все готово, — говорит тетушка Марта входя, чтобы поздороваться. — Э, Ганс, милый, что это с тобой, не болен ли?

— Устал немного, — улыбается Ганс, — да и голоден, правду сказать… Ты меня прости, тетушка Марта, но… вот смотри, — он подносит к ее глазам часы, — через десять минут я должен быть там, — он указывает глазами куда-то вверх. — Вы садитесь без меня.

Женщина явно, неподдельно огорчена; она беспомощно смотрит на мужа.

— Ничего не поделаешь, Марта. Так нужно, он прав. Нужно, действительно, — понимаешь?.. Иди, Ганс. Мы подождем тебя. Не больше часа, ведь так?

— Думаю, так.

— Иди.

Ганс выходит в прихожую, открывает дверцу в крошечный чуланчик; согнувшись, кое-как влезает туда, вытащив предварительно какой-то мешок, потом ящик. Луч карманного фонарика помогает найти нужные сучки в дощатой переборке… Боковая стенка открывается так, что Ганс, прижавшись в угол, едва протискивает в образовавшуюся щель свое тело. Теперь он «у себя». Вспыхивает лампочка.

Тут можно только сидеть — и то согнувшись. Площадь каморки — метр на полметра. Он сидит на низком ящике. Перед ним вместо стола — полка из одной доски, на ней слева — панель передатчика с ребристыми ручками. Справа — ключ Морзе. Между ними, как раз под лампочкой — пространство для тетради.

Он кладет перед собой часы, тетрадь, карандаш, включает передатчик, ждет пока нагреются лампы, потом проверяет «эфир»…

Легкий стук в чуланчик заставляет его насторожиться.

— Это я, Ганс, открой на минутку.

Ганс открывает.

— На-ка держи. А то ты, чего доброго, заснешь там, а мне так и ждать тебя до утра? Из темноты в каморку протягивается рука с кружкой крепкого, темно-коричневого чая. — Не начал еще?

— Нет. Еще две минуты. Спасибо, дядя Вил… Ах, как ты это здорово придумал! Это же мечта, самое нужное сейчас… Большое тебе спасибо…

— Я тут не при чем. Это все Марта. Ну, действуй, да помни: мы ждем…

Ганс надевает наушники, кладет руку на ключ, закрывает глаза и — уносится далеко на восток, вместе с сигналами, срывающимися с его антенны:

…cq… cq… cq… cq… eu2bd

Через несколько минут он переключает антенну на прием. И слушает, медленно поворачивая ручку настройки вправо и влево — в пределах двух-трех делений лимба, останавливаясь и прислушиваясь к щебету сигналов, которыми полон эфир…

И вот он оставляет ручку. Знакомые интонации, как голос любимой, прерывают его полет.

…ma-ama, ma-ama, ma, ma, mama-a…

Это он…

…eu2bd… eu2bd… перехожу на прием, — звучит в наушниках.

Ганс включает передатчик на пойманную волну.

…eu2bd, слушайте… основные помехи устранены, ускорьте проверку по переданной ранее схеме расположения диполей, тогда сообщу новую схему… антенна сорвана ветром…

Кисть Ганса, плавно изгибаясь к запястью, колеблется над ключом…

«Прощайте, товарищ Мюленберг, — думает он, сжимая покрасневшие веки. — Мы выполним ваше задание, чего бы это ни стоило. И я не забуду вас никогда…»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЕМЬ БУКВ

ГЛАВА ПЯТАЯ

«ГЧ»

Николай Тунгусов с увлечением создавал свой таинственный генератор. Появление старого друга, Федора, не только не отвлекло его от этой работы, а наоборот — еще усилило желание поскорее довести дело до конца. Все расчеты были хорошо продуманы, проверены, и Николай верил в успех. Надо прямо сказать — у него были основания для этого. Инженера Тунгусова считали талантливым изобретателем-рационализатором: на многих заводах столицы, где технологический процесс требовал больших скоростей или сверхвысокой точности, уже были введены его остроумные приспособления. На всем, что Николай делал, лежала печать высокого мастерства и необычайной любви к своему произведению. Его приборы были не только технически совершенны, но и удобны, красивы, изящны. Тунгусов любил делать все своими руками, постигать своим умом и органически не мог закончить изучение какого-либо вопроса или изготовление детали до тех пор, пока самая строгая проверка не убеждала его в том, что он вполне овладел предметом и выполнил работу отлично.

Чем глубже забирался Николай в дебри электричества, тем сильнее оно увлекало его. В спектре электромагнитных колебаний он видел океаны будущего могущества человека. Этот спектр заключал в себе свет, тепло, возможность видеть и слышать на беспредельные расстояния, подчинять себе пространство, время.

Ультракороткие волны были одним из последних этапов пути молодого ученого. Он подошел к ним, изучая технику связи. Ему было ясно, что радио, телефон, телевидение уже начинают стареть, отстают от новых, вполне осуществимых технических идей, требуют перехода на ультракороткие волны. Николай представил себе, как должны выглядеть эти новые конструкции, некоторые из них рассчитал, потом сделал опытные экземпляры. Так возникла мысль создать портативный радиотелефон для связи в армии. Появился «радиокод» — маленький, изящный аппаратик, превращающий человеческую речь, брошенную в эфир, в какую-то несусветную звуковую галиматью, которую другой такой же аппаратик при определенной настройке автоматически расшифровывал и вновь превращал в ясную речь. Эксперты нашли изобретение чрезвычайно ценным.

Но вскоре Николай бросил связь: туг все было достаточно ясно. Он увлекся исследованиями, которые на некоторое время увели его от технических проблем. Это было влияние ультракоротких волн на живой организм. Николай построил генератор для облучения и окунулся в биологию. Он искал причину явлений, которых никто не мог толком объяснить. Почему гибнут мыши, кролики, мухи, клопы, бактерии, когда на них падает невидимый луч? Почему, если изменить волну или время облучения, бактерии начинают, наоборот, усиленно развиваться, больные животные быстро поправляются? Почему растения, семена которых на одну секунду попали под действие высокочастотного поля, лучше растут, дают больше плодов? А иногда это поле задерживает процесс распада в органических веществах.

Да так ли все это? Он проверял. Опыты подтверждали: да, так.

А что говорят об этом ученые? Ученые спорили.

Одни утверждали, что все действия ультракоротких волн сводятся к «тепловому фактору». Волны высокой частоты, мол, вызывают то или иное повышение температуры, которое в разных случаях может быть либо стимулирующим развитие, либо гибельным для организма. Вот и все! Другие доказывали существование какого-то специфического действия волн.

В Доме ученых устраивались длительные дискуссии на эту тему между физиками, биологами, врачами. Образовались два лагеря: к «тепловикам» примыкали в большинстве случаев старые авторитеты, теоретики, трезвые ученые, «не верящие в чудеса». Лагерь «спецификов» составляла преимущественно молодежь, энтузиасты-волновики, почти все в прошлом, а некоторые и в настоящем радиолюбители.

Тунгусов чувствовал, что энтузиасты правы, но доказательства их не были достаточно убедительны, допускали разные толкования.

Он начал свои опыты. Спор имел принципиальное значение, и истину надо было выяснить.

И вот случайно он сделал открытие, которое решило вопрос. Он облучал ультракороткими волнами семена редиса и затем сериями высевал их в вазончиках. Однажды выяснилось, что не только облученные семена давали лучший урожай, но и те, которые просто хранились рядом с ними. Выходило, что облученные семена становились сами источниками излучения! Ясно, что ни о каком «тепловом факторе» тут уж не могло быть и речи.

Тунгусов тщательно проверил это наблюдение и, наконец, выступил на очередном дискуссионном собрании с кратким сообщением. Энтузиасты торжествовали победу, а виновник торжества внезапно исчез: открытие привело его к новым увлекательным идеям.

Так шел Николай вперед, и перед ним раскрывались все новые горизонты.

Так подошел он к своей теории «волновой системы элементов».

Уже давно ученые стали замечать, что многие тела и вещества обладают какой-то странной способностью — на расстоянии действовать известным образом на другие тела биологического происхождения. Тонкий корешок обыкновенного лука, направленный кончиком на боковую поверхность другого корешка, вызывал в нем усиленное деление клеток. Пульсирующее сердце лягушки, мозг головастика, мышцы разных животных, даже кровь человека, действуя на близком расстоянии, заставляют усиленно развиваться культуру дрожжей. Близость воды, металлов, руд и некоторых лекарственных веществ вызывает иногда непроизвольное сокращение мускулов руки у человека. С давних времен этим пользовались некоторые, очевидно особо восприимчивые, люди для отыскивания подземных вод и ценных металлов с помощью «маркшейдерской палочки» — деревянного прутика, зажатого в руках.

Залежи подобных фактов накоплялись в голове Тунгусова и не давали покоя его пытливой, подвижной как ртуть, мысли. Он копался в библиотеках, разыскивал у букинистов какие-то старинные фолианты об алхимии, внимательно вчитывался в книги, излагающие учение индийских йогов.

Со всей этой старины он легко сбрасывал шелуху таинственности и мистики и обнаруживал здоровые зерна настоящей научной мысли, правильных наблюдений и обобщений.

От многих тел действительно исходят какие-то, очевидно, очень слабые, но иной раз весьма сильно действующие лучи. Теперь это уже точно установлено в сотнях современных лабораторий, которые чуть не каждый день находят все новые и новые источники излучения.

Природа этих лучей не была ясна. Большинство исследователей полагало, что они относятся к ультрафиолетовому участку электромагнитного спектра, к его коротковолновой части. Другие, напротив, считали, что новые лучи отличаются от электромагнитных. Их нельзя было ни уловить, ни воспроизвести никакими физическими методами. Изучать эти лучи можно было, только наблюдая их влияние на различные объекты, главным образом биологические.

Это обстоятельство сильно тормозило исследование. Если бы можно было как-нибудь увеличить ничтожную мощность излучения, природа его выяснилась бы, несомненно, гораздо скорее. Но как регулировать мощность, не зная природы явления?

Замкнутый круг этот Тунгусов разорвал своей блестящей гипотезой об «электромагнитной жизни веществ». Его натолкнуло на эту мысль обилие и разнообразие источников излучения, открываемых разными исследователями. То новые металлы, то минералы, то органические вещества — кости, мускулы, кровь, мозг, то химические реакции оказывались «излучателями». Часто случалось, что вещества, не обнаруживавшие никаких излучений, в некоторых особых условиях оказывались активными источниками их.

…Это случилось на улице, вечером, когда Тунгусов возвращался домой. Проходя мимо книжного магазина, он, по обыкновению, остановился у витрины, чтобы посмотреть новинки. Ничего интересного не оказалось; может быть, занятый своими мыслями, он просто и не заметил ничего, но, отойдя от витрины, вдруг увидел перед собой, как в тумане, книгу. Гладкий синий коленкор, четкие крупные буквы: «Д.И.Менделеев», и внизу в тонкой черной рамке белый прямоугольник с изображением первой записи системы элементов, сделанной от руки самим великим ученым.

«Периодическая система… Все вещества в природе состоят из девяноста двух элементов. Каждый из них отличается от предыдущего тем, что его атом содержит на один электрон больше. А в ядре атома столько же положительных зарядов, сколько электронов на орбитах. Атом — электрическая система, электроны движутся вокруг ядра по своим орбитам, по разным энергетическим сферам, перескакивают с одной сферы на другую… Так, так… Ничего нет удивительного в том, что это движение порождает электромагнитную волну».

Тунгусов уже не шел, а почти бежал, повинуясь стремительному потоку своих мыслей. Он как бы догонял свою идею, она была уже совсем близко… уже совсем близко… И вот он настиг ее.

Каждый элемент всегда испускает лучи строго определенной длины волны. Ее можно вычислить. Эта волна — такой же постоянный признак элемента, как удельный вес, как масса его атома.

Теперь можно составить новый вариант таблицы Менделеева; в ней, кроме атомных весов и порядковых номеров, обозначающих количество электронов в атоме, будут стоять новые цифры: длины волн тех излучений, которые исходят от данного элемента!

А в спектре лучистой энергии где-нибудь, очевидно, между рентгеновыми и ультрафиолетовыми лучами, появится новый ряд с обозначениями: «лучи водорода», «лучи лития», «лучи железа», «лучи золота»…

Многое становилось теперь понятным. Все тела, все вещества, а значит и соединения их и реакции дают излучения. Разница между ними только в длинах волн. А от длины волны зависит характер их влияния на окружающие тела. Поэтому-то и установлены пока только некоторые источники излучения, именно те, влияние которых удалось подметить исследователям. Излучения эти наполняют мир своими неощутимыми потолками, сочетаются, складываются одно с другим, находят резонанс в сходных по составу телах и, может быть, усиливают их собственную лучистую энергию. Она очень мала, эта энергия, ничтожно мала; неудивительно, что для ее обнаружения до сих пор не нашлось физического прибора, детектора. В самом деле, какое электромагнитное поле может создаться вокруг атома? Подсчитать, вычислить энергию такого поля, конечно, можно, но нет такого прибора, на показания которого эта микроскопическая энергия могла бы подействовать сколько-нибудь заметно.

Чувствуя под ногами твердую почву своей «волновой системы элементов», Тунгусов уверенно бросился в эту новую фазу исканий. Все средства современной физики и радиотехники бросил он в бой, стремясь усилить мощность новых лучей. И снова вычислял, рассчитывал, чертил…

Приемы и методы ультракоротковолновой радиотехники оказались теперь почти негодными: они позволяли управлять волнами длиной от десяти метров до одного сантиметра, а тут, как показывали расчеты, волны измерялись тысячными долями микрона! Количество переходило в качество: колоссальная частота колебаний подчинялась иным законам. Радиотехника отчасти уступала место оптике, потому что эти микроволны были близки к волнам света и во многом вели себя по законам светового луча. Но все-таки по своей природе это были электромагнитные волны, и Тунгусов не сомневался, что сумеет овладеть ими.

Увлеченный работой, он остро чувствовал нехватку времени. Институт поглощал весь день, для «идей» оставались крохи. Он взял отпуск, заперся дома, никого не принимал и часто даже не отвечал на телефонные звонки, заставляя «беседовать» своего неутомимого автоматического секретаря. Смена дня и ночи потеряла для Тунгусова всякий смысл. Он ложился спать, когда чувствовал, что веки смыкаются независимо от его воли, а голова полна тумана и усталости. Через шесть-семь часов он уже пробуждался, вскакивал и, если в этот момент не стояла глубокая ночь, в какой-то степени приобщался к внешнему миру.

Медленно открывалась дверь, и «внешний мир» этот в образе соседки тети Паши, добрейшего существа, неопределенно солидного возраста, как бы вливался в комнату. Нагруженная посудой, она входила, пятясь задом и потом неторопливо поворачиваясь перед аккуратно закрытой дверью.

Смешное и трогательное это было существо. Маленького росточка, но объемистая, вся какая-то бесформенная и мягкая, обвязанная теплыми платками, всегда в валенках, она, однако, деятельно выполняла массу всяких общеквартирных функций, и жильцы единодушно считали ее «главной хозяйкой»

Тунгусов шутливо называл тетю Пашу «кормилицей», потому что ей он доверил заботу о своем питании. Это был мудрый шаг, предпринятый, если внимательно разобраться, не столько Тунгусовым, сколько самой тетей Пашей, и при том из самых альтруистических побуждений. Она с таким вниманием и любовью исполняла свои обязанности, словно заботилась о родном ей человеке. И кто знает, что сталось бы с Николаем, если бы не прекратились его постоянные недоедания, сухомятка, случайные столовки. Вечно увлеченный своими идеями и работой, он никогда не вспоминал об еде, пока не чувствовал, что валится с ног от голода. Так он понемногу отвыкал есть, заметно худел, слабел, и только настойчивое вмешательство тети Паши вернуло ему природную крепость.

Впрочем, не одной только заботой о питании ограничивалась роль тети Паши в жизни Тунгусова. У нее не было семьи: муж и сын погибли в гражданскую войну. Заботливость, нежность годами лежали глубоко под спудом, не находили выхода. Николай тоже был один. На него и устремился теплый поток материнской любви Прасковьи Гавриловны.

Любовь эта была проста, как проста была и сама тетя Паша Она следила за его бельем, стирала, штопала, иногда и покупала сама, что находила нужным, из денег, которые давал ей на хозяйство Тунгусов; он же никогда не спрашивал отчета и чувствовал бесконечную благодарность к «кормилице» за освобождение его от всех этих неприятных забот.

Одного только не могла осилить тетя Паша: заставить Тунгусова вовремя ложиться спать. Услышав из кухни, что он после сна встал и умылся, она быстро собирала завтрак или обед, смотря по времени, и входила к нему, стараясь казаться мрачной и недовольной.

— Доброе утро, тетя Паша! — встречал ее Тунгусов, торопливо заканчивая свой несложный туалет.

Она ворчала в ответ мягким баском:

— Утро, утро… Опять ночь не спал?

— Не спал, тетя Паша, работал.

— Ну это что! Разве так работают? Ты, Николай Арсентьевич, только свое здоровье губишь. Посмотри на себя: зеленый стал. Это что! Сидишь целыми сутками взаперти, воздух гадкий, накурил, воняет… Ну? Разве можно? Другие вон тоже работают: и погуляют и физкультурой займутся…

— У меня, тетя Паша, мозги теперь физкультурой занимаются!

— Мозги! Это что! Вот и видно, что мозги у тебя неладные, милый. Ешь, садись, остынет…


Теоретические изыскания между тем подходили к концу. Расчеты и формулы сначала в воображении Тунгусова, а потом и в действительности приобретали очертания и формы деталей заветного генератора.

Некоторые из них ему по знакомству изготовляли на заводах, в научных учреждениях, где Тунгусову, как консультанту от института, приходилось с неизменным блеском совершенствовать устаревшую технику. Но большую часть этих деталей он делал сам у себя в комнате, совсем уже превратившейся в какую-то фантастическую лабораторию средневекового алхимика. Тут же, в тигельках, ретортах, колбах, плавились, очищались, выпадали в растворах осадками и кристаллами чистые элементы — будущие модуляторы несущей волны главного излучателя.

Основной источник излучения этого генератора имел вид баллона из кварцевого стекла с причудливо торчащими из него рогами отводов, через которые входили внутрь электроды. Внизу, в двух углублениях толстого дна, — свинец, металл, не все тайны которого раскрыты наукой. Он один способен задерживать любые виды электромагнитного излучения; даже рентгеновы и гамма-лучи радия не могут пройти через свинец. В менделеевском ряду свинец занимает особое место; это последний из устойчивых элементов, не подверженных распаду. Все элементы с большим, чем у свинца, атомным весом радиоактивны: они непрерывно разлагаются на составляющие их невидимые частицы и исчезают в течение более или менее продолжительного срока. И ничто не может остановить этого распада.

Электронный поток из верхней части баллона падает вниз на свинец, нагревает его, плавит. Свинец кипит, наполняет баллон своими парами, которые сгущаются у охлажденных стенок и мелкими тяжелыми капельками сбегают по стеклу. Электроны с космической скоростью несутся сквозь пространство баллона, сталкиваются с атомами свинца, сбивают, сотрясают их атомные системы. Призрачный, сероватый свет выдает эти неслышные катастрофы. И вместе с ним через кварц свободно выходят волны — лучи, которые улавливаются окружающей баллон электрооптической системой и собираются в один невидимый поток.

Николай нашел способ менять волновой состав этого потока. Законы гармонических колебаний и модуляций помогли ему укротить упрямые «свинцовые» частоты, подчинив их ритму естественных излучений химических элементов. Так он получил возможность превращать луч генератора в луч любого металла, любого химического элемента.

Вот в этот-то напряженнейший момент исканий, оказалось, что некоторые детали оптической системы, заказанные в мастерской института, сделаны неудачно. Тунгусов отнес их обратно, но мастерская уже была занята очередной срочной работой. Приходилось ждать. Без этой оптики двигаться дальше было нельзя.

И Николай вдруг ощутил странную, пугающую пустоту вокруг себя. Работа, которой он жил каждую минуту, прервалась и стало нечего делать. Этого с ним еще не случалось. Раньше, в годы его «жизненной системы», которой он присягал навсегда, этого и не могло быть. «Завоевание культуры» — его самообразование и самовоспитание — требовало от него громадных усилий и массы времени и часто случалось, что Николай не знал «за что хвататься». И вдруг — нечего делать! Уж не стал ли он «инженером»?! Этот термин был придуман им же самим в эпоху великих битв с Федором, когда они еще устанавливали свои взгляды на жизнь, на свое назначение в ней. Перед ним всплыли строки из тетради, где он тогда записывал некоторые свои мысли. Там фигурировали два слова — Инженер, — с большой буквы, любимый символ всесторонне развитого, высоко культурного человека-созидателя, и «инженер» в кавычках и с маленькой буквы — олицетворение деловой, но мелкой, узко-ограниченной натуры, «ничтожество», стояло там в скобках ..

Вспомнились эпизоды идеологических сражений. «Если ты хорошо строишь заводы, электростанции или конструируешь машины, — социализму наплевать, что ты не умеешь играть на скрипке, или не читал „Войны и мира“, или не болтаешь по-английски», — запальчиво утверждал Федор.

«Нет, брат, врешь… — не сразу находя достойный ответ на внешне убедительные доводы друга, и потому не очень уверенно парировал Николай. — И мыслишка у тебя в основе вредноватая… вижу ее хорошо, ты меня на скрипку не поймаешь…»

Николай тогда взъярился и, разойдясь, так расчихвостил друга за недооценку, — уже не только культуры, а и самого социализма, — что тот испугался своей ошибки и пошел на попятный.

А теперь, вот уже года два, как Николай только своей электротехникой и занимается, да, честно говоря, и не интересуется ничем, хотя ему так далеко еще до Инженера!

Впрочем, горькая волна сомнений схлынула также быстро, как и налетела. Успокоительных контраргументов тут же появилось больше, чем достаточно: электротехника — его специальность и ей по праву принадлежит максимум времени и внимания; все новое должно воплощаться немедленно; наконец, это временно, не всегда же будут такие срочные дела…

Главного, в чем и таилась страшинка, Николай так и не уловил: все, что не относилось к его специальности, уже не влекло его к себе, как прежде…

Вот тогда-то на первый план и выплыло еще не остывшее увлечение ультракоротковолновым телефоном, и Николай с обычной энергией начал «продвигать» его.

И надо же, чтобы в это время появился Федор — первый человек, которому Николай рассказал о своем «генераторе чудес». Мало того, на другой день после их встречи из мастерских оптического института сообщили о том, что первые из заказанных деталей готовы. Так Тунгусов вновь вернулся к своему любимому «детищу».

Федор навещал теперь друга через каждые два-три дня. И не одно только чувство дружбы неудержимо тянуло его к Николаю: он нашел в нем неиссякаемый источник новых знаний, увлекательных, почти фантастических для него идей.

Всякий другой помешал бы Николаю одним своим присутствием. Не говоря уже о том, что Федор просто практически помогал другу во время работы, он оказался тем благодарным собеседником, с которым Николай мог делиться мыслями. Когда Федор приходил, Тунгусов преображался, обычно сдержанный и молчаливый, даже скрытный, он легко подхватывал всякий вопрос Федора, объяснял, показывал опыты, которые очень походили на фокусы опытного эстрадного «манипулятора», и радовался искреннему удивлению друга.

Увлекаясь, он иногда выходил за пределы понятного Федору, но и тогда продолжал развивать свои мысли, чувствуя, что его «объяснения» переходят в творческий процесс, ценный для него самого. После таких бесед, несмотря на пассивную, казалось бы, роль Федора в них, в голове Николая всегда возникало что-то новое, что-то там оседало, выкристаллизовывалось… Это было нечто вроде химической реакции, которую вызывает одно только присутствие катализатора, хотя сам он в этой реакции, по-видимому, и не участвует…

Словом, вновь забилось рядом с Николаем близкое сердце, и все дела, вся жизнь его обрели новый смысл, новую ответственность.

Радиограмма из Германии вначале не произвела на Николая сколько-нибудь значительного впечатления; ее затмило появление Федора. Подумав тогда немного над шифром, друзья решили, что разгадать его, не имея никаких данных, хотя бы намеков на смысл, просто невозможно, а потому и не стоит ломать голову.

Однако мысль о шифре не оставляла Николая и с каждым днем становилась настойчивее и тревожнее. Конечно, это был трудный и рискованный шаг со стороны немца. Зачем сделан этот шаг? Шифр — значит тайна. Как раскрыть ее только одному человеку — Николаю, в радиоразговоре, который могут слышать все — и друзья и враги?! Николай ставил себя на место немца и видел, что задача может быть решена только в том случае, если он сам проявит достаточно изобретательности и воли к ее решению. И вот уже не минуты, а целые часы уходили на «ломанье головы» над этими семью буквами. Федор приходил обычно в дни и часы «эфирной вахты» — по вечерам. Они пили чай и выдумывали сотни разных способов извлечь из букв какой-нибудь смысл.

Через несколько дней немец снова появился в эфире, внезапно, как метеор, и, очевидно, только для того, чтобы связаться с Николаем.

— Как схема? — коротко спросил он.

— Bd. Sory. Nil, — ответил Николай. — Плохо. Очень сожалею, но ничего не понял.

— Продолжайте эксперименты, прошу вас, — передал немец и исчез из эфира.

В следующий раз, вместо ответа на вопрос о схеме, Николай спросил:

— Можно ли выполнить ее без вспомогательных данных?

— Можно. Привлеките друзей, вы все ее хорошо знаете, — был ответ. А еще через день, очевидно, под давлением каких-то событий, даже не спросив ничего, немец попросил принять «работу по схеме» и передал зашифрованный цифровой текст, занявший почти целую страницу в «вахтенном журнале» Николая.

— Вот, Федя. Это уже сообщение, — задумчиво говорил Николай. — Очевидно, то самое, из-за которого понадобилась вся эта эфирная конспирация с шифром… Что же делать, кого еще привлечь?.. Ясно, что мы ее хорошо знаем…

— Кого «ее»?

— Да эту самую «схему»; то, что обозначают буквы; то, чего мы никак не можем сообразить… и что, конечно, нам хорошо известно — ведь только на это и мог рассчитывать немец!.. Ясно только одно: эти буквы, как бы они ни были перетасованы, не могут составить слова, потому что тут шесть согласных и только одна гласная. Таких слов не бывает. Скорей всего это — первые буквы слов какой-нибудь общеизвестной фразы, изречения, поговорки, лозунга, может быть, названия учреждения, какой-нибудь организации…

Был опять перерыв в работе, кварцевая оптика снова задерживала монтаж генератора. Друзья с видимым наслаждением любителей медленно отхлебывали крепкий чай, искусно завариваемый тетей Пашей, и усиленно копались в памяти, выискивая подходящие сочетания слов в лозунгах, пословицах, популярных песнях… Николай сыпал догадками, как из сказочного рога изобилия. У Федора дело шло хуже. В этот вечер мысли его были заняты другим и он только ждал удобного момента, чтобы переменить тему.

— Сегодня я тебе плохой помощник, — сказал он, наконец. — Голова не тем занята.

— А что у тебя? — встрепенулся Николай.


…Инженерная судьба Федора складывалась вообще неладно.

Его устремления к механике, машиностроению то и дело наталкивались на разные обстоятельства, сбивавшие его с прямого и, казалось, такого простого пути. В военно-техническом авиационном училище ему пришлось заняться моторами. Уже тут ему грозило отклонение в сторону технологии и, даже, еще менее привлекавшей его — эксплуатации. Федор, однако, считал эти отклонения случайными и, конечно, временными, и потому ничего угрожающего в них не находил. Между тем, на заводе, куда он был затем направлен, Федор, как человек добросовестный и умеющий заинтересоваться делом, начал быстро выдвигаться и, незаметно для себя, утверждаться как технолог.

Это было время обильного детскими болезнями, но необычайно бодрого и решительного старта молодой советской промышленности. Брошенный еще Лениным клич — «догнать и перегнать!» — был едва ли не самым популярным и, казалось, легко осуществимым лозунгом народа. «ДИП» — алело со стен цехов и заводских ворот, «ДИП» — бросалось со стремительных лбов паровозов, с бортов пароходов, «дипами» именовались новые станки, машины, приборы…

Понятная, доступная всем, жизненно необходимая для страны ленинская идея владела сердцами. Учебные заведения, конечно, делали свое дело, готовили специалистов, но не они решали тогда насущную задачу. Широкое и неукротимое, как океанский прилив, радиолюбительское движение снабжало кадрами — пусть не всегда дипломированными, но по-настоящему творческими и неуемными — советскую радиотехнику. Захваченные полетом самодельной игрушки авиамоделисты долбили высшую математику и начинали строить настоящие самолеты. И так всюду. Это были энтузиасты, увлеченные идеей творения — достигнуть, овладеть, перешагнуть! Ночью они сидели над книгами и тетрадями, чтобы днем выполнить очередное задание.

Был среди них и Федор. Совсем уже новые для него вещи пришлось ему постигать, когда возникла вдруг на заводе срочная необходимость организовать собственное производство… дерева. Оно играло тогда еще немалую роль в авиации и шло на пропеллеры, фюзеляжи транспортных, спортивных и других самолетов и планеров.

Проштудировав нужную литературу, Федор получил командировку и совершил большое турне по некоторым предприятиям Союза. Тут он увидел, как на практике, путем особых манипуляций — подготовки, сушки, склейки и обработки, древесина превращается в материал, способный конкурировать с металлом. Новый круг знаний и дел увлек Федора и он хорошо справился с порученной ему задачей.

Однако годы шли, металлургия тоже не спала, и древесина начинала понемногу уходить из авиации, уступая место легким и прочным сплавам металлов. И когда Федор, демобилизовавшись, вернулся в Москву, в него, как в опытного древесинника, мертвой хваткой вцепились… «музыканты». Так окрестили в промышленных кругах Москвы очень предприимчивых и требовательных организаторов крупной фабрики музыкальных инструментов. Фабрика уже работала, выпускала продукцию — отменно низкого качества и в совершенно неудовлетворительном количестве. Между тем предприятие это было хорошо оснащено техникой, располагало прекрасным, внимательно подобранным коллективом рабочих, среди которых оказалось немало старых кустарей, искуснейших мастеров скрипок, виолончелей, гитар…

Причиной отставания фабрики был сушильный цех. Он не успевал снабжать производство древесиной надлежащего качества, и «музыканты» все свои силы бросили на поиски опытного специалиста, который мог бы наладить работу цеха и вывести фабрику из прорыва. Тонко организованная разведка обнаружила инженера Решеткова, как только он появился в одном из отделов Наркомата тяжелой промышленности на площади Ногина…

Сначала «музыканты» просто и деликатно предложили Федору работать у них. Федор едва не расхохотался в ответ, — такой курьезной показалась ему перспектива стать деятелем «музыкальной фабрики» перед его вновь ожившими мечтами о большой технике. Он отказался очень уверенно и твердо. Тогда «музыканты» предприняли обходный маневр. Они подробно рассказали ему о своих затруднениях и просили срочно посетить фабрику, осмотреть сушильный цех и — всего только — провести консультацию, помочь им советом… На это Федор охотно согласился, тем более, что уже чувствовал себя виноватым перед ними: очень уж явно они были огорчены его отказом. К тому же главные «музыканты» — директор и главный инженер понравились Федору, он почувствовал в них настоящих энтузиастов своего производства.

Осмотр фабрики оказался увлекательным, Федор увидел и узнал много интересного и нового для себя. Закончив обход, они собрались в цеховой конторке. Тут наступил момент главного удара.

— И вот что получается в результате всех наших производственных усилий, — сокрушенно сказал директор, снимая со стены одну из гитар, висевших там среди других инструментов. — Попробуйте…

Федор не был ни музыкантом, ни особенным ценителем музыки, но обладал хорошим слухом, любил гитару и немного, по-дилетантски играл на ней. Все это директор успел осторожно выведать у него заранее.

— Пошлите за Андреичем, пусть принесет свою, — сказал он главному инженеру.

Гитара, которую рассматривал Федор, была «шикарна», сверкала зеркально положенным лаком, искусной инкрустацией из перламутра. Подавляя в себе некоторое смущение, он взял несколько привычных аккордов. Звук, как звук… Так же, вероятно, звучали и те гитары, на которых ему доводилось играть ..

— Нет, право, я не берусь судить, — сказал он, пожав плечами. — Ничего особенно плохого не замечаю.

— Погодите, сейчас заметите… Все познается в сравнении, — улыбнулся директор. — Входи, Андреич!

На пороге комнаты появился пожилой, совсем небольшого роста, худощавый человечек в синей спецовке. Левой рукой он плотно прижимал к телу старенькую, заметно потертую и невзрачную гитару среднего размера.

— Познакомьтесь, товарищ Решетков, это наш главный учитель и судья строжайший; старый гитарный мастер — бывший кустарь-одиночка. Великий маг и волшебник, знающий все тайны тонкого искусства…

— Ладно тебе, Тимофей Палыч… — недовольно перебил мастер, суховато здороваясь с Федором. — Зачем звали?

— Хотим показать товарищу инженеру, какие бывают на свете гитары.

— Играете? — спросил мастер, устремляя поверх очков сверлящий взгляд на Федора.

— Да нет… так… слегка…

— Что ж, посмотрите.

Принимая гитару из рук Андреича, Федор услышал сложный и странный звук — будто гитара простонала или испуганно шепнула что-то хозяину. Она звучала от одного только прикосновения к ней!.. Он осторожно взял аккорд, другой… Да… Это было нечто совсем иное. Там, в красивом фабричном инструменте его пальцы вызывали какое-то недовольное, насильственное звучание струн. Струны эти и были слышны каждая в отдельности, они легко различались в аккорде. Тут струн не было. Были звуки — слитные, богатые, гармоничные, они легко и охотно возникали от слабого касания пальцев и шли не от струн, а из самого нутра инструмента, сливаясь, заставляя ощутимо трепетать все легкое тело гитары. И так приятна, так привлекательна была эта чуткая покорность инструмента, что Федору неудержимо захотелось играть, играть без конца… Он испугался. Эти несколько любимых аккордов — было все, что его пальцы знали хорошо. Можно ли обидеть доверчивость струн неверным, грубым прикосновением?.. Чем ответят они?..

— Вот это — гитара… — восхищенно проговорил он и медленно, с трудом отрывая от нее взгляд, вернул мастеру.

— А ну, Андреич… Покажи… — попросил директор.

Тот сел на стул, бережно, двумя руками уложил гитару на ногу, низко склонился к ней, как бы вслушиваясь в ее дыхание. Было что-то хищное и в то же время нежное во всей его согнутой фигуре, в осторожных и цепких пальцах, властно охвативших гриф и чутко касающихся струн.

И вот возник голос; простой запев старинной русской песни — «Есть на Волге утес». Сразу подхватил его тихий, невнятный, но мощный, будто донесшийся издалека, хор многих голосов. Понемногу песня крепла, смелела. В ней слышались — и рокот широкой, раздольной реки, бьющей волнами в скалы, и беспредельная даль, и глубина тех «сотен лет», что стоит этот дикий, одинокий утес… И все это непостижимо претворялось в такую огромную, подавляющую мощь человеческого духа, что все кругом исчезло, перестало существовать для Федора…

Воровато затихли шумы, доносившиеся из цеха; кто-то осторожно и бесшумно открыл, да так и оставил открытой настежь дверь…

А когда Андреич кончил, долго еще, с минуту длилась тишина; потом так же неслышно закрылась дверь и за ней снова проснулись шумы цеха и голоса людей.

— Вы настоящий артист, — сказал Федор и, не зная, как лучше выразить охватившие его чувства, дружески обнял худые плечи мастера.

— Да ведь ручная работа, — ответил тот отстраняясь. И многозначительно посмотрев на директора, добавил с явным намеком на какой-то уже известный им спор:

— Кустарная… А фабричным способом разве такую сделаешь?.. Пойду, Тимофей Палыч, у меня там крышки греются…

Не дожидаясь ответа, он вышел.

— Нет, сделаем… — упрямо сказал директор. — Пусть не такую, это, конечно, уникум, произведение художника. Андреич творил ее восемь месяцев, а материал для нее сушился и выдерживался лет пять. Но мы можем делать просто хорошие инструменты. А выпускать такую дрянь, — он метнул гневный взгляд на стены, обвешенные инструментами, — это же вредительство; такой продукцией мы только отвращаем людей от музыки… И все из-за того, что не можем наладить правильную сушку материала!.. Запасов нет. Сушильный цех работает медленно. А всякое ускорение процесса приводит к браку. Заколдованный круг какой-то!.. А найдем выход… Обязаны найти! Давайте вместе, товарищ Решетков… Ведь благородная, да и интересная задача Что вам торопиться с вашей механикой? Поработайте у нас, наладим дело и — пожалуйста, никуда механика не уйдет!

А Федор сидел, опустив глаза, и, внутренне улыбаясь, думал о том, что директор зря старается, потому что, как ни странно, а его уже убедил этот ярый, по-видимому, противник фабричного производства — Андреич…

…В течение ближайших двух недель Федор перекроил наново сушильный цех. С увлечением находил он все новые источники производительности — то в режиме камер, то в более экономном использовании их емкости, то в самой планировке оборудования. Он почувствовал себя здесь творцом и радовался, видя, как его усилия превращаются в новые кубометры отлично высушенной «музыкальной» древесины.

Однако скоро наступил момент, когда он перестал находить эти скрытые источники роста, а производительность цеха все еще отставала. Снова пришлось пойти на компромисс: снизить качество сушки, чтобы ускорить ее и выполнить намеченную программу. Федор понял, что не справился с задачей. Он был огорчен и не знал, что делать дальше.

С этим и пришел он сегодня к Николаю.

Узнав о его злоключениях, Николай вдруг насторожился и заставил друга подробно рассказать, как происходит у них сушка древесины. Федор почуял, что Николай неспроста проявляет такой интерес к этому, казалось бы совершенно чуждому ему делу. Настроение его несколько поднялось, и он с увлечением описал методы, аппаратуру, даже набросал на бумаге план цеха, расположение сушильных камер…

— Для наших целей нужно дерево особого качества, отборное, ровнослойное, что называется «без сучка и задоринки». И сухое, чтобы влаги было не больше двенадцати процентов. Лучше всего просто выдерживать дерево при умеренной, равномерной температуре. Но при таком способе приходится ждать минимум год. Поэтому мы пользуемся искусственной сушкой — в камерах, с определенным режимом обмена воздуха и температуры. Это намного ускоряет сушку, но зато и приводит к браку. Микроскопическое исследование обнаруживает в части древесины мельчайшие трещинки, делающие ее непригодной. И чем жестче режим сушки, тем больше процент брака.

— Так-так, — протянул Тунгусов, постукивая пальцем по столу и уставившись на Федора с каким-то ироническим вниманием. — И сколько же времени продолжается такая «культурная» сушка?

— Ну, это скоро — суток семь-десять, в зависимости от породы дерева.

— Суток?! — вскричал Николай.

— Ну, конечно. Можно и еще ускорить, но тогда брак будет больше.

Тунгусов заскрипел стулом, возмущенно ерзая.

— Послушай, Федя, может, у вас фабрика какая-нибудь отсталая, допотопная?

— Как отсталая? — усмехнулся тот. — Новейшее оборудование… Да ведь я же знаю, за границей то же.

— Федя, милый, оставим заграницу… Тетя Паша, — обратился он к вошедшей с чайником «кормилице», — ты, кажется, говорила, что у нас дрова сырые.

— Сырые, Николай Арсентьевич, ну прямо — вода; видать только из лесу. Трещат, да парят, а жару никакого.

— Будь добренька, тетя Паша, выбери нам небольшое поленце, да посырее.

Через несколько минут, в продолжение которых Тунгусов молча возился около одного из своих бесчисленных электроприборов, полено было принесено. Николай, вооружившись слесарной ножовкой, выпилил из него небольшой аккуратный брусок.

— Чудак! — бурчал он сердито. — Вот весы, вот кронциркуль, вот таблица… Можешь определить влажность?

— Пожалуйста, — ответил Федор, садясь к весам. — Влажность почти нормальная для свежего леса, — заключил он, сделав вычисление.

— Сколько?

— Семьдесят процентов.

— А вам нужно двенадцать?

— Двенадцать, лучше десять.

— А девять?

— Еще лучше.

— А восемь, а семь, а шесть?..

— Да ведь это невозможно!

— Невозможно?

— Ну, конечно!

— Эх, чудило! Иди сюда.

Николай подошел к своему ультракоротковолновому генератору и, поместив брусок между двумя дисками конденсатора, включил ток.

— Смотри на часы!

Через две-три секунды показался пар. Облачко сгустилось, окутало брусок; маленькие молнии вдруг защелкали в туманном пространстве. Тогда Николай сбавил ток.

Пар вдруг исчез, и Николай бросил брусок на стол.

— Сколько прошло?

— Меньше минуты… секунд пятьдесят.

— Ну-ка, взвешивай, вычисляй.

Федор взял брусок и в тот же момент вскрикнул удивленно: брусок был почти невесом. Взвесив и рассчитав влажность, он повернул к Николаю обескураженное лицо.

— Ну? — рассмеялся Тунгусов.

— Пять процентов, Коля. Хм!.. — Федор тряс брусок на руке, щупал его, давил ногтем. — Но постой! Как структура? Может быть, нарушена?

— А посмотри. Вот тебе сильная лупа, вот свет. Если хочешь, сделаем срез, посмотрим под микроскопом.

Сделали срез. Черные брови Федора полезли вверх, когда он увидел в микроскоп красивую, похожую на пчелиные соты ткань березы.

— Коля, это же великолепно! Никаких нарушений! Что же это такое?

Николай снова сунул брусок в генератор и через несколько секунд вынул его, понюхал. Теперь брусок был похож на пересушенный сухарь из крутого кислого теста. Его грани вдавились, углы стали острыми.

— На-ка, распили его пополам.

Федор распилил. Тонкий внешний слой древесины был тверд, едва поддавался пиле. Внутри бруска оказался уголь.

— Сгорел! — воскликнул вконец пораженный Федор. — Нет, это прямо чертовщина какая-то! Сгорел внутри! Как же это может быть?

— Как, как! — заворчал Тунгусов, набивая папиросу над табачной коробкой. — Все очень просто. Я помещаю брусок в электрическое поле высокой частоты. Энергия поля пронизывает древесину всю насквозь и, действуя на ее молекулы, вызывает равномерное повышение температуры сразу во всей массе бруска. Вода превращается в пар и уходит сквозь поры, как ты видел. Процесс этот можно провести почти мгновенно, если усилить энергию поля. Но тогда пар, не успевая выходить наружу, будет рвать дерево, получатся трещины. У вас они образуются по другим причинам. Вы сушите дерево извне. Естественно, прежде всего высыхают его внешние слои: они сжимаются и становятся хрупкими. А внутри — прежний объем. Возникают колоссальные напряжения, которые и разрывают дерево. А при том способе, который я тебе сейчас показал, благодаря равномерности нагревания во всей толще дерева, никаких напряжений нет и быть не может, поэтому и древесина не разрушается. Понятно?

— Не совсем. Если нагревание происходит равномерно во всей толще, то почему же у тебя брусок сгорел только внутри, а поверхность уцелела?

— А это потому, что испарение влаги с поверхности несколько охлаждает наружный слой и нагревание его немного запаздывает. Если держать дольше, сгорит все.

— Слушай, Коля, а можно таким образом сушить большие массы древесины, скажем — бревна, доски?

— Конечно, можно. Построить более мощный генератор, с большим конденсатором, и пропускать через него бревна по конвейеру.

— Но ведь это же замечательно! — снова зажегся Федор. — Это выход из положения! Коля, ты должен наладить это дело. Давай возьмемся вместе у нас на фабрике! Ведь это будет целая революция! Я все организую, буду работать сам, ты только сделай проект и руководи. Ну, идет?

Тунгусов задумался. Предложение было соблазнительным, но новая работа потребовала бы немало времени и внимания. А «генератор чудес»?..

— Ты погоди горячиться-то, — сказал он. — Имей в виду, что высокочастотный способ сушки давно известен и был в свое время отвергнут промышленностью, как нерентабельный. Абсурд, конечно! Его и тогда можно было усовершенствовать, а сейчас, при современной электротехнике — и подавно. Во всяком случае для таких производств, как ваше, где требуется древесина особо высокого качества, он, конечно, будет выгодным. Однако клеймо брака на новом методе осталось, так что неизвестно еще, как посмотрят на эту затею у вас.

— Ерунда! Я притащу сюда нашего директора в любой момент, покажи ему этот «фокус», и директор будет готов, ручаюсь. Да что там! У нас ухватятся за эту идею: ведь сейчас все ходят с повешенными носами, ждут чуть ли не разгона. Ну, по рукам?

— Что ж, пожалуй… Но не раньше, чем я кончу свою машину. Никаких новых дел я до этого не начну. Возможно, что ждать долго не придется… А ты пока зондируй почву.

Федор не принадлежал к числу тех счастливых натур, которых, — иногда, правда, лишь иронически, — называют изобретателями. Ему были чужды захватывающие взлеты фантазии, ночи и дни, отданные безудержным поискам пути за пределы реально существующего, наконец, победная радость обретения нового. В своем инженерном творчестве он был исполнителем, а не композитором.

В тот вечер, возвращаясь пешком от Николая домой, Федор испытал впервые в жизни настоящий творческий подъем.

«Фокус» Николая вел к ликвидации всех недоразумений на фабрике, это было ясно. Но мысли Федора шли еще дальше. Что музыкальная фабрика! Как ни близка она стала ему, все же это — мелочь в хозяйстве страны. Сухой лес — проблема, гораздо более широкая. Его нет. Небывалое строительство поглотило все запасы, заготовленные раньше. А ведь только высушенная древесина превращается в материал, по-настоящему годный для обработки. Голод испытывают почти все отрасли промышленности, особенно такие, как мебельная, вагоностроительная, судостроительная, автомобильная, жилищно-строительная, фанерная, спичечная… Все они вынуждены пользоваться сырым, недосушенным материалом, и в этом главная причина плохого качества построек, изделий…

Если Николай прав, то создание высокочастотной сушилки на фабрике приобретает огромное значение. Ее надо строить, как опытный сушильный завод, призванный решить общегосударственную проблему!.. Эту инициативу поддержит правительство…

Федор широко шагал по опустевшим улицам ночной Москвы. Мечты его взлетали все выше и будущее никогда еще не представлялось ему таким ясным и великолепным, полным побед…

Утром на фабрике он едва дождался прихода директора, чтобы собрать все начальство и выложить свои потрясающие новости.

Сообщение его было кратким и, как ему казалось, предельно ясным и убедительным. Он нашел способ, который позволит не только вывести фабрику из прорыва, но и как угодно расширить производство, соблюдая самое высокое качество продукции. Нужно только отказаться от воздушной сушки и построить высокочастотную установку. Она дорога, но это неважно, она быстро окупится, ибо процесс сушки ускоряется больше, чем в тысячу раз, а брак падает до нуля. Фабрика будет навсегда обеспечена прекрасным сухим материалом… Вчера один инженер, изобретатель, показал ему опыт… Продолжая рассказывать, Федор вытащил из кармана, завернутый в бумажку вчерашний березовый брусок и протянул его директору.

Нужно сказать, что утром, до прихода директора, Федор успел пройтись по фабрике с этим бруском. Рабочие удивлялись и, подавленные «чудом», молчали. Брусок перещупали десятки пальцев, его терли, давили ногтями, пробовали напильником. Он стал похож на старый, завалявшийся где-нибудь за шкафом сухарь, обглоданный мышами.

Увлеченный своей идеей, Федор не замечал, что брусок этот, сожженный внутри и казавшийся ему самым убедительным аргументом в пользу нового способа сушки, действует против него. Рассматривая его, всякий начинал думать не столько о деловом решении вопроса, сколько о самом этом удивительном и маловероятном явлении, похожем на ловкий фокус. А реформа, которую предлагал Федор, уходила на задний план и представлялась еще более сомнительной, чем этот трюк.

Директор вдоволь наковырявшись перочинным ножичком в бруске неожиданно выложил кучу солидных возражений: и места нет для новой сушилки, и добавочной электроэнергии не дадут, и крупных ассигнований на строительство не разрешат… Главный инженер Вольский нашел, что предложение Решеткова заслуживает внимания, но требует солидного изучения — не все, что хорошо получается в лабораторном эксперименте, годно для производства…

Федор увидел, наконец, что его предложение проваливают. И кто! Свои же… Единомышленники! Это было так неожиданно, что он сначала растерялся. Потом обиделся. Потом разозлился, схватил, — чуть не выхватил из рук Вольского, — свой брусок, завернул его в ту же бумажку и спрятал в карман. Жесты были красноречивы, все следили за ними.

— «Отдайте мои игрушки!» — тоном обиженного ребенка сказал главбух, пожилой, лысый человек, всегда склонный к юмору. Он видел, что Решетков теряет равновесие…

Добродушный смех собравшихся смутил, но и образумил Федора. Только теперь он понял свою ошибку…

— Я, очевидно, плохой адвокат, — сказал он успокаиваясь, — и не сумел убедить вас в том, в чем сам уверен… Другого выхода, однако, я не вижу. Из нашей сушилки ничего больше выжать нельзя, она спроектирована в расчете на уже достаточно подсушенную, выдержанную древесину, которой теперь нет и в ближайшие годы, по-видимому, не будет. А высокочастотный способ позволит нам принимать лес любой влажности и быстро превращать его в прекрасный материал… Есть очень простой способ убедиться в том, что это не фантазия: поехать к инженеру Тунгусову и посмотреть, как это происходит в натуре. Кстати, он лучше меня сумеет доказать преимущества такого способа…

— Вот это дело! — обрадовался Храпов. — Давай, Решетков, налаживай свидание. Поедем с Вольским, посмотрим, обсудим… Ну, все пока?

— А чего налаживать? Сейчас позвоню и поедем, — сказал Федор, решительно набирая номер. Но и тут у него получилась осечка.

Выслушав Федора, Николай рассердился. Он только что получил последние детали из кварцевого стекла и был весь поглощен завершением монтажа. К тому же и отпуск уже истекал.

— Федя, милый, — разозлившись, он всегда становился ядовито-ласковым, — к черту сушилку. Понимаешь? Я же тебе сказал — когда кончу. Какой сегодня день? Вторник? Звони в пятницу. Примите уверения и прочее. — И он положил трубку.

— В пятницу… — смущенно повторил Федор. И снова все улыбнулись. Улыбнулись той прозрачности, с какой виден был каждому внутренний мир этого молодого, непосредственного человека…

* * *

Наступили последние, решающие дни.

Ровно полгода прошло с тех пор, как Тунгусов, бросив все, с головой ушел в создание своего фантастического «генератора чудес». Таинственное это название, иронически брошенное впервые Федором, теперь в дружеских разговорах приняло приличную, строгую форму: «ГЧ».

Вопреки обыкновению Тунгусова, аппарат не был отделан до конца. Чрезвычайно сложный монтаж, бесконечное количество деталей не были заключены в общую оболочку. Не хватало «одежды». Ее заменял простой кусок бязи, который Тунгусов набрасывал сверху, когда прерывал работу.

Было несколько сложных конструктивных узлов, детали которых могли быть окончательно размещены только после тщательной проверки их в работе. И вот Тунгусов проверял, искал это наиболее выгодное расположение деталей. Колоссальная частота пульса, который готов был забиться и оживить холодное пока тело «ГЧ», заставляла учитывать каждую десятую долю миллиметра взаимной близости деталей и экранов, ибо в этой именно близости, в чутком касании и сплетении их невидимых электрических и магнитных полей и рождались новые лучи.

Тунгусов вовсе не выходил из дому.

Каждый новый день он считал последним днем этой утомительной работы. Он измерял, рассчитывал, потом припаивал детали, а они в это время сползали с назначенного им места, сдвигались на какую-нибудь неуловимую часть миллиметра, на незаметную долю градуса. Измерительные приборы капризничали, приходилось вычислять и учитывать ошибки, придумывать новые способы измерений.

Тетя Паша даже ворчать перестала. Она знала, что работа кончается, и ждала этого конца с таким же нетерпением, как и Тунгусов.

— Стекла-то все, что ли, привинтил? — спрашивала она участливо, поглядывая издали на странный аппарат.

— Стекла все, тетя Паша. Теперь вот катушки остались…

— Много ли катушек-то? — деловито осведомлялась она, по-своему оценивая объем работы. И Тунгусова бодрила и радовала эта живительная струйка простого человеческого участия.

Мучительно приближавшийся конец работы тем не менее наступил неожиданно и ошеломляюще. Вдруг оказалось, что все уже сделано! Сложнейшие задачи решены, все детали готовы, проверены, поставлены на места. Проверять больше нечего.

Идея осуществлена!

И тут впервые Николай почувствовал тревогу. А вдруг ошибка? Вдруг его теоретические обобщения, из которых возник этот рогатый причудливый аппарат, — лишь фантазия самоуверенного дилетанта, перескочившего за пределы собственных возможностей.

Сейчас это решится…

Остается включить генератор, поставить на пути луча кусок металла или микроскоп с биологическим приемником — детектором.

Нет… Николай неторопливо снял с гвоздя кепку, усмехнулся и вышел, хлопая ею об руку. Тетя Паша, услышав его шаги, медленно выплыла из кухни.

— Кончил, что ли?

— Пойду прогуляюсь, — уклончиво ответил Николай.

Был тихий и теплый вечер. Тяжелый городской воздух с трудом втискивался в легкие. Но Николаю и этот воздух казался свежим и приятным. Он дышал полной грудью после долгого своего заточения.

Шли прохожие, неслись, крякая, как утки, автомобили.

Николай старался ни о чем не думать, но не мог заглушить смятенных мыслей.

«Ошибки не может быть!»

Дойдя до первого же переулка, он не выдержал, повернул назад и быстрым шагом вернулся домой.

Нечего медлить! Все в порядке! Сейчас он даст ток, и из круглого отверстия в толстом свинцовом объективе-экране брызнут новые лучи.

Лучи, которые дадут человеку власть над веществом. Лучи, которые позволяют разрушать или переделывать материю, в зависимости от поворота вот этой эбонитовой ручки.

Вот кусок железа. Он уже давно ждет своей участи. Сейчас Тунгусов нацелится на него, повернет ребристую ручку верньера так, чтобы белая стрелка его остановилась на цифре «26». Тогда из свинцового отверстия пойдут «лучи железа», колебания, частота которых соответствует «пульсу» этого самого железа. И железо начнет резонировать.

Никто не знает, что такое резонанс. Но резонанс — это огромная сила. Слабым своим голосом человек крикнет: «О-о-о-о!» — и в этом звуке может оказаться тон, сила которого разрушит скалу.

Но это механика. Электрический резонанс сильнее; он может действовать на самую крепкую в мире систему — на атом.

…Если самый быстроходный современный самолет на полном ходу врежется в скалу, пострадает немного скала, вдребезги разобьется самолет, но ни один атом камня или металла не будет нарушен.

А электрический резонанс…

Железо начнет резонировать.

Чуть заметный поворот другой ручки — и мощность колебаний усилится. Электроны атомов железа, попавшие в плен резонанса, метнутся вон, станут вылетать из своих орбит!

Равновесие атома нарушится.

Атом железа перестанет быть атомом железа: он станет атомом марганца, хрома, ванадия, титана…

Николай перенес «ГЧ» на стол у окна, поставил его на ящик. Куда направить луч? Надо быть осторожным: кто знает, что может случиться, если он проскользнет мимо железного бруска, положенного на край подоконника и упадет на человека!

За окном было уже темно. Розоватый кусок мутного столичного неба нависал сверху, сжатый с боков силуэтами двух ближайших зданий. Они казались огромными. В пролете между ними белел освещенный фонарем фасадик старого двухэтажного дома на другой стороне улицы, а где-то, еще дальше за ним, высилась черная глыба какого-то большого здания. Вереница широких окон в верхнем этаже его была ярко освещена, и в самом последнем окне, справа, маячила черная фигурка человека, очевидно, стоящего на возвышении.

Николай взял бинокль. Человек жестикулировал, стоя перед пюпитром, что-то говорил, обращаясь, очевидно, к аудитории, которая не могла быть видна отсюда. Человек стал ориентиром для Николая. Бинокль сдвинулся чуть вправо и здание оборвалось темным углом. Да, там никаких построек больше нет. Это небо.

Туда, мимо угла здания, вверх, в мировое пространство, Николай направил объектив своего аппарата. Потом он опустил штору, поставил на пути луча железный брусок и включил ток. Повернул ручку настройки. Серым светом зажглась свинцовая лампа.

Сейчас — резонанс…

Что ж, ждать нечего. Тут все должно происходить мгновенно.

Он протянул руку, пощупал прохладный кусок металла, расчерченный косыми полосками — следами пилы.

Так, все нормально, ничего и не должно быть.

Потом прибавил мощность, чуть-чуть…

Ничего.

Больше. Полделения шкалы. Целое деление. Два, три, пять…

Николай прошелся по комнате, стал набивать папиросу.

Так… Волна железа вычислена неправильно Ничего, есть медь, есть алюминий, молибден, цинк, бром, цезий — всё есть!

Он положил медь, повернул стрелку на цифру «29», потом чуть сдвинул настройку влево, затем вправо.

Он ощупывал, рассматривал металл. Отковыривал резцом маленькие стружки, клал в пробирку, пробовал в реакциях.

Медь оставалась медью. Цинк — цинком. Химически чистым, настоящим цинком. Сурьма — сурьмой, вольфрам — вольфрамом.

Бледный, усталый, обросший светлой щетиной, с блуждающими глазами и необычной складкой растерянности у рта, Николай упрямо продолжал свои пробы. От элементов он перешел к химическим реакциям. Потом к дрожжевым блокам под микроскопом.

Ни в чем не обнаруживалось влияние лучей. Только счетчик Раевского, включенный через усилитель в цепь репродуктора, отсчитывал едва слышные удары, указывая на присутствие какого-то слабого излучения.

Николай сдался, когда были исчерпаны все возможные способы проверки.

Он вдруг почувствовал слабость, как будто только сейчас, сразу ушли от него — вся энергия мысли, все нервное напряжение, что много дней так щедро вкладывал он в эту бесплодную работу, веки сомкнулись, голова бессильно склонилась к обнаженному баллону, мерцающему свинцовым туманом, и пальцы, продолжавшие бессмысленно сжимать ручку настройки, с досадой судорожно крутнули и оставили ее.

Только теперь сомнение, граничащее с отчаянием, потрясло мозг.

«Ошибка… Неужели принцип неверен?..»

Несколько секунд стоял так Николай над своим созданием, закрыв глаза, ощущая лбом тепло баллона.

Мысли о генераторе, так долго заполнявшие мозг, вдруг одна за другой начали воровато выскальзывать из утомленной головы. Теперь они стали чуждыми, злыми, враждебными, и мозг изгонял их…

Вот и все…

Лишь мгновение длилась страшная легкость покоя. Уже в следующий миг пустота начала заполняться. На смену ушедшему из темных тайников памяти вышло то, что стояло на очереди. Перед мысленным взором Николая возникли неразгаданные таинственные знаки:

LMRWWAT

ГЛАВА ШЕСТАЯ

РИДАН ПРЕДЪЯВЛЯЕТ ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

— Как дела, товарищи? Можно поздравить с успехом?

Четверо сотрудников лаборатории встречают Ридана улыбками. Пятый жмет руку профессора с серьезным, пожалуй, даже мрачноватым видом. Это дело характера. Одних победа делает веселыми, другие, наоборот, становятся сдержанными и торжественными.

— Вот смотрите, Константин Александрович!

Ридан склоняется над клеткой и внимательно рассматривает стоящую в ней собаку. Та отвечает таким же внимательным взглядом и осторожно помахивает хвостом. Собака — как собака. Только на голове виднеется кольцевой шрам, почти заросший шерстью. Ридан открывает дверку и, лаская собаку, ощупывает шрам — след операции.

— Ну, Жучка, как вы себя чувствуете? Можете выйти погулять.

Он вынимает из кармана халата горсть мелких сухариков, дает животному понюхать, съесть несколько штук; потом бросает один сухарик подальше, другой подкидывает вверх. И все следит за собакой, за ее движениями.

Наконец он с довольным видом оглядывает сотрудников.

— Здорова ведь? Как полагаете, Андрей Андреич?

— Здорова, — отвечает мрачный. — Двадцать шесть дней после операции. Вот посмотрите, это номер сто восьмой. — Он протягивает Ридану книгу, где записаны ежедневные наблюдения за собакой: вес, температура, количество съеденной пищи и т.д.

— Не хочу никаких записей. Здорова — и прекрасно. Сколько у вас вот таких «жучек» получилось?

— Сейчас десять, — отвечает один из молодых аспирантов. Другой добавляет уверенно:

— Теперь все будут такие!

Ридан решительно поднимается.

— Ну, спасибо, друзья. Значит, техника операции освоена. Что ж, давайте приступим к опыту.

Через час они начали этот замечательный опыт, которому суждено было прогреметь на весь медицинский мир. Сложная операция, блестяще разработанная сотрудниками института, состояла в том, чтобы проникнуть в глубь мозга животного. Нужно было вскрыть череп, обнаружить большие полушария и приподнять мозг так, чтобы обнаружилось самое основание его — «серый бугор» и гипофиз. Потом снова уложить полушария на свое место и заживить нанесенные раны.

Первые попытки произвести такую операцию казались безнадежными. Животные погибали. В лучшем случае они жили несколько дней, парализованные или утратившие какие-нибудь жизненно важные функции. Но люди не сдавались. Они искали причины тяжелых поражений и устраняли их. Точное знание анатомии, искусство оператора, изобретательность физиолога, техника — все было мобилизовано. Животные стали выздоравливать. Наконец появились «жучки», которые даже не болели после операции. Это было то, чего ждал Ридан. Теперь он приступил к задуманному опыту.

Собака, усыпленная эфиром, положена на операционный стол. Специальные зажимы схватывают и фиксируют в определенном положении ее голову.

Люди в халатах и масках действуют быстро и точно. Каждый хорошо знает свою роль.

Разрез кожи на голове. С левой стороны обнажается череп. Теперь на голову опускается блестящий никелем прибор. Включается ток, и внутренняя часть прибора начинает медленно поворачиваться. Жужжит колесико циркулярной электропилы, вырезая овальное отверстие в черепе.

Извлечена жидкость, заполняющая свободные полости мозга. От этого мозг сокращается в объеме и начинает отставать от черепа, как ядро высыхающего ореха от скорлупы.

Наркотизатор переворачивает голову собаки затылком вниз. Мозг отделяется от своего ложа. Небольшой нажим тупым инструментом — и обнажается серая бугристая поверхность, пронизанная пульсирующими сосудами; в самой глубине зияющего тайника мозга темнеет гипофиз — маленькая железа, регулирующая рост животного и выполняющая много других еще неведомых функций.

— Готово!

Ридан тоже готов. У него в руке пинцет, сжимающий маленький, величиной с горошину, стеклянный шарик. Туда, в раскрытую щель мозга, в небольшое углубление у «серого бугра», около гипофиза, профессор кладет свой шарик.

— Есть, опускайте, — говорит он. Крышка черепа осторожно закрывается.

Операция закончена. Зашита кожа на голове. Шарик остается в мозгу.

Собака переносится в другую комнату: тут она проснется от наркоза. Тут будет есть, пить, ждать своей судьбы.

На операционный стол кладут другую собаку, потом третью… На десятой работа заканчивается. Пяти из них заложены стеклянные шарики в область «серого бугра», пяти другим ничего не заложено, только приподнят и снова опущен на место мозг. Эти пять — контрольные. Теперь будет видно, как отразится на здоровье собак раздражение, вызываемое давлением стеклянного шарика в одном пункте центральной нервной системы. Контрольные покажут, какие явления будут вызваны самим хирургическим вмешательством.

В соседней лаборатории тоже кипит работа.

Тут собака выступает в роли пациента зубного врача. Бормашина, шелестя, просверливает дупло в совершенно здоровом зубе. Нерв обнажен. Туда вкладывают ватку, смоченную каплей формалина, потом заделывают дупло цементом. Собаки идут конвейером. Разница только в том, что одной закладывают в зуб формалин, другой — кротоновое масло, третьей — мозговую ткань, четвертой — мышьяк, пятой — дифтерийный токсин, шестой — токсин столбняка.

Некоторое время у собак болят зубы. Это видно. Заложенное вещество раздражает нерв. Потом боль проходит. Еще через некоторое время поврежденный зуб вырывают. Собаки здоровы. Теперь остается следить и ждать.

Одну за другой Ридан обходит еще ряд лабораторий. В каждой из них группа научных сотрудников возится над животными. Операции самые разнообразные: одни замораживают отдельные участки мозга, другие обнажают нервы в разных частях тела, перерезают их или подтравливают какими-то веществами.

Все эти разнообразные эксперименты подчинены единой цели. Объект операций — нервы, нервная система. Почти весь институт работает над нервами. Это Ридан проверяет гениальную догадку, которая возникла на основании множества как будто случайных, разрозненных наблюдений. Если догадка окажется правильной, она произведет переворот в медицине.

Наступают дни ожидания. Все операции закончены. Люди следят за животными, осматривают, ощупывают их, тщательно записывают в дневники свои наблюдения, спорят. Энтузиасты уже склонны находить подтверждение идеи. Скептики охлаждают их пыл и находят другие объяснения. Ридан ценит и тех и других. В нем самом сочетаются оба эти типа научных работников.

И вот начинается.

У собаки с шариком в мозгу появляется кровь из десен, которые становятся рыхлыми, отстают от зубов, потом от челюстных костей. Во рту, на слизистых оболочках, обнаруживаются язвы: они растут, углубляются, разрушая ткани; наконец, одна из них с внутренней поверхности щеки проходит на наружную; образуется сквозной свищ.

С каждым днем болезнь прогрессирует. Совершенно здоровые зубы понемногу становятся мягкими, легко истираются, некоторые выкрашиваются начисто.

— Цинга? — удивленно спрашивают Ридана.

Его ясные серые глаза блестят.

— Погодите навешивать ярлыки. Это еще не все.

В самом деле, у другой собаки с шариком события пошли дальше. У нее, кроме «цинги», образуется язва на роговице глаза, поражена полость носа и возникает гнойное воспаление среднего уха.

— Смотрите: все эти явления точно соответствуют расположению ветвей тройничного нерва, — пробует обобщить Андрей Андреевич.

— Погодите, погодите, — повторяет Ридан.

Через несколько часов погибают две собаки из пяти. Вскрытие показывает: обильные кровоизлияния в легких и многочисленные язвы в желудке и кишках. Все это делает шарик в мозгу. Пять контрольных животных «без шарика» совершенно здоровы.

Те же явления происходят у собак, которым была проделана зубная операция: язвы, поражения глаз, кровоизлияния в легких, смерть.

Слабые дозы токсинов дифтерита и столбняка, действовавшие короткое время на зубной нерв, не вызывают ни дифтерита, ни столбняка, но тоже приводят к язвам, кровоизлияниям в легких и смерти животных.

Рассечение седалищного нерва на левом бедре влечет за собой отёк, затем прогрессирующую язву на стопе. Начинается гангрена, отпадают целые фаланги пальцев. Через некоторое время эта картина повторяется на правой ноге, хотя нерв на правой стороне не подвергался никаким операциям.

Факты накапливаются, тетради всех лабораторий набухают от записей. Опыты еще идут, но Ридан уже видит, что идея верна, проверена, доказана.

Тогда он созывает совещание сотрудников института. Один за другим с кратким сообщением о результатах выступают руководители всех лабораторий, принимавших участие в опытах. Каждый должен знать, что получилось у других. Сам Ридан пока молчит. Он один знает все работы и мог бы просто изложить их смысл и выводы, но нет, лучше пусть люди сами попытаются обобщить результаты опытов, понять идею. Она сложна, очень нова, и сформулировать ее не всякий решится — это значило бы отказаться от взглядов, которые еще кажутся незыблемыми.

Наконец Ридан впервые вслух произносит эти слова.

— Итак, можно констатировать, — говорит он, — что в наших опытах, воздействуя разными способами непосредственно на нервы, мы вызываем в организме воспаления, отеки, язвы, опухоли, то есть почти все известные медицине виды болезненных симптомов. Это значит, что именно нервы, нервная система руководят развитием всякого патологического процесса. Всякая болезнь есть результат каких-то изменений, каких-то нарушений в деятельности нервов. Теперь впервые становится ясной схема болезненного процесса. Организм весь пронизан нервами, соединенными в единую стройную систему. И нет такой точки, такой клетки в организме, судьба которой не зависела бы от влияния нервной сети. Покуда эта сеть работает нормально, организм здоров; это значит, что все функции в нем совершаются нормально. Ведь функциями управляют нервы!

Но вот на каком-нибудь участке нервная сеть получает повреждение. Пусть это будет укус ядовитого насекомого, химический ожог, под действием которого работа нервов на данном участке нарушается хотя бы временно.

Соседние участки нервной системы, связанные в своей деятельности с пораженным участком, вынуждены как-то перестроиться, приспособиться к происшедшему изменению. Затем перестраиваются еще более отдаленные участки.

Так начинается перестройка внутри нервной системы. Она захватывает все новые и новые участки и, наконец, приводит к какой-то иной комбинации нервных отношений, при которой становятся неизбежными явные признаки болезни. До сих пор медицина уделяет заболеванию нервов особое место, особую главу патологии. Изучая болезни, она только в некоторых случаях принимает в расчет нервы. Это ошибка! Теперь мы можем утверждать, что нет такой болезни, в которой нервы не только не принимали бы участия, но не играли бы ведущую и решающую роль.

А отсюда следует, что и лечить болезни можно, воздействуя на нервную сеть. Медицина, применяя свои обычные методы лечения, так и делает, хотя обычно она сама об этом и не подозревает. В этом ее несовершенство.

Ридан встал.

— Мы открываем новую главу в истории медицины. Вопросы есть?

Ошеломленные новыми мыслями, слушатели несколько мгновений сидят неподвижно. Потом сразу поднимаются несколько рук.

— А микробы?

— А инфекционные заболевания?

Ридан смеется.

— Я так и думал. Чем неожиданнее мысль, тем больше в ней неясного. Предлагаю на этом, товарищи, закончить наше совещание. Обдумайте эту новую концепцию. Многое, я уверен, само собой станет ясным, лишние вопросы отпадут, останутся самые дельные. В ближайшие дни соберемся снова.

* * *

Опыты с животными продолжаются.

Почти каждое утро приходит грузовик и привозит десяток-два новых собак.

В бактериологической лаборатории начинается война. Два лагеря определились там сразу же после выступления Ридана. Руководитель лаборатории, профессор Халтовский, известный своими блестящими работами по микробиологии, возглавляет сопротивление. Видя, что большинство его сотрудников уже увлечено идеей Ридана, он начинает действовать со свойственной ему деликатностью и какой-то едкой нежностью.

— Константин Александрович — горячий человек, — говорит он. — К сожалению, в науке это не всегда… помогает. Он говорит: «все болезни», «все патологические процессы». Боюсь, что это ошибка и нам следует вовремя уберечь от нее профессора. Почему «все»?! Ну, а, скажем, инфекционные заболевания? Их тоже организуют нервы? Значит, вся борьба с микробами насмарку? Микробы не при чем? Значит, величайшие открытия Пастера, Мечникова, Дженнера, Эрлиха и других знаменитых ученых, благодаря которым человечество избавилось от ужасов оспы, дифтерита, сифилиса, — ошибка?!

Ридановцы молчат. Тяжелая артиллерия профессорских аргументов подавляет своей авторитетностью. И нотки «справедливого возмущения», уместно звучавшие в словах профессора, так убедительны. Правда, не хватает ясности. Так ли уж неизбежно тревожить имена столпов?

Аспирант-комсомолец Данько ищет ясности, насупившись и уродуя в руках спичечную коробку. Спички в ней уже перестали держаться и то и дело выпадают на пол.

— А все-таки эти экспериментальные язвы на ногах получаются именно от раздражения нерва в отдаленном пункте, а не от микроба, — упрямо произносит Данько и сразу переводит спор с туманных высот в область конкретных представлений и фактов. — Каждый раз эта операция неизбежно приводит к язвам. Куркин это доказал. Тут сомнений не может быть. Знаете, сколько он таких операций проделал?

Халтовский дергает усом, нервно покусывая верхнюю губу.

— Хорошо! Но ведь мы же убедились, что все эти язвы кишат обычными для них микробами? Или, по-вашему, микробы тоже появляются в результате раздражения нерва?

Данько молчит.

— Попробуйте-ка получить экспериментальную язву без микробов, чисто нервным путем, — язвительно подчеркивает микробиолог, шевеля в воздухе пальцами.

Можно подумать, что разговор этот передается по какому-то институтскому нерву в отдаленный пункт — к Ридану. Он вдруг появляется в лаборатории.

— Вот что, товарищи. Язвы на стопе возникают в результате одного только воздействия на нервную систему. Факт доказан. Между тем язвенный процесс во всех наших экспериментах сопровождается появлением обычной для него бактериальной флоры. Попробуйте-ка разобраться, в чем тут дело.

И он уходит.

Халтовский мрачно смотрит в пространство; ус его подергивается.

А Данько поднимает голову и улыбается товарищам.

* * *

Между тем слухи о ридановских опытах разбегаются из института. В научных учреждениях, в клиниках, в семьях ученых возникают споры, намечается раскол; одни уже находят в новой теории объяснение многих непонятных явлений, другие трепещут перед возможным потрясением основ.

Ридан знает все это. Ему рассказывают сотрудники, ему звонят; наконец, приходят посетители, чтобы получить указания и в своих учреждениях начать новые исследования.

В один прекрасный день аспирант Данько оказывается в Тропическом институте, где у него целая группа знакомых докторов и аспирантов. На него нападают с расспросами, но он ограничивается короткой информацией и отклоняет дебаты. Некогда, он — по делу.

— Для того, чтобы избавить человека от малярии, вы стремитесь уничтожить малярийные плазмодии в его крови. Так?

Начало принципиальное и интригующее. Институтцы затихают, предвкушая новые откровения, и с готовностью подтверждают:

— Так, так.

— С этой целью вы даете больному хинин, который и убивает плазмодии. Так?

— Так.

— Разрешите маленький эксперимент. Дайте немного крови. Свежей малярийной крови, наполненной живыми плазмодиями. Кубика два-три.

Кровь приносят в термостате, сохраняющем температуру тела. Другой термостат специально приспособлен для исследований. Он соединен с бинокулярным микроскопом, который дает возможность рассматривать население еще живой, теплой крови, входящей в капиллярную щель между двумя подвижными дисками из тончайшего стекла.

Данько медленно вращает диски, прильнув к окулярам, и тотчас натыкается на плазмодии. Бледные, бесформенные комочки, наполненные черными точками пигмента, медленно движутся, вытягивая свои тупые, округленные выступы.

— Так. Они живут. Теперь дайте раствор хинина, который вы впрыскиваете больным.

Он отливает в пробирку немного крови и прибавляет столько же хинина. В другую пробирку с кровью, кишащей плазмодиями, он вливает больше хинина. В третью добавляет порцию такого крепкого раствора, который отравил бы человека. Пробирки в термостате.

Опыт продолжается долго. Данько время от времени подходит к микроскопу. Во всех пробирках плазмодии продолжают жить. Хинин не действует на них!

— Что скажете, товарищи? — Данько оглядывает своих друзей.

— Такие опыты известны давно, — уныло говорит один.

— Я знаю. Я хотел убедиться сам. Но вас-то эти опыты разве не убеждают в том, что хинин прямого действия на плазмодиев не оказывает?

— Нет, не убеждают. В пробирке — одно, а в организме создается очень сложная обстановка.

— Согласен. Но почему же она создается?

— Под действием хинина.

— Значит, хинин действует не на плазмодии, а на организм? И точка приложения его действия, очевидно, нервы?

Малярийники разводят руками.

— Механизм действия хинина неизвестен, — отвечают они. — Кроме того, бывают хиноупорные расы плазмодиев.

— Ладно. Подождем. Когда это выяснится?

— Больной только что принят. У него двухдневная форма малярии. Сегодня хинизируем, завтра-послезавтра уже будем знать.

Через день выясняется, что «раса паразитов не хиноупорна», хинин прекратил пароксизмы лихорадки у больного. А плазмодии его выдержали в пробирке лошадиную дозу этого яда!

* * *

После посещений Данько, после его рассказов о новых работах старый врач-малярийник Дубравин подолгу сидит в лаборатории, курит, думает, просматривает старые пачки историй болезни.

— Они правы, — говорит он однажды своим аспирантам. — Правы ридановцы! Я всю жизнь, можно сказать, просидел на малярии и всегда сталкивался с фактами, говорящими о том, что малярия и плазмодии — разные веши. Но я вместе со всей медициной не мог решиться признать это, все отыскивал разные каверзные объяснения фактам. И вот мы дошли до того, что отождествили кнопку и звонок. Разве не так? Разве у нас плазмодий не стал синонимом малярии? Вместо того, чтобы лечить организм, мы охотимся за его паразитами, которые, может, только потому и развиваются в нем, что болезнь создает для них благоприятные условия.

Подумать только, какая чепуха получается: основное наше оружие — хинин — явно безвреден для плазмодиев! Зная это, мы все-таки нацеливаемся именно в плазмодиев… чтобы попасть в малярию. Но ведь уже три века назад южноамериканские дикари жевали кору хинного дерева, чтобы избавиться от лихорадки. Сейчас для меня совершенно ясно: хинин действует именно на организм, а не на плазмодиев. И паразитов убивает организм, а не хинин. Это далеко не одно и то же, товарищи. Тут огромная принципиальная разница. Мы ориентируем всю нашу методику лечения на непосредственное уничтожение паразитов в крови, а очень возможно, что это невыполнимая задача. Отравить паразитов, наполняющих кровь, не задев, не повредив при этом самую кровь, разве это не абсурд? Нет, Ридан прав. Все наши усилия должны быть направлены к тому, чтобы заставить организм прекратить появившиеся в нем ненормальные процессы, которые позволяют плазмодиям жить и размножаться.

Если нам это удастся, организм сам расправится с плазмодиями и со всеми симптомами болезни. Прав Ридан! Надо немедленно включаться в его работу, товарищи. Завтра же отправляемся к нему побеседовать. Согласны?

* * *

Время идет. Борьба, развернувшаяся вокруг новых идей, становится не такой шумной и острой, как вначале. Она принимает позиционный характер. Несколько протестов хранителей старых основ, появившиеся в медицинской печати, против «недостаточно обоснованных» и «скороспелых» выводов новаторов прозвучали глухо и неубедительно. Они остались даже без ответа.

Ридан, решив, что вступать в полемику пока бессмысленно, ограничился короткой информационной заметкой в академическом ежемесячнике — на одну страничку. Тут были скупо описаны основные опыты и в нескольких пунктах изложены неизбежные выводы. Номер с этой заметкой в два дня стал библиографической редкостью, а в некоторых библиотеках посетители вскоре стали скандалить, возвращая только что взятую книжку: в ней не хватало как раз интересующей их страницы!

Эта страница была как бы пропитана каким-то волнующим веществом. Читавшие ее, испытывали непонятный трепет, как в начале землетрясения.

Теперь все это улеглось, люди определили свои позиции, начали готовить деловые аргументы. В изучение новой проблемы включается целый ряд научных коллективов, несколько клиник. Ридан то и дело получает богатейший материал для своих обобщений.

Однако многие начали чересчур увлекаться выискиванием все новых доказательств правильности основной идеи о роли нервных процессов в развитии болезней.

Ридан видит, что дело дальше не идет, и бросает новую направляющую мысль.

— Довольно изучать и доказывать. Наша задача лечить людей, а не доказывать теории. Вот мы нашли важное звено в механике заболевания, научились искусственно воспроизводить естественный патологический процесс, убедились, что нервы ведут этот процесс. Очень хорошо! Теперь мы должны заставить нервы прекращать эту вредную работу в больном организме, прекращать болезнь. Если мы этого не сделаем, наши труды ничего не стоят.

Поток доказательств иссякает. Ридановцы начинают новые поиски. Задача чрезвычайно сложна и неопределенна, она похожа на уравнение, в котором все величины неизвестны. Проходит год, и новаторы, занятые своим делом, в физиологических лабораториях, клиниках, больницах совсем скрываются с научного горизонта. Поиски не дают результатов.

Консервативная оппозиция, оправившись от бурного налета новых идей, понемногу поднимает голову и со свойственной ей ядовитой корректностью начинает хоронить «беспочвенные фантазии некоторых ученых». Ридан молчит. Друзья советуют ему выступить с большим обстоятельным докладом. Он машет руками: зачем? Пусть потешатся старички!

— Мы идем правильной дорогой, — говорит он уверенно. — И, я думаю, скоро будем иметь солидные аргументы. Вот тогда и выступим.

Но аргументы упорно не появляются, а Ридану, совершенно неожиданно для него самого, приходится заговорить.

Однажды он получает приглашение на собрание столичных врачей, посвященное смотру последних достижений отечественной медицины. Ридан отправляется, надеясь выловить в сообщениях врачей что-нибудь полезное для себя, какие-нибудь намеки на «аргументы».

Он сидит в публике и внимательно слушает. Общий вступительный доклад подводит итоги деятельности здравоохранения в стране. Они замечательны, эти итоги, они способны переполнить гордостью сердце каждого советского гражданина. Докладчик показывает диаграммы. Вот как расширяется медицинская помощь населению: на громадной территории Союза уже нет такого уголка, где бы не было, по крайней мере, медицинского пункта. Ни одна страна в мире не тратит столько средств на охрану здоровья людей. Вот армия, оберегающая здоровье. Вот санатории, больницы, дома отдыха, грандиозная сеть детских учреждений: нет ребенка, за развитием которого не следил бы врач. Это материальные предпосылки. А вот результаты. Докладчик с палочкой-указкой устремляется к новой серии диаграмм. Сокращается количество заболеваний. Круто падает черная линия смертности. Взвивается вверх кривая здорового, крепкого потомства…

Зал аплодирует. Аплодирует и Ридан.

Начинаются выступления специалистов различных отраслей медицины. Говорят о новых приемах лечения, о новых лекарствах, новых операциях. Ридан недоволен. Все это частности, мелочи, обычное во всяком деле совершенствование старого. Ничего принципиально нового. Общие теоретические вопросы медицины никем не затрагиваются.

На трибуну выходит один из ортодоксов — автор прошлогодней статьи против новых идей Ридана. Это интересно…

Он говорит долго. Замечательные диаграммы, которые демонстрировались здесь, убеждают его в том, что «здравоохранение на верном пути: оно быстро использует все достижения теории медицины».

Этого не может выдержать Ридан.

— Такой теории нет! — громко восклицает он.

В зале начинается оживление, шум. Публика, узнав Ридана, просит дать ему слово. Через несколько минут он уже на трибуне.

— Признаюсь, — медленно говорит он в напряженной тишине, — я не ожидал, что столь авторитетные представители медицинской науки найдут возможным спрятаться от важных принципиальных вопросов теории за общие победы здравоохранения. Это в основном не наши победы товарищи. Здравоохранение — далеко не одна только медицина. Эти победы принадлежат социализму. Улучшение условий труда, питания, жилищ, отдыха, лечебной помощи и так далее, — вот что, а не развитие самой медицинской теории привело к этим победам…

— Неверно!.. Мы лечим людей! — обиженно выкрикивает кто-то.

— Мы лечим людей уже тысячи лет. И во многих случаях хорошо лечим. Я говорю о том, что если линия здоровья в нашей стране за последнюю четверть века пошла круто вверх, то это случилось совсем не потому, что наша врачебная наука одержала какие-то серьезные теоретические победы за это время. Наоборот, я утверждаю, что она сильно отстает в своем развитии от других наук!

С блестящей эрудицией Ридан доказывает это интересными фактами, сравнениями. И в каждом новом слове трепещет его живая, собственная мысль, — чего так не хватало его предшественнику на трибуне.

— Будем откровенны, товарищи. Разве, приступая к лечению больного мы бываем когда-нибудь твердо уверены в том, что мы его вылечим? Лучшие люди страны преждевременно уходят от нас несмотря на то, что все средства, все силы медицины мобилизуются на их спасение. В чем тут дело? Да в том, что мы не имеем правильного представления о самом существе тех процессов, которые происходят в больном организме…

Ридан увлекается, становится все более резким. Может быть, более резким, чем следовало бы сейчас.

Но это его стиль — ничего не сглаживать, не прятать, наоборот, выпячивать все острые углы.

Все слушают с волнением. Почти каждая его мысль вызывает движение в зале — одни возмущаются, другие аплодируют.

— Разве это не так? — продолжает Ридан. — Разве мы знаем, что такое ревматизм? Или многие кожные, нервные, «конституциональные» болезни? Не знаем! А лечим и вылечиваем. Но разве это наука? Так лечились и дикари, которые во многих случаях прекрасно знали, что надо делать при появлении определенных признаков болезни. От них и мы кое-чему научились, например применению хинина, нашего основного средства против малярии. Так лечатся и животные: собаки жуют траву…

Крики возмущения снова сливаются с аплодисментами.

— Многим это горько слышать, — серьезно говорит Ридан. — Но эта горечь, я убежден, нам сейчас полезнее, чем сладкие звуки победных литавр. Именно об этом надо говорить. Медицина издавна привыкла, чтобы о ее тайнах не говорили вслух или на общепонятном языке. Может быть и это сыграло роль в ее отставании…

Недавно один мой знакомый пациент проделал интересную работу. Заболев сильнейшим насморком, он пошел по врачам и начал записывать советы, которые они ему давали. Получилась недурная коллекция методов лечения. Разрешите огласить. Четыре врача рекомендовали капли в нос и дали четыре разных рецепта этих капель. Затем идут: вдувание борной кислоты, приемы аспирина внутрь, прогревание синим светом, горчичные ванны для ног. Узнав из газет о новом, радикальном способе лечения насморка — втиранием змеиного яда в ладонь руки, больной обратился к известному ларингологу, который дал ему лучший совет: не тратить времени на посещение врачей и ждать, когда насморк сам пройдет, ибо для лечения данной формы заболевания (сенной насморк) медицина средств не знает.

Зал разражается громким смехом. Ридан ждет, улыбаясь, потом говорит:

— Ни для кого из нас не секрет, товарищи, что это очень характерный случай для современной медицины. Самое интересное в нем то, что каждый из перечисленных способов лечения в разных случаях действительно может излечивать от насморка. Врачи, прописывавшие капли в нос и ванны для ног, были одинаково правы. Остановись пациент на любом из советов, он мог бы вылечиться. Но тут же обнаруживается основной порок нашей теории: мы не можем объяснить, как столь разнородные воздействия, направленные, казалось бы, на совершенно разные аппараты живого организма, могут приводить к одинаковому результату. Мы не знаем ни механизма действия лекарства, ни механизма самого болезненного процесса…

В доказательство Ридан приводит данные из трудов целого ряда специалистов по разным болезням. Для каждой болезни существует несколько теорий. Язвы желудка и кишок объясняются десятью разными теориями. Отек — тоже. Блессинг насчитывает триста пятьдесят теорий для одной распространенной болезни зубов. Оказывается, нет ни одной болезни, механизм которой был бы ясен до конца.

— Вот о чем нужно думать, товарищи. Обилие теорий говорит об отсутствии теории, а значит — о слабости медицины. Хотя мы иногда и прекрасно лечим, но мы не знаем, что такое болезнь вообще, какова природа всякого болезненного процесса. И до тех пор, пока мы не будем этого знать, пока сотни различных теорий не сменятся одной единственной, дающей представление о самом существе патологических явлений в организме, до тех пор медицина будет только ремеслом, искусством, а не наукой.

Профессор хотел было на этом закончить, но передумал, последняя мысль требовала завершения.

— И мы уже сделали немало верных шагов к созданию такой теории, — продолжал Ридан. — Экспериментальные работы нашего и некоторых других институтов показывают с очевидностью, что всякая болезнь есть естественный результат какого-то нарушения нормальной деятельности нервов. Мы доказали, что достаточно нарушить нервный баланс на любом участке организма, чтобы вызвать какие угодно известные нам виды болезненных симптомов. Задача сейчас состоит в том, чтобы овладеть нервами, научиться восстанавливать в организме нормальный нервный режим.

Однако это тема, требующая особого доклада. Придет время, и мы об этом поговорим подробно…

После этого «свирепого выступления» еще несколько научных коллективов переходят в лагерь Ридана.

* * *

Наконец появляются долгожданные «аргументы». Они приходят под скромным видом новых случайных подтверждений правильности идеи о тесной связи, существующей между течением болезненных процессов и нервами. Ридану сообщают из туберкулезной клиники о таком случае: у больного туберкулезом языка был (по другому поводу) перерезан языкоглоточный нерв, после чего болезнь быстро пошла на убыль, а палочки Коха перестали размножаться и стали менее жизнеспособными.

Другой случай: хирург, профессор Невский, широко применявший местное обезболивание тканей во время операций, констатировал, что впрыскивание новокаина, как правило, вызывает исчезновение отёков и само по себе оказывает могучее лечебное действие даже при гнойном перитоните.

Ридан моментально схватывает основное. Он собирает своих помощников, рассказывает им о новых фактах и делает вывод:

— Перерезка важного нерва, так же как и действие новокаина, выключает определенный участок нервной сети и тем самым заставляет ее как-то перестраиваться, приспосабливаться к новым условиям. Таким образом, та комбинация нервных отношений, которая перед этим сложилась и обусловила появление явных болезненных симптомов, нарушается, и болезнь уже не находит почвы для своего развития. Перерезка нервов, конечно, нам не годится; она неизбежно сама приведет к каким-либо другим болезненным явлениям. Но анестезия — это замечательно. Она дает только толчок, необходимый для какого-то незначительного сдвига в нервных функциях, и ничего не разрушает. Мы сделаем ее могучим рычагом управления болезненными процессами, вот увидите!

Так зарождается знаменитый метод «блокады».

Вслед за ним появляется «буксация» — своеобразный гидромассаж спинного мозга, который оказывается также способным временно менять нервные отношения в организме.

Наступает день, когда к Ридану являются сияющий доктор-маляриолог Дубравин и его новый сотрудник, аспирант Данько, окончательно поругавшийся со скептиком-микробиологом Халтовским. С видом победителей они кладут на стол свои трофеи: пачку историй болезни.

— Полная победа, Константин Александрович! — весело кричит Данько. — Смотрите, тут одиннадцать случаев…

— Постойте, дорогой, так же нельзя, нужно по порядку, — перебивает доктор. — Давайте уж я расскажу.

Ридан помнит этот знаменательный рассказ в мельчайших подробностях.

— Ну, у нас с малярией дело обстоит так, — говорит Дубравин, — лечим хинином. Одних вылечиваем, других нет. Считается, что существуют этакие особые расы плазмодиев — хиноупорные. Ладно. Мы и отобрали сорок человек таких больных, с разными формами малярии. У всех регулярные приступы лихорадки; хинин — никакого влияния. И вот мы к обычному хинному лечению прибавили известный вам массаж спинного мозга — «буксацию». Эта манипуляция была сделана только один раз каждому больному. Результат: у всех сорока приступы лихорадки прекратились тотчас после буксации. Вот их истории болезни…

У Дубравина глаза блестят из-за очков.

— Понимаете, Константин Александрович, — нетерпеливо вставляет Данько, — если бы плазмодии этих больных были действительно хиноупорными, то…

— Погодите, Данько, — снова останавливает доктор, — есть еще интересный факт. Среди этих сорока — двое особенно интересны: у них была тропическая форма, да к тому же хиноупорная. И они выздоровели! Тогда мы подобрали новую партию из одиннадцати больных только тропической малярией…

— И совсем перестали давать им хинин!.. — вставляет Данько.

— Да. Перестали. Двенадцать дней выдерживали, чтобы они совсем очистились от хинина. И тогда сделали им ту же буксацию. Больше ничего.

— Ну? — подгоняет Ридан в величайшем нетерпении.

— Ну, и в десяти случаях из одиннадцати мы получили полное выздоровление!

— Полное выздоровление?!

— Полное. И плазмодий в их крови, несмотря на неоднократные поиски, не был обнаружен.

Теперь уже ничто не может удержать Данько.

— Ваши прогнозы подтвердились, Константин Александрович. С микробами теперь все ясно. Не только в них сидит болезнь. И хинин действует не на них, а на нервы, как и буксация. И хиноупорен бывает не плазмодий, а организм. И совсем не нужно охотиться за микробами, а нужно искать способы такой перестройки нервной системы, при которой будет невозможна болезнь. Микробы тогда и сами исчезнут вместе с другими признаками болезни…

Ридан не перебивает. Он смотрит на своего ученика с ласковой улыбкой.

* * *

Все эти эпизоды, вся эпопея с нервами, глубоко взволновавшая научный мир, были теперь для Ридана давно пройденным этапом. Еще продолжались жестокие споры, осторожные «старики» возводили хитроумные теоретические сооружения, чтобы защитить свои позиции. Последователи ридановских идей упорно закладывали крепкий фундамент нового здания медицины.

А Ридан уже шагал куда-то прочь от этой постройки. Электрические явления в организме, в мозгу поглотили его целиком. Он возился с гальванометрами и осциллографами, снимал свои бесконечные цереброграммы, разыскивал каких-то особых радиотехников.

«Талантливый, но увлекающийся и непоследовательный человек», — говорили о нем в лагере противников. Друзья недоумевали: «Почему вы ушли от этой работы? Нашли какую-нибудь ошибку?» Ридан весело смеялся.

— Никакой ошибки! Все правильно. Но, друзья мои, помните основную заповедь ученого-материалиста: всякая научная работа должна быть ориентирована на достижение очередной необходимой практической цели. Только тогда она будет плодотворной и в теоретическом отношении. Какая у нас практическая цель? Вылечивать людей. Не лечить, а вылечивать! Наверняка, радикально и в кратчайший срок. Как бы ни было отдаленно полное решение этой задачи, я представляю себе дело так. Человек заболел, приходит к нам. «Что у вас? Ага! Пожалуйста: через восемь дней будете здоровы». Вот на что нужно ориентироваться в нашей работе. Мы выяснили роль нервной системы в патологии. Это, конечно, очень важно для решения задачи; мы теперь знаем, по крайней мере, где протекает болезнь. Далее, нужно научиться управлять этими неведомыми процессами в нервах. Значит, очередная задача теперь — узнать, что такое нервы, что в них происходит. До сих пор наша наука этого, к сожалению, не знает. Вот я этим и занимаюсь…

Ридан узнал. Это произошло в ту ночь — помните? — когда профессор вернулся домой после грозы. Кролики, соединенные проводами… Анна, Наташа… Рассвет…

Все тогда стало ясным. Гипотеза превратилась в теорию, которая делала понятной основу сложной системы управления живым организмом. Оставалось овладеть этой системой, подчинить ее человеческой воле.

Ридан знал, что для этого нужно. Нужно искусственно воспроизвести те электрические импульсы, которые дают мозгу власть над организмом. Нужно создать физический источник этих импульсов и потом заменить действие мозга действием прибора в тех случаях, когда это нужно.

Тогда… о, тогда осуществятся самые невероятные мечты человека о полном освобождении от болезней, преждевременно разрушающих его организм, о долгой, сверкающей здоровьем жизни.

Ридан не мог сам создать такой прибор; мало того, он видел, что своим открытием заставил биологию обогнать физику. Физика, техника еще не были в состоянии воспроизвести колебания, возникающие в мозгу.

— Что же делать?

Ридан прекратил работу в лаборатории. Основной опыт был неоднократно проверен в разных вариантах, с разными животными; начинали накапливаться новые интересные наблюдения, но это были уже детали, работать над которыми следовало бы только в том случае, если бы Ридан был уверен, что источник мозговых импульсов может быть сконструирован.

Он заперся в своем кабинете, бесшумно шагал по огромному глубокому ковру из угла в угол, и с таким усердием теребил свою мягкую серебристую бородку, как будто именно в ней заключалось решение.

Привычка самостоятельно справляться с любыми затруднениями в работе то и дело подкидывала ему предательскую мысль: а не взяться ли самому всерьез за физику, за радиотехнику? Ридан с негодованием отгонял эту провокационную идею. Чепуха! Если действовать так, то он никогда не успеет довести начатое дело до конца. Да и ясно, что решить такую огромную проблему одному невозможно.

Другие ученые должны прийти на помощь. И если современная физика оказалась не в состоянии удовлетворить требованиям биологии, если она отстала, значит надо гнать физику вперед! Как?..

Надо созвать вместе с биологами и физиологами наиболее прогрессивных представителей физики, электротехники, талантливых конструкторов, изобретателей, изложить перед ними основы новой теории, продемонстрировать опыты, увлечь их перспективами победы над человеческим организмом.

Это будет социальный заказ науки, и его, несомненно, выполнят советские ученые.

Началась организационная деятельность. Ридан копался в справочниках, выискивая подходящих ученых, советовался со знакомыми, с Академией наук, с главками наркоматов, тщательно подбирая аудиторию для своего доклада.

Его помощник по хозяйственным делам Муттер, оборотистый и шустрый толстяк, за которым прочно утвердилось нежное прозвище «мамаша», подыскивал помещение, рассылал повестки и вообще ведал технической частью совещания.

Ридан долго обдумывал свое выступление. Его редкие доклады всегда бывали ясны и интересны, независимо от сложности темы. Он говорил простым языком, избегая специфической терминологии, в дебрях которой иные научные работники ловко прятали мелкие недоделки, часто таящие в себе порочность даже основных научных выводов.

Теперь нужна была особенная ясность: Ридана будут слушать не только коллеги-физиологи, но и техники, может быть, впервые сталкивающиеся с новым для них кругом вопросов. Необходимы кристальная ясность, простейший язык и выводы, которые должны увлечь людей. Ридан решил побеседовать с Анной.

* * *

Разговоры с отцом на отвлеченные темы были как бы памятными вехами в жизни Анны. Она помнила их с самых ранних лет, когда начала постигать мир, ощупывать его своими бесчисленными «почему». Беседы продолжались и потом. Какой-нибудь случайный вопрос, непонятная мысль, слово — и вот она в кабинете отца. Они ходят из угла в угол, обнявшись: непонятное слово раскрывается, вырастает в широкое философское обобщение, Ридан увлекает Анну в глубину веков, к истокам культуры, или в тайники природы, где возникает жизнь, или к захватывающим высотам мироздания.

Каждая такая беседа была для нее шагом вперед, в бесконечно широкий мир.

В последние годы беседы эти стали редкими. Они посвящались почти исключительно тому новому, что создавал Ридан, и нужны были больше ему самому, чем Анне: тут он находил удачные точные формулировки — что так важно в научной работе, а Анна своими ясными вопросами, сама того не подозревая, наталкивала его на новые, ценные мысли.

— Боюсь этого выступления, — говорил Ридан за вечерним чаем, и Анна чувствовала необычную тревогу в его голосе. — Я выступаю впервые после долгой работы, о которой уже пошли самые фантастические слухи. Должен, так сказать, отчитаться перед научным миром, перед страной… А в то же время мне нужно самому выйти из тупика; зову на помощь техников, физиков, то есть профанов в области физиологии. Таким образом, мой доклад должен быть одновременно и предельно популярным и сугубо выдержанным в научном отношении, следовательно, в достаточной степени сложным, потому что наши физиологи и врачи, конечно, потребуют ответов на самые заковыристые вопросы.

— Значит, за двумя зайцами?

— Вот я и боюсь…

— К сожалению, ничего не могу посоветовать вам, профессор. Я ведь до сих пор не знаю, в чем заключается ваше замечательное открытие. Оно не опубликовано еще даже в пределах семейного круга, несмотря на то, что, по-видимому, опыт с кроликами разрешил какую то интересную проблему.

— Ну, нечего язвить! Я не виноват: после того опыта я тебя почти не видел — то ты в институте, то готовишься к экзаменам. Сейчас-то ты располагаешь временем?

— Свободна совершенно.

— Прекрасно. Расскажу тебе все. Мне самому это будет полезно.

Короткими и резкими штрихами Ридан изобразил перед Анной картину современного состояния медицины, затем раскрыл сложную «нервную эпопею». Кое-что Анна уже знала из прежних бесед, но многое оказалось новым, многое противоречило ее школьным представлениям. Больше всего, конечно, ее изумил новый взгляд на роль микробов. Ридан умышленно изложил его кратко, категорично, и сделал вид, что переходит к следующему вопросу. Пусть Анна поторопится. Так, с налета, она скорее найдет наиболее существенное возражение. Анна, конечно, остановила его.

— Постой… Тут что-то неладно… Ведь культура микроба, введенная в организм, всегда вызывает в нем определенные нарушения; значит именно микроб и есть виновник этих нарушений! Так ведь?

Ридан молча рассматривал устремленные на него глаза дочери. Как видна мысль в этих глазах! Можно даже угадывать смысл. Вот едва заметно подрагивают веки… взгляд направлен на него, но на самом деле она смотрит сейчас куда-то внутрь себя. Она не уверена, правильно ли задала вопрос. Губы — тоже в движении. Вот — усомнилась… Нет, правильно! Все лицо отражает мысль… Вот почему люди, беседуя, смотрят друг другу в лицо. И животные тоже. Собака, когда с нею разговариваешь, смотрит в глаза, чтобы узнать настроение, намерения человека… Тут есть и еще что-то… Можно угадать мысль в молчании, даже не смотря на лицо… Шахматисты знают, как иногда подсказывается противнику опасный ход, если сосредоточить на нем все внимание…

Секунды текут, они молча смотрят друг на друга. Анна выставила то же возражение, что и Халтовский, и десятки других ученых — оппонентов. Для них это — позор, за этим банальным возражением скрывается консерватизм, страх перед новым — и ничего больше! Не могут же они искренне думать, что Ридан не опроверг уже давно, сам для себя это элементарное возражение!.. А для нее это хорошо, она ухватила сразу главное, то, против чего он сам не нашел еще достаточно простого и убедительного аргумента, годного для будущей аудитории. Сейчас нужно его найти…

— Хитро сказано, — ответил, наконец, Ридан. — С такой осторожной формулировкой трудно не согласиться… Должен тебе сказать, что вопрос о роли микробов в развитии болезненного процесса только теперь начал проясняться. Можно подумать, что природа нарочно постаралась замаскировать истинный механизм болезни и очень искусно прикрыла его этаким камуфляжем из микробов. Ну как, в самом деле, не признать, что микробы и начинают болезнь и ведут ее, то есть последовательно, в определенном порядке, переселяются с места на место, и — травят, разъедают, разрушают органы, ткани, создают опухоли, язвы, воспаления!.. Ведь микроскоп с очевидностью показывает, что как только у тебя началась малярия, в крови обнаруживается плазмодий; исчез плазмодий — нет малярии. Или: возник туберкулезный процесс, сифилис, тиф, дифтерит, сейчас же находится «виновник» в виде какой-нибудь спирохеты, палочки Коха и так далее. Мало того, в местах, наиболее пораженных болезнью, микроб оказывается почти всегда в наибольшем количестве, а введение его культуры в здоровый организм действительно вызывает заболевание. Неудивительно, что за «болезнетворным» микробом прочно утвердилась репутация единственного виновника всей цепи патологических явлений. Понимаешь?

Ридан взглянул на дочь — Анна вся была внимание.

— Ну, вот. Взгляд этот не подлежал бы сомнению, если бы мы не наталкивались то и дело на некоторые странные факты. Например. Микробы есть, мы их находим в организме, а болезни нет и она так и не возникает. Или, наоборот, что бывает редко, но бывает: есть болезнь, а микробов, которых считают возбудителями этой болезни, мы не находим, хотя обычно в подобных случаях они легко обнаруживаются, — на этом мы, можно сказать, собаку съели… Или такие случаи: человек болен и явно погибает. Симптомы болезни стандартны и ярко выражены. Микробы в нем кишат. Все методы лечения использованы, но пресечь болезнь не удается. Как говорят в таких случаях, «врачи отказываются лечить». И вот, когда человек уже почти мертв, предельно истощен, обессилен и отдан на растерзание микробам, вдруг наступает перелом, процесс «сам собой» прекращается, и болезнь уходит, а с нею исчезают и микробы. Инфекционные заболевания часто поражают здоровяков и щадят людей хилых, слабых, живущих и работающих в аналогичных условиях.

Возьмем, наконец, самый простой факт: ведь почти каждая инфекционная болезнь, за немногими исключениями, кончается выздоровлением — даже, если человека и не лечат. Проходит стандартный цикл явлений и болезнь прекращается. Почему бы это? В таких случаях говорят, что организм «сам справился с микробами». Но если болезнь состоит в том, что микробы размножаются и разрушают организм, то почему же этот организм не уничтожил микробов в самом начале, когда их было мало, а позволил им размножиться, произвести все обычные разрушения, а тогда ополчился на них? Подобных таинственных фактов много. Встречаясь с ними, мы, конечно, придумываем в каждом таком случае достаточно правдоподобное объяснение, всегда чисто спекулятивное, лишенное какой бы то ни было научной ценности. Да и как может быть иначе! Мы так мало знаем…

— Погоди, папа, — прервала Анна, решительно вычеркивая что-то в блокноте. Она ни на минуту не забывала своей двойной роли — заинтересованного слушателя и редактора — критика будущего доклада отца. Главная цель — конспект, который она составит. Он поможет упростить доклад. — По моему ты начинаешь отклоняться… Что же означают эти загадочные факты?

— Правильно, Анка, отвлекся. В этом — главная опасность… Нужно избегать лишних подробностей: это ведь я — для коллег… Итак. О чем говорят эти факты? Во-первых, — о том, что наши представления о роли микробов неверны. Нельзя все валить на них. И во-вторых, — что существует еще какой-то неизвестный нам фактор, играющий, очевидно, более значительную роль в развитии болезненного процесса, чем микробы. Мы стали искать его в той сфере организма, которая управляет всеми функциями — в нервах. И — нашли… Тут я расскажу об этом знаменательном событии, ты уже знаешь о нем (Анна кивнула головой и, диктуя себе вслух, записала: «Опыты: шарик в мозге, подтравливание нервов»)… Это очень важный этап. Мы доказали, что одним только механическим или химическим воздействием на нервы можно пустить в ход процесс, который приводит к появлению всех болезненных симптомов, какие только нам известны. Тем самым мы впервые раскрыли тайну болезни вообще, узнали, какова природа этого процесса, какие силы его организуют. Стала понятной и роль микробов в инфекционных болезнях…

Легким движением руки Анна остановила отца и снова побежал ее карандаш по блокноту. Ридан воспользовался паузой и налил себе полстакана крепкого чаю из маленького чайника. Излагая свои мысли, Ридан непрерывно двигался, ходил по комнате, жестикулировал, отхлебывал чай из стакана, зажатого в руке так, что длинные пальцы его почти смыкались с ладонью.

Анна подняла голову.

— Ну, дальше. Теперь — какова роль микробов.

— Микроб, конечно, может быть и бывает инициатором болезни, так как он действительно вводит в организм какое-то новое химическое вещество, которое вызывает своеобразную нервную реакцию на одном из участков всей системы. Как правило, яд, внесенный микробом, по своей силе и качеству не доставляет нервам особых хлопот, выходящих за пределы их обычных, нормальных функций, и на этом скрытый процесс заканчивается, не приводя ни к каким болезненным проявлениям. В противном случае нервная сеть на этом участке перенапрягается в тщетных усилиях ликвидировать враждебное вторжение, и — ломается. Приобретает какие-то иные, искаженные функции. Вот это и есть истинное начало болезни. Нервная сеть связана, как единая электрическая сеть страны. Начинается своеобразная цепная реакция перестройки нервных функций. Что именно происходит при этом внутри самих нервов, мы еще не знаем. Во всяком случае, обычное равновесие в системе нарушается, создается новая картина нервных отношений, при которой болезнь — это уже «нормальное» состояние организма. Тут-то и появляются воспаления, язвы, отеки, опухоли и прочее — все то, что мы называем объективными симптомами болезни. Их теперь организует сама нервная система без помощи микробов.

— А все-таки микробы во всех очагах болезни оказываются, — перебила Анна. — Откуда же они берутся и чем там занимаются?

— Как — чем занимаются?! Живут, благоденствуют, плодятся! — вскричал Ридан. — Анка, милая, ты же знаешь, что в природе единственное назначение всего живого — сохранение и умножение своего вида. А как, скажи пожалуйста, бацилла Коха могла бы вообще существовать в природе, если бы был невозможен тот своеобразный процесс в организме, который мы называем туберкулезом? Ведь только он один создает среду, где эта бацилла может жить и размножаться… О!.. Нашел!..

Все еще держа в руке стакан с давно остывшим чаем, Ридан дважды возбужденно прошагал по дуге вокруг стола и снова остановился перед Анной.

— Да, нашел. Несомненно! Знаешь, что такое инфекционная болезнь? Это — способ существования болезнетворных микробов! Приспособление! Ну, конечно!.. В здоровом организме болезнетворные микробы размножаться не могут, там нет для них подходящих условий. Но они присутствуют. Мы их вдыхаем с воздухом, которым дышим, поглощаем с пищей, носим на поверхности тела… Они присутствуют и ждут. И вот, при каких-то обстоятельствах, нам неизвестных, они получают возможность совершить этот незаметный толчок, пустить в ход механизм специфической нервной перестройки. Конечно! Их биологическая миссия выполнена. Процесс неизбежно приведет к распаду тканей, воспалениям — словом, к появлению в организме очагов такой среды таких условий, какие необходимы для развития новых поколений этого вида микробов. Они немедленно заселяют очаги и начинают бешено размножаться. А может быть… даже…

Ридан снова замолк, многозначительно поглядывая на Анну, и она уже видела, как блестит в его беспокойных глазах какая-то новая, неожиданная мысль.

— Очень возможно… Очень возможно… — повторял он, все более уверенно. — Что в этих очагах… микробы не только размножаются… но и… держись, Анка… зарождаются!

— Как зарождаются? Без помощи себе подобных?!

— Без. Их формирует среда, специфические условия… Это ведь клетки…

— Ну, знаешь… — Маленькая буря вскипела в душе Анны. Она быстро подавила возмущение, — пора привыкнуть к парадоксам отца, в конце концов, это его обычная манера… Но что будет, если он выскажет эту, только что родившуюся идею о самозарождении микробов перед учеными! Этим он погубит себя… Тут Анна снова (уже не раз это случалось в последнее время) почувствовала себя «старшей» в их содружестве, — ведь только ей он способен так свободно раскрывать свои творческие устремления, и только она может предостеречь его от опасного увлечения…

— Ладно, Анка, — успокоил ее Ридан. — О самозарождении можешь не записывать… Такая мысль не забудется. Я почти уверен, что она верна, она многое может объяснить… А пока оставим ее… Итак…

— О нервах и микробах довольно. Все ясно, — вставила Анна.

— А что ясно?

— Что болезнь организуют нервы, а микробы только толкают их на это, а потом пользуются результатами.

— Чудесно! — рассмеялся Ридан. — Значит доходит! А отсюда вывод: когда мы приступаем к лечению, что происходит всегда после появления симптомов, то есть когда механизм болезни уже пущен в ход — борьба с микробами становится бессмысленной: она не может прервать болезнь. Другое дело, если мы каким-либо способом нарушим тот ненормальный нервный режим, который ее организует. Тогда болезнь потеряет почву и прекратится, а организм сам в два счета вышвырнет всех микробов.

Ридан замолк: как «аудитория»? Анна взглянула на отца и улыбнулась. Она давно чувствовала, что во всем этом теоретическом построении не хватает главного: убедительных доказательств. Без них нечего и думать об успехе новой теории.

— И это можно сделать? — спросила она.

— Не только можно, но это уже делается. — Ридан рассказал, как Дубравин и Данько лечили маляриков «массажем» спинною мозга.

— А есть и другие подобные же опыты? — все более заинтересовывалась Анна.

— Да, конечно. Мы уже нащупали несколько способов таких воздействий на нервную сеть, которые позволяют решительно менять сложившиеся в ней ненормальные комбинации. Кроме «массажа» нервных центров, мы применяем, например, так называемую «блокаду» — временное выключение какого-либо участка нервной сети посредством анестезии его новокаином. Результаты прямо поразительные. Вот сейчас покажу тебе…

Ридан принес из кабинета толстую папку и раскрыл ее.

— Тут собраны клинические протоколы наблюдений над больными, к которым мы применяли этот метод лечения. Смотри, вот двадцать два больных язвой желудка и кишок. Всем им был введен новокаин в область поясничного узла нервных путей, около почек. А через несколько дней у всех больных исчезли боли, желудочный сок стал нормальным, — словом, они поправились. Видишь: «Выписан в хорошем состоянии», «Выписан»… «Выписан»… «Выписан»…

А вот проказа. Ты ведь знаешь, это страшная и таинственная болезнь! Медленно и незаметно подкрадывается она к человеку, годами живет в его организме, ничем себя не проявляя, а потом, так же медленно и неотвратимо, шаг за шагом, в строго постоянной последовательности поражает все органы. Больные проказой изолируются от общества в особые коллекторы — лепрозории, откуда почти никогда не возвращаются. С глубокой древности люди старались победить или хотя бы понять проказу. Микроб ее был найден в прошлом столетии, культура его была выделена. Но это не помогло ни выяснить механизм болезни, ни победить ее.

Начав исследовать проказу с нашей точки зрения, мы прежде всего обратили внимание на строго постоянный порядок поражения органов человека. Он оказался очень похожим на порядок распространения процесса после операции с шариком. Одно это сходство говорит о том, что тайна проказы лежит в нервной природе организма.

Мы испытали «блокаду» на нескольких десятках прокаженных. И вот смотри результаты: общее улучшение самочувствия, язвы заживают, отеки проходят, чувствительность тканей восстанавливается, судорожно сведенные и не разгибавшиеся уже годами пальцы, начинают двигаться. Болезнь уходит! Навсегда ли — трудно еще сказать. Проказа медлительна и коварна. Нужно много лет, чтобы проверить результаты.

Анна уже восхищенными глазами следила за мелькающими перед ней листами «историй болезни».

— Дальше — сепсис, так называемое «заражение крови». Принято думать, что сепсис с его высокой температурой, болями в суставах, отеками — это результат деятельности микробов, попавших в кровь и распространившихся по кровяному руслу. Поэтому сейчас же организуется облава на этих микробов: в кровь вводится дезинфицирующее вещество, например, ляпис. Однако это не дает надежных результатов. Заражение бывает местным и скоро проходящим, но нередко этот процесс, как говорят медики, «генерализуется», то есть распространяется на весь организм и в течение нескольких часов приводит к смерти. Бывают случаи сепсиса, необъяснимые с точки зрения общепринятой теории, когда в крови никаких микробов не оказывается; и еще большей загадкой представляются те случаи, когда присутствие микробов в крови не вызывает заболевания. Теперь для нас ясно, что сепсис обусловливается совсем не распространением микробов в крови, а распространением своеобразного вида возбуждения внутри нервной системы, причем начаться это возбуждение может с любого пункта организма. Применение «блокады» и тут дало хорошие результаты.

— Постой, папа, — Анна задержала руку отца, готовую отложить в сторону пачку листков. — Тут совсем коротенькие записи, давай прочтем какую-нибудь. Может и для доклада что-нибудь пригодится.

— Пожалуйста, возьмем любую. Ну, вот эту, например. Читай.

Внимательно, как бы проверяя правдоподобность записанного, Анна прочла вслух:

— «Больной П. Н., 32 лет. Поступил в клинику[5] 23 января по поводу появления свища на месте оперированного ранее перелома ноги в нижней трети левой голени. Свищ гноится. Кожа вокруг воспалена, припухла, буровато-красного цвета. Зонд обнаруживает шероховатую, изъеденную кость.

3 февраля. Операция. Свищ рассечен, очищен. Кость выскоблена, рана зашита. Гладкое послеоперационное течение. Температура нормальная.

10 февраля. Все нормально. Швы сняты.

11 февраля. Температура поднялась до 39°.

12 февраля. Температура 39°. Рана вновь вскрыта.

14 февраля. Температура не спускается. Отек левого плечевого сустава Перемежающийся озноб. Резкое ухудшение общего состояния.

19 февраля. Сильная желтуха. Сильные боли во всех суставах. Пульс — 110. В крови — стафилококк.

21 февраля. Состояние очень тяжелое. Все признаки сепсиса.

22 февраля. В вену введено 300 кубических сантиметров раствора ляписа…»

— Видишь? — перебил Ридан. — Это обычная попытка истребить стафилококков в крови. Дальше.

— «23 февраля. Незначительное улучшение общего состояния.

25 февраля. Вновь сильное ухудшение общего состояния. 27 февраля. Вторичное вливание ляписа.

Никакого эффекта. В ближайшие дни дальнейшее ухудшение. Боли во всех суставах. Резкая желтуха. Больной очень слаб. Бредит. Картина тяжелого стафилококкового сепсиса.

6 марта. Сделана «блокада» симпатического нерва. Введено 150 кубических сантиметров раствора новокаина.

7 марта. Значительное улучшение состояния. Боли в суставах меньше.

8 марта. Боли настолько незначительна, что больной свободно двигает руками и ногами. Желтушность уменьшается. Температура нормальная.

12 марта. Быстрое улучшение общего состояния и самочувствия. Свищ заживает. Гноя нет.

26 марта. Разрешено ходить. Свищ почти зажил. 6 апреля. Выписан совершенно здоровым»…

Анна взглянула на отца с такой радостно-удивленной улыбкой, как будто только что вот тут, перед ней, произошло это удивительное исцеление больного.

— Чудеса? — улыбнулся и Ридан. — Да, не просто было найти эти приемы лечения. Ведь далеко не всякое воздействие на нервы может помочь больному организму. Нужно подействовать так, чтобы только на время изменить нервные связи, но ничего в них не сломать, не разрушить: ведь всякое, даже малейшее нарушение нервной сети и на периферии и в центрах может оказаться тем незаметным толчком, который пустит в ход страшный механизм болезненной перестройки функций в нервной системе… Как видишь, самые корни так называемых «болезней» пока остаются чрезвычайно неопределенными. Но зато мы теперь впервые имеем общее представление о механизме всякого заболевания, знаем, где именно, в какой среде организма происходит болезненный процесс и куда следует направлять наши усилия, наши средства борьбы с болезнями. А это значит, что победа над преждевременной смертью, победа над старостью — вопрос времени!

— И над старостью? Да разве старость — болезнь?

— Болезнь, Анка! — радуясь изумлению дочери, воскликнул Ридан. — Болезнь! Нужны, конечно, «вещественные» доказательства? Пожалуйста. Идем!

Огромными своими шагами он направился в коридор института. Анна почти бежала рядом. По узкой лестничке они спустились вниз, и Ридан постучался в дверь Тырсы. В комнате послышалась возня и какое-то неопределенно-вопросительное ворчание.

— Это я, Тырса. Дайте-ка ключ от зверинца.

Дверь медленно открылась, и заспанный, в неизменной ермолке на голове, хранитель животных, хмуро взглянув на пришедших из-под густых серых бровей, сам направился к зверинцу. Он явно не одобрял всех этих жестоких операций, которые Ридан и его сотрудники проделывали над ни в чем неповинными и совсем здоровыми животными. Тырса хотя и выполнял с необычайной тщательностью все распоряжения «сверху», но решительно держал сторону бессловесных жертв. Не отдавая ключа, он сам открыл дверь своих владений и, пропустив посетителей, остановился у порога.

Ридан подошел к одной из низких широких клеток и включил висящую над ней лампочку. В углу клетки на соломе лежала небольшая тощая собака. Щуря от яркого света слезящиеся глаза, она медленно подняла морду и вновь опустила ее на лапы.

— Ну вот, смотри… Ты знаешь, сколько лет вообще живет собака?

— Знаю. Лет одиннадцать-двенадцать, — ответила Анка.

— Верно. Ну определи, сколько приблизительно лет этому псу. Эй, Мурзак! Иди сюда! — позвал Ридан.

Собака повиляла хвостом, затем нехотя поднялась сначала на передние ноги, потом на задние, потянулась, зевнула и подошла. Тусклая неровная шерсть висела на ней клочьями, на боках пробивались лысины, морда была почти седая.

— Старик, — решила Анна. — Лет… девять, десять?

— Так. Теперь иди сюда.

Когда Ридан щелкнул выключателем у другой клетки, в ней уже вертелась юркая собачонка такого же роста, как и первая. Она бегала вдоль передней решетки, повизгивая и усиленно виляя хвостом.

— Это Валет. Ах ты, паршивец! — Ридан, просунув руку в клетку, потрепал морду собаки, обнажив ее ровные белые зубы.

— Ну, это щенок, — уверенно сказала Анка. — Года два?

— На этот раз правильно. А теперь удивляйся: Мурзак и Валет — родные братья, одного помета, им обоим около двух лет.

— Да неужели?! В чем же дело?

— А в том, что когда Мурзаку было восемь месяцев, мы ему ввели капельку эмульсии мозгового вещества в седалищный нерв. И больше ничего! А Валета оставили для контроля. С тех пор прошел только один год. И вот тебе результаты. Мурзак «здоров» в общепринятом смысле этого слова. Это нормальный старик; ест и пьет он, сколько полагается, пищеварительный аппарат в порядке. Но все симптомы старости у него налицо. А теперь смотри сюда, — Ридан подошел к третьей клетке. — Это Сильва, самый интересный экземпляр, их сестра. Видишь, она выглядит значительно моложе Мурзака, но старше Валета. Ей была сделана сначала та же операция, что и Мурзаку. Она начала стареть гораздо быстрее и пять месяцев назад выглядела почти так же, как сейчас Мурзак. Тогда мы стали понемногу перетряхивать, перестраивать ее нервную систему. На Сильве, между прочим, нам удалось значительно усовершенствовать метод воздействия новокаином. И вот тебе результат, она молодеет! Все признаки старости проходят… Пошли, Анна, пусть этот мрачный страж продолжает спать, — добавил он, указывая глазами на долговязую фигуру Тырсы у входа.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ОПЯТЬ СЕМЬ БУКВ

Анна заснула сразу крепким сном. Разговор с отцом ее утомил: слишком новы были эти идеи и опыты, слишком резко нарушали они ее привычные, казавшиеся прочно установленными представления.

Трудно было постигнуть смысл того, что она узнала.

Проснулась Анна на рассвете и тотчас вспомнила вчерашних собак. Дряхлый двухлетний «старик» Мурзак и молодеющая по воле Ридана Сильва стояли перед ее глазами и требовали ответа: что это значит? Старость — болезнь! Болезнь, которую можно «привить»! Болезнь излечимая! Значит, старости не будет? А смерть?..

Кровать у противоположной стены была пуста: эти дни после экзаменов Наташа проводила в своей родной деревне в Мещерском крае. Пора бы уже вернуться. Ах, если бы она была тут! Анна привыкла делиться с ней своими впечатлениями, мыслями; рассказав ей о вчерашних собаках, она, может быть, и сама лучше поняла бы все.

Снова и снова Анна повторяла ход рассуждений Ридана и каждый раз приходила к выводу, казавшемуся ей нелепым. Старости не будет… Но ведь старость результат развития, последний цикл развития, неизбежно приводящий к концу — к смерти. Если не будет старости, не должно быть и смерти. Чепуха какая-то! Но отец говорил, что старость — болезнь, и он не мог ошибаться, он доказал это экспериментально.

В этом была радость. Анна чувствовала, что Ридан делает какой-то новый шаг к человеческому счастью и то, что она узнала вчера, было нужно, очевидно, чтобы объяснить главное, еще не сказанное, может быть, никому. Беседа еще не окончена. Сегодня Анна выяснит все непонятное, все узнает! Чтобы помочь отцу справиться с этим докладом перед физиками, ей необходимо как следует понять смысл его удивительных идей.

Весь день Анна занималась общественными делами — сначала в консерватории, потом на подшефном предприятии, изготовлявшем музыкальные инструменты. Там шла своя жизнь, были свои события и заботы, целиком поглотившие внимание девушки.

Недавно созданное предприятие работало плохо, его продукция вызывала естественное возмущение музыкантов и консерваторские комсомольцы решили выяснить — не смогут ли они помочь фабрике. Анне Ридан было суждено стать тут своего рода «разведчицей», чтобы потом доложить на комсомольском штабе консерватории «что к чему».

С влечением и чисто ридановской дотошностью, Анна постигала тайны рождения смычковых и щипковых инструментов, изучала «рекламации» магазинов и музыкальных коллективов, знакомилась с новыми людьми — специалистами, с новой терминологией, — словом, входила в совершенно новый для нее мир. И он неожиданно оказался не менее сложным и значительным, чем те миры музыкального искусства и ридановской науки, с которыми она уже была знакома.

С каждым днем, проведенным на фабрике, Анна все больше сближалась с ее коллективом. Она пользовалась всякой возможностью помочь и в культурной работе, и в производственных, и в административных делах, и уже чувствовала, что становится здесь нужной. Однако основная миссия ее оставалась пока не выполненной: форм общественной помощи, которые позволили бы вытянуть фабрику из производственного прорыва, она не находила.

Впрочем, сегодня возникла надежда, что дело наладится. На фабрике появился новый инженер, который взялся увеличить производительность самого слабого участка — заготовительного цеха. Анна увидела его в коридоре, когда он направлялся к директору — молодой, рослый, в военной шинели. Он внимательно посмотрел на нее и Анна почему-то сразу уверовала, что он спасет положение…

Вечером, после ужина, за которым Анна, по обыкновению, рассказала все свои новости, вчерашняя беседа возобновилась.

— Ну как, моя аудитория, — спросил Ридан, обнимая Анну и увлекая ее в кабинет. — Можно продолжать доклад? Или есть вопросы?

— Да, да, сначала вопросы… Уж не знаю, с чего и начинать. Твои собаки меня совсем сбили с толку. Я не понимаю, что значит эта искусственно вызванная старость. Какой из этого вывод?

— Молодец, Анка! — одобрил Ридан. — Правильный вопрос. Именно это надо понять прежде всего. Вывод простой: старость есть по существу то же самое, что и всякая болезнь. Разница только в форме процесса и во времени его течения. Старость очень сложная штука. Это сумма многих слагаемых. С одной стороны, ее подготовляют постоянные законы так называемого «нормального» развития, а с другой — неизбежные исключения, более или менее случайные отклонения от этих законов. Что преобладает — неизвестно, но мы прекрасно знаем, что человек никогда не умирает просто «от старости». Непосредственная причина смерти всегда «болезнь», то есть нарушение нормальных функций организма. Это или склероз, или истощение, вызванное, например, поражением пищеварительного аппарата, или расстройство работы желез внутренней секреции. Вот эта-то болезнь, от которой человек погибает в старости, и есть результат, подготовленный историей данной частной жизни, результат многих процессов, явно или скрыто протекавших в организме и оставлявших в нем свои следы. Внешне эти следы сказались в изменении кожи и окраски волос, лысении, замедленности рефлексов и во многом другом. Это внешние симптомы болезни, как, скажем, сыпь при скарлатине. Таким образом, вот тебе ответ на вопрос: та старость, которую мы знаем и которая на наших глазах приводит людей к смерти, есть болезнь.

— И болезнь излечимая?

— Конечно. Ты же видела Сильву. Правда, это легкий случай, потому что мы не слишком запустили процесс, но принципиально он ничем не отличался от естественного.

— Хорошо… Кажется, я начинаю понимать. Ты говоришь: «старость, которую мы знаем». Ты, очевидно, хочешь сказать, что в нашей жизни эта самая старость — болезнь всегда наступает раньше, чем естественная старость и смерть, как нормальный результат развития организма? И если человек будет избавлен от этой преждевременной старости, то продолжительность его жизни увеличится. Так?

Ридан вдруг рассмеялся.

— Сказано правильно! — воскликнул он. — Но я уверен, что под этими словами ты разумеешь не то, что я.

— Как? — удивилась Анна.

— А вот проверим. Ты думаешь, что если человек избавится от «преждевременной» старости, то он проживет еще немного и потом умрет «естественной» смертью?

— Да.

— И, очевидно, на этот раз смерть придет уже без старости… Человек перед смертью будет выглядеть здоровяком, с густой черной шевелюрой, блестящими, ясными глазами, гладкой кожей и с бодрой походкой. А после смерти врачи разберут его по косточкам и никаких поражений в организме не найдут? Ведь так? Ибо если бы оказались какие-нибудь органические дефекты, приведшие к старости, то эта смерть была бы опять «неестественной». Словом, «естественная» смерть должна наступить без конкретных, реальных причин! Понимаешь, какой абсурд?

Анна сидела в глубине большого дивана и почти испуганно глядела на отца. В самом деле, представить себе эту «естественную» смерть без обычных спутников старости она не могла. Но тогда что же такое естественная смерть?

— Да, верно, — согласилась она. — В чем же я ошибаюсь, не понимаю…

— А в том, что никакой «естественной» смерти в природе нет. Есть просто смерть, и она всегда одинаково неестественна и принципиально преодолима.

Теперь Анна совсем опешила.

— Позволь папа… Что же тогда получается? Болезней нет, старости нет, смерти нет. Человек бессмертен? — почти возмущенно бросила она.

Ридан узнал этот протест и тотчас увидел перед собой целую аудиторию «скептиков». Именно таким возмущением, пожалуй, и будет встречен его доклад, для которого он накопил слишком много взрывчатого вещества новых идей.

— Если бы не протест, который звучит в твоих словах, ты была бы сейчас очень близка к истине, — ответил он.

— Человек бессмертен — это истина?!

— Во всяком случае, это положение вернее и полезнее, чем то, которое ты с таким жаром отстаиваешь. Ведь ты хочешь сказать, что человек смертен, то есть, что в силу каких-то биологических законов, действующих в его организме, он не может прожить больше определенного максимума лет?

— Конечно.

Ридан молча прошелся по кабинету несколько раз.

— И ты имеешь какие-нибудь аргументы в пользу того, что такой предел существует?

— Но, папа, ведь бессмертия нет, человек умирает. Все животные умирают, и история не знает исключения.

— Ну, Анка, это уже совсем грубая ошибка. «Человек умирает» — это факт, и если бы ты утверждала только, что человек умирает, никто тебе не смог бы возразить. Но ведь ты говоришь «человек смертен», то есть провозглашаешь некий закон. А разве можно возводить факт, как бы он ни был очевиден и постоянен, в степень закона, не объяснив этого факта, не определив причин и механики явления! Согласись, что если бы Коперник не раскрыл механику движения небесных светил, человечество продолжало бы считать, что Солнце вращается вокруг Земли, — это ведь достаточно очевидный факт и история тут как будто тоже «не знает исключений»! Нет, Анка, прежде чем утверждать, что человек смертен, не угодно ли выяснить, почему он умирает.

Блокнот лежал на валике дивана, Анна давно забыла о нем. Не думала она сейчас и о том, что философия смерти и бессмертия едва ли уместна в докладе отца. Происходило «потрясение основ».

Думать, что животное умирает именно потому, что оно «смертно», — говорил Ридан, — это мистика! Это «божья воля», то есть чепуха, и чепуха вредная, потому что признать человека старым — это значит рано или поздно отказаться от борьбы со старостью и смертью. Все, что совершается в природе, имеет свои реальные причины, и какими бы неизбежными ни казались старение и смерть, они могут наступить только в результате определенных причин. А как только мы начинаем их выяснять, изучать организм с этой точки зрения, сейчас же убеждаемся, что нет ничего более враждебного, более чуждого живому организму, чем смерть, так как весь его аппарат, все органы, все процессы, совершающиеся в нем, приспособлены к жизни, к ее укреплению, к борьбе со смертью. Иначе и быть не может: такова природа той формы материи, которую мы называем живым веществом.

— А тогда почему же живое умирает? — спросила Анна.

— А-а! — Ридан прочертил в воздухе какую-то сложную кривую своим длинным пальцем. — Вот тут-то и зарыта собака! На этот вопрос надо уметь правильно ответить, иначе тут не разберешься. В самом деле, как это получается? Основное свойство живой материи — жить, а она умирает, да еще с таким исключительным постоянством. Парадокс! Но, Анка, живая материя обладает еще одним важным свойством: развиваться. Ты знаешь, что в результате этого свойства какое-то ничтожное простейшее существо, состоявшее из одной клеточки, превратилось в сложнейший организм человека с его мозгом. Для этого потребовалось совершенствоваться многим миллионам поколений, потому что только через новые поколения может идти образование новых форм.

Но если нужны новые поколения, значит необходима гибель старых поколений, иначе развитие прекратилось бы. Так получается, что смерть необходима, чтобы существовала и развивалась жизнь.

— Ну вот, — вставила Анна, — значит, ты признаешь неизбежность смерти. Пусть та смерть, которую мы наблюдаем в природе, действительно ненормальна и преодолима. Эта смерть — болезнь, согласна. И пусть ты вылечишь человека от нее. Но вот проживет он…

— Сколько?

— Полтораста или все двести лет…

— А почему не двести пятьдесят?

Анна пожала одним плечом и с явной «натяжкой» согласилась:

— Ну, пусть двести пятьдесят.

— А почему не пятьсот? — спросил тогда Ридан.

— Да что ты, папа! — вспыхнула, наконец, Анна. — Принято думать, что нормальная продолжительность жизни человека…

— «Принято»! — запальчиво перебил Ридан. — Вот то-то и горе, что у нас слишком многое «принято», а не понято. Что это за «нормальная» продолжительность жизни? Чепуха все это! Как можно определить «нормальный» срок жизни, когда мы «нормальной» смерти-то никогда не видели? Нет, дорогой товарищ, если хочешь понять новое, нужно отказаться от старого. Основное заблуждение, к сожалению, и сейчас еще господствующее в науке, состоит в слепом, некритическом признании неизбежности смерти всего живого. Тут наши обычные убеждения насквозь пропитаны старой мистикой и метафизикой. Срок жизни каждого животного заранее предопределен, судьба решена, смерть непреодолима! Это все идет от бога, от «высшего разума», а потому от этого надо решительно отказаться. Вот давай попробуем взглянуть на мир без этих предвзятых убеждений. Что получится тогда со сроками жизни? Действительно, каждый организм в нашу эпоху живет приблизительно определенное количество лет: собака — десять-пятнадцать лет, лошадь — двадцать-тридцать, человек — семьдесят-сто и так далее. Как установились эти сроки? Ясно, что они определились сами собой, автоматически, слепо, как все, что происходит в природе, в результате всеобщей борьбы за жизнь. Ведь не забывай, Анка, что если бы в процессе эволюции какая-нибудь форма животных стала вечной, то произошла бы катастрофа: на земном шаре не хватило бы для нее ни пространства, ни воздуха, ни питания. Она уничтожила бы все живое, затем вымерла бы сама, и на этом кончилось бы развитие животного мира. Но этого не может случиться: ведь другие животные тоже борются за свою жизнь, и как только эта «вечная» или хотя бы слишком долговечная форма, без конца размножаясь, начнет их «притеснять», они ополчатся на нее и, конечно, уничтожат тот избыток, который угрожает их собственному существованию. Так в природе устанавливается известный баланс жизни. В процессе борьбы за существование определяются сроки жизни для каждого вида животного и растения. Эти сроки вытекают из соотношения борющихся сил и влияния тех условий внешней среды, в которых борьба происходит; конечно, сроки эти непостоянны, как и все в природе. А самое главное, что они не установлены «свыше», не незыблемы и не вытекают из свойств живой материи. Вот что надо хорошенько усвоить. Все рассуждения о каких-то «предельных», «естественных», «нормальных» сроках нелепы. Мы знаем только статические цифры, отражающие баланс жизни для данного этапа развития животного мира, а никак не вечные законы жизни.

— Все очень интересно, папа. Откуда же все-таки взялись рассуждения о том, что возможный предел человеческой жизни ограничивается сроком в полтораста или двести лет?

— Не знаю, Анка. Никаких научных предпосылок для этого нет. Наоборот, в природе мы находим примеры, говорящие о том, что органическая ткань способна жить необычайно долго. Знаменитое драконово дерево на Тенерифе жило несколько тысяч лет и было уничтожено ураганом. Тис живет до трех тысяч, баобаб — до шести тысяч лет! Тысяч! Практически такую продолжительность жизни организма можно считать бессмертием, не правда ли?

А что касается разговоров о двухсотлетнем максимуме возможной продолжительности жизни человека, то тут отразилась только робость ученых.

— Робость?

— Конечно. Вместо того чтобы смело признать, что человеческая жизнь может быть и будет как угодно продолжительной…

— Угодно, чтобы она была вечной.

— Нет, Анка, вечной никогда не будет.

— Тогда ты противоречишь себе.

— Нет, не противоречу. Сейчас ты убедишься в этом. Итак…

— Прости, папа, — снова прервала его Анна. — Еще одна справка: какие известны максимумы продолжительности человеческой жизни?

— Пожалуйста. В семнадцатом и восемнадцатом столетиях известны два случая жизни до ста восьмидесяти пяти лет. Некий Ровель в Венгрии прожил сто семьдесят два года, а его жена — сто шестьдесят четыре. Один йоркширский житель умер ста шестидесяти девяти лет. У нас на Кавказе совсем недавно было отмечено несколько случаев жизни до ста пятидесяти пяти, ста пятидесяти, ста сорока, ста тридцати пяти лет. Интересно, что, как правило, эти люди сохраняли до самых последних лет жизни бодрость и работоспособность. А в одном случае при вскрытии знаменитый врач Гарвей не нашел никаких признаков старческих изменений в органах умершего. Это был английский крестьянин Томас Парр, который дожил до ста пятидесяти двух лет, прославился этим и был привезен в королевский дворец, где и умер от обжорства и пьянства. В общем, известный нам максимум — сто восемьдесят пять лет. Как видишь, не нужно быть особенно смелым ученым, чтобы провозгласить цифру «двести», как «естественный» предел человеческой жизни. Это ведь первая «круглая» цифра после ста восьмидесяти пяти.

Оба засмеялись.

— Но, судя по твоим примерам, максимум как будто обнаруживает тенденцию к снижению? — спохватилась Анна.

— Я и не рассчитываю на то, что природа или история будут работать за нас. Колебания в сроках долголетия неизбежны, но ждать нам от них нечего. А сейчас, Анка, наступил момент, когда мы сами начинаем делать историю беспредельно растущего человеческого долголетия. Начало положено опытом с собаками, которых ты видела вчера. Из него вытекает, что человеческая жизнь, может быть, уже в ближайшие десятилетия сделает невиданный скачок во времени. Да, мы собираемся лечить от старости путем периодического восстановления равновесия нервной системы, все время нарушаемого извне, — так мы лечили Сильву, «зараженную» старостью, и вернули ей молодость. Совершенно так же и в человеческом организме будет разбита основа старения — та сумма многих процессов в нервах, которые пока не знают препятствий для свободного развития. Что произойдет дальше?..

— Да, да, — поспешно вставила Анна. — Что будет дальше, вот это самое интересное, тут-то и начнутся противоречия!

— Никаких противоречий! Мы отразим первую неизбежную в нашей жизни атаку старости. Значит ли это, что человек таким образом никогда не будет стареть? Нет, конечно, она останется, и причины старения тоже останутся. Но процессы старения, развивающиеся в организме очень медленно, должны будут теперь начаться сызнова. Через несколько десятков лет наступление старости возобновится, и снова мы отразим его тем же путем.

— И так до бесконечности?

— Нет. Не нужно думать, что эти победы над старостью будут даваться нам без потерь. Вернуть организму целиком все, чем он располагал до наступления первых признаков старости, невозможно. После каждой такой победы в организме останутся необратимые следы тех невидимых процессов в нервах, которые подготовляют старение. Эти следы будут накопляться и, в конце концов, после ряда таких «омоложений» наступит снова старость, на этот раз уже не поддающаяся «лечению» этим методом, и смерть. Как видишь, наша первая победа над старостью не сделает человека «вечным». Но зато она позволит нам сильно замедлить старение и надолго отсрочить гибель. Как увеличится при этом продолжительность жизни, пока нельзя сказать: слишком много еще тут неизвестных. Может быть, вдвое, вероятнее — раза в три, в четыре.

— В четыре раза! — воскликнула Анна. — Значит тогда человек будет жить около трехсот лет?!

— Да, в среднем, я думаю, так. Повторяю, мои предположения крайне приблизительны. Во всяком случае, это будет первое в истории человека активное наступление на старость и смерть. Но на этом дело не кончится. Смерть после такого долголетия, опять-таки не будет «естественной», она явится в результате накопления тех незаметных и необратимых изменений, которые будут происходить в организме в промежутках между последовательными «перетряхиваниями» его нервной основы. Но разве можно сомневаться в том, что рано или поздно человек найдет способы более регулярного поддержания нормального нервного баланса в организме? А тогда снова увеличится срок жизни, но и опять она не будет «вечной», потому что окажется, например, что предел жизни ограничивается недостаточной способностью мозговых клеток к восстановлению их энергии. Тогда человек начнет регулировать процессы так называемой регенерации, то есть начнет искусственно стимулировать возрождение этих клеток. И так далее до бесконечности! Продолжительность жизни, Анка, будет расти на протяжении всей будущей истории, и в этом смысле она бесконечна. Как бы практически неизбежной ни была смерть, она в то же время всегда будет оставаться практически же преодолимой. Это диалектика. Жизнь и смерть всегда борются между собой в человеке. На стороне смерти — слепая природа с ее стихийно сложившимися законами; на стороне жизни — человеческий мозг, разум, которые всё более подчиняют себе эти законы. Вот почему с определённого момента общественного развития, а следовательно, и развития мозга смерть неизбежно начнет отступать, а жизнь — побеждать, продвигаться вперёд.

Момент этот уже наступил. Все условия для него созданы нами, нашей революцией, социализмом. Только социализм мог привести к такому развитию материалистической науки, без которого даже самая постановка вопроса о преодолении смерти была бы обречена на поражение. Сначала падение смертности, которое мы наблюдаем уже сейчас, затем — устранение болезней, дальше — первая победа непосредственно над старостью. Таковы этапы. Ну, аудитория, где же противоречия?

— Осталось только одно, но… кажется, я и сама могла бы разрешить его. Как быть с «балансом» жизни? Ведь если продолжительность жизни станет хотя бы «слишком долговечной», как ты говорил, то население земного шара начнет неимоверно увеличиваться, и, очевидно, дело дойдет до того, что человечество, чтобы избежать катастрофы, должно будет… ну…

Ридан с улыбкой выдержал порядочную паузу, следя, как Анна изобретала для человечества выход из трудного положения, потом иронически подсказал:

— Убивать своих наименее ценных стариков, всех некрасивых детей. Заняться отбором…

— Ну, папа, — почти обиделась Анна. Однако она уже видела, что найти выход не так просто, как ей казалось.

— Сделать наше «омоложение» доступным только избранным, например, депутатам народа? — продолжал издеваться Ридан. — Или просто отказаться от долголетия?..

Осторожный стук в дверь прервал разговор. Собеседники удивленно переглянулись. Кто мог в этот поздний час оказаться в доме?

— Натка приехала! — догадалась, наконец, Анна и бросилась к двери.

Действительно, это была она. Посвежевшая, загорелая, девушка, нацеловавшись с Анной, попала в объятия Ридана.

— Чем это вы так увлеклись, — спросила, наконец, она, — что не услышали, как я вошла в переднюю?

— О-о! Тут такие дела, Натка!

— Решаем мировую проблему; как спасти человечество от неминуемой гибели, — пояснил Ридан.

— Здорово! Почему же нам суждено погибнуть? Какая-нибудь комета несется на Землю?

— Постой, Натка, тут дело нешуточное. Вчера папа показал мне результаты одного опыта с собаками, из которого следует, что в сравнительно недалеком будущем люди избавятся от старости и жизнь их станет необычайно долголетней: будут жить лет до трехсот.

— Трехсот? — темные глаза Наташи расширились в радостном изумлении.

— Да, да! Но ты представляешь, что произойдет тогда? Людям не хватит ни места, ни пищи на земном шаре. Пожалуй, действительно придется отказаться от долголетия? — добавила Анна, вопросительно глядя на отца, — Или…

— О, нет! От этого люди никогда не откажутся. А что «или»?.. Ну, смелей!

— Или… ограничить деторождение? — сказала робко Анна.

— Наконец-то! Самый простой выход из положения! Но почему, скажи, пожалуйста, он предложен так нерешительно, чуть ли не со страхом?

Анна смущенно улыбнулась.

— Что-то… похоже на мальтузианство.

— Так я и знал, — огорченно произнес Ридан. — Ах, Анка… откуда у тебя этот догматизм! Ну вот представь себе, что эра долголетия уже наступила, болезней нет, смертность ничтожна, люди живут по несколько столетий. При таких условиях население нашей страны через пять-шесть десятков лет достигнет размеров всего теперешнего населения земного шара! Катастрофа станет уже вполне реальной. И что же, по-твоему, мы и тогда будем брать налог с холостяков и «малодетных» родителей?! Нет, конечно, будем ограничивать деторождение, и, так же, как и сейчас, — отрицать войны, голод, эпидемии, — все те человеконенавистнические способы сокращения трудового населения, которые поддерживают и одобряют мальтузианцы. Впрочем, возможно, что нам и не придется ограничивать рост населения, потому что раньше откроется другой выход, естественный, закономерный…

— Какой же?

— Ищите!

Девушки молча смотрели друг на друга, а Ридан теперь с интересом следил за Наташей. Он знал ее ум — быстрый, находчивый, склонный к практическим, конкретным представлениям. Как она выйдет из положения?

— Знаю! — воскликнула она вдруг, решительно тряхнув головой. — Вспомнила. Все это уже давно предусмотрено, а ведь вот сразу не приходит в голову.

Она быстро подошла к большой книжной полке Ридана, отыскала там какую-то книгу и, перелистав ее, нашла нужное место.

— Вот слушайте… «Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе все околосолнечное пространство». Это Циолковский. Я как раз недавно читала эту книгу, и мне особенно запомнилась его мысль о расселении человечества в мировом пространстве.

— Правильно, Ната! Молодец. Это и есть выход. Выход во вселенную! А ведь она беспредельна, друзья мои, и никакого долголетия, даже бессмертия не хватит, чтобы заселить ее. Ну, больше противоречий нет?

— Нет, — ответила Анна. — Все ясно, и все совершенно замечательно. Я тебе завтра расскажу, Натка. А теперь иди мойся с дороги и пойдём в столовую, будем ужинать и слушать последнюю часть доклада.

Аудитория Ридана увеличилась вдвое, стала шумной и оживленной. Наташа, быстро рассказав о своем пребывании в деревне, задала Ридану «деловой» вопрос:

— Константин Александрович, а когда это долголетие наступит?

Ридан сначала улыбнулся, потом стал озабоченным.

— Это зависит от физиков, — со вздохом ответил он.

— При чем же тут физики?

— Они должны создать технические средства, без которых практическое решение этой проблемы отодвигается в неопределенно далекое будущее.

— Какие средства?

— Вот этому-то вопросу и будет посвящена вторая, основная часть моего доклада. Главного я еще не сказал. Теперь мне придется повторить основные выводы из вчерашней беседы, чтобы ты была в курсе дела.

Итак, наши научные изыскания в последние годы окончательно выяснили, что всякий болезненный процесс в организме есть отражение какого-то другого, невидимого процесса, происходящего в нервном аппарате. И всякую болезнь можно прекратить, действуя определенным образом на нервы. Средства, которыми до сих пор пользовалась медицина, были успешны в той мере, в какой они приводили к необходимому сдвигу в нервной системе. Но еще никогда эти средства не были сознательно ориентированы на нервную систему.

Сейчас впервые мы встали на правильный путь и уже нашли некоторые приемы, которыми успешно лечим. Но эти приемы еще не совершенны. Вот пример: из одиннадцати больных тропической малярией, которых мы лечили «массажем» спинного мозга, один остался невылеченным. Это значит, что наш прием не радикален. Но то, что десять поправились, говорит, что путь верен. И вот наша наука пошла по нему снова эмпирически, ибо самая природа нервных процессов все еще остается загадкой. Что происходит в нервах, неизвестно. Поэтому: как действовать на нервы, куда действовать, чем, когда, сколько действовать — все это надо находить опытами, пробовать, словом, двигаться ощупью, вслепую.

Но есть другой путь. Надо овладеть мозгом. Мозг — это тот главный штаб, или, лучше, распределительный щит, в котором сосредоточены нити управления всеми без исключения функциями организма. А чтобы овладеть мозгом, нужно знать, в чем состоит деятельность этого таинственного органа, какова природа процессов, именуемых «раздражением» или «возбуждением» и протекающих в мозгу и в нервах.

Электричество уже давно, еще со времен Гальвани, то есть с восемнадцатого века, стучится в двери физиологии, но физика имеет свою историю, и только сейчас она начинает доходить до тех электрических процессов, которые протекают в организме животных.

Вы знаете, что за последние годы я основательно влез в электричество, так как оказалось, что без него физиология шагу ступить не может. Организм всякого животного буквально пронизан электричеством. Все движения, все химические реакции сопровождаются электрическими явлениями.

Короче говоря, я убедился, что так называемая нервная основа организма и его электрическая жизнь — одно и то же. Нервная деятельность — это электрическая деятельность, а нервы — это специально устроенные провода для тех специальных форм электротоков, какие действуют в организме.

— А мы учили, что нервное возбуждение не имеет ничего общего с электрическим током, — быстро вставила Наташа.

— Я тоже помню это, — добавила Анна.

— Да, — ответил Ридан, — современная физиология действительно отвергает это допущение. Одно из основных возражений состоит в том, что возбуждение распространяется по нерву со скоростью всего нескольких десятков метров в секунду, тогда как скорость электрического тока — триста тысяч километров в секунду. Все это правильно, и, признаюсь, я не знаю, как устранить это противоречие. Но, друзья мои, вы видели мой опыт с кроликами, у которых были соединены одинаковые центры мозга обыкновенным металлическим проводом. Возбуждение пошло по проводу, передалось от одного мозга другому. Можно ли сомневаться в том, что это было именно электричество? И вместо того, чтобы упрямо твердить, что этого «не может быть», не лучше ли просто согласиться с тем, что мы пока не знаем, почему оно в нервах распространяется с иной скоростью, чем в проводах? Тем более, что фактов, указывающих именно на электрическую природу нервных токов, накопилось у меня вполне достаточное количество. Но откуда берутся эти токи?

Вот тут мы подходим к самому главному. Их производит мозг. Весь организм, с точки зрения физики, представляет собой своеобразную автоматическую приемно-передающую радиостанцию. Желудок, сердце, легкие и прочие органы — это ее машинное отделение; нервы, выходящие на периферию, — антенны, улавливающие внешние воздействия и передающие их к мозгу. А мозг — это и приемник внешних сигналов, и генератор тех электромагнитных колебаний, посредством которых он управляет всеми аппаратами станции, то есть организмом. Как осуществляется это управление?

Вот что мы наблюдаем в физиологии: мы можем у животного удалить какую-нибудь мышцу, например на ноге, и пересадить на её место мышцу, взятую, скажем, от челюсти. Нерв этой новой мышцы мы соединим с каким-нибудь ближайшим нервом ноги, и через некоторое время челюстная мышца на ноге начинает действовать. Но как! Она сокращается не тогда, когда животное двигает ногой, а когда оно ест или зевает, вообще открывает рот! Подумайте-ка, что это значит!

Это значит, что нерв каждой мышцы способен отзываться не на всякое, а только на какое-то одно определенное возбуждение. А отсюда уже не трудно заключить, что все «возбуждения» или токи, или волны, идущие от мозга, качественно различны, неоднородны, так как предназначены для разных органов и разных функций.

Теперь раскрывается механизм управления, которым нам надо овладеть. Каждая отдельная волна мозга вызывает только одну, совершенно определенную функцию в организме, и нерв органа, выполняющего эту функцию, очевидно, настроен в резонанс только с одной волной, которая отличается от всех прочих волн по частоте.

Структура мозга чрезвычайно разнообразна. С развитием техники исследования мы убеждаемся в том, что в мозгу буквально нет двух точек, в которых строение его было бы одинаковым. Это и понятно. Деятельность мозга состоит в том, чтобы вырабатывать огромное количество разных волн для регулирования всех процессов жизни в организме.

Опыт с кроликами, который вы видели, подтвердил мои выводы. Я погубил несколько сот кроликов, прежде чем мне удалось особыми приемами найти в их мозгу одинаковые точки. Но когда эти точки двух кроликов я соединил серебряным проводом, то оказалось, что возбуждение, вызванное пищей в мозгу одного кролика, передалось в мозг другого и вызвало в нем работу целого комплекса «питательных» функций.

Мой провод заменил нерв, протянувшийся от одного животного к другому. Но провод, конечно, не обладает избирательной способностью, как нерв, поэтому он передал все волны, из которых состоит общий импульс процесса еды. Радиотехники называют это «тупой настройкой», когда в приемник лезут сразу несколько станций.

«Острая» настройка на какую-то одну элементарную мозговую волну вызвала бы одну изолированную функцию, например, слюноотделение. Вот этого-то и нужно добиться, чтобы решить основную задачу. Нужно научиться приводить в действие и регулировать отдельные конкретные функции или их комбинации, но не тем способом, каким это делает до сих пор старая медицина.

Теперь Анна записывала, почти не отрываясь от блокнота. Структура интереснейшего доклада была ей уже ясна.

Ридан подходил к концу, к цели своего выступления.

— Управлять организмом мы будем иначе, — говорил он. — Нужно построить аппарат, который воспроизводил бы такие же волны, как мозг. Если физики решат эту задачу, победа обеспечена. Тогда нам не нужно будет бродить в потемках по сложному и неверному пути; не нужно будет, спасая человека от одной болезни, сеять в его организме другую, потому что не только игла шприца, прокалывающая ткани, но и простой компресс, поставленный не вовремя, могут стать инициаторами новых и роковых процессов, о причине которых мы даже никогда и не догадаемся.

Итак вот задача, которую я поставлю перед физиками: построить прибор способный излучать электромагнитные волны в определенном диапазоне очень высоких частот. Генератор должен в зависимости от настройки менять волну, менять мощность излучения.

Я не могу представить себе, чтобы при современных возможностях когда каждый радиолюбитель в состоянии простейшими домашними средствами построить себе ультракоротковолновый передатчик, физика не могла решить эту задачу.

А тогда… нам останется направить луч генератора на мозг. Свободно проникая сквозь все ткани и кости, этот луч заставит действовать только те элементы мозга, которые окажутся настроенными в резонанс с волнами нашего луча. Меняя волну, мы будем возбуждать любые элементы мозга и вызывать любые функции, любые перестройки в организме, ничего в нем не разрушая, ничего не портя. Это и будет означать победу над болезнями и первое большое отступление старости и смерти…


Тихий рассвет уже заглядывал в окна, когда девушки отправились спать. Молча заканчивали они привычные приготовления ко сну, молча легли, занятые новыми, необычными мыслями.

— Знаешь, Натка, — тихо сказала Анна, — у меня такое чувство, — его очень трудно передать, — какое бывает перед наступлением какого-нибудь исключительного события, например затмения солнца. То, что говорил отец, — а я нисколько не сомневаюсь, что он прав в своих выводах, — это ведь означает наступление новой эпохи в истории человечества. Это прекрасно, Натка! И так и должно быть. Ведь сбываются все мечты людей, все их сокровенные желания, все, что когда-то считалось «чудом». Мы привыкли, не замечаем. А разве самолет, телефон или радио не были когда-то только сказкой, мечтой? Конечно, и эти мечты о здоровье и молодости тоже сбудутся. И вот этот момент уже наступает!

— Наступает ли? — задумчиво произнесла Наташа. — А вдруг физики не смогут ничем помочь?

«Должны помочь! Не могут не помочь!» — подумала Анна и ничего не ответила.

— Будем спать, Аня?

— Будем спать.

Наташа щелкнула выключателем.

* * *

Наступил день доклада.

С утра Ридан, разбудив Анну и Наташу, повез их на машине далеко за город, чтобы отдохнуть, освежиться перед выступлением. Они вернулись только к обеду. Потом Ридан лег заснуть на часок и к шести часам, умывшись и одевшись, чувствовал, что готов взять в свои руки какую угодно аудиторию.

Для Мамаши это был горячий день. Он то метался по городу на машине, как биллиардный шар между бортами стола, то висел на телефоне, организуя аудиторию, напоминая приглашенным о часе, когда начнется доклад, и уверяя, что «Константин Александрович особенно рассчитывает на ваше присутствие».

Мамаша чувствовал себя великим мастером «организационной части» и каждый свой шаг, каждый телефонный разговор проводил с особенным смаком, любуясь им, как художник, кладущий ответственный штрих на полотно. Он понимал, что знает цену мелочам, и ощущал в себе, увы, никем не оцененную предусмотрительность режиссера, которая, собственно, решала успех… И когда после разговора по телефону непосредственно с дежурным швейцаром зала Дома ученых он убедился, что мел у доски и влажная тряпка («Смотрите, чтоб не слишком мокрая!») обеспечены, гордая улыбка артиста тронула его круглое лицо.

В шесть часов были погружены на машину и отправлены клетки с животными; среди них знаменитые кролики за № 84, 85 и 86; неугомонный щенок Валет, Сильва и «старичок» Мурзак. Видя, что на этот раз им предстоит какое-то далекое путешествие, Тырса был уверен, что готовится необычайное злодейство, и потому, выдавая животных, особенно долго ворчал и возился.

Около семи Ридан с девушками приехали в Дом ученых. Публика шумно занимала места, и Мамаша с удовольствием видел, что его режиссерская работа увенчалась успехом; ровно в семь он собственноручно включил звонок, и через несколько минут зал был полон.

Анна и Наташа сели поближе к трибуне, у прохода. С интересом прислушиваясь к разговорам в публике, они заметили, что передние ряды почти сплошь были заняты представителями биологических наук, подчеркивающими, таким образом, свое право первенства на этом докладе. Физики и радиотехники скромно расположились преимущественно в задней половине зала. Они спокойно разговаривали о своих делах, трезво полагая, что докладчик в свое время объяснит, какие усовершенствования он считает необходимым внести в существующие конструкции лечебных или экспериментальных электроаппаратов, или отсутствие каких новых электроинструментов тормозит его исследовательскую работу. Они, правда, не совсем понимали, зачем их пригласили сюда: тут были известные серьезные теоретики-волновики, радиоконструкторы, никогда не работавшие в области медицинской аппаратуры. Впрочем, это могло быть и результатом недостаточно продуманного подбора аудитории, кто его знает, что это за профессор… как его?..

Зато в передних рядах царило напряженное оживление. «Столпы» физиологии информировали молодых ученых о прежних работах и славе профессора Ридана, спорили между собой.

Последние годы работы Ридана были особенно интригующими и вызывали много толков. «Столпы» ехидно усмехались, шепотом передавая друг другу ходячие анекдоты о странных экспериментах уважаемого коллеги.

Ридан вышел на сцену из боковой двери, стремительным, твердым шагом подошел к трибуне. Его энергичные движения, высокая фигура, строгого покроя черный костюм, моложавое лицо, окаймлённое чёрными с серебром волосами и бородой, явно произвели впечатление. Впереди вспыхнули приветственные аплодисменты и прокатились до задних рядов.

Пауза длилась одно мгновение. Скупыми, точными движениями как во время серьезной операции, Ридан положил перед собой часы вынул из кармана пачку листков с тезисами. Ни одного лишнего жеста. Потом внимательным взглядом окинул зал, как бы проверяя собравшихся.

— Уважаемые товарищи! — начал он своим звенящим баритоном. — Разрешите прежде всего изложить цель нашего совещания.

Здесь присутствуют представители двух разных областей знания — биологии и физики. Едва ли кого-нибудь удивляет это сочетание; вы прекрасно знаете, какую роль сыграло такое изобретение физики, как микроскоп, в развитии биологии и как все теснее сплетаются и сотрудничают между собой самые различные отрасли науки.

На этот раз я от имени биологии собираюсь предъявить физике счет, который она, насколько я знаю, сейчас еще не в состоянии оплатить. Но я все-таки буду настаивать на оплате, если не сейчас же, то в самом ближайшем будущем, ибо от этого зависит практическое решение величайшей по своему значению проблемы, которая мной выяснена теоретически и экспериментально и которую я вам сегодня изложу…

Зал насторожился. Сдержанное движение прошло в первых рядах «столпы» многозначительно переглянулись. Да, очевидно, профессор за эти годы приготовил им сюрпризец. Посмотрим, посмотрим…

Закончив краткое вступление, Ридан, как коршун, налетел на теорию медицины. Не выходя за рамки строго научного анализа, пересыпая свою речь десятками конкретных фактов, остроумных обобщений и свидетельствами наиболее авторитетных представителей этой науки, — а многие из них присутствовали тут же в зале, — он дал такую убедительную критику научных основ современной медицины, что аудитория разразилась громом рукоплескании, На этот раз они хлынули из задних рядов и докатились до самой трибуны.

Наташа с влажными от восторга глазами сжимала руку Анны, а та откровенно любовалась отцом, с гордостью отмечая, что Ридан учел ее советы в построении доклада.

Следующей жертвой Ридана была физиология. И когда он стал бросать, как бомбы, в зал свои парадоксальные философские обобщения о жизни, смерти и старости, в аудитории зазмеилась трещина раскола. Физики были окончательно захвачены смелыми и ясными выводами, импонирующими им своей прогрессивностью. Зато среди старых биологов, почувствовавших колебание вековых устоев своего пусть не совсем благоустроенного здания, стал назревать глухой протест.

Анна замечала вокруг себя подчеркнуто недоуменные переглядывания, пожимания плечами. Вырастали шепоты переговоров, в которых уже явственно звучали слова: «абсурд», «нелепость». Ридан чувствовал, что происходит в зале, и был доволен. Все шло, как нужно! Протест — пусть. И чем решительнее, тем лучше. Лишь бы не было равнодушия и скуки — это гибель.

Увидев, что атмосфера в передних рядах достаточно накалилась, Ридан искусно бросил нарочито нерешительную фразу о том, что «в конце концов старость можно вызвать искусственно и так же искусственно ее уничтожить».

Этого уже не смогли выдержать передние ряды. Они бросились на эту приманку, как стая рыбок на упавшую в воду муху.

— Попробуйте!

— Сначала нужно сделать!

— Нельзя шутить такими утверждениями! — раздавались возмущенные голоса.

— Минутку, — сказал Ридан, и шум в зале начал стихать. — Вы хотите доказательств? Пожалуйста!

Он сделал знак, и помощники поставили перед кафедрой клетки с Мурзаком, Валетом и Сильвой. Ридан коротко пояснил эксперимент.

Новый знак. Внезапно зал погрузился в темноту, а на огромном экране перед слушателями в течение пятнадцати минут прошел небольшой кинофильм, в котором была заснята вся история этих собак, их детство, операция и почти каждый следующий день их жизни. Зрители увидели своими глазами, как с каждым днем дряхлели, превращаясь в стариков, два щенка, и как потом возвращалась Сильве потерянная юность.

Демонстрация еще не кончилась, когда зал потрясли овации.

Наконец Ридан приблизился к самому главному моменту доклада. Он торжественно предупредил об этом. Снова напряженно замерла аудитория: какое еще откровение готовит ей этот удивительный человек?

Уверенно и свободно стоял он перед затихшим залом. Вот сейчас он раскроет перед ученым миром, перед человечеством тайну мозга-генератора…

Вдруг Анна судорожно схватила Наташу за локоть, впиваясь глазами в лицо отца. Что за странная пауза? Что за взгляд, полный растерянности, взгляд «вообще», в пространство? И эта рука, медленно, как бы против желания поднимающаяся к голове.

Ридан вдруг склонился к кафедре, выражение отчаяния исказило его бледное лицо. В тишине зала сидевшие близко к трибуне услышали, как он прошептал:

— Неужели… ошибка?

Затем, с трудом поднявшись, он неуверенно шагнул к доске, судорожно схватил мел и, как сомнамбула, начал что-то писать.

Раздробленный неверным усилием мел посыпался на пол. Рука скользнула вниз.

— Поддержите его! — вскрикнула Анна, бросаясь к правому входу на трибуну.

Но уже двое помощников и Мамаша подбежали, взяли Ридана под руки и увели его в боковую комнату. Несколько врачей из публики побежали туда же. Однако их помощь оказалась уже ненужной. Ридан чувствовал себя совершенно нормально, хотя и был очень обескуражен и огорчен этим инцидентом. Он хотел продолжать доклад, сделав небольшой перерыв. Но врачи с помощью Анны настояли на том, чтобы он больше не выходил на трибуну и как можно скорее уехал домой.

Мамаша вышел к публике и объявил заключение врачей: приступ слабости на почве переутомления. К сожалению, придется на этом закончить…

Перед тем как уйти, он подошел к доске, рассмотрел надпись, сделанную Риданом, и аккуратно переписал ее в записную книжку.

Там было:

«LMRWWAT»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ИЩУЩИЙ НАХОДИТ…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ВСТРЕЧА

В пятницу, как было условлено, Федор утром позвонил Николаю. Теперь Николай ждал его звонка — даже с некоторым нетерпением. Прошло уже два дня после того злополучного испытания, когда рухнули его надежды на «ГЧ». Николай был тогда потрясен неудачей. Огорчение его граничило с отчаянием. Слишком много энергии, напряжения, надежд вложил он в создание аппарата, в самую идею его.

Впрочем, отчаяние длилось недолго. Острота переживания, такая необычная для спокойной и уравновешенной натуры Тунгусова, испугала его. Он понял, что это результат переутомления, и быстро овладел собой. Уже на следующее утро, проснувшись после крепкого, освежающего сна, он решил прекратить работу с «ГЧ», бросить даже думать о нем. Он знал: где-то в глубине сознания все равно будет вынашиваться и созревать раз зародившаяся идея. Рано или поздно мысль найдет ошибку, и идея снова выйдет на поверхность окрепшая и оформившаяся. А теперь — немного отдохнуть, почитать, погулять — и за другую работу! Вот хотя бы за сушку дерева. Замысел недурной и может действительно произвести переворот не только в музыкальной, но и во всей деревообрабатывающей промышленности.

Правда, это была далеко не новая мысль. Она родилась давно, едва ли не в те же годы, когда появились первые ламповые генераторы высокочастотного поля в лабораториях разных исследователей, да и просто радиолюбителей. Это было поветрие, эпидемия увлеченных исканий. Чего только не совали тогда пытливые люди в этот удивительный промежуток между двумя медными или даже просто жестяными — от консервных коробок, дисками самодельных «воздушных» конденсаторов, — не произойдет ли чего потрясающего! Пробовали все — металлы, всякую химию, клали туда пищу, проросшие семена, культуры бактерий на стеклышках, насекомых — мух и клопов, мышей (большие объекты обычно не помещались между дисками), — все, что попадалось под руку.

Да и как было не искать, не пробовать, когда простой градусник, помещенный в этот промежуток, даже при самом высоком напряжении тока не обнаруживал ни малейшего повышения температуры, а сырая котлета зажаривалась там в несколько секунд!

Вот тогда-то и появились в числе разных других — и в немалом количестве — первые изобретатели сушки дерева этим способом.

Но до промышленности дело не дошло, хотя в теории все было правильно и технически вполне осуществимо. Способ оказался слишком дорогим. Получалось так, что при самом экономном расходе энергии только высушенный кусок древесины уже стоил дороже, чем любое изделие из него. Метод был официально забракован, а новые открыватели этой заманчивой «Америки» стали приравниваться к изобретателям перпетуум мобиле, — в промышленных и технических учреждениях их уже, так сказать, гнали с порога.

Увлекательная идея эта не миновала и Тунгусова. В свое время он проделал неизбежные опыты сушки, все расчеты и убедился, что диагноз поставлен правильно: способ не годился.

Однако тогда же он понял и другое немаловажное обстоятельство: диагноз этот, принятый в технических кругах, как некая вечная истина, на самом деле был временным, преходящим. Генераторы высокой частоты непрерывно совершенствуются, количество полезной работы, производимой ими, увеличивается, неизбежные в них потери дорогой электроэнергии сокращаются. Да и сама электроэнергия, все более широко добываемая с помощью даровой силы воды, падающей через плотины, дешевеет с каждым годом. Разве можно сомневаться, что через какое-то количество лет сушка дерева электричеством станет не только выгодным, но и единственно приемлемым способом для нашей нетерпеливой и растущей промышленности!

Вот об этом и вспомнил мгновенно Николай, когда Федор рассказал ему о своих заботах. А лампы! Его лампы, которые позволяют обуздать всю без остатка энергию высочайших частот, — как раз то, что нужно для сушки! Никто даже не пытался искать решение в столь высоких частотах, а теперь ясно, что именно в них и кроется это решение!

Значит — можно. Наступил этот момент!

Впрочем… надо сначала подсчитать все на новых основах…

День Николай считал. Другой день читал. В Ленинской библиотеке с помощью бюро обслуживания, он разыскал и просмотрел все, что появилось в мировой печати за последние годы на эту тему. Кое-что интересное ему перевели там с английского… На третий день Федор привез к нему гостей — директора Храпова и главного инженера Вольского.

Николай просто рассказал о существе и преимуществах высокочастотного метода, о его прогрессивности, показал несколько опытов сушки дерева.

Федор наблюдал. Он не сомневался в исходе этого свидания и с самого начала решил выяснить, в чем секрет того искусства убеждать, которым так хорошо владел его друг, и которого так не хватало ему самому. Он видел, как вежливое, настороженное внимание его шефов понемногу теплело, нагреваясь все более заметными струйками доверия, интереса, порой даже восторга…

Федор следил за каждым жестом, за каждой фразой Николая. Он мог бы поклясться, что Николай не проявляет ни малейшего стремления к тому, чтобы убедить или хотя бы заинтересовать собеседников. Просто объясняет, показывает. Он замечал «ошибки» Николая: то одно, то другое можно было бы подать гостям гораздо эффектнее. Сам он непременно воспользовался бы такой возможностью… Не в этом ли секрет? В отсутствии всяких признаков тенденции — убедить. В честности! И в знании предмета…

Между тем его шефы начали «плавиться». Мечтательные улыбки расплылись на лицах, — одна перспектива — не зависеть от «сырости» леса, поставляемого фабрике, — приводила их в восторг…

Им не понадобилось ни обдумывать, ни обсуждать то, что они узнали и увидели. Они только переглянулись и предложили Николаю заключить с ним, как с изобретателем, договор на проектирование и монтаж опытной установки на фабрике. Николай согласился, но при одном условии: если они сумеют всучить электропромышленности заказ на специальные электронные лампы его конструкции для высокочастотного генератора. Без этих ламп не было смысла вообще браться за дело.

Решили так: идея создания высокочастотной сушилки будет обсуждена на техническом совещании с представителями главка электропромышленности. Тут же решится и вопрос о лампах.

«Музыканты» немедленно ринулись в наркомат и начали там осаду главка по хорошо им известным стратегическим законам. Через пять дней главк сдался: на музыкальную фабрику отправился сам заместитель начальника Витковский — хозяин электроламповых заводов. Начальство из «своего» наркомата не заставило себя ждать.

Техническое совещание началось в атмосфере общего подъема. Все были в курсе событий и намеченную реформу принимали, как возможное начало новой эры в жизни предприятия. Совещание с представителями двух наркоматов должно было санкционировать этот знаменательный шаг.

Директор дал слово Вольскому. В небольшом выступлении, направленном главным образом к тому, чтобы ввести в курс дела Витковского, главный инженер рассказал о затруднениях, испытываемых фабрикой, об объективных причинах этих затруднений и их неизбежности в ближайшие годы. Затем, сославшись на общие выводы инженера Тунгусова о преимуществах высокочастотного метода сушки, он нарисовал картину райской жизни предприятия в случае реализации этого метода.

Представитель Наркомата местной промышленности заявил, что он рассматривает инициативу фабрики, как ценный опыт, который в случае удачи сыграет огромную роль в развитии всего народного хозяйства.

Федор слушал эти выступления, и в нем боролись два чувства — гордости и обиды. Все, что они говорили, принадлежало ему. Это был его план, его изобретение. Они не прибавили ничего к тем мыслям, которые он усиленно внушал им на протяжении последних дней. Но его выступление не значилось в повестке дня… Впрочем, он хорошо понимал, что сейчас, на этом совещании, нужны более авторитетные голоса.

Доклад инженера Тунгусова был выслушан с особенным вниманием. Николай почти повторил то, что он рассказывал тогда Храпову и Вольскому, но уже не вообще, а ориентируясь на конкретный проект сушилки, которую предстояло создать. Федор понял, что Николай успел основательно продумать этот проект — он привел факты, которых раньше у него наверняка не было. Оказалось, например, что сушка в электрическом поле ультравысокой частоты не только сообщает древесине высокие механические свойства — прочность, твердость, но и значительно улучшает ее резонансную характеристику. Даже простая, деловая древесина становится «музыкальной» (тут Николай пустил по рукам несколько березовых «кирпичиков» собственного производства, из которых простым постукиванием можно было извлечь чистые, необычайно звучные тона). Очень возможно, что лучшее отборное дерево после такой сушки приобретет свойства того, выдержанного в течение десятилетий материала, из которого делали свои шедевры великие мастера скрипок вроде Страдивариуса…

В конце доклада Николай, уже прямо обращаясь к Витковскому, поставил вопрос об электронных лампах для установки.

Витковский сидел рядом с директором. Все знали, что от него зависит судьба проекта, множество глаз испытующе сверлили его лицо с самого начала собрания. С каждым новым аргументом в пользу проекта взоры всех вновь устремлялись к Витковскому: Как он? Что думает? Убедился ли?

Глаза представителя главка были опущены вниз к столу, к пальцам, медленно вертевшим то серебряный портсигар, то спички, то пепельницу. Порой казалось, что глаза его закрыты. Может быть, он очень утомлен. Может быть, мысли его заняты какими-нибудь совсем иными, более значительными делами. Человек переживает личную трагедию? Или все, что говорится здесь, ему хорошо известно и он давно определил свое отношение… Нет. Всякая мысль, всякое состояние как-то отражаются на поведении человека. А тут… Это было поразительное совершенство в искусстве — ничего не выражать. Можно было бы решить, что весь он — только кажется, что его нет здесь…

Доводы выступавших были настолько убедительны, что, казалось, не разделять их не мог и Витковский, тем более, что ни малейшего намека на отрицательное отношение к проекту Тунгусова он не обнаружил.

Но вот директор попросил представителя главка высказать свое мнение.

— Мысль о сушке древесины в высокочастотном поле не нова, — заявил тот авторитетным тоном, по-прежнему ни на кого не глядя. — В Америке такие попытки делались лет пять назад и не имели успеха, так как высокочастотный способ оказался менее рентабельным, чем обычный термический. Делали эти опыты и у нас в Физическом институте, у академика Белышева, и в лаборатории профессора Флерова — и тоже пришли к отрицательным выводам…

Дальше он выразил сомнение в том, следует ли снова браться за эти дорогие эксперименты, тем более, что электропромышленность сейчас едва ли могла бы выполнить новые специальные заказы.

Директор растерялся. Федор побледнел и смотрел на Тунгусова, как бы ища у него защиты от этой холодной, сокрушающей все надежды, речи.

Николай с виду был спокоен, но кровь бросилась ему в голову и злое раздражение заклокотало внутри.

«Вот, начинается, — думал он. — Что за чертовщина! Это тупое чучело старается угробить явно хорошее дело. Ну ладно, воевать — так воевать!»

Он попросил слова.

— Я хотел бы задать несколько вопросов товарищу Витковскому, — начал он безукоризненно корректным тоном. — Скажите, товарищ Витковский, о каких именно попытках американцев вы говорили? Меня интересует, какие фирмы и когда пытались применять высокочастотную сушку дерева и насколько этот способ оказался дороже термического?

Витковский недовольно заерзал на стуле.

— В американских журналах об этом писали лет пять назад, как я и говорил. Подробностей я сейчас, конечно, не помню, но знаю, что в настоящее время в Америке нет ни одной такой действующей установки. Мне кажется, этого достаточно.

Тунгусов едва заметно улыбнулся.

— Для меня достаточно, — сказал он. — Теперь второй вопрос. Скажите, пожалуйста, почему ничего не вышло ни в Физическом институте, ни у профессора Флерова?

— Ну, уж этого я, извините не знаю! Это была научная работа. А я хозяйственник, и меня интересовали только практические результаты ее.

— Так, — отчеканил Тунгусов. — Значит, констатируем: данных американских опытов вы не помните, а наших отечественных не знаете. Тогда разрешите, товарищи, мне вам рассказать эти весьма существенные подробности.

Четыре года назад в контору американской мебельной фирмы Спайера в Чикаго явился некто Гемфри Давидсон, радиолюбитель, и предложил купить у него патент на высокочастотную сушку дерева. Спайер заинтересовался изобретением, затратил немало денег на его проверку и, убедившись в рентабельности нового способа, приобрел патент Давидсона за полтораста тысяч долларов. К этому-то времени и относится появление статей в технических журналах, в которых Спайер начал рекламировать «свой» способ сушки, предполагая монополизировать сушильное дело в Соединенных Штатах. Конечно, технические подробности метода сохранялись в тайне.

Через три месяца была пущена в ход небольшая опытная установка, которая давала в сутки двести двадцать кубофутов готовой древесины ценных пород, высушенной до одиннадцати процентов влажности. Это почти столько же, сколько давала вся сушильная фабрика Спайера. Действительно, эксплуатация новой установки оказалась устрашающе дорогой…

— Об этом я, кажется, и говорил, — вставил Витковский, победоносно взглянув на директора.

— Но, — спокойно продолжал Тунгусов, — в связи с огромным ускорением процесса и почти полным исчезновением брака стоимость сушки получилась на сорок два процента меньше, чем при термическом способе.

Храпов взглянул на Витковского, но тот был по-прежнему невозмутим.

— Спайер мог стать «сушильным королем» Штатов, — говорил Тунгусов. — Но ему предстояло нарушить контракт с мощной «Компанией сушильного оборудования», которая снабжала его термическими шкафами и прочей аппаратурой. Компания эта, предвидя полный крах своего дела в случае развития высокочастотного способа, пошла на большие финансовые жертвы, подкупила еще более мощную фирму «RCA», заставив ее отказаться принять от Спайера заказ на лампы для высокочастотной сушилки, и потребовала огромную неустойку в случае разрыва контракта. С другой стороны, компания предлагала Спайеру перекупить у него патент на изобретение Давидсона за восемьсот тысяч долларов. Как видите, американцы довольно высоко оценили эту игрушку… Спайер вначале отказался — это было бы гибелью для его новых планов.

Но вскоре он убедился, что борьба безнадежна и даже опасна. Тогда он согласился уничтожить патент Давидсона. В присутствии представителя «Компании сушильного оборудования» он сжег патент и разобрал опытную установку, получив за это полмиллиона долларов. На этом все и кончилось.

Надеюсь товарищ Витковский, вы теперь понимаете, почему и для кого высокочастотный способ сушки оказался «нерентабельным»и почему, как вы правильно указали, в Америке нет ни одной такой установки.

И снова, несмотря на паузу, не без умысла сделанную Тунгусовым, Витковский промолчал.

— Теперь об опытах у нас в СССР. Академик Белышев с чисто научной целью исследовал законы распределения электромагнитного поля высокой частоты в различной среде и, в частности, пользовался для этого древесиной. Он оперировал с короткими волнами, именно с частотой около пятнадцати мегациклов. Большая частота и не нужна была для его научных целей. А при пятнадцати мегациклах, конечно, хозяйственного эффекта нельзя было получить. Белышев это прекрасно понимал и никогда не предлагал сушить дерево в коротковолновом поле. Однако нашлись профаны, которые сделали такой вывод из его работы, почему он и вынужден был выступить в печати с опровержением этих нелепых предложений.

У профессора Флерова дело обстояло иначе. Он добивался именно практического, хозяйственного эффекта! Ему удалось сконструировать такой ультракоротковолновый генератор, который в лабораторном масштабе давал очень хорошие результаты: процесс сушки ускорялся в тысячу раз, а стоимость его падала на тридцать пять процентов. Это уже были результаты, близкие к давидсоновским. Оставалось построить промышленную установку. И тут получился конфуз. Заводы вашего главка, товарищ Витковский, два года канителились с выполнением заказа на электронные лампы для установки, сделали не то, что нужно, и в конце концов отказались от этого заказа.

Генератор, который предлагаю я, должен быть еще более эффективным и рентабельным. Но… для него тоже нужны специальные лампы. И, судя по тому, что говорил здесь товарищ Витковский, нам предстоят такие же затруднения, какие испытал профессор Флеров…

Осведомленность и уверенность Тунгусова окончательно покорили собрание. Было ясно, что возражения Витковского неосновательны и что дело нужно довести до конца во что бы то ни стало. Но как быть с лампами? Это — основа всей установки и единственная деталь, которую никак нельзя выполнить кустарным способом. А Витковский — «хозяин» ламповых заводов.

Директор выразил надежду, что товарищ Витковский поможет им все же продвинуть заказ, имея в виду заманчивые перспективы нового метода сушки для многих отраслей промышленности. Витковский обещал сделать все, что можно, но ответственность с себя снял, указав, что электротехническая промышленность до отказа загружена работами оборонного значения и что отвлекать ее от этой работы перед лицом военной угрозы — преступление перед государством. По существу это был отказ.

Вдруг из-за спины огорченного Федора поднялась стройная женская фигурка.

— Пожалуйста, Анна Константиновна, — сказал директор.

— Вопрос товарищу Витковскому, — начала она. — Скажите, заказ профессора Флерова на лампы проходил через главк?

— Да, через главк, как и все заказы на оригинальную продукцию.

— Персонально через вас?

— Персонально у нас заказы не проходят. Есть для этого специальный отдел.

— Его решения санкционируются вами?

— Смотря по какому вопросу…

— По данному вопросу. Мы говорим о заказе на генераторные лампы для профессора Флерова. Ведь заводы электронных ламп находятся в вашем ведении.

— Ну, санкционируются мною.

— Почему же вы решили аннулировать заказ Флерова и тем самым погубить всю его работу? Ведь это было очень ценное предложение для промышленности.

— Вот поэтому-то мы и приняли его заказ. Но когда я увидел, что люди бьются над этими лампами в течение двух лет и не могут их сделать, я решил, что это слишком дорогое удовольствие…

— Товарищ Витковский, двадцать минут назад, отвечая на вопрос товарища Тунгусова, вы сказали, что вам неизвестно, почему проект Флерова не был осуществлен, и что вы считали его работу «научной». Теперь оказывается, что вы прекрасно знали о хозяйственном значении проекта и сами же пресекли его осуществление.

«Молодец!» — восхитился Тунгусов и тихо спросил директора:

— Кто это?

— Представительница нашей шефской организации. Замечательная девушка. Дочь профессора…

— Все это я могу вам объяснить! — раздраженно крикнул Витковский, хлопая портсигаром. — Но я не понимаю, какое отношение это имеет к вопросу, который мы сегодня обсуждаем.

— Прямое! — твердо ответила Анна. — Это ведь совершенно аналогичный случай, и нам вовсе не хочется оказаться в положении профессора Флерова. Теперь ясно, что нам придется искать другой путь для осуществления проекта товарища Тунгусова…

Храпов уже знал Анну, ее мягкий характер, ее такт. Ее выступление сказало ему об опасном накале собрания и он объявил перерыв. Расчет был верен. Витковский попрощался и уехал.

И сразу большая директорская комната превратилась в трюм корабля, в котором открыли кингстоны… Возмущение вырвалось наружу, превратилось в движение, звуки, слова. Никто не слушал, почти все говорили. То и дело слышались острые и злые, как колючки, эпитеты.

— Бюрократ чистейшей воды…

— Ну, дурак же форменный… Так врать перед собранием…

— Как только держат таких на руководящих…

— Просто трус, боится ответственности…

— Вредитель явный…

Николай был одним из немногих, кто сохранял спокойствие. Он по-хозяйски открыл окно, закурил, пользуясь тем, что все в этом переполохе дымили не хуже Витковского, и с интересом наблюдал как по-разному проявляется у людей одно и то же чувство. Недалеко от него, в группе комсомольцев стояла Анна. Он слышал обрывки их разговора и то и дело встречал взгляд ее больших серых глаз.

Подошел Федор. Он был явно растерян.

— Ну что же это такое, Коля?

— Как что? Ничего особенного. Обыкновенная история. Мы ведь с тобой уже говорили…

— Да, но это ни в какие ворота не лезет!.. И что теперь делать?

— К сожалению, лезет, как видишь. И очень упорно. А что делать…

К ним подошла Анна.

— Познакомьте нас, Федор Иванович, — сказала она, смотря на Николая. — Я тоже хочу знать, что думает товарищ Тунгусов, — она протянула ему руку.

— Это наш ангел-покровитель из мира музыкального… — мрачно сострил Федор.

— Ваш доклад, — не принимая его шутки, продолжала Анна, — всех нас зажег. Смотрите, что делается. Это ведь все вы.

— Ну что вы… — смутился почему-то Николай. — Это — вы! Вы одержали победу, вы обратили его в бегство!

— Да ведь ему того и надо было, — рассмеялась Анна. — Он и пришел только за тем, чтобы напакостить и удрать… Странный, все-таки, тип… Ну, хорошо, что же дальше?

— А это нам сейчас скажет начальство, — так же мрачно сказал Федор.

Действительно, за директорским столом, по-видимому, закончилась какая-то дискуссия, Храпов встал, постучал толстым карандашом по стакану, потом по графину, потом опять по стакану… Все заняли свои места.

Поднялся Поликарпов, секретарь парткома.

— Мы выслушали доклады, — сказал он. — Теперь полагаются прения. А зачем собственно они нужны? Насчет этого… Витковского — все ясно, с ним дело иметь бесполезно. Есть предложения. Первое. Записать в резолюции: «техническое совещание рекомендует строить новую сушилку по проекту инженера Тунгусова». (Возгласы: «Правильно!» Единодушные аплодисменты)…

Поднялся Храпов:

— Товарищи, если кто сомневается в правильности нашей рекомендации, прошу высказаться.

Никто не взял слова.

— Так, — заключил секретарь, — значит будем добиваться. Второе: не обращая внимания на отказ Витковского, направить в главк официальное требование на лампы. Одновременно хорошо бы товарищам Храпову и Вольскому составить докладную записку и обратиться лично к начальнику главка, объяснить, рассказать о Витковском… Если это не поможет…

— Не поможет, — тихо сказал Николай, и Храпов сразу ткнул карандашом в его сторону. Он встал.

— Что бы мы ни предпринимали в главке — успеха не будет. Там Витковский. Начальник главка будет советоваться с ним, а он теперь не постесняется в средствах, чтобы нам насолить. Я знаю, как это делается. Могу сказать заранее: он организует научную консультацию, которая начисто отвергнет наш проект. Таким образом, с него будут взятки гладки, и черное дело это он сделает чужими руками. А начальник главка при таком положении, конечно, ответственности на себя не возьмет. И спокойно откажет нам. Надо действовать иначе, извне…

Николай говорил спокойно, в своей обычной оригинальной манере — произносить каждое слово до конца, не торопясь, ничего в нем не съедая, не повышая голоса, — как будто беседовал с друзьями за чаем.

И, как он сам, следя за мыслью Поликарпова, не удержался, и с места заявил: «не поможет», так теперь Анна, давно представившая себе самый простой по ее мнению путь, непроизвольно сказала:

— А почему бы нам…

Николай не закончил своей мысли, но услышав Анну, замолк, посмотрел на нее, кивнул ободряюще, как бы прося ее досказать за него то, что им обоим уже было ясно. Анна почувствовала это доверие и немного смутилась — вдруг ошибется!

— Никто как будто не сомневается, — сказала она, — что наш проект важен для многих отраслей промышленности. Значит надо обратиться к наркому, он-то уж сумеет оценить эту инициативу, Только нужно с ним встретиться и поговорить, рассказать о наших затруднениях с лампами, о Витковском…

— Ну вот и правильно, — одобрительно кивнув в ее сторону, сказал Николай и сел одновременно с нею.

— Верно! Конечно, к наркому! — загудели голоса. «Музыканты» за директорским столом переглянулись.

— Как, осилим, Тимофей Павлович? — спросил Вольский, подмаргивая директору. Он уже ощущал спортивный интерес к этому плану. Главным артистом высокого искусства брать, обходить различные административные бастионы и заставы был, конечно, Храпов. Он был психолог. Самых твердокаменных секретарш-церберов он приручал, превращал в единомышленников запросто. План кампании стал созревать у него уже через несколько секунд после предложения Анны. Он уже видел себя сидящим в большом кожаном кресле в кабинете наркома…

— А что ж… — улыбаясь, ответил он Вольскому.

На этом и порешили.

Делегацию к наркому составили из трех человек: директора, главного инженера и Тунгусова.

* * *

Неизвестно, какими хитроумными путями они добились своего, но уже на четвертый день после технического совещания был назначен прием. Успеху этому удивлялись сами секретари: встречи с деятелями своего-то ведомства едва втискивались в плотно упакованные на две недели вперед рабочие дни наркома, а тут — «музыканты», и — нате вам! Правда, обнаруживались все признаки того, что нарком заинтересовался проблемой, изложенной в письме, где мотивировалась просьба о приеме. Но ведь у каждого, кто идет к наркому — проблема. Надо уметь написать письмо. Надо уметь добиться, чтобы оно было прочтено немедленно…

В три часа они сидели в приемной.

Большая группа посетителей вышла из кабинета и удалилась в молчании. Секретарь исчез за дверью, тотчас вышел и сказал:

— Пожалуйста, товарищи.

Николай волновался. Это было своеобразное волнение, какого он еще не знал. Судьба дела не играла тут решающей роли. Было другое — как бы трепетное прикосновение к истории. Вот сейчас он, Николай Тунгусов, встретится с этим большим человеком, старым революционером, крупным организатором, создателем, а теперь руководителем советской промышленности, в руках которого были судьбы многих дел, событий, людей. Какой же волей должен обладать человек, взявший на себя такую ответственность! Ведь многое решает он сам, один. Вот к нему приходят люди со своими разнообразными «вопросами». Приходят за решением, потому что сами не могут его найти, спорят между собой, борются… Кто-то неправ. Кто этот неправый? Кто может решиться принести сюда свою неправду — личную или ведомственную, невежественную или корыстную?..

Теперь Николай осознал свой трепет, как ответственность за правду перед наркомом. Его нельзя обманывать, даже неумышленно. Он мгновенно окинул мыслью, будто с большой высоты, свой проект, свои лампы. Нет… все в порядке. Все — чисто.

Еще шаг, и… Николай уже видел мысленно монументальную фигуру наркома, сошедшую с праздничных плакатов — статичных, как бы созданных раз и навсегда — дорисованную воображением: высокий рост, суровые, холодные черты, строгий тон высокого начальника…

Он вошел последним.

Из-за огромного письменного стола поднялся небольшой пожилой человек, приветливо пожал руки гостям. Храпов представился сам, представил своих спутников.

* * *

— Присаживайтесь, друзья.

«Вот он какой!» — думал Николай, наблюдая, как внимательно нарком расспрашивает, слушает директора. Сразу ушло волнение, стало легко. Перед ним был простой и заботливый хозяин, которому дорого все, что может принести пользу его огромному, сложному делу.

Храпов и Вольский коротко ввели наркома в курс событий. Тунгусов изложил суть своего предложения. Нарком долго рассматривал, взвешивал на руках небольшие брусочки сырого и высушенного дерева, разложенные на столе Николаем, расспросил его о принципе высокочастотной сушки, о конструкции генератора…

Потом, взглянув на Тунгусова, он просто сказал:

— Ну, что ж, товарищи, я считаю, что идея замечательная. Действуйте! Что, собственно, вас затрудняет?

Когда ему рассказали историю с Витковским, с лампами для профессора Флерова, он недовольно шевельнул своими седеющими усами, потом улыбнулся.

— Да, у Витковского были недавно такие дела с изобретениями, которые заставляют его теперь быть очень осторожным. Ладно, я с ним поговорю, лампы будут. Сдавайте ваши заявки. Все?

Лица гостей сияли, когда они вышли в приемную. Директор с инженером спускались по лестнице вниз, сидели уже в машине, мчались к себе на фабрику, а блаженное сияние так и держалось на их физиономиях.

— Вот, брат, настоящий человек! — говорил Храпов, изо всей силы толкая инженера плечом. — Ну, теперь дело пойдет!

Тунгусова нарком просил задержаться «на несколько минут». Когда они остались вдвоем, он снова пристально посмотрел на изобретателя.

— Я вижу, что вы хорошо знакомы с вопросом, над которым работаете, — сказал он. — Я вам верю. Верю, что ваш лабораторный аппарат действительно дает такие результаты. Но скажите, вы сами вполне убеждены, что то же самое даст и большая промышленная установка? Ведь тут, насколько я понимаю, дело не только в том, чтобы просто увеличить масштаб, тут размеры связаны с новым качеством.

— Конечно, вы совершенно правы, — ответил Тунгусов. — Но я имею это в виду. Промышленная установка будет значительно отличаться по своей конструкции от моего маленького генератора. Как вам сказать?.. Некоторый элемент риска, конечно, есть. Высокая частота очень капризная вещь. Может быть, и возникнут какие-нибудь затруднения. Но я убежден, что преодолею их, потому что основные, принципиальные вопросы уже решены и проверены.

— Меня интересует сейчас вот что, — сказал нарком. — В последнее время в некоторых научно-исследовательских институтах были получены очень эффектные результаты применения ультракоротких волн, например, для уничтожения зерновых вредителей, для повышения урожайности сельскохозяйственных культур. Я сам видел несколько подобных опытов, они прямо поразительны. И у меня нет оснований подозревать авторов этих опытов в недобросовестности. Почему же, скажите, до сих пор ни один из этих приемов не получил окончательного признания и не вошел в практику нашего хозяйства?

Николай снова ощутил всю ответственность своего положения. Он должен познакомить наркома с этим сложным и важным делом, в которое он верит, которому посвятил жизнь!.. Да, нарком задал самый существенный вопрос, нужно быть предельно правым, объективным в оценке положения.

Ничего не получалось из объективности. Всей силой своего гнева Николай обрушился на косность некоторых ученых авторитетов, на их замкнутость в рамках собственной науки, на отсутствие необходимых научных сведений у многих хозяйственников, на боязнь ответственности и риска, недостаток размаха. С присущей ему осведомленностью Николай в виде иллюстрации рассказал в мельчайших подробностях, как позорно была погублена ценнейшая работа в Зерновом институте, где люди уже создали полупроизводственную установку для дезинсекции зерна. Оставалось только наладить и пустить ее в ход. Когда автор проекта, дважды встретив неожиданные затруднения в процессе наладки, не выдержал намеченных им же сроков, его совершенно неосновательно обвинили в жульничестве, прекратили работу и разобрали установку.

Николай сел на своего конька. Увлекшись, он бил и крошил своих врагов направо и налево, и чем непосредственнее бушевало его возмущение, тем больше нравился он наркому своей прямотой, искренностью и обоснованностью суждений.

«Такие не обманывают», думал нарком, внимательно слушая молодого инженера.

— Дело в том, — заключил Николай, — что, несмотря на все опыты, мы еще не объяснили до конца механизма действия лучистой электроэнергии. Почему повышается урожай от облученных семян? Почему гибнут бактерии в поле высокой частоты? Этого мы еще не знаем. Но разве это значит, что нужно отказаться от попыток практически использовать могучее действие лучистой энергии? Конечно, нет! Именно, решая практические задачи, мы и найдем недостающие звенья теории. И если лабораторные опыты дают такие удивительные результаты — пусть даже не всегда, — этого уже достаточно, чтобы приступить к практике.

Нам, физикам, приходится преодолевать большие трудности.

Чтобы создать, например, дезинсекционную установку, нужно быть одновременно и физиком и биологом. Чтобы применить лучистую энергию для повышения урожайности хлебных культур, нужно знать — и очень глубоко знать! — физиологию растений. Такие сочетания крайне редки, а коллективная работа людей, обладающих столь разнородными знаниями, в данном случае тоже не решает вопроса. Чтобы творить, изобретать, нужно иметь эти разнородные знания в одной голове.

Вот и ответ на ваш вопрос, товарищ нарком. Наша наука о лучистой энергии делает только первые шаги. Трудностей много, а доверия и помощи мало. Впрочем, я понимаю отчасти и хозяйственников. Среди нас есть, конечно, и увлекающиеся, и недостаточно компетентные люди. Бывает трудно разобраться в нашей «тонкой механике» — кому тут можно, а кому нельзя доверять…

Нарком встал, добродушно глядя на Тунгусова.

— Ничего, разберемся. — Он взял трубку. — Товарищ Витковский? Да, да, добрый день! Вот что, уважаемый, сейчас к вам придет инженер Тунгусов… Да, он самый… Займитесь им как следует, все его претензии нужно удовлетворить. И возможно быстрее. Составьте вместе с ним заявку, копию дайте мне.

— А вы, — сказал он, снова обращаясь к Тунгусову, — не стесняйтесь, требуйте все, что нужно для успеха. Заказы выполним, денег дадим, сколько потребуется. Сушилку эту надо сделать во что бы то ни стало. А потом пойдем и дальше. Очень прошу вас держать меня в курсе дела. Вот вам мои телефоны. Если встретятся какие-нибудь затруднения, если понадобится помощь, звоните непосредственно мне в любое время.

— Спасибо, — заикаясь от волнения, пробормотал Николай. Впервые в жизни он был так тронут вниманием. У него защекотало где-то глубоко в носу. — Спасибо за доверие, товарищ нарком! — он схватил бумажку с номерами телефонов наркома, крепко стиснул протянутую ему руку и быстро вышел.

* * *

— Профессор Ридан, — доложил секретарь, входя в кабинет.

— Ридан? Физиолог? — удивился нарком.

— Очевидно, он.

— Просите… просите…

Они встретились, как старые знакомые, хотя едва ли они когда-нибудь встречались. Нарком хорошо знал имя Ридана, одного из первых учёных, без колебаний примкнувших в свое время к социалистической революции, знал его славу крупного хирурга, слышал о недавнем выступлении профессора, прерванном внезапным приступом болезни.

— Вас, вероятно, удивляет появление человека, столь далекого по своей специальности от вопросов промышленности… — начал Ридан.

— Вот и ошибаетесь, — смеясь, ответил нарком. — Нисколько я не удивлен. К нам теперь все идут, и я думаю, что сейчас не найдется ни одного ведомства, ни одной отрасли знания, которые не были бы кровно заинтересованы в нашей промышленности. Знаете, кто у меня был сейчас? Музыканты! — оба весело рассмеялись. — Однако, как вы себя чувствуете, профессор? Я слышал, вы болели.

— Вы слышали о моем провале в Доме ученых?

— Почему «провале»? Говорят, доклад был очень интересен.

— Может быть… Но я выступал не для того только, чтобы сделать интересное сообщение. Мой доклад преследовал определенную, очень важную для моей дальнейшей работы цель, которой я так и не достиг. Какая-то минутная слабость, непонятный шок, не подходящий под определение «болезнь», заставил меня прервать доклад. И именно провал, а не болезнь, — основное значение этого инцидента. Он, собственно, и привел меня к вам.

Нарком пристально посмотрел на бледное лицо ученого. Ридан еще не вполне оправился от потрясения, вызванного неудачей с физиками и непонятностью самого «шока», для которого он не нашел никаких оснований в своем организме. Озабоченность тронула живые глубокие глаза наркома.

— Скажите, сколько часов в день вы работаете? — спросил он. — Или, лучше, сколько вы отдыхаете?

Легкая улыбка шевельнула усы Ридана.

— А вы, товарищ нарком? — спросил он вместо ответа. Нарком отвел глаза и тоже улыбнулся. Всем известна была его манера совершать после работы в наркомате внезапные прогулки «для отдыха», причем местом таких прогулок всегда оказывались заводы, требовавшие в данный момент особого внимания наркомата.

— Ведь нам с вами по полвека, приблизительно, — продолжал Ридан. — Отдыхать, вы говорите? Как это, отдыхать? Только голова может заставить нас отдыхать: она управляет человеком. Я могу дать отдых рукам, желудку, даже сердцу. Но мы с вами работаем головой. Как же быть с ней, когда она сама не хочет… не может отдыхать?!

Они сидели друг против друга, пожилые, крепкие еще, внимательные, и молчали несколько секунд.

— Вы правы, — сказал, наконец, нарком. — Нам этого сделать нельзя. Никакой отдых не заставит наши головы прекратить работу… Чем же я могу помочь вам?

Ридан рассказал вкратце о своем открытии, о «конфликте с физикой». Решение серьезнейшей физиологической проблемы кроется в области, недоступной ему. Нужна помощь. Промышленность объединяет все лучшие технические силы страны. Она, конечно, знает выдающихся радиотехников, конструкторов-изобретателей.

— Укажите мне человека, которому я мог бы поручить разработку генератора. Если такой человек найдет, что задача не безнадёжна и согласиться взяться за ее решение, дайте мне его. Вот всё, что я прошу.

Нарком нашел, что удовлетворить просьбу — дело совсем несложное. Он направит его к представителю одного из главков, который и укажет ему нужное лицо. Товарищ Витковский прекрасно знает людей радиопромышленности. Нарком тут же позвонил ему и предупредил о посещении профессора Ридана.

— Да, кстати, — спросил он Витковского, — инженер Тунгусов ушел? Нет? Прекрасно, пусть зайдет ко мне сейчас же.

В этот момент загудел другой телефон. Наркому напомнили, что через несколько минут начнется заседание Совета Народных Комиссаров. Опаздывать нельзя. Он очень жалеет, что приходится прервать беседу. Но, кажется, все, что нужно, сделано?

Они уже готовы были выйти из кабинета, когда появился Тунгусов.

— Вот, товарищи, — сказал нарком, — познакомьтесь и поговорите. Мне кажется, это будет полезно вам обоим.

И он ушел.

Оставшиеся в некотором недоумении протянули друг другу руки, назвали фамилии. Несколько мгновений длилось неловкое молчание. Оба не знали, как начать разговор.

— Вы… из главка? — догадался, наконец, Ридан. Тунгусов улыбнулся.

— Я только что хотел задать вам этот же вопрос. Очевидно, мы оба «посетители»?

— Очевидно. О чем же нам говорить?

— Непонятно.

— Я думаю, вот о чем, — сказал Ридан, глядя на часы. — Скоро уже кончится служебное время, а мне еще нужно успеть к представителю главка. Наш с вами разговор как будто не срочный, а тот, что мне предстоит, не терпит отлагательства. Но уж если нарком велит познакомиться и поговорить, надо слушаться. Вы не могли бы зайти ко мне домой сегодня или в один из ближайших вечеров?

Николай согласился, записал адрес профессора, и они распрощались. Сделав несколько шагов, Ридан вдруг остановился, обернулся и, окликнув инженера, снова подошел к нему.

— Только вы непременно придите, — сказал он. — И не откладывайте.

— Нет, нет, конечно, — ответил тот.

Узнав у секретаря, как пройти к Витковскому, Ридан вышел из приемной.

Наркомат гудел, как гигантский улей перед закатом солнца. Наступал «час пик» — последний час рабочего дня, когда люди, боясь оставить незавершенными свои дневные дела, теряют спокойствие, начинают торопиться и нервничать. В эти часы в широких коридорах снуют сотрудники и посетители, люди разыскивают и ловят друг друга, уезжающих из наркомата с последними поручениями останавливают на лестницах и сверху, сквозь пролеты этажей, бросают им забытые указания. Дребезжат телефонные звонки. Девушки на коммутаторе совсем перестают разговаривать между собой, а внизу у подъездов рокочут моторы просыпающихся машин.

Разговор с Витковским неожиданно оказался гораздо более сложным и долгим, чем разговор с наркомом.

— Профессору нужен высококвалифицированный конструктор? О, у нас есть любые специалисты! Главк позаботился о том, чтобы подобрать и учесть людей — сами понимаете, какие ответственные работы приходится выполнять электротехнике! Но нужно знать, какие именно задачи предстоит решать. Высокочастотный генератор? Ну, по генераторам у нас целая армия! Но какой именно генератор, для каких целей? Очевидно, нужна специальная конструкция. Вероятно, медицинский?

Ридан смотрел на говорливого собеседника, на его пухлое, бледное лицо. Представитель главка как будто живо заинтересовался разговором, но профессор, сам не зная почему, неохотно выжимал из себя подробности своих замыслов.

Долго и нудно, несмотря на то, что рабочий день уже окончился, несмотря на настойчивые предложения Ридана отложить решение вопроса, Витковский копался в каких-то списках, «уточнял профиль» нужного специалиста…

— Вот, кто вам подошел бы! — мечтательно воскликнул он, наконец. — Виклинг! Это один из лучших молодых конструкторов Сименса. Изобретатель. Антифашист. Эмигрировал к нам года три назад… Между нами говоря… не с пустыми руками. Человек надежный, несомненно талантливый. Но, к сожалению, он занят сейчас, выполняет правительственное задание. Без санкции свыше я не имею права…

— Ну что ж, подождем, когда он освободится, — сказал Ридан, решительно поднимаясь.

— Хорошо. Я тогда поговорю с наркомом и направлю Виклинга к вам.

— Пожалуйста, пожалуйста, — сказал Ридан и, попрощавшись, торопливо вышел.

Собственно говоря, все шло пока отлично. Похоже, что дело налажено. Конструктор знаменитой фирмы, изобретатель и как раз высокочастотник, — удача!

Но какой-то неприятный осадок остался у Ридана от этого свидания. Витковский вынудил, да, да, именно вынудил его рассказать больше, чем этого требовал деловой разговор с совершенно незнакомым, к тому же не очень-то приятным человеком. Правда, никаких тайн тут нет, но… не так уж это было необходимо. То, что можно сказать наркому, совсем необязательно знать этому дяде.

* * *

События последних дней нарушили то состояние прочного внутреннего равновесия, которое было свойственно профессору Ридану. Всё началось с этого проклятого «шока». Что же это, наконец могло быть? Сотни раз ученый припоминал мельчайшие детали необыкновенного случая, стараясь нащупать в них хоть какую-нибудь нить к объяснению. Он хорошо помнил чувство глубокого отчаяния, внезапно охватившее его в тот момент. Были ли какие-нибудь основания для этого в его мыслях, в логической цепи его теорий? Никаких! Никаких сомнений в правильности его концепции не было ни тогда, ни раньше, не было и теперь. Были ли основания физиологического характера для подобных «заскоков» в его психике? Он с негодованием отвергал и это предположение: он знал, чувствовал, что нет таких оснований.

Нет, тут было другое. Какая-то посторонняя сила внезапно ворвалась извне, овладела на момент его волей, подчинила мысль своему враждебному влиянию. Но такой силы не знала наука.

Ридан терялся в предположениях. А тут еще вынужденный разговор с неприятным Витковским, появление на сцене вовсе неизвестного человека, рекомендованного наркомом, предстоящее посещение конструктора-иностранца, который должен решить судьбу его открытия. Новые люди вовлекались в орбиту ридановской жизни. Все это беспокоило ученого.

Однако события шли своим чередом. Через день после наркоматских свиданий, когда небольшая семья профессора сидела в столовой за вечерним чаем, в передней раздался звонок.

Девушки вскочили одновременно. Но на этот раз Анна не дала более подвижной Наташе опередить ее. Она знала о предстоящих визитах новых, незнакомых людей, чувствовала неспокойное состояние отца и решила держаться в курсе этих свиданий, чтобы по возможности предупредить новые волнения, от которых она теперь тщательно оберегала Ридана.

Она вышла и открыла входную дверь.

— Товарищ Тунгусов?! — воскликнула она.

— Вот видите… — Николай смутился от неожиданности. — А я вашей фамилии так и не спросил тогда.

Ну, конечно, он сразу узнал эту «замечательную девушку», как сказал о ней директор завода на совещании.

— Входите же, входите! Я очень рада.

— А я, собственно, к профессору Ридану… Да позвольте, вы не дочь ли его? — он вспомнил, что директор сказал тогда: «дочь профессора».

— Ну, конечно! Меня зовут Анна. Сейчас будет вам и профессор… Так это вас с ним познакомил нарком? Вот случай-то! Идите сюда…

Она схватила его за руку и втащила за собой в столовую, как большого ребенка.

— Папа, это оказывается, Тунгусов: тот самый, который у нас на фабрике знаменитую сушилку свою будет строить!

— Вот и прекрасно! — поддержал ее Ридан. — Значит у нас теперь есть с чего начать разговор.

Непосредственность Анны вначале привела Николая в смущение, но затем быстро создала атмосферу непринужденности. Николай почувствовал себя среди друзей. Ридан, подготовленный рассказами дочери об изобретателе, увидев инженера, забыл о своих волнениях. Такое знакомство представляло для него особый интерес.

Говорили, конечно, о сушилке. Медленно, по обыкновению, подбирая нужные слова, Николай рассказал, как удачно пошло дело после того, как они, по совету Анны, обратились непосредственно к наркому. Да, это именно ей завод будет обязан, если дело закончится успешно. Заказ на лампы уже передан. Витковский, освободившись от ответственности, стал необычайно предупредительным и активным. Эти трусишки всегда таковы.

Чтобы сделать разговор более интересным для отца, Анна попросила Тунгусова пояснить суть его изобретения.

Николай охотно начал объяснять. Ридан, услышав знакомые термины, часто попадавшиеся ему в электротехнической литературе, насторожился. Вот когда он, наконец, узнает практический смысл многих понятий, оставшихся ему неясными! Несколько преувеличивая свою неосведомленность, Ридан поспешил предупредить собеседника, что он совершеннейший профан в вопросах электротехники. Тунгусов удивился:

— Вот как! А я, признаться, думал, что вы работаете в этой области.

— Нет. Моя стихия — живой организм, физиология. Точнее — нервная система. Мозг.

Николай грустно улыбнулся.

— А я в этих вопросах абсолютный профан… о чем мне и приходилось жалеть… Однако, что же тогда означает предложение наркома? Чем мы можем помочь друг другу?

Фраза, произнесенная вскользь, не ушла от внимания Анны.

— А почему, скажите, вам приходилось жалеть?

— Видите ли, я изучал действие ультракоротких волн на различные объекты, между прочим, и на биологические. Вот тут-то мне и понадобились кое-какие сведения из физиологии.

Ридан схватился за бородку.

— А… с более высокими частотами вам не приходилось иметь дело? — спросил он, ожидая ответа, как зритель ждет выстрела на сцене.

— Вы имеете в виду рентген? — решил угадать Николай, подбирая наиболее популярный в медицине вид лучистой энергии.

— Нет.

— Кварц?

— Да, около…

Ридан еще не решался выдать собеседнику точное местонахождение своей «заветной страны». Но этого «около» было достаточен, чтобы насторожился Николай. Именно тут где-то, в спектре лучистой энергии, находилось найденное им маленькое «белое пятнышко», которое он пытался снять, как бельмо, с карты электромагнитных волн при помощи своего детища — «ГЧ».

— Приходилось. Еще бы! Именно этому я отдаю все свои знания, весь опыт… В высоких частотах кроются тайны, еще не раскрытые человеком. Я сконструировал генератор для таких волн…

— Как?! Генератор?! — вскричал Ридан вне себя от волнения. — Вы получили эти лучи?

— Я получил… не то, что нужно. Пока дело кончилось неудачей. Но это, разумеется, не конец. Собственно говоря, работа только начата, но основное сделано: найден принцип… остается найти ошибку.

— Слушайте, Николай Арсентьевич, — Ридан уже стоял, изогнувшись над столом, как огромный вопросительный знак, — так ведь это же замечательно! Если вы решите эту задачу, тем самым будет решена и моя задача — величайшая проблема власти над организмом. Теперь понятно… Вы говорили наркому об этой своей работе?

— Так, слегка коснулся ее в разговоре.

— Поразительно! Необыкновенная прозорливость!.. Однако долг платежом красен. Теперь я должен вам рассказать о своей работе, о том, как я попал в тупик, из которого вы, Николай Арсентьевич, должны меня вывести.

Анна сияла, видя, как воспрянул духом отец, с каким интересом следил за его мыслью Тунгусов, и как с каждой минутой неудержимо сближались эти два человека.

Мужчины перешли в кабинет. Тут на просторном письменном столе Ридана появились его диаграммы, кривые, длинные ленты цереброграмм — результаты экспериментов и наблюдений, иллюстрирующие электрическую сферу жизни живого организма. Тысячи новых мыслей вихрем кружились в голове Николая. С некоторым смущением он вспоминал о своих примитивных «физиологических» опытах.

Но вот Ридан вооружился связкой ключей и повел гостя в лаборатории, чтобы показать ему аппаратуру.

Впервые в жизни Николай оказался в мастерской физиолога. Входя сюда, он ожидал увидеть сложные, незнакомые ему приборы, с помощью которых ученый регистрировал глубокие, едва уловимые процессы жизни. Однако почти все эти усилители, катодные осциллографы, гальванометры и другие электроаппараты и приборы оказались старыми знакомыми инженера. Он как бы видел их насквозь и безошибочно угадывал назначение этих изящных ящичков, сверкающих никелем и полированным эбонитом. Николай был удивлен.

— Признаться, я ожидал увидеть у вас более оригинальную аппаратуру. Разве физиология не располагает своими специфическими приборами? Ведь задачи ее очень своеобразны, я полагаю, и техника должна быть особая. А тут я вижу почти исключительно то же, что применяется всюду в промышленности.

Ридан развел руками.

— Очевидно, так. Я ведь не знаю иных применений этих приборов. Вот тут и сказывается разобщенность между нами и техникой. Талантливые конструкторы в наши институты не идут, им чужда физиология, они ее не знают. А среди нас нет физиков, техников. Биологические науки больше других оторваны от физики и техники, и в этом целая трагедия, Николай Арсентьевич! Мы двигались бы вперед гораздо быстрее, если бы нам удалось органически соединить эти две разнородные сферы знания, создать свою биотехнику, не ту, конечно, какой мы располагаем сейчас — приспособленческую и кустарную, — а свою собственную, самостоятельную и именно в биологическом плане развивающую современные достижения физики и химии. Пока что мы хватаем от «готовой» техники то, что более или менее случайно оказывается пригодным для нас. Вспомните, какую грандиозную роль сыграли в развитии биологических наук микроскоп, рентгеновы лучи… А ведь это, собственно, то, что «перепало» нам от физики. Мы сами ничего крупного в технике исследования не сделали и сделать не можем, потому что слабо знаем физику. Ну и приходится нам приспосабливать чужую технику и выкручиваться с помощью «остроумия» и «изящества» наших экспериментов. Это — сизифов труд, Николай Арсентьевич! Мало кто знает о нем. Но ничего, мы все же идем вперед, обходя физику. Вот вам пример: митогенетическое излучение. Вы, конечно, знаете, что это лучи, сопровождающие многие биологические процессы и химические реакции. Их открыли мы, физиологи. И как: пользуясь корешком лука в качестве генератора и другим корешком лука в качестве детектора этих лучей… Какова техника! — Ридан добродушно рассмеялся. — А в дальнейшем мы стали изучать их, подвергли спектральному анализу — это тоже целая эпопея изворотливости и хитроумия! — и нашли им место в гамме электромагнитных волн… Да, мы идем вперед, несмотря на нашу техническую несамостоятельность. Очевидно, иногда даже опережаем физику. И тогда мы вынуждены ждать, пока она догонит нас, чтобы использовать ее достижения для дальнейшего движения вперед…

Ридан подошел к волновавшей его теме.

Никому еще неведомыми путями люди познают друг друга, иногда сразу, с первой встречи, с первого разговора. Прозвучит слово, мелькнет жест, улыбка, взгляд — ничего этого не заметит сознание и ничего, может быть, не удержит в памяти его «официальная часть». Но уже проскользнули куда-то глубже сознания, в тёмные подвалы мозга, неуловимые знаки, сигналы, впечатления. И уже какой-то механизм тут же рассортировал их, взвесил и оценил. И даже подвел итог: «принять» или «отвергнуть».

Так рождаются отношения. Так возникает неприязнь или дружба.

Так возникает любовь.

А все последующее часто служит только для того, чтобы это возникшее уже отношение проявить, реализовать. Или — подавить. Ридан, собственно, впервые говорил с Тунгусовым. Свидание в наркомате — не в счет. Но и тогда, сам не зная почему, попрощавшись с инженером, он вернулся и сказал: «Придите непременно».

А сейчас он уже с трудом сдерживал желание рассказать и показать инженеру все, предложить его располагающему вниманию лучшие плоды своих исканий…

Тунгусов говорил мало. Но по тому, как пристально он рассматривал приборы, подопытных животных, все, что показывал профессор, как он схватывал самую суть того, что видел и слышал, Ридан угадывал в нем не просто заинтересовавшегося делом вежливого посетителя. Это было действенное внимание человека, жадно впитывающего в себя новые знания и понимающего смысл и значение этих знаний. Тунгусов вникал, оценивал и в случаях, когда чувствовал себя компетентным, давал советы, расширявшие возможности исследования.

Как долго Ридан ждал встречи с таким человеком! Все эти техники, которые появлялись в его институте, чтобы установить новый прибор и научить профессора и его сотрудников владеть им, снисходительно объяснявшие устройство прибора, оперируя непонятными терминами, — чтобы поскорее отбояриться от расспросов, — что стоили эти люди в сравнении с его новым знакомым!

И Ридан увлекся, рассказал Тунгусову, как возникли его давнишние догадки о существовании каких-то неведомых науке сил, действующих в живом организме, о том, как начал он искать и нашел новую — электрическую — основу жизни организма и как, наконец, открыл способ ею овладеть.

Новый мир, смутный, но уже влекущий и захватывающий, открывался перед Николаем. Как зачарованный, молча слушал он профессора, и уже зарождались в его пытливом мозгу своеобразные обобщения; физика мертвых тел, с которой он до сих пор имел дело, оживала, приобретала новый смысл.

— Мы еще очень мало знаем о том, какую роль играет электричество в жизни организма, — говорил Ридан. — Но я убежден, что именно электричество составляет главную основу всех биологических процессов. Это оно управляет развитием и всеми функциями каждого живого организма… вероятно, и каждого растения. Посмотрите хотя бы на процесс клеточного деления.

Собеседники в этот момент вошли в цитологическую лабораторию — большую комнату, великолепно оборудованную лучшими современными приборами микроскопии и микрофотографии, электрическими термостатами, аппаратами для окраски препаратов, микротомными приборами для изготовления тончайших срезов.

Здесь изучались клетки — молекулы тех тканей, из которых построен организм. Каждый день шесть цитологов приходили сюда и садились к своим рабочим столикам, похожим, скорее, на сложные приспособления точной механики. Усовершенствованные микроскопы позволяли наблюдать не только мертвую материю, но и живые процессы в тканях, на оперированных органах животных. Нажимом кнопки в любой момент приводился в действие механизм кино-фотоаппарата, заглядывавшего в другой окуляр того же микроскопа, и процесс запечатлевался на пленке. Срезы мертвых препаратов выдерживались в сложных химических красителях. И тогда замысловатые по форме, совершенно прозрачные и потому невидимые ни в какой микроскоп тельца получали цвет и контуры, становились видимыми.

Ридан вынул из ящика бюро пачку фотографий и рядами разложил их на столе.

— Вот, взгляните, — сказал он. — Это увеличенные микроснимки основных моментов клеточного деления. Вы, конечно, знаете о существовании клеток, которые обладают способностью размножаться путем так называемого «простого деления». Достаточно посмотреть на эти фотографии, чтобы убедиться, что это далеко не простое деление, а чрезвычайно сложный процесс, механизма которого мы еще совсем не знаем.

Впервые перед Николаем одна за другой развертывались картины этого замечательного таинственного акта. Вот клетка накануне деления. Неправильной формы, как будто измятый яйцеобразный мешочек, наполненный мутноватой жидкостью. В ней плавает другой маленький пузырек, как желток в яйце, — это ядро. Оно заключает в себе какие-то скомканные обрывки нитей, плавающие в прозрачной жидкости. Это — атомы тела. Все спокойно.

Но вот в клетке возникает движение. Странную эволюцию проделывают эти обрывки нитей в ядре: они вдруг соединяются кончиками, один за другим, в одну смятую в комок нить. Потом снова нить разрывается на кусочки уже большего размера. Потом каждый кусочек расщепляется продольно. Так они и плавают парами. А оболочка, заключавшая их, тает и исчезает.

Ридан заглядывает в глаза Тунгусова и видит, как жадно они следят за этими движениями, как бы стараясь увидеть где-то тут же, за нитями, в мути протоплазмы, спрятавшийся смысл процесса.

— Вот… начинается главное, — говорит профессор. Он ставит указательные пальцы на противоположные концы клеточного тела. — Смотрите… Видите эти места? Тут, собственно, ничего нет. Пожалуй, можно рассмотреть только небольшое сгущение мути вокруг них. Смотрите дальше. Муть начинает располагаться по радиусам от этих двух центров. Это полюсы. Клетка поляризуется. Радиусы встречаются, соединяются, будто притягиваются один к другому…

— Силовые линии электрического поля, — медленно произносит Николай.

— Ну, конечно! Смотрите дальше. Полюсы притягивают этот комок нитей каждый к себе. Каждая пара кусочков ядра под влиянием этого притяжения располагается в середине междуполюсного пространства, в плоскости экватора, и, как только это произошло, пары расстаются, две равные группы ниточек отходят к полюсам, превращаются в новые ядра, а вся клетка разрывается пополам по экватору. Полюсы, сделав свое дело, исчезают. Из одной клетки стало две. Ну, что скажете, Николай Арсентьевич? Разве не похоже на электрический процесс?

Тунгусов поднял удивленный взгляд на профессора.

— А разве можно сомневаться в этом? Есть для этого какие-нибудь данные? — спросил он.

Ридан взволновался.

— Никаких данных нет. Да я не сомневаюсь. Но что я знаю? Только то, что тут действуют электрические силы. А как они действуют, откуда берутся, этого я со своими скудными знаниями физики выяснить не могу. Даже не могу как следует понять, как происходит это притяжение, отталкивание частиц, поляризация.

— Скажите, Константин Александрович, а вот в промежутке между двумя делениями происходит что-нибудь в клетке?

— Принято думать, что ничего. Она сначала немного растет, увеличивается до нормального размера, потом «покоится». А почему вас интересует этот период?

— Видите ли, то, что вы мне сейчас показали, очевидно, уже результат какого-то процесса, приводящего к возникновению внутри клетки двух одноименных электрических зарядов. Остальное более или менее понятно: заряды одного знака отталкиваются один от другого и потому располагаются в противоположных концах клеточного пространства. В ядре, находящемся между ними, вследствие индукции возникает заряд противоположного знака. И как только это произошло, между полюсами и ядром возникают силы взаимного притяжения, ибо разноименные заряды всегда стремятся соединиться. Вот полюсы и разрывают ядро на две половины. Это, конечно, общая схема процесса, и в ней еще много неизвестных. Но прежде всего, мне кажется, следовало бы выяснить, как возникли заряды. Тут должно быть какое-то движение, вызывающее их.

— Вот видите, у вас уже намечается путь исследования, — с некоторой завистью сказал Ридан, собирая снимки. — Итак, уже в клетке начинается электрическая жизнь. Ее потенциалы здесь, очевидно, ничтожны. Но их количество бесконечно велико, они складываются, растут. Нет такого органа, где бы я, с помощью усилителя, не находил электрических биений, которые уже сравнительно легко поддаются измерению гальванометром. А в некоторых случаях организм обнаруживает исключительную способность мобилизовать мощные запасы электроэнергии. Электрический скат, например, может производить такие разряды, которые убивают даже крупных животных на расстоянии нескольких метров. В подобных случаях электрическая система животного проявляется и, очевидно, развивается, как специфическое орудие борьбы за существование. И животное управляет им какими-то органами, в зависимости от внешних воздействий — появления добычи, угрозы нападения.

Такой же способностью обладает электрический угорь.

Это лишь наиболее яркие примеры проявления электрической деятельности животного.

Изучая нервную систему, я убедился в том, что это и есть та система, по которой льется электроэнергия. Вместе с нервами она пронизывает весь организм, приводит в действие каждый мускул, каждый орган.

Потоки этой энергии бесконечно разнообразны по частоте: каждый мускул приводится в движение только одной определенной группой волн, посылаемых мозгом. Каждый нерв способен проводить только определенную гамму частот, каждая из которых определяет степень сокращения мускула, степень любой реакции.

Ридан изложил Николаю свою теорию, рассказал о знаменитом опыте с кроликами.

— Если импульсы, возникающие в мозгу, есть не что иное, как колебания высокой частоты, подобные радиоволнам, — добавил он, — то это значит, что, создав искусственный генератор таких волн, мы, наконец, впервые сможем полностью овладеть всеми функциями организма, управлять ими…

— На основе резонанса?

— Конечно. Камертон начинает вибрировать, когда до него доходит определенная звуковая волна. В мозгу — миллиарды электрических «камертонов». Направляя на мозг электромагнитный луч нашего генератора, мы сможем, меняя настройку, возбуждать любой из этих «камертонов», то есть приводить в действие любую функцию в организме.

— Вы правы, — медленно промолвил Николай, стараясь привести в соответствие с привычными представлениями из радиотехники новый для него круг явлений. — Выходит, что физика мозга заключается главным образом в приеме и возбуждении электромагнитных волн разной частоты. Я совершенно незнаком с микроструктурой мозга и вообще нервного аппарата, но, судя по тому, что вы говорите, явления электрического резонанса лежат, очевидно, в основе его работы. А в таком случае в нервном аппарате непременно должны быть какие-то очень подвижные органы настройки. Найти их было бы чрезвычайно важно и для физики: может быть, мы обнаружили бы здесь какой-нибудь новый принцип высокочастотного резонанса, кроме единственного известного нам «колебательного контура», на котором основана вся наша радиотехника. А для создания генератора «мозговых волн», о котором вы говорите, это, пожалуй, и необходимо. Надо же знать, каким образом мозг отправляет по нерву именно данную частоту, чтобы привести в действие определенный орган.

Оба собеседника волновались. Николай входил в страну, открытую Риданом, с трепетом ожидая увидеть в ней новые формы уже знакомых ему явлений. Ридан чувствовал, что Тунгусов может приблизить осуществление его идеи. Он готов был объяснять, показывать бесконечно.

— Органы настройки… — говорил он — Как же их найти? Вот вам фотографии микроструктур мозга. Вот еще… Их можно привести бесчисленное множество. Вот клетки мозга… Вот их волокна. Ну, что тут может быть органом настройки? Уж если мы не знаем принципа, по которому здесь осуществляется настройка, то ведь каждая клетка, каждое волоконце могут оказаться этим органом.

— Да… — задумался инженер, рассматривая фотографии тонких срезов мозга. — Очевидно, тут трудно что-нибудь сообразить. Тогда, значит, нужно иначе подойти к вопросу. Скажите, Константин Александрович, все ли органы животного связаны непосредственно с мозгом? Нет ли таких, которые хотя и приходят в действие от мозговых импульсов, но в то же время не связаны с мозгом непрерывным нервным путем?

— Видите ли… Когда мы говорим, что все без исключения органы связаны с мозгом нервами, то этим мы только констатируем, что определенная волна раздражения из мозга всегда попадает к определенному органу. Значит, связь бесспорна. Но это совсем не значит, что волна идет по непрерывному пути. Наоборот, путь ее всегда прерывается, и это в свое время вызвало целую эпопею исследований и споров среди физиологов на тему о том, как перескакивает возбуждение через эти перерывы нервного пути. Но когда я убедился в электромагнитной природе нервного тока и даже поймал его волну на некотором расстоянии от мозга, мне стало ясно, что ничего удивительного в этих «перескоках» нет…

— Позвольте, позвольте! — заинтересовался Тунгусов. — А что это за перерывы в нервах?

— А вот что. Всякий нерв представляет собою цепочку из ряда расположенных одна за другой нервных клеток, так называемых нейронов. Каждый нейрон состоит из ядра с маленьким ядрышком внутри. От ядра отходит разное количество отростков, имеющих форму волокон, извивающихся нитей, ветвей со многими отростками и т. д. Но один из отростков всегда длиннее других, он переходит в нервное волокно, которое по своей структуре чрезвычайно напоминает хорошо изолированный провод, скорее. Даже кабель, заключенный в несколько изолирующих оболочек. Вот из таких нейронов и состоит нерв; причем два соседних нейрона никогда не срастаются между собой, но тончайшие волоконца, отходящие от одного из них, располагаются вокруг ядра другого на некотором, весьма малом расстоянии, не прикасаясь к его поверхности. Это так называемый синапс. Тут-то «волна возбуждения» и перескакивает с нейрона на нейрон…

— А в мозгу тоже нейроны? — спросил Тунгусов.

— Тоже. Они везде, где есть нервная ткань.

— Ну, так тут, в месте сближения нейронов, и нужно искать органы настройки.

— Почему? — недоумевал Ридан.

— Ну, конечно. Вы же сами говорили, что каждый нерв может проводить определенную гамму частот. Значит, он должен быть настроен в резонанс с приходящей из мозга волной. А как бы иначе волна перескочила на другой нейрон, если бы не было какого-то приспособления для настройки следующего нейрона в резонанс? Это то же самое, что в радиоприемнике: волна из антенны идет, но она не приводит в действие репродуктор до тех пор, пока вы не настроите приемник в резонанс с приходящей волной. И в приемнике ведь тоже делается такой «синапс» — перерыв на пути волн, идущих из антенны в землю. Но там настраивает человек, вращая пластинки конденсатора, а нейрон, очевидно, обладает способностью сам настраиваться под действием приходящей к нему волны.

— Блестяще! — восхитился Ридан. — Вот что значит владеть предметом! Знаете что? Вы сейчас опровергли одно из основных возражений моих противников. Они рассуждают так: электромагнитные волны распространяются со скоростью триста миллионов метров в секунду, а нервное возбуждение — со скоростью всею нескольких десятков метров, значит, нервное возбуждение не может быть электрическим явлением. Но теперь понятно, почему происходит замедление: на настройку каждого звена нерва требуется время! О-о, это очень важное открытие, уверяю вас! Значит, в синапсах нужно искать органы настройки… Постойте, что же это я! Ведь у нас есть снимки нейронов! И как раз сегодня должны были заснять препараты, окрашенные новым способом. Дело в том, что эти тончайшие волоконца, окружающие тело нервной клетки, чрезвычайно плохо поддаются окраске и потому в большинстве случаев почти не видны. — Он бросился к бюро и стал рыться в его ящиках. — Что за черт! Нет этих снимков. Придется позвонить Муттеру.

Мамаша среди других многочисленных обязанностей ведал всем фотографическим делом в институте. В его распоряжении была фотолаборатория и фототеки всех исследовательских лабораторий. Изящные бюро с множеством ящичков, пронумерованных и снабженных надписями в алфавитном порядке, содержали в себе тысячи снимков, тщательно рассортированных по конвертам. Строгая система, удобный порядок появлялись во всем, к чему прикасался этот великий артист организационных дел. Муттер жил в том же переулке, напротив института.

— Нет сегодняшних снимков? — ответил он Ридану. — Понятно, они сохнут в фотолаборатории. Ключ у меня, сейчас приду и разыщу.

Осмотр института был прекращен. Собеседники, возбужденные интересным разговором, вернулись в квартиру профессора.

— Ну, девчата, — радостно воскликнул Ридан, входя в столовую, — кажется, мои дела поправляются! Николай Арсентьевич на ходу делает одно открытие за другим и скоро уже наверняка изобретет генератор биолучей! Я думаю, что для этого ему стоит только напиться чаю, закусить…

Девушки смеялись, убирая со стола книги и тетради.

— Что это вы изучаете? — спросил Николай.

— Немецкий язык, — сокрушенно вздохнула Наташа. — Ужасно трудный! Если бы не Аня, ничего бы не усвоила.

Новая мысль вдруг возникла в голове Николая.

— А вы знаете немецкий, Анна Константиновна?

— Она свободно говорит по-немецки, — с завистью ответила за нее Наташа, выходя с книгами из комнаты.

Ридан в кабинете говорил с кем-то по телефону.

— У меня есть серьезная просьба к вам, — тихо сказал Николай Анне.

Та молча вскинула на него несколько удивленные глаза, и Николай едва не смешался под этим взглядом. Он вынул блокнот.

— Сейчас я напишу вам семь букв латинским шрифтом. Это ключ к шифру, который необходимо разгадать… — Он вкратце рассказал историю таинственных букв. — Может быть, вам поможет знание немецкого языка, хотя это сомнительно. Мой корреспондент — вероятнее всего, друг, а не враг, — сказал, что это нечто «всем вам хорошо знакомое». Я понял так, что для расшифровки никаких специальных знаний не надо, нужно только догадаться.

— Понимаю, — серьезно ответила Анна. — Давайте, подумаю.

Николай написал на листке мучившие его буквы и передал Анне. В это время в кабинете послышались голоса.

— Это Мамаша, папин помощник. Мы его так прозвали: его фамилия Муттер. Я думаю, особенно прятать эту надпись не стоит?

— Конечно. Наоборот, пусть угадывает, кто хочет. Не нужно только говорить, в чем дело.

Анна положила бумажку на стол.

Ридан влетел в столовую, размахивая пачкой фотографий. За ним, как шарик, вкатился Мамаша.

— Вот, Николай Арсентьевич, познакомьтесь. — Он представил их друг другу. — Смотрите, какие прекрасные результаты. Вот это окраска! Вышли волокна, которых я раньше не видел. Теперь в их расположении как будто есть какая-то закономерность…

Николай внимательно рассматривал одну фотографию за другой. Тут были изображены в увеличенном виде нейроны разных форм, их сплетения между собой.

— Очевидно, вот это — ядро нейрона, а эти опутавшие его нити — волоконца другого нейрона?

— Да, соседнего. Это как раз место, где происходит перескок волны возбуждения, синапс…

— А что это за кружочки, вот тут, около самого основания главного отростка?

— Это диски, назначение которых неизвестно. Видите, они расположены попарно — один против другого. Ими оканчиваются тончайшие волоконца, выходящие из тела нейрона. Вначале их находили только в периферических нервных окончаниях, и потому считалось, что это осязательные аппараты нервов. Но тут как раз нейрон из среза мозга.

Некоторое время все молчали. Ридан напряженно ожидал, что скажет инженер. Наконец тот поднял голову.

— По-моему, все ясно, — просто сказал он.

— Что, органы настройки?!

— Да… Константин Александрович, вы помните схему колебательного контура? Это простая комбинация емкости и самоиндукции, то есть конденсатора и катушки.

Николай взял бумажку и нарисовал на ней схему.

— Вот видите, слева — две пластинки конденсатора, справа — катушка. Переменный ток, который может заключать в себе сколько угодно разных частот, идет из антенны сверху, но через этот контур пройдет только та частота, в резонанс с которой контур настроен. А настройка его зависит от расстояния между пластинками конденсатора и от количества витков в катушке. Такой контур — основа всякого приемника и всякого генератора электромагнитных волн.

Теперь смотрите, что тут, на ваших снимках. Видите, этот длинный отросток одного нейрона спиралью оборачивается вокруг ядра другого. Это и есть катушка самоиндукции. А диски, о которых вы только что говорили, — микроскопические конденсаторы.

Это же несомненно! А кроме того, в самом ядре я вижу тоже едва заметные волоконца, расположенные спиралеобразно, и это, очевидно то что в радиотехнике называется катушкой обратной связи. Путем индукции в этой катушке возбуждаются электрические колебания той самой частоты, какая возникает в колебательном контуре. Я не знаю, как именно совершается перестройка нейрона под влиянием приходящей волны — на то тут биология, а не физика, — ясно, что здесь мы имеем принципиально тот же прибор что и в любом генераторе высокой частоты.

— Это гениально! — воскликнул Ридан. — Выходит, что я прав: уж если вы нашли в мозгу конденсаторы и катушки, значит генератор мозговых волн будет построен! Браво, Николай Арсентьевич! Вы опять сделали блестящее открытие.

— Нет, — задумчиво произнес Николай, — я только убедился в том, что открытия для физики тут сделать нельзя: никакого иного принципа электрического резонанса, кроме этой схемы, очевидно, не существует, раз уж природа сама пользуется теми же катушками и конденсаторами. Гениально, что человек постиг силами своего ума то, что составляет основу деятельности этого самого ума…

Беседа продолжалась за чаем. Мамаша не принимал в ней участия и только изредка перебрасывался остротами с девушками. Когда схема, нарисованная Тунгусовым, перестала интересовать собеседников, Мамаша незаметно взял листок и начал внимательно всматриваться в буквы, написанные на другой стороне. Потом вынул свою объемистую записную книжку и, что-то найдя в ней, вдруг озабоченно задумался.

Анна решила восстановить обычный порядок за столом.

— По-моему, вы продолжаете работать, профессор, — сказала она, поймав подходящую паузу. — А между тем мы все сидим за столом и почти скучаем. Вот не угодно ли разгадать, что это значит? Кто отгадает, тому приз… — Она протянула отцу шифр Тунгусова.

Нет, Ридан никак не мог остановить бурного потока мыслей: Тунгусова надо привлечь к совместной работе во что бы то ни стало! Он бессмысленно посмотрел на листок, прочел буквы.

— Нет, Анка, ничего не понимаю, сдаюсь. — Он снова обратился к Тунгусову. — Так вот, Николай Арсентьевич, давайте соединим наши головы, давайте вместе решим эту великую задачу…

— А я знаю, — тихо сказал Мамаша Анне. Тунгусов, несмотря на всю торжественность обращения Ридана, ясно расслышал эти слова. Внимание его раздвоилось.

— Знаете? — обрадовалась Анна. — Ну, говорите.

— А какой приз?

— Вам… стаканчик коньяку!

— А если я отгадаю только наполовину?

— Как же это?

— Так. Я знаю, что это, но не знаю, что оно значит.

Тунгусов насторожился. Как, этот человек знает то же, что и он сам?! Он делал страшные усилия, чтобы не показать Ридану, что почти не слышит его.

— Ну, все равно, говорите наполовину, и получите половину.

— Сейчас не могу, — ответил Мамаша, показывая глазами, что ему мешает присутствие Ридана.

— Хорошо, тогда получите авансом. — Анна налила половину стаканчика коньяку, и Мамаша торжественно и с видимым удовольствием выпил. — Только смотрите, сегодня же!

Было уже поздно, гости собрались уходить. Ридан торжествовал: Тунгусов согласился работать с ним.

— Мы организуем электротехническую лабораторию, хорошо оборудуем ее, дадим вам людей. И никто не помешает вам продолжать в ней свою работу. Только, Николай Арсентьевич, голубчик, скорее как-нибудь устраивайте это.

Анна погрозила пальцем Ридану.

— Сначала сушилка. Смотрите, Николай Арсентьевич!

— Конечно, конечно! Сушилка скоро будет готова. Вот тогда и начнем новую жизнь.

Анна спустилась вниз проводить гостей. Они вышли в сад, окружавший особняк.

— Ну, теперь оправдайте аванс, товарищ Мамаша, — сказала она.

— Да ведь это очень просто, я только не хотел говорить при профессоре. Вы же сами просили не касаться этой темы в его присутствии.

— Я просила?!

— Ну да! Речь идет… о его выступлении в Доме ученых.

— Не понимаю, при чем тут это?

— Неужели вы не помните, что тогда было! Когда профессор внезапно замолчал, он подошел к доске и стал писать на ней мелом. Я потом посмотрел и переписал себе в книжку на всякий случай. Вот смотрите.

Он вынул записную книжку и при свете спички нашел нужную страницу. В самом низу ее было написано: LMRWWAT.

Тунгусов вздрогнул, увидев знакомые буквы.

— А что это было с профессором? — спросил он.

Анна подробно рассказала ему об инциденте в Доме ученых.

— Когда это произошло?

— Могу точно сказать, — отозвался Мамаша, — двадцать четвертого июня в десять часов пятнадцать минут вечера.

Страшное волнение вдруг охватило Николая. Эта дата была ему хорошо знакома.

— В Доме ученых?! На Кропоткинской?!

— Да, да.

— Позвольте, неужели это возможно! Но ведь тогда… значит, профессор был прав. Кажется, генератор лучей мозга действительно готов! Надо еще проверить… сейчас же… Прощайте! Не говорите пока ничего профессору…

Не обращая внимания на недоумение Анны, он почти выбежал на улицу.

— Лови его, Слава! — крикнула Анна шоферу, по неистребимой привычке всех водителей налаживавшему что-то в своей машине. Слава услышал и через минуту ридановский лимузин взревел и исчез за углом переулка.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

КЛЮЧ НАЙДЕН

Николай будто застыл, устремив неподвижный взгляд вперед. Огни фонарей, громады домов, мерцающих разноцветными окнами, строгие просторы моста медленно выплывали издалека, росли в размерах, а приблизившись, вдруг бросались навстречу и, быстро набирая скорость, проскальзывали мимо.

Так же стремительно мелькали взволнованные, растрепанные мысли в голове Николая. И чем больше он думал о происшедшем, тем меньше понимал и тем абсурднее казалась ему первая же мысль о связи всей этой ридановской истории с его генератором.

Да, эти даты совпадают. 24 июня вечером, около десяти часов, он окончательно убедился, что его «генератор чудес» не может делать чудес. Это было отчаяние. Крах. Гибель надежд.

Нечто подобное испытал и Ридан в тот же самый момент, судя по рассказам Анны и этого Мамаши. Хорошо…

Через двадцать минут он сбежал по лестнице в свою полуподвальную комнату.

Остов «ГЧ», накрытый чехлом, едва возвышался над одним из столов; детали, снятые и разобранные, лежали тут же. Все-таки Николай не мог отказаться от мысли найти свою ошибку и продолжал возиться над злополучным генератором.

Войдя в комнату, он мельком взглянул на эту коварную россыпь. Нет, в ней сейчас никакой разгадки не найти!

Он поставил стол против окна, как тогда, 24 июня. Разыскал ящик, который служил подставкой. Скинул бязевый чехол с остова «ГЧ» и установил скелет генератора на прежнее место. Вот тут, на самом краю подоконника, лежали образцы металлов.

Николай взял нитку, прикрепил один конец ее к свинцовому объективу «ГЧ», другой прижал на подоконнике бруском красной меди. Вот так шел луч…

Теперь нужен компас. Вот он. Стеклышко его снизу коснулось нити. Так… Стрелка останавливается, буквы «Ю» и «С» располагаются против ее концов, нить пересекает лимб, отклоняясь вправо. Значит, луч был направлен тогда на юго-запад.

Николай берет подробный план Москвы, транспортир, линейку, ставит красным карандашом точку в том месте, где находится его квартира, и от нее проводит линию на юго-запад.

Красная линия пересекает Кропоткинскую улицу в самом начале. Она проходит через дом № 16. Да, именно где-то тут должен быть Дом ученых.

Николай взял телефонную трубку, вызвал бюро обслуживания.

— Скажите, пожалуйста, адрес московского Дома ученых… Кропоткинская? Так, а номер?.. Шестнадцать?!

Шестнадцать!..

Значит, 24 июня, около десяти часов вечера, он, находясь около самого генератора, испытал необычайно острое состояние подавленности и неуверенности.

24 июня, в то же самое время, приблизительно такое же состояние внезапно овладело другим человеком, на которого упал луч генератора.

Вывод ясен: «ГЧ» излучает такие волны, которые действуют на психику человека подавляюще. В этом нет ничего удивительного. Если ультракороткие волны вызывают головную боль у людей, обслуживающих генераторы, то здесь, при столь высокой частоте могут обнаруживаться и более серьезные влияния. Николай находился в непосредственной близости от генератора. Ридан, очевидно, попал прямо под действие луча.

Все это понятно и естественно.

Но откуда же появились у профессора эти буквы?! Профессор писал их на доске в самый момент действия луча. Значит он знал их?!

Нет, когда Анна за столом показала ему шифр, Николай внимательно следил за выражением лица Ридана: он их не знал, это было очевидно. Или не помнил — забыл. Но он мог их составить сам в тот момент. Ведь сказал же немец, что в основе шифра лежит нечто общеизвестное, следовательно, известное и Ридану. А если так, то, чтобы разгадать шифр, нужно заставить профессора восстановить в памяти ход его мыслей тогда, у доски. Во всяком случае нужно поговорить об этом сначала с Анной.

На следующий же день, придя на фабрику, Николай прежде всего разыскал Анну. По взгляду, по быстрой улыбке, озарившей внезапной радостью ее лицо, Николай понял, что Анна ждала его после вчерашней истории.

— Ну что? Как? — быстро спросила она, протягивая ему руку.

Николай обстоятельно рассказал ей о результатах своей проверки. Одна из волн, которую он тогда вызвал в своем генераторе, очевидно, действует на какие-то нервные центры… Таким образом, очень возможно, что генератор, о котором мечтает профессор, действительно уже существует. Его только нужно собрать снова. Для Ридана это будет огромным сюрпризом. Но шифр… Шифр остается тайной. Следовало бы поговорить с профессором об этом откровенно. Может быть, он восстановит в памяти то, что он вспомнил или представил себе тогда, в момент этого странного состояния. Анна думала. Позвонить сейчас же отцу, сообщить радостную весть о генераторе? Но тогда придется рассказать и о шифре, а врачи категорически запретили напоминать ему об инциденте в Доме ученых. Кроме того, генератор сейчас разобран. Сколько времени нужно, чтобы его снова собрать? Недели две? А сушилка? Её нужно пустить в срок, это дело чести их коллектива, нарком ждет. Тунгусову нельзя отвлекаться.

Решили: Ридану пока ничего не говорить о генераторе. Анна постарается заинтересовать отца разгадкой шифра, не упоминая о его выступлении в Доме ученых.

* * *

Бывает, например, так. Люди делают съемку, изучают падение реки, рельеф, геологическое строение недр. Потом бурят породу, закладывают тонны аммонала и производят взрыв. Земля поднимается со своего места и переходит на другое. Сразу меняется лик местности, река устремляется в новое русло. И течет уже по-иному.

Таким взрывом было свидание с наркомом. И жизнь наших героев потекла иначе.

Николай почувствовал себя стрижом, взмывающим ввысь в свободном полете. Перед ним открылась даль. В ней плавала одна только темная тучка — отпуск его кончался. С помощью того же Храпова Николай легко добился увольнения из института и был тут же зачислен в штат фабрики. Он получил конструкторское бюро — все, целиком. Тучка растаяла. Ничто больше не скрывало горизонта. Вдали, за туманными еще контурами сушилки заманчиво маячил институт Ридана, — будущее представлялось ясным и влекущим.

Всю свою энергию Николай, по обыкновению, устремил в созидание, в работу. Официально ее возглавлял Федор — по праву инициатора, тонко учтенному директором. Основное рабочее ядро «армию Решеткова» составляла небольшая бригада молодежи, отобранная из коллектива фабрики, Анна, в порядке все той же общественной, бескорыстной помощи, взяла на себя документацию, связь с контрагентами, учет работы — словом, все малоинтересные, но необходимые дела, от которых порой зависит успех предприятия.

По молчаливому соглашению участников, исполненных энтузиазма, стройка была начата, как мероприятие чрезвычайное, ударное, штурмовое. На высоких темпах особенно настаивал Храпов. Чувствовалось, что он придаёт им какое-то особенное значение. Впрочем, никто об этом не задумывался — спешка казалась естественной и устраивала всех. Храпов ежедневно навещал «сушилкину бригаду», подбадривал, интересовался не надо ли чем помочь…

Роль главы не превратила Федора в «начальство». Руководящие функции — распределение, прием и оценку работы — он выполнял между делом, на ходу. В остальном, нисколько не заботясь о престиже, становился рядовым членом своей веселой бригады: перемазанный металлической пылью и маслом, носился по цехам и кладовым, разыскивая подходящие «внутренние ресурсы» и инструменты, точил, сверлил, паял, сваривал детали — по чертежам и указаниям Тунгусова, а то и брался вместе со всеми за лопату или отбойный молоток. Он прекрасно понимал, что автор концерта, которым он дирижирует, — Тунгусов.

В общем дело шло хорошо, но случались и затруднения, причем всякий раз, когда решение вопроса оказывалось за пределами фабрики. К намеченному сроку был готов котлован к трансформаторной подстанции, а двадцатиметровый кусок кабеля, который должен был отпустить кабельный завод, оказался по ошибке переданным какому-то другому предприятию. К тому же завод вообще отказался дать кабель сверх своего плана, ссылаясь на какие-то «новые» распоряжения свыше.

Главное, чего все ожидали с волнением, — генераторные лампы — были сделаны с небольшим опозданием. Шикарно упакованные, проверенные техническим контролем, снабженные паспортами, они казались безукоризненными. Однако при испытании, которое им учинил Тунгусов, они «дали газ». После долгой канители с заводом и тщательных исследований Николай установил, что причина появления газа крылась в неправильном составе стекла, из которого были сделаны баллоны. Пришлось отослать лампы обратно для смены баллонов.

Всякие осложнения пока что улаживались или своими силами, или с помощью Витковского, который теперь стал необычайно чутким и благожелательным. Поэтому Тунгусов и Храпов не звонили наркому. Но история с лампами встревожила их не на шутку. Уж очень она была похожа на инцидент с профессором Флеровым. Однако и на этот раз решили подождать.

— С этим торопиться не следует, — говорил директор, беседуя с Тунгусовым наедине. — Помнишь, что сказал нарком? «Лампы будут». Значит будут, что бы они тут ни выкомаривали… Или… можно сомневаться?..

Николай понял намек, но не дрогнул, не обиделся, а даже обрадовался ему. Этот чудесный человек Храпов просто поверил в его лампы, ничего в них не понимая. А он имел право сомневаться, он рисковал.

— Не бойтесь, Тимофей Павлович, я уже проверил. Лампы хорошо работали, оправдали мои конструктивные расчеты полностью.

— А газ? — удивился Храпов.

— Газ появился на высоком режиме и не сразу. Расчет тонкий.

— Думаешь, расчет?

— А чёрт его знает… Может и случайно ошиблись, а может — и сознательно. Вот, мол, опять та же история, значит не зря тогда пресекали эту затею… Все закономерно, Тимофей Павлович, единственное новое у нас — лампы, вот по ним и бьют.

Храпов задумался, покачал головой.

— И что это всегда: как новое, так и начинается…

— Закон природы, Тимофей Павлович, новое всегда входит в жизнь с трением…

— Теория, Николай Арсентьевич… Какое тут «трение»! Я понимаю, когда есть основания не верить, сомневаться в методе, в расчетах. Но он даже не пытался проверить. Гадит, чтобы поднять свой престиж, выслужиться! Жульничество простое, больше ничего!

— Жульничество, верно. Но не так все просто, Тимофей Павлович. Я знаю эти дела. Витковский тут — пешка, исполнитель. Руководят им другие, более солидные силы из научных сфер, которые, поверьте, давно разобрались в ценности нашего нового. Не любят они, когда что-нибудь дельное появляется не от них — признанных столпов теории, — а помимо них, от каких-то никому неизвестных Тунгусовых… Да и — что сказать, обидно, конечно.

— Вон что! Кто же это?

— А не знаю. И не стоит нам даже интересоваться ими. Хватит с нас Витковского — главного исполнителя.

— Ах, сук-кин сын… А ведь какой хороший стал! Теперь понятно: маскировка… Слушай, Николай Арсентьевич, — Храпов вдруг заулыбался, — пожалуй, козыри-то сейчас все у нас. Мы их игру знаем, ну и оставим в дураках, ей-богу! Теперь только надо точно играть. Игра будет такая: мы — робкие, наивные; к наркому идти снова не собираемся и Витковскому верим. Они убеждены, что заманежат нас на лампах. И пусть! Тут мы будем играть в поддавки, чтобы они не придумали какого-нибудь нового, неожиданного подвоха, не помешали бы в чем другом. А пока они будут мудрить с лампами, мы спокойненько, но не мешкая, достроим всю машину. Вот тогда и тяпнем — к наркому, покажем ему все каверзы, какие они успеют придумать. Ох, и трахнет же он тогда по этому дяде — мокрого места не останется! И лампы будут в два счета. Ведь будут, он нам поверит!

— К-конечно, поверит, мы же не обманываем, — согласился Николай посветлев. Перед ним снова простерлась голубая даль.

— Спешить надо с машиной, — заключил директор. — Темпы решают все!

Через несколько дней произошло событие, по-видимому, предрешившее исход борьбы.

Около полудня Храпову позвонил секретарь наркома и попросил немедленно направить к нему инженера Тунгусова, по возможности, со всеми материалами о его генераторных лампах.

Минут через двадцать после этого разговора Николай вошел в приемную. Секретарь тотчас встал, сказал: «идемте», и без доклада открыл перед ним дверь в кабинет. Было ясно, что он действует по заранее полученным инструкциям. Уже это насторожило Николая.

— Пожалуйста, Николай Арсентьевич, — сказал нарком таким нейтральным, будничным тоном, словно приглашал одного из своих постоянных сотрудников, с которым только что виделся.

Николай все это заметил и учел; нарком был не один. Из-за спинки кресла выставлялась голова с круглой, будто циркулем обведенной, лысиной на макушке и узкие обвисшие плечи.

— Вот это и есть тот инженер, о котором я говорил, — сказал нарком голове. — Ламповик. Познакомьтесь, Николай Арсентьевич, это профессор Акулов, слышали, конечно…

— Как же… Читал, знаю труды профессора… — Теперь Николай понял почти все. Человек, поднявшийся с кресла, длинный, весь вытянутый, будто прокатанный под валками блюминга, был известным авторитетом в электронике. Правда, собственных творческих достижений у него не было, но имя его часто мелькало в специальной печати — он деятельно «участвовал», рецензировал, реферировал, выступал, консультировал, компилировал, популяризировал…

— Товарищ Акулов был на ламповом заводе по своим делам, — продолжал нарком, — и случайно познакомился там с одним заказом на генераторные лампы, которые, по его мнению, спроектированы неграмотно. Профессор счел долгом предостеречь меня, поскольку мы встретились по его делу. Вот я и решил вызвать вас… Кстати, профессор, кто там обратил ваше внимание на ошибку? И почему они не опротестовали заказ?

— Ошибку нашел я сам, случайно, — низко в нос загудел, как из бочки, профессор. — Увидел на столе рабочие чертежи, ну, глаз наметан, заметил сразу… Проконсультировал. Фамилий, к сожалению, не запомнил, люди ведь незнакомые… Кажется, теперь собираются протестовать.

Николаю стало ясно: нарком отдавал ему этого профессора на растерзание. Ладно!

— О каких, собственно, лампах идет речь? — спросил он.

— Генераторные, ультравысокочастотные.

Николай вытащил из портфеля синьку, развернул.

— Эти?

— Позвольте… кажется… да, они самые.

— Так. Что же вы тут находите?

— Как! — профессор почти возмущенно воззрился на Николая. — Вы хотите, чтобы мы занялись разбором здесь, сейчас, мешая народному комиссару?! — он вытащил из кармана часы. — Наконец, и я не располагаю…

— Ничего, ничего, — перебил его нарком. — Я прошу вас немного задержаться. Мне очень важно выяснить этот вопрос сейчас.

— Итак, профессор, — спокойно сказал Николай.

— Хорошо-с, — прогудел тот, нервно надевая снова очки. — Я только сформулирую основное. Такая лампа работать не может. А если и будет работать, то лишь при слабом режиме и с ничтожнейшим КПД. Профан, который ее конструировал, допустил элементарную ошибку. Ну вот смотрите. Согласитесь, что при таком расположении электродов, как здесь, — длинные, как сосиски, пальцы обеих рук профессора причудливо сплелись над схемой, изображая электроды, — неизбежно возникновение так называемой паразитной емкости!

— Несомненно, профессор. Вы абсолютно правы! — с утрированным восторгом поддакнул Николай.

— Ну, вот видите! А паразитная емкость — вредное явление, парализующее генерацию. Борьба с ним представляет основную задачу в современной электронике.

— Так… А знаете, профессор, есть такое растение — белена. Очень вредное явление природы; вызывает отравление, галлюцинации, умопомрачение, даже смерть. Или, скажем, плесень. Или ядовитая змея, — чего вреднее! А вот люди изучили, овладели этими вредными явлениями и превратили их в источники могучих средств для лечения болезней. А трение! Ведь борьба с ним «представляет основную задачу» на протяжении всей истории техники. Но не будь трения, мы не имели бы транспорта, да и ножками не смогли бы передвигаться по земле…

Нарком сидел, откинувшись в своем кресле, и с видимым интересом следил за сражением. Профессор Акулов чувствовал, что его бьют, что нарком поощряет это избиение, и земля под ним дрожала. Он мучительно искал способа выйти из игры, в которой собирался сделать всего один, не совсем чистый, но выгодный ход, казавшийся таким простым и безопасным…

— Природа не знает ни вредных, ни полезных явлений, — продолжал Николай. — Вредным мы считаем все то, что мы еще не освоили, не поставили себе на службу, — не так ли, профессор?

— Хорошо, — с трудом делая скучающий вид, возразил, наконец, Акулов, — но паразитная емкость потому и названа паразитной, что она существует за счет нормальной работы контура. Не так ли, дорогой мой?

— А я и не называю ее паразитной. У меня она учтена, рассчитана и поставлена на службу процессу генерации, как величина, кратная емкости идеального контура. Больше того, моя лампа только потому и может работать, что…

— Ваша лампа?..

— Да, моя. Я и есть тот самый профан, который ее сконструировал.

— Простите… — профессор деланно засмеялся, внутренне холодея, теперь он понял, что спасения нет… — Я не знал…

— Неважно. — Николай уже видел, что пора кончать. — Скажите, профессор, вы, очевидно, не познакомились с техническим расчетом этой лампы? Вот он. Тут все объяснено. Как видите — математика. На пальцах это трудно изобразить…

— Нет… мне не показывали…

Нарком вышел из-за стола.

— Как же так, товарищ Акулов, — сказал он, — нехорошо получается… увидели где-то на столе чертежик, с кондачка осудили, не поговорили с автором, даже не ознакомились с материалом, устроили на заводе консультацию, сбили их с толку; теперь они, конечно, прекратят эту работу, опротестуют заказ… А ведь тут принципиально новое техническое решение, как я понимаю.

— Думаю, все же ошибочное. Полагаться на мнение одного автора, мне кажется…

— Я уже получил авторское свидетельство, — совсем тихо, будничным тоном вставил Николай.

Акулов повернулся к нему и застыл. Это был «нокаут». Нарком добродушно рассмеялся.

— Вот видите, — сказал он. — В таких условиях мнение одного оппонента стоит гораздо меньше, чем мнение автора. Давайте лучше действовать по системе товарища Тунгусова: будем превращать вредное явление в полезное. Возьмите с собой этот технический расчет, — можно, Николай Арсентьевич? — вот… и хорошенько обмозгуйте его. Уговоримся так: если найдете ошибку, завтра позвоните мне. Если ошибки не окажется — завтра же так или иначе доведите до сведения завода или главка, что вы ошиблись и что заказ должен быть выполнен. Проверку исполнения этой программы беру на себя. Простите, что задержал, но… как видите, вы сами поставили под удар вашу репутацию…

Николаю очень не хотелось подавать руку Акулову, но тот сам направился к нему, попрощавшись с наркомом. Николай мгновенно нашел выход, двинулся навстречу, и с жаром потряс его руку.

— Разрешите, кстати, поблагодарить вас, профессор…

Акулов мрачно усмехнулся.

— Не думаю, чтобы я доставил вам… — начал он.

— Нет, я о другом… Я недавно прочитал вашу книгу о будущем современной электроники. Увлекательно написано, такие смелые мысли…

— Ну, что там… особенного… — гудел уже у двери Акулов.

— Нет, замечательно!.. Особенно мне понравились идеи Гарднера… Виланда… Потрясающе!..

Акулов, пятясь, скрылся в щели двери, открытой им не больше, чем на четверть. Дверь захлопнулась.

И тут нарком начал хохотать. Он раскачивался, вытирал платком слёзы, сморкался, снова хохотал…

— Ну, потеха!.. Так отделать человека… Плесень!.. Белена-а!.. Змея-а! Умопомрачение!.. — заливался он вспоминая. — Да и я подбавил — «вредное явление»!.. Ай, напугали бедного… Посмотрите… там…. в кресле — не сыро?.. Ничего… Будет шелковый.

Смех наркома, хотя и заразил Николая, но злость еще сидела в нем.

— Не думаю, — сказал он. — Такого могила исправит… Это он пришел к вам бросить тень на лампы?

— Ну, конечно! «Между прочим». Я сразу учуял… Да! Чего это вы взялись хвалить его произведение ни с того ни с сего? Тоже небось, пилюля какая-нибудь?

— Это я решил ему з-закатить еще с другой стороны… — Николай выразительно сжал в кулак левую руку. — Он п-понял!.. Ведь что сделал, собака: ни одной собственной мысли, все надрал из иностранной литературы. А подал, как свое, без ссылок на авторов. Плагиат.

— Да… фигура, — нарком покачал головой. — Ладно, будем иметь в виду… Теперь расскажите, как идут дела у вас…

* * *

Вскоре после встречи с Тунгусовым на ридановском горизонте появился новый персонаж. Увлеченный знакомством с Николаем, профессор забыл об обещании Витковского направить к нему какого-то исключительного конструктора. И вот однажды вечером Наташа сообщила, что профессора хочет видеть инженер Виклинг.

В кабинет вошел высокий, несколько неуклюжий человек лет тридцати пяти. Он был хорошо, со вкусом одет, но ни костюм, ни темно-русые волосы, тщательно зачесанные назад, не могли скрыть удивительной небрежности, с какой природа отнеслась к этому своему произведению. Все в нем было утрировано, топорно — и крупные черты лица с большим ртом, и широкие, раздельно сидящие зубы, и длинные, разлапистые руки, и ноги в огромных ботинках. От всей его крепкой фигуры веяло чем-то первобытным, диким, и в то же время, располагающим. В темных внимательных глазах отражались черты сложной, богатой натуры. Инженер говорил по-русски довольно свободно, но с сильным немецким акцентом.

Узнав, с кем он имеет дело, вспомнив рекомендацию Витковского, Ридан несколько растерялся. Он оставил инженера в кабинете и бросился к Анне посоветоваться. Черт возьми, он совсем забыл об этой истории! Ему не нужен никакой Виклинг, после того, как он условился о работе с Тунгусовым. Но и отказаться теперь неудобно, раз он не предупредил Витковского вовремя. Неужели снова объяснять свои идеи, рассказывать?

Анна иначе взглянула на дело. Кто знает, может быть, этот иностранец окажется действительно ценным человеком. Объяснять все совсем необязательно. Надо поставить перед ним конкретную физическую задачу — создать этот самый генератор микроволн, поговорить, — может быть, он уже имеет что-нибудь. А если он заинтересуется сам, пусть действует. Все-таки не стоит возлагать все надежды на одного Тунгусова. Анна решила, что, во всяком случае, Виклинг отвлечет внимание отца от Тунгусова, пока тот занят сушилкой.

Так и случилось. Беседа с Виклингом оказалась интересной и содержательной. Он сразу понял суть задачи и, избегая расспросов о целях профессора, восхитил его своей способностью понятно излагать сложные проблемы, рассказав о некоторых малоизвестных попытках ученых за границей применить новые принципы генерации ультравысоких частот.

— Я уверен, — закончил он, — что можно найти правильное решение. Я даже пытался использовать некоторые новые методы… К сожалению, обстановка, сложившаяся сейчас в Германии, особенно в кругах технической интеллигенции… никак не располагает к серьезной творческой работе. Теперь вы понимаете, что заставило меня покинуть родину… до лучших времен.

Грусть, прозвучавшая в этих словах, тронула Ридана. Посетитель сразу превратился в гостя. Уже в столовой, за чаем, он рассказал много интересного о жизни в фашистской Германии, о судьбе ряда видных ученых, с которыми он встречался и имена которых были знакомы Ридану.

Альфред Виклинг ушел рано. Его настойчиво приглашали заходить, независимо от дел, связанных с заданием профессора.

А дела решались так: Виклинг приступает немедленно к разработке одного из новых методов генерации микроволн. В его распоряжении есть достаточно оборудованная лаборатория, та, в которой он выполнял последнюю свою работу, к сожалению, не подлежащую обсуждению. Условия и договор он оформит сам в главке.

* * *

Обычно, придя на фабрику, Николай прежде всего шел в «сушилкину бригаду», говорил с Федором, вместе с ним налаживал работу; затем у него находилось какое-нибудь дело к Анне и он направлялся к ней.

А если дела не было и Николай не появлялся, почти всегда возникал неотложный вопрос у Анны, и она либо приходила в цех, либо звонила ему, прося зайти в комитет комсомола, где она пристроилась.

Свидания эти были коротки и деловиты, тем не менее оба уже не могли без них обойтись.

На этот раз Николай прямо с улицы утром влетел к Анне.

— Есть новости, — сказал он, как бы извиняясь за раннее посещение.

— И у меня новости, — приветливо ответила она.

Николай насторожился.

— Вы говорили с профессором? — с надеждой спросил он.

— О шифре? Да, говорила. Но новости не в этом. Тут ничего не вышло. Он заинтересовался вашей таинственной связью с немцем и очень внимательно разбирал буквы. Но ничего придумать не мог, к сожалению. Очень странно все это. Сам писал их тогда на доске, а теперь, как будто впервые их видит. Очевидно, в тот момент он действительно был в бессознательном состоянии. Меня это все больше волнует.

Николай задумался.

— Да, странно… А я, признаться, очень рассчитывал на вашу беседу. Теперь не знаю, что делать… А что-то делать надо: вчера я получил новую радиограмму от немца. Там что-то происходит… по-видимому, очень серьезное. Может быть трагическое. Вот, смотрите.

Он вынул из записной книжки листок бумаги. Анна прочитала:

«Основные помехи устранены. Ускорьте проверку по переданной ранее схеме расположения диполей. Тогда сообщу новую схему. Антенна сорвана ветром».

— Антенна сорвана ветром, — повторила вслух Анна. — Хорошо сказано. Сильно… И что же, никаких новых указаний он не дал?

— Никаких. Да нет, я понимаю, что он и не может их дать, не рискуя провалить весь этот замысел. Того, что он сказал раньше — достаточно. Это какое-то затмение на нас нашло! Вы знаете, я долго не сплю по ночам, все думаю. Чувствую, что не хватает какого-то маленького скачка мысли куда-то в сторону от тех направлений, по которым мы все ищем этот смысл. И я не сомневаюсь, что скачок будет сделан. Но когда?.. Будем думать. А какие у вас новости, Анна Константиновна?

— Погодите, Николай Арсентьевич… — Анна задумалась, молча сделала несколько шагов по комнате, потом стала прямо перед Николаем.

— А что, если это провокация? Если вас хотят втянуть в какое-нибудь грязное шпионское дело? Вы думали об этом?

— Признаться, не приходило в голову… А что они могут сделать?! Ну, предложат мне что-нибудь такое, пошлю их ко всем чертям — и все.

Анна снова прошлась, подумала.

— Нет. Не так это просто. Я читала кое-что о таких делах. Это — область особых, очень тонких методов и приемов. Вас могут опутать так, что вы этого даже не заметите. Стоит ли рисковать? Не лучше ли сообщить обо всем куда следует, там люди опытные, свяжутся сами с вашим немцем, все выяснят. Да и шифр они разберут, конечно, гораздо скорее, чем мы с вами.

— К тому же я и обязан это сделать, — согласился Николай. — В самом деле, с того момента, как я понял, что наши разговоры вышли за пределы обычной любительской радиотехники, я должен был по существующим законам прервать эту связь. Но теперь просто прервать — нельзя, я чувствую, что это друг, а не враг. Он действует в нашу пользу, причем в трудных, опасных условиях подполья… Да, сообщить об этом действительно нужно. Иначе меня могут привлечь к ответственности за нарушение правил любительской связи и запретить пользоваться передатчиком. Спасибо, Анна Константиновна, что надоумили. Я сделаю это, как только закончим сушилку; сейчас некогда.

Анна согласилась нехотя. Все это ей казалось гораздо серьезнее. Она боялась за судьбу Николая и, если бы не сушилка, конечно, настояла бы, чтобы Николай сделал это немедленно, сегодня же…

Теперь она рассказала о появлении Виклинга, о том, как Ридан, очарованный Николаем, чуть было не отказался от опытного конструктора и как, по ее совету, принял его.

— Ну, вот и прекрасно! — заключил Тунгусов. — Так и надо было поступить. Теперь профессор не потеряет времени зря, ожидая, когда я смогу ему помочь.

* * *

Время шло. Приближался намеченный срок пуска новой сушилки.

Срок этот, несмотря на всякие задержки, решили выдержать точно во что бы то ни стало: оправдать доверие и помощь наркома каждый считал своим непреложным долгом.

Понемногу «сушилкина бригада» стала центром внимания всего коллектива фабрики. От нее зависела дальнейшая участь предприятия. Комсомольцы это хорошо понимали и работали с огоньком, стремясь перещеголять друг друга. Увлеченные Тунгусовым, они старались во всем подражать ему и перенимали не только его деловитость и целеустремленность, но и его спокойствие, внешнюю медлительность, за которыми скрывались молниеносные движения мысли и точность работы.

Анна хорошо видела, каким влиянием пользуется Тунгусов, и тоже все больше поддавалась этому влиянию.

Монтаж сушилки между тем подходил к концу. В светлом высоком помещении уже вырисовывались контуры оригинального сооружения.

Из небольшого отверстия в стене вползал ребристой змеей узкий желобок конвейерной ленты. Сначала он шел по свободному пространству длинного помещения на высоте около метра от кафельного пола, огражденный только изящными перильцами, напоминающими палубные перила корабля.

Потом эта ограда сразу расширялась в обе стороны, охватывая уже не только конвейер, но и сигнальные устройства автоматики, расположенные по обе стороны. Тут лента вдруг круто опускалась вниз, захваченная с боков направляющими пазами и, описав полукруг снова поднималась на прежний уровень и уже до конца — до выходного отверстия в противоположной стене — шла горизонтально.

Здесь, над этими провалом ленты, и должно было происходить самое главное: пачка досок, брус, даже бревно, которые нес конвейер, повисали тут в пространстве, наполненном невидимыми, пронизывающими его насквозь вихрями мощных сил высокочастотного поля.

Две алюминиевые пластины — лапы огромного конденсатора, будто нацелились с двух сторон, чтобы схватить древесину, которая начнет переползать через провал и окажется как раз между ними. И тогда они будут дрожать, словно от нетерпения, эти хищные лапы.

Мало кто знал, чего стоило Тунгусову добиться этого дрожания. Оно было нужно: от положения пластин зависело поле высокой частоты, возникающее между ними. Он хорошо знал, как прихотливо это поле. Не один конструктор потерпел поражение, борясь с его капризами. Пусть оно точно рассчитано, пусть по приборам тщательно настроен генератор, отрегулированы накал катодов, напряжение на анодах, частота. Но если вдруг в промежутке между пластинами конденсатора тело, подвергающееся воздействию поля, изменило объем, положение, — в тот же момент меняется емкость, срывается налаженный режим… и снова нужно настраивать всю систему.

Где уж тут успеть подстраивать и налаживать, когда сквозь это поле безостановочно движется толстое, неровное, грубо очищенное от коры бревно!

И вот Тунгусов окружил все пространство поля сложной системой тонких, невидимых лучиков Они скользили по поверхности дерева, ощупывая его меняющиеся очертания, а фотоэлементы улавливали их сигналы и, в зависимости от формы и объема вступающего в рабочее пространство материала, меняли настройку, меняли положение конденсаторных ламп, заставляя их «дрожать», — расходиться или сближаться, чтобы сохранить нужный для сушки режим поля Даже скорость движения ленты менялась в зависимости от объема древесины, входящей в рабочее пространство.

Бревно само управляло генератором!

Все было предельно автоматизировано в этой замечательной установке. Тунгусов утверждал, что только в первое время нужен будет человек, чтобы окончательно проверить правильность монтажа, а потом помещение можно будет закрыть на замок, сырой материал будет сам себя обслуживать, проходя на конвейере из одного отверстия в другое и высушиваясь на ходу. С каждым днём сооружение становилось законченнее, строже, изящнее. Отдельные части его изготовлялись тут же, в другой половине помещения, превращенной в слесарную мастерскую. Вначале они занимали много места, люди теснили друг друга. Теперь, отделанные до конца, отшлифованные, блестящие, эти части занимали свои места, как бы арифметически складывались, входили одна в другую, превращались в нечто новое, целое, — в сумму.

Становилось просторно. Мастерская понемногу исчезала.

Конвейер был уже проверен. Несколько десятков бревен проползли сквозь цех, перешагнув полукруг провала.

Николай ориентировал все сооружение именно на бревна — наиболее рискованный объект сушки. Все остальные формы древесины не представили бы тогда никаких затруднений. Он, как и Федор, смотрел в более широкое будущее этой установки.

Наконец, привезли лампы. Все, что зависело от «внешних сношений» было уже получено, проверено, заприходовано.

Николай немедленно поставил лампы на стенд, сооруженный тут же, и начал «гонять» их в разных условиях, на разных режимах. Испытание продолжалось целый день и в этот день не только вся бригада, но и Храпов, и Вольский, и Анна почти не выходили из цеха. Николай, как всегда в таких случаях, действовал молча, никого не обнадеживая. Общее тревожное волнение нарастало, и вечером, достигнув максимума, внезапно упало до нуля, сменившись ликованием, — Николай сказал свое обычное: «все в порядке». Никакой каверзы на этот раз не оказалось. По-видимому, нарком сделал соответствующие выводы и из информации Тунгусова, и из красноречивого инцидента с профессором Акуловым.

И вот генератор, окутанный густыми металлическими сетками для защиты людей от его опасных излучений, обрел, наконец, свое высокочастотное сердце. Оно еще не билось. Оно еще не было даже теплым. Но уже испытывало на себе журчащий душ водяного охлаждения.

Утром, приходя в этот новый цех фабрики, Николай уже не устремлялся, как прежде, к очередной детали сооружения, которая в этот момент рождалась из металла в гуле станков. Он отходил в угол к высокому шкафу трансформатора и оттуда глядел на все сооружение внимательно и с волнением, как художник смотрит на свою картину, в которой не хватает еще нескольких мазков. Получается или нет?

Да, получалось то, чего хотел Тунгусов. Это будет не только машина, которая станет работать, нет, это будет его овеществленная мысль, свидетельство победы человека над непокорными силами природы. И всеми своими внешними формами, движениями, даже звуками она должна отображать это изящное могущество человеческой мысли!..

Узорный кафель пола около машины уже освободился от густого налета металлической пыли, масла, грязи. Светлое пространство занимало все большую территорию. Комсомольцы перестали курить у конвейера. В углах появились урны.

Тунгусов прекрасно знал, что через три дня все будет готово, и тогда можно испытывать машину. Но он молчал. И никто не спрашивал об этом. Какое-то молчаливое соглашение заставляло бригаду не говорить о конце, об испытании. Только директор, который заходил теперь каждый день «полюбоваться» сооружением, тревожно спрашивал Тунгусова, почему-то отводя его в сторону:

— Ну как со сроком? Управитесь?

— Управимся, — лаконически отвечал Тунгусов.

— Когда же думаете?.. Ведь испытать надо заранее, а то мало ли что…

— Ничего не будет, Тимофей Павлович. И испытаем вовремя, и пустим в срок.

* * *

Это случилось неожиданно для всех. Однажды днем, когда бригада сдавала Решеткову только что законченный монтаж вентиляционной системы, Тунгусов подошел к ним, взял Федора за плечо и сказал просто:

— Ну, что ж, ребята, давайте попробуем!

Все поняли его сразу и затихли. Одно из заготовленных заранее бревен было положено на лоток конвейера вне помещения.

Тунгусов и Решетков в последний раз внимательно просмотрели всю установку.

— Надо позвонить Ане, — тихо полуспросил Федор.

— Конечно, позвони, — быстро ответил Николай: он как раз в этот момент думал об Анне и почему-то не решался сам вызвать ее.

Войдя в цех, она сразу поняла все по торжественному виду бригадников, растянувшихся группой вдоль установки, и по позе Тунгусова, стоявшего у пульта генератора по другую сторону конвейера.

— Хотим попробовать, что у нас получилось, — как-то смущенно произнес Тунгусов и включил рубильник.

Все остальное произошло само собой. Постепенно стали набухать огнем лампы, спрятанные за решетками экранов; загудели, как ульи, трансформаторы, зашелестела вода; внизу, в провале, над самой лентой конвейера зажужжал пропеллер вентилятора.

Николай, засунув руки в карманы, следил за стрелками приборов, на которых красными черточками были указаны заранее определенные режимы работы генератора. Стрелки одновременно подошли к заданным пределам.

В тот же момент, тихо журча роликами, двинулся конвейер. Дверца, закрывшая входное отверстие в стене, отскочила вверх и из-за нее быстро выплыл комель бревна. Но, подойдя к провалу, бревно, как бы испугавшись, почти остановилось и стало медленно, с опаской входить в пространство между трепетавшими пластинами конденсатора.

Белое облачко пара, срываемое воздушным потоком вверх, в раструб вытяжной трубы, заструилось над угловатым срезом и двинулось, расширяясь и сгущаясь, охватывая все новые участки бревна, входящего в электрическое поле. В конце провала пар иссяк, и толстый комель дерева снова лег на услужливо шмыгнувшие под него звенья конвейера.

Люди молча следили за всеми этими движениями. Николай, с виду спокойный, испытывал страшное напряжение.

Он настолько хорошо представлял себе, чувствовал работу своей машины, что в этот решительный момент как бы перевоплотился в нее: в нем самом что-то напрягалось, сжималось, стараясь помочь генератору справиться с задачей — пронизать, опутать силовыми линиями проходящую древесную массу.

Анна, Федор, комсомольцы, волнуясь, следили то за бревном, то за выражением лица Тунгусова, стараясь по нему узнать, все ли идет так, как нужно.

Наконец Николай оторвал глаза от удаляющегося ствола и, встретив напряженные вопросительные взгляды, улыбнулся. Это был ответ, которого все ждали.

Федор не выдержал. Он сорвался с места, обежал кругом через мостик, вскочил на площадку пульта и схватил Николая в объятия. Дружное «ура» оглушило их. И когда Анна, наконец, добралась сквозь строй наседавших на Николая комсомольцев, чтобы пожать ему руку, она ясно почувствовала, что одного только рукопожатия слишком мало, чтобы выразить охвативший ее порыв…

* * *

Итак, высокочастотная сушилка была создана и уже действовала! Сырые, едва окоренные бревна до восьми метров длиной, доски и брусья, куски и пачки отобранной «резонансной» древесины спокойно проплывали сквозь рабочее пространство генератора и выходили из цеха высушенными до нужной степени.

Процесс, который требовал обычно многих суток, теперь совершался на глазах у людей в течение нескольких минут.

Перед коллективом фабрики, так недавно сидевшим в безысходном тупике, теперь открывался небывалый производственный простор.

Вот отчего в эти дни лица всех участников этой оригинальной стройки сияли такой задорной и гордой радостью. Победителем чувствовал себя каждый. В самом деле, кому принадлежала победа? Ну, Тунгусов решил научно-техническую проблему. Но ведь это Решетков выкопал Тунгусова и придумал начать дело на их фабрике и «шевелил» потом администрацию. Ничего, конечно, не вышло бы, если бы Храпов и Вольский не начали действовать энергично и не созвали того знаменитого совещания с Витковским, где Анна Ридан предложила обратиться прямо к наркому. А комсомольцы-бригадники?.. О, каждый из них хорошо знал, какая часть машины сделана его руками!

Победа была общая, коллективная.

Анна понимала ее крупный общественный смысл. Победа должна рождать другие победы. Открытие нового цеха должно быть торжественным праздником. Пусть будет много гостей, представителей других предприятий, научных кругов, печати. Пусть знают все, как надо побеждать, пусть посмотрят, что они сделали!


Торжественный пуск нового сушильного цеха состоялся за неделю до срока, обещанного Тунгусовым наркому.

Сотни три гостей, не считая своих, собрались в театральном зале клуба. Директор открыл заседание, Вольский выступил с докладом о научно-техническом и промышленном значении тунгусовского генератора.

Тунгусов с частью своей бригады был в цехе, готовясь к демонстрации. Во время доклада Вольского прибыл нарком в сопровождении Витковского и еще нескольких товарищей из наркомата. Анна встретила их и привела прямо в цех.

Здесь произошла третья встреча Тунгусова с наркомом.

Войдя в ярко освещенный цех, нарком остановился в изумлении и красноречиво развел руками. Он ожидал увидеть здесь обычную опытную установку заводского изобретателя, скромную и кустарную, интересную по своей сути, но требующую еще соответствующего оформления для массового производства.

А тут перед ним сверкало изящной композицией частей, блеском отделки большое, совершенное произведение инженерного искусства. В нем ясно ощущалась гармония между производственным смыслом машины, где основную работу совершала сама энергия непосредственно и незримо, без грубых механических усилий, натужных звуков и что-то сокрушающих инструментов, и — внешними формами ее компактного тела с его пульсирующей энергией, гибкими движениями конвейера и нежным журчанием водяных струй.

С минуту нарком стоял молча, слегка прищурив глаза, откровенно любуясь невиданной машиной.

Он знал уже — ему рассказал по телефону Храпов — о том, что все расчеты инженера целиком оправдались, знал производственные показатели работы машины, автоматику — теперь он видел ее!

Все замолкли. Недвижимый Тунгусов у дальнего конца конвейера следил за выражением лица наркома. Наконец, взгляды их встретились.

Стремительно и одновременно они направились навстречу друг другу. Сжав руку инженера, нарком привлек его к себе и крепко поцеловал.

— Я был уверен, что так будет, — сказал он. — Спасибо, товарищ Тунгусов!

— Нет, это вам спасибо! Если бы не вы, товарищ нарком, нам не удалось бы ничего сделать. Половина успеха принадлежит вам, а половина — всем нам…

Разговор прервался, гости знакомились с Тунгусовым, с Решетковым, он представил им свою бригаду, смущенную оказанным ей вниманием.

Немного спустя появились профессор Ридан с Наташей Девушка незаметно проскользнула в цех за профессором, но её тотчас же заметил Федор. Анна познакомила их, и с этого момента внимание главы бригады странным образом стало двоиться, распределяясь поровну между Наташей и всеми остальными людьми и событиями.

Все были в сборе, и Тунгусов, вкратце объяснив устройство сушилки, приступил к демонстрации ее работы. Гости расположились вдоль свободной стены цеха и затихли.

Снова повторился весь процесс сушки. Но теперь Тунгусов ушел с пульта и присоединился к зрителям. Никто не управлял машиной, никто не следил за показаниями приборов.

Автоматика вела процесс.

И когда дверца выходного отверстия захлопнулась за выскользнувшим из цеха огромным древесным стволом, взоры всех снова устремились к конструктору, и рукоплескания разорвали тишину.

Почетных гостей пригласили в клуб. К этому времени Вольский кончил доклад, и был объявлен перерыв. Все сидевшие в зале, разделившись на четыре группы, осмотрели цех и увидели работу машины.

Минут через сорок заседание возобновилось.

Возбужденная только что увиденным зрелищем, публика заняла места. Кто-то потребовал, чтобы все участники создания сушилки вышли на сцену, и собрание дружно поддержало это требование. Они были избраны в почетный президиум. Тут же взял слово директор.

— Предлагаю, — сказал он, — избрать и товарища наркома, как активного участника нашей работы, обеспечившего ее успех.

Сопровождаемый овациями, нарком поднялся на сцену и занял место около директора.

Много слов было сказано в этот вечер. Выступали участники работы, представители науки, предприятий, заинтересованных в том, чтобы использовать у себя почин фабрики. Последним вышел на трибуну нарком.

Он говорил о советской технике, освобождающей человека и преображающей его жизнь, и об освобожденных людях, ведущих эту технику все дальше вперед. Бодрая, энергичная речь его звала к новым победам, к новым смелым дерзаниям.

Когда он кончил, все вскочили с мест.

В грохоте оваций стихийно возникли ритмы гимна. Голоса мгновенно слились в один общий лад, и грянул «Интернационал».

Одна за другой, как отряды в марше, проходили в торжественной неподвижности зала широкие строфы партийного гимна.

Но вот в переднем ряду возникло движение.

Какая-то женская фигурка вдруг вырвалась вперед, быстро прошла вдоль рампы направо и исчезла в коридоре. Это была Наташа. «Что-то случилось», — подумала Анна, увидев ее со сцены и незаметно отступила назад, за кулисы. Через минуту, взволнованная, она снова вернулась, тихо подошла сзади к Тунгусову и, тронув его за рукав, увлекла в глубину сцены.

— Идите сюда! Наташа приготовила вам подарок.

— Николай Арсентьевич, — произнесла в полутьме Наташа прерывающимся шепотом. — Смотрите…

Она повернулась так, что полоса света со сцены упала на мятую бумажку, трепетавшую в ее руках. Николай увидел знакомые буквы: LMRWWAT.

— Смотрите… — И, прикасаясь кончиком указательного пальца к каждой букве, она раздельно произнесла… — Лишь… мы… работники… всемирной… великой…

— …армии труда! — вне себя почти крикнул Николай. Он запустил обе пятерни в волосы и, сжав их, дернул так, что на глазах выступили слезы. — Ну, конечно! Наташа, милая… — он схватил ее за руки и крепко сжал их, — как я вам благодарен! Вот, действительно, подарок! Это вы сейчас?

— Да, да, вот во время пения «Интернационала».

— Ну, молодец! Вот что, друзья… Немедленно нужно расшифровать сообщение немца. Едем ко мне сейчас же. Там нам никто не помешает.

Через несколько минут, как только закончилось торжественное собрание, друзья сели в автомобиль и помчались к центру.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«ЛУЧИ СМЕРТИ»

Комната в подвальном этаже преобразилась. На одном из столов вместо чертежных инструментов и груды свёрнутых рулонов бумаги возникли скатерть, посуда, о происхождении которых Николай не имел ни малейшего представления. Лишние столы были отодвинуты подальше. Откуда-то появились стулья.

В то время, как Фёдор и тетя Паша, меняя «топографию местности», энергично налаживали импровизированный ужин, в котором все уже основательно нуждались, девушки с любопытством разглядывали удивительную обстановку жилища изобретателя. Николай между тем расчистил половину другого стола и, не теряя времени, принялся за работу. Девушки присоединились к нему.

— Очень интересно, как вы будете действовать дальше, — заметила Анна. — Я пока не понимаю, что дает нам разгадка этих букв.

— Да, она дает немного, — ответил Николай. — Только указывает источник, откуда можно извлечь настоящий ключ к шифру. Но этого достаточно. Остальное — вопрос времени. Мы перепробуем все возможные комбинации и найдем ключ… — Он взял лист бумаги и крупным, четким почерком написал на нем текст гимна. — Ну, давайте рассуждать. Итак, мы теперь знаем, что цифры, которыми написана вот эта радиограмма, обозначают буквы, взятые в каком-то порядке из текста «Интернационала». Можно, конечно, придумать множество разных сложных способов составления цифрового алфавита по данному тексту. Но в нашем случае, я думаю, способ должен быть очень простой, так как немец, уже достаточно законспирировал самый источник шифра. К тому же он не может рассчитывать на то, что мы — опытные криптографы… Поэтому начнем с одного из простейших приемов. Будем просто обозначать цифрами 1, 2, 3 и так далее по порядку каждую букву, попадающуюся в тексте. Возьмем первую строку: «Вставай, проклятьем заклейменный»… Она, конечно, даст нам максимум знаков.

— Начнем с нуля. Смотрите: «в» — это 0, «с» — 1, «т» — 2, «а» — 3, «в» — уже было, пропускаем, «а» — тоже, «и» — будет 4… Анна Константиновна, а вы пока напишите отдельно столбиком латинский алфавит, только прибавьте туда после «с» — «ch» в три смягченных согласных: «д», «ц» и «ь». Так полагается в радистской азбуке.

— Есть! Интересно только, как вы приведете этот радиолатинский алфавит в соответствие с русским.

— Ничего не может быть проще.

— Но ведь в латинском алфавите двадцать шесть букв, с вашим добавлением будет тридцать, а в русском — тридцать две. К тому же таких букв, как «я», «щ», «ч», «ы», «ь», нет в латинском, а у вас в тексте «Интернационала» они уже занумерованы. А в латинском есть «j», «q», «х», «у», «z», которых нет в русском.

— Ничего, Анна Константиновна. Это соответствие уже установлено международной практикой радистов. Мы всегда записываем принимаемые знаки Морзе латинскими буквами, независимо от того, на каком языке идет передача. И прочесть такой текст, зная язык передачи, всегда можно, потому что некоторые знаки имеют для каждого языка свое определенное значение. Например, четыре точки означают латинское «h» и русское «х»; два тире—точка—тире — это латинское «q» или русское «щ»; три точки—тире—латинское «V» или русское «ж», и так далее.

— Ага, понимаю! Ну, диктуйте ваши цифры, Николай Арсентьевич. «А»?

— Три.

— «А» смягченное?

— Это значит — «я»… десять.

— «В»?

— Двадцать два.

— «С»?

— Двадцать шесть.

Буквы латинского алфавита превратились в цифры. Оказалось что в «Интернационале» не хватает только одной буквы «ф». Осталось заменить цифры таинственной радиограммы соответствующими им латинскими буквами и прочесть сообщение немца.

Николай положил перед собой раскрытый журнал радиоприема, в котором почти целую страницу занимал принятый им зашифрованный текст:

23, 16, 25, 12, 11, 19, 7, 8, 17, 8, 14, 12, 12, 10, 4, 13, 2, 16, 1, 3, 9, 1, 12, 23, 8, 14, 20, 18, 10, 9, 7, 8, 24, 20, 8, 3, 8, 1, 17, 7, 18, 19, 3, 8, 7, 13, 7, 8, 17, 14, 16, 13, 7, 18, 7, 11, 3, 4, 13, 17, 10, 11, 3, 3, 18, 12, 26, 14, 13, 7, 13, 12, 3, 8, 1, 16, 18, 17, 7, 18, 22, 12, 3, 0, 7, 11, 3, 9, 7, 8, 0, 11, 8, 19, 13, 17, 11, 13, 17, 8, 1, 9, 18, 11, 13, 11, 17, 23, 8, 1, 19, 3, 11, 12, 2, 17, 8, 7, 13, 15, 18, 14, 12, 12, 3, 23, 17, 8, 14, 12, 12, 6, 7, 8, 16, 1, 5, 3, 7, 11, 13, 11, 17, 20, 7, 8, 2, 13, 4, 13, 17, 4, 13, 9, 7, 11, 13, 15, 11, 17, 27, 23, 7, 8, 11, 10, 1, 23, 23, 1, 8, 3, 6, 14, 13, 20, 7, 17, 8, 13, 15, 0, 7, 11, 3, 7, 11, 13, 19, 10, 0, 4, 8, 9, 20, 7, 12, 2, 18, 1, 17, 13, 1, 16, 10, 3, 1, 20, 7, 8, 16, 1, 4, 23, 3, 9, 7, 3, 1, 11, 18, 26, 14, 13, 11, 12, 1, 3, 14, 8, 12, 17, 7, 18, 1, 13, 17, 15, 4, 6, 8, 12, 3, 7, 19, 13, 4, 13, 9, 6, 7, 8, 13, 11, 2, 3, 12, 3, 23, 11, 10, 5, 1, 18, 18, 0, 11, 7, 9, 8, 16, 7, 8, 12, 3, 18, 18, 9, 8, 14, 16, 3, 7, 8, 13, 12, 3, 9, 7, 5, 1, 16, 8, 6, 8, 12, 4, 2, 7, 23, 8, 11, 13, 15, 11, 23, 15, 4, 18, 22, 12, 7, 13, 0, 7, 8, 9, 7, 10, 11, 3, 3, 7, 11, 18, 13, 16, 22, 8, 7, 13, 17, 7, 0, 22, 13, 18, 3.

Теперь были заняты все трое. Николай произносил цифру текста. Анна по составленному алфавиту находила соответствующую букву, Наташа записывала. Федор исчез куда-то «по хозяйственным делам».

Три пары глаз с нетерпением следили за каждой буквой, появлявшейся из-под карандаша.

Две… три… четыре…

Это еще мало, конечно. Слова текста, несомненно, сокращены. Кроме того, они не разделены между собой. Десять, пятнадцать букв уже должны показать, есть ли тут хотя бы признаки слов.

На первой строке Николай прервал запись.

D k x i g j h k a д v m t o k p j m

Это был бессмысленный набор букв!

Анна одна хорошо знала немецкий язык и могла бы восстановить текст, если бы оказалось, что этот набор букв действительно имеет смысл. Несколько минут она напряженно думала, вглядываясь в строку, а Николай подсказывал ей всевозможные способы искажения текста.

— Текст, конечно, должен быть искажен, — говорил он. — Ведь текст, состоящий из нормальных слов и зашифрованный примитивно, всегда можно разобрать, даже не зная ключа. Искажение нужно для того, чтобы уничтожить характерные для данного языка особенности в сочетании звуков, в последовательности букв, в количественном преобладании некоторых из них над другими. Все это дает указания для расшифровки. Но в то же время искажение не должно, по возможности, затемнять смысл расшифрованного текста.

— Нет, — сказала, наконец, Анна огорченно, — здесь нет никакого смысла, по-моему.

— Ну что ж, значит, мы ошиблись. Попробуем другой способ. Ничего, товарищи, теперь найдем. Раз ключ есть, остальное — дело времени.

Между тем комната наполнилась аппетитными запахами. На сковороде, принесенной тетей Пашей, весело шипело поджаренное мясо, дымился картофель, ярким пятном рдели в глубокой тарелке сочные помидоры и зеленели ароматные ломтики огурцов; над стопками и рюмками, явно собранными тетей Пашей у соседей, «колдовал» с бутылкой вина Федор.

«Криптографов» не пришлось долго упрашивать прервать их занятие. Федор открыл «банкет» коротким тостом в честь друга, главного виновника торжества.

Ужин проходил оживленно. Тихая, мрачноватая комната Тунгусова впервые наполнилась веселым молодым шумом, впервые услышала девичьи голоса. Даже тетя Паша сияла, по-своему оценивая это неожиданное вторжение в скучную и тяжелую на ее взгляд жизнь своего любимца.

Николай еще никогда не видел Федора в состоянии такого подъема. Тот действительно переживал завершение строительства сушилки, как свой первый, по-настоящему значительный шаг в жизни, который не мог не отразиться на его судьбе. Он уже чувствовал себя энтузиастом нового способа сушки. Теперь — революция во всей деревообрабатывающей промышленности Союза, и именно он ее начнет!

Впрочем… не следовало бы возлагать так много на «сушильную революцию». Не одна она была причиной счастливого возбуждения Федора. Он уже ясно чувствовал, что его неудержимо разгоравшееся внимание к Наташе падает на далеко не сухую и каменистую почву…

Лучи, исходившие от Федора, зажигали и Анну и Николая. Но тут все было иначе. Тут пламя горело глубоко, тихо, пугливо, не прорываясь сколько-нибудь заметно наружу…

Мысли их то и дело возвращались к загадочному шифру. Оба усиленно искали ошибку.

— Как вы думаете, Николай Арсентьевич, знает ваш немец русский язык?

Николай покачал головой.

— Нет. Если б знал, он дал бы мне понять это в первом же нашем разговоре.

— А «Интернационал»?

— Я уверен, что он и «Интернационала» по-русски не знает. Он просто сообразил, что надо взять возможно более популярный у нас текст, добыл его где-нибудь, — очевидно, он связан с антифашистски настроенными рабочими, — и выбрал из него строку для «намека» на гимн.

— Но позвольте, ведь он должен был не только выбрать строку, но и шифровать свое сообщение, значит, составить эту самую азбуку по тексту «Интернационала»?

— Ну, конечно.

— Ну, тогда, я думаю, вы ошиблись, — сказала Анна. — Вы смотрите: чтобы зашифровать сообщение, ему нужно было достать русский текст гимна, русскую азбуку, установить эти самые соответствия между оригинальными буквами. Для этого нужно иметь русские обозначения знаков Морзе. Сомневаюсь, чтобы все это можно было легко достать сейчас в Германии. Наверное, он избрал другой путь.

— Какой же, вы думаете?

— Единственно, что он должен был достать, это только одну строку из гимна для «намека», как вы правильно говорите. Ему нужно было намекнуть нам на «Интернационал». Но, конечно, не на русский его текст…

— А на немецкий?! — перебил быстро Николай.

— Ну да! Иначе он едва ли справился бы с задачей, не зная русского языка.

— Гениально, Анна Константиновна! Вы правы. Нам нужно составить ключ по немецкому тексту гимна. Но… вы знаете его?

Анна смущенно покачала головой.


— …Вы понимаете, Наташа, что это значит? — увлеченно говорил, между тем, Федор. — Мы будем строить такие сушилки не в городах, на фабриках и заводах, а в лесах, на берегах сплавных рек, там, где добывают лес. Представляете: небольшая гидростанция — и такая сушилка. Лес подвозят и тут же сушат! Сейчас наши железные дороги возят лес, в котором больше пятидесяти процентов влаги. А тогда составы будут грузить готовым, высушенным лесом. Транспорт освободится от воды, грузооборот страны…

— Правильно, правильно, Федя! — улыбаясь, перебил Николай. — Только вот что, товарищи, нам необходимо достать где-нибудь немецкий текст «Интернационала».

— Я, кажется, знаю… только один куплет, — нерешительно произнесла Наташа…

— Вы? Ну, Наташа, вы сегодня прямо герой! Откуда же вы знаете?

— А мы в немецком кружке начали разучивать его недавно.

— Ну, замечательно! Давайте скорей запишем. Хватит и одного куплета, я думаю. Если каких-нибудь букв не окажется, обойдемся и без них.

Напевая мотив гимна, Наташа легко восстановила в памяти слова первого куплета и припева. Анна записала, и Николай сразу же обозначил буквы цифрами, начиная с нуля.

ГЧ [Генератор чудес]

— Ура! — воскликнул Николай. — Не хватает всего шести букв и при том наименее употребительных. Давайте ваш латинский алфавит, Анна Константиновна, и пишите новые цифры.

Азбука была быстро составлена. Снова начали переводить цифры шифрованной радиограммы. И опять все с нетерпением ждали появления каждой новой буквы, стремясь уловить смысл.

— Двадцать три… шестнадцать… — начал Николай. — «Ph» — записала Наташа.

— Двадцать пять.

— Такой у нас нет, Николай Арсентьевич.

— Ничего, Наташа, сделайте пропуск и пишите дальше… Двенадцать… одиннадцать…

— «Si».

— Есть! Есть! — воскликнула Анна, как только появилась следующая буква «k». — Получается, Николай Арсентьевич. Пропущенная буква, очевидно, игрек. Тогда выходит «Physik», то есть «Физика!»

— Так. Прекрасно, — сдержанно прошептал Николай. — Но погодите, может быть, это случайное сочетание букв. Дальше! Семь… восемь… семнадцать…

— Выходит… выходит, честное слово! — шептала Анна. — Только пока непонятно.

Дойдя до конца строки, Николай остановился.

— Хватит пока. Давайте посмотрим, что получается.

Строка выглядела так:

ГЧ [Генератор чудес]

Было очевидно, что это уже не случайный набор букв. Строка состояла из слов, пока еще не ясных, не разделенных промежутками и, очевидно, предельно сокращенных.

— Ну, думайте, Анна Константиновна, теперь все зависит от вас. Тут нужно хорошо знать язык…

Анна думала. Матовое лицо ее покрылось румянцем от напряженной работы мысли.

— «Ergross»… Сомнительно, нет такого слова, — соображала она. — Если «gross», тогда «еr» относится к первому слогу, к «Physik». А-а! Ну, конечно: «Physiker» — физик! A «gross»…

— Позвольте, — воскликнул Николай, — в Германии есть ученый Гросс, известный физик. Это о нем!

— Да, да, очевидно… — Анна улыбнулась Николаю. — Что-нибудь по вашей части. Во всяком случае, ясно, что мы теперь на верном пути.

— Да, благодаря вам.

Она склонилась еще ниже над листом бумаги.

— Ну, теперь остается преодолеть середину фразы с пропуском: «m» — пропуск — «nch»… это совсем непонятно.

— А давайте попробуем сначала заполнить этот пропуск, — предложил Николай. — Тогда все будет ясно. — Как же это сделать?

— Очень просто. Возьмем наш алфавит с цифровыми обозначениями. Скольких букв не оказалось в первом куплете «Интернационале»? Всего шести. Одну из них мы уже нашли; это игрек в слове «Physiker». Запишите, Наташа, в наш алфавит: двадцать пять — это игрек. Значит, осталось пять. Вот и попробуем их подставлять вместо пропуска. Во-первых — «с». Ну, это сомнительно. Тут, конечно, должна быть гласная. Возьмем «j»… Ничего не получается, «q» — тоже, конечно. Дальше — «u». Это лучше… «unch»… Да-а! Тут ведь есть еще впереди «m», значит «munch»…

— Мюнхен! — воскликнули все разом.

— Ну, конечно! Из Мюнхена он и передавал, я теперь вспоминаю, это выяснилось в одном из первых наших разговоров, еще до появления шифра. Отметьте, пожалуйста, в нашем алфавите: двадцать четыре — это буква «u». Теперь вся строка ясна. «Физик Гросс в Мюнхене»… Чувствуешь, Федя? — Николай крепко хлопнул друга по плечу своей тяжелой ладонью. — Видно, у нас сегодня день удач. Мне кажется, сейчас мы можем узнать кое-что. Вы не устали? — обратился он к девушкам.

— Давайте дальше, — строго сказала Наташа, снова беря карандаш, — нельзя же остановиться на первой фразе. Диктуйте, Николай Арсентьевич. Переведем сначала весь остальной текст на буквы, а потом уж будем разбирать.

Снова началась диктовка, Наташа записывала:

ГЧ [Генератор чудес]

Теперь расшифровка пошла быстрее. Пропуски были заполнены буквами, угаданными по значению слов.

Полный текст сообщения гласил следующее:

«Физик Гросс, Мюнхен, решил проблему передачи электроэнергии без проводов посредством ионизированного луча. Дальность действия по прямой практически беспредельна. Гросс арестован. Захвачены некоторые расчеты и единственный экспериментальный аппарат ограниченной дальности один километр. Однако главную деталь ионизатора удалось изъять и уничтожить. Случае восстановления угрожает серьезная опасность. Пытаюсь выяснить принцип. Сообщу. Слушайте в обычное время».

Наступило продолжительное молчание. Радиограмма была неясна, какая-то тревога звучала в отрывистых фразах немца, но в чём заключалась угроза, к кому она относилась, было непонятно. Друзья с недоумением поглядывали на Николая, ожидая от него объяснений. Николай молчал.

— Опять какая-то загадка, — сказал, наконец, Федор с досадой. — Вот это конспирация! Ключ зашифрован, текст зашифрован, смысл, оказывается, тоже зашифрован.

— Основное ясно, — заметила Наташа: — человек каким-то образом узнал о важном изобретении и хочет передать его нам. Непонятно только, зачем он сообщает все эти подробности.

— Что значит «опасность»? — спросила Анна. — Опасность чего?

Наташа пожала плечами.

Не отрывая глаз от текста, Николай вдумывался в каждую фразу, и с каждой минутой на его лице все больше сгущались тени тревоги. Наконец он поднял голову.

— Дело не так просто, товарищи. Если действительно Гросс сделал это открытие — а у нас нет оснований не верить немецкому другу, — то это значит, что решена проблема «лучей смерти».

— Как?! Почему?!

— Потому, что ионизированный луч представляет собой как бы невидимый воздушный провод, по которому можно направить электромагнитные волны или электрический ток, так же как по обыкновенному металлическому проводнику. Это и есть основа «лучей смерти», которые уже много лет с необычайным упорством ищут в военных лабораториях всех капиталистических стран. Вот о чем сообщает нам неведомый друг. Открытие Гросса имеет огромное военное значение, потому что аппарат, о котором идет речь, может служить страшным орудием истребления. Поэтому имейте в виду, товарищи, уже то, что мы узнали сейчас, — военная тайна, и каждый из нас несет ответственность перед государством за сохранение ее. Помните: никому ни слова… даже о самом факте моей связи с немцем…

Глаза друзей, взволнованных неожиданным смыслом радиограммы, смотрели на Николая, и он понял, что тайна в надежных руках.

— А теперь давайте разберемся в тексте. Я вижу, он составлен очень обдуманно. Тут между строк объяснено, по-видимому, всё, что кажется непонятным.

— О какой же угрозе идет речь? — снова спросила Анна. — И почему фашисты посадили Гросса, который дал им свое изобретение? — добавила Наташа.

— Нет, нет, товарищи! — ответил Николай. — Речь идет об угрозе нам, Советскому Союзу.

— Союзу? Каким образом?!

— А вот каким. Представим себе, что произошло в Мюнхене. Имя доктора Гросса мне знакомо. Это один из крупных немецких физиков, идеалист, ученый старой школы. Он посвятил себя изучению процессов ионизации в земной атмосфере, поднимался в стратосферу. У меня есть одна из его книг — «Ионосфера», переведенная у нас на русский язык. Очень сомнительно, чтобы Гросс сочувствовал фашизму, да еще преподнес ему «лучи смерти». Он, конечно, решил проблему ионизации воздуха на больших расстояниях, так называемую проблему «воздушного кабеля», имея в виду именно передачу электроэнергии без проводов. Очевидно, ему это удалось, но он держал в секрете свою работу. Если бы он опубликовал ее, о ней знал бы уже весь мир. Конечно, фашисты пронюхали об открытии и решили использовать его иначе. Вот и получились «лучи смерти». Вернее всего, что они просто отняли силой у Гросса принцип ионизации, а его изъяли, чтобы старик не разгласил свое открытие!..

Анна передернула плечами и встала.

— Какой ужас! — прошептала она.

— Да… человечество еще не знало такого цинизма, — добавил Николай. — Я думаю, что фашисты сделают все, чтобы восстановить аппарат Гросса и пустить его в ход… против нас, конечно… Вот это и есть та угроза, о которой, рискуя жизнью, предупреждает нас неведомый друг.

— Но кто же он?

— На это нет никаких указаний. И он правильно делает, что не говорит ничего о себе. Если бы эта радиограмма оказалась перехваченной и расшифрованной врагами, то всякий намек на личность ее автора навсегда лишил бы нас возможности узнать еще что-нибудь об этой страшной машине… А враги могут быть и тут, у нас…

Анна, взволнованно ходившая по комнате, заложив руки за спину, резко повернулась.

— Что же делать, Николай Арсентьевич?

Николай выдержал порядочную паузу, во время которой на его лице медленно выступала спокойная, едва заметная улыбка. Сразу стушевались острые, беспокойные мысли и ненужные страхи друзей, и уже весело встретили они ответ Николая.

— Спать. Мы все хорошо поработали сегодня, честно заслужили отдых. А уже… скоро два часа. Завтра я пойду к наркому и расскажу ему все. Он член ЦК партии. Партия должна знать это, и она сделает все, что нужно. А мы свою миссию пока выполнили. Но, друзья мои, сегодня случилось еще одно событие, крупное, потрясающее, о котором вы и не подозреваете. Впервые в жизни я почувствовал, как много можно сделать, когда работаешь и живешь не один, когда тебя окружают друзья.

— О! — вскрикнул Федор, бросаясь к столу. Он давно уже подумывал о последнем, прощальном тосте…

* * *

— Товарищ нарком?

— Да, я. Кто это?

— Инженер Тунгусов. Здравствуйте, товарищ нарком!

— А-а! Добрый день! Вы что же это исчезли вчера так скоропалительно?

— Было дело, срочное, о котором я и хочу с вами поговорить и, если можно, сейчас же. Минут на десять…

— Что-нибудь случилось с машиной? — в голосе наркома прозвучала тревога.

— Нет, совсем другое.

— Ну, ну, говорите, слушаю внимательно.

— Нет, по телефону нельзя…

— А-а… понимаю! Что ж, приезжайте. Я сейчас распоряжусь о пропуске.

Через полчаса Николай сидел в кабинете наркома, в том же глубоком кожаном кресле перед громадным письменным столом.

Он коротко рассказал наркому всю историю, начиная с первой встречи с немцем в эфире и кончая вчерашней расшифровкой таинственного сообщения.

— И вот что оказалось под этим шифром, — закончил он, передавая наркому аккуратно переписанный текст радиограммы.

Брови наркома сдвинулись, как только он пробежал глазами первые строки. Еще и еще раз он прочел сообщение, вдумываясь в каждую фразу. Потом медленно положил листок на стол, откинулся в кресле, глядя на Николая, и неожиданно спросил:

— «Лучи смерти», что ли?

— Да… Вам знакома проблема ионизации?

— Очень отдаленно. Я догадался по общему тону сообщения и по фразе о дальности действия. Ну, рассказывайте, в чем тут дело.

Николай изложил свои соображения. Нарком слушал внимательно, поглаживая бритый подбородок.

— Ионизированный воздух может быть хорошим проводником электричества. И если Гроссу действительно удалось найти метод ионизации воздуха в пределах узкого и бесконечно длинного луча, то тем самым проблема «лучей смерти» решена, потому что даже обыкновенный ток от динамомашины, направленный по этому невидимому пути, может служить источником смерти и разрушения. Идея эта возникла давно, но до сих пор никому не удавалось ионизировать воздух больше, чем на расстояние двух-трех метров.

— А Гросс умудрился сделать это на бесконечное расстояние?.. — спросил нарком. — Это что же… значит, сидя где-нибудь у границы враги смогут обрабатывать своими «лучами смерти» любые наши города?

— О, нет! Не так уж это ужасно, товарищ нарком. Вы упустили из виду два слова сообщения: «по прямой». Значит, ионизированный луч Гросса не обладает способностью огибать кривизну земной поверхности. Действие «лучей смерти» возможно только в пределах видимого горизонта, то есть в обычных условиях километров на пятнадцать-двадцать… Правда, можно поднять аппарат на самолете или аэростате, тогда радиус действия будет значительно больше.

— Ну, а что может быть применено в качестве противодействия или защиты?

— Трудно сказать… Если пускать по такому «воздушному кабелю» обыкновенный ток от динамо, то почти всякий экран, всякое препятствие, попавшееся на пути луча, замкнет этот ток или на землю, или на соседний такой же «кабель». Тогда нам придется экранировать всю нашу военную технику, а может быть, и бойцов. Если же враги воспользуются ультракороткими волнами, которые будут убивать, а не разрушать, то есть действовать только на нашу живую силу, то все зависит от метода ионизации… которого мы не знаем!

— Так. Ну ладно. Через два часа я буду на заседании Совета и увижусь с наркомом обороны. Все это я передам ему. Кто еще знает содержание сообщения?

— Только друзья, которые помогли мне раскрыть тайну. Но они знают, как надо вести себя, — добавил Тунгусов уверенно.

Нарком внимательно посмотрел на него.

— Обещайте мне, что никто больше не будет посвящен в это дело. Не забывайте, что люди, заинтересованные в этом, могут знать о вашей таинственной связи с Мюнхеном и следить за вами даже здесь. А как вы думаете, представляют ли для нас эти «лучи смерти» непреодолимую угрозу? — он прищурил глаза.

Николай помолчал. Потом сказал нерешительно:

— Если машину Гросса восстановят, то это будет, пожалуй, самое сильное из всех существующих орудий войны.

— А я думаю, что если в мире существуют такие люди, как вы, как ваши друзья, то никакие самые могущественные орудия уничтожения не сломят нашей крепости. И это не пустой ура-патриотизм, товарищ Тунгусов. Не забывайте, что техника сама по себе мертва. Ее силу, ее действенность определяют люди. Я не знаю, что предпримут наши военные специалисты в связи с вашим сообщением, но разве эти «лучи смерти» уже не стали на какой-то процент менее грозными только оттого, что мы знаем об их существовании, благодаря вам и вашим друзьям? И разве это не шаг к тому, чтобы еще более снизить степень опасности?.. Однако время идет, — перебил себя нарком, взглянув на часы. — А у меня есть к вам серьезное дело. Помните, в прошлый раз мы с вами говорили о разных возможностях использования высокой частоты. Вы тогда вскользь упомянули о стерилизующем и консервирующем действии ультракоротких волн. Скажите, насколько реальна эта перспектива, если мыслить о ней практически?

— Это более сложная задача, чем сушилка, — ответил Тунгусов. — Она не решена ни теоретически, ни экспериментально. Однако я уверен, что она может быть реализована, и вот на каком основании. В нашем институте питания несколько лет назад группа ученых работала над консервированием мяса. Сначала они изучили влияние высокочастотного поля на изолированные культуры гнилостных бактерий. Оказалось, что при определенных условиях эти бактерии моментально гибнут под действием поля. Тогда исследователи стали облучать мясо и вскоре убедились, что ферментативные процессы, приводящие к распаду тканей, в результате облучения сильно замедляются, а иногда и вовсе прекращаются. Первые же опыты дали поразительный результат: облученное свежее мясо в большой закупоренной пробирке пролежало у них в термостате двадцать три дня без всяких признаков гниения. Но это был единственный случай в своем роде. Повторить опыт с тем же или хотя бы сколько-нибудь похожим результатом им не удалось, несмотря на огромное количество проб. Так вот этот единственный, случайный результат и убеждает меня в том, что задачу консервирования мяса решить можно. Если хоть один раз получилось, значит, получится и много раз. Нужно только найти правильный метод работы. Этого-то как раз и не хватало нашим пищевикам, насколько я заметил.

— Хорошо. Положим, что мы нашли метод и решили задачу. Что это даст?

— О, очень много. Во-первых, значительно упростятся транспортировка и хранение всех скоропортящихся продуктов. Не нужны будут холодильные установки, изотермические вагоны, рефрижераторы, ледники. Техника изготовления консервов изменится. Продукты, приготовленные для консервирования, не нужно будет варить в автоклавах, достаточно только облучить их. И качество таких консервов, не подвергнутых действию высокой температуры, будет гораздо выше, витамины сохранятся; в любой момент года и в любой точке Союза мы будем иметь свежие фрукты, овощи, молоко, мясо… Свежие!

— Слушайте, товарищ Тунгусов… На днях на одном правительственном совещании мы обсуждали вопрос о снабжении нашей армии. Вы не можете представить, какая это сложная, громоздкая и дорогая штука. И вот выявилась необходимость строительства целой системы новых холодильных установок и консервных заводов. Так и решено: все это мы будем строить, потому что при любых случайностях наша армия не должна испытывать никаких перебоев в снабжении продуктами питания. Теперь вы догадываетесь, почему я заговорил об этом с вами? Медлить нельзя. Мы уже начали работу. Вот подумайте… Если ваши предположения оправдаются, мы переделаем все заново. Обдумайте и завтра сообщите мне ваше решение. Исходите из того, что в людях, материалах, помещении и вообще во всем необходимом вы не будете испытывать недостатка.

Николай вышел из наркомата мрачный. Отказаться невозможно. Нет оснований. Наконец, он не имеет права отказываться: этого требует государство. Значит, браться за новую работу? Сколько времени это потребует? Он прикинул в уме: генератор для опытов есть, к нему нужно только собрать новый стабилизатор частоты. Это пустяки, три-четыре дня. Дальше пойдут опыты. Они могут длиться и месяц, и год. Все будет зависеть от организации дела, от масштаба… Потом, когда задача будет решена, начнется проектирование установки, изготовление деталей, монтаж. Это во всяком случае надолго. Как же быть с профессором, ведь он уверен, что Тунгусов уже свободен и готов сегодня-завтра взяться за восстановление «ГЧ». Кроме того, не один Ридан ждет этого. Для Анны такая отсрочка в работе отца тоже будет ударом…

Николай решил откровенно поговорить с профессором, чтобы вместе с ним выяснить положение. Вечером он отправился в ордынский особняк.

Ридан встретил его радостно. Он был уверен, что сегодня Николай придет.

— Ну, прежде всего поздравляю! Артистически сделана эта самая сушилка! Шедевр!..

Когда впечатления вчерашнего вечера были исчерпаны, профессор с надеждой посмотрел на Николая.

— Итак, вы свободны теперь… — сказал он. — Приступаем?

— Сегодня я виделся с наркомом, — осторожно начал Николай. — Боюсь, что нам с нашей работой придется еще подождать.

Он подробно рассказал об этой беседе, о предложении наркома. Ридан умолк и внимательно слушал. Сначала он был явно огорчен. Когда же Николай упомянул об опытах в институте питания, он отбросил назад волосы, насторожился, глаза его заблестели.

— Постойте, постойте!.. Как вы говорите? Консервировать ультракороткими волнами? Значит, тоже путем нагревания? Так же, как вы изгоняете воду из древесины в вашей сушилке? Почему же вы говорите «свежее» мясо? Ведь оно будет вареное?

— Нет, нет, Константин Александрович! Тут совсем другое. Никакой варки. Температура, правда, поднимается при облучении, но немного, не больше чем до сорока — сорока пяти градусов. Так, что белок остается невредимым. Облучение продолжается всего около одной секунды, даже меньше. Тут, очевидно, только биологическое действие высокочастотного поля. В том опыте, о котором я вам только что рассказал, мясо, пролежавшее в термостате двадцать три дня, было именно свежее.

— Результаты анализа вы видели?

— Конечно. Никаких изменений в сравнении с анализом, произведенным перед облучением, не оказалось, если не считать гибели бактерий и очень незначительной потери влаги. Проба была герметически закупорена.

Ридан оживлялся все больше.

— Позвольте… Если это так… А вы уверены, Николай Арсентьевич, что вас не надули эти самые пищевики?

— Не думаю. Да это и не важно.

— Как?!

— Видите ли… я ведь и сам кое-какие опыты проделал. Такого результата, как у пищевиков, я, правда, не получил, но зато убедился в двух основных положениях. Во-первых, тщательным подбором условий облучения — волны, мощности генератора, экспозиции — можно сравнительно легко добиться полного уничтожения бактерий, в том числе и всех гнилостных. А, во-вторых, мне во многих случаях удавалось сильно задержать течение химических процессов, которые приводят к распаду. По-видимому, высокочастотное поле действует каким-то образом на ферменты, вызывающие эти реакции. И я не удивлюсь, если окажется, что таким путем можно вовсе прекратить реакции распада. Так что эффект пищевиков принципиально вполне реален.

Профессор Ридан был явно взволнован.

— А вы знаете, какова была степень свежести мяса в этом опыте?

— Оно было доставлено с бойни в холодильной машине при температуре около четырех градусов выше нуля. Подверглось облучению через час сорок минут после убоя.

— Так ведь это была живая ткань! Вы понимаете? Не «свежая», а живая!

— Почему живая? — недоумевал Николай. Он видел, что от огорчения, вызванного началом разговора, у Ридана не осталось и следа. Профессор был захвачен какой-то новой идеей, очевидно, только что возникшей у него под влиянием рассказа Николая.

— Потому, что она ничем не отличалась от живой, и если бы это был не кусок мяса, а какой-нибудь целый орган животного, то его можно было бы снова приживить к организму, водворить на место такого же, но испорченного органа у другого животного и он продолжал бы функционировать через двадцать три дня после изъятия! Теперь вы чувствуете, в чем дело? Впрочем, скажите, вы знаете что-нибудь о так называемом «переживании» органов или тканей?

— Нет, ничего не знаю.

— Так слушайте. Сейчас вы увидите, почему меня воодушевил ваш рассказ о консервировании. Вы, конечно, понимаете, что меня интересуют не консервы для кухни…

Николай уже понимал, что дело налаживается как нельзя лучше: задача, поставленная наркомом, была для профессора, очевидно, не менее важна, чем восстановление «ГЧ». Значит, они могут вместе провести эту работу!

— Знаете ли вы, — продолжал Ридан, — что около девяноста процентов людей умирает не потому, что их организм неспособен больше жить, а только оттого, что какой-нибудь орган вышел из строя, испортился или не успел приспособиться к изменившимся почему-либо условиям. Здоровый, вполне жизнеспособный организм перестает жить только потому, скажем, что испортился какой-нибудь клапан в сердце или закупорилась артерия. И вот врач констатирует смерть.

«Смерть»! Мы привыкли к тому, что если жизнь в организме замерла, остановилась хотя бы на минуту, то это конец, смерть. Чепуха! То, что обычно «констатирует» врач, есть только остановка. Тут трудно удержаться от избитого, но замечательного сравнения Бахметьева: живой, действующий организм — это идущие час