Book: Ради Елены



Ради Елены

Ради Елены

Элизабет Джордж

Дымно-желтые волны угара,

Загадочные, без конца и без края,

Обволакивают все пространство земного шара,

Душат слабых и престарелых, несмелых.

Сильвия Плат

Глава 1

Елена Уивер окончательно проснулась, когда в спальне зажглась вторая лампа. Первая, стоявшая в двенадцати футах от кровати на столе, разбудила ее. Свет второй лампы на ночном столике бил прямо в лицо и действовал почище громкой музыки или будильника. Яркий свет вторгся в ее сон, словно незваный гость, прогнав ночные видения. Елена села на кровати.

Ночь началась для Елены совсем в другой постели и даже в другой комнате, поэтому какое-то время она недоумевала, когда же простые красные шторы сменились на другие с отвратительным узором из желтых хризантем и зеленых листьев, разбросанных по какому-то крапчатому полю. И даже окно было не на месте. И стол. Откуда вообще здесь взялся стол? Да еще заваленный бумагами, книгами и записными книжками, над которыми возвышался внушительных размеров компьютер.

Именно он, а также телефон вернули Елену к действительности. Она проснулась в своей собственной комнате, одна. Вернувшись около двух часов ночи, Елена наспех разделась, без сил упала на постель и проспала примерно четыре часа. Всего четыре часа… Девушка застонала. Не удивительно, что она не узнала собственную комнату.

Выбравшись из постели, Елена сунула ноги в пушистые тапочки и быстро облачилась в зеленый фланелевый халат, валявшийся вместе с джинсами на полу. Халат был старый и с годами приобрел удивительную мягкость. Год назад, когда Елена поступила в Кембриджский университет, отец подарил ей красивый шелковый халат, точнее, весь гардероб, но она почти ничего не носила. Шелковый халат оставила в доме отца во время очередного воскресного визита и носила его только там, чтобы доставить удовольствие папочке, внимательно следившему за каждым ее шагом, но ни разу не надела халат в другом месте. Ни в доме матери в Лондоне, ни в колледже. Старый зеленый был лучше: он словно бархат ласкал тело.

Обойдя письменный стол, Елена раздвинула шторы. На улице было еще темно, и туман, последние пять дней висевший над городом непроницаемой пеленой, в это утро казался еще плотнее; он будто давил на окна, стекая по ним струйками воды. На широком подоконнике стояла клетка с прикрепленной к ней бутылочкой воды: в центре клетки было колесо, а в дальнем правом углу—гнездышко из носка. В нем уютно свернулся меховой комочек темно-коричневого цвета, размером со столовую ложку.

Елена легонько постучала по холодным прутьям клетки, приблизилась, уловила запах старых газет, можжевеловых опилок и мышиного помета и нежно подула на гнездышко.

— Мыша, — прошептала Елена, обращаясь к старому носку, и опять постучала кончиками пальцев по прутьям. — Мыша.

В коричневом комочке меха показался блестящий глаз. Мышка подняла голову и понюхала воздух.

— Малыш, — радостно улыбнулась Елена, глядя на шевелящиеся усики. — Доброе утро, мышка.

Мышка выбралась из гнезда и принялась обнюхивать пальцы хозяйки в ожидании утреннего угощения. Елена открыла дверцу клетки и вытащила маленького подвижного зверька длиной в каких-нибудь три дюйма. Она посадила мышку на плечо, и та немедленно принялась исследовать хозяйкины волосы. Волосы были длинные и прямые, а их цвет почти сливался с цветом мышиной шерстки. Сообразив, что в них можно легко спрятаться, мышка юркнула за воротник халата, уютно устроилась там и принялась умываться.

Елена последовала ее примеру, открыла дверцу над раковиной и включила свет, почистила зубы, стянула волосы на затылке и извлекла из платяного шкафа теплый спортивный костюм и свитер. Натянув брюки, Елена отправилась на кухню.

Взглянула на полку над стальной мойкой: шоколадные пирожные, пшеничные батончики, кукурузные хлопья. От их вида у Елены заныло под ложечкой, она поспешно открыла холодильник, вытащила апельсиновый сок и стала пить прямо из упаковки. Мышка тотчас же прервала свой утренний туалет и перебралась на плечо в предвкушении завтрака. Продолжая пить, Елена кончиком указательного пальца нежно погладила зверька по голове. Крошечные зубки впились в ноготь. Мышка устала от нежностей и стала проявлять нетерпение.

— Ладно уж, — произнесла Елена. Пошарив в холодильнике и поморщившись от запаха прогоркшего молока, она достала банку арахисового масла. Каждый день мышку угощали крошечной порцией этого деликатеса, и она с удовольствием съедала его. Зверушка продолжала умываться после завтрака, когда Елена вернулась в комнату и посадила ее на стол. Затем скинула халат, натянула свитер и приступила к растяжке.

Елена знала, как важно размяться перед утренней пробежкой. Отец каждодневно внушал ей это с тех пор, как в первом триместре она вступила в университетский клуб любителей бега «Заяц и собаки». Однако утренняя разминка наводила на девушку скуку, и чтобы выполнить весь комплекс упражнений, ей приходилось чем-то себя развлекать, например фантазировать, или глазеть в окно, или жарить тосты, или читать первую попавшуюся книгу. В это утро Елена жарила тосты и глазела в окно. Пока хлеб подрумянивался в тостере на книжной полке, она пыталась разработать мышцы ног и бедер, устремив взгляд на улицу. Туман причудливо извивался вокруг фонарей во дворе, предвещая весьма неприятную утреннюю пробежку.

Краем глаза Елена видела, как мышка бегала по столу, время от времени приподнимаясь на задние лапки и нюхая воздух. Мышку не проведешь: она чувствовала запах еды и требовала свою долю.

Елена посмотрела на книжную полку и поняла, что тост готов. Она отломила кусочек для мышки и сунула его в клетку. Зверек немедленно кинулся к лакомству—в утреннем свете его крошечные ушки казались будто сделанными из воска и почти прозрачными.

— Эй, — произнесла Елена, схватив мышку в ту минуту, когда та карабкалась через томики поэзии и книги о творчестве Шекспира. — Попрощайся, Малыш. — Она потерлась щекой о мягкий мех и посадила зверька в клетку. Кусочек тоста был почти размером с мышку, но она продолжала упрямо тащить его к своему гнезду. Елена улыбнулась, постучала по прутьям клетки, взяла свой тост и вышла из комнаты.

Когда стеклянная дверь на лестницу со свистом захлопнулась, Елена набросила спортивную куртку и натянула на голову капюшон. Она бегом преодолела первый лестничный пролет, легко прыгая через ступеньки и стараясь, чтобы вес тела приходился на лодыжки, а не на колени. Второй пролет она преодолела еще быстрее, помчалась к выходу и распахнула дверь. Окунувшись в холодный воздух, словно в ледяную воду, Елена напряглась всем телом, но усилием воли заставила себя расслабиться и несколько раз взмахнула руками, приплясывая на месте, а потом глубоко вздохнула. Воздух, насыщенный испарениями реки и болот, пах перегноем и оставлял на коже капельки воды.

Елена трусцой пробежала через южную часть Нью-корта, а потом быстро преодолела два прохода к Принсипал-корту. На улице не было ни души. Ни в одной комнате не горел свет. Елена, счастливая, летела как на крыльях. Ощущение небывалой свободы и восторга переполняло ее.

Она не знала, что жить ей оставалось меньше пятнадцати минут.


Туман, державшийся пять дней, оставил капли воды на зданиях, деревьях и окнах домов и лужи на дорогах. Около Сент-Стивенз-Колледжа в дымке блеснули фары грузовика—два маленьких оранжевых маяка, словно кошачьи глаза. У здания сената[1] викторианские фонари рассекали туман длинными желтыми клинками света, а готические шпили Кингз-Колледжа то исчезали, то появлялись вновь в полутьме пасмурного дня. Небо было словно ноябрьской ночью, хотя до рассвета оставался всего час. Елена свернула от здания сената к площади Кингз-Колледжа. Каждое пружинистое соприкосновение ее ног с асфальтом отдавалось напряжением во всех мускулах ее тела. Она прижала ладони к бедрам, к тем самым местам, где прошлой ночью лежали его руки. Но теперь дыхание Елены было не таким быстрым и лихорадочным, как тогда, когда все ее существо так яростно стремилось к удовольствию, а спокойным и размеренным. Однако даже сейчас перед глазами возникала его запрокинутая голова, она ясно ощущала напор его тела, вспоминала охватившее ее желание. Елена видела, как губы его округлились, произнося: «О боже!» — в тот миг, когда его бедра приподнялись, а руки сильнее сжимали ее плоть. А потом она ощутила бешеное биение его сердца совсем рядом и тяжелое дыхание, как у быстро бежавшего человека.

Елене нравилось думать об этом. Когда утром в комнате зажегся свет, она все еще видела тот же сон.

Елена бегом свернула на Трампингтон, то ныряя во тьму, то выныривая на свет. Где-то поблизости готовили завтрак, в воздухе чувствовался слабый аромат кофе и бекона. Елена почувствовала комок в горле и увеличила скорость, расплескав лужу; ледяная вода попала в левый носок.

Добежав до Милл-лейн, Елена свернула к реке. В ее венах пульсировала кровь, и, несмотря на холод, ей стало жарко: пот струйками стекал по ее телу.

Если человеку жарко, значит, все его мышцы работают, говорил Елене отец. Он никогда не употреблял слово «вспотеть».

От реки повеяло прохладой; Елена уступила дорогу двум мусорным тележкам, которыми управлял единственный человек, встретившийся ей утром, — рабочий в зеленой куртке. Он взвалил мешок с мусором на одну из тележек и поднял термос, словно собираясь выпить за здоровье Елены.

В конце аллеи Елена свернула на пешеходный мостик через реку Кем. Ее ноги скользили по мокрым кирпичам. Несколько секунд Елена топталась на одном месте, отворачивая рукав куртки, чтобы взглянуть на часы. Обнаружив, что часов нет, она шепотом выругалась и побежала обратно — к Лондрес-лейн.

Черт возьми! Где же она? Елена вглядывалась в туман, от раздражения шумно выдыхая. Ей не первый раз приходилось ждать, и, послушайся она своего отца, этот раз не оказался бы последним.

Я не хочу, чтобы ты бегала одна, Елена. Хотя ы не бегай утром вдоль реки. Это мое последнее слово. Потрудись выбрать другой маршрут…»

Но Елена знала, что дело не в маршруте. Если она выберет другой, у ее отца найдутся новые возражения. Не стоило вообще ему говорить, что она занимается бегом. Но разве можно было предвидеть, чем это обернется? «Папа, я вступила в клуб любителей бега». Отец решил вновь проявить заботу о дочери. Так же как в тот раз, когда раньше преподавателей просмотрел ее сочинения. Он, нахмурившись, читал их и всем своим видом будто говорил: посмотри, какой я заботливый отец, как я люблю тебя, как я благодарен за твое возвращение, я никогда не оставлю тебя, моя милая. А потом он критиковал сочинения, объясняя Елене, как нужно писать вступление и заключение, на какие вопросы обратить особое внимание, звал на помощь мачеху, а сам сидел, откинувшись на спинку кожаного кресла, его глаза блестели. Посмотрите, какая у нас дружная семья! У Елены по телу побежали мурашки.

Девушка шумно дышала, выпуская облачка ара. Она уже прождала больше минуты. Но из серой мглы Лондрес-лейн так никто и не появился. К черту, подумала Елена и опять побежала к мосту. В маленькой запруде смутно вырисовывать очертания уток и лебедей, на противоположном берегу стояла плакучая ива, печально свесив в воду. Елена в последний раз оглянулась, но никого не увидела и побежала дальше.

При спуске с плотины она, не рассчитав угла наклона, слегка потянула мышцу, поморщилась, но не остановилась. Время летело незаметно; Елена не знала, который теперь час, но была уверена, что наверстает упущенные секунды, выбежав на главную дорогу. Она прибавила скорость.

Пешеходная дорожка перешла в узкую асфальтированную тропинку. Слева блестела река, а справа расстилались туманные поля Шипе-Грин. Из дымки выступали мрачные силуэты деревьев, а перила набережной были единственным светлым штрихом на фоне неприветливого пейзажа. Потревоженные утки слетали с берега в воду; Елена нащупала в кармане остатки утреннего тоста и бросила крошки птицам.

Носки спортивных туфель все больше и больше сжимали Елене пальцы. От холода у нее заломило уши, и она потуже завязала капюшон, потом достала из кармана перчатки и натянула их на озябшие руки, которые уже не могла согреть дыханием.

Впереди река разделялась на два рукава — широкий и узкий, обтекая маленький участок земли, называвшийся островом Робинзона Крузо, южная сторона которого густо поросла деревьями и кустарниками, а северная была завалена нуждающимися в ремонте лодками, яликами, каноэ и плотами. Похоже, здесь недавно жгли костер: в воздухе ощущался запах дыма. Скорее всего, кто-то ночью незаконно пировал на северной части островка и оставил после себя тлеющие угли, поспешно залитые водой. Если бы огонь погас сам, запах был бы другой.

Мчась вдоль острова, Елена с любопытством поглядывала на громоздящиеся там каноэ и плоты. Их деревянные бока лоснились от влаги. Вокруг не было ни души.

Около насыпи тропинка пошла в гору, значит, Елена пробежала первую половину пути. Как обычно, она без труда преодолевала пологий подъем. Ее дыхание было ровным, только слегка теснило грудь. Не успела Елена сменить темп, как увидела их.

Впереди на дороге возникла фигура человека, сидевшего на корточках рядом с кем-то мохнатым, распростертым на земле. Очертания обоих расплывались в туманном воздухе, освещенные дрожащим неровным светом, источник которого находился на насыпи. Вероятно, услышав шаги, сидевший на корточках повернулся к Елене, поднял руку. Мохнатый не пошевелился.

Елена вглядывалась сквозь туман, пытаясь определить, кто перед ней.

Тауни, наконец решила она и бросилась вперед.

При виде приближающейся Елены сидевший вскочил и исчез в густом тумане. Елена с разбега рухнула на колени. Она протянула вперед руки и принялась лихорадочно ощупывать то, что лежало перед ней на земле, — всего-навсего старое меховое пальто, набитое тряпьем.

Смутившись, Елена обернулась, оперлась рукой о землю и попыталась встать.

Внезапно тяжелый воздух словно раскололся надвое. С левой стороны что-то мелькнуло. Елену оглушил первый удар.

Он пришелся в лицо, перед глазами будто сверкнула молния. Она упала навзничь.

Второй удар полностью размозжил лицо Елены, расколов кость, словно стекло.

Третьего удара она не почувствовала.


Было начало восьмого, когда Сара Гордон припарковала свой «эскорт» у здания инженерного факультета. Несмотря на туман и утренние пробки, путь из дома занял меньше пяти минут. По Болотному шоссе через насыпь Сара неслась с такой скоростью, словно за ней гнался целый отряд вампиров. Она поставила машину на ручной тормоз, вышла и захлопнула дверцу. Холодный сырой воздух окутал ее.

Из багажника Сара достала все необходимое: табурет, блокнот для набросков, деревянный ящик, мольберт, два холста. Сложив все это на землю, она заглянула в багажник, раздумывая, все ли взяла. «Угольные карандаши, простые карандаши, краски», — перебирала Сара в уме, пытаясь справиться с нарастающей тошнотой и дрожью в ногах.

Она постояла, склонив голову и глядя на пыльный капот, настраиваясь только на рисование. С самого детства Сара много раз задумывала, создавала и завершала свои работы, поэтому все этапы рисования стали ее близкими друзьями. Натура, свет, композиция, выбор техники требовали полной сосредоточенности. Сара предприняла еще одну попытку. Перед ней открывались прекрасные возможности. Это утро словно сошло с картин эпохи Возрождения.

Семь недель назад Сара отметила дату 13 ноября на своем календаре. На этом маленьком белом квадратике надежды она написала: «Сделай!» — и теперь должна была покончить с восемью месяцами депрессии, призвав вдохновение, без которого прежде не начинала ни одной работы. Если бы только у нее хватило духа преодолеть временный творческий спад.

Она захлопнула капот и собрала вещи. В ее руках они заняли привычное место. Не возникло даже секундного недоумения, как с ними со всеми справиться. Сара подумала, что есть вещи, которые никогда не разучишься делать, как ездить на велосипеде, и это наполнило ее душу минутной радостью. Она отправилась к насыпи и начала спускаться к острову Робинзона Крузо, убеждая себя, что прошлое уже не вернется, что именно здесь она окончательно простится с ним.

Сара долго молча стояла перед мольбертом, не смея думать о целительной силе творчества. Все эти месяцы ее мысли были заняты лишь придумыванием способов самоубийства: она собирала бесчисленные рецепты прописанных врачом таблеток, чистила и смазывала старое ружье, присматривалась к газовой плите, делала петлю из шарфов и все время была уверена, что ее талант мертв. Но теперь это было в прошлом, как и семь недель ужаса, потому что наступило 13 ноября.

Сара замедлила шаг на маленьком мостике через ручей, который отделял остров от просторных полей. Хотя наступил день, туман все еще не рассеялся и толстым серым одеялом окутывал окружающие предметы. Издалека слышалась песня вьюрка, и раздавался приглушенный шум моторов проходящих машин. Где-то у реки крякнула утка. В поле послышался звонок велосипеда.



Слева виднелись запертые и заколоченные сарайчики для ремонта лодок. Впереди десять железных ступенек вели на мост Крузо, перекинутый к болоту на восточном берегу реки. Сначала Сара не заметила, что мост успели перекрасить. Раньше он был оранжево-зеленый с пятнами ржавчины, а стал коричневым с блестящими сквозь туман перилами кремового цвета. Казалось, что под самим мостом ничего не было. Туман изменил все вокруг.

Сара вздохнула, и на миг решимость покинула ее. Невозможно. Ни света, ни надежды, ни вдохновения в этом блеклом, холодном дне. К черту ночные наблюдения за Темзой, которые так любил Уистлер[2]. Лучше не думать о том, что написал бы в такой день Тернер[3]. Никто ни за что не поверит, что она задумала запечатлеть на холсте эту муть.

Однако именно сегодняшнее число она выбрала. Ей нужно было приехать на этот остров, чтобы рисовать. И она будет рисовать. Сара направилась вперед и толкнула скрипучие железные ворота, полная решимости не обращать внимания на пронизывающий осенний холод.

Она почувствовала, как под легкими туфлями захлюпала грязь, и поморщилась. Ей было холодно. Сара двинулась к ивовым и буковым зарослям.

С веток капала вода. Капли гулко разбивались о бурый ковер осенних листьев. Перед глазами колыхнулась большая, упавшая с дерева ветка, и она заметила впереди лужайку с тополем. Сара направилась туда. Она прислонила к дереву холсты и мольберт, поставила на землю деревянный ящик и складной стульчик. Блокнот для набросков она прижимала к груди.

Делать зарисовки, наброски, работать с красками. У Сары заколотилось сердце. Она ощутила слабость, за которую презирала себя. Казалось, будто ее пальцы онемели и даже ногтям было больно.

Сара заставила себя сесть лицом к реке и устремила взгляд на мост. Она разглядывала каждую мельчайшую деталь, стараясь представить, как будет выглядеть готовая композиция со всеми ее линиями и углами. В ответ мозг принялся давать оценку увиденного. Три ветки ивы с жухлыми листьями, покрытыми каплями дождя, которые отражали тусклый осенний свет, служили прекрасным обрамлением моста. Они тройной диагональю нависали над сооружением и ниспадали прямо к ступеням, опускавшимся к Коу-Фен, где в тумане мерцали неясные огни Питерхауса. Вода, казалось, сливалась с серым воздухом, и смутные силуэты двух лебедей и одной утки, казалось, скользили в пространстве.

Легкие мазки, подумала Сара, смелые пятна цвета, нежное прикосновение угольного карандаша, чтобы придать изображению объемность. Она начала делать набросок в блокноте, но тут карандаш выскользнул у нее из пальцев и, проехавшись по рисунку, упал ей на колени.

Сара уставилась на испорченный рисунок. Она вырвала страницу и попробовала еще раз.

Внезапно Сара ощутила приступ тошноты, который подкатывал к горлу, словно клубок. «Господи, только не это», — прошептала она и огляделась по сторонам, понимая, что не должна допускать того, чтобы ее вывернуло прямо здесь. Она посмотрела на рисунок, увидела какую-то мазню и смяла листок.

Перейдя к третьему листу, постаралась, чтобы рука двигалась уверенно. Стремясь избавиться от охватившей ее паники, она решила изменить угол наклона ветвей ивы. Попыталась изобразить перекрещенные перила моста, рисунок листвы. Карандаш сломался в ее руке.

Сара резко вскочила. Этого она не ожидала. На нее должно было снизойти вдохновение. Время и место должны были исчезнуть, а желание творить вернуться. Но оно не вернулось, оно ушло навсегда.

«Ты сможешь, — яростно прошептала Сара, — сможешь и должна. Ничто тебя не остановит. Никто не помешает тебе».

Она сунула блокнот под мышку, схватила складной стул и направилась в южную часть острова. Выбранное ею место заросло крапивой, но оттуда открывался новый вид на мост. Она оказалась там, где нужно.

Глинистая земля была укрыта листвой. Ветки деревьев и кустарников сплелись в густую паутину, за которой в отдалении поднимался каменный мост. Сара опять установила табурет. Сделав шаг назад, она задела ногой за что-то, наверное за ветку, засыпанную листьями. Ничего неожиданного в этом вроде бы не было, но ей стало как-то не по себе.

— Черт! — воскликнула Сара и пнула предмет ногой, разворошив листья. К горлу подступила тошнота. Глазам открылась не ветка, а человеческая рука.

Глава 2

К счастью, рука не была отделена от тела. За двадцать девять лет службы в полиции Кембриджа суперинтендант Дэниел Шихан ни разу не сталкивался с расчленением и молил Бога избавить его от необходимости когда-либо раскрывать это трудно раскрываемое преступление.

Услышав телефонный звонок в двадцать минут восьмого, он примчался на место из Арбери с включенной сиреной и фарами, довольный, что удалось вырваться из-за стола, потому что десять дней подряд он ел на завтрак только дольки грейпфрута, вареное яйцо и тонкий ломтик тоста без масла и в результате постоянно отчитывал своего сына и дочку за их прически и манеру одеваться, словно они не облачались каждый день в школьную форму и тщательно не причесывались по утрам. Стивен и Линда украдкой бросали взгляды на мать. Молча поглощая завтрак, все трое сидели с видом мучеников, долго терпевших непредсказуемое поведение человека, придерживающегося строгой диеты.

На Ньюнем-роуд движение было парализовано, и, только проехав часть пути по тротуару, Шихан добрался до моста на скорости, чуть превышающей черепашью. Он представлял, какие пробки должны были образоваться к этому моменту на всех въездах в город с юга, и когда притормозил за полицейским фургоном и вдохнул полной грудью сырой, холодный воздух, то приказал констеблю на мосту вызвать по рации людей, чтобы они помогли очистить дорогу от любопытных. Шихан ненавидел зевак и любителей острых ощущений. Несчастные случаи и убийства раскрывали худшие качества человеческой природы.

Плотно укутавшись шарфом, Шихан прошел под желтой лентой полицейского оцепления. На мосту, перегнувшись через перила, стояло около полудюжины студентов, пытающихся разглядеть, что происходит внизу. Шихан нахмурился и подозвал констебля. Если жертва училась в одном из колледжей, он не собирался раньше времени сообщать об этом. В местном полицейском управлении и в университете чувствовалось напряженное затишье после громкого расследования в Эмманьюэл-Колледже в прошлом триместре. Шихан не хотел, чтобы эту тишину потревожили.

Шихан перешел через мост и увидел женщину-констебля, склонившуюся над бледной как полотно женщиной. Та сидела на нижней железной ступеньке моста, держась одной рукой за живот, а другой подпирая голову. На ней был старый синий плащ чуть не до земли, на котором засохли какие-то желтые и коричневые пятна. Вероятно, ее стошнило.

— Это она нашла тело? — спросил Шихан, и констебль кивнула. — Кто еще приехал?

— Все, кроме Плезанса. Дрейк задержал его в лаборатории.

Шихан фыркнул. Несомненно, очередной прилив судебного красноречия. Он резко обернулся к женщине в плаще:

— Принесите одеяло. Пусть она побудет здесь. Шихан вернулся к воротам и направился в южную часть острова.

Это место могло бы стать и райским уголком, и воплощением ночного кошмара. Кругом было полно следов пребывания людей: от рваных газет до полупустых смятых пластиковых пакетов. На мягкой почве виднелась по крайней мере дюжина отчетливых следов.

— Черт, — обронил Шихан.

На землю уже успели настелить деревянные доски. Они начинались у ворот и уходили на юг, теряясь в тумане. Шихан осторожно ступал по ним, стараясь не попасть под капли воды с ветвей. «Капли тумана » — так бы назвала их Линда с ее пристрастием к ярким и образным выражениям, которое всегда так поражало его, что он порой сомневался, не оставили ли его настоящую дочь в роддоме шестнадцать лет назад, подменив ее поэтом с ангельским личиком.

Шихан замедлил шаги на лужайке, заметив прислоненные к тополю мольберт и холсты, а на земле открытый деревянный ящик: на цветных карандашах и тюбиках с краской блестели капли тумана. Суперинтендант нахмурился, переводя взгляд с реки на мост, над которым клубился густой туман, похожий на болотные испарения. Пейзаж напомнил ему картину французского живописца, увиденную в галерее Куртолда много лет назад: пятна, блики и цветные полосы, которые можно рассмотреть, только стоя в сорока футах от картины и прищурившись, как человек с плохим зрением, забывший дома очки.

Дальше деревянные мостки сворачивали направо, и Шихан увидел полицейского фотографа и судебного эксперта. Они были в вязаных шапках и кутались в пальто, пританцовывая на месте, чтобы согреться. Фотограф был бледен, как и всякий раз, когда ему приходилось снимать убийство. Эксперт казалась раздраженной. Беспокойно потирая руки и переминаясь с ноги на ногу, она постоянно глядела на дорогу, словно ожидая увидеть притаившегося в тумане убийцу.

Когда Шихан подошел поближе и задал свой обычный вопрос: «Что на этот раз?» — то понял причину беспокойства эксперта. Из тумана появилась высокая фигура и медленно направилась к ним, внимательно разглядывая землю. Несмотря на холод, кашемировое пальто было небрежно наброшено на плечи, а отсутствие шарфа позволяло разглядеть тщательно отутюженный безупречный итальянский костюм. Это был Дрейк, глава отдела судебно-медицинской экспертизы, один из двух соперничавших между собою ученых, который не давал покоя Шихану последние пять месяцев. Шихан отметил, что этим утром он тщательно выбрал костюм.

— Что-нибудь есть? — спросил Шихан.

Дрейк остановился, чтобы зажечь сигарету. Он затушил спичку рукой в перчатке и положил ее в маленькую коробочку, вынутую из кармана пальто. Шихан промолчал. Этот чертов Дрейк никогда не приезжал, не подготовившись.

— Похоже, у нас нет орудия убийства. Придется прочесывать дно реки.

Отлично, подумал Шихан, мысленно подсчитывая, сколько на это потребуется времени и людей. Затем он подошел к телу.

— Девушка, — произнесла эксперт, — совсем ребенок.

Глядя на труп девушки, Шихан подумал, что в лесу нет той тишины, которая, по мнению многих, сопутствует смерти. С шоссе доносились автомобильные гудки, шуршали шины, скрипели тормоза, слышались голоса людей. В ветвях деревьев щебетали птицы, и где-то далеко пронзительно взвизгнула собака то ли от боли, то ли от радости. Жизнь продолжалась, несмотря на близость смерти и жестокость совершенного преступления.

Убийство было жестоким, в этом не оставалось сомнения. Хотя труп был завален листьями, Шихан увидел достаточно, чтобы сделать выводы. Кто-то ударил девушку в лицо. Капюшон ее спортивной куртки был обмотан вокруг шеи. Вскрытие покажет, умерла ли она от удушья или от травмы головы. Ясно было одно: опознать девушку невозможно. Ее лицо было изуродовано.

Шихан присел на корточки. Девушка лежала на правом боку, лицом к земле, длинные волосы разметались вокруг, руки вытянуты, ноги слегка согнуты в коленях.

Задумчиво покусывая нижнюю губу, Шихан поглядел на реку, блестевшую в пяти футах от места преступления, потом перевел взгляд на тело. На девушке был выпачканный в земле коричневый спортивный костюм и белые кроссовки с грязными шнурками. Ее тело было стройным и подтянутым. Она была словно страшный сон, в реальность которого детектив не хотел верить. Шихан поднял руку девушки, чтобы посмотреть, нет ли на куртке инициалов. Он с шумом выдохнул, увидев вышитые на груди слова «Сент-Стивенз-Колледж».

— Черт возьми, — пробормотал Шихан. Опустил руку девушки и кивнул фотографу: — Снимите ее.

Шихан вгляделся в туман. Казалось, начало проясняться, или, может, просто посветлело. Но ему было все равно, потому что он родился и вырос в Кембридже и знал, что находится за плотной, колеблющейся дымкой. Питерхаус. Через улицу Пембрук. Слева от Пембрука Корпус-Кристи. Дальше к северу, западу и востоку раскинулись другие колледжи. Вокруг лежал город, который стал известен благодаря университету и жил за счет него. И все это — колледжи, факультеты, библиотеки, предприятия, дома и люди — представляло собой неразрывную связь, которой было более шестисот лет.

Сзади послышался шум, Шихан обернулся и встретился взглядом с сердитыми серыми глазами Дрейка. Очевидно, эксперт знал, чего можно ожидать. Он давно искал возможности сунуть палки в колеса своему подчиненному по лаборатории.

— Если только она сама не размозжила себе лицо дубиной, которую потом уничтожила, то самоубийство исключается, — заметил Дрейк.


В своем лондонском офисе суперинтендант Скотленд-Ярда Малькольм Уэбберли разминал уже третью по счету сигару и рассматривал лица своих подчиненных, размышляя, заметит ли кто-нибудь его неловкое положение. Принимая во внимание продолжительность его обличительной речи две недели назад, он понимал, что надо готовиться к худшему. Малькольм Уэбберли это заслужил. По крайней мере полчаса он разглагольствовал о тех, кого презрительно именовал странствующими крестоносцами, а теперь должен просить одного из своих людей присоединиться к ним.

Уэбберли размышлял о возможных последствиях. Его помощники сидели за круглым столом. Хейл, как обычно, нервничал, перебирая скрепки и собирая из них нечто вроде доспехов; очевидно, он ожидал сражения с врагами, вооруженными зубочистками. Стюарт использовал паузу в разговоре, чтобы написать отчет. Поговаривали, что он мог составлять отчеты, занимаясь любовью с женой, причем без ущерба для дела и удовольствия. Рядом со Стюартом Макферсон чистил ногти сломанным перочинным ножом, на его лице было философское выражение, а слева от него Линли протирал очки белоснежным носовым платком с вышитой в уголке буквой А.

Уэбберли невольно улыбнулся. Две недели назад он обличал слепую веру государства в странствующую полицию, в качестве наглядного примера цитируя выдержки из «Тайме», где говорилось о том, какая уйма общественных денег уходит на бессмысленные перекрестные проверки.


— Вдумайтесь! — гремел Уэбберли, яростно потрясая газетой. — Полиция Манчестера вмешивается в дела Шеффилда по подозрению во взяточничестве. В Манчестере полиция Йоркшира рассматривает жалобы на старшие полицейские чины. Западный Йоркшир вмешивается в расследование серьезных преступлений в Бирмингеме; Авон и Сомерсет наступают на Суррей; а Кембриджшир лезет в Северную Ирландию. Никто не хочет следить за своей собственной территорией, и пора положить этому конец!

Сторонники Уэбберли молча кивали, хотя он не верил, что кто-нибудь из них слушает. Они работали целый день с невыносимой нагрузкой и были не в силах вынести полчаса политических словопрений своего суперинтенданта. Однако эта мысль пришла к нему позже. В тот момент его охватило непреодолимое желание спорить, люди слушали, и ему пришлось продолжать.

— Этого нельзя больше терпеть. Что с нами происходит? Полицейские инспекторы начинают суетиться по первому сигналу прессы. Они просят любого проверить своих людей, вместо того чтобы использовать собственные силы, самим проводить расследования, а прессу послать к чертям собачьим. Неужели этим идиотам не хватает смелости самим стирать свое грязное белье?

Слушатели согласно кивнули в ответ на этот риторический вопрос и терпеливо ждали, пока он сам не ответит на него.

— Пусть только попробуют попросить меня заняться этой чепухой. Я им покажу!

Но все же это случилось, и Уэбберли так и не сумел ничего «им» показать.

Уэбберли встал, направился к своему столу и нажал на кнопку вызова секретаря. В ответ послышался треск, сквозь который пробивались обрывки оживленной беседы. К первому он уже успел привыкнуть, поскольку связь работала плохо после урагана 1987 года. Что касается посторонних разговоров, то, к сожалению, к ним он тоже успел привыкнуть: его секретарша Доротея Харриман была занята обсуждением своего идола.

— Говорю тебе, она их красит. Уже много лет. Чтобы не бояться, что потечет тушь. — Последовал треск. — …только не уверяй меня, что Ферджи… Кому какое дело, захочет она еще рожать или нет.

— Харриман, — прервал Уэбберли.

— Лучше всего белые колготки…. Раньше ей нравились в эту ужасную крапинку. Слава богу, она их больше не носит.

— Харриман!

— Видела милую шляпку, в которой она была на «Королевском Аскоте»[4]? Лора Эшли? Нет! Да я лучше умру, чем…

Услышав эти слова, Уэбберли решился на более примитивный, грубый, но самый эффективный способ привлечения внимания своей секретарши. Он подошел к двери, распахнул ее и окликнул громовым голосом.

Когда он вернулся к столу, Доротея Харриман появилась в дверном проеме. Она недавно подстриглась — довольно коротко с боков и на затылке, а лоб прикрывала длинная блестящая челка белокурых волос. На Доротее было красное шерстяное платье, красные туфли и белые чулки. К сожалению, красный шел ей не больше, чем принцессе Уэльской. Но ножки у нее были такие же стройные, как и у Дианы.

— Суперинтендант Уэбберли? — произнесла Доротея, кивнув остальным офицерам, сидящим за столом. Она выглядела тихоней. Ее взгляд ясно говорил: «Меня интересуют только дела». Можно подумать, что каждый день Доротея работала не поднимая головы.



— Если вы можете оторваться от животрепещущей дискуссии о принцессе… — начал Уэбберли. Доротея была само простодушие. «О какой принцессе? » — было написано на ее невинном лице. Но Уэбберли слишком хорошо знал ее, чтобы вступать в открытую борьбу. За шесть лет ему не удалось научить Доротею менее бурно восхищаться своим кумиром. Поэтому Уэбберли лишь произнес:

— Пришел факс из Кембриджа. Посмотрите, что там. Если вам позвонят из Кенсингтонского дворца[5], я передам.

Харриман плотно сжала губы, но лукавая улыбка приподняла уголки ее рта.

— Факс, — повторила она, — Кембридж. Ясно. Будет сделано, суперинтендант. — И, уходя, добавила: — Туда отправился Чарльз.

Джон Стюарт удивленно взглянул на секретаршу, задумчиво покусывая кончик ручки.

— Какой еще Чарльз? — несколько смущенно спросил он, словно недоумевая, действительно ли он так увлекся своим отчетом, что потерял нить разговора.

— Принц, — пояснил Уэбберли.

— Принц Чарльз в Кембридже? Но это дело спецслужб, а не наше.

— Господи! — Уэбберли вырвал из рук Стюарта отчет и, размахивая им, прорычал: — Никакого Чарльза. Никакого принца. Просто Кембридж. Ясно?

— Да, сэр.

— Наконец-то. — Уэбберли с облегчением отметил, что Макферсон отложил перочинный нож, а Линли внимательно смотрел на него своими темными глазами, так не вязавшимися с его светлыми волосами.

— В Кембридже произошло убийство, которое нас попросили расследовать, — начал Уэбберли, отметая возможные вопросы и возражения резким движением руки. — Знаю. Не напоминайте мне. Беру свои слова обратно. Мне все это тоже не нравится.

— Хильер? — сообразил Хейл.

Сэр Дэвид Хильер был старшим суперинтендантом. Если именно он решил привлечь людей Уэбберли, то это была не просьба, а приказ.

— Не только. Но он согласен. Он знает об этом деле. Но попросили именно меня.

Трое офицеров с любопытством переглянулись. Четвертый, Линли, пристально посмотрел на Уэбберли.

— Я оттягивал время, — продолжал Уэбберли. — Знаю, что у вас сейчас полно дел, поэтому я мог бы использовать других людей. Но мне не хотелось бы этого делать. — Он вернул Стюарту отчет и увидел, как тот бережно разглаживает смятые страницы. Уэбберли продолжил: — Убита студентка. Она училась в Сент-Стивенз-Колледже.

Все четверо полицейских откликнулись на это сообщение. Движение на стуле, краткий вопрос, быстрый взгляд на Уэбберли, чтобы прочитать на его лице признаки тревоги. Все знали, что дочь суперинтенданта училась в Сент-Стивенз-Колледже. Ее фотография стояла на картотеке в кабинете Уэбберли: девушка с родителями сидела в ялике и, весело смеясь, пыталась вырваться из водоворота на реке Кем. Уэбберли увидел на лицах полицейских обеспокоенность.

— Это не имеет отношения к Миранде, — успокоил он подчиненных. — Но она знала убитую. Поэтому я вызвался ехать.

— Но это не единственная причина, — предположил Стюарт.

— Верно. Ко мне поступило две просьбы, и обе — не из управления криминальной полиции Кембриджа. Одна — от главы Сент-Стивенз-Колледжа, а другая — от вице-канцлера университета. Могут возникнуть неприятности с местной полицией. Убийство произошло не на территории колледжа, поэтому кембриджская полиция имеет право расследовать преступление самостоятельно. Но поскольку жертва училась в Кембридже, полиции нужна помощь университета.

— Университетские власти против? — с недоверием спросил Макферсон.

— Они предпочитают вмешательство со стороны. Насколько я понял, они живут в постоянном напряжении с тех пор, как полиция взялась за расследование самоубийства в весеннем триместре в прошлом году. Полное отсутствие взаимопонимания, и к тому же некоторая часть информации, по словам вице-канцлера, просочилась в печать. А поскольку убитая вроде бы дочь одного из кембриджских профессоров, они хотят, чтобы за дело взялись со всей осторожностью и тактом.

— Им нужен мистер Сочувствие, — презрительно отозвался Хейл. Все понимали, что это явный намек на внутренние разногласия и недостаток объективности. Никто из присутствующих не знал о семейных проблемах Хейла. Меньше всего ему хотелось сейчас уезжать из города и браться за сомнительное дело.

Уэбберли продолжил:

— Кембриджской полиции не по душе сложившаяся ситуация. Это их территория, и они предпочитают справляться сами. Поэтому не стоит ожидать, что к вашему приезду они заколют жирного тельца. Мне удалось поговорить с их суперинтендантом, парнем по имени Шихан… Кажется, он неплохой человек и пойдет вам навстречу. Он считает, что дело касается всего населения Кембриджа, и ему не по душе обвинение в том, что его команда с предубеждением относится к студентам. Но он понимает, что без помощи университета они могут год топтаться на месте.

Послышались легкие шаги Харриман. Она подала Уэбберли несколько листов, на которых были напечатаны слова «Полиция Кембриджшира», а в правом углу красовалась печать с короной. Доротея нахмурилась при виде пластиковых стаканчиков из-под кофе и дурно пахнущих пепельниц, затертых среди папок и документов. Она фыркнула, бросила стаканчики в мусорную корзину у двери и вынесла пепельницы из комнаты, брезгливо держа их подальше от себя.

Прочитав факс, Уэбберли кратко передал его содержание.

— Информации пока немного. Ей двадцать лет. Зовут Елена Уивер.

— Почему не Хелен? Она иностранка? — спросил Стюарт.

— Похоже, нет, по словам мастера колледжа. Мать живет в Лондоне, а отец преподает в университете, — кажется, его должны избрать на должность главы Пенфордской кафедры истории, или как она там у них называется. Он старший научный сотрудник Сент-Стивенза. Лучший ученый в своей области, так мне сказали.

— Значит, обращаться с ним со всем почетом, — прервал Хейл.

Уэбберли продолжал:

— Вскрытия еще не было, но, по грубым подсчетам, смерть наступила где-то между полуночью и семью часами утра. Ударили в лицо тяжелым, тупым предметом…

— Как всегда, — вставил Хейл.

— …после чего, согласно предварительному осмотру, задушили.

— Изнасилование? — спросил Стюарт.

— Пока никаких признаков.

— Между полуночью и семью часами? — переспросил Хейл. — Вы сказали, ее нашли не в колледже?

Уэбберли покачал головой:

— Ее нашли у реки. — Он нахмурился, читая продолжение отчета кембриджской полиции: — На ней был спортивный костюм и кроссовки, поэтому они предположили, что она совершала утреннюю пробежку, когда убийца напал на нее. Тело засыпали листьями. Около четверти восьмого утра на труп наткнулась какая-то художница. По словам Шихана, ее там же и вырвало.

— Надеюсь, не на труп, — заметил Макферсон.

Полицейские с улыбкой переглянулись. Уэбберли не возражал против небольших вольностей. Годы работы в полиции закаляли душу добрейшего из людей.

Уэбберли произнес:

— По словам Шихана, на месте преступления достаточно улик, чтобы занять работой две-три команды экспертов на несколько недель.

— Как это понимать? — спросил Стюарт.

— Тело нашли на острове, который, очевидно, используется как место для свиданий. Поэтому экспертам придется проверить около полудюжины мешков с мусором. — Уэбберли швырнул отчет на стол. — Больше нам ничего не известно. Нет результатов вскрытия. Нет показаний свидетелей. Придется начинать с нуля.

— Простенькое дельце, — заметил Макферсон. Линли протянул руку к отчету. Надел очки, перечитал его и впервые заговорил:

— Я возьмусь за это дело.

— Я думал, ты работаешь над делом об убийстве на Мейда-Вейл1 Мейда-Вейл —широкая улица в северо-западной части Лондона].

— Закончили его прошлой ночью. Точнее, сегодня утром. Задержали убийцу в половине третьего.

— Господи, дружище, надо же когда-нибудь отдыхать, — высказался Макферсон.

Линли с улыбкой поднялся:

— Кто-нибудь видел сержанта Хейверс?


Сержант полиции Барбара Хейверс сидела за одним из зеленых компьютеров в комнате информации на первом этаже Скотленд-Ярда и пристально смотрела на экран. Ей нужны были сведения о людях, пропавших по меньшей мере пять лет назад, чтобы индентифицировать кости, найденные под фундаментом снесенного дома. Барбара вызвалась помочь коллеге из полицейского участка на Манчестер-роуд, но сейчас не могла сосредоточиться на экране, не говоря уже о том, чтобы заняться обработкой полученных данных. Барбара провела рукой по лбу и бросила взгляд на телефон на соседнем столе.

Ей нужно позвонить домой. Необходимо поговорить с матерью или хотя бы с миссис Густафсон, чтобы убедиться, что в Актоне все в порядке. Но Барбара не могла заставить себя набрать семь цифр, ждать, затаив дыхание, ответа и, возможно, услышать, что все идет не так…

Барбара убедила себя, что звонить в Актон не стоит. Миссис Густафсон почти совсем глухая. Мать же живет в своем собственном полубезумном мире. Миссис Густафсон наверняка не услышит звонка, а престарелая миссис Хейверс, привлеченная в кухню непонятным дребезжанием, скорее откроет духовку, чем сообразит снять трубку. Но даже если она это сделает, то вряд ли узнает голос Барбары или вспомнит, кто она, без бесконечных, тягостных, раздражающих расспросов.

Матери было шестьдесят три, и она чувствовала себя великолепно, но ее сознание медленно умирало.

Барбара понимала, что нанимать миссис Густафсон для присмотра за матерью было глупым и бесполезным делом. Ей самой уже перевалило за семьдесят, и она не могла заботиться о женщине, за которой надо постоянно следить, как за ребенком. Уже трижды Барбара была почти готова отказать миссис Густафсон. Она два раза приезжала домой позже обычного и заставала миссис Густафсон спящей на диване в гостиной. Телевизор был включен на всю катушку, а мать Барбары то бесцельно слонялась на заднем дворе, то сидела на ступеньках крыльца, раскачиваясь из стороны в сторону.

Но всего два дня назад произошло нечто, ставшее серьезным испытанием для Барбары. Убийство на Мейда-Вейл привело Барбару в родные места, и она без предупреждения зашла домой. Там никого не было. Сначала она не ощутила беспокойства, решив, что миссис Густафсон вывела мать на прогулку, и даже была благодарна старой женщине за то, что она решилась на этот серьезный шаг.

Но благодарность исчезла с появлением миссис Густафсон. По ее словам, она на несколько минут заскочила домой, чтобы покормить рыбок, и добавила:

— У мамы ведь все в порядке?

На мгновение Барбара потеряла дар речи.

— Разве она не с вами? — спросила она. Миссис Густафсон поднесла к горлу руку в старческих пятнах. Седые кудри ее парика задрожали.

— На минутку забежала домой, чтобы покормить рыбок. Всего лишь на минутку, Барби.

Барбара посмотрела на часы; ее охватил ужас. В мозгу завертелась дюжина возможных сценариев: мать лежит мертвая на Аксбридж-роуд, пробирается в толпе в метро, пытается найти дорогу на кладбище Саут-Илинг, где покоятся ее сын и муж, решает, что она на двадцать лет моложе и ей нужно в салон красоты. В конце концов мать могли убить, ограбить, изнасиловать.

Барбара бросилась из дома, а за ее спиной миссис Густафсон заламывала руки и причитала «Вышла покормить рыбок!», словно это могло служить ей оправданием. Барбара завела свой микролитражный автомобиль и на огромной скорости понеслась к Аксбридж-роуд. Она прочесала две улицы и несколько переулков, расспрашивала людей, заходила в магазины и наконец нашла мать на территории местной начальной школы, где когда-то учились Барбара и ее давно умерший младший брат.

Директор школы уже позвонил в полицию. Два констебля в форме — мужчина и женщина — разговаривали с миссис Хейверс, когда подоспела Барбара. В окнах школы она видела любопытные лица. Почему бы и нет, решила она. Ее мать представляла собой занятное зрелище — в легком домашнем платье, тапочках и очках, торчавших почему-то у нее на макушке. Волосы миссис Хейверс были растрепаны, от нее исходил запах немытого тела. Она лепетала что-то невразумительное. Когда женщина-констебль протянула к ней руку, миссис Хейверс отпрянула и бросилась бежать к школе, зовя своих детей.

Это произошло всего два дня назад и еще раз доказывало, что миссис Густафсон не спасает положения.

В течение восьми месяцев после смерти своего отца Барбара испробовала множество способов уладить проблемы с матерью. Сначала она отвезла ее в дневной центр для пожилых людей — последний приют старости. Но там «клиентов» не могли держать после семи часов вечера, а работа в полиции означала ночные вызовы. Если бы старший офицер узнал, что Барбаре необходимо забирать мать домой после семи, то позаботился бы о том, чтобы она успевала к нужному часу. Но тогда на его плечи легла бы дополнительная нагрузка, а Барбара слишком ценила свою работу и напарника, Томаса Линли, чтобы ставить на первое место личные проблемы.

После этого Барбара пробовала нанимать сиделок — за двенадцать недель их сменилось четыре. Она обращалась за помощью в местный приход, нанимала социальных работников, связывалась с социальной службой и, наконец, как за соломинку ухватилась за соседку матери, миссис Густафсон. Несмотря на предостережения дочери этой пожилой дамы, Барбара согласилась на ее помощь. Но миссис Густафсон не смогла справиться с миссис Хейверс. А Барбара в свою очередь не смогла долго закрывать глаза на непозволительные промахи миссис Густафсон. Рано или поздно это должно было кончиться.

Барбара понимала, что единственный выход — дом престарелых. Но она была не в силах отправить мать в заведение, находящееся под сомнительным патронажем Государственной службы здравоохранения. Но в то лее время она не могла себе позволить платить за частную клинику.

Барбара нащупала в кармане карточку. На ней было написано: «Хоторн-Лодж, Юнида-драйв, Гринфорд». Один звонок Флоренс Мейджентри решит все ее проблемы.

— Миссис Фло, — представилась миссис Мейджентри, когда Барбара постучалась к ней в дверь в половине десятого утра, — так меня называют мои близкие. Просто миссис Фло.

Миссис Фло жила в двухэтажном невзрачном эсобняке послевоенных лет, который называла громким именем Хоторн-Лодж. Его первый этаж был покрыт серой штукатуркой, с кирпичным орнаментом по фасаду, а второй представлял собой деревянную надстройку цвета бычьей крови с эркером, нависающим над передним двориком, заставленным фигурками троллей. Сразу за входной дверью находилась лестница. Справа виднелась гостиная, куда миссис Фло провела Барбару, не прекращая весело болтать о «радостях жизни», которые здесь доступны любому гостю.

— Я всегда говорю «приходить в гости», — откровенничала миссис Фло, хлопая Барбару по руке мягкой, белой и удивительно теплой ладонью, — создается впечатление, что они приходят не насовсем. Прошу за мной.

Барбара знала, что пытается найти в доме идеальное место для матери. Она мысленно перебирала увиденное. Удобная мебель в гостиной, старая, но добротная, телевизор, радио, две книжные полки и собрание больших цветных журналов; свежая краска и обои, веселые занавески на окнах; чистая кухня и обеденный уголок с выходящими на задний двор окнами; четыре спальни наверху, одна — миссис Фло и три — «старичков», как она называла своих постояльцев. Две уборные — наверху и внизу — со сверкающими раковинами. И сама миссис Фло в больших очках, с модной стрижкой и в милом платье спортивного покроя с ярко-лиловой брошкой у горла. Она была похожа на римскую матрону, и от нее пахло лимоном.

— Вы позвонили как раз вовремя, — произнесла миссис Фло. — На прошлой неделе мы потеряли нашу дорогую миссис Тилберд. Ей было девяносто три. Язычок у нее был острый, как жало. Скончалась во сне, да хранит ее Господь. Дай бог каждому умереть так спокойно. Она прожила здесь почти десять лет, недотянула какого-нибудь месяца. —

Глаза миссис Фло затуманились слезами. — Что ж, все мы не вечны. Хотите увидеть моих постояльцев? Жильцы Хоторн-Лоджа грелись на утреннем солнце на заднем дворе. Их было всего двое: восьмидесятичетырехлетняя слепая старуха улыбнулась и кивнула в ответ на приветствие Барбары, после чего немедленно уснула, и женщина лет пятидесяти с испуганным лицом, которая схватила миссис Фло за руку и забилась поглубже в свое кресло. Барбара узнала знакомые симптомы.

— Вы справляетесь с обеими? — откровенно спросила она.

Миссис Фло провела рукой по волосам испуганной женщины:

— Они для меня не обуза, милая. У каждого свой крест. Бог никогда не посылает испытаний, которые невозможно вынести.

Барбара вспомнила эти слова, дотронувшись до визитной карточки в кармане. Неужели и она пытается скинуть с плеч свою ношу из-за лени или эгоизма?

Барбара уклонилась от ответа, пытаясь найти позитивные стороны в отправке матери в Хоторн-Лодж. Рядом Гринфорд-стейшн, и Барбаре придется делать только одну пересадку — на Тоттенхем-Роуд, если она поместит мать в этот дом, а сама снимет маленький домик на ферме; прямо у Грин-рорд-стейщн лавка зеленщика, где можно покупать матери свежие фрукты; через улицу, поросшую кустами боярышника, находится детская площадка с качелями, каруселью и скамейками, где они могут сидеть вдвоем и любоваться играми детей; поблизости все необходимое — аптека, супермаркет, винная лавка, булочная и даже китайский ресторанчик, где продаются на вынос любимые блюда матери.

Но даже теперь, взвесив все преимущества и собираясь уже набрать номер миссис Фло, Барбара понимала, что намеренно закрывает глаза на два момента. Она убеждала себя, что с доносящимся до Хоторн-Лоджа шумом машин ничего нельзя поделать и что никто не виноват, если Гринфорд зажат между железной дорогой и шоссе. Кроме того, она заметила во дворе трех сломанных троллей. Зачем она это вспомнила, ведь в них нет ничего особенного, если не считать, что облупленный нос одного, скособоченная шляпа другого и безрукость третьего производили удручающее впечатление. Выло что-то леденящее душу в блестящих залысинах на диване, куда так долго склонялись головы стариков с маслянистыми волосами. И крошки на губах слепой старухи…

Все это мелочи, уверяла себя Барбара, просто незаметные уколы совести. Все идеально не бывает. Кроме того, эти маленькие неудобства не сравнить с неудобствами их теперешней жизни в Актоне.

Однако дело не сводилось к выбору между Актоном и Гринфордом. Барбара должна была решиться на то, чтобы признать — ей хочется освободиться от тягот, выносить которые она, в отличие от миссис Фло, не имела сил.

Продав дом в Актоне, Барбара сможет платить за пребывание матери у миссис Фло. Она сможет поселиться в домике на ферме. Не важно, что в длину он не больше двадцати пяти футов, а в ширину — двенадцать и что от небольшого сарайчика его отличают лишь керамическая печная труба и полуосыпавшаяся черепица на крыше. У Барбары появлялся шанс. А это единственное, чего она теперь ждала от жизни.

У нее за спиной открылась дверь. Оглянувшись, она увидела Линли, который выглядел отдохнувшим, несмотря на ночную погоню за убийцей с Мейда-Вейл.

— Получается? — спросил он.

— Когда в следующий раз захочу оказать коллеге услугу, дайте мне в глаз, ладно? Я почти ослепла от этого компьютера.

— Значит, мимо.

— Мимо. Но я не все время занималась только этим. — Барбара вздохнула, сделала пометку на бумаге, закрыла программу и с силой потерла затылок.

— Как Хоторн-Лодж? — спросил Линли. Он пододвинул стул и сел рядом с Барбарой.

Барбара отвела глаза в сторону:

Неплохо. Но Гринфорд в кольце дорог. Не знаю, приживется ли там мама. Ей нравится Актон, дом. Она привыкла к своим вещам.

Барбара кожей ощутила взгляд Линли, но знала, что он не будет ничего советовать. Для этого они были слишком разные. Однако Барбара знала, что Линли понимает ее.

— Я чувствую себя преступницей, — глухо произнесла Барбара. — Почему?

— Она подарила вам жизнь.

— Я об этом не просила.

— Верно. Но мы обязаны отплатить дарителю за его дар. Мы спрашиваем себя: «Какое решение лучшее? » И для кого оно лучшее? Не только ли для нас?

— Бог не посылает испытаний, которые нельзя вынести, — тихо прошептала Барбара.

— Это банально, ХеЙверс. Даже банальнее, чем присказка: «все к лучшему». Чепуха. Обычно все бывает к худшему, и Бог, если Он существует, постоянно насылает испытания, которые вынести невозможно. Вам ли этого не знать.

— О чем вы?

— Вы полицейский. — Линли резко встал. — У нас появилась работа в другом городе. Понадобится несколько дней. Я поеду первым. Присоединяйтесь, когда сможете.

Предложение Линли вызвало у Барбары раздражение, потому что в нем слышалось понимание и сочувствие. Он готов работать за нее, пока она не сможет присоединиться. Как это похоже на него! Барбара ненавидела эту щедрость. Она чувствовала себя в долгу и понимала, что никогда не сможет отплатить ему сполна.

— Нет, — ответила она, — я все улажу. Буду готова через… Сколько у меня времени? Час? Два? —Хейверс…

— Я поеду.

— Хейверс, это в Кембридже.

Барбара увидела радость в его добрых карих глазах. Прошептала:

— Вы дурак, инспектор. Он кивнул и усмехнулся:

— Только ради вас.

Глава 3

Энтони Уивер остановил свой «ситроен» на широкой дорожке из гравия у своего дома на Адамс-роуд. Сквозь стекло он видел зимний жасмин, красивый и холодный, вьющийся по решетке рядом с передней дверью. Последние восемь часов Энтони Уивер прожил как в кошмарном сне, и теперь все в нем словно окаменело. Это шок, подсказывал ему разум, и через какое-то время он вернется к нормальному восприятию окружающего.

Энтони продолжал сидеть в машине. Он ждал, пока заговорит его первая жена. Но сидящая рядом Глин упорно хранила молчание, которым приветствовала его на вокзале Кембриджа.

Глин не позволила Энтони отправиться за ней в Лондон, нести ее чемодан и открывать для нее дверцу машины. И она не позволила ему видеть ее горе. Энтони все понял. Он уже винил себя в смерти дочери. Чувство вины охватило его после опознания тела Елены. Глин не было нужды обвинять его.

Энтони увидел, как Глин скользнула взглядом по дому, и ему стало любопытно, скажет ли она что-нибудь. Она не была в Кембридже с тех пор, как в первом триместре помогла Елене устроиться в Сент-Стивензе, но даже тогда не заходила на Адамс-роуд.

Энтони знал, что Глин сочтет этот дом символом второго брака и профессиональной эгоцентричности, наглядной демонстрацией его успеха. Кирпичные стены, три этажа, белые рамы, декоративная плитка, начинающаяся со второго этажа, стеклянная мансарда. Этот дом был живым напоминанием о тесном закутке — трех маленьких комнатках на Хоуп-стрит, где они ютились больше двадцати лет назад, когда только поженились. Новый дом стоял особняком в конце извилистого переулка, вдали от соседских. Это был дом известного профессора, уважаемого сотрудника отделения истории, а не полутемная нора, где разбивались надежды.

Справа от дома росли буковые деревья в великолепном осеннем уборе. Из кустов выскочил ирландский сеттер и радостно помчался к машине. Увидев собаку, Глин впервые заговорила глухим, бесстрастным голосом:

— Это ее собака?

— Да.

— В Лондоне мы не могли завести собаку. Квартира была слишком маленькой. Она всегда хотела собаку. Она мечтала о спаниеле. Она…

Глин оборвала фразу на полуслове и вышла из шины. Собака неуверенно сделала несколько шагов, свесив набок язык в веселой ухмылке. Глин посмотрела на сеттера, но даже не приласкала его.

Собака подошла поближе и обнюхала ноги Глин.

Жегщина резко повернулась и взглянула на дом:

— Джастин устроила тебе уютное гнездышко, Энтони.

Дверь между двумя кирпичными колоннами отворилась, и по блестящим дубовым панелям скользнули лучи тусклого осеннего солнца. В проеме стояла Джастин, жена Энтони, положив руку на дверной звонок.

— Входи, Глин. Я приготовила чай, — произнесла она и отступила назад, мудро воздержавшись от ненужных соболезнований.

Энтони вошел следом за Глин в дом, отнес ее чемодан в комнату для гостей и вернулся в гостиную. Глин стояла у окна, глядя на лужайку, красиво обнесенную белой решеткой из кованого железа, которая поблескивала сквозь туман, а Джастин, сжав руки на груди, остановилась у дивана.

Между первой и второй женой Энтони не было ни малейшего сходства. В свои сорок шесть Глин не сопротивлялась надвигающейся старости. У глаз появились морщинки, от носа к губам пролегли глубокие складки, подбородок обвис. В длинных, гладко зачесанных назад волосах Глин блестели седые пряди. Бедра и талия раздались, и она скрывала их твидовым пиджаком свободного покроя. На ней были чулки телесного цвета и простые туфли без каблуков.

В отличие от Глин, тридцатипятилетняя Джастин по-прежнему сохраняла очарование молодости. У нее было одно из тех редких лиц, которые с возрастом становятся только привлекательнее. Джастин не блистала красотой, но была на редкость обаятельна: гладкая кожа, голубые глаза, выступающие скулы, твердый подбородок. Она была высокой и худощавой, с каскадом пепельных волос, свободно рассыпанных по плечам, как и в юности. Она была в той же одежде, в которой собиралась утром на работу — серый костюм с широким черным поясом, серые чулки, черные лодочки, серебряная брошка на отвороте пиджака. Как обычно, Джастин выглядела безупречно.

Энтони заглянул в столовую, где жена накрыла стол. Он служил наглядным доказательством того, чем она занималась с той минуты, как он позвонил ей в «Юниверсити Пресс» и сообщил о смерти дочери. Пока Энтони ездил в морг, в полицейский участок, в колледж, к себе на работу, на вокзал, пока ходил на опознание тела, отвечал на разные вопросы, принимал нелепые соболезнования и звонил своей бывшей жене, Джастин готовилась к предстоящим дням траура. Накрытый стол свидетельствовал о ее стараниях.

На скатерти стоял фарфоровый сервиз — свадебный подарок с узором из золотистых розочек и витых листьев. Среди тарелок, чашек, серебра, хрустящих белых салфеток и вазочек с цветами покоился маковый пирог, стояли два подноса с тонко нарезанными ломтиками хлеба с маслом и свежими булочками, креманки с клубничным джемом и взбитыми сливками.

Энтони взглянул на жену. Джастин улыбнулась, махнула рукой в сторону стола и повторила:

— Я приготовила чай.

— Спасибо, милая, — ответил Энтони. Слова прозвучали натянуто и неестественно.

— Глин, что ты будешь?

Глин скользнула взглядом по столу, перевела глаза на Энтони:

— Нет, спасибо, я ничего не хочу. Джастин обернулась к мужу:

— Энтони?

Какое-то мгновение он словно парил в пространстве, не зная, отказаться или нет, потом подошел к столу. Взял бутерброд, булочку, ломтик пирога. Еда казалась пресной.

Джастин шагнула к нему с чашкой чаю. От чашки пошел пар, наполнив воздух фруктовым ароматом травяного чая, который она любила. Оба стояли перед накрытым столом, глядя на сверкающее серебро и свежие цветы. Глин стояла у окна в другой комнате. Ни Энтони, ни Джастин не сели.

— Что сказали в полиции? — спросила Глин. — Мне они не звонили.

— Я их попросил.

— Почему?

— Я думал, лучше мне…

— Тебе?

Энтони видел, как Джастин поставила чашку на стол и принялась пристально разглядывать ее.

— Что с ней случилось, Энтони?

— Глин, сядь. Пожалуйста.

— Я хочу знать, что произошло.

Энтони поставил тарелку рядом с чашкой, к которой не притронулся, и вернулся в гостиную. Джастин последовала за ним. Он сел на диван, жестом попросил жену сесть и замолчал, ожидая, что Глин отойдет от окна. Она осталась на месте. Джастин крутила на руке браслет, подаренный ей на свадьбу.

Энтони повторял про себя приготовленную для Глин фразу: «Елена совершала утреннюю пробежку, и кто-то убил ее. Ее ударили по голове и задушили».

— Я хочу видеть тело.

— Нет, Глин. Не надо.

Впервые за день голос Глин задрожал.

— Это моя дочь. Я хочу увидеть тело.

— Не сейчас. Позже. Когда в похоронном бюро…

— Я хочу видеть ее, Энтони.

Энтони услышал стальные нотки в голосе Глин и знал, к чему это приведет. Он попытался ей помешать:

— Одна сторона ее лица изуродована. Видны кости. Носа нет. Ты это хочешь увидеть?

Глин порылась в сумке и вытащила салфетку.

— Проклятье, — прошептала она, а потом спросила: — Как это случилось? Ты сказал мне, ты обещал, что она не будет бегать одна.

— Она звонила Джастин вчера вечером. Сказала, что утром не побежит.

— Звонила… — Глин перевела взгляд с Энтони на его жену. — Ты бегала с ней?

Джастин перестала крутить браслет, но крепко держалась за него, словно это был талисман:

— Энтони попросил меня. Ему не нравилось, что она бегает у реки рано утром, поэтому я бегала с ней. Вчера она позвонила и сказала, что не побежит, но, очевидно, передумала.

— Сколько это уже продолжалось? — спросила Глин, вновь глядя на бывшего мужа. — Ты говорил, что Елена не будет бегать одна, но не говорил, что Джастин… — Она резко оборвала фразу. — Как ты мог так поступить, Энтони? Как ты мог доверить жизнь своей дочери…

— Глин, — перебил Энтони.

— Ей было все равно. Она не следила за Еленой. Ей было наплевать, жива ли она.

— Глин, ради бога!

— Это правда! У нее никогда не было детей. Откуда она знает, что значит беречь, ждать, волноваться и удивляться. Она не знает, что значит мечтать. Но этим мечтам не суждено сбыться только потому, что в то утро ее не было с Еленой.

Джастин не шевелилась. Ее лицо превратилось в застывшую маску.

— Позволь показать тебе твою комнату, — наконец произнесла она и поднялась. — Ты, наверное, устала. Мы разместим тебя в желтой комнате в задней части дома. Там тихо, и ты сможешь отдохнуть.

— Я хочу видеть комнату Елены.

— Да, конечно. Сейчас только посмотрю простыни. .. — Джастин вышла из комнаты.

— Почему ты доверил ей Елену? — опять спросила Глин.

— О чем ты говоришь? Джастин моя жена.

— Вот в чем дело! Тебе все равно, что Елена мертва. Есть с кем сделать другую.

Энтони вскочил. Перед его глазами возник образ Елены, когда он в последний раз видел ее из окна: она улыбалась ему и махала рукой, собираясь ехать на велосипеде к своему научному руководителю. Они только что позавтракали вдвоем, весело болтая и давая лакомые кусочки собаке.

Энтони ощутил невыносимую боль. Создать новую Елену? Она останется для него единственной. Он сам умер вместе с ней.

Ничего не видя вокруг, Энтони прошел мимо бывшей жены. В ушах звучали ее жестокие слова, и он слышал их даже на улице. Спотыкаясь, он добрел до машины, сунул ключ в замок зажигания. Когда Энтони отъехал от дома, на крыльцо выбежала Джастин.

Она окликнула его. Он увидел ее силуэт, промелькнувший в свете фар, прибавил скорость и, разбрызгивая гальку, помчался по Адамс-роуд.

Энтони было трудно дышать, в горле стоял комок. Он зарыдал — глухими, короткими всхлипами без слез, оплакивая дочь, своих жен и неудавшуюся жизнь.

Вскоре он свернул на Грейндж-роуд, затем на Бартон-роуд и выехал из города. Темнело, и над вспаханными полями и живыми изгородями сгущался туман. Но Энтони мчался вслепую, не обращая внимания на дорогу, а когда пригород уступил место фермам, остановился и вылез из машины. Подул резкий ветер, похолодало. На Энтони был только пиджак, но это не имело значения. Он поднял воротник и быстро зашагал мимо узкой калитки, крытых соломой коттеджей к ее дому.

Заглянув в окно, Энтони увидел, что она ходит по гостиной с кувшином в руках. Такая маленькая, такая хрупкая. Если бы он взял ее на руки, то не почувствовал бы тяжести, лишь легкое биение сердца и кипение жизни, которое поглощало его и наполняло радостью.

Энтони захотелось подойти к ней, услышать ее голос, обнять.

Он отступил на обочину дороги. В это время мимо промчалась машина, предупреждающе сигналя. Звук автомобильного гудка привел его в чувство.

Тем временем она подошла к камину и подбросила в огонь дров, как когда-то делал он сам, согреваемый ее теплым ободряющим взглядом, предвкушением ее ласк.

— Тонио, — шептала она, изнемогая от любви. И он отвечал ей:

— Тигрица, моя тигрица. — Этот призыв вырвался у него сейчас в темноту.


Линли приехал в Кембридж в половине шестого и направился на Булстрод-Гарденз, где оставил свой «бентли» перед домом, удивительно похожим на тот, где обитала Джейн Остин в Чотоне. Тот же дизайн: два створчатых окна и белая парадная дверь, на втором этаже — три окна. Дом был прямоугольный, надежный, ничем не примечательный, с черепичной крышей и несколькими простыми трубами. Однако Линли не ощутил того разочарования, которое охватило его в Чотоне. Там он ожидал увидеть уютный, типично английский коттедж под соломенной крышей, окруженный цветочными клумбами и деревьями. Однако было бы странно, если бы преуспевающий лектор отделения богословия поселил жену и детей в менее солидном жилище.

Линли вылез из машины и поежился от холода. Туман почти полностью окутывал дом, придавая ему романтический вид и являя взору царящее вокруг запустение. За низкой кирпичной стеной, отделявшей двор от улицы, находилась огромная цветочная клумба, вокруг которой шла подъездная дорожка, усыпанная желтой листвой. По-видимому, никто не подготовил почву к осени и зиме, и почерневшие высохшие стебли лежали на закаменевшей земле. По стене вился разросшийся гибискус. Слева от парадной двери к самой крыше взбирались побеги актинидии, почти закрывая своими цепкими усиками окно первого этажа, а справа то же растение пестрело листьями в бурых пятнах. Из-за этого симметричный фасад дома казался кривобоким.

Линли прошел под росшей у ворот березой. Из соседнего дома слабо слышалась музыка, и где-то вдалеке гулко хлопнула дверь, словно выстрелили из пистолета. Перешагнув через трехколесный велосипед, Линли поднялся на крыльцо и позвонил в дверь.

Послышались детские голоса, и двое детей бросились к двери. Маленькие руки не могли справиться с задвижкой и бессильно барабанили по деревянной двери.

— Тетя Лин! — раздался голос не то мальчика, не то девочки.

В соседней комнате зажегся свет, прорезав пелену тумана. Заплакал ребенок, и женский голос прокричал:

— Минуточку!

— Тетя Лин! Звонят в дверь!

— Знаю, Кристиан.

Над головой Линли вспыхнул свет, и он услышал звук открываемого засова.

— Отойди в сторонку, милая, — произнесла женщина.

В дверном проеме показались четыре фигуры в золотом ореоле света, лившегося из гостиной. Все словно сошли с картины Рембрандта: женщина в розовом свитере с младенцем на руках, завернутым в шаль брусничного цвета, и двое малышей, вцепившихся в ее ноги в черных шерстяных брюках, — мальчик с расплывшимся синяком под глазом и девочка с заводной игрушкой. Вероятно, именно она была причиной шума, услышанного Линли за дверью, поскольку представляла собой прозрачный пластиковый купол, и когда ее волочили по полу, внутри с грохотом подскакивали цветные шарики.

— Томми! — произнесла леди Хелен Клайд. Она отступила назад и заставила детей сделать то же самое. Они беспрекословно повиновались. — Так ты в Кембридже.

— Да-

— Какая приятная неожиданность. Входи.

В доме сильно пахло мокрой шерстью, прокисшим молоком, детской присыпкой и пеленками — запахи детей. Все свидетельствовало о том, что здесь живут дети: разбросанные по иолу гостиной игрушки, раскрытые книжки с вырванными страницами на диване и стульях, грязные кофточки и детские костюмчики, сваленные в кучу перед камином. Маленькое кресло-качалка было покрыто грязным голубым одеялом, и, когда Линли вслед за леди Хелен прошел на кухню, к креслу подбежал маленький мальчик и вцепился в одеяло. Он с упрямым любопытством смотрел на Линли.

— Кто это, тетя Лин? — спросил ребенок. Его сестричка не отходила от леди Хелен. Она крепко вцепилась левой рукой в брюки женщины, а правую засунула в рот. — Прекрати, Пердита. Мама не разрешает сосать палец. Сосунок, — сказал мальчик.

— Кристиан, — мягко остановила его леди Хелен. Она отвела Пердиту к детскому столику у окна, и девочка принялась раскачиваться на крошечном стуле, не вынимая пальца изо рта и бессмысленно глядя на тетку большими темными глазами.

— Они не очень-то любят свою маленькую сестренку, — прошептала леди Хелен, прижав плачущего младенца к другому плечу. — Я как раз хотела покормить ее.

— Как дела у Пен?

Леди Хелен бросила взгляд на детей. Этого быстрого взгляда было достаточно, он сказал Линли все.

Вслух она произнесла:

— Я только отнесу малышку наверх. Вернусь через минуту. — Хелен улыбнулась. — Ты справишься?

— Он кусается?

— Кусает только девочек.

— Мне сразу стало легче.

Хелен засмеялась и вернулась в гостиную. Линли услышал ее шаги на лестнице и голос, успокаивающий плачущего ребенка.

Он обернулся к детям. Он знал, что они близнецы и им нет еще пяти лет. Девочка была старше на пятнадцать минут, но мальчик был крупнее и агрессивнее и, насколько понял Линли, не очень-то жаловал незнакомцев. Что ж, это неплохо, принимая во внимание сегодняшние времена. Однако от этой мысли Линли не стало лучше. Он никогда не мог найти общего языка с детьми.

— Мама болеет, — произнес Кристиан, ударив ногой по дверце буфета. Он повторил это действие несколько раз, потом бросил голубое одеяло на пол, открыл буфет и начал вынимать оттуда горшки с медными донцами. — Это из-за младенца.

— Такое иногда случается, ~— сказал Линли, — скоро ей станет лучше.

— Мне все равно. — Кристиан с силой ударил по полу сковородкой. — Пердита плачет. Вчера ночью она написала в кровать.

Линли глянул на девочку. Она молча качалась на стульчике, и пряди вьющихся волос падали ей на глаза. Палец по-прежнему был во рту.

— Она не нарочно.

— Папа не придет. — Кристиан взял вторую сковородку и с силой швырнул ее поверх первой. Звук был оглушительный, но, казалось, никто из детей не обратил на это внимания. — Папе не нравится этот младенец. Он сердится на маму.

— Почему ты так думаешь?

— Мне нравится тетя Лин. От нее хорошо пахнет.

Разговор на эту тему Линли готов был поддержать:

— Это верно.

— Тебе нравится тетя Лин?

— Очень нравится.

Видимо, Кристиан решил, что может подружиться с незнакомцем. Он поднялся и сунул Линли в руки горшок с крышкой.

— Надо делать вот так, — произнес он и продемонстрировал свое умение, ударив крышкой о крышку.

— Томми! Ты ему разрешаешь? — Леди Хелен прикрыла за собой дверь кухни и принялась спасать горшки и кастрюли своей сестры. — Посиди с Пердитой, Кристиан. Давай я налью тебе чаю.

— Нет! Я хочу играть!

— Не сейчас. — Леди Хелен вырвала из рук мальчика горшок, взяла ребенка на руки и понесла к столу. Он вырывался и визжал. Сестра молча глядела на него круглыми глазами, продолжая качаться на стуле. — Нужно налить им чаю, — объяснила леди Хелен Линли, перекрикивая рев Кристиана. — Он не успокоится, пока не поест.

— Я пришел не вовремя. Хелен со вздохом кивнула.

Линли ощутил растерянность. Хелен села на корточки и принялась собирать посуду с пола. Он присоединился к ней. В ярком свете он видел ее бледное лицо. Щеки утратили естественный румянец, а под глазами появились еле заметные темные круги. Линли спросил:

— Сколько еще ты здесь пробудешь?

— Пять дней. В субботу приедет Дафна на две недели. Потом мама еще на две. А потом Пен придется справляться самой. — Хелен откинула с лица прядь каштановых волос. — Не могу представить, как она будет одна, Томми. Так плохо ей еще не было.

— Кристиан сказал, что отец не часто приезжает.

Леди Хелен плотно сжала губы:

— Не часто. Мягко говоря. Линли дотронулся до ее плеча:

— Что у них произошло, Хелен?

— Не знаю. Какие-то старые счеты. Они не хотят об этом говорить. — Она невесело улыбнулась. — Блаженство семейной жизни.

Линли почувствовал себя уязвленным и убрал руку с ее плеча.

— Прости, — сказала Хелен.

Он криво улыбнулся, пожал плечами и положил на место последний горшок.

— Томми, ничего не выйдет. Ты ведь знаешь. Тебе не следовало приходить.

Хелен встала и направилась к холодильнику, достала оттуда четыре яйца, масло, кусок сыра и два помидора. Потом покопалась в ящике буфета и вытащила батон хлеба. Быстро, не говоря ни слова, она приготовила детям чай, а Кристиан тем временем водил по столу огрызком карандаша, который вытащил из телефонного справочника на заставленной всякими мелочами тумбочке. Пердита продолжала раскачиваться и сосать палец с выражением блаженства на лице, полуприкрыв глаза.

Линли стоял у раковины, наблюдая за Хелен. Он так и не снял пальто, поскольку она не предложила.

На что он надеялся, прийдя в дом ее сестры, где она, падая от усталости, возилась с тремя чужими малышами? Неужели он думал, что она с благодарностью бросится в его объятия? Что уцепится за него, как за спасительную соломинку? Что ее лицо засветится радостью и любовью? Что она наконец-то перестанет сопротивляться и сдастся на его милость? Хейверс была права. Какой же он дурак!

— Я сейчас уйду, — сказал Линли.

Хелен повернулась от стола, где раскладывала яичницу в две фаянсовые тарелки.

— Вернешься в Лондон? — спросила она.

— Нет, я здесь по делу. — Линли кратко рассказал ей о случившемся и добавил: — Буду жить в Сент-Стивензе.

— Вспомнишь студенческие деньки?

— Служителей, застилающих постели, и ключи сторожа.

Хелен поставила на стол тарелки, поджаренные тосты, печеные помидоры и молоко. Кристиан с жадностью набросился на еду. Пердита продолжала раскачиваться. Леди Хелен вложила в руку девочки вилку, погладила ее по темным волосам и нежно провела пальцами по мягкой щеке ребенка.

— Хелен. — Линли было приятно произносить ее имя. Она обернулась к нему. — Я сейчас ухожу.

— Я провожу тебя.

Она провела его через гостиную к парадной двери. В этой части дома было холоднее. Линли взглянул на лестницу.

— Мне поздороваться с Пен?

— Не стоит, Томми.

Линли откашлялся, кивнул. Словно угадав его мысли, Хелен легко дотронулась до его руки:

— Пожалуйста, пойми.

Линли догадался, что она говорит не о сестре.

— Полагаю, мы не сможем поужинать вместе.

— Я не могу оставить ее с детьми. Бог знает, когда вернется Гарри. Сегодня он останется ужинать в Эмманьюэл-Колледже. Он может заночевать там. Он уже четыре раза так делал на прошлой неделе.

— Ты позвонишь мне, если он вернется?

— Он не…

— Ты позвонишь?

— Томми!

Линли охватило ощущение тоски и безнадежности, и он произнес:

— Я сам вызвался взять это дело, Хелен. Когда узнал, что надо ехать в Кембридж.

Произнеся эти слова, Линли почувствовал презрение к себе. Он выбрал самый худший способ морального давления. Это было нечестно и недостойно. Хелен промолчала. В полутемном коридоре она вся казалась созданной из света и тени. Блестящая темная масса волос на плечах и светлая кожа. Линли протянул руку и погладил ее по лицу. Она подошла ближе и нежно обняла его. Линли прижался щекой к ее волосам.

— Кристиан сказал, ты ему нравишься, потому что от тебя хорошо пахнет, — прошептал он.

Линли почувствовал, как она улыбнулась.

— Правда?

— Да. — Он крепче обнял ее и поцеловал в голову. — Кристиан был прав, — добавил Линли, разжал руки и открыл дверь.

— Томми. — Хелен скрестила руки на груди.

Он молчал, ждал, надеясь, что она сделает первый шаг.

— Я позвоню, — наконец произнесла она, — если Гарри вернется.

— Я люблю тебя, Хелен. — Линли пошел к машине.

Леди Хелен вернулась на кухню. Впервые за девять дней, проведенных в Кембридже, она с отвращением огляделась вокруг, словно увидев кухню со стороны. Все вокруг говорило о распаде.

Несмотря на то что Хелен сама мыла кухню всего три дня назад, желтый линолеум был опять грязный, в крошках и липких пятнах. Стены покрылись слоем жира, и повсюду пестрели следы грязных пальцев. Везде были разбросаны вещи. Пачка невскрытой почты, деревянная чаша с яблоками и потемневшими бананами, несколько газет, пластиковая коробка с кухонными принадлежностями и щетками, детская книжка-раскраска и цветные карандаши делили место с электрическим миксером, тостером, пыльными книгами и подставкой для бутылок. Вокруг конфорок на плите были черные пятна, а на трех плетеных корзинах для мусора, стоящих на холодильнике, уже собралась паутина.

Леди Хелен ужаснулась. Что мог подумать Линли при виде всего этого? Как это было непохоже на его прошлый приезд в Булстрод-Гарденз на тихий летний ужин в саду, с напитками на уютной террасе, которая с той поры превратилась в песочницу и место детских игр, загроможденное игрушками. Тогда ее сестра и Гарри Роджер уже жили вместе: они безумно любили друг друга и не замечали никого вокруг. Они обменивались многозначительными взглядами и понимающими улыбками; то и дело нежно прикасались друг к другу; кормили друг друга с ложечки и пили из одной чашки. Днем они жили отдельной жизнью — Гарри читал лекции в университете, а Пен работала в музее Фицуильяма, — но ночью они становились единым целым.

В то время их преданность друг другу казалась леди Хелен преувеличенной и странной, слишком приторной. Но сейчас ей было непонятно, почему это ее так раздражало. Она предпочла бы вновь лицезреть воркующую парочку, нежели видеть, что стало с браком Гарри и ее сестры после рождения третьего ребенка.

Кристиан продолжал «ужинать». Его измазанные маслом ладошки превратились в ковши экскаватора, и он с наслаждением погружал их в тарелку, сопровождая это действие шумовыми эффектами. Его костюмчик был забрызган яйцами, помидорами и кусочками сыра. Пердита почти не прикоснулась к еде. Она не двигаясь сидела на своем стульчике с тряпичной куклой на коленях, внимательно разглядывая тарелку, но не притрагиваясь к еде.

Леди Хелен присела на корточки у стула Пердиты, а Кристиан продолжал вопить «Бах! Бум!». Кусок яичницы плюхнулся на стол. Пердита зажмурилась, когда ей в щеку полетели помидорные брызги.

— Довольно, Кристиан, — не выдержала леди Хелен, отбирая у него тарелку. Он был ее племянником. Она должна была любить его, и почти всегда так и было. Но после девяти дней ее терпению пришел конец, и если раньше она жалела Кристиана, то теперь жалость куда-то исчезла. Мальчик собрался было громко заплакать, но Хелен успела прикрыть ему рот ладонью. — Довольно. Ты ведешь себя ужасно. Прекрати немедленно.

Ошеломленный необычным поведением любимой тети Лиин, Кристиан на мгновение приутих. Но только на мгновение. Он произнес «мама!», и его глаза наполнились слезами.

Не испытывая угрызений совести, леди Хелен продолжала:

— Да. Мама. Она хочет отдохнуть, но ты ей не даешь. — Кристиан замолчал, и Хелен повернулась к его сестре: — Ты не будешь есть, Пердита?

Девочка не сводила глаз с куклы, которая лежала у нее на коленях — пухлые щеки и безмятежная улыбка на губах. Воплощение счастливого детства, подумала леди Хелен и сказала Кристиану:

— Я пойду к маме и малышке. Посмотришь вместо меня за Пердитой?

Кристиан посмотрел на тарелку сестры.

— Она не ела, — сказал он.

— Может, тебе удастся уговорить ее.

Хелен оставила детей одних и пошла к сестре. Наверху царила тишина, и Хелен немного постояла на лестнице, прислонившись лбом к холодному окну. Она думала о Линли и его неожиданном приезде в Кембридж. Хелен прекрасно понимала, что это значило.

Прошло почти десять месяцев с тех пор, как Линли совершил ту безумную поездку на остров Скай, чтобы найти ее, почти десять месяцев с того морозного январского дня, как он сделал ей предложение, а она отказалась. Линли больше не просил, и за прошедшее время они сделали не одну попытку восстановить прежние дружеские и простые отношения. Но они как-то не восстанавливались, поскольку, предложив Хелен стать его женой, Линли преступил невидимую границу, нежданным образом изменив их отношения. Теперь они оба жили в зыбком неведении, понимая, что могут считать друг друга добрыми знакомыми до конца жизни, если пожелают, но на самом деле дружба закончилась в тот момент, когда Линли осмелился превратить ее в любовь.

Их каждая следующая встреча после того января, какой бы невинной или случайной она ни была, носила отпечаток первого предложения Линли. Они больше не говорили об этом, но между ними будто образовалась пустыня из зыбучих песков невысказанных слов. Один неверный шаг — и Хелен провалится вниз, запутавшись в попытках объяснить Линли то, что причинит ему еще большие страдания.

Леди Хелен вздохнула и расправила плечи. У нее болела шея. От холодного стекла на лбу выступила испарина. Она чувствовала невыносимую усталость.

Дверь в спальню ее сестры в конце коридора была закрыта, и Хелен осторожно постучала, прежде чем войти. Она не стала ждать, пока Пенелопа ответит на стук. Девять дней, проведенных с сестрой, научили Хелен не делать этого.

Окна в спальне были закрыты, чтобы внутрь не попадал холодный и сырой ночной воздух, а наличие электрического камина и радиатора делало комнату меньше, как бы сжимая пространство. Под окном стояла огромная кровать Пенелопы, где она лежала, прижимая младенца к распухшей груди, — даже в мягком свете настольной лампы ее лицо выглядело мертвенно-бледным. Когда леди Хелен окликнула сестру, та продолжала опираться головой о спинку кровати, плотно закрыв глаза и скривив губы в гримасе боли. Ее лицо блестело от пота, который капельками стекал с висков и падал на грудь. Внезапно леди Хелен увидела, как по щеке сестры скатилась одна большая слеза, но она не вытерла ее и даже не разомкнула век.

Хелен уже в который раз почувствовала свое полное бессилие. Она видела, в каком ужасном состоянии была грудь ее сестры, соски были в трещинах и кровоточили; Хелен слышала, как Пенелопа вскрикивала, сцеживая молоко. Но она знала, что не сумеет переубедить Пенелопу. Она будет кормить грудью этого ребенка, пока ему не исполнится полгода, и не важно, какие страдания ей придется претерпеть. Материнство стало для нее навязчивой идеей, с которой Пенелопа ни за что не хотела расстаться.

Леди Хелен подошла к кровати и взглянула на ребенка, впервые заметив, что Пенелопа даже не держит его. Она положила младенца на подушку и прижимала ее к себе, пока он сосал. Пен беззвучно плакала.

Весь день она не выходила из спальни. Вчера она провела десять бесцельных минут в гостиной, близнецы копошились у ее ног, а леди Хелен меняла простыни. Но сегодня Пенелопа сидела в комнате, оживая, только когда Хелен приносила кормить ребенка. Иногда она читала, иногда сидела на стуле у окна, но чаще плакала.

Хотя девочке уже исполнился месяц, ни Пен, ни ее муж не придумали для нее имени, называя ее «младенец» или «она». Словно отсутствие имени делало появление ребенка в доме временным. У нее не было имени, и ее самой будто и не существовало. А если девочки не существовало, родители не производили ее на свет. А тогда им не приходилось признавать, что сила, вызвавшая ребенка к жизни, будь это любовь, верность или желание, ушла из их жизни.

Малышка перестала сосать и лежала, сжав кулачки. По подбородку стекала тоненькая зеленоватая струйка молока. Глубоко выдохнув, Пен отбросила подушку, и леди Хелен взяла ребенка на руки.

— Я слышала звонок. — Голос Пен звучал глухо и вымученно. Она лежала с закрытыми глазами. Темные, как у детей, волосы прилипли к щекам. — Гарри?

— Нет, Томми. Он здесь по делу. Сестра открыла глаза:

— Томми Линли? Что ему нужно?

Леди Хелен похлопала малышку по теплой спинке:

— Зашел поздороваться.

Она подошла к окну. Пен беспокойно зашевелилась в постели. Хелен знала, что она наблюдает за ней.

— Откуда он знал, где тебя искать?

— Я ему сказала.

— Зачем? Нет, не отвечай. Ты ведь хотела, чтобы он пришел. — В вопросе звучал упрек. Хелен отвернулась от окна, за которым мокрой зловещей паутиной висел туман. А Пенелопа продолжала: — Я не виню тебя, Хелен. Ты хочешь выбраться отсюда. Хочешь вернуться в Лондон. Любой поступил бы так же.

— Это неправда.

— Вернуться в свою квартиру, к своей жизни, к тишине. Господи, как мне сейчас не хватает тишины. И одиночества. И свободного времени. — Пен зарыдала. Она нащупала на туалетном столике затертые среди баночек с кремом и мазей салфетки. — Прости. Я всем мешаю. Я ни на что не гожусь.

— Не говори так. Пожалуйста. Ты ведь знаешь, что это неправда.

— Посмотри на меня. Просто посмотри на меня, Хелен. Я ни на что не гожусь. Я просто ходячий инкубатор. Я даже не могу быть хорошей матерью своим детям. Неудачница, слизняк.

— У тебя депрессия, Пен. Такое с тобой уже было, когда родились близнецы…

— Нет! Тогда все было нормально! Совершенно нормально!

— Ты просто забыла. Но все прошло. И это пройдет.

Пен отвернулась. Ее тело сотрясалось от рыданий.

— Гарри снова останется ночевать в колледже? — Она резко обернула мокрое лицо к Хелен. — Ничего. Можешь не отвечать. Я все знаю.

Впервые за девять дней Пен дала волю своим чувствам. Леди Хелен решила воспользоваться возможностью и присела на край кровати.

— Что у вас происходит, Пен?

— Он получил все, что хотел. Зачем теперь думать о последствиях?

— Получил? Я не понимаю. У него другая женщина?

Пен с горечью рассмеялась, подавила рыдание и быстро сменила тему:

— Ты знаешь, почему он приехал из Лондона, Хелен. Не притворяйся дурочкой. Ты знаешь, чего он добивается. Это в духе Линли. Прямиком к своей цели.

Хелен не ответила. Она положила дочь Пен в кроватку, и на душе потеплело, когда девочка, дрыгая ножками и ручками, улыбнулась ей. Хелен взяла маленькие пальчики и принялась целовать их. Что за чудо! Десять крошечных пальчиков, маленькие ноготки.

— Его привело сюда не только убийство, и ты должна быть готова отшить его.

— Все уже в прошлом.

— Не будь же такой дурой! — Пенелопа привстала, схватила Хелен за руку. — Послушай, Хелен. У тебя есть все. Не отказывайся от этого ради мужчины. Выкинь его из своей жизни. Он хочет заполучить тебя. Он не сдастся, пока ты ясно не дашь ему понять, что к чему. Так сделай же это.

Леди Хелен улыбнулась, надеясь, что улыбка получилась любящей. Она прикрыла ладонь сестры своей рукой.

— Пен. Милая. Мы не героини «Тэсс из рода д'Эрбервиллей». Томми не охотится за моей добродетелью. Но даже если и так, я боюсь, что он… — Хелен беззаботно рассмеялась.—Дай-ка вспомнить. Да, он почти на пятнадцать лет опоздал. Ровно пятнадцать лет будет в Рождество. Рассказать тебе об этом?

Пенелопа отпрянула.

— Это не шутка!

Хелен почувствовала удивление и беспомощность, увидев, что глаза сестры опять наполнились слезами.

— Пен…

— Нет! Ты живешь в мире грез! Розы, шампанское и холодные атласные простыни. Аист приносит маленьких милых младенцев. Очаровательные детки сидят на коленях у мамочки. Ничего дурно-пахнущего, неприятного, отвратительного, причиняющего боль. Оглянись хорошенько вокруг, прежде чем решишь выйти замуж.

— Томми приехал в Кембридж не для того, чтобы делать мне предложение.

— Оглянись хорошенько. Жизнь омерзительна, Хелен. Она грязная и подлая. Мы живем, чтобы умереть. Но ты не желаешь этого видеть. Ты ни о чем не думаешь.

— Ты несправедлива.

— А, так ты сама мечтаешь затащить его в постель! На это ты надеялась, когда увидела его сегодня вечером. Я не виню тебя. Как я могу? Наверное, в постели он хорош. Я знаю по меньшей мере дюжину женщин в Лондоне, которые охотно это подтвердят. Делай что хочешь. Переспи с ним. Выходи за него замуж. Надеюсь, ты не настолько глупа, чтобы верить, что он будет верен тебе. Или вашему браку. Или чему-нибудь другому.

— Мы просто друзья, Пен. С начала и до конца.

— Может быть, тебе просто нужны дома, машины, слуги и деньги? И конечно, титул. Нельзя об этом забывать. Графиня Ашертон. Какая прекрасная пара. По крайней мере хоть кто-то из нас порадует отца. — Пен отвернулась и выключила свет. — Я буду спать. Уложи ребенка.

— Пен.

— Нет, я хочу спать.

Глава 4

— У Елены Уивер хорошо шел основной предмет, — сказал, обращаясь к Линли, Теренс Кафф. — Но наверное, так говорят обо всех студентах. Что бы они тут делали, если бы у них не шел основной предмет?

— Какой предмет был у Елены?

— Английский.

Кафф наполнил две рюмки шерри и подал одну Линли. Кивнул в сторону трех пухлых стульев вокруг раздвижного столика, помещавшегося справа от библиотечного камина — двухъярусного образчика пышной архитектуры конца елизаветинской эпохи, украшенного мраморными кариатидами, коринфскими колоннами и гербом Винсента Амберлена, лорда Брасдауна, основателя колледжа.

До приезда в дом директора колледжа Линли вечером совершил одинокую прогулку по семи университетским дворам, которые охватывали две трети западной стороны Сент-Стивенз-Колледжа, и постоял немного в саду с террасой, выходящей на берег реки Кем. Линли обожал архитектуру. Ему доставляло удовольствие рассматривать причудливые элементы зодчества каждой эпохи. Считая Кембридж архитектурной сокровищницей, Линли все же полагал, что Сент-Стивенз-Колледж требует особого внимания. В нем спрессовались пять веков архитектуры — начиная с Принсипал-корта, построенного в шестнадцатом веке, с его зданиями из красного кирпича и угловой кладкой из песчаника и кончая треугольным Норт-кортом, созданным уже в двадцатом веке, где за стенами из стеклянных панелей в обрамлении бразильского красного дерева располагались бар, профессорская комната, лекторий и кладовая. Сент-Стивенз был одним из крупнейших колледжей университета, «окруженный Святой Троицей», как гласили университетские брошюры: Тринити-Колледж на севере, Тринити-Холл на юге и Тринити-лейн, разделяющая западную и восточную секции. И только благодаря реке, протекавшей вдоль западной границы колледжа, он остался открытым с одной стороны.

Дом директора располагался в юго-западном углу территории колледжа, примыкая к Гаррет-Хостел-лейн и окнами выходя на реку Кем. Он был построен в 1600-х годах, и, подобно его предшественникам в Принсипал-корте, избежал облицовки тесаным камнем, которая была столь популярна в Кембридже в восемнадцатом веке. Таким образом коттедж сохранил первоначальную кирпичную отделку и угловую кладку из песчаника контрастного цвета. Как и многие другие образцы архитектуры этого периода, он удачно сочетал в себе черты классики и готики. Симметричность дома говорила о влиянии классического дизайна. С каждой стороны парадной двери располагалось по окну, а полукруглые мансардные окна выдавались из крытой черепицей крутой крыши. Неизжитое пристрастие строителей дома к готике проглядывало в зубчатом узоре карниза, в островерхой арке над входом в сводчатом потолке холла. Именно здесь Линли была назначена встреча с Теренсом Каффом, мастером Сент-Стивенза и выпускником Эксетер-Колледжа в Оксфорде, где учился сам Линли.

Инспектор наблюдал, как тощее тело Каффа опустилось на тугой стул в отделанной панелями библиотеке. Он не мог припомнить, чтобы ему доводилось слышать имя Каффа в студенческие годы в Оксфорде, но, принимая во внимание то, что мастер Сент-Стивенза был лет на двадцать старше Линли, не стоило делать из этого вывод, что Кафф-студент не блистал особыми талантами.

Личина самоуверенности сидела на Каффе столь же идеально, как его бежевые брюки и темно-синий пиджак. Его вид показывал, что, глубоко переживая убийство одной из младших студенток колледжа, он не считает себя ответственным за смерть Елены Уивер.

— Я рад, что вице-канцлер согласился, чтобы в расследовании принимал участие Скотленд-Ярд, — произнес Кафф, поставив рюмку с шерри на столик. — Помогло то, что в Сент-Стивензе учится Миранда Уэбберли. Оставалось только назвать вице-канцлеру имя ее отца.

— По словам Уэбберли, здесь были недовольны тем расследованием случая смерти в университете, которое проводила местная уголовная полиция.

Кафф подпер голову указательным пальцем. Он не носил кольца. Его волосы были густые и пепельно-серые.

— Это было явное самоубийство. Но кто-то из полиции шепнул местной прессе, что дело выглядело как убийство, которое хотели замять. Вы знаете, как это бывает: заявление, что университет защищает кого-то из своих. Все вылилось в незначительный, но неприятный скандал, подогреваемый газетами. Хотелось бы избежать повторения. Вице-канцлер согласен со мной.

— Но насколько я знаю, девушка была убита не на территории университета, поэтому напрашивается вывод, что преступление совершил кто-то из города. Если это так, то вы можете попасть в неприятную ситуацию иного рода вне зависимости от ваших пожеланий Скотленд-Ярду.

— Да. Поверьте мне, я все понимаю.

— Поэтому вмешательство Скотленд-Ярда… Кафф прервал Линли словами:

— Елена была убита на острове Робинзона Крузо. Вы знаете это место? Недалеко от Милл-лейн и университетского центра. Там давно собирается молодежь, чтобы курить и выпивать.

— Студенты колледжей? Звучит довольно странно.

— Верно. Но вы не правы. Студентам не нужен этот остров. Они могут пить и курить в своих комнатах. Могут пойти в университетский центр. Любой может делать, что ему заблагорассудится, в своей собственной спальне. Естественно, у нас есть определенные правила, но нельзя сказать, что они подлежат строгому исполнению. Давно прошли времена надзирателей.

— Тогда, полагаю, на острове в основном собираются жители города.

— В южной части да. А в северной зимой чинят лодки.

— Принадлежащие колледжам?

— Частично.

— Итак, студенты и местные могут там столкнуться.

Кафф не стал спорить:

— Ссора между студенткой колледжа и кем-то из города? Пара обидных эпитетов, произнесенных «снобкой», и убийство как месть?

— Могло ли подобное произойти с Еленой Уивер?

— В смысле, могла ли она разозлить кого-либо так, чтобы ее подкараулили и убили?

— Такое ведь возможно.

Кафф перевел взгляд с рюмки на древний глобус, стоявший на окне библиотеки. Свет отбрасывал слегка искаженную тень от глобуса на неровное оконное стекло.

— Откровенно говоря, это совсем не похоже на Елену. Но даже если ее караулили, сомневаюсь, что это был кто-то из города. Насколько я знаю, она не имела там близких знакомств.

— Тогда случайное убийство?

— Сторож говорит, что она покинула территорию колледжа около четверти седьмого. Одна. Напрашивается вывод, что молодая девушка, совершающая утреннюю пробежку в одиночестве, стала жертвой неизвестного убийцы. К несчастью, мне кажется, что дело в другом.

— Вы думаете, убийца знал ее? Студент одного из колледжей?

Кафф предложил Линли сигарету из красного деревянного ящика на столе. Когда Линли отказался, мастер закурил, на минуту отвел глаза и сказал:

— Это вполне можно предположить.

— У вас есть какие-нибудь соображения? Кафф прищурился:

— Абсолютно никаких.

Линли уловил решительные нотки в его голосе и вернулся к первоначальной теме:

— Вы говорили, у Елены хорошо шел основной предмет. Что еще вы можете о ней рассказать?

— Кажется, в этом году ее курсовая была посвящена истории литературы, но вам лучше уточнить у ее наставника. В прошлом году он помогал Елене освоиться.

Линли удивленно поднял брови. Он знал обязанности наставника. То, что Елене Уивер понадобилась его помощь, говорило о каких-то личных проблемах, а не о простом приобщении растерянного студента к тайнам университетской системы образования.

— У нее были трудности?

Кафф стряхнул пепел с сигареты в фарфоровую пепельницу, а затем произнес:

— Больше, чем у большинства студентов. Она была умной и одаренной студенткой, но в прошлом осеннем триместре начала пропускать занятия с руководителями, что привело к первому замечанию.

— А другие замечания?

— Она перестала посещать лекции. Появлялась пьяной по меньшей мере на трех занятиях с руководителями. Отсутствовала всю ночь, — наставник скажет вам, сколько раз, если это для вас важно, — не отметившись у охранника.

— Полагаю, вы не стали бы исключать Елену ради ее отца. Благодаря ему ее приняли в Сент-Стивенз?

— Не совсем так. Он выдающийся ученый, и, естественно, мы уделяли его дочери больше внимания. Но, как я уже говорил, Елена была талантливой студенткой. Она хорошо сдала экзамен для подготовленных учащихся в средней школе. Результаты вступительного экзамена тоже были неплохие. А ее устный ответ отличался оригинальностью. Вполне естественно, что вначале она была ошеломлена жизнью в Кембридже.

— И когда появилось первое замечание?..

— Старший наставник, ее руководители и я встретились, чтобы разработать план действий. Это было легко. Вместо того, чтобы следить за ее успеваемостью, контролировать посещаемость лекций и галочками отмечать, встречалась ли она с научными руководителями, мы настояли, чтобы Елена больше общалась со своим отцом, чтобы он следил за ее успехами в учебе. Поэтому она стала проводить с ним выходные. — Кафф продолжил с некоторым смущением: — Отец решил, что будет лучше, если мы разрешим Елене держать в комнате живртное — мышь. Он надеялся, что это приучит ее к ответственности и, несомненно, предотвратит ее ночные отлучки из колледжа. Очевидно, девушка любила животных. И мы попросили молодого человека из Куинз-Колледжа по имени Гарет Рэндольф стать помощником Елены и, что более важно, ввести ее в подходящее общество. Боюсь, ее отец не одобрял последнего. Он был против с самого начала.

— Из-за парня?

— Из-за самого общества. «Глухие студенты». Гарет Рэндольф его президент. И он один из самых активных студентов-инвалидов в университете.

Линли нахмурился:

— Похоже, Энтони Уивера беспокоило, что его дочь может увлечься физически неполноценным парнем. — Тут и в самом деле было о чем волноваться.

— Не сомневаюсь, — согласился Кафф, — но мне кажется, общение с Гаретом Рандольфом принесло бы Елене только пользу.

— Почему?

— По вполне очевидной причине. Елена тоже была физически неполноценной. — Увидев, что Линли молчит, Кафф изумился: — Вы ведь знаете? Вам должны были сказать.

— Сказать? Что?

Теренс Кафф наклонился к собеседнику:

— Простите. Я думал, вы знаете. Елена Уивер была глухой.

«Глухие студенты», объяснил Теренс Кафф, — неформальное название «Общества глухих студентов» Кембриджского университета, которое каждую неделю собирается в маленькой свободной комнате полуподвального этажа библиотеки Питерхауса в начале Литтл-Сент-Мери-лейн. Союз был создан для поддержки довольно значительной части глухих студентов, учившихся в университете. Но его члены исповедуют идею глухоты как особой культуры, не считая ее физическим отклонением.

— Эти ребята гордятся тем, что они такие, — продолжал Кафф, — они много сделали для внушения глухим студентам чувства самоуважения. Нет ничего постыдного в том, чтобы объясняться жестами, а не словами. Никакого греха в том, что не умеешь читать по губам.

— Но вы говорите, что Энтони Уивер хотел, чтобы его дочь держалась от них подальше. Если она сама была глухой, то это полная бессмыслица.

Кафф поднялся, подошел к камину и зажег маленькую горку углей в металлической корзине. В комнате становилось холодно, и хотя действие Каффа было вполне разумно, в нем чувствовалось стремление потянуть время. Пламя разгорелось, а Кафф продолжал стоять рядом с камином, сунув руки в карманы брюк и изучая свои ботинки.

— Елена могла читать по губам, — наконец объяснил он, — она также довольно хорошо говорила. Ее родители, особенно мать, посвятили всю жизнь тому, чтобы она стала нормальной женщиной в нормальном мире. Они хотели, чтобы все считали ее слышащим человеком. Поэтому для них «Общество глухих студентов» было шагом назад.

— Но ведь Елена могла общаться и жестами?

— Да. Но она освоила их в подростковом возрасте, когда руководство средней школы призвало на помощь социальную службу, не сумев убедить мать Елены записать девочку на специальную программу по изучению языка. Но даже тогда ей не разрешали общаться жестами дома. И насколько я знаю, никто из родителей никогда не переходил с ней на язык глухонемых.

— Черт знает что, — задумчиво произнес Линли.

— Для нас да. Но родители хотели, чтобы у девочки появился шанс попасть в мир нормально слышащих людей. Мы можем не соглашаться с их методами, но в результате Елена научилась читать по губам, говорить и общаться жестами.

— Допустим, это она освоила, — согласился Линли, — но интересно, к какому миру она себя относила.

Горка углей в камине слегка накренилась, когда ее охватило пламя. Кафф проворно перемешал ее кочергой.

—Думаю, теперь вы понимаете, почему мы были готовы делать Елене поблажки. Она жила как бы между двух миров. И, как вы сами сказали, не могла уверенно чувствовать себя ни в одном из них.

— Какое странное решение для образованного человека. Что собой представляет этот Уивер?

— Блестящий историк. Талантливый ученый. Человек поразительной, глубокой профессиональной честности.

От Линли не укрылся обтекаемый характер ответа.

— Насколько я понял, его ждет повышение по службе?

— Пенфордская кафедра? Совершенно верно. Он в списке кандидатов.

— Что такое эта Пенфордская кафедра?

— Высшая университетская должность в области истории.

— Престижная?

— Более чем. Возможность делать все, что душа пожелает. Читать лекции, если захочет и когда захочет, или заниматься со студентами. Полная свобода действий наравне с национальным признанием, величайшими почестями и уважением коллег. Если его изберут, это станет звездным часом в его карьере.

— А сомнительная характеристика дочери Уивера в университете могла бы помешать его избранию?

Но Кафф полностью отмел в сторону намек, сказав:

— Я не входил в состав отборочной комиссии. Она рассматривает потенциальных кандидатов с прошлого декабря. Не могу вам сказать, что именно она принимает во внимание.

— Но Уивер мог опасаться, что проблемы дочери очернят его в глазах отборочной комиссии?

Кафф поставил кочергу на место и провел пальцем по ее тусклой медной ручке.

— Я всегда предпочитал закрывать глаза на личную жизнь и убеждения старших научных сотрудников. Боюсь, здесь вам помочь ничем не смогу, — ответил он.

Только закончив эту фразу, Кафф отвел глаза от ручки. И опять в их разговоре Линли ясно ощутил нежелание другого человека делиться информацией.

— Вы, конечно, захотите посмотреть, где мы вас поселили, — вежливо произнес Кафф. — Я позову сторожа.


В начале восьмого Линли звонил в дверь дома Энтони Уивера на Адамс-роуд. На дорожке был припаркован дорогой «ситроен» синий металлик. Дом находился неподалеку от Сент-Стивенза, поэтому инспектор преодолел весь путь пешком, перейдя реку по современному мосту Гаррет-Хостел из бетона и железа и пройдя под конскими каштанами, которые роняли на Баррелз-уок огромные желтые листья, влажные от тумана. Изредка его обгоняли велосипедисты в вязаных шапках, шарфах и перчатках, но, кроме них, на дорожке, связывающей Куинз-роуд с Грейндж-роуд, никого не было. Уличные фонари отбрасывали тусклый свет. Заросли остролиста, ели и живые изгороди, перемежающиеся с заборами из дерева, кирпича и железа, обрамляли улицу. Вдали возвышалась желтовато-коричневая громада университетской библиотеки, куда устремлялись темные тени, торопясь успеть до закрытия.

Дома на Адамс-роуд были обнесены живыми изгородями и окружены деревьями: голыми серебристыми березами, словно нарисованными карандашом на фоне тумана, тополями с корой всевозможных оттенков серого, ольхой, еще не сбросившей на зиму листья. Здесь царила тишина, которую нарушало лишь журчание воды, вытекающей из-под забора. В ночном воздухе ощущался слабый аромат древесного дыма, но возле дома Уивера единственным запахом был запах мокрой шерсти от пальто Линли.

И внутри было так же.

Дверь открыла высокая блондинка с точеным изящным лицом. Она казалась слишком молодой, чтобы быть матерью Елены, и на ее лице не было видимых признаков горя. Глядя на нее, Линли подумал, что никогда не встречал такого великолепного самообладания. Положение каждой части тела казалось предельно выверенным, словно невидимая рука установила ее перед дверью за мгновение до того, как Линли позвонил.

— Да, — произнесла женщина тоном утверждения, а не вопроса. Но ее лицо оставалось неподвижным.

Линли предъявил служебное удостоверение, представился и сказал, что хотел бы увидеть родителей девушки.

При этих словах женщина отступила назад.

— Я позову Энтони, — произнесла она и оставила Линли стоять на бронзово-золотистом персидском ковре, укрывавшем паркетный пол в холле. Дверь по левую руку вела в гостиную. Справа за стеклянной дверью столовой виднелся стол на плетеной ножке, покрытый скатертью и заставленный фарфоровой посудой для завтрака.

Линли снял пальто, перекинул его через полированные перила лестницы и прошел в гостиную. Там он остановился, испытав непривычное удивление увиденным. Как и в прихожей, пол в гостиной был паркетный, покрытый персидским ковром. На нем стояла серая кожаная мебель — диван, два стула и кресло, а также столики с мраморными ножками и стеклянными столешницами. Очевидно, акварельные пейзажи на стене были тщательно отобраны и расположены таким образом, чтобы гармонировать с цветовой гаммой комнаты, и висели они точно над диваном: первая изображала вазу с абрикосами на окне, за которым сияло бледно-голубое небо, а вторая — изящную серую вазу с розовыми восточными маками на столе из слоновой кости, на котором лежали три упавших лепестка. На каждой акварели стояло одно слово: «Уивер». Или муж, или жена, или дочь интересовались искусством. На элегантном стеклянном чайном столике у стены стояли шелковые тюльпаны. Рядом журнал «Еllе» и фотография в серебряной рамке. Не считая этих двух предметов и картин на стенах, в комнате не было никаких признаков того, что в ней живут люди. Линли стало любопытно, как выглядят другие комнаты, и он подошел к чайному столику взглянуть на фотографию. Это был свадебный портрет, по-видимому сделанный лет десять назад, судя по длине волос Уивера. А невеста — торжественная, какая-то неземная и удивительно молодая — была та самая женщина, которая только что открыла дверь.

— Инспектор? — Линли оторвался от фотографии, когда его окликнул отец погибшей девушки. Двигался он медленно. — Мать Елены спит наверху. Разбудить ее?

— Бедняжка выпила снотворное. — Жена Уивера подошла к двери и неуверенно остановилась, прикоснувшись рукой к серебряной лилии на отвороте пиджака.

— Нет необходимости будить ее, — ответил Линли.

— Это шок, — произнес Уивер и зачем-то добавил: — Она днем приехала из Лондона.

— Приготовить кофе? — спросила жена Уивера. Она так и не вошла в комнату.

— Спасибо, я не буду, — отказался Линли.

— Мне тоже не надо. Спасибо Джастин, милая. — Уивер мимолетно улыбнулся жене — было видно, чего ему стоило это усилие, — и движением руки пригласил ее присоединиться к разговору. Джастин вошла в комнату. Уивер приблизился к камину и включил газовую горелку под хитроумной грудой искусственных углей. — Пожалуйста, садитесь, инспектор.

Уивер расположился на одном из кожаных стульев, его жена на другом, а Линли тем временем разглядывал человека, который недавно потерял свою дочь, выискивая в его чертах едва заметные признаки глубочайшего горя, которое мужчинам не положено демонстрировать перед посторонними. За толстыми стеклами очков в металлической оправе скрывались карие глаза в красных прожилках с набрякшими красными веками. Руки Уивера, довольно маленькие для человека его роста, тряслись, когда он жестикулировал, а губы, почти невидимые за темными подстриженными усами, дрожали в ожидании слов Линли.

Как он не похож, подумалось Линли, на свою жену. Смуглый, с намечающимся брюшком, с небольшой проседью, морщинами на лбу и мешками под глазами. В строгом костюме-тройке и парой золотых запонок, тем не менее он казался лишним среди холодного, изысканного убранства комнаты.

— Чем мы можем вам помочь, инспектор? — Голос Уивера дрожал, как и его руки. — Скажите, что нам надо делать. Я должен знать. Я должен найти это чудовище. Он задушил ее. Он ударил ее. Они вам говорили? Ее лицо… На ней была золотая цепочка с маленьким единорогом, которую я подарил ей на прошлое Рождество, поэтому я сразу узнал, что это Елена. Но даже если бы на ней не было цепочки, ее рот был полуоткрыт, и я увидел передний зуб. Этого достаточно. Этот зуб. На нем маленькая выщербинка.

Джастин Уивер опустила глаза и сжала на коленях руки.

Уивер сорвал очки:

— Боже мой! Не могу поверить, что она мертва. Ликли был тронут чужим горем. Сколько раз за последние тринадцать лет он становился свидетелем разыгрывающейся перед ним драмы? Но он по-прежнему не умел смягчить чужих страданий, как и тогда, когда был всего лишь констеблем и впервые беседовал с рыдавшей дочерью женщины, забитой до смерти мужем-пьяницей. И каждый раз Линли предоставлял человеку возможность выплакаться, надеясь хоть как-то утешить несчастных тем, что кто-то разделяет их стремление к совершению правосудия.

Уивер продолжал говорить. Его глаза наполнялись слезами.

— Ока была такая хрупкая. Незащищенная.

— Из-за ее глухоты?

— Нет. Из-за меня. — Когда голос Уивера дрогнул, жена глянула в его сторону, плотно сжала губы и вновь опустила глаза. — Я бросил ее мать, когда Елене было пять, инспектор. Вы это все равно узнаете, поэтому чем раньше, тем лучше. Она спала. Я собрал свои вещи, ушел и больше не возвращался. И я не мог объяснить пятилетнему ребенку, еще и глухому, что я покидаю не ее, что наша жизнь с ее матерью стала до того невыносимой, что я больше не могу терпеть. Мы с Глин были виноваты. Только не Елена. Но я ее отец. Я бросил ее, предал. Она боролась, она самоутверждалась в этой жизни, несмотря на свой дефект, все следующие пятнадцать лет. Гнев, смущение, неуверенность, страх. Они были ее демонами.

Линли даже не приходилось задавать вопросов, чтобы направлять рассказ Уивера в нужное русло. Казалось, человек только и ждал возможности предаться самобичеванию.

— Она могла выбрать Оксфорд — Глин настаивала, чтобы она поступила туда, потому что не хотела, чтобы Елена была со мной, — но она выбрала Кембридж. Понимаете, что это значило для меня? Все эти годы она жила в Лондоне с матерью. Я старался сделать для нее все возможное, но она держала дистанцию. Она позволяла мне быть ее отцом только внешне. И вот у меня появился шанс снова стать им, наладить наши отношения… — Уивер подыскивал подходящее слово, — отдать ей всю любовь, которую испытывал. И как я был счастлив, чувствуя, что между нами постепенно налаживается и крепнет связь, с какой радостью я смотрел, как Джастин помогает Елене писать сочинения. Когда эти две женщины… — Он опять запнулся. — Эти две женщины в моей жизни, Джастин и Елена, моя жена и дочь… — Уивер зарыдал. Это были тяжелые униженные мужские рыдания: одной рукой он прикрывал глаза, в другой сжимал очки.

Джастин Уивер не шевельнулась. Она казалась высеченной из камня. Потом из ее груди вырвался тихий вздох, она подняла глаза и уставилась на яркий огонь.

— Насколько я понимаю, вначале у Елены были трудности в университете, — обратился Линли к жене Уивера.

— Да. Процесс привыкания. Из Лондона, от матери сюда. — Она неуверенно глянула на мужа. — Ей потребовалось время, чтобы…

— Как она могла легко привыкнуть? — требовательно спросил Уивер. — Всю свою жизнь она преодолевала трудности. Она так старалась. Она хотела быть как остальные. — Он вытер лицо смятым носовым платком и продолжал сжимать его в руке; затем надел очки. — Но это было не важно. Абсолютно не важно для меня. Потому что она приносила радость. Такая невинная. Настоящий дар.

— Значит, ее неприятности не внушали вам беспокойства? Я имею в виду, вы не тревожились за вашу карьеру.

Уивер уставился на Линли. В мгновение ока выражение его лица изменилось: вместо чудовищной тоски на нем появилось недоверие.

— Боже, — прошептал Уивер, — на что вы намекаете?

— Я знаю, что вы были в списке претендентов на довольно престижную должность в университете, — пояснил Линли.

— Но какое это имеет отношение… Линли прервал его:

— Моя обязанность собирать и оценивать информацию, доктор Уивер. Для этого мне приходится задавать вопросы, на которые вы бы при других обстоятельствах предпочли не отвечать.

Уивер задумался, нервно теребя пальцами зажатый в руке носовой платок:

— Ничто в поведении моей дочери не внушало мне беспокойства, инспектор. Ничто. Ни одна черта ее характера. Ни один ее поступок.

Линли размышлял над его словами. Он думал о застывшем лице Уивера, потом сказал:

— У Елены были враги?

— Нет. И никто из ее знакомых не мог бы причинить ей зла.

— Энтони,—неуверенно произнесла Джастин, — ты не думаешь, что она и Гарет… Может быть, у них произошла размолвка?

— Гарет Рэндольф? — спросил Линли. — Президент «Глухих студентов»? — Когда Джастин кивнула, он продолжил: — Доктор Кафф говорил мне, что в прошлом году его попросили помогать Елене. Что вы можете сказать о нем?

— Если это он, я убью его, — подал голос Уивер. Джастин ответила на вопрос:

— Он будущий инженер, учится в Куинз-Кол-ледже.

Уивер, обращаясь больше к самому себе, чем к Линли, проговорил:

— А инженерная лаборатория недалеко от дороги на насыпи. Там он проводит практические занятия. А также встречается со студентами, которым помогает. Это ведь в двух минутах ходьбы от острова Крузо? А до Коу-Фен одна минута бегом.

— Он ладил с Еленой?

— Они часто виделись, — ответила Джастин, — но это было одно из условий доктора Каффа и руководителей Елены. Гарет следил, чтобы она появлялась на собраниях «Глухих студентов». Он привлек ее к занятиям общества. — Она метнула в сторону мужа осторожный взгляд, прежде чем закончила: — Мне кажется, Елене очень нравился Гарет. Но не так, как она ему. А он и правда замечательный парень. Не думаю, чтобы он…

— Он занимается боксом, — продолжал Уивер, — он участник университетской команды. Елена мне говорила.

— Он мог знать, что в то утро она будет бегать?

— В том-то и дело, — ответил Уивер, — она не должна была бегать. — Он обернулся к жене. — Ты говорила, что она не будет бегать. Ты сказала, она звонила тебе.

В его словах слышалось обвинение. Джастин слегка отклонилась назад — почти незаметное движение, поскольку она сидела очень прямо.

— Энтони. — Имя мужа прозвучало как скрытая мольба.

— Она звонила вам? — удивленно переспросил Линли. — Как?

— По текстофону, — ответила Джастин.

— Что-то вроде видеотелефона?

Энтони Уивер зашевелился на стуле, перевел глаза на жену и поднялся:

— Он у меня в кабинете. Я вам покажу.

Уивер повел Линли через столовую, безупречную кухню со сверкающей утварью и по короткому коридору, ведущему в заднюю часть дома. Кабинет Уивера оказался маленькой комнатой с окнами, выходящими на задний дворик, и когда он включил свет, на улице заскулила собака.

— Ты кормила его? — спросил Уивер у жены.

— Он хочет в дом.

— Я не могу его видеть. Нет. Не пускай его, Джастин.

— Это всего лишь собака. Он не понимает. Ему никогда…

— Не надо!

Джастин замолчала. Она, как и прежде, осталась стоять у двери, когда Линли и ее муж вошли в комнату.

Кабинет был совсем не похож на остальные комнаты в доме. На полу лежал старый цветастый ковер. На провисших полках из дешевой сосны теснились книги. У картотеки стояли фотографии, а на стене висели наброски в рамках. Под единственным окном располагался стол Уивера — стального цвета, большой и уродливый. Кроме груды писем и стопки справочников, на столе стояли компьютер, монитор, телефон и модем. Именно это и называлось текстофоном.

— Как он работает? — поинтересовался Линли.

Уивер высморкался и сунул платок в карман пиджака.

— Я позвоню в колледж. — Он подошел к столу, включил монитор, набрал по телефону несколько цифр и нажал кнопку на модеме.

Через несколько минут экран компьютера разделился на две части тонкой горизонтальной линией. Внизу появились слова: «Дженн слушает».

— Коллега? — спросил Линли.

— Адам Дженн, мой выпускник. — Уивер быстро печатал. Слова появлялись в верхней части экрана: «Это доктор Уивер, Адам. Я демонстрирую действие текстофона полиции. Елена использовала его вчера вечером».

«Ясно, — появилось в нижней части экрана. — Мне оставаться на связи? Нужно показать что-то особенное?»

Уивер перевел на Линли вопросительный взгляд.

— Нет, достаточно, — ответил Линли, — теперь ясно, как он работает.

«Нет необходимости», — напечатал Уивер.

«Хорошо» — ответ. А через несколько секунд: «Я буду в колледже весь вечер, доктор Уивер. Завтра тоже. Буду здесь, сколько понадобится. Пожалуйста, не беспокойтесь ни о чем».

Уивер проглотил подступивший к горлу комок.

— Хороший парень, — прошептал он и выключил монитор. Все трое смотрели, как слова на экране медленно угасали.

— Какое сообщение прислала Елена вчера вечером? — спросил Линли у Джастин.

Та по-прежнему стояла у двери, прислонившись плечом к косяку и глядя на монитор, словно силилась вспомнить.

— Она только написала, что утром не будет бегать. Иногда у нее были проблемы с коленом. Я решила, что она хочет дать ему отдых на день или два.

— Когда она связалась с вами? Джастин наморщила лоб:

— Наверное, было начало девятого, потому что она попросила отца, но он еще не пришел с работы. Я сообщила ей, что ему пришлось ненадолго вернуться в колледж, и Елена ответила, что позвонит туда.

— Она позвонила?

Уивер покачал головой. Его нижняя губа дрожала, и он прижал ее указательным пальцем левой руки, словно пытаясь таким образом сдержать рвавшиеся наружу рыдания.

— Вы были одна, когда Елена звонила? Джастин кивнула.

— Вы уверены, что это была Елена? Прекрасная кожа на щеках Джастин будто натянулась.

— Конечно. Кто же еще?

— Кто знал, что вы вдвоем бегаете по утрам? Джастин перевела взгляд на мужа, потом снова на Линли:

— Энтони знал. По-моему, я говорила кому-то из коллег.

— Где?

— В «Юниверсити Пресс».

— А другие?

И снова она перевела взгляд на мужа:

— Энтони, ты кому-нибудь говорил?

Уивер по-прежнему глядел на компьютер, словно надеясь получить сообщение.

— Адаму Дженну, по-видимому. Да, точно, я говорил ему. Знали ее друзья. Жильцы на ее этаже.

— Кто-нибудь знал про ее текстофон?

— Гарет, — ответила Джастин, — конечно, она сказала Гарету.

— И у него тоже есть такой текстофон. — Уивер метнул взгляд на Линли. — Елена ведь не звонила, не так ли? Звонил кто-то другой.

Линли понял, что его собеседник жаждет решительных действий.

— Возможно, — согласился инспектор, — но также возможно и то, что Елена предпочла придумать отговорку, чтобы совершить пробежку одной. Это было бы необычно?

— Она бегала со своей мачехой. Всегда. Джастин промолчала. Линли поглядел на нее.

Она отвела глаза. Для него этого было достаточно. Уивер спросил у жены:

— Ты ведь не видела ее утром? Почему, Джастин? Разве ты не искала ее?

— Она мне позвонила, милый, — терпеливо ответила Джастин. — Я не ожидала увидеть ее. Но если бы и так, утром я не была у реки.

— Вы тоже бегали утром? — спросил Линли. — Когда это было?

— В наше обычное время. Четверть седьмого. Но я выбрала другой маршрут.

— Вы не были у насыпи?

Минутное размышление.

— Была. Но в конце, а не в начале. Я пробежала через город и пересекла насыпь с востока на запад. Я бежала к Ньюнем-роуд. — Быстро взглянув на мужа, Джастин слегка шевельнулась, словно набираясь смелости: — Честно говоря, я ненавижу бегать вдоль реки, инспектор. Мне это никогда не нравилось. Поэтому, когда у меня появилась возможность выбрать другой маршрут, я выбрала его.

Линли подумал, что это было самое большое откровение, на которое Джастин Уивер решилась в присутствии мужа и которое касалось ее отношений с его дочерью Еленой.


Сразу после ухода инспектора Джастин впустила собаку в дом. Энтони поднялся наверх. Он не узнает, что она это сделала. Рано утром она встанет и выпустит животное на улицу, прежде чем проснется Энтони.

Это было предательством по отношению к мужу. Джастин знала, что ее мать никогда бы не пошла наперекор желаниям отца. Но речь шла о собаке, испуганном, одиноком существе, которое чувствовало, что что-то не так, но не могло понять почему.

Когда Джастин открыла заднюю дверь, сеттер не бросился через лужайку, как обычно, а вошел неуверенно, словно понимал, что его присутствие в доме нежелательно. Пригнув к земле рыжую голову, собака с надеждой взглянула на Джастин. Дважды вильнула хвостом. Уши животного насторожились, потом повисли.

— Все в порядке, — прошептала Джастин, — заходи.

Стук собачьих когтей по полу, когда животное обнюхивало плитки пола на кухне, успокаивал. Во всех звуках, издаваемых сеттером, было что-то домашнее: в визге и рычании, когда он играл, в фыркании, когда копал землю и она попадала ему в нос, в долгом вздохе, когда устраивался спать в своей корзине, в тихом урчании, когда собака хотела привлечь чье-то внимание. Она была так похожа на человека, что Джастин не переставала удивляться.

— Думаю, собака пойдет Елене только на пользу, — сказал Энтони перед приездом дочери в Кембридж в прошлом году. — У Виктора Карптона недавно ощенилась сука. Я возьму Елену с собой, пусть сама выберет щенка.

Джастин не возражала. В душе она тоже мечтала об этом. Хотя и протест прозвучал бы вполне уместно, поскольку собаке — источнику суматохи и грязи — предстояло жить в доме на Адамс-роуд, а не в Сент-Стивенз-Колледже с Еленой. Но Джастин вспыхнула от радости. Кроме голубого попугая, слепо привязанного к матери Джастин, и выигранной на празднике золотой рыбки, которая в первую же ночь выбросилась из налитого доверху аквариума и приклеилась к нарциссу на обоях за буфетом, когда девочке было восемь лет, у Джастин никогда не было настоящего домашнего любимца — собаки, следующей за ней по пятам, кошки, свернувшейся у нее в ногах в кровати, или лошади, чтобы ездить по пустым аллеям Кембриджшира. Родители считали, что держать в доме животных негигиенично.

Они являлись переносчиками бактерий. Бактерии — это неприлично. А после того, как родители Джастин получили наследство ее двоюродного дедушки, приличия были для них на первом месте.

Энтони Уивер был для нее символом разрыва с прежней жизнью, ее вызовом приличиям и утверждением взрослой. У Джастин перед глазами стояла мать, произносящая дрожащими губами: «О чем же ты думаешь, Джастин? Он же… еврей». Она по-прежнему почти физически испытывала жгучее чувство удовлетворения, глядя, с каким испугом ее побледневшая мать приняла известие о скорой свадьбе. Реакция отца была более спокойной.

— Он сменил фамилию. Он преподаватель в Кембридже. У него стабильный доход. Конечно, он уже был женат, и мне было бы приятнее видеть рядом с тобой кого-нибудь помоложе. И все-таки он неплохая партия. — Отец скрестил ноги и взял в руки трубку и «Панч»[6], который давно избрал для себя как подобающее чтение для джентльмена в воскресный вечер. — Я чертовски рад, что он сменил фамилию.

Но сменил фамилию не сам Энтони, а его дед. Он словно вновь родился — не Вайнер из Германии, а британец Уивер. Конечно, Уивер — не совсем благородная фамилия, но тогда дед Энтони этого не понимал, как не понимал и того, что его акцент и его профессия никогда не позволят ему преодолеть грань между ним и представителями того класса, к которому он так стремился. Сливки общества не имели обыкновения близко общаться со своими портными, несмотря на близость магазинов последних к Савил-Роу[7].

Энтони рассказал все это Джастин вскоре после того, как они встретились в «Юниверсити Пресс», где она, тогда помощник редактора и недавняя выпускница Даремского университета, занималась подготовкой к печати книги об эпохе правления Эдуарда III. Энтони Уивер был ответственным редактором этого тома собрания сочинений, написанных тяжеловесным языком исследователей Средневековья. В течение последних двух месяцев подготовки проекта Джастин и Энтони работали бок о бок, иногда в ее маленьком офисе в «Юниверсити Пресс», но чаще в его комнатах в Сент-Стивенз-Колледже. А в свободное время Энтони рассказывал о своем прошлом, дочери, первом браке, работе и своей жизни.

Джастин никогда не встречала человека с таким подвешенным языком. Живя в мире, где общение заключалось в легком поднятии бровей или движении губ, она влюбилась в его желание говорить, в его быструю теплую улыбку, в то, как он глазами побуждал ее к разговору. Тогда Джастин хотелось только слушать Энтони, и прошедшие девять лет она это и делала, пока ограниченный мир Кембриджского университета не стал для него тесен.

Джастин смотрела, как ирландский сеттер вытащил из своей корзины старый черный носок, приготовившись терзать его на полу.

— Только не сегодня, — прошептала Джастин. — Иди в корзину. — Она похлопала собаку по голове, теплый язык ласково лизнул в ответ ее пальцы, и Джастин вышла из кухни. В столовой она задержалась, чтобы снять со скатерти нитку, а в гостиной выключила газ и смотрела, как языки пламени быстро исчезали среди углей. Затем Джастин пошла наверх.

Энтони лежал на постели в полутемной комнате. Он снял ботинки и пиджак, и Джастин по привычке поставила их в ящик, а пиджак повесила на вешалку. После этого она повернулась к мужу. Свет из коридора блестел на дорожках слез, которые ползли по его вискам и исчезали в волосах. Его глаза были закрыты.

Джастин хотела ощутить жалость, печаль или сочувствие. Она хотела чувствовать что угодно, только не тревогу, которая впервые охватила ее, когда он днем уехал из дому и оставил ее наедине с Глин.

Она подошла к постели. Это была модная кровать из датского тика с боковыми столиками. На каждом из них стояла приземистая медная лампа, похожая на гриб, и Джастин включила одну рядом с мужем. Он поднял правую руку и прикрыл глаза. Левая рука потянулась к ней.

— Ты мне нужна, — прошептал он, — останься со мной.

Сердце Джастин не дрогнуло, как дрогнуло бы год назад, и плоть не откликнулась на его призыв. Ей бы хотелось воспользоваться моментом, как поступили бы на ее месте другие женщины, выдвинуть маленький ящичек в его столе, вытащить коробку противозачаточных таблеток и сказать: «Выброси их, если я тебе нужна». Но Джастин этого не сделала. Запас надежды и терпения она истощила уже давно. Осталось только то, что обычно остается, когда все хорошее ушло. Казалось, целую вечность Джастин переполняли гнев, недоверие и желание отомстить, которое еще не было удовлетворено.

Энтони повернулся на бок. Он усадил ее на кровать и положил голову ей на колени, обняв ее за талию. Механическим жестом Джастин погладила его волосы.

— Это сон, — произнес Энтони, — она придет к нам в выходные, и мы снова будем вместе. Мы поедем в Блэкни. Или будем тренироваться в стрельбе для охоты на фазанов. Или просто будем сидеть и разговаривать. Но мы будем одной семьей. Все вместе. — Джастин видела, как по его щеке покатились слезы и капнули на ее серую шерстяную юбку. — Я хочу, чтобы она вернулась, — прошептал он, — Елена, Елена.

Джастин произнесла единственные искренние слова, которые можно было сказать в такой ситуации:

— Я сожалею.

— Обними меня. Пожалуйста. — Руки Энтони скользнули под жакет и крепко обхватили ее. Через мгновение Джастин услышала, как он прошептал ее имя. Он прижал ее к себе и начал вытягивать блузку из-за пояса юбки. Руки у него были теплые. Они нащупывали застежку ее бюстгальтера. — Обними меня, — снова попросил Энтони. Он скинул жакет с плеч Джастин и губами нащупал ее грудь. Сквозь тонкий шелк блузки она почувствовала его дыхание, потом его язык и затем зубы, прикусившие сосок. Грудь Джастин напряглась. — Просто обними меня, — шептал Энтони, — обними. Пожалуйста.

Джастин знала, что секс — вполне нормальная, жизнеутверждающая реакция на горестную утрату. Но она не могла не задаваться вопросом, не занимался ли он уже сегодня таким жизнеутверждением.

Словно ощутив ее внутреннее сопротивление, Энтони отодвинулся от жены. Его очки лежали на столике, и он надел их.

— Прости, — произнес он, — я даже не понимаю, что делаю.

Джастин поднялась:

— Куда ты ездил?

— Ты даже не захотела…

— Я не об этом. Я говорю о том, что произошло днем. Где ты был?

— Просто ездил.

— Куда?

— Никуда.

— Я тебе не верю.

Энтони перевел взгляд на элегантный тиковый комод с его холодными, обтекаемыми линиями.

— Ты опять за старое. Ты ездил к ней. Занимался с ней любовью. Или вы просто разговаривали, как ты любишь говорить, по душам?

Энтони повернулся к жене. Медленно покачал головой:

— Ты всегда специально выбираешь время, не так ли?

— Ты хочешь уйти от ответа, Энтони. Взываешь к моей совести. Но это не поможет, даже сегодня. Где ты был?

— Как мне убедить тебя, что все кончено? Ты сама так хотела. Ты выдвинула свои условия. Получила, что тебе было нужно. Все кончено.

— Правда? — Джастин пустила в ход последнее средство. — Тогда где ты был вчера ночью? Я звонила в колледж после разговора с Еленой. Где ты был, Энтони? Ты солгал инспектору, но своей жене можешь сказать всю правду.

— Потише! Не хочу, чтобы ты разбудила Глин.

— Мне все равно, если я разбужу даже мертвых!

Джастин тут же пожалела о своих словах. Словно холодная вода, они остудили пламя ее гнева, когда муж срывающимся голосом произнес:

— Если бы ты только могла, Джастин.

Глава 5

В лондонском пригороде Гринфорд сержант полиции Барбара Хейверс медленно вела свою маленькую, начавшую покрываться ржавчиной машину по Олдфилд-лейн. На пассажирском сиденье, спрятавшись в складках пыльного черного пальто, сидела ее мать, словно марионетка с выпущенными из рук нитями. Перед отъездом из Актона Барбара повязала ей на шею веселенький красно-голубой шарф. Но во время поездки миссис Хейверс успела развязать большой квадратный узел и теперь использовала шарф в качестве муфты, все туже и туже закутывая им руки. Даже в свете фар Барбара видела большие и испуганные глаза матери за стеклами очков. Она годами не отъезжала далеко от дома.

— Вот китайский ресторанчик, — рассказывала Барбара, — посмотри, мам, вон там парикмахерская и аптека. Если бы сейчас было светло, мы могли бы поехать в общественный парк и посидеть на скамейке. Но скоро мы так и сделаем. Думаю, в следующие выходные.

В ответ мать промурлыкала себе под нос мелодию. Сидя прижавшись к двери, она бессознательно выбрала мотив, подходящий для данного момента. Барбара не знала, откуда эта музыка, но вспомнила первые восемь слов. «Думай обо мне, думай обо мне с любовью». В течение нескольких лет она не раз слышала эту песню по радио, и, несомненно, ее мать тоже слышала и припомнила ее в минуту страха, пытаясь выразить свои чувства, скрытые под маской безумия.

«Я думаю о тебе, — хотела сказать Барбара. — Это к лучшему. Это единственный выход».

Но вместо этого она наигранно веселым от отчаяния голосом произнесла:

— Посмотри, какие широкие тротуары, мам. В Актоне таких не увидишь.

Она не ожидала ответа и не получила его. Машина свернула на Юнида-драйв.

— Видишь деревья вдоль улицы? Сейчас они голые, но как они хороши летом! — Конечно, здесь не будет такой тенистой арки из листвы, какие встречаются в самых красивых кварталах Лондона. Деревья росли слишком далеко друг от друга. Но все равно они оживляли унылый длинный ряд кирпичных оштукатуренных домов, и поэтому Барбара взирала на них с благодарностью. С тем же чувством она смотрела и на садики перед домами, указывая на них матери, пока они медленно ехали по городу. Барбара весело болтала о семействе троллей, гипсовых уточках, ванночке для птиц и клумбе с зимними анютиными глазками и флоксами. Не важно, что она сама ничего этого не видела. Мать забудет обо всем уже утром. Она даже не вспомнит об этом разговоре через четверть часа.

Барбара и вправду знала, что мать не помнит об их разговоре о Хоторн-Лодже, состоявшемся вскоре после ее приезда домой. Барбара позвонила миссис Фло, договорилась насчет проживания матери у нее в качестве «гостьи» и отправилсь домой складывать вещи.

— На первых порах вашей мамочке не понадобятся все вещи, — ласково заметила миссис Фло. — Достаточно будет одного чемодана, мы будем переселять ее постепенно. Скажите, что она просто поедет погостить.

Годами слушая, как мать планирует поехать в путешествие, которого они так и не совершили, Барбара ощущала горькую иронию, собирая чемодан и говоря о поездке в Гринфорд. Это было совсем не похоже на те экзотические страны, мечты о которых так давно поселились в путавшихся мыслях ее матери. Но то, что она так давно мечтала о путешествии, делало присутствие чемодана менее пугающим.

Однако мать заметила, что Барбара не складывает свои вещи. Она даже прошла в комнату дочери и, порывшись в ее одежде, вернулась с охапкой пуловеров и брюк — основным компонентом гардероба Барбары.

— Тебе они понадобятся, милая. Особенно если мы едем в Швейцарию. Это ведь Швейцария, правда? Я так давно мечтала поехать туда. Свежий воздух. Барби, ты только подумай об этом.

Барбара объяснила матери, что они едут не в Швейцарию, добавив, что сама она не сможет поехать. Под конец она солгала:

— Это всего лишь визит. Только на несколько дней. Я приеду к тебе в выходные. — У нее теплилась надежда, что мать будет думать об этом, пока Барбара без лишних неприятностей устроит ее в Хоторн-Лодж.

Но теперь Барбара чувствовала, как улетучивается ее уверенность в преимуществах переезда к миссис Фло и в невозможности дальнейшей зависимости от миссис Густафсон. Мать кусала верхнюю губу, ее беспокойство усиливалось. Вокруг рта собралось множество мелких морщинок, которые постепенно расползлись к щекам и глазам, словно микроскопические трещинки, образовавшиеся на стекле на месте повреждения. Мать нервно сжимала руки под муфтой из шарфа. Ее пение становилось все навязчивее: «Думай обо мне, думай обо мне с любовью…»

— Мам, — произнесла Барбара, свернув к обочине поблизости от Хоторн-Лоджа. В ответ послышалось тихое гудение. Барбара колебалась. Днем она считала, что переезд будет легким. Казалось, мать даже встретила это предложение с восторгом в ожидании путешествия. Теперь же Барбара видела, что это будет мучительное испытание, чего она и боялась.

Она решила было помолиться, чтобы Бог дал ей сил для завершения задуманного. Но Барбара по-настоящему не верила в Бога, и мысль об обращении к нему в нужные ей моменты казалась бессмысленной и лицемерной. Поэтому она собрала остатки решимости, распахнула дверцу и вылезла из машины, чтобы помочь матери.

— Вот мы и приехали, мам, — сообщила Барбара с притворной радостью, почерпнутой из репертуара полицейских навыков. — Давай познакомимся с миссис Фло.

В одной руке Барбара сжимала чемодан матери. Другой поддерживала ее под руку. Она медленно повела мать по тротуару к серому оштукатуренному зданию — месту временного спасения.

— Послушай, мам, — произнесла Барбара, нажав кнопку звонка. Из дома доносилось пение — Дебора Керр пела «Познакомившись с тобой», возможно, специально по случаю приезда нового посетителя. — У них играет музыка. Слышишь?

— Пахнет капустой, — сказала мать. — Барби, не думаю, что дом, где пахнет капустой, подходит для отдыха. Капуста так обыденна. Это не годится.

— Пахнет из другого дома, мам.

— Я чувствую запах капусты, Барби. Я бы не сняла номер в гостинице, где пахнет капустой.

Барбара ощутила нарастающее волнение в жалобном голосе матери. Она молилась, чтобы миссис Фло скорее открыла дверь, и снова позвонила.

— Дома мы не подаем капусту, Барби. Только не гостям.

— Все в порядке, мамочка.

— Барби, не думаю…

Наконец-то на крыльце вспыхнул свет. Миссис Хейверс зажмурилась от неожиданности и отпрянула за спину Барбары.

На миссис Фло по-прежнему было аккуратное платье спортивного покроя с лиловой брошкой у горла. Она выглядела такой же свежей, как и утром.

— Вы приехали! Великолепно. — Она шагнула в темноту и взяла миссис Хейверс за руку. — Пойдемте познакомимся со старичками, дорогая. Мы говорили о вас, уже нарядились и с нетерпением ждем встречи.

— Барби! — В голосе матери слышалась мольба.

— Все нормально, мам. Я с тобой.

Старички собрались в гостиной, где была включена видеокассета «Король и я». Дебора Керр мелодично пела группе хороших азиатских детей. На кушетке старички раскачивались в такт музыке.

— Вот и мы, мои дорогие, — объявила миссис Фло, обняв миссис Хейверс за плечи. — Вот наша новая гостья. И мы готовы познакомиться с ней, правда? Жаль, что миссис Тилберд нет с нами, чтобы порадоваться вместе.

Мать представили миссис Сэлкилд и миссис Пендлбери, которые плечом к плечу сидели на кушетке. Миссис Хейверс отшатнулась, бросив в сторону Барбары взгляд, полный панического страха. Барбара ободряюще улыбнулась ей. Чемодан оттягивал ей руку.

— Может, снимем ваше хорошенькое пальтишко и шарф, милая? — Пальцы миссис Фло коснулись верхней пуговицы пальто матери.

— Барби! — взвизгнула миссис Хейверс.

— Все в порядке, — произнесла миссис Фло. — Не о чем беспокоиться. Мы все так рады, что вы ненадолго приехали к нам погостить.

— Пахнет капустой!

Барбара поставила чемодан на пол и пришла на помощь миссис Фло. Мать вцепилась в верхнюю пуговицу пальто, словно это был бесценный бриллиант. В уголках ее рта показалась слюна.

— Мам, это отдых, о котором ты так мечтала, — сказала Барбара. — Пойдем наверх и посмотрим твою комнату. — Она взяла мать за руку.

— В первое время всем им немного трудно, — произнесла миссис Фло, вероятно заметив, что Барбара начала паниковать. — Сначала перемены их раздражают. Это совершенно нормально. Вам не следует беспокоиться.

Вместе они вывели мать из комнаты, в то время как азиатские дети продолжали хором мелодично петь «день… за днем». Лестница была слишком узкой, чтобы пройти втроем, поэтому миссис Фло пошла вперед, продолжая весело болтать. Но за ее словами Барбара ощущала спокойную решимость и изумлялась терпению этой женщины, посвятившей всю жизнь заботе о старых и немощных. Сама Барбара только мечтала побыстрее выбраться из этого дома и презирала себя за эту эмоциональную клаустрофобию.

Помогая матери подняться по лестнице, Барбара по-прежнему ощущала желание сбежать. Тело миссис Хейверс будто окаменело. Каждый шаг давался с трудом. И хотя Барбара уговаривала, ободряла и дружески поддерживала мать под руку, все это было похоже на последние мгновения жизни животного, которого ведут на бойню, когда оно впервые чувствует в воздухе запах крови.

— Капуста, — хныкала миссис Хейверс. Барбара пыталась не обращать внимания на ее слова. Она знала, что в доме не пахнет капустой. Она понимала, что мысли матери цеплялись за последние разумные слова, сказанные ею. Но когда голова матери упала Барбаре на плечо, та почувствовала сильнейший укол совести.

«Мама не понимает, — думала Барбара. — И никогда не поймет».

Вслух она произнесла:

— Миссис Фло, не думаю…

Поднявшись наверх, миссис Фло обернулась и подняла ладонь предупреждающим жестом:

— Дайте ей время, милая. Это всем нелегко. Она пересекла коридор и открыла дверь одной из комнат в задней части дома, где уже горел свет, словно в ожидании новой гостьи. В комнате стояла больничная кровать. В остальном эта спальня ничем не отличалась от других, виденных Барбарой, и по правде говоря, была более жизнерадостной, чем комната ее матери в Актоне.

— Посмотри, какие красивые обои, мама, — сказала Барбара. — На них ромашки. Ты ведь любишь ромашки? И ковер. Посмотри. На ковре тоже ромашки. У тебя будет своя раковина. И кресло-качалка у окна. Мам, я тебе говорила, что из этого окна виден парк? Ты будешь смотреть, как дети играют в мяч.

«Пожалуйста, дай мне какой-нибудь знак», думала Барбара.

Миссис Хейверс хныкала, вцепившись в руку дочери.

— Дайте мне ее чемодан, милая, — попросила миссис Фло. — Если мы быстро расставим вещи, она скорее привыкнет. Чем меньше потрясений, тем лучше для мамы. Вы ведь привезли фотографии и памятные вещи?

— Да, они сверху.

— Давайте сначала вытащим их. Думаю, фотографий на первый раз будет достаточно. Напоминание о доме.

В чемодане было всего две фотографии в створчатой рамке, одна брата Барбары, а другая ее отца. Когда миссис Фло открыла чемодан, вытащила рамку и поставила ее на комоде, Барбара внезапно поняла, что, спеша вычеркнуть мать из своей жизни, даже не подумала положить свою фотографию. От стыда ей стало жарко.

— Ну вот, разве не красиво? — сказала миссис Фло, отступила назад и, покачивая головой, стала разглядывать фотографии. — Какой хороший мальчик. Это…

— Мой брат. Он умер.

Миссис Фло сочувственно прищелкнула языком:

— Может, снимем с нее пальто?

«Ему было десять лет», — подумала Барбара. У его постели не было никого из семьи, даже медицинской сестры, чтобы держать его за руку и облегчить ему уход. Он умер в одиночестве.

Миссис Фло проговорила:

— Давайте снимем его, милая.

Барбара почувствовала, как ее мать съежилась.

— Барби… — в двух слогах ее имени слышалась обреченность.

Барбара часто задавалась вопросом, что чувствовал ее брат, умер ли он легко, так и не выходя из последней комы, или открыл глаза и увидел рядом с собой лишь аппараты, трубочки, капельницы и механизмы, работающие без устали, чтобы продлить ему жизнь.

— Вот так. Умница. Одна пуговица. Теперь другая. Вы устроитесь и выпьете чашечку чаю. Думаю, вы не откажетесь. Может быть, с кусочком торта?

— Капуста, — выдохнула миссис Хейверс. Слово было почти неслышным, словно слабый, искаженный вскрик издалека.

Барбара приняла решение.

— Ее альбомы, — сказала она. — Миссис Фло, я забыла альбомы моей матери.

Миссис Фло подняла глаза от шарфа, который ей удалось вытянуть из пальцев миссис Хейверс;

— Вы можете привезти их позже, милая. Сразу ей все не понадобится.

— Нет. Это важно. Альбомы должны быть с ней. Она собирала… ~ Барбара запнулась, зная, что поступает глупо, чувствуя, что ей нечего объяснить. — Она мечтала о путешествиях. Она собирала открытки в альбомы. Каждый день рассматривает их. Она будет чувствовать себя одинокой и…

Миссис Фло коснулась руки Барбары:

— Милая, послушайте меня. Ваши чувства вполне естественны. Но все к лучшему. Вы должны понять.

— Нет. Плохо уже то, что я забыла свою фотографию. Я не могу оставить мать здесь без ее альбомов. Простите. Я отняла у вас время. Я все испортила. Просто… — Барбара решила, что не будет плакать из-за того, что она нужна матери и что предстоит разговор с миссис Густафсон.

Она подошла к комоду, сложила фотографии, положила их в чемодан и взяла его в руку. Достав из кармана салфетку, вытерла щеки и нос матери:

— Ладно, мам. Поехали домой.


Церковный хор пел «Господи, помилуй», когда Линли пересек Чэпл-корт и подошел к часовне, которая вместе с аркадой составляла большую часть западной стороны Чэпл-корта. Хотя часовня была возведена явно для того, чтобы наслаждаться ее видом от Миддл-корта, в восемнадцатом столетии ее окружили кольцом университетских строений.

Свет горел в сооружении из светло-серого песчаника, которое, хотя и не было построено Реном[8], стало памятником его пристрастию к классическим формам. Фасад часовни возносился над центром аркады, состоявшей из четырех коринфских колонн, которые поддерживали изогнутый фронтон с часами и куполом в форме фонаря. С колонн свисали декоративные гирлянды. По обе стороны часов блестели слуховые окна. Все элементы часовни представляли собой воплощение классического идеала Рена — симметрии. Наиболее эффектно она выглядела ночью, когда туман с реки вился вокруг низкой стены и окутывал колонны. Но и при свете солнца зрелище было величественным.

Словно для подтверждения этой мысли, раздался звук трубы. В холодном ночном воздухе он звучал чисто и нежно. Когда Линли распахнул дверь часовни в юго-восточной части здания, без удивления заметив, что средний вход был не чем иным, как архитектурным элементом, непригодным для использования, хор ответил на трубный призыв очередным «Господи, помилуй». Линли вошел в часовню.

По всей высоте сводчатых окон, поднимавшихся к гипсовому уступчатому карнизу, стены были отделаны панелями из золотистого дуба, под которыми лицом к единственному центральному проходу стояли такие же скамейки. На них сидели участники университетского хора, пристально следя за единственной девушкой-трубачом, которая стояла у подножия алтаря и заканчивала игру. Она казалась совсем маленькой на фоне позолоченного барочного алтаря с изображением Иисуса, воскрешающего Лазаря из мертвых. Девушка опустила свой инструмент, увидела Линли и улыбнулась ему. В это время хор затянул последнее «Господи, помилуй». Последовало несколько громких органных аккордов. Руководитель хора быстро делал заметки.

— Альты никуда не годятся, — сказал он, — сопрано кричат, как совы. Теноры воют, как собаки. Остальные зачет. В это же время завтра вечером, пожалуйста.

Хор дружно застонал. Руководитель не обратил на это никакого внимания, заткнул карандаш в пучок черных волос и произнес:

— Но труба превосходна. Спасибо, Миранда. На сегодня все, дамы и господа.

Когда группа начала расходиться, Линли прошел по проходу к Миранде Уэбберли, которая протирала трубу и убирала ее в футляр.

— Ты изменила джазу, Рэнди, — заметил он. Миранда резко подняла голову. Взметнулся хохолок вьющихся рыжих волос.

— Ничуть! — ответила она.

Линли отметил, что Миранда была одета, как обычно, в свободный густо-лиловый спортивный костюм, который, как она надеялась, удлинит ее полноватую коренастую фигуру и сделает темнее ее слишком светлые глаза.

— По-прежнему в обществе любителей джаза?

— Точно. У нас будет концерт в среду вечером в Тринити-Холл. Вы придете?

— Обязательно. Миранда ухмыльнулась:

— Хорошо. — Она захлопнула крышку футляра и поставила его на край скамьи. — Отец звонил. Он сказал, что сегодня вечером притащится кто-нибудь из его людей. Почему вы один?

— Сержант Хейверс улаживает личные дела. Она приедет позже. Думаю, завтра утром.

— Гмм. Ладно. Хотите кофе или что-нибудь еще? Наверное, вы захотите поговорить. Столовая еще открыта. Или мы можем пойти в мою комнату. — Несмотря на невинность последней фразы, Миранда покраснела. — Я имею в виду, если вы захотите поговорить наедине.

Линли улыбнулся:

— В твою комнату.

Миранда надела огромную куртку, бросив через плечо «Спасибо, инспектор», когда Линли помог ей, обернула вокруг шеи шарф и подняла футляр с трубой.

— Отлично. Теперь вперед. Я в Нью-корте. — И направилась к выходу.

Вместо того чтобы пересечь Чэпл-корт и пройти привычным путем между восточным и южным зданиями («Их называют „Берлоги Рэндольфа“, — сообщила Миранда. — По имени архитектора. Ужасные, не правда ли?»), она повела Линли вдоль аркады к северному проходу. Они преодолели несколько ступенек, прошли по коридору, через пожарный выход, по другому коридору, через другой пожарный выход и опять по ступенькам. Все время Миранда болтала.

— Я еще не разобралась в своем отношении к случившемуся с Еленой, — сказала она. Эти слова казались продолжением разговора, который она вела наедине с собой большую часть дня. — Я все время думаю, что должна была бы испытывать ярость, злость или горе, но пока ничего не почувствовала. Только вину за то, что я ничего этого не испытываю, и отвратительное сознание того, что этим будет заниматься папа, конечно, через вас, а это делает меня свидетелем. Как ужасно! Я ведь христианка. Разве я не должна скорбеть о ней? — Миранда не ждала ответа Линли. — Понимаете, главная проблема в том, что я до сих пор не могу поверить, что Елена мертва. Я не видела ее вчера вечером. Не слышала, как она уходила сегодня утром. В этом суть того, как мы жили, поэтому мне все кажется таким обыденным. Возможно, если бы я обнаружила ее или если бы она была убита в своей комнате и наша служительница, убирающая постели, нашла ее и с криком прибежала ко мне, — вроде как в кино, понимаете? — тогда бы я видела, знала и испытывала бы какие-нибудь чувства. Меня беспокоит, что я ничего не чувствую. Неужели я превращаюсь в камень? Неужели мне все равно?

— Вы были близки?

— В этом-то и дело. Нам следовало быть ближе. Надо было постараться. Я знала ее с прошлого года.

— Но она не была твоей подругой? Миранда приостановилась у выхода в Нью-корт. Она наморщила нос.

— Я не занималась бегом, — двусмысленно ответила Миранда и распахнула дверь.

Слева к берегу реки спускалась терраса. Вправо вела тропинка, усыпанная щебнем. Она шла между стеной здания и лужайкой, посреди которой рос огромный красивый каштан. За ним виднелось здание Нью-корта, выстроенное в форме подковы, — три этажа блестящей неоготики с фигурными окнами, тяжелыми железными косяками дверей, зубцами на крыше и остроконечной башенкой.

— Нам туда, — сказала Миранда и повела Линли по тропинке к юго-восточной части здания, из которого они вышли. По стенам вился зимний жасмин. Линли уловил его сладкий аромат за секунду до того, как Миранда открыла дверь, рядом с которой на камне была аккуратно вырезана буква «Л».

Они быстрым шагом поднялись на второй этаж. Комната Миранды была одной из двух спален, расположенных друг против друга в коротком коридоре, где находились еще душ, туалет и комната служителей.

Миранда зашла в комнату служителей, чтобы вскипятить воду в чайнике.

— Подождите секунду, — сказала она с легкой гримасой. — У меня есть немножко виски, можно добавить в чай, если желаете. Если вы только не скажете моей маме.

— Что ты пристрастилась к спиртному? Миранда закатила глаза:

— Что я пристрастилась ко всему. Кроме мужчин. Можете рассказывать ей обо мне, что хотите. Придумайте что-нибудь. Скажите, что я была в черном кружевном белье. Это вселит в нее надежду, — Девушка засмеялась и подошла к двери своей комнаты. Линли одобрительно отметил, что она благоразумно заперла ее. Недаром она была дочерью суперинтенданта полиции.

— Похоже, тебе удалось отхватить роскошные апартаменты, — заметил Линли. По кембриджским стандартам так и было. Спальня состояла не из одной комнаты, а из двух: маленькая внутренняя комнатушка, где Миранда спала, и побольше — гостиная. Последняя была достаточно просторна, чтобы вместить два небольших дивана и маленький обеденный столик из ореха, заменявший рабочий стол. В углу комнаты был кирпичный встроенный камин и окно с дубовым подоконником, выходящее на Тринити-Пэссидж-лейн. На подоконнике стояла железная клетка. Линли подошел поближе, чтобы рассмотреть крошечного пленника, который яростно крутился в скрипящем колесе.

Миранда поставила футляр с трубой у кресла, рядом швырнула куртку.

— Это Малыш, — сказала она и направилась к камину, чтобы разжечь электрический огонь.

Линли, стягивавший пальто, на мгновение замер:

— Мышь Елены?

— Когда я узнала, что случилось, то взяла его из ее комнаты. Мне казалось, я поступила правильно.

— Когда это было?

— Сегодня днем. Кажется, после двух.

— Ее комната была не заперта?

— Нет. Еще нет. Елена никогда не запиралась. — На полке в нише расположились несколько бутылок спиртного, пять стаканов, три чашки и блюдца. Миранда поставила на стол две чашки и бутылку. — Это может быть важно? — спросила она. — Что Елена не запирала комнату?

Мышонок прекратил крутиться, выбрался из колеса и отправился в угол клетки. Его усы подрагивали, нос нюхал воздух. Схватившись лапками за тонкие металлические прутья, он поднялся и принялся исследовать пальцы Линли.

— Возможно, — отозвался инспектор. — Ты утром не слышала движения в ее комнате? Часов в семь или в половине восьмого.

Миранда покачала головой. На ее лице отразилось сожаление.

— Наушники.

— Ты спишь в наушниках?

— Да, с тех пор как… — Миранда запнулась, но поборола смущение и продолжила: — Только так я могу заснуть, инспектор. Уже привыкла. Чертовски неэстетично, но что поделаешь?

Линли удовлетворился неловким оправданием Миранды, восхищаясь ее отважной попыткой говорить весело. Для тех, кто хорошо знал суперинтенданта Уэбберли, не был тайной его неудавшийся брак. Вероятно, его дочь начала спать в наушниках еще дома, чтобы не слышать безобразных ссор родителей по ночам.

— Во сколько ты встала утром, Рэнди?

— В восемь. Плюс-минус десять минут. — Миранда криво усмехнулась. — Пожалуй, прибавьте десять минут. В девять у меня лекция.

— А что ты делала, когда проснулась? Душ? Ванна?

— Гмм. Да. Выпила чашку чаю. Съела немного хлопьев. Сделала тост.

— Комната Елены была закрыта?

— Да.

— Все было, как обычно? Никаких признаков того, что кто-то побывал внутри?

— Нет. Только… — В соседней комнате засвистел чайник. Миранда подцепила пальцами две чашки и маленький кувшинчик и, подойдя к двери, остановилась. — Не думаю, что я бы заметила. Я хочу сказать, что к ней приходили чаще, чем ко мне, понимаете?

— Она пользовалась успехом?

Миранда взглянула на трещинку на одной из чашек. Свист чайника стал еще пронзительнее. Девушка замялась.

— Успехом у мужчин? — спросил Линли.

— Давайте я сделаю кофе, — сказала Миранда. Она вынырнула из комнаты, оставив дверь открытой. Линли слышал, как Миранда возится в комнате служителей. Ему была видна через коридор запертая дверь. Он взял у сторожа ключ от этой двери, но не испытывал желания им воспользоваться, удивляясь, что не испытывал того, что ему полагалось испытывать.

Линли прокручивал события в обратном направлении. По службе ему предписывалось, невзирая на время приезда, прежде всего побеседовать с кембриджскими полицейскими, затем с родителями и, наконец, с тем, кто нашел тело. После этого ему следовало осмотреть вещи жертвы в поисках возможного ключа к личности убийцы. Таков был «порядок процедуры», как, несомненно, напомнила бы ему сержант Хейверс. Линли не мог объяснить, почему он отступил от этого самого порядка. Он просто чувствовал, что мотив преступления — сугубо личный, возможно сведение счетов. А понять, что это за личный мотив и кто с кем сводил счеты, можно было лишь разобравшись с главными действующими лицами.

Возвратилась Миранда с чашками и кувшином на крошечном розовом подносе.

— Молоко прокисло, — объявила она, поставив чашки на блюдца. — Извините. Придется довольствоваться виски. У меня есть немного сахара. Хотите?

Линли отказался.

— Гости Елены? — спросил он. — Полагаю, это были мужчины.

По лицу Миранды было видно, что она надеялась, что Линли забудет свой вопрос, пока она готовила кофе. Он присоединился к ней за столом. Она плеснула немного виски в чашки, перемешала одной ложкой, облизала ее и, рассказывая, непрестанно похлопывала ей по ладони.

— Не все. Она дружила с девчонками из клуба любителей бега. Они часто приходили. Иногда она уходила с ними на вечеринку. Елена обожала вечеринки. Она любила танцевать. Она говорила, что может чувствовать вибрации от музыки, если она громкая.

— А мужчины? — настаивал Линли. Ложечка с силой хлопнула по ладони. Миранда скорчила гримасу.

— Мама сошла бы с ума от счастья, если бы у меня была хоть десятая часть Елениных кавалеров. Она нравилась мужчинам, инспектор.

— Тебе было это нелегко понять?

— Нет. Я знала, почему она им нравилась. Она была жизнерадостной, веселой, любила говорить и слушать, что ужасно странно, принимая во внимание, что на самом деле она ничего этого не умела, правда? Но каким-то образом создавалось впечатление, что когда она с вами, то полностью растворяется в вас. Поэтому я понимаю, почему мужчинам… Ну вы знаете. — Миранда закончила речь взмахом ложечки.

— Где уж нам, эгоистам, не знать?

— Мужчинам нравится считать себя центром вселенной, не так ли? Елена давала им возможность это почувствовать.

— Кому именно?

— Например, Гарету Рэндольфу, — ответила Миранда. — Он часто заходил к ней. Два или три раза каждую неделю. Я всегда знала, когда заходил Гарет, потому что в воздухе стоял сильный запах его одеколона. Елена говорила, что кожей чувствует его приближение, стоит ему только открыть дверь на наш этаж. «Грядет нечистая сила», — говорила она, если мы были, допустим, в комнате служителей. И через тридцать секунд он тут как тут. — Миранда рассмеялась. — Честно говоря, я думаю, она чуяла запах его одеколона.

— Они были парой?

— Они повсюду ходили вместе. Окружающие считали их парой.

— Елене это нравилось?

— Она говорила, что он просто друг.

— У нее был кто-то еще?

Миранда отхлебнула кофе и добавила туда еще виски, после чего пододвинула бутылку Линли.

— Не знаю, значил ли он что-нибудь для Елены, но она часто встречалась с Адамом Дженном. Выпускником ее отца. Они много времени проводили вместе. И ее отец часто заглядывал. В прошлом году у нее были проблемы, — вам уже говорили? — и он хотел убедиться, что она не взялась за старое. По крайней мере, так объясняла Елена. «Идет мой надзиратель», — говорила она, увидев его в окно. Один или два раза она пряталась в моей спальне, чтобы подразнить его, и выбегала со смехом, когда он начинал сердиться, потому что не находил Елену в ее комнате, хотя она обещала его ждать.

— Похоже, ей не слишком нравились уловки, с помощью которых ее хотели удержать в университете.

— Она говорила, что лучшей из этих уловок была мышь. Она называла ее Малыш, «мой сокамерник». Она была такой, инспектор. Все могла превратить в шутку.

По-видимому, Миранда закончила свой рассказ, потому что устроилась на стуле в позе «лотоса» и стала самозабвенно прихлебывать из чашки. Но ее смущенный взгляд говорил о том, что рассказано далеко не все.

— У нее был еще кто-то, Рэнди?

Миранда поежилась. Она принялась рассматривать маленькую корзинку с яблоками и апельсинами на столе, а потом перевела взгляд на плакаты на стене. Диззи Гиллеспи, Луи Армстронг, Уинтон Марсалис на концерте, Дейв Брабек у пианино, Элла Фицджеральд у микрофона. Миранда продолжала увлекаться джазом. Она вновь глянула на Линли, сунув ручку ложечки в копну своих волос.

— Кто-то еще? — повторил Линли. — Рэнди, если ты еще что-нибудь знаешь…

— Я ничего не знаю точно, инспектор. И я не могу рассказать вам абсолютно все, потому что какие-нибудь мелкие подробности могут совершенно ничего не значить. Но если вы за них зацепитесь, у кого-то могут возникнуть неприятности, не так ли? Папа говорит, что это самая большая опасность в полицейской работе.

Линли про себя решил убедить Уэбберли воздержаться в будущем от философских разговоров с дочерью.

— Такое может случиться, — согласился он, — но я не собираюсь никого арестовывать только потому, что ты назовешь его имя. — Когда Миранда промолчала, он наклонился к ней и постучал пальцем по ее чашке. — Слово чести, Рэнди. Договорились? Ты что-нибудь знаешь?

— О Гарете, Адаме и ее отце я знаю от Елены, — ответила она. — Поэтому я и рассказала вам. Все остальное не больше чем сплетни. Или может быть, я что-то видела и не так поняла. Но это вам не поможет. Это только усложнит дело.

— Мы не сплетничаем, Рэнди. Мы пытаемся докопаться до истинной причины гибели Елены. Нужны факты, а не предположения.

Миранда не сразу ответила. Она долго глядела на бутылку виски на столе. На ярлыке был жирный отпечаток пальца. Наконец она сказала:

— Факты — это еще не заключения. Папа так всегда говорит.

— Верно. Согласен.

Миранда помедлила, потом оглянулась, словно для того, чтобы убедиться, что они действительно одни.

— Я просто видела и ничего больше, — сказала она.

— Понял.

— Ладно. — Миранда расправила плечи, словно готовясь, но по-прежнему не желая делиться информацией. — Мне кажется, Елена и Гарет поссорились в воскресенье вечером. Только, — поспешно добавила она, — я не уверена, потому что я их не слышала: они разговаривали жестами. Я только мельком увидела их в комнате Елены, прежде чем она закрыла дверь, а Гарет ушел раздраженный. Он выбежал вон. Только это может вовсе ничего не значить, потому что он такой вспыльчивый, что повел бы себя так же, обсуждай они хоть подушные налоги.

— Ясно. А после их ссоры?

— Елена тоже ушла.

— Во сколько это было?

— Примерно без двадцати восемь. Я не слышала, когда она вернулась. — По-видимому, Миранда прочла в глазах Линли напряженный интерес, потому что поспешно добавила: — Не думаю, что Гарет имеет отношение к произошедшему, инспектор. Он вспыльчив, это правда, и нервы у него всегда взвинчены, но он был не единственный… — Миранда принялась кусать губы.

— Значит, был кто-то еще?

— Не-е-ет, не совсем.

— Рэнди…

Миранда тяжело опустилась на стул:

— Еще мистер Торсон.

— Он тоже был в комнате? — Миранда кивнула. — Кто это?

— Один из руководителей Елены. Он читает лекции по английскому.

— Когда это было?

— Я видела его два раза. Но не в воскресенье.

— Днем или вечером?

— Вечером. Один раз, кажется, на третью неделю после начала триместра. А еще в прошлый четверг.

— Он мог приходить чаще?

Миранда не хотела отвечать, но все-таки сказала:

— Думаю, да. Но я видела его только дважды. Только два раза, инспектор. — «Ничего, кроме голых фактов», — прочел Линли в ее глазах.

— Елена говорила, зачем он приходил? Миранда медленно покачала головой:

— Мне кажется, ей он не очень нравился, потому что она называла его Ленни Развратник. Леннарт. Он швед. И это все, что я знаю. Честное слово.

— Факт есть факт. — Произнеся это, Линли был уверен, что Миранда Уэбберли, дочь своего, отца, могла бы приплюсовать к сему факту еще полдюжины предположений.

Линли вышел через ворота на Тринити-лейн. Теренс Кафф благоразумно позаботился о том, чтобы комнаты, предназначенные для посетителей, располагались в Сент-Стивенз-корте, который вместе с Айви-кортом был отделен от остального колледжа узкой аллеей. Там не было ни смотрителя, ни сторожки, поэтому он не запирался по ночам, предоставляя гостям большую свободу передвижения, чем младшим студентам колледжа.

Эта часть колледжа отделялась от улицы простой кованой железной оградой, разбегавшейся в две стороны от церкви Сент-Стивенз. Эта громада из булыжника была одной из первых приходских Церквей в Кембридже, и ее угловые камни, опоры и норманнская башня странно не вязались с аккуратным полукружием стоявшего за ней эдвардианского строения.

Линли распахнул железные ворота. Внутренняя ограда определяла границы церковного двора.

Могилы были тускло освещены светом из окон подвального помещения, в полосах которого трепетали слабыми, промокшими от тумана крылышками мотыльки. Туман еще более сгустился за то время, что Линли провел у Миранды, и странным образом преобразил саркофаги, надгробные плиты, могилы, кусты и деревья и бесцветные силуэты на медленно колышущемся мглистом фоне. У железной ограды, отделяющей Сент-Стивенз-корт от церкви, стояла сотня или больше велосипедов с блестящими, скользкими от влаги рулями.

Пройдя мимо, Линли направился к Айви-корту, где сторож еще раньше показал ему комнату на лестничной клетке верхнего этажа. В самом здании царила тишина. Эти комнаты, говорил сторож, использовались только старшими сотрудниками колледжа. Здесь были кабинеты и конференц-залы, где проходили встречи со студентами, комнаты смотрителей и комнаты с кроватями для ночлега. Поскольку бульшая часть сотрудников жила вне колледжа, ночами здание почти пустовало.

Комната Линли располагалась в одном из голландских фронтонов и окнами выходила на Айви-корт и кладбище Сент-Стивенз. Коричневые ковровые квадраты на полу, грязноватые желтые стены и выцветшие занавески не способствовали хорошему настроению. Похоже, в Сент-Стивензе не заботились о том, чтобы у кого-то возникло желание подольше у них погостить.

Когда провожавший его сюда сторож ушел, Линли внимательно изучил комнату, провел рукой по пропахшему затхлостью креслу, открыл комод, пробежал пальцами по пустым книжным полкам на стене. Он пустил воду в раковину. Проверил на прочность единственный стальной крючок для одежды в шкафу. Подумал об Оксфорде.

Комната была другой, но ощущение тем же самым, как будто перед ним лежал целый мир, раскрывая свои тайны, но еще не обещая исполнения всех желаний. Счастье относительной анонимности наполняло Линли таким чувством, словно он заново родился. Пустые полки, голые стены, ящики, в которых ничего не лежало. Здесь, думал Линли, он оставит свой след. Никому нет дела до его титула и происхождения, до его тоски. В Оксфорде чужие родители никого не интересовали. Там он надеялся, что освободится от прошлого.

Линли усмехнулся, вспомнив, как ревностно он цеплялся за эту последнюю юношескую веру. Он представлял свое радужное будущее, в котором не будет места ничему тому, что привело его туда. «Как нам хочется избавиться от оскомины, которую набили наши отцы, поедавшие кислый виноград», — подумал он.

Чемодан Линли по-прежнему стоял на столе в угловом выступе. Ему понадобилось менее пяти минут, чтобы разобрать вещи, после чего он сел, ощущая прохладу, царящую в комнате, и безудержное желание оказаться в другом месте. Он попытался отвлечься написанием отчета о первом дне работы, который будет, как обычно, закончен сержантом Хейверс, но за который он сейчас автоматически взялся, благодарный за возможность избавиться от мыслей о Хелен хотя бы на час.

— Вам звонили, — сказал сторож, проходя по зданию.

«Она позвонила, — подумал Линли. — Гарри вернулся домой». И его настроение резко поднялось, но через минуту вновь упало, когда сторож передал ему сообщение. «Суперинтендант Дэниел Шихан из кембриджской полиции встретится с ним в половине девятого утра».

От Хелен ничего не было.

Линли упорно писал, заполняя страницу за страницей подробностями своей встречи с Теренсом Каффом, впечатлениями от беседы с Энтони и Джастин Уиверами, описанием текстофона и его возможностей, фактами, которые ему удалось вытянуть из Миранды Уэбберли. Так он пытался уйти от мыслей о Хелен. Однако в конце концов эта попытка окончилась неудачей. После почти часа беспрерывного писания Линли отложил ручку, снял очки, протер глаза и тут же снова вспомнил.

Он почувствовал, как быстро приближается граница, за которой закончится его дружба с ней. Ей нужно было время. Он предоставлял его ей, месяц за месяцем, уверенный, что любое неосторожное движение с его стороны приведет к тому, что он потеряет ее навсегда. Насколько это возможно, Линли старался превратиться в мужчину, который когда-то смеялся вместе с ней, обычного друга, готового на любую безумную авантюру, которая ей придет в голову, от полета на воздушном шаре над Луарой до похода в пещеру в Баррене, — ему море было по колено, если она находилась рядом. Но с каждым днем Линли становилось все труднее притворяться, что он испытывает к ней исключительно братские чувства. Слова «я тебя люблю» быстро превращались в своего рода перчатку, которую он все время бросал к ее ногам, требуя вознаграждения, с которым она не торопилась.

Хелен продолжала встречаться с другими мужчинами. Она никогда прямо не говорила об этом Линли, но он интуитивно это чувствовал. Он читал это в ее глазах, когда она рассказывала о недавно виденной пьесе, вечеринке или выставке, на которой побывала. И в то время, как он искал общества других женщин, чтобы хоть на минуту забыть о Хелен, он не мог изгнать ее образ из сердца и оборвать нить, привязывавшую его к ней. Обнимая любовниц, он закрывал глаза, представляя на их месте Хелен, слыша ее голос, чувствуя прикосновения ее рук, ощущая ее чудесные поцелуи. И не один раз он вскрикивал от счастья, испытывая небывалое чувство свободы, чтобы в следующее мгновение вернуться к реальности. Теперь он жаждал не удовольствий, а любви. Любви Хелен.

Нервы Линли были на пределе. Ноги и руки ныли. Он отодвинулся от стола и подошел к раковине, плеснул в лицо горсть воды и неприязненно посмотрел на себя в зеркало.

Кембридж будет их полем битвы, решил он. Не важно, победит он или проиграет, но это случится здесь.

Вернувшись к столу, Линли пробежал взглядом страницы, но слова не доходили до его сознания. Он закрыл блокнот и отодвинул его в сторону.

Внезапно воздух в комнате стал тяжелым от смешанных запахов свежего дезинфицирующего средства и застарелого табачного дыма. Он словно давил. Линли перегнулся через стол, настежь распахнул окно, чтобы сырой ночной воздух повеял ему в лицо. С кладбища, наполовину скрытого туманом, доносился слабый, свежий аромат сосновой хвои. Земля была усыпана опавшими иглами, и, вдохнув их запах, Линли почти ощутил их под ногами.

Его внимание привлекло какое-то движение у ограды. Сначала он подумал, что это колышется уносимый ветром туман. Но потом Линли увидел, как из тени хвойных деревьев выступила фигура и стала осторожно пробираться между стоявшими у церковной ограды велосипедами, подняв голову и рассматривая окна с восточной стороны здания. Линли не мог рассмотреть, кто это: мужчина или женщина, и когда он выключил настольную лампу, человек застыл на месте, словно на расстоянии двадцати ярдов интуитивно почувствовав, что за ним наблюдают. Потом Линли услышал на Тринити-лейн звук заводимого автомобильного двигателя. Чьи-то голоса со смехом желали друг другу спокойной ночи. В ответ радостно прозвучал автомобильный гудок. Визжа тормозами, машина с ревом умчалась прочь. Голоса постепенно затихли вдали, и фигура внизу снова пришла в движение.

Кто бы ни был этот незнакомец, велосипед он, по-видимому, воровать не собирался. Путь его лежал к входу в восточной стороне двора. Обвитый плющом фонарь отбрасывал слабый свет, и Линли ждал, когда незнакомец вступит в молочный полумрак перед самой дверью, надеясь, что он бросит быстрый взгляд через плечо и покажет свое лицо. Но этого не произошло. К двери протянулась бледная рука, и фигура скрылась в здании. Но за одно мгновение, когда она была на свету, Линли заметил волосы, густые, темные и пышные.

Появление женщины говорило о тайном свидании с кем-то, нетерпеливо ожидающим за одним из неподвижных, темных окон. Линли ждал, когда там зажжется свет. Этого не случилось. Не прошло и двух минут после исчезновения женщины в здании, как отворилась дверь и она вновь появилась. На этот раз женщина на мгновение задержалась под фонарем, чтобы плотно закрыть за собой дверь. Слабый свет позволил выхватить из темноты овал щеки, нос и подбородок. Но только на секунду. Затем женщина исчезла, направляясь через двор и растворившись в темноте кладбища. Она двигалась так же бесшумно, как и туман.

Глава 6

Окна полиции Кембриджа выходили на Паркерс-Пис, широкий луг, пересеченный в разных направлениях тропинками. Здесь тренировались любители бега, выпуская прозрачные облачка пара, а на траве два далматина с радостно высунутыми языками гонялись за оранжевым диском, брошенным тощим бородатым человеком с блестевшей в лучах утреннего солнца лысиной. Казалось, все радуются исчезновению тумана. Даже спешащие пешеходы поднимали вверх головы, чтобы впервые за много дней ощутить на лицах солнечное тепло. Хотя было не теплее, чем прошлым утром, и свежий ветерок забирался за шиворот, голубое небо и солнце делали холод бодрящим, а не угнетающим.

Линли остановился перед серо-коричневым зданием из кирпича и бетона, где располагались главные учреждения местной полиции. Перед дверями стояла стеклянная доска для объявлений, на которой висели плакаты о безопасности детей в автомобилях, вождении в пьяном виде и организации под названием «Скажем „Нет“ преступности». Над последним плакатом была помещена листовка с кратким сообщением о гибели Елены Уивер и с просьбой к тем, кто видел ее вчера утром или в воскресенье вечером, связаться с полицией. Это был поспешно напечатанный документ с нечеткой фотографией мертвой девушки и с подписью крупными буквами: «Глухие студенты», под которой стоял номер телефона. Увидев это, Линли вздохнул. Глухие студенты начинали свое собственное расследование Это лишь усложнит его работу.

Струя теплого воздуха обдала его, когда он открыл двери и вошел в вестибюль, где молодой человек, облаченный в черную кожу, спорил с дежурным в форме по поводу уведомления о нарушении правил дорожного движения. На одном из стульев его ждала спутница, девушка в мокасинах и в чем-то похожем на сари. Она беспрестанно повторяла: «Пойдем, Рон. Господи! Пойдем», — нетерпеливо притопывая ногами по черному кафельному полу.

Дежурный констебль бросил в сторону Линли благодарный взгляд, радуясь тому, что можно сменить разговор. Он прервал молодого человека, говорящего: «Послушайте, приятель. Какого хрена…» — словами «Сядь, парень. Ты напрашиваешься на неприятности из-за ерунды», — после чего кивнул Линли:

— Уголовная полиция? Скотленд-Ярд?

— Это заметно?

— Цвет лица. Мы называем его «полицейская бледность». Но я все равно взгляну на ваше удостоверение.

Линли достал свою карточку. Констебль изучил ее, прежде чем нажать на кнопку открывания двери, отделяющей вестибюль от самого полицейского участка. Раздался звонок, и офицер кивком пригласил Линли войти:

— Первый этаж. Следите за указателями. — После этого он возобновил спор с парнем в коже.

Кабинет суперинтенданта находился в передней части здания, выходящей на Паркерс-Пис. Когда Линли подошел к двери, она отворилась, и в проеме возникла угловатая женщина с короткими волосами, расчесанными на прямой пробор. Уперев руки в бока, расставив острые локти, она осмотрела его с ног до головы. Очевидно, дежурный констебль успел позвонить.

— Инспектор Линли, — произнесла она таким же голосом, каким обличают социальное зло. — У суперинтенданта назначена встреча с главным констеблем в Хантингдоне в половине одиннадцатого. Попрошу вас иметь это в виду, когда вы…

— Хватит, Эдвина, — раздался голос из кабинета.

Губы женщины раздвинулись в ледяной улыбке. Она отступила в сторону и позволила Линли пройти.

— Конечно, — ответила она. — Кофе, мистер Шихан?

— Да. — Произнеся это слово, суперинтендант Дэниел Шихан подошел к двери кабинета встретить Линли. Он подал ему большую мясистую руку, соответствующую его внушительной комплекции. Пожатие Шихана было твердым, и, несмотря на то, что Линли олицетворял Скотленд-Ярд, вторгшийся на его территорию, улыбка суперинтенданта была дружелюбной. — Вам кофе, инспектор?

— Спасибо. Черный.

Эдвина кратко кивнула и исчезла. Ее высокие каблуки звонко зацокали в холле. Шихан усмехнулся:

— Проходите. Пока на вас не напали львы. Или львица. Не все мои коллеги благосклонно отнеслись к вашему приезду.

— Вполне объяснимая реакция.

Шихан жестом указал Линли не на один из двух пластиковых стульев, стоявших лицом к столу, а на синий диван с виниловым покрытием, который вместе с кофейным столиком из прессованной древесины, очевидно, представлял собой нечто вроде приемной. На стене висела карта центра города. Каждый колледж был подчеркнут красным.

Пока Линли снимал пальто, Шихан подошел к столу, где, словно презирая всякую силу притяжения, груда папок опасно нависала над мусорной корзиной на полу. Пока суперинтендант собирал разбросанные бумаги и скреплял их вместе, Линли наблюдал за ним, испытывая одновременно любопытство и восхищение спокойствием Шихана перед лицом того, что можно было рассматривать как объявление о его служебной некомпетентности.

Однако внешне Шихан не казался невозмутимым. Красное лицо предполагало вспыльчивый характер. Толстые пальцы могли сжиматься в огромные кулаки. Широкая грудная клетка и массивные бедра больше подходили драчуну. Однако спокойная манера вести себя противоречила его внешности. Разговор с Линли он начал так, будто они были сто лет знакомы. Этим он сразу же подкупил своего собеседника.

— У нас есть только предположения, — сказал Шихан, указав чашкой на бумаги и папку на столе. — Вскрытие произведут сегодня днем.

Линли надел очки и спросил:

— Что вам известно?

— Пока немного. Два удара в лицо вызвали перелом клиновидной кости. Это первая травма. Потом ее задушили шнурком от капюшона ее спортивной куртки.

— Насколько мне известно, все произошло на острове.

— Только убийство. На тропинке вдоль реки мы обнаружили много крови. Сначала на нее напали там, а затем через мост перетащили на остров. Когда будете там, то поймете, что это нетрудно. Остров отделен от западного берега реки небольшим ручейком. Чтобы стащить тело с тропинки, потребовалось секунд пятнадцать, не больше.

— Она сопротивлялась?

Шихан подул на кофе и смачно отхлебнул. Покачал головой.

— На ней были варежки, но на ткани нет волос или фрагментов колеи. Похоже, кто-то напал на нее неожиданно. Экперты изучают ее спортивный костюм, чтобы разобраться, что к чему.

— Другие свидетельства?

— Множество мусора, который мы исследуем. Обрывки газет, полдюжины пустых пачек сигарет, бутылка из-под вина. Назовите что угодно, и вы это найдете. Остров годами был местом всяческих сборищ. Наверное, нам придется просмотреть два поколения мусора.

Линли открыл папку.

— Вы определили место смерти между половиной шестого и семью часами, — отметил он и поднял глаза. — Смотритель колледжа говорит, что видел, как она покинула территорию в четверть седьмого.

— А тело было найдено вскоре после семи. Поэтому в вашем распоряжении остается меньше часа. Коротко и ясно, — заметил Шихан.

Линли просмотрел фотографии с места преступления.

— Кто ее нашел?

— Молодая женщина по имени Сара Гордон. Она приехала туда рисовать.

Линли резко поднял голову:

— В тумане?

— Я тоже об этом подумал. В десяти ярдах ничего не было видно. Не знаю, о чем она думала. Но у нее с собой был целый ящик снаряжения — пара мольбертов, коробка с красками и пастелями, поэтому очевидно, что рисовать она собиралась там долго. Однако время ее пребывания резко сократилось, когда, вместо того чтобы испытать вдохновение, она наткнулась на тело.

Линли рассматривал фотографии. Тело девушки было почти полностью прикрыто мокрыми листьями. Она лежала на правом боку, руки впереди, ноги согнуты в коленях и слегка подтянуты. Можно было подумать, что она спит, если бы ее лицо не было повернуто к земле, а волосы не разметались вокруг, обнажив шею. В кожу врезался шнурок, местами так глубоко, что все говорило о редкостной, жестокой и торжествующей силе, волне адреналина, прошедшей сквозь кровь убийцы. Линли изучал фотографии. В них было что-то странно знакомое, и он подумал, что, возможно, преступление было копией другого.

— Она не похожа на случайную жертву, — заметил он.

Шихан наклонился вперед и взглянул на фотографию.

— В такой ранний час случайных убийств не происходит. Убийца ждал в засаде.

— Похоже на то. Есть и свидетельства. — Шихан поведал суперинтенданту о предполагаемом звонке Елены в дом отца в ночь перед смертью.

— Итак, вы ищете кого-то, кто знал о ее передвижениях, о планах на утро и о том, что ее мачеха по своей воле не побежит вдоль реки в четверть седьмого. Думаю, кто-то близкий девушке. — Шихан взял фотографию, потом другую, разглядывая их с плохо скрытым сожалением на лице. — Всегда больно, когда умирает такая молодая девушка. И особенно таким образом. — Он швырнул фотографии на стол. — Мы сделаем все возможное, чтобы помочь вам, принимая во внимание состояние дел в судебной лаборатории. Но если можно судить по телу, инспектор, вы ищете убийцу, который был преисполнен ненависти.


Сержант Хейверс вышла из столовой и спустилась по лестнице террасы через несколько минут после того, как Линли появился из прохода библиотеки, который связывал Миддл-корт с Норт-кортом. Сержант швырнула сигарету на клумбу с астрами и сунула руки в карманы пальто. Оно было бледно-зеленого цвета и распахнуто, а под ним виднелись синие брюки, уже провисшие на коленях, красный пуловер и два шарфа — коричневый и розовый.

— Ну и вид у вас, Хейверс, — сказал Линли, когда она подошла к нему. — Это что: эффект радуги? Ну вы даете. Тот же парниковый эффект, только более очевидный.

Барбара порылась в сумке в поисках пачки «Плейерз». Вытащила одну сигарету, закурила и задумчиво пустила дым в лицо Линли. Он постарался не вдыхать аромат. После десяти месяцев без курения он ощущал бешеное желание вырвать сигарету из руки сержанта и от души затянуться.

— Я подумала, что должна слиться с окружением, — ответила Хейверс. — Вам не нравится? Но почему? Разве я не похожа на ученую девицу?

— Ну, в каком-то смысле да. Если синие штаны сойдут за синие чулки.

— Чего ждать от парня, который провел свои юные годы в Итоне?[9] — спросила Хейверс, подняв глаза к небу. — Если бы я появилась в цилиндре, полосатых брюках и сюртуке, я бы вам больше понравилась?

— Только в том случае, если бы вы появились под ручку с Джинджер Роджерс[10].

Хейверс рассмеялась:

— Идите к черту!

— Только после вас. — Линли подметил, что она стряхнула пепел на землю. — Вы устроили мать в Хоторн-Лодж?

Мимо прошли девушки, приглушенно беседуя и склонившись над листком бумаги. Линли заметил, что это тот же самый листок, который висел перед зданием полиции. Он перевел взгляд на Хейверс, которая провожала глазами девушек, пока они не исчезли за цветочным бордюром у входа в Нью-корт.

— Хейверс?

Она отмахнулась, затянувшись сигаретой:

— Я передумала. Ничего не вышло.

— Что вы с ней решили?

— Пока буду иметь дело с миссис Густафсон. Посмотрю, что получится. — Хейверс рассеянно провела рукой по голове, взъерошив короткие волосы. От холодного воздуха они заскрипели. — Итак, что у нас есть?

На мгновение Линли уступил желанию Барбары отвлечься и передал ей всю информацию, которую узнал от Шихана. Когда он закончил, она спросила:

— Орудие убийства?

— Насчет того, которым ее ударили, они пока не знают. На месте ничего не нашли, а ее тело продолжают исследовать в поисках возможных улик.

— Значит, у нас, как обычно, вездесущий неизвестный тупой предмет, — произнесла Хейверс. — А удушение?

— Шнурок от капюшона ее куртки.

— Убийца знал, что на ней будет надето?

— Возможно.

— Фотографии?

Линли передал ей папку. Она зажала сигарету губами, открыла папку и сквозь дым прищурилась на снимки, лежащие поверх отчета.

— Вы когда-нибудь бывали в Бромптонской молельне, Хейверс?

Она подняла глаза:

— Нет. А что? Вы заинтересовались старинной религией?

— Там есть скульптура. Святая Цецилия, мученица. Когда я впервые увидел снимки, то не мог разобраться, что они мне напоминают, но на обратном пути до меня дошло. Скульптуру святой Цецилии. — Через плечо Барбары Линли просмотрел снимки в поисках нужного. — Разлет волос, положение рук, даже шнурок на шее.

— Святая Цецилия была задушена? — спросила Хейверс. — Я думала, что принять мученичество — это быть растерзанным львами на глазах у торжествующей толпы римлян.

— В данном случае, если я правильно помню, ее голова была отрезана наполовину, и она умирала два дня. Но на статуе видна только рана, похожая на след от впившейся в плоть веревки.

— Господи. Не удивительно, что она попала в рай. — Хейверс бросила сигарету на землю и раздавила ее. — Итак, на что вы намекаете, инспектор? Неужели мы ищем убийцу, которому не терпится скопировать все скульптуры в Бромптонской молельне? Если это так, то, когда он дойдет до распятия, надеюсь, меня снимут с дела. Кстати, в молельне есть сцена распятия?

— Не помню. Но зато есть все апостолы.

— Одиннадцать из них мученики, — задумчиво ответила Хейверс. — Нам предстоит работенка. Если только убийца не охотится исключительно за женщинами.

— Не важно. Не думаю, чтобы кто-нибудь поверил в теорию о молельне, — сказал Линли и повел Барбару по направлению к Нью-корту. Пока они шли, он пересказывал ей сведения, полученные от Теренса Каффа, четы Уиверов и Миранды Уэбберли.

— Пенфордская кафедра, исчезнувшая любовь, хорошая доза ревности и жестокая мачеха, — перечислила Хейверс, когда Линли закончил. Она взглянула на часы. — И это только за шестнадцать часов самостоятельной работы. Вы уверены, что я вам нужна, инспектор?

— Не сомневаюсь. Вы лучше меня можете сойти за студентку. Думаю, дело в одежде. — Он открыл дверь, ведущую на лестницу в крыле здания. — Второй этаж, — сказал Линли и вытащил из кармана ключ.

Еще на первом этаже они услышали музыку. С каждой ступенькой она звучала все громче. Приглушенный стон саксофона, ответный звук кларнета. Джаз Миранды Уэбберли. В коридоре второго этажа детективы услышали звуки трубы: Миранда пыталась вторить великим музыкантам.

— Это здесь, — сказал Линли и отпер дверь.

В отличие от Миранды у Елены Уивер была только одна комната, окнами выходящая на желтовато-коричневую кирпичную террасу Норт-корта. И также в отличие от комнаты Миранды, в жилище Елены царил беспорядок. Раскрытые шкафы и ящики, две зажженные лампы, разбросанные на столе книги — их страницы зашелестели от легкого сквозняка, когда открыли дверь. На полу горкой лежали зеленый халат, синие джинсы, черная кофта и комок грязного нижнего белья.

Было жарко и душно; в воздухе стоял тяжелый запах нестираной одежды. Линли подошел к столу и открыл окно, пока Хейверс снимала пальто и шарфы, складывая их на кровати. Она подошла к встроенному в стену камину в углу комнаты, на котором в ряд стояли фарфоровые единороги. Над ними колыхались плакаты с изображением все тех же единорогов и одной девушки.

Линли заглянул в платяной шкаф, полный пестрой блестящей и обтягивающей одежды. Странное исключение представляли аккуратные твидовые брюки и цветастое платье с красивым кружевным воротничком, висящие отдельно.

Хейверс подошла к нему. Молча принялась рассматривать одежду.

— Лучше сложить все, чтобы можно было сличить с волокнами, которые эксперты найдут на ее костюме, — сказала Хейверс. — Наверняка она хранила его здесь. — Она начала снимать одежду с вешалок. — Странно, не правда ли?

— Что именно?

Хейверс указала на платье и брюки, висевшие с краю:

— Какая часть Елены участвовала в этом маскараде, инспектор? Женщина-вамп в блестящем или ангел в кружевах?

— Возможно, обе. — На столе Линли увидел большой ежедневник, служивший одновременно записной книжкой, и отодвинул в сторону учебники и тетради, чтобы получше разглядеть его. — Похоже, нам улыбнулась удача, Хейверс.

Сержант запихивала одежду в пластиковый мешок, который достала из своей сумки.

— Какая именно?

— Ежедневник. Она не отрывала прожитые месяцы, а просто переворачивала их.

— Одно очко в нашу пользу.

— Похоже. — Линли достал очки из нагрудного кармана пиджака.

Первые шесть месяцев в ежедневнике представляли собой последние две трети первого года Елены в университете, весенний и пасхальный триместры. Большая часть ее записей была понятна. Лекции были обозначены по темам: от Чосера в десять часов каждую среду до Спенсера в одиннадцать на следующий день. Регулярно попадались имена старших преподавателей, с которыми она встречалась; фамилия Торсон повторялась в одно и то же время каждую неделю пасхального триместра. Другие записи давали более ясное представление о жизни погибшей девушки. «Глухие студенты» постоянно появлялись с января по май, говоря о следовании по меньшей мере одному условию, поставленному старшим руководителем Елены, наставниками и Теренсом Каффом. Часто упоминаемые «Заяц и собаки» и «Искать и стрелять» предполагали, что Елена состояла еще в двух университетских обществах. И слово «отец», щедро разбросанное по каждой странице, свидетельствовало о большом количестве времени, проведенном ею с отцом и его женой. Ничто не указывало на то, что Елена виделась с матерью в Лондоне между каникулами.

— Ну? — спросила Хейверс, пока Линли рассматривал ежедневник. Она подобрала последнюю вещь с пола, сунула в мешок, завязала его и написала на ярлычке несколько слов.

— Все вполне ясно, — ответил Линли, — кроме… Хейверс, скажите мне, что вы об этом думаете? — Когда она подошла к столу, он указал на символ, который Елена постоянно рисовала в ежедневнике, простое карандашное изображение рыбы. Впервые оно появилось восемнадцатого января и регулярно повторялось три или четыре раза в неделю, обычно в рабочие дни, иногда по субботам и очень редко по воскресеньям.

Хейверс склонилась над ежедневником. Бросила мешок с одеждой на пол.

— Похоже на христианский символ, — наконец сказала она. — Возможно, она решила заново родиться.

— Не слишком ли быстрое раскаяние в грехах? — отозвался Линли. — Университет хотел, чтобы она состояла в «Глухих студентах», но никто и слова не сказал о религии.

— Может быть, она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал.

— Это очевидно. Она не хотела, чтобы кто-то узнал что-то. Только я не уверен, что это имеет отношение к обретению Бога.

Похоже, Хейверс пришла в голову другая идея.

— Она ведь занималась бегом? Может быть, это диета. Это дни, когда она ела рыбу. Полезно для кровяного давления, для снижения холестерина, для чего еще? Мышечный тонус, к примеру. Но она и так была худенькой, об этом можно судить по размеру ее одежды, поэтому она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал.

— Дело шло к анорексии?

— Мне это кажется вероятным. Вес. Это единственное, что она, находясь под жестким надзором, могла контролировать сама.

— Но тогда ей приходилось бы готовить рыбу в подсобной комнате, — сказал Линли. — Естественно, Рэнди заметила бы и сказала мне. К тому же разве анорексики не отказываются от любой еды?

— Ладно. Тогда это символ общества. Подпольной группы, которая занимается какой-нибудь пакостью. Наркотиками, алкоголем, продажей секретной информации. В конце концов, это же Кембридж, колыбель самой известной группы предателей. Может, Елене вдумалось пойти по их стопам. А рыба, вероятно, акроним общества, в которое она вступила.

— Радости Интеллектуальных Бесед Альтруистов?

Хейверс ухмыльнулась:

— Вы сообразительней, чем я думала.

Они продолжали листать ежедневник. Записи не изменялись месяцами, прерываясь летом, когда оставалась только рыба, и то всего лишь три раза. Последний раз она появилась за день до убийства, и единственной надписью, сделанной в среду, был адрес «Сеймур-стрит, 31» и время 14.00.

— Вот это уже кое-что, — сказал Линли, а Хейверс занесла адрес в блокнот вместе с «Зайцем и собаками», «Искать и стрелять» и грубым изображением рыбы. — Я этим займусь, — добавила она и начала просматривать содержимое ящиков, а Линли вернулся к шкафу, в который была встроена раковина. Туда была напихана всякая всячина, ничего не говорящая о характере Елены.

— Взгляните-ка на это, — сказала Хейверс, когда Линли закрыл шкаф и подошел к одному из ящиков, встроенных в стоящий рядом гардероб. В руке она держала маленькую белую коробочку с нарисованными на ней голубыми цветами. В середине был приклеен ярлык.

— Противозачаточные таблетки, — произнесла сержант, вытянув из-под пластиковой крышки тонкий листок бумаги.

— Не самое странное, что можно найти в комнате двадцатилетней студентки колледжа, — заметил Линли.

— Но они датированы прошлым февралем, инспектор. И она не приняла ни одной. Похоже, в настоящее время в ее жизни не было мужчины. Может, стоит отбросить версию о ревнивом любовнике в роли убийцы?

Линли подумал, что это только подтверждает сказанное Джастин Уивер и Мирандой Уэбберли о Гарете Рэндольфе: у Елены с ним ничего не было. Однако таблетки свидетельствовали об упорном нежелании вступать с кем-либо в любовную связь, что, возможно, и вызвало ярость убийцы. Но если у Елены были проблемы с мужчиной, она непременно кому-нибудь о них рассказала бы.

В соседней комнате смолкла музыка. Послышались последние дрожащие звуки трубы, затем приглушенный шум, и наконец все заглушил скрип двери.

— Рэнди! — позвал Линли.

Дверь в комнату Елены распахнулась. В проеме стояла.Миранда, одетая в свою тяжелую куртку, лиловый спортивный костюм и светло-зеленый берет, лихо нахлобученный на голову. На ногах у нее были высокие черные спортивные туфли. Из них выглядывали яркие носки, словно ломтики арбуза.

Глядя на ее наряд, Хейверс многозначительно произнесла:

— Один-ноль в мою пользу, инспектор, — и, обращаясь к девушке, добавила: — Рада тебя видеть, Рэнди.

Миранда улыбнулась:

— Вы быстро приехали.

— Необходимость. Я не могла бросить его светлость на произвол судьбы. И кроме того, — Барбара бросила иронический взгляд в сторону Линли, — у него устаревшее представление об университетских нравах.

— Спасибо, сержант, — ответил Линли. — Что бы я без вас делал! — Он указал на ежедневник. — Взгляни на эту рыбу, Рэнди. Она что-нибудь тебе говорит?

Миранда подошла к столу и начала рассматривать надписи в ежедневнике. Покачала головой.

— Она ничего не готовила в подсобной комнате? — спросила Хейверс, очевидно проверяя свою версию о диете.

Миранда удивленно уставилась на нее:

— Готовила? Вы хотите сказать, рыбу? Готовила ли Елена рыбу?

— Ты бы ведь об этом узнала?

— Меня бы стошнило. Ненавижу запах рыбы.

— Тогда это знак какого-нибудь общества, к которому она принадлежала? — Хейверс проверяла версию номер два.

— Простите. Я знаю, что она была членом «Глухих студентов», «Зайца и собак» и, может быть, одного или двух других обществ. Но не уверена, каких именно. — Рэнди принялась снова просматривать ежедневник, рассеянно грызя кончик ногтя. — Слишком часто, — сказала она, вернувшись к январю. — Ни у одного общества не бывает столько заседаний.

— Тогда это человек?

Линли увидел, что щеки девушки вспыхнули.

— Я бы все равно об этом не знала. Правда. Она никогда не говорила, что у нее был кто-то особенный. Я имею в виду такой особенный, чтобы встречаться с ним три или четыре раза в неделю. Мне она ничего об этом не говорила.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь наверняка, — заметил Линли. — Ты не знаешь фактов. Но ты жила с Еленой, Рэнди. Ты знала ее лучше, чем думаешь. Расскажи мне, чем занималась Елена. Это просто факты и ничего больше. Я сам сопоставлю их.

Миранда долго колебалась, прежде чем произнести:

— Она часто уходила ночью одна.

— На всю ночь?

— Нет. На всю ночь она не могла, потому что после декабря прошлого года ее заставили отмечаться у смотрителя. Но она всегда поздно возвращалась к себе, когда уходила тайно. В те дни ее никогда не было в комнате, когда я ложилась спать.

— Уходила тайно?

Миранда тряхнула рыжими волосами:

— Она уходила одна. Всегда душилась. Не брала с собой книги. Я решила, может, она с кем-то встречается.

— Но она никогда не говорила тебе, кто это?

— Нет, и я не выспрашивала. Думаю, она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал.

— Непохоже, чтобы это был студент.

— Непохоже.

— А как насчет Торсона? — Миранда перевела глаза на ежедневник. Задумчиво коснулась его рукой. — Что ты знаешь о его отношениях с Еленой? За этим что-то кроется, Рэнди. Видно по твоему лицу. И он приходил сюда в четверг вечером.

— Я только знаю… — Рэнди помедлила, вздохнула. — Так говорила она. Это только ее слова, инспектор.

— Хорошо. Я понял. — Линли увидел, как Хейверс перевернула страницу записной книжки.

Миранда смотрела, как сержант записывает.

— Она сказала, что он пытался соблазнить ее, инспектор. Он преследовал ее. Она ненавидела его за это. Она называла его прилипучим. Говорила, что собирается пожаловаться на него доктору Каффу.

— И она это сделала?

— Не знаю. — Миранда покрутила пуговицу на куртке, которая была словно маленьким талисманом, придававшим ей сил. — Не знаю, представился ли ей случай.


Леннарт Торсон как раз заканчивал лекцию на английском факультете на Сиджуик-авеню, когда Линли и Хейверс наконец-то нашли его. О популярности его темы и его трактовки говорил размер аудитории, в которой он выступал. В ней помещалась по меньшей мере сотня стульев. Все они были заняты в основном женщинами. Девяносто процентов из них ловили каждое слово Торсона.

И лекция того стоила: ее читали на великолепном английском, без малейшего акцента.

Рассказывая, швед ходил по залу. Он не пользовался записями. Казалось, он вдохновлял себя тем, что время от времени пробегал правой рукой по густым соломенным волосам, красиво спадавшим на лоб и на плечи, — дополнение к пышным усам, обрамлявшим рот в стиле начала семидесятых.

— Итак, в пьесах, посвященных царственным особам, мы исследуем вопросы, которые исследовал и сам Шекспир, — говорил Торсон. — Монархия. Власть. Иерархия. Авторитарность. Суверенитет. Для того, чтобы исследовать эти вопросы, мы должны понять, каково было положение вещей во времена Шекспира. Пишет ли Шекспир с позиций необходимости сохранения существующей системы?

Как он это делает? И если он мастерски создает иллюзию, будто лоялен существовавшим тогда порядкам, являясь между тем их ярым противником, то как ему это удается?

Торсон сделал паузу, чтобы дать возможность ревностным слушателям записать поток его мыслей. После этого он быстро повернулся на каблуках и снова начал вышагивать по аудитории.

— А теперь мы продолжим наше исследование этой двойственной позиции. Перед нами стоит вопрос: до какой степени Шекспир открыто выступает против современной ему социальной иерархии? С какой позиции он высказывается против нее? Предлагает ли он альтернативные ценности, и если да, то каковы они? Или же… — Торсон многозначительно указал на слушателей и наклонился вперед; его голос стал громче, — Шекспир ведет еще более сложную игру? Бросает ли он вызов устоям своей страны? Предлагает ли он другой образ жизни, заявляя, что без изменения условий невозможен прогресс? Ибо не равенство ли, по мнению Шекспира, является предпосылкой, необходимой для совершенствования общества? Разве короли в его пьесах не приходят к отождествлению своих интересов с интересами человечества? «Король — такой же человек, как я»[11]. Как я. Это именно тот вопрос, который мы рассматриваем. Равенство. Король и я равны. Мы оба люди. Любое социальное неравенство — неоправданно. Итак, мы видим, что Шекспир, как художник-творец, мог размышлять о том, о чем не будут говорить веками. Вот почему его произведения не устарели до наших дней.

Торсон подошел к кафедре, взял тетрадку и решительно захлопнул ее:

— Встретимся на следующей неделе. Генрих Пятый. Всего доброго.

Мгновение никто не шевелился. Зашуршала бумага. Упал карандаш. Затем с видимой неохотой слушатели поднялись с мест с общим вздохом. Послышались разговоры направляющихся к выходу студентов. Торсон тем временем сложил тетрадь и два учебника в рюкзак. Сняв черную академическую мантию и запихнув ее туда же, он заговорил с пышноволосой молодой женщиной, сидевшей в первом ряду. Проведя пальцем по ее щеке и засмеявшись над какими-то ее словами, он направился к двери.

— Ага, — вполголоса произнесла Хейверс, — вот и ваш черный принц.

Это прозвище как нельзя лучше подходило Торсону. Он не просто предпочитал черный, он купался в нем, словно намеренно пытаясь создать контраст со слишком светлой кожей и волосами. Свитер, брюки, пиджак в «елочку», пальто и шарф. Даже ботинки были черные, с заостренными мысками и высокими каблуками. Если он хотел играть роль молодого, невозмутимого бунтаря, то не мог бы выбрать более подходящего костюма. Однако, когда Торсон приблизился к Линли и Хейверс и, резко кивнув головой, стал проходить мимо, Линли заметил, что если он и был бунтарем, то далеко не молодым. В уголках глаз появились морщинки, а в густых волосах блестело несколько седых прядей. Ему за тридцать, решил Линли. Он и швед были одного возраста.

— Мистер Торсон? — Линли достал удостоверение. — Криминальный отдел Скотленд-Ярда. У вас найдется несколько минут?

Торсон перевел взгляд с Линли на Хейверс, потом опять на Линли. Произнес:

— Полагаю, речь пойдет о Елене Уивер?

— Верно.

Торсон перекинул рюкзак через плечо и со вздохом небрежно провел рукой по волосам.

— Мы не можем говорить здесь. У вас есть машина? — Он подождал утвердительного кивка Линли. — Поедем в колледж. — Швед резко повернулся и вышел из аудитории, перебросив конец шарфа через плечо.

— Красиво ушел, — заметила Хейверс.

— Как ему это удается?!

Полицейские последовали за Торсоном через холл, потом вниз по лестнице и вышли в открытый дворик, спланированный современным архитектором, взгромоздившим треугольное здание факультета на железобетонные колонны, меж которых был разбит прямоугольный газон. Сооружение парило над землей, создавая впечатление неустойчивости и нисколько не защищая от ветра, который в тот момент прорывался между колоннами.

— Через час у меня занятие со студентом, — сообщил Торсон.

Линли вежливо улыбнулся:

— Я очень надеюсь, что мы к этому времени закончим. — Он указал рукой Торсону в направлении машины, которую с нарушением правил припарковал у северо-восточного входа Селуин-Колледжа. Они втроем пошли рядом по тротуару; Торсон равнодушно кивал студентам, которые приветствовали его, проезжая мимо на велосипедах.

Только когда они подошли к «бентли», специалист по творчеству Шекспира вновь заговорил:

— И на таком ездит британская полиция? Фу! Не удивительно, что эта страна катится к чертям.

— Вы еще не знаете, какой у нас мотор, — отозвалась Хейверс. — Сложите десятилетнюю малолитражку с четырехлетним «бентли», да разделите поровну, и у вас получится славный семилетний драндулет, не так ли?

Линли улыбнулся про себя. Хейверс с присущей ей язвительностью воспользовалась лекцией Торсона.

— Он запросто может сказать про себя: «Роллс-ройс» такое же авто, как я», — продолжала она.

Торсон не оценил иронии.

Они сели в машину. Линли поехал по Грейндж-роуд, чтобы в объезд добраться до центра города. В конце улицы, пока они ждали у светофора, чтобы свернуть направо на Мэдингли-роуд, мимо них проехал одинокий велосипедист, направлявшийся из города. Через минуту Линли узнал его: зять Хелен, пропавший Гарри Роджер. Он спешил домой, его пальто, словно огромные шерстяные крылья, хлопало по ногам. Линли проводил его взглядом, задаваясь вопросом, провел ли он всю ночь в Эмманьюэл-Колледже. На покрытом нездоровой бледностью лице Роджера выделялся красный нос, который цветом гармонировал с ушами. Он выглядел чрезвычайно жалким. При виде его Линли ощутил легкий прилив сочувствия, который только косвенно имел отношение к Гарри Роджеру. Ему было жаль Хелен, и он подумал, что необходимо увезти ее из дома сестры в Лондон. Линли отмел эту мысль и заставил себя сосредоточиться на разговоре Хейверс и Леннарта Торсона.

— Его произведения говорят о стремлении писателя провести в жизнь свои утопические воззрения, сержант. Воззрения, поднимающиеся над феодальным обществом и относящиеся ко всему человечеству, а не просто избранной группе индивидов, родившихся под счастливой звездой. Таким образом, его произведения удивительно, небывало революционны. Однако многие критики не желают этого видеть. Их безумно пугает мысль, что драматург шестнадцатого века мыслил более широкими социальными категориями, чем они, вообще не умеющие мыслить.

— Значит, Шекспир был скрытым марксистом? Торсон презрительно хмыкнул.

— Примитивный снобизм, — ответил он. — Не ожидал этого от…

Хейверс повернулась к нему:

— Да?

Торсон не закончил свою мысль. Ему и не нужно было этого делать. «От представителя вашего класса» повисло между ними, словно эхо, лишая всякого смысла якобы бунтарский литературный критицизм Торсона.

Остаток пути они проехали в молчании, объезжая грузовики и такси на Сент-Джонс-стрит, чтобы добраться до узкого въезда на Тринити-лейн. Линли припарковал машину неподалеку от конца Тринити-Пэссидж, у северного входа Сент-Стивенз-Колледжа. Тринити-Пессидж, открытый в течение всего дня, открывал доступ в Нью-корт.

— Мои комнаты там, — сказал Торсон, направляясь к западной части Нью-корта, примыкающего к реке. Он отодвинул деревянную планку, под которой белым по черному было написано его имя, и, распахнув дверь, вошел в башенку с окнами-бойницами и с густо поросшими жимолостью гладкими каменными стенами. Линли и Хейверс последовали за ним, успев указать друг другу взглядами на Г-образную лестницу в противоположной стороне Нью-корта.

Впереди Торсон громыхал каблуками по деревянным ступеням. Когда Линли и Хейверс догнали его, он уже отпирал дверь комнаты, из окон которой открывался вид на реку, поля и лужайки в огненном осеннем наряде и Тринити-Пэссидж-бридж, где в это время фотографировалась группа туристов. Торсон подошел к окнам и бросил рюкзак на стол. Рядом друг против друга стояли два стула с решетчатыми спинками. Он повесил свое пальто на один из них, а сам подошел к большой нише в углу комнаты, где стояла одинокая кровать.

— Я устал, — произнес Торсон и лег на клетчатое покрывало. Он поморщился, словно ему было неудобно лежать. — Садитесь, если хотите. — Он указал на мягкое кресло и диван в изножье кровати, обитые тканью цвета сырой глины. Намерение Торсона было ясно. Разговор, который по его желанию проходил в его родных стенах, должен был также вестись на его условиях.

За почти тринадцать лет службы Линли привык сталкиваться с явной и скрытой бравадой. Он пропустил мимо ушей предложение сесть и неторопливо осмотрел собрание томов в книжном шкафу со сломанной передней стенкой. Поэзия, классика, критика на английском, французском и шведском и несколько томов эротической литературы, один из которых лежал открытым на главе под названием «Ее оргазм». Линли иронически усмехнулся.

Сержант Хейверс уже открывала свой блокнот на столе. Из сумки на плече она достала карандаш и выжидательно взглянула на Линли. На кровати зевнул Торсон.

Линли обернулся от шкафа.

— Елена Уивер часто виделась с вами, — сказал он.

Торсон моргнул:

— Едва ли это повод для подозрений, инспектор. Я был одним из ее руководителей.

— Но вы встречались с ней не только как руководитель.

— Неужели?

— Вы бывали в ее комнате. И не один раз, насколько я знаю. — Задумчиво и как можно обыденнее Линли перевел взгляд на кровать. — Она занималась с вами здесь, мистер Торсон?

— Да. Но за столом. Мне кажется, юные леди лучше думают сидя, а не лежа на спине. — Торсон усмехнулся, — Я знаю, куда вы клоните, инспектор. Позвольте мне вас разочаровать. Я не соблазняю школьниц, даже когда они на это напрашиваются.

— А Елена напрашивалась?

— Они приходят сюда и садятся, раздвинув свои симпатичные ножки, и я понимаю, что у них на уме. Это случается постоянно. Но я не принимаю их предложений. — Торсон снова зевнул. — Признаюсь, у меня были три или четыре выпускницы, но к этому времени они уже взрослые и знают, на что идут. Просто примитивный грубый секс по выходным, вот и все. А потом они уходят, тепленькие и трепещущие, не задавая никаких вопросов и не получая никаких обещаний. Мы хорошо проводим время, — вероятно, они даже получают большее удовольствие, чем я, откровенно говоря, — и на этом все заканчивается.

От Линли не ускользнуло, что Торсон не ответил на его вопрос. Тот тем временем продолжал:

— Старшие научные сотрудники Кембриджа, которые связываются со студентками, отличаются одними и теми же личностными характеристиками. Если вы ищете того, кто мог бы обмануть Елену, вам нужен некто среднего возраста, женатый, непривлекательный. Ищите неудачников и невероятно глупых.

— Совсем не похожих на вас, — заметила от стола Хейверс.

Торсон не обратил на нее внимания.

— Я не сумасшедший. Я не хочу погубить себя. А именно это и ждет любого искусителя, который связывается со студенткой или студентом. Скандальная репутация — смерть для преподавателя.

— А почему у меня такое впечатление, что для вас скандальная репутация — это жизнь, мистер Торсон? — спросил Линли.

Хейверс добавила:

— И все-таки вы домогались ее, мистер Торсон? Торсон повернулся на бок и в упор уставился на Хейверс. В уголках его губ появилась презрительная усмешка.

— Вы приходили к ней в четверг вечером, — продолжала Хейверс. — Зачем? Чтобы помешать ей выполнить угрозу? Не думаю, что вам хотелось, чтобы о вас донесли мастеру колледжа. Итак, что она вам сказала? Она уже написала заявление о сексуальных домогательствах? Или вы надеялись отговорить?

— Тупая полицейская телка, — процедил сквозь зубы Торсон.

Тело Линли напряглось от гнева. Но сержант Хейверс на грубость никак не отреагировала. Вместо этого она медленно повертела в пальцах пепельницу, изучая ее содержимое. Выражение ее лица было мягким.

— Где вы живете, мистер Торсон? — спросил Линли.

— У Фулборн-роуд.

— Вы женаты?

— Слава богу нет. Англичанки не вызывают во мне страсти.

— Вы живете с кем-нибудь?

— Нет.

— Кто-нибудь был с вами в воскресенье вечером? В понедельник утром?

Взгляд Торсона забегал.

— Нет, — произнес он. Но, как и большинство людей, он лгал неумело.

— Елена Уивер была в команде бегунов, — продолжал Линли. — Вы это знали?

— Мог знать. Не помню.

— Она бегала по утрам. Это вы знали?

— Нет.

— Она называла вас «Ленни Развратник». Вам это было известно?

— Нет.

— Зачем вы приходили к ней в четверг вечером?

— Я думал, мы сможем все выяснить, если поговорим как взрослые. Но я ошибся.

— Значит, вы знали, что она собиралась сообщить о ваших домогательствах. Именно это она сказала вам в четверг вечером?

Торсон разразился оглушительным смехом. Он свесил ноги с кровати.

— Теперь я понимаю, к чему вы клоните. Вы пытаетесь раскопать здесь мотив убийства. Ничего не выйдет. Эта дрянь успела донести на меня.


— У него все-таки есть мотив, — сказала Хейверс. — Что будет с сотрудником университета, если его застукают, когда он сунет руки в трусики какой-нибудь красотки?

— Торсон выразился вполне ясно. Думаю, в лучшем случае ему объявят бойкот. В худшем — уволят. Этически университет весьма консервативен. Академики не потерпят связи своего коллеги с младшей студенткой. Особенно если он ее научный руководитель.

— Но с чего бы Торсону принимать во внимание их мнение? Вы полагаете, он много общается со своими учеными коллегами?

— Он может и не общаться с ними, Хейверс. Он может даже к этому и не стремиться. Но ему постоянно приходится встречаться с ними по работе, и если коллеги отвернутся от него, у него не будет шансов сделать карьеру. Это, конечно, касается любого преподавателя, но я считаю, что Торсону нужно быть осторожнее, если он хочет добиться повышения по службе.

— Почему?

— Специалист по Шекспиру и даже не англичанин? Здесь? В Кембридже? Смею думать, он здорово расстарался, чтобы попасть сюда.

— И может расстараться еще больше, чтобы остаться на месте.

— Справедливо. Несмотря на презрение Торсона к Кембриджу, не думаю, что он захочет подставить себя под удар. Он достаточно молод, чтобы помышлять о звании профессора, возможно, даже о кафедре. Но этот путь для него отрезан, если его уличат в том, что он волочится за студенткой.

Хейверс подсыпала в кофе сахар. Принялась задумчиво жевать булочку. За тремя другими столиками на стальных ножках в просторной столовой сидели семеро студентов младших курсов, занятых поглощением своего полуденного ланча, а сквозь широкие окна во всю стену на их спины падали солнечные лучи. По-видимому, их совсем не занимало присутствие Линли и Хейверс.

— Так что у него была и причина, и возможность, — заметила Хейверс.

— Если пренебречь его заявлением о том, что он не знал об утренних пробежках Елены.

— Я думаю, мы спокойно можем им пренебречь, инспектор. Вспомним, сколько раз в ее ежедневнике отмечены встречи с Торсоном. Неужели мы должны поверить, что она ни разу не упоминала о своем предстоящем участии в забеге? Что никогда не говорила о своих пробежках? Полная чушь.

Линли поморщился, отхлебнув горький кофе. Вкус был такой, словно его долго варили — как суп. Он положил сахару и взял ложку сержанта.

— Если разбирательство было неминуемо, он мог захотеть скорее положить ему конец, не так ли? — продолжала Хейверс. — Раз уж Елена Уивер проявила такую инициативу, то где гарантия, что за ней не последовала бы дюжина других прелестных юных леди?

— Если эти прелестные юные леди вообще существуют. Если он действительно виновен. Елена могла обвинить его в сексуальных домогательствах, сержант, но давайте не будем забывать, что это еще надо доказать.

— А сейчас этого доказать нельзя, так? — Хейверс многозначительно указала на Линли пальцем. Скривила верхнюю губу. — Никак в вас заговорила мужская солидарность? Бедного Ленни Торсона ложно обвинили в том, что он ласкал некую девушку, потому что он отверг ее, когда она пыталась снять с него штаны? Или хотя бы расстегнуть их.

— Ничто во мне не заговорило, Хейверс. Я просто собираю факты. И самый убедительный — это то, что Елена Уивер уже нажаловалась на Торсона и в результате предстояло разбирательство. Взгляните на все рационально. Над его головой неоновыми буквами написан мотив. Он может вести себя по-идиотски, но дураком не кажется. Он бы понял, что станет первым в списке подозреваемых, как только мы узнаем про него. Поэтому если он и убил ее, то, полагаю, обеспечил бы себя непробиваемым алиби, так ведь?

— Я так не считаю. — Хейверс помахала булочкой. От нее оторвалась изюминка и плюхнулась в кофе. Сержант не обратила внимания и продолжала: — Я думаю, что он достаточно умен, чтобы предугадать наш с вами теперешний разговор. Он знал, что мы будем говорить: преподаватель Кембриджа, он не такой идиот, чтобы убить Елену Уивер в тот момент, когда все против него. Посмотрите на нас. Играем ему на руку. — Хейверс вонзила зубы в булочку и принялась яростно ее жевать.

Линли вынужден был признать, что в рассуждениях Хейверс есть пусть и перевернутая, но все же логика. Однако ему не нравился напор, с которым она отстаивала свою точку зрения. Бурные эмоции всегда влекли за собой потерю объективности. Он слишком часто испытывал это сам, чтобы не заметить в партнере.

Линли знал причину злости Хейверс. Но прямо высказать ее — все равно что придать значение незаслуженным словам Торсона. Он попытался найти другой способ.

— О текстофоне в ее комнате он, безусловно, знал. Это так. И по словам Миранды, Елена вышла из комнаты до того, как Джастин получила сообщение. Если он бывал в ее комнате прежде, — а он этого не отрицает, — тогда он, вероятно, знал, как пользоваться аппаратом. Следовательно, мог позвонить Уиверам.

— Теперь вы говорите дело, — заметила Хейверс.

— Но пока команда экспертов Шихана не предоставит нам свидетельства, которое мы сможем связать с Торсоном, пока мы не отыщем орудия, которым ударили девушку, прежде чем задушить, и пока мы не свяжем это орудие с Торсоном, у нас нет ничего, кроме естественной неприязни к нему.

— А этого у нас предостаточно.

— Более чем. — Линли отодвинул кофе в сторону. — Нам нужен свидетель, Хейверс.

—Убийства?

— Чего-нибудь. — Линли встал. — Давайте поговорим с той женщиной, которая нашла тело. Если ничего не выясним, то, по крайней мере, узнаем, что она собиралась рисовать в тумане.

Хейверс допила кофе и стерла бумажной салфеткой жирные крошки с пальцев. Она направилась к двери, натягивая пальто, а два шарфа волочились за ней по полу. Линли молчал, пока они не оказались на террасе над Норт-кортом. Там он заговорил, осторожно выбирая слова:

— Хейверс, эта глупость, которую вам сказал Торсон…

Она озадаченно взглянула на него:

— Какая глупость, сэр?

Линли почувствовал, что у него вспотела шея. Почти никогда он не задумывался о том, что работает с женщиной. Однако сейчас этого нельзя было забывать.

— Ну это дурацкое сравнение, Хейверс. — Он поискал эвфемизм. — С обитательницей хлева.

Хейверс удивленно подняла брови под густой челкой:

— Обитательницей хлева? Вы имеете в виду, когда он назвал меня телкой?

— Да… — Линли не приходило в голову, как он может утешить ее. Но ему не следовало беспокоиться.

Хейверс тихонько усмехнулась:

— Не берите в голову, инспектор. Когда меня называет телкой осел, я всегда принимаю это как комлимент.

Глава 7

— А это что, Кристиан? — спросила леди Хелен. Она взяла фрагмент большой деревянной мозаики, которая лежала перед ними на полу. Это была карта Соединенных Штатов приглушенных оттенков из кусочков красного дерева, дуба, ели и березы — подарок близнецам на их четвертый день рождения, который прислала из Америки тетя Айрис, старшая сестра леди Хелен. В этой игрушке скорее отражался вкус леди Айрис, нежели ее привязанность к племянникам. «Качество и прочность, Хелен. Именно к этому все стремятся», — уверенно говорила она, словно думая, что Кристиан и Пердита будут играть со своими игрушками до старости.

Яркие цвета больше бы привлекли детей. И они конечно же дольше бы удерживали их внимание. Но после нескольких неудачных попыток леди Хелен удалось превратить мозаику в увлекательную игру для Кристиана, в то время как его сестра просто наблюдала за ними. Пердита уютно устроилась под боком у леди Хелен, широко раскинув тонкие ноги в потертых туфлях, носки которых смотрели на северо-восток и северо-запад.

— Кафилорния! — победно объявил Кристиан после изучения фрагмента в руках у тети. Он ударил ногами по полу и радостно закричал. Ему по душе были штаты причудливой формы. Оклахома, Техас, Флорида, Юта. Они легко запоминались. Но Вайоминг, Колорадо и Северная Дакота доводили его до исступления.

— Замечательно. А ее столица…

— Нью-Йорк!

Леди Хелен рассмеялась:

— Сакраменто, глупышка.

— Сэкраменно!

—Почти. А теперь положи на место. Знаешь куда?

После тщетной попытки поместить фрагмент мозаики на место Флориды Кристиан пульнул его через всю карту к противоположному берегу.

— Еще, тетя Лин, — потребовал он. — Я хочу еще попробовать.

Хелен выбрала самый маленький фрагмент и показала его мальчику. Он с умным видом уставился на карту. Затем ткнул пальцем в пустое место к востоку от Коннектикута.

— Здесь, — объявил он.

— Да. Ты можешь назвать?

— Здесь! Здесь!

— У тебя не получается, милый?

— Тетя Лин! Здесь! Пердита зашевелилась.

— Роз Айла, — прошептала она.

— Родс-Айленд! — взвизгнул Кристиан. С радостным воплем он кинулся к фрагменту, который держала Хелен.

— А столица? — Леди Хелен отвела в сторону руку. — Подумай. Вчера ты знал.

— Лантический океан! — завопил Кристиан. Леди Хелен улыбнулась:

— Уже близко.

Кристиан вырвал фрагмент из ее рук и хлопнул его на мозаику лицом вниз. Увидев, что он не встает на место, Кристиан перевернул его. Когда сестра потянулась помочь ему, он оттолкнул ее со словами «Я сам, Перди!» и сумел уложить фрагмент потными пальцами с третьей неуклюжей попытки.

— Еще, — потребовал он.

Не успела леди Хелен ответить ему, как передняя дверь открылась, и вошел Гарри Роджер. Он заглянул в гостиную, задержавшись взглядом на малышке, которая дрыгала ножками и лопотала на тяжелом лоскутном одеяле, расстеленном на полу рядом с Пердитой.

— Всем привет, — сказал Гарри, снимая пальто. — Поцелуете папу?

Кристиан с визгом бросился к отцу и повис на его ногах. Пердита не шевельнулась.

Роджер поднял сына на руки, шумно поцеловал его в щеку и поставил на пол. Притворяясь, что собирается его наказать, спросил:

— Ты плохо вел себя, Крис? Ты был плохим мальчиком?

Кристиан завизжал от восторга.

Леди Хелен почувствовала, как Пердита прильнула к ней, и, опустив глаза, увидела, что та сосет палец, пристально глядя на младшую сестренку, которая лежала сжимая кулачки.

— Мы отгадываем загадки, — сообщил отцу Кристиан. — Тетя Лин и я.

— А Пердита? Она вам помогает?

— Нет. Пердита не будет играть. Но тетя Лин и я играем. Посмотри. — Кристиан уцепился за руку отца и потащил его в гостиную.

Леди Хелен попыталась унять гнев и отвращение при виде зятя. Он не пришел домой прошлой ночью. Даже не соизволил позвонить. И эти два факта затмили сочувствие, которое она могла бы испытывать, глядя на него и понимая, что он был явно нездоров душевно или телесно. Белки глаз Гарри пожелтели. Лицо было небритым. Губы потрескались. Если он не спал дома, то при взгляде на него можно было подумать, что он вообще нигде не спал.

— Кафилорния. — Кристиан ткнул пальцем в мозаику. — Видишь, папа? Невада, Пута.

— Юта, — механически поправил Гарри Роджер и, обращаясь к леди Хелен, спросил: — Ну, как вы здесь?

Леди Хелен остро ощущала присутствие детей, особенно дрожащей Пердиты. Она также ощущала потребность наброситься на своего зятя. Но вслух произнесла:

— Отлично, Гарри. Рада тебя видеть. Он ответил тусклой улыбкой:

— Хорошо. Тогда я вас оставлю. — Погладив Кристиана по голове, он вышел из комнаты и скрылся на кухне.

Кристиан немедленно начал плакать. Леди Хелен почувствовала приступ гнева. Она произнесла:

— Все в порядке, Кристиан. Пойду приготовлю вам покушать. Побудешь немного с Пердитой и младшей сестренкой? Покажи Пердите, как складывать мозаику.

— Я хочу к папе! — вопил Кристиан.

Леди Хелен вздохнула. Как хорошо она это понимала. Она перевернула мозаику и разбросала ее по полу, обращаясь к Кристиану:

— Смотри, Крис. — Но он тут же начал швырять фрагменты в камин. Они били по углям за решеткой, и на ковер сыпался пепел. Кристиан кричал все громче.

Роджер просунул голову в комнату:

— Ради бога, Хелен. Неужели ты не можешь его унять?

Леди Хелен не выдержала. Она вскочила на ноги, прошла через комнату и втолкнула зятя на кухню. Захлопнула дверь, чтобы не было слышно рева Кристиана.

Если Гарри и удивил внезапный порыв Хелен, то он не подал виду. Он просто вернулся к столику, где просматривал двухдневную почту. Поднес письмо к свету, прищурился, вытащил его из конверта, взял другое.

— Что происходит, Гарри? — требовательно спросила Хелен.

Он бегло взглянул на нее, прежде чем вернуться к почте:

— О чем ты говоришь?

— Я говорю о тебе. Говорю о своей сестре. Кстати, она наверху. Может, зайдешь к ней, прежде чем вернуться в колледж? Я так понимаю, ты собираешься туда? Непохоже, чтобы ты пришел надолго.

— У меня лекция в два.

— А потом?

— Сегодня вечером я иду на официальный ужин. В самом деле, Хелен, ты начинаешь говорить прямо как Пен.

Леди Хелен шагнула к нему, вырвала из его руки пачку писем и бросила их на стол.

— Как ты смеешь! Себялюбивый ничтожный червяк! Думаешь, мы все здесь для твоего удобства?

— Как ты проницательна, Хелен, — раздался от двери голос Пенелопы. — Ни за что бы не подумала. — Она остановилась перед входом в комнату, оперевшись одной рукой о стену, а другой придерживая у горла халат. Трещины на груди кровоточили, и на розовом халате появились малиновые пятна. Взгляд Гарри на мгновение задержался на них. — Не нравится картинка? — спросила Пенелопа. — Слишком грубая реальность для тебя, Гарри? Не совсем то, чего ты хотел?

Роджер вернулся к письмам:

— Не начинай, Пен.

Она неуверенно рассмеялась:

— Я этого не начинала. Поправь меня, если я ошибаюсь, но это был именно ты. Разве не так? Дни и ночи. Говорил и настаивал. «Они как дар, Пен, наш дар миру. Но если один из них умрет…» Это ведь говорил ты, не так ли?

— А ты не дашь мне забыть об этом? Последние полгода ты мстила мне. Ладно. Продолжай. Не могу тебе помешать. Но я могу уйти, чтобы не выслушивать оскорблений.

Пенелопа снова засмеялась, на этот раз слабее. Она прислонилась к дверце холодильника. Одной рукой коснулась волос, которые мягкой маслянистой массой лежали на шее.

— Как забавно, Гарри. Если ты желаешь ответить на оскорбления, то проникни в это тело. Ах да, ты ведь уже делал это. Сколько тебе хотелось.

— Мы не будем…

— Говорить об этом? Почему? Потому что здесь моя сестра и ты не хочешь, чтобы она узнала? Потому что в соседней комнате играют дети? Потому что соседи могут услышать, если я буду громко кричать?

Гарри швырнул письма на стол. Конверты разлетелись в разные стороны.

— Не обвиняй меня! Ты сама решила.

— Потому что ты не оставлял меня в покое. Я даже не чувствовала себя женщиной. Ты не прикасался ко мне, пока я не соглашалась…

— Нет! — крикнул Гарри. — Черт возьми, Пен. Ты могла сказать «нет».

— Я была просто свиньей, не так ли? Объектом похоти.

— Это не совсем так. Свиньи купаются в грязи, а не в жалости к себе.

— Хватит! — сказала леди Хелен.

В гостиной завизжал Кристиан. Ему начал вторить слабый плач младенца. Что-то с ужасающим треском ударилось в стену, по-видимому в ярости брошенная мозаика.

— Посмотри, что ты делаешь с ними, — сказал Гарри Роджер. — Хорошенько посмотри. — Он направился к двери.

— А что делаешь ты? — завизжала Пенелопа. — Образцовый отец, образцовый муж, образцовый лектор, образцовый святоша. Сбегаешь, как всегда? Мстишь? Она не позволяла мне делать это последние полгода, поэтому я заставлю ее заплатить теперь, когда она слабая и больная? Как раз тот самый момент, когда лучше всего дать ей понять, какое она ничтожество?

Гарри резко обернулся к ней:

— Я все сказал. Пора тебе решить, чего ты хочешь, вместо того чтобы постоянно попрекать меня за то, что есть.

Прежде чем Пенелопа успела ответить, он ушел. Через минуту хлопнула дверь. Кристиан завопил. Малышка заплакала. На халате Пенелопы появились свежие кровяные пятна. Она зарыдала:

— Я не хочу так жить!

Леди Хелен ощутила прилив жалости. Ее глаза застлали слезы. Она никогда не испытывала такой растерянности, не находя утешения.

Впервые она поняла причину продолжительного молчания своей сестры, ее долгих сидений у окна и беззвучных рыданий. Но она не могла понять того поступка Пенелопы, с которого все это началось. Такое пораженчество было ей настолько чуждо, что она содрогнулась.

Она подошла к сестре и обняла ее.

Тело Пенелопы напряглось.

— Нет! Не трогай меня. Я вся кровоточу. Это из-за младенца…

Леди Хелен продолжала обнимать ее. Она пыталась сформулировать вопрос и не знала, как начать и что спросить, чтобы не выдать растущей злости. А сдерживать ее было непросто, потому что злилась она на всех сразу.

Ее возмущал Гарри с его эгоизмом, толкающим мужчину на создание себе подобного ради удовлетворения собственного тщеславия. Не меньше ее возмущала и сестра, поддавшаяся чувству долга, заложенному в женщинах с древнейших времен.

Конечное решение завести детей, которое, несомненно, было принято Пенелопой и ее мужем сообща и с радостью, оказалось гибельным для сестры Хелен. Отказавшись от карьеры ради воспитания близнецов, она со временем превратилась в зависимого человека, в женщину, которая верила, что должна держаться за мужа. Поэтому когда он захотел еще ребенка, она пошла ему навстречу. Она исполнила свой долг.

То, что всему причиной была неспособность или нежелание ее сестры бросить вызов примитивному представлению о миссии женщины, только сделало ситуацию еще более невыносимой. Пенелопа была достаточно умна, чтобы с самого начала понимать, что соглашается на жизнь, в которую не верит, и это, вне всякого сомнения, лежало в основе испытываемых ею страданий. Уходя, муж обратился к Пенелопе с просьбой принять решение. Но пока она не сумеет изменить себя, ее судьбу будут решать обстоятельства.

Пенелопа рыдала на плече у сестры. Леди Хелен обнимала ее и шептала слова утешения.

— Я не могу этого выносить, — плакала Пенелопа. — Я задыхаюсь. Я ничтожество. У меня нет характера. Я просто автомат.

Ты мать, подумала леди Хелен, а в соседней комнате продолжал визжать Кристиан.


Был полдень, когда Линли и Хейверс остановились на извилистой главной улице деревни Гранчестер, состоящей из домов, пабов, церкви и дома священника и отделенной от Кембриджа университетскими футбольными полями и узкой полосой фермерской земли, вспаханной на зиму под пар и огороженной живой изгородью из побуревшего боярышника. Адрес в полицейском отчете выглядел совершенно невнятно: Сара Гордон, школа, Гранчестер. Но когда они добрались до деревни, Линли понял, что другие сведения и не понадобятся. Между рядами крытых соломой коттеджей и пабом «Красный лев» стояло кирпичное здание светло-коричневого цвета с ярко-красной деревянной отделкой и множеством окошек в черепичной крыше. На одном из столбов в начале подъездной аллеи висела табличка, на которой бронзовыми буквами было написано одно слово «Школа».

— Неплохая берлога, — заметила Хейверс, плечом открывая дверцу автомобиля—Любовное обновление исторической собственности. Всегда терпеть не могла людей, у которых есть терпение что-нибудь сохранять. И все-таки, кто она?

— Какая-то художница. Остальное мы узнаем.

То место, где первоначально находилась входная дверь, теперь занимали четыре стеклянные панели, через которые были видны высокие белые стены, край дивана и голубой стеклянный абажур медного торшера. Когда полицейские захлопнули дверцы машины и направились по аллее к дому, к окну подбежала собака и принялась оглушительно лаять.

Новая входная дверь была расположена в задней части дома, в тени низкого крытого перехода, который соединял дом с гаражом. Когда они подошли, ее открыла изящная женщина в потертых джинсах, просторной рабочей шерстяной рубашке цвета слоновой кости и с розовым полотенцем на голове, закрученным в виде тюрбана. Одной рукой она придерживала полотенце, а другой собаку — лохматую дворняжку с несимметричными ушами, одно стояло торчком, а другое свисало, и бурой челкой, закрывающей глаза.

— Не бойтесь. Он не кусается, — сказала женщина, когда собака попыталась освободиться от ошейника. — Он просто любит гостей. — И, обращаясь к собаке, произнесла: — Флэйм, сидеть! — мягкое приказание, которое та проигнорировала. Собака неистово виляла хвостом.

Линли предъявил удостоверение и представил себя и Хейверс.

— Вы Сара Гордон? Мы бы хотели поговорить с вами о том, что случилось вчера утром.

При этих словах ее темные глаза, казалось, на мгновение стали еще темнее, хотя это могло произойти потому, что она шагнула в тень.

—Мне вроде бы нечего добавить, инспектор. Я все рассказала полиции.

— Да, я знаю. Я читал отчет. Но иногда бывает необходимо выслушать все из первых уст. Если вы не возражаете.

— Конечно нет. Пожалуйста. Проходите. — Сара отступила от двери. Флэйм радостно рванулся к Линли, положив ему на бедра похожие на рукавицы лапы. Сара Гордон приказала: «Нельзя! Флэйм, прекрати немедленно!» — и оттащила собаку. Затем она подхватила на руки беснующийся, извивающийся, бешено бьющий хвостом комок и отнесла его в комнату, которую они видели с улицы, посадила собаку в корзину у камина, сказала: «Лежать!» — и погладила ее по голове. Взволнованный взгляд животного метнулся от Линли и Хейверс к хозяйке. Когда собака увидела, что все останутся с ней в комнате, то еще раз радостно тявкнула и положила морду на лапы.

Сара подошла к камину, где горела бесформенная груда дров. Они трещали и плевались искрами, когда языки пламени добирались до капель смолы. Сара подбросила в камин еще дров, прежде чем повернуться лицом к полицейским.

— Это действительно была школа? — спросил Линли.

На лице Сары отразилось удивление. Очевидно, она ожидала, что он сразу же перейдет к тому моменту, когда она обнаружила тело Елены Уивер утром прошлого дня. Однако она улыбнулась, огляделась вокруг и ответила:

— Да, деревенская школа. Здесь все было запущено, когда я ее купила.

— Вы сами перестроили ее?

— Да, постепенно, по комнате, когда могла себе это позволить и когда у меня было время. Все почти готово, кроме заднего двора. Эта, — Сара рукой обвела комнату, в которой они находились, — последняя. Немного отличается от того, что ожидаешь увидеть в таком старом здании. Но именно поэтому она мне нравится.

Пока Хейверс разматывала первый шарф, Линли огляделся по сторонам. Комната и в самом деле выглядела на удивление привлекательно, украшенная множеством литографий и картин, написанных маслом. На них были изображены люди: дети, взрослые, старики, играющие в карты, старуха, смотрящая в окно. Композиции были образными, цвета чистыми и яркими.

Такое большое количество предметов искусства придавало бы этой комнате с крашеным дубовым полом вид музея, если бы Сара Гордон не накинула на спинку оливкового дивана красное мохеровое одеяло и не покрыла пол пестрым плетеным ковром. В доказательство того, что комната обитаема, перед камином лежал открытый «Гардиан», у двери — мольберт и этюдник, и в воздухе вовсе не пахло музеем, а чувствовался неповторимый густой аромат шоколада. По-видимому, он исходил из толстого зеленого кувшина в углу комнаты. Рядом с ним стояла кружка. И над тем, и над другим подымались клубы пара.

Проследив за направлением взгляда Линли, Сара Гордон сказала:

— Это какао — хороший антидепрессант. Со вчерашнего дня мне его понадобилось много. Хотите?

Линли покачал головой:

— Сержант?

Хейверс отказалась и, сев на диван, куда перед этим бросила шарфы и пальто, вытащила из сумки блокнот. Большая рыжая кошка, внезапно появившись из-за раздвинутых занавесок, проворно вскочила на диван и уселась, перебирая лапками, на колени сержанта.

Сара поставила чашку с какао и поспешила на помощь Хейверс.

— Простите, — сказала она, подхватив кошку под мышку. Сама Сара уселась на другом конце дивана спиной к свету. Одну руку она погрузила в густой мех кошки. Другая, в которой она держала чашку, заметно дрожала. Сара заговорила, словно пытаясь оправдаться:

— Я никогда раньше не видела мертвого тела. Хотя нет, это не совсем так, Я видела покойников в гробах, но после того, как их обмыл и подкрасил сотрудник похоронного бюро. Наверное, только в таком виде мы можем переносить смерть, если она похожа на слегка измененную жизнь. Но та другая… Мне бы хотелось забыть, что я ее видела, но она словно отпечаталась у меня в мозгу. — Сара прикоснулась к полотенцу на голове. — Со вчерашнего дня я пять раз принимала душ. Три раза мыла голову. Зачем?

Линли сидел в кресле напротив дивана. Он даже не пытался найти ответ на этот вопрос. Реакция людей на столкновение с насильственной смертью зависела от их характера. Он знал молодых детективов, которые не мылись до завершения расследования, другие не ели, третьи не спали. И хотя в большинстве своем они со временем привыкали к смерти, считая расследование убийства обычной работой, реакция новичка всегда была острой. Всех шокировало это внезапное напоминание о бренности жизни. Линли попросил:

— Расскажите мне про вчерашнее утро.

Сара поставила чашку на столик у дивана и запустила другую руку в шерсть кошки. Это было не столько проявление ласки, сколько потребность держаться за что-то для своего успокоения. С присущей всем кошкам чувствительностью животное, очевидно, догадалось об этом, потому что прижало уши и издало гортанное урчание, на которое Сара не обратила внимания. Она принялась гладить кошку. Та стремилась спрыгнуть на пол. Сара попросила: «Силк, веди себя хорошо», — и попыталась удержать ее, но кошка зашипела и спрыгнула на пол. Сара выглядела расстроенной. Она смотрела, как кошка неторопливо подошла к огню, где, совершенно равнодушная к своему предательству, устроилась на газете и принялась умываться.

— Кошки, — многозначительно произнесла Хейверс. — Разве они не похожи на людей?

Казалось, Сара размышляет над смыслом высказывания. Она по-прежнему сидела так, словно на ее коленях была кошка: слегка наклонившись вперед, положив руки на бедра. Это была защитная позиция.

— Вчера утром, — повторила она.

— Если вам не трудно, — добавил Линли. Сара быстро рассказала главное, добавив очень мало к тому, что Линли прочитал в полицейском отчете. Она не могла спать и встала в четверть шестого. Оделась, съела чашку овсянки. Затем прочитала почти всю вчерашнюю газету. Просмотрела и собрала вещи. Вскоре после семи прибыла к Болотному шоссе. Отправилась на остров, чтобы сделать несколько зарисовок моста Крузо. Потом нашла тело.

— Я наступила на нее, — сказала она. — Я… Ужасно подумать. Теперь я понимаю, что должна была помочь ей. Должна была посмотреть, может, она еще дышала. Но я этого не сделала.

— Где именно находилось тело?

— На краю небольшой поляны в южной части острова.

— Вы сначала ее не заметили?

Сара потянулась к чашке с какао и обхватила ее руками.

— Нет. Я отправилась туда, чтобы сделать зарисовки, и была сосредоточена на работе. Я не работала, — нет, сказать по правде, я не создавала ничего стоящего несколько месяцев. Я чувствовала себя бездарной и слабой, и во мне гнездился страх, что я навсегда его потеряла.

— Его?

— Талант, инспектор. Способность к творчеству. Страсть. Вдохновение. Называйте, как хотите. Со временем я поверила, что все это исчезло. Поэтому несколько недель назад я решила больше не медлить. Я намеревалась положить конец суете по благоустройству дома и снова начать работать. Я выбрала вчерашний день. — По-видимому, Сара предвидела следующий вопрос Линли, и продолжила: — Это действительно был случайный выбор. Мне казалось, что если я отмечу день в календаре, то свяжу себя обязательством. Я думала, что, выбрав число заранее, смогу начать снова без дальнейших отлагательств. Это было важно для меня.

Линли опять оглядел комнату, на этот раз более внимательно, изучая собрание литографий и портретов, написанных маслом. Он не мог не сравнить их с акварелями в доме Энтони Уивера. Те были спокойные, отточенные, правильные. Эти же бросали вызов цветом и композицией.

— Это всё ваши работы, — констатировал Линли, потому что было очевидно, что все картины создала одна и та же талантливая рука.

Чашкой Сара указала на стену:

— Да, это мои работы. Ни одной новой. Но все мое. Линли испытал радость от того, что ему попался такой свидетель. У художников всегда на редкость цепкий глаз. Без этого они не могли бы творить. Если на острове было что-то особенное, мелькнула какая-нибудь тень, Сара Гордон наверняка заметила это. Наклонившись вперед, Линли попросил:

— Расскажите мне все, что помните об острове. Сара посмотрела в чашку, словно проигрывая перед глазами сцену.

— Было туманно, очень сыро. С ветвей деревьев капало. Сараи, где ремонтировали лодки, были закрыты. Мост перекрасили. Я заметила это по тому, как на него падал свет. И там были… — Сара помедлила, ее лицо стало задумчивым. — У ворот было довольно грязно, и грязь была вся взрыта. Я бы даже сказала, изборождена.

— Словно по ней волочили тело? Пятками по земле?

— Наверное. На земле у сломанной ветки валялся мусор. И… — Она подняла глаза, — по-моему, я видела остатки костра.

— У ветки?

— Да, передней.

— А какой мусор на земле?

— В основном пачки из-под сигарет. Несколько газет. Большая винная бутылка. Пакет? Да, там был оранжевый пакет из «Питер Доминик»[12]. Теперь вспоминаю. Кто-нибудь мог там ждать девушку?

Линли проигнорировал вопрос и продолжил:

— Что-нибудь еще?

— Огни с купола Питерхауса. Я видела их с острова.

— Вы что-нибудь слышали?

— Ничего необычного. Птицы. Собака. Кажется, где-то на болоте. Мне все это показалось совершенно обычным. Кроме того, что стоял густой туман, но вы это уже знаете.

— Вы не слышали никаких звуков с реки?

— Например, лодку? Как кто-то уплывал? Нет. Простите. — Плечи Сары поникли. — Если бы я могла рассказать больше. Я чувствую себя ужасной эгоисткой. Когда я была на острове, то думала только о своем рисовании. Какое скверное качество характера.

— Странно было отправиться на пленэр в тумане, — заметила Хейверс. Она все время быстро писала, но теперь подняла голову, ожидая ответа на вопрос, который и привел их к этой женщине: с чего это ее понесло рисовать в тумане?

Сара не стала спорить:

— Это было более чем странно. Это было безумие. И результат, вероятно, сильно отличался бы от моих прежних работ, не так ли?

Это была правда. Кроме ярких, свежих, солнечных красок, картины Сары Гордон отличались четкостью изображения, начиная от группы пакистанских детей, сидящих на старых ступенях многоквартирного дома с облезлой краской, и заканчивая обнаженной женщиной, полулежавшей под желтым зонтом. И кроме того, среди ее картин не было ни одного пейзажа.

— Вы пытались изменить стиль? — спросил Линли.

— От «Едоков картофеля» к «Подсолнечникам»[13]?

Сара поднялась и подошла к буфету, где налила себе еще какао. Флэйм и Силк тут же посмотрели на хозяйку в ожидании возможного угощения. Сара подошла к собаке, присела рядом с ней на корточки и провела пальцами по голове животного. Собака благодарно забила хвостом и снова опустила морду на передние лапы. Сара, скрестив ноги, села на пол рядом с собачьей корзиной лицом к Линли и Хейверс.

— Я хотела попробовать что-нибудь другое. Не знаю, поймете ли вы, что значит верить, что ты, возможно, потеряла способность и волю к творчеству. Да, — добавила Сара, словно ожидая несогласия, — волю, потому что творчество — акт воли. Это больше, чем просто голос какой-то творческой музы. Это принятие решения предложить часть себя на суд других людей. Как художник, я говорила себе, что мне все равно, как оцениваются мои работы. Я говорила себе, что процесс творчества, а не то, как его принимают или что делают с готовым продуктом, является первостепенно важным. Но в какое-то время я перестала в это верить. А когда перестаешь верить, что само действие важнее его оценки кем-либо, тогда теряешь способность творить. Именно это произошло со мной.

— Похоже на Рескина[14] и Уистлера, насколько я помню их историю, — сказал Линли.

Почему-то Сару передернуло от этого сравнения.

— Ах да. Критик и его жертва. Но по крайней мере, Уистлер имел возможность изложить свою точку зрения. Это ему удалось. — Сара медленно переводила взгляд с одного произведения живописи на другое, словно стремясь убедить себя, что именно она была их создателем. — Я потеряла страсть. А без нее у вас остается только бесформенная масса, только объекты. Краски, холст, глина, воск, камень. Только страсть способна вдохнуть в них жизнь. Без нее они неподвижны. Хотя можно просто рисовать или лепить что-нибудь. Люди все время так делают. Но то, что вы рисуете или лепите без страсти, является просто упражнением по развитию вашего мастерства и ничем более. Это не самовыражение. А именно это я и хотела вернуть — стремление быть ранимой, способность чувствовать, возможность рисковать. Если бы это означало изменение техники, стиля, выбор других средств, я была бы готова попробовать. Я хотела испробовать все.

— И это сработало?

Сара склонилась над собакой и потерлась щекой о ее голову. Где-то в доме зазвонил телефон. Включился автоответчик. Через мгновение до их слуха долетел приглушенный мужской голос, оставляющий сообщение, которое они не могли расслышать. Сару, казалось, не интересовала ни личность звонившего, ни сам звонок. Она сказала:

— У меня не было шанса проверить. В одном уголке острова я сделала несколько предварительных набросков. Когда у меня ничего не вышло — честно говоря, они были ужасные, — я пошла в другое место и наткнулась на тело.

— Что вы об этом помните?

— Только то, что я споткнулась обо что-то. Я подумала, это ветка. Я отбросила ее ногой в сторону и увидела, что это рука.

— Вы не заметили тела? — уточнила Хейверс.

— Оно было прикрыто листьями. Мое внимание было приковано к мосту. Я даже не смотрела, куда иду.

— В какую сторону вы отбросили ее руку? ~ спросил Линли. — По направлению к телу? Или от него?

— К телу.

— Вы больше ее не трогали?

— Боже, нет. Но мне ведь следовало это сделать? Она могла быть жива. Я должна была дотронуться до нее. Я должна была проверить. Но я этого не сделала. Меня стошнило. А потом я побежала.

— В каком направлении? Туда, откуда пришли?

— Нет. Через Коу-Фен.

— В тумане? — удивился Линли. — Через пустошь?

Через открытый ворот рубашки было видно, как грудь и шея Сары начали краснеть.

— Я только что наткнулась на тело девушки, инспектор. Не могу сказать, что в тот момент я была способна рассуждать логически. Я побежала через мост и Коу-Фен. Там есть тропинка, которая ведет к зданию строительного факультета. Там я и оставила свою машину.

— Оттуда вы поехали в полицию?

— Я продолжала бежать. По Ленсфилд-роуд. Через Паркерс-Пис. Это не очень далеко.

— Но вы могли поехать.

— Могла бы. Да. — Сара не стала оправдываться. Она смотрела на изображение пакистанских детей. Флэйм зашевелился под ее рукой и тяжело вздохнул. Сара очнулась и сказала: — Я ничего не соображала. Я и так уже была взвинчена, потому что приехала на остров рисовать. Рисовать, понимаете? Сделать что-то, чего не могла делать месяцами. Это было для меня важнее всего. Поэтому когда я наткнулась на тело, то у меня выключились мозги. Мне надо было проверить, жива ли девушка. Я должна была помочь ей. Я должна была выбрать асфальтированную дорогу. Я должна была поехать в полицию на машине. Знаю. Я много чего должна была сделать. И у меня нет оправдания. Кроме того, я запаниковала. И поверьте мне, от этого я чувствую себя ужасно.

— На строительном факультете горел свет?

Сара посмотрела на Линли невидящим взглядом. Казалось, она пыталась воссоздать зрительный образ.

— Свет. Думаю, да. Но я не уверена.

— Вы кого-нибудь видели?

— На острове нет. И на болотах тоже, был слишком густой туман. Когда я свернула на Ленсфилд-роуд, мне встретились велосипедисты, и, конечно, там были машины. Но больше я ничего не помню.

— Почему вы выбрали именно остров? Почему не стали рисовать в Гранчестере? Особенно когда увидели утром туман.

Румянец на коже Сары стал еще ярче. Словно почувствовав это, она поднесла руку к вороту рубашки и принялась теребить пальцами ткань, пока ей не удалось застегнуть пуговицу.

— Не знаю, как объяснить вам. Могу только сказать, что я просто выбрала этот день, я заранее планировала поехать на остров и отступить от задуманного означало бы признать свое поражение. Я не хотела этого делать. Звучит чересчур выспренно. Похоже на навязчивую идею. Но именно так все и было. — Сара поднялась. — Пойдемте со мной, — сказала она. — Есть только один способ вам объяснить.

Оставив чашку с какао и животных, она повела полицейских в заднюю часть дома, где распахнула полуприкрытую дверь и впустила их в свою мастерскую. Это была большая, светлая комната с четырьмя прямоугольными окнами в потолке. Линли остановился у порога, окинув комнату взглядом и понимая, что она служила немым подтверждением рассказа Сары Гордон.

Стены были увешаны огромными набросками, сделанными угольным карандашом, — человеческий торс, отдельная рука, два сплетенных обнаженных тела, лицо с поворотом в три четверти — всевозможные предварительные зарисовки, которые делает художник перед тем, как приступить к новой работе. Но вместо готовых полотен, для которых эти наброски могли служить исходным материалом, к стенам были прислонены многочисленные незаконченные холсты, начатые и брошенные на полпути. На большом рабочем столе помещалось множество атрибутов художника: кофейные банки с чистыми, сухими кистями; бутылки со скипидаром, льняным маслом и лаком; нераспечатанная коробочка сухих пастелей; больше дюжины тюбиков краски с написанными от руки наклейками. Но все это было расставлено так аккуратно и ровно, словно на причудливой выставке в музее замка, посвященной одному дню из жизни художника.

В воздухе не чувствовалось запаха красок или скипидара. Никаких разбросанных по полу набросков, говорящих о творческом вдохновении и таком же быстром спаде. Никаких почти законченных картин, ожидающих, чтобы их покрыли лаком. Было очевидно, что кто-то регулярно убирался в комнате, потому что светлый дубовый пол сверкал, словно под стеклом, и нигде не было заметно ни следа пыли или грязи. Кругом признаки запустения и заброшенности. Только один мольберт с холстом стоял прикрытый заляпанной красками тканью под одним из окон, но даже к нему, по-видимому, давно не прикасались.

— Когда-то это был центр моего мира, — спокойно произнесла Сара Гордон. — Вы понимаете, инспектор? Я хотела, чтобы все опять вернулось.

Линли заметил, что сержант Хейверс прошла в угол комнаты, где над рабочим столом были надстроены полки. На них лежали коробки с устройствами для показа слайдов, блокноты для набросков с загнутыми уголками, коробочки со свежими пастелями, большой рулон холстов и множество инструментов — от ножей для наложения и смешения красок до пассатижей. Сам стол был прикрыт большим листом стекла с шероховатой поверхностью, к которой сержант Хейверс вопросительно притронулась кончиками пальцев.

— Для растирания красок, — объяснила Сара Гордон. — Я сама растирала краски.

— Значит, вы пурист, — заметил Линли. Сара улыбнулась с той же покорностью, какая слышалась в ее голосе:

— Когда я впервые начала рисовать, а это было много лет назад, я хотела, чтобы каждая часть картины была моей. Я хотела быть в каждой картине. Я даже пилила доски, чтобы сделать подставки для холстов. Тогда я хотела быть пуристом.

— Вы потеряли эту чистоту?

— Успех портит все. Со временем.

— А у вас был успех. — Линли подошел к стене, где один над другим висели большие угольные наброски Сары. Он принялся их рассматривать. Рука, кисть, очертания подбородка, лицо. Он вспомнил о Королевской коллекции набросков Леонардо да Винчи. Сара была очень талантлива.

— В некоторой степени да. У меня был успех. Но для меня это значило меньше, чем душевное спокойствие. И вчера утром я искала именно его.

— Обнаружение тела Елены Уивер положило этому конец, — заметила сержант Хейверс.

Пока Линли рассматривал ее наброски, Сара подошла к закрытому холсту. Художница подняла руку, чтобы поправить на нем льняное покрывало, возможно, чтобы они не увидели, как деградировала она в своем творчестве, но внезапно остановилась и, глядя на них, переспросила:

— Елена Уивер? — Ее голос звучал до странности неуверенно.

— Погибшую девушку, — ответил Линли. — Елену Уивер. Вы ее знали?

Сара повернулась к ним. Она беззвучно шевелила губами. Через минуту она прошептала:

— О нет.

— Мисс Гордон?

— Ее отец. Энтони Уивер. Я знаю ее отца. — Она нащупала высокий табурет рядом с холстом и села на него. — О боже. Мой бедный Тони. — И, словно отвечая на вопрос, которого никто не задавал, она жестом обвела комнату. — Он был одним из моих учеников. Пока в начале прошлой весны не вступил в борьбу за Пенфордскую кафедру, он был одним из моих учеников.

— Учеников?

— Несколько лет я давала здесь уроки. Сейчас я уже этим не занимаюсь, но Тони… Доктор Уивер приходил почти на все. Я также занималась с ним отдельно. Я знала его. Какое-то время мы были близки. — Глаза Сары наполнились слезами. Она быстро смахнула их.

— И вы знали его дочь?

— Немного. Я видела ее несколько раз в начале прошлого осеннего триместра, когда он приводил ее с собой в качестве натурщицы для класса.

— Но вчера вы ее не узнали?

— Как я могла? Я даже не видела ее лица. — Сара опустила голову, быстро подняла руку и провела ею по глазам. — Это убьет его. Она была для него всем. Вы с ним уже говорили? Он… Но конечно же вы с ним говорили. Зачем я спрашиваю? — Она подняла голову. — Как он?

— Смерть ребенка — всегда тяжелое испытание. — Но Елена была для него больше, чем просто ребенок. Он говорил, что она его надежда на искупление. — Сара обвела глазами комнату, и на лице у нее отразилось презрение. — А я в это время, бедная маленькая Сара, размышляла, смогу ли я опять рисовать, смогу ли создать еще одну картину, смогу ли… в то время как Тони… Как я могла быть такой эгоисткой?

— Вы не должны себя винить за то, что хотели вернуться к своему творчеству.

Линли подумал, что это самое правильное желание. Он размышлял о картинах, висевших в ее гостиной. Они были свежие и ясные. Этого обычно ожидаешь от литографии, но такая чистота линий и деталей на картине маслом — свидетельство редкого дарования. Каждый образ — ребенок, играющий с собакой, уставший продавец каштанов, греющийся у металлической жаровни, велосипедист, накачивающий колесо под дождем, говорил об уверенности в каждом взмахе кисти. Каково это, размышлял Линли, понимать, что потерял способность творить? И как может быть приравнено к эгоизму желание эту способность вернуть?

Линли показалось странным, что Саре пришла в голову подобная мысль, и, пока она вела их обратно в гостиную, он ощутил смутное беспокойство, как при реакции Энтони Уивера на смерть дочери. В Саре что-то было, что-то в ее манере и словах, что заставляло его задуматься. Он не мог определить, что именно подсознательно смущало его, но все же интуитивно понимал: что-то не так, словно реакция была слишком продумана заранее. Через мгновение Сара дала ему ответ.

Когда она открыла входную дверь, Флэйм выскочил из корзины, залаял и промчался по коридору, намереваясь порезвиться на улице. Сара наклонилась и схватила его за ошейник. Полотенце на ее голове развернулось, и на плечи хлынул каскад мягких вьющихся волос цвета кофе.

Линли уставился на ее силуэт в дверях. На ее волосы и профиль, но в основном на волосы. Именно эту женщину он видел прошлой ночью в Айви-корт.

Захлопнув и заперев входную дверь, Сара со всех ног бросилась в уборную. С трудом сдерживая рвотный позыв, она промчалась через гостиную и кухню и влетела в туалет. Там ее вывернуло. Казалось, ее желудок сжался, когда сладкое прежде какао, ставшее теперь таким отвратительным на вкус, обожгло ей горло. Оно ударило ей в нос, когда она попыталась вздохнуть. Сара закашлялась, поперхнулась, и ее опять вырвало. На лбу выступил холодный пот. Пол как будто ушел из-под ног, а стены покачнулись. Она зажмурила глаза.

За спиной Сара услышала сочувственное повизгивание. За ним последовал легкий толчок в ногу. Затем на ее вытянутую руку легла голова, и щеку обдало теплое дыхание.

— Все в порядке, Флэйм, — сказала Сара. — Все в порядке. Не волнуйся. Ты привел с собой Силк?

Сара слабо усмехнулась при мысле о внезапном переломе в поведении кошки. Кошки так похожи на людей. Им несвойственно сострадание и сочувствие. Но собаки совсем другие.

Сара дотронулась до дворняжки и повернула ее морду к себе. Она услышала, как собачий хвост забарабанил по полу. Пес лизнул ее в нос. Сару обожгла мысль, что Флэйму все равно, кто она, что она совершила в этом мире. Собаке безразлично, сумеет она вернуться к творчеству или нет. И это было утешительно.

Последний спазм миновал. Желудок слегка успокоился. Сара поднялась на ноги и подошла к раковине, прополоскала рот, подняла голову и увидела свое отражение в зеркале.

Она поднесла руку к лицу, потрогала линии на лбу, появляющиеся складки, которые шли от носа ко рту, маленькие, похожие на шрамы морщинки вдоль подбородка. Всего тридцать девять лет. Она выглядела по меньшей мере на пятьдесят. Хуже, ощущала себя на все шестьдесят. Сара отвернулась от зеркала.

На кухне она подставила запястья под воду и держала так, пока они не замерзли. Затем попила из крана, опять ополоснула лицо и вытерла его желтым полотенцем. Она подумала, что надо бы почистить зубы и попытаться уснуть, но было слишком тяжело подниматься по лестнице в комнату и еще тяжелее выдавливать зубную пасту на щетку и энергично водить ею во рту. Вместо этого Сара вернулась в гостиную, где по-прежнему горел огонь и Силк, равнодушный и довольный, нежился перед камином. Флэйм последовал за ней и вернулся в корзину, наблюдая, как хозяйка подбрасывает в огонь дрова. Сквозь лохматую шерсть собаки были видны ее обеспокоенные глаза, похожие на два темных янтаря.

— Все нормально, — сказала Сара собаке. — Правда.

Животное смотрело недоверчиво: в конце концов, собака знала правду, потому что была свидетелем большей части того, что произошло, а остальное ей рассказала хозяйка, — однако она четыре раза перевернулась в корзине, зарылась в свое одеяло и исчезла в его складках. Веки собаки тут же опустились.

— Хорошо, — сказала Сара, — поспи. — Она была благодарна за то, что хоть кто-то из них мог спать.

Чтобы отвлечься от мысли о сне и всего того, что не давало спать, Сара подошла к окну. Казалось, что температура там градусов на двадцать ниже, чем у огня. Но, зная, что этого не может быть, она обхватила себя руками и выглянула на улицу.

Машина по-прежнему стояла там. Блестящая, серебристая, она сверкала на солнце. Во второй раз Сара задалась вопросом, действительно ли это были полицейские. Когда она открыла им входную дверь, то подумала, что они пришли посмотреть ее работы. Этого не случалось давным-давно, и желающие никогда не появлялись без предварительной договоренности, но кто еще мог вот так запросто подкатить к ней на «бентли»? Парочка была странная: высокий, изысканно красивый, удивительно хорошо одетый мужчина с голосом, который безошибочно выдавал в нем бывшего ученика частной школы, и невысокая, ничем не примечательная, еще более замотанная, чем Сара, женщина с произношением, характерным для представителей рабочего класса. Но даже через несколько минут после того, как они представились, Сара продолжала думать о них как о муже и жене. Так с ними было легче говорить.

Но, несмотря на ее рассказ, они не поверили ей. Она поняла это по выражению их лиц. И кто их осудит? Зачем бы ей бежать в тумане через Коу-Фен, вместо того чтобы вернуться обратно? Зачем тому, кто только что нашел тело, бежать в полицию, вместо того чтобы просто доехать туда на машине? Это было бессмысленно. Сара это хорошо понимала. И они тоже.

Этим и объяснялось то, что «бентли» все еще стоял перед ее домом. Самих полицейских не было видно. Они будут опрашивать соседей, чтобы проверить ее рассказ.

Не думай об этом, Сара.

Она заставила себя отойти от окна и вернуться в мастерскую. На столе у двери стоял мигающий автоответчик, и это означало, что на кассете было сообщение. Сара минуту глядела на него, прежде чем вспомнила, что слышала звонок во время разговора с полицией. Она нажала на кнопку.

— Сара. Милая. Я должен тебя увидеть. Я знаю, у меня нет права просить. Ты не простила меня. Я не заслуживаю прощения. И никогда не заслужу его. Но мне нужно увидеть тебя. Мне нужно поговорить с тобой. Ты единственная, кто знает меня, кто понимает, кто обладает сочувствием, нежностью и… — Он зарыдал. — Почти весь воскресный вечер я ждал в машине у твоего дома. Я видел тебя в окне. И я… Я приезжал в понедельник, но не осмелился подойти к двери. А теперь… Сара. Пожалуйста. Елену убили. Пожалуйста, встреться со мной. Умоляю. Позвони мне в колледж. Оставь сообщение. Я все сделаю. Пожалуйста, встреться со мной. Умоляю тебя. Ты мне нужна, Сара.

Она молча слушала, пока сообщение не закончилось. Почувствуй что-нибудь, говорила она себе. Но в ее сердце ничто не шевельнулось. Она прижала руку ко рту и сильно укусила ее. Потом еще и еще, пока не ощутила соленый привкус крови, а не запах мела и лосьона. Она заставила себя вспоминать. Что-нибудь, что угодно. Не важно что. Воспоминания должны были занять ее, заставить думать о том, о чем она в состоянии была думать.

Дуглас Хэмпсон, ее молочный брат, семнадцати лет. Она хотела, чтобы он заметил ее. Хотела, чтобы поговорил с ней. Хотела его. Тот затхлый сарай в углу сада его родителей в Кингз-Линн, где даже аромат моря не мог заглушить запахов компоста, навоза и перегноя. Но им было все равно, не так ли? Ей, страстно мечтающей о чьей-либо любви. Ему, желающему этого, потому что он юн и похотлив, и еще потому, что ему жизненно важно похвастаться чем-либо в этом роде перед друзьями, вернувшись в школу после каникул.

Они выбрали день, когда солнце ярко освещало улицы, тротуары и особенно старую жестяную крышу сарая в саду. Он поцеловал ее, засунув язык ей в рот, и пока она недоумевала, об этом ли люди говорят «заниматься любовью», потому что ей было только тринадцать, и хотя ей следовало бы знать хоть что-нибудь о том, что мужчины и женщины делают с теми частями тела, которые так у них отличаются, она ничего этого не знала — сначала он стянул с нее шорты, потом трусики и все время дышал, как собака, которая долго бежала.

Все закончилось быстро. Он был тяжелый и горячий, а она совсем не знала, что ее ждет, поэтому в воспоминаниях остались только кровь, удушье и резкая боль, И Дуглас, под конец подавляющий стон.

После этого он тут же встал, обтерся ее шортами и швырнул их ей. Он застегнул джинсы и сказал:

— Здесь воняет, как в уборной. Я должен идти. — И вышел.

Он не отвечал на ее письма. Он молчал, когда она звонила в школу и с рыданиями признавалась ему в любви. Конечно, она совсем не любила его. Но она хотела верить, что любит. Иначе ничто не могло оправдать того безумного вторжения в ее тело, на которое она безропотно согласилась в тот летний полдень.

Сара отошла от автоответчика в мастерской. В качестве противовеса она не могла придумать ничего лучше, чем воссоздать из небытия образ Дугласа Хэмпсона. Теперь он хотел ее. Сорокачетырехлетний, женатый двадцать лет специалист по оценке убытков, приближающийся к кризисному возрасту, — теперь он хотел ее.

— Брось, Сара, — говорил он, когда они, как обычно, вместе обедали. — Я не могу просто сидеть, смотреть и притворяться, будто не хочу тебя. Брось. Соглашайся.

— Мы просто друзья, — отвечала она. — Ты мой брат, Дуг.

— Брось эти разговоры о брате. Тогда ты об этом не думала.

И она дружески улыбалась ему, потому что теперь он был ее другом, и не пыталась объяснить, чего стоил ей тот раз.

Воспоминания о Дугласе оказалось недостаточно. Против своей воли Сара подошла к накрытому холсту и уставилась на портрет, который начала много месяцев назад и который должен был стать парой к тому, другому. Она хотела, чтобы это был подарок ему к Рождеству. Тогда она еще не знала, что Рождества не будет.

На портрете он слегка наклонился вперед, как он частенько делал, один локоть на колене, с пальцев свисают очки. Его лицо было озарено восторгом, в который он всегда приходил, когда говорил об искусстве. Голова слегка наклонена набок, а выражение схвачено в момент обсуждения сильного места композиции; он выглядел молодым и счастливым, человеком, впервые живущим полной жизнью.

На нем был не костюм-тройка, а забрызганная краской рабочая рубаха с полуприподнятым воротником и прорехой на манжете. И часто, когда она стояла перед ним, чтобы рассмотреть, как свет падает на его волосы, он протягивал руки, прижимал ее к себе, смеялся над ее протестами, которые на самом деле таковыми не являлись, и крепко держал ее. Его губы на ее шее, его руки на ее груди, и картина, забытая под ворохом одежды. И взгляд, каким он смотрел на нее, лаская ее тело; все время, пока они занимались любовью, он неотрывно смотрел ей в глаза. И его шепот «О боже, моя любимая…»

Сара заставила себя прогнать это воспоминание и принялась оценивать картину с профессиональной точки зрения. Ее можно было бы выставить. Оставалось только вдохнуть в нее жизнь, чувства, радость и боль, чтобы она перестала быть простой демонстрацией мастерства. Сара могла это сделать. Она была художницей.

Женщина подошла к мольберту. Ее руки дрожали. Она сжала за спиной кулаки.

Даже если бы она заняла себя тысячей посторонних мыслей, тело все равно выдавало ее.

Она оглянулась на автоответчик, услышала его голос и мольбу.

Но ее руки по-прежнему дрожали. Ноги стали ватными.

И мозг был вынужден смириться с тем, что говорило тело. С тем, что все намного хуже, чем просто найденный труп.

Глава 8

Не успел Линли приступить к своему пастушьему пирогу, как в паб вошла Хейверс. На улице похолодало, поднялся ветер, и Хейверс отреагировала на погоду соответствующим образом: трижды обернув один из шарфов вокруг головы, а другим прикрыв нос и рот. Она была похожа на исландского разбойника.

Хейверс остановилась в дверях, разглядывая довольно большую и шумную толпу обедающих, расположившихся под коллекцией древних кос, мотыг и вил, которая украшала стены паба. Увидев Линли, она кивнула ему и подошла к стойке, сняла верхнюю одежду, сделала заказ и закурила. Держа в одной руке тоник, а в другой упаковку острого хрустящего картофеля, она пробралась между столиками и присоединилась к сидящему в углу Линли. Сигарета была зажата у нее между губ, и с нее падал пепел.

Хейверс бросила пальто и шарфы на скамейку рядом с одеждой Линли и плюхнулась на стул лицом к нему. После этого она метнула раздраженный взгляд на радио над их головами, из которого неприятно громко неслась песня Роберты Флэк « Убивая меня нежно». Хейверс не любила музыкальных путешествий в прошлое.

Перекрикивая назойливые взвизги музыки, гул разговоров и звяканье фаянсовой посуды, Линли заметил:

— Это лучше, чем «Ганз’н’Роузез».

— Ненамного, — ответила Хейверс. Зубами она надорвала упаковку картофеля и в течение нескольких минут жевала, в то время как дым от сигареты плыл прямо в лицо Линли.

Он многозначительно посмотрел на дым:

— Сержант… Хейверс нахмурилась:

— Хорошо бы вы опять начали. Нам бы лучше работалось вместе.

— А я думал, мы идеальная профессиональная парочка.

— Профессиональная, да. Не знаю, как насчет идеальной. — Хейверс отодвинула пепельницу в сторону. Сигарета начала дымить на женщину с синими волосами, у которой на подбородке торчало шесть заметных волосков. Из-за своего столика, который дама делила с трехногим пыхтящим корги[15] и похожим на него джентльменом, она метнула на Хейверс свирепый взгляд поверх своего джина. Хейверс пробормотала извинения, в последний раз затянулась сигаретой и смяла ее.

— Итак? — произнес Линли. Хейверс сняла с языка крошку табака.

— Ее рассказ полностью подтвердили двое соседей. Женщина, — сержант вытащила из сумки записную книжку и раскрыла ее, — некая миссис Стэмфорд… миссис Хьюго Стэмфорд, как она сама представилась и даже произнесла свое имя по буквам на случай, если я вдруг не сдавала экзамен в средней школе. Миссис Стэмфорд видела, как Сара загружала вещи в багажник где-то около семи вчера утром. Очень спешила, так сказала женщина. И была очень сосредоточена на своем занятиии, потому что когда соседка вышла утром за молоком и поздоровалась, Сара ее не услышала. Затем… — Хейверс перевернула записную книжку, — парень по имени Норман Дэвис, который живет через дорогу. Он видел, как Сара пронеслась мимо в машине тоже где-то около семи. Он хорошо помнит, потому что выгуливал колли и пес начал делать свои дела на тротуаре, а не на улице. Наш Норман очень разволновался. Он не хотел, чтобы Сара подумала, что он специально разрешает мистеру Джеффрису — это собака—гадить на дорожке. Он еще посетовал на то, что Сара была в машине. Он хотел внушить мне, что это для нее плохо. Ей следует вернуться к ходьбе пешком. Она всегда ходила пешком. Что случилось с девушкой? Зачем ей понадобилась машина? Кстати, ему не очень понравилось и наше авто. Посмеялся над ним и сказал, что тот, кто на таком ездит, ввергает страну в нефтяной ад, где царят арабы, несмотря на Северное море. Такой болтун. Мне повезло, что я выбралась до обеда.

Линли кивнул, но ничего не ответил.

— В чем дело? — спросила Хейверс.

— Хейверс, что-то не складывается.

Линли замолчал, потому что девочка-подросток, одетая, как молочница Ричарда Крика, принесла заказ сержанта. Это были треска, горошек и жареный картофель, который Хейверс обильно полила уксусом, пристально разглядывая при этом официантку.

— Разве ты не должна быть в школе?

— Я выгляжу моложе своих лет, — ответила девушка. В правой ноздре у нее была гранатовая сережка.

Хейверс фыркнула: «Ясно», — и занялась рыбой. Девушка исчезла, шурша нижними юбками. Имея в виду последние слова Линли, сержант произнесла:

— Мне это не нравится, инспектор. У меня такое чувство, что вы зациклились на Саре Гордон. — Хейверс подняла глаза от тарелки, словно в ожидании ответа. Линли промолчал, и она продолжала: — Думаю, это из-за этой святой Сесилии. Как только вы узнали, что Сара художница, то решили, что она бессознательно так уложила тело.

— Нет, дело не в этом.

— Тогда в чем?

— Я уверен, что видел ее вчера ночью в Сент-Стивенз-Колледже. И не нахожу этому объяснений.

Хейверс опустила вилку. Затем отхлебнула тоника и провела по губам бумажной салфеткой.

— Это уже интересно. Где же она была? Линли рассказал ей о женщине, которая появилась из темноты кладбища, когда он смотрел в окно.

— Мне не удалось ее как следует рассмотреть, — признал он. — Но волосы такие же. И профиль. Я бы мог поклясться.

— Что ей там могло понадобиться? Вас ведь поселили не рядом с комнатой Елены Уивер?

— Нет. В Айви-корте живут старшие научные сотрудники. Там в основном кабинеты, где профессора работают и занимаются со студентами.

— Тогда что же…

— Я предполагаю, что там комнаты Энтони Уивера, Хейверс.

—И?..

— Если это так — а я проверю после обеда, — то, думаю, она приходила к нему.

Хейверс подцепила на вилку солидную порцию картофеля и горошка и задумчиво прожевала ее, прежде чем ответить:

— А не считаете ли вы, инспектор, что это вилами на воде писано?

— К кому еще она могла приходить?

— Да практически к кому угодно в колледже! И вообще, как насчет того, что это была не Сара Гордон? Просто кто-то с темными волосами? Это мог бы быть Леннарт Торсон. Правда, у него масть другая, но волос хватит на двух женщин.

— Но этот кто-то явно не хотел, чтобы его заметили. Если это был Торсон, зачем ему прятаться?

— А зачем тогда прятаться ей? — Хейверс вернулась к своей рыбе. Она откусила кусочек, прожевала и вилкой указала на Линли. — Ладно, мне все равно. Пусть будет по-вашему. Допустим, там находится кабинет Энтони Уивера. Допустим, Сара Гордон приходила к нему. Она сказала, что он был ее учеником, поэтому нам известно, что она его знала. Она называла его Тони, поэтому можем сделать вывод, что они были хорошо знакомы. Она этого не отрицала. И что у нас есть? Сара Гордон приходит поддержать своего бывшего ученика и друга после смерти его дочери. — Хейверс опустила вилку, положила ее на край тарелки и возразила самой себе: — Вот только она не знала, что его дочь погибла. Она не знала, что нашла тело Елены Уивер, пока мы утром ей этого не сообщили.

— Но даже если она знала и солгала нам по какой-то причине, если хотела выразить Уиверу соболезнования, то почему не пришла к нему домой?

Хейверс наколола на вилку намокший ломтик картофеля.

— Ладно. Давайте по-другому. Возможно, у Сары Гордон и Энтони, Тони, Уивера была постоянная связь. Знаете ведь, как бывает. Взаимная страсть к искусству переходит в страсть друг к другу. В ночь на понедельник было назначено их свидание. Вот вам и причина скрытности. Она не знала, что нашла тело Елены Уивер, и направлялась на привычную встречу. С учетом всех обстоятельств у Уивера не хватило бы присутствия духа звонить Саре и отменять свидание, поэтому она прошла в его комнаты — если это действительно его комнаты, — и обнаружила, что его там нет.

— Если она пришла на свидание, то почему не подождала хотя бы несколько минут? И потом, у нее был бы ключ от его комнаты.

— А откуда вы знаете, что у нее нет ключа?

— Потому что она пробыла в здании меньше пяти минут, сержант. Я бы сказал, самое большее — две минуты. Разве, имея ключ, не подождешь своего любимого? И почему в конце концов они должны были встречаться в его комнатах? По его собственным словам, там работает его выпускник. Кроме того, Уивера избрали кандидатом на престижную кафедру истории, и я не думаю, что он стал бы рисковать своей карьерой, встречаясь в колледже с женщиной, которая не является его женой. Отборочные комиссии обращают особое внимание на такие вещи. Если дело в любовной связи, то почему бы Уиверу просто не отправиться к ней в Гранчестер?

— И каков вывод, инспектор? Линли отодвинул тарелку в сторону.

— Разве нам не известны случаи, когда человек, обнаруживший тело, оказывается убийцей, стремящимся замести следы?

— А разве нам не известны случаи, когда убийцей оказывается ближайший родствнник? — Хейверс подцепила на вилку еще рыбы и два ломтика картофеля. Пристально посмотрела на Линли. — Может, объясните, к чему вы клоните? Ведь соседи только что подтвердили ее алиби, несмотря на ваши слова, и у меня появляется неприятное чувство беспокойства. Если вы, конечно, понимаете, о чем я.

Линли понял. У Хейверс были веские основе ния ставить под сомнение его способность сохранять объективность. Он постарался оправдать свое недоверие к художнице:

— Сара Гордон находит тело. Той же ночью она появляется в комнатах Уивера. Мне не нравится это совпадение.

— Какое совпадение? Почему вы считаете это совпадением? Она не узнала убитую. Она приходила к Уиверу по другой причине. Может быть, она хотела опять уговорить его заняться рисованием. Это для нее так важно. Может, она хотела, чтобы это стало важно и для него.

— Но она пыталась остаться незамеченной и неузнанной.

— По вашему мнению, инспектор. Возможно, она просто ежилась от холода в сырую, туманную ночь. — Хейверс смяла пакетик из-под хрустящего картофеля и зажала его в ладони. На ее лице отражалось беспокойство и одновременно желание его скрыть. — Я думаю, вы сделали поспешный вывод, — осторожно произнесла она. — Интересно, почему. Знаете, я сегодня хорошо рассмотрела Сару Гордон. У нее темные волосы, она стройная, привлекательная. Она мне кое-кого напомнила. Интересно, кого она напомнила вам?

— Хейверс…

— Инспектор, послушайте. Взгляните в лицо фактам. Мы знаем, что Елена начала пробежку в четверть седьмого. Так сказала ее мачеха. Сторож подтвердил. По ее собственным словам, подтвержденным соседями, Сара покинула дом около семи. А б полицейском отчете сказано, что она появилась в участке в двадцать минут восьмого с сообщением о мертвом теле. Поэтому еще раз осмыслите свою версию, ладно? Прежде всего по какой-то причине, хотя Елена покинула Сент-Стивенз в четверть седьмого, ей потребовалось сорок пять минут, чтобы добежать от колледжа до Болотного шоссе, — а сколько это: меньше мили? Во-вторых, когда она добралась туда, Сара Гордон невесть зачем ударила ее в лицо чем-то, от чего ей потом удалось избавиться, задушила, потом забросала тело листьями, затем ее вырвало, а потом она бросилась в полицию, чтобы отвести от себя подозрение. И все чуть больше чем за пятнадцать минут. И мы даже не задали себе вопрос: почему? Зачем ей убивать Елену? Какой у нее мотив? Вы же ведь постоянно твердите мне о мотиве, средствах и возможностях, инспектор. Скажите, куда вписывается Сара Гордон?

Линли не мог этого сделать. Все, рассказанное им Сарой Гордон о причинах поездки на остров, выглядело вполне правдоподобно. И то, что она была предана искусству, было легко понять, принимая во внимание качество ее работ. Поэтому Линли заставил себя призадуматься над резкими вопросами сержанта, а призадумавшись, вынужден был признать, что замечания сержанта Хейверс о временных рамках, в которых было совершено преступление, сразу же снимали обвинение с Сары Гордон.

Линли вздохнул, протирая глаза. Его одолело сомнение, действительно ли он видел ее прошлой ночью, или ему примерещилась Хелен. Он думал о Хелен как раз за несколько минут до того, как подошел к окну. Разве он не мог силой воображения перенестись из Булстрод-Гарденс в Айви-корт?

Покопавшись в сумке, Хейверс извлекла пачку «Плейерз» и швырнула ее на стол между ними.

Однако вместо того, чтобы закурить, она взглянула на Линли.

— Торсон более вероятный кандидат, — сказала Хейверс. Когда Линли начал говорить, она оборвала его: — Выслушайте меня, сэр. Вы говорите, что его мотив слишком очевиден. Отлично. Тогда попробуйте применить этот довод к Саре Гордон. Ее присутствие на месте преступления также слишком очевидно. Но если надо выбрать одного из них — хотя бы на минуту, — то я поставлю на мужчину. Он домогался Елены, она ему отказала и сообщила о его преследованиях. Тогда почему вы ставите на женщину?

— Я не ставлю. То есть не совсем. Меня просто беспокоит ее связь с Уивером.

— Ладно. Продолжайте беспокоиться. А я пока предлагаю установить наблюдение за Торсоном. Предлагаю поговорить с его соседями, — может, кто-нибудь видел, как он выходил утром. Или возвращался. Подождем, даст ли что-нибудь вскрытие. И надо выяснить про адрес на Сеймур-стрит.

Это была основательная полицейская работа, экспертиза Хейверс. Линли ответил: — Согласен.

— Так просто? Почему?

— Вы этим и займетесь.

— А вы?

— Я проверю, не принадлежат ли комнаты в Сент-Стивензе Уиверу.

— Инспектор…

Линли вытащил из пачки сигарету, передал ее Хейверс и чиркнул спичкой.

— Это называется компромисс, сержант. Курите.

Когда Линли распахнул кованые железные ворота у южного входа в Айви-корт, то увидел, что на старом кладбище у церкви Сент-Стивенза фотографируются новобрачные. Это была странная группа: невеста с набеленным лицом и чем-то похожим на цветущий куст на голове, рядом с ней человек, закутанный в кроваво-красный бурнус, и похожий на трубочиста шофер. Только жених был в строгом костюме. Однако он компенсировал это тем, что пил шампанское из сапога для верховой езды, очевидно снятого с одного из гостей. Ветер развевал их одежды, но игра цветов — белых, красных, черных и серых на фоне темно-серых надгробных плит, покрытых зеленым мхом, отличалась особой прелестью.

По-видимому, сам фотограф тоже это заметил, потому что непрерывно кричал:

— Так держи, Ник! Не двигайся, Флора! Хорошо. Да. Отлично! — и то и дело щелкал камерой.

Флора, с улыбкой подумал Линли. Не удивительно, что на голове у нее был куст.

Он пробрался мимо груды сваленных на землю велосипедов и прошел через двор к двери, за которой прошлой ночью исчезла женщина. На стене под фонарем висела табличка с недавно написанными от руки буквами и почти скрытая зарослями плюща. На табличке было три имени. Линли испытал мгновенный прилив торжества оттого, что интуиция его не обманула. Первым в списке стояло имя Энтони Уивера.

Линли узнал еще одно имя. А. Дженн — выпускник Уивера.

Но именно Адама Дженна Линли обнаружил в кабинете Уивера, когда поднялся по лестнице на второй этаж. Через полуоткрытую дверь была видна темная треугольная передняя с тремя дверями в узкую подсобную комнату, в более просторную спальню и в сам кабинет. Линли слышал голоса из кабинета — низкий мужской голос задавал вопросы, а тихий женский отвечал, поэтому он воспользовался возможностью бегло осмотреть две другие комнаты.

В подсобной комнате располагались плита, холодильник и ряд стеклянных буфетов, в которых стояли кухонные принадлежности и фаянсовая посуда. Кроме холодильника и плиты, все в комнате было новым, от сверкающей микроволновой печки до чашек, блюдец и тарелок. Стены были недавно покрашены, и в воздухе пахло чем-то свежим, похожим на детскую присыпку, источником этого аромата оказался прямоугольник твердого дезодоранта, подвешенный на крючке за дверью.

Линли совсем иначе представлял себе служебную квартиру Энтони Уивера, учитывая состояние его рабочего места дома. Желая найти где-нибудь отпечаток личностей этого человека, Линли нажал на выключатель спальни, располагавшейся против подсобки, и остановился в проеме, разглядывая ее.

Над коричневыми деревянными панелями поднимались стены, оклеенные кремовыми обоями в тонкую коричневую полоску. На них висели карандашные наброски в рамках — отстрел фазанов, охота на лисиц, олень, преследуемый гончими, подписанные одним именем «Уивер», — а с белого потолка, из пятиугольной медной решетки лился свет на единственную кровать, рядом с которой стоял трехногий стол с медной настольной лампой и медной же двустворчатой рамкой. Линли подошел к столу и взял ее в руки. С одной стороны улыбалась Елена Уивер, а с другой Джастин. Фотография дочери была любительской: она весело резвилась с щенком Ирландского сеттера, фотография жены — профессиональной: длинные волосы аккуратно убраны за уши, улыбка сдержанная, словно она не хотела показывать зубы. Линли поставил фотографии на место и внимательно огляделся. Тот, кто обустроил кухню хромированными приспособлениями и фарфором цвета слоновой кости, очевидно, приложил руку и к убранству спальни. Повинуясь внутреннему импульсу, Линли приподнял коричнево-зеленое покрывало на кровати, но увидел только голый матрац и под ним невзбитую подушку. Это зрелище его совершенно не удивило. Линли вышел из спальни.

Не успел он перешагнуть через порог, как дверь кабинета распахнулась, и Линли оказался лицом к лицу с двумя молодыми людьми, чей приглушенный разговор он слышал несколько минут назад. Увидев Линли, молодой человек с широкими плечами, еще более подчеркнутыми его академической мантией, загородил собой девушку.

— Вам чем-нибудь помочь? — произнес молодой человек вежливо, но ледяным тоном и с соответствующим выражением лица, мгновенно сменившим спокойно-расслабленное, с которым велась дружеская беседа.

Линли взглянул на девушку, которая прижимала к груди тетрадь. На ней была вязаная шапочка, из-под которой выбивались золотистые волосы. Она была низко натянута, скрывая брови, но еще больше подчеркивая цвет ее глаз — фиалковых и теперь очень испуганных.

Реакция молодых людей была вполне нормальной и даже достойной при данных обстоятельствах. Произошло жестокое убийство студентки колледжа. Незнакомцев не станут приветствовать и не потерпят. Линли вытащил удостоверение и представился.

— Адам Дженн? — спросил он.

Молодой человек кивнул и сказал девушке:

— Встретимся на следующей неделе, Джойс. Но прежде чем писать следующее эссе, ты должна закончить чтение. Список у тебя есть. И способности тоже. Только не ленись, хорошо? — Он улыбнулся, чтобы сгладить последнее замечание, но улыбка получилась механической — быстрый изгиб губ, который не скрыл настороженности в его карих глазах.

— Спасибо, Адам, — ответила Джойс с придыханием, словно таящим в себе скрытое приглашение. Она улыбнулась на прощание, и через минуту они услышали громкий стук ее каблуков по деревянной лестнице. И только когда дверь на первом этаже раскрылась и захлопнулась, Адам Дженн пригласил Линли в кабинет Уивера.

— Доктора Уивера нет, — заметил он. — Если, конечно, он вам нужен.

Линли сразу не ответил. Вместо этого он неспешно подошел к одному из окон, которое, как и единственное окно его комнаты в этом же здании, располагалось в нарядном фронтоне, выходящем на Айви-корт. Однако в отличие от комнаты Линли, стол не стоял в нише. Там располагались друг против друга два уютных потрепанных кресла, разделенные облупившимся столом, на котором лежала книга «Эдуард III: культ рыцарства». Ее автором был Энтони Уивер.

— Он гениален. — В замечании Адама Дженна звучала защитная нотка. — Никто в стране не может соперничать с ним в области средневековой истории.

Линли надел очки, открыл книгу и перелистнул несколько страниц с мелким шрифтом. Случайно его глаза наткнулись на следующие слова: «…но именно варварское отношение к женщинам, как к рабыням, приносимым в жертву политическим прихотям их отцов и братьев, снискало этому веку славу века искусной дипломатии, за которой едва — и лишь спорадически — просматриваются интересы демоса». Годами не прикасаясь к университетским сочинениям, Линли изумленно улыбнулся. Он уже забыл о пристрастии академиков к выражению своих мыслей с такой непреодолимой напыщенностью.

Линли прочитал посвящение книги «Моей дорогой Елене» и захлопнул ее. Потом снял очки.

— Вы выпускник доктора Уивера, — произнес он.

— Да. — Адам Дженн переступил с ноги на ногу. Из-под черной академической мантии выглядывали белая рубашка и свежевыстиранные джинсы. Он сунул кулаки в задние карманы джинсов и молча ждал у овального столика, на котором лежали три открытых книги и полдюжины написанных от руки эссе.

— Как вы начали заниматься под руководством доктора Уивера? — Линли снял пальто и повесил его на спинку старого кресла.

— Небольшая удача первый раз в моей жизни, — ответил Адам.

Это был любопытный уход от ответа. Линли приподнял бровь. Адам понял намек и продолжил:

— Когда я был студентом, то прочитал две его книги. Я слышал его лекции. Когда в начале пасхального триместра в прошлом году его избрали кандидатом на Пенфордскую кафедру, я попросил его руководить моей научной работой. Чтобы руководитель Пенфордской кафедры был твоим наставником… — Адам оглядел комнату, словно разбросанные в ней предметы могли подсказать ему подходящее объяснение важности места Уивера в его жизни. Он выбрал следующее: — Выше просто не подняться.

— Тогда вы несколько рискуете, так рано связываясь с доктором Уивером? Что, если он не получит назначение?

— С моей стороны риск того стоит. Как только он получит кафедру, его завалят просьбами о научном руководстве. Поэтому я решил быть первым.

— Похоже, вы вполне уверены в нем. Я всегда считал, что эти назначения — по большому счету политика. Изменение академического климата — и кандидат проиграл.

— Это верно. Кандидаты ходят по краю пропасти. Наживут врагов в отборочной комиссии, не угодят начальству — и тогда им конец. Но члены комиссии будут дураками, если не вознаградят Уивера. Как я уже говорил, он лучший в стране специалист по Средневековью, и не найдется никого, кто мог бы с этим поспорить.

— Я так понимаю, он вряд ли наживет врагов или не угодит кому-нибудь?

Адам Дженн весело рассмеялся:

— Доктор Уивер?

— Понятно. Когда состоятся выборы?

— Тут нечто странное. — Адам смахнул со лба тяжелую соломенную прядь. — Победившего должны были назвать в прошлом июле, но комиссия все тянула с выборами и стала всех проверять, словно искала какие-то тайны. Глупость.

— Возможно, простая осторожность. Мне дали понять, что быть главой этой кафедры очень престижно.

— Это центр исторических исследований Кембриджа. Руководить им может лишь лучший из лучших. — На щеках Адама появились две тонкие алые линии. Вне всякого сомнения, он уже представлял себя руководителем кафедры в отдаленном будущем, когда Уивер выйдет на пенсию.

Линли шагнул к столу, бегло взглянув на эссе, разбросанные по нему:

— Мне сказали, вы делите эти комнаты с доктором Уивером.

— Да, я почти каждый день провожу здесь несколько часов. Тут же я занимаюсь со студентами.

— И сколько это уже продолжается?

— С начала триместра.

Линли кивнул:

— Уютная обстановка, намного приятнее, чем во время моей учебы в университете.

Адам оглядел разбросанные в беспорядке эссе, книги, мебель и оборудование. Очевидно, «уютно» не было бы первым словом, пришедшим ему на ум, если бы его попросили оценить комнату. Поэтому он соотнес замечание Линли с тем, что тот мог увидеть несколько минут назад. Повернув голову к двери, Адам произнес:

— А, вы имеете в виду подсобку и спальню. Жена доктора Уивера обставила их прошлой весной.

— В предвкушении избрания на важную должность? Важному профессору нужны подобающие комнаты?

Адам уныло усмехнулся:

— Что-то в этом роде. Но сюда ей не удалось добраться. Доктор Уивер не позволил бы. — Последнюю фразу он добавил словно для того, чтобы объяснить разницу между кабинетом и соседними комнатами, а заключил слегка язвительно: — Вы ведь знаете, как это бывает, — заговорщическим тоном, которым могут говорить двое мужчин и который ясно означает одно: женские причуды приходится терпеть, и именно мужчины обладают поистине ангельским терпением.

Линли сразу понял, что рука Джастин Уивер не коснулась кабинета. И хотя комната не была двойником берлоги Уивера у него дома, некоторые родственные черты сразу же бросались в глаза. Здесь царил тот же книжный беспорядок, та же атмосфера обитаемости, которой отличалась комната на Адамс-роуд.

Все свидетельствовало о кипучей, идущей в разных направлениях работе. Сердцем кабинета был большой сосновый письменный стол с компьютером, заваленный до предела. Овальный стол был как бы центром конференц-зала, а оконная ниша служила местом для чтения, так как прямо под окном стоял маленький книжный стеллаж, до которого можно было спокойно дотянуться с любого из кресел. Даже электрический камин со светло-коричневыми изразцами служил не только для обогрева: каминная полка использовалась для сортировки почты, и вдоль нее лежали в ряд более дюжины конвертов с именем Энтони Уивера. В конце этого ряда стояла двойная поздравительная открытка, и Линли взял ее: на ней оказалось веселое поздравление с днем рождения с обращением «Папочка!» и подписью «Елена» округлым почерком.

Линли поставил открытку на место и повернулся к Адаму Дженну, который по-прежнему стоял у стола, сунув одну руку в карман, а другой облокотившись на спинку стула.

— Вы знали ее?

Адам выдвинул стул. Линли сел рядом с ним за стол, отодвинув в сторону два сочинения и чашку с холодным чаем, на поверхности которого плавала тонкая неаппетитная пенка.

Лицо Адама стало серьезным.

— Я ее знал.

— Вы были в кабинете, когда она в воскресенье вечером звонила отцу?

Взгляд Адама переместился на текстофон, стоявший на маленьком дубовом столике у камина.

— Она сюда не звонила. Или звонила после моего ухода.

— Когда вы ушли?

— Где-то в половине восьмого. — Адам взглянул на часы, словно для подтверждения. — Мне нужно было встретиться с тремя людьми в университетском центре в восемь, но сначала я зашел в свои комнаты.

— Комнаты?

— Около Литтл-Сент-Мери. Значит, это было где-то в половине восьмого. Но могло быть и немного позже. Может, без четверти восемь.

— Когда вы уходили, доктор Уивер был здесь?

— Доктор Уивер? В воскресенье вечером его вообще не было. Он ненадолго заходил днем, но потом ушел домой обедать и не возвращался.

— Ясно.

Линли задумался над этим сообщением, размышляя, почему Уивер солгал о своем местонахождении вечером перед смертью дочери. Казалось, Адам сообразил, что эта подробность была по какой-то причине важна для расследования, и серьезно добавил:

— Хотя он мог прийти позже. Неосмотрительно с моей стороны заявлять, что он не возвращался вечером. Я мог просто его не встретить. Он уже около двух месяцев работает над статьей о роли монастырей в экономике Средневековья, и он мог снова решить заняться ею. Большая часть документов на латыни. Их сложно прочитать. Требуется уйма времени, чтобы во всем разобраться. Думаю, именно этим он и занимался в воскресенье вечером. Он все время это делает. Ему важно сверить все детали. Он хочет, чтобы все было безупречно. Поэтому если он что-нибудь нашел, то, вероятно, решил вернуться. Я бы об этом не узнал, и он бы мне не стал докладывать.

Только в пьесах Шекспира Линли встречались такие многословные оправдания.

— Значит, обычно он не ставит вас в известность, если вдруг решает вернуться?

— Дайте подумать. — Молодой человек сдвинул брови, но Линли прочел ответ в его руках, которые он нервно прижимал к бедрам.

Линли произнес:

— Вы высоко цените доктора Уивера, так ведь? — «Достаточно, чтобы слепо защищать его» осталось невысказанным, но, несомненно, Адам Дженн понял скрытый упрек в вопросе Линли.

— Он великий человек. Он честен. В нем больше честности, чем в полудюжине других старших научных сотрудников Сент-Стивенза или в ком-нибудь еще. — Адам указал на конверты на каминной доске. — Все эти письма пришли после того, как все узнали о том, что случилось с… о том, что случилось. Люди его любят. Он им небезразличен. Нельзя быть подонком и завоевать такую любовь окружающих.

— И Елена любила отца?

Взгляд Адама скользнул по поздравительной открытке.

— Да. Его все любят. Он интересуется людьми. Он всегда поможет, если у кого-нибудь проблема. С доктором Уивером можно поговорить. Он честен с людьми. Откровенен.

— А Елена?

— Он беспокоился о ней. Занимался с ней. Ободрял ее. Просматривал ее сочинения, помогал в учебе и беседовал с ней о ее дальнейшей жизни.

— Ему было важно, чтобы она добилась успеха.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал Адам. — Удачливый отец подразумевает удачливую дочь. Но он не такой. Он не просто уделял время ей. Он уделял время всем. Он помог мне с жильем. Он подыскивал мне студентов для занятий. Я решил вступить в научное общество, он мне и в этом помогает. И когда у меня есть вопросы с работой, он всегда рядом и готов помочь. У меня никогда не было чувства, что я отвлекаю его. Вы знаете, какое это ценное качество в человеке? Такие люди на дороге не валяются.

Линли заинтересовал не панегирик в честь Уивера. То, что Адам Дженн так восхищается человеком, который руководит его работой, кажется вполне естественным. Но за признаниями Адама крылось нечто большее: ему удалось избежать ответов на вопросы, касающиеся Елены. Ему даже удалось не называть ее имени.

С кладбища слабо донесся смех празднующей свадьбу компании. Кто-то крикнул: «Поцелуй нас!» — а другой ответил: «И не мечтай!» — и резкий звон разбитого стекла засвидетельствовал, что шампанское закончилось.

Линли спросил:

— Очевидно, вы довольно близки с доктором Уивером?

— Да.

— Как сын.

Адам еще больше покраснел. Но на его лице появилось выражение удовольствия.

— Как брат Елены.

Адам быстро провел большим пальцем по краю стола. Потом поднял руку и потер подбородок. Линли сказал:

— Или не совсем как брат. В конце концов, она была привлекательной девушкой. Вы должны были часто видеться. Здесь, в кабинете. Также в доме Уивера. И несомненно, время от времени в профессорской комнате. Или на официальном обеде. И в ее комнате.

Адам ответил:

— Я никогда не заходил к ней. Просто провожал ее. Вот и все.

— Я так понимаю, вы часто приглашали ее куда-либо.

— На иностранные фильмы в Клуб искусств. Иногда мы вместе обедали. Один день провели за городом.

— Ясно.

— Это не то, что вы думаете. Я этого не делал, потому что хотел, я хочу сказать, я бы не мог… О черт!

— Доктор Уивер просил вас приглашать Елену?

— Если вам это так важно, да. Он думал, мы подходим друг другу.

— Так и было?

— Нет! — Эхо от этого слова, выкрикнутого с внезапной яростью, еще мгновение дрожало в воздухе. Словно пытаясь смягчить резкость своего ответа, Адам добавил: — Послушайте, я был словно сопровождающим. Больше ничего не происходило.

— А Елене был нужен сопровождающий? Адам собрал сочинения на столе.

— У меня слишком много работы. Занятия со студентами, мои собственные занятия. Сейчас в моей жизни нет времени на женщин. Они вносят в жизнь проблемы, когда их меньше всего ожидаешь, а я не могу позволить себе отвлекаться. Каждый день я часами занимаюсь научной работой. Мне надо читать сочинения. Ходить на собрания.

— И все это было довольно трудно объяснить доктору Уиверу.

Адам вздохнул. Он положил ногу на ногу и потянул за шнурок своего спортивного ботинка.

— Во второй выходной триместра он пригласил меня к себе домой. Он хотел, чтобы я познакомился с ней. Что я мог сказать? Он стал заниматься со мной, когда я был студентом. Он так стремился мне помочь. Как я мог взамен отказать ему в помощи?

— Каким образом вы помогали ему?

— Он не хотел, чтобы она виделась с этим парнем. Я должен был мешать их встречам. С парнем из Куинз-Колледжа.

— Гаретом Рэндольфом.

—Точно. Она познакомилась с ним в «Обществе глухих студентов» в прошлом году. Доктору Уиверу было неспокойно, когда они встречались. Думаю, он надеялся, что она могла… понимаете…

— Предпочесть вас? Адам опустил ногу на пол.

— Ей в любом случае не очень нравился этот парень, Гарет. Она мне говорила. Я хочу сказать, они везде ходили вместе, и у них были хорошие отношения, но все было не всерьез. И она знала, о чем беспокоится ее отец.

— О чем же?

— Что все закончится… То есть что она выйдет замуж…

— За глухого, — добавил Линли. — Что, в конце концов, не так уж необычно, поскольку она сама была глухой.

Адам резко поднялся со стула. Он подошел к окну и уставился на кладбище.

— Это сложно объяснить, — тихо произнес он в стекло. — Не знаю, как сказать вам. Но если бы я даже и мог, то зачем? Что бы я ни сказал, это его скомпрометирует и нисколько не прольет свет на то, что случилось с ней.

— А если и прольет, то компрометировать доктора Уивера никак нельзя, не так ли? Ведь на волоске висит назначение главой Пенфордской кафедры.

— Дело не в этом!

— Тогда никому не повредит, если вы мне все расскажете.

Адам рассмеялся:

— Легко сказать! Вы лишь хотите найти убийцу и вернуться в Лондон. Вам все равно, если чья-то жизнь порушится. Полиция в роли Эвменид[16]. Это обвинение Линли слышал и раньше. И хотя он частично признавал его справедливость — должна существовать бесстрастная рука правосудия, иначе общество рухнет, — беззастенчивость утверждения на мгновение неприятно удивила его. Оказавшись на самом краю пропасти, именуемой правдой, люди всегда хватались за один и тот же способ протеста: скрывая правду, я защищаю кого-то от вреда, от боли, от действительности, от подозрения. Это были различные виды одного и того же протеста, который носил маску лицемерного благородства. Линли ответил:

— Это не какая-нибудь отвлеченная смерть, Адам. Она затрагивает всех, кто знал Елену. Неуязвимых нет. Жизни уже и так разрушены. Вот что делает убийство. И если вы этого не знаете, то пришло время узнать.

Молодой человек сглотнул. Линли услышал это из другого конца комнаты.

— Ее все это забавляло, — наконец сказал он. — Ее все забавляло.

— Что в данном случае?

— То, что отец беспокоился, как бы она не вышла замуж за Гарета Рэндольфа. Что он не хотел, чтобы она слишком много общалась с другими глухими студентами. Но прежде всего, что он… Думаю, что он так сильно ее любил и хотел, чтобы она так же любила его. Ее это забавляло. Такая она была.

— Какие у них были отношения? — спросил Линли, зная, что Адам Дженн вряд ли скажет что-нибудь против своего учителя.

Адам уставился на свои руки и большим пальцем принялся ковырять кожицу около ногтей.

— Он носился с ней. Хотел участвовать в ее жизни. Но это всегда выглядело… — Адам вновь сунул руки в карманы. — Не знаю, как объяснить.

Линли вспомнил описание дочери Уивером. Вспомнил, как отреагировала на это Джастин Уивер.

— Неискренне?

— Как будто он считал, что должен изливать на нее любовь, все время показывать ей, как она много для него значит, чтобы она когда-нибудь в это поверила.

— Возможно, он окружал ее особенной заботой, потому что она была глухой. Она оказалась в новой обстановке. Он хотел, чтобы она добилась успеха. Ради себя. Ради него.

— Я знаю, на что вы намекаете. Вы снова о кафедре. Но это было нечто большее. Это касалось не только ее занятий. И не только потому, что она была глухой. Мне кажется, он хотел в чем-то оправдаться перед ней. Но он так к этому стремился, что даже не мог разглядеть ее по-настоящему. Такой, какой она в действительности была.

Это описание прекрасно вязалось с горем Уивера прошлым вечером. К такому часто приводят разводы. Один из супругов, страдающий от неудачного брака, оказывается меж двух огней: интересами ребенка и своими собственными. Если он решает сохранить брак ради ребенка, то ответом ему будет одобрение общества, но он погибнет. Но если он оставит семью ради удовлетворения потребностей собственного «я», то пострадает ребенок. Остается только искусно балансировать между этими двумя полюсами, пытаясь устроить новую жизнь, не причиняя вреда и страданий детям.

Линли подумал, что это утопический идеал, совершенно невозможный, потому что, когда распадается семья, всегда страдают чувства. Далее если развод был единственным способом восстановить душевную гармонию, именно в этом порыве к душевной гармонии гнездились самые злостные споры чувства вины. Большинство людей, и Линли вынужден был признать, что является одним из них, строят свою жизнь в соответствии с иудейско-христианскими традициями, согласно которым они не имеют права на личное счастье, не подчиненное счастью их ближних. То, что мужчины и женщины на самом деле ведут жизнь, полную тихого отчаяния, в конечном итоге совершенно не принимается во внимание. Поскольку, посвящая себя ближним, они добиваются одобрения тех, кто, испытывая такое же тихое отчаяние, делает то же самое.

Для Энтони Уивера ситуация сложилась еще хуже. Чтобы восстановить душевную гармонию, к которой, по мнению общества, он вообще не имел права стремиться, он покончил с браком. Чувство вины из-за развода усугублялось тем, что, убегая от несчастливой жизни, он не просто оставлял маленького ребенка, который его любил и зависел от него. Он оставлял ребенка-инвалида. Впрочем, он в любом случае проиграл бы. Сохрани он брак и посвяти свою жизнь дочери, он бы чувствовал себя несчастным, но благородным. Попытавшись обрести душевную гармонию, он получил взамен чувство вины; и сам считал себя себялюбивым и ничтожным.

При близком рассмотрении чувство вины оказывалось основным катализатором различных видов человеческой преданности. Линли задался вопросом, не оно ли крылось за преданностью Уивера дочери. По его собственному мнению, он совершил грех. Против жены, Елены и самого общества. Пятнадцать лет он ощущал свою вину. Забота о Елене, облегчение ее жизни, стремление завоевать ее любовь были, очевидно, единственным способом искупления. Линли почувствовал жгучую жалость при мысли о страстном стремлении человека получить доказательство того, что он вновь отец своей дочери. Он не знал, собрался ли Уивер с духом и нашел ли время спросить Елену, действительно ли для получения ее прощения необходимы такие крайние меры и такие душевные муки.

— Не думаю, что он по-настоящему знал ее, — повторил Адам.

Линли подумал, что, возможно, Уивер даже не знал себя. Он поднялся.

— Когда вы ушли отсюда вчера вечером после звонка доктора Уивера?

— Вскоре после девяти.

— Вы заперли дверь?

— Конечно.

— А в воскресенье вечером? Вы всегда запираете?

— Да. — Адам кивнул на сосновый стол и оборудование на нем — компьютер, два принтера, дискеты и документы. — Все это стоит целое состояние. Дверь кабинета на двойном замке.

— А другие двери?

— Главная дверь запирается, а двери подсобки и спальни нет.

— Вы когда-нибудь пользовались текстофоном, чтобы связаться с Еленой в ее комнате? Или в доме доктора Уивера?

— Иногда.

— Вы знали, что Елена бегала по утрам?

— С миссис Уивер. — Адам скорчил гримасу. — Доктор Уивер не разрешал ей бегать одной. Она не любила, когда миссис Уивер тащилась за ней, но они брали собаку, и она с этим мирилась. Она любила собаку. И любила бегать.

— Да, — задумчиво произнес Линли, — как и многие люди.

Он кивнул на прощание и вышел из комнаты. За дверью на лестнице, высоко подняв коленки и склонившись над открытым учебником, сидели две девушки. Они даже не взглянули на проходившего мимо Линли, но немедленно замолчали и заговорили вновь только тогда, когда он спустился на первый этаж. Линли услышал голос Адама Дженна «Кэтрин, Кили, можете заходить» и шагнул в прохладный осенний полдень.

Он бросил взгляд через Айви-корт на кладбище, вспоминая о своей встрече с Адамом Дженном, размышляя, что значит оказаться между отцом и дочерью, недоумевая, что означало резкое «Нет!», когда Линли спросил молодого человека, подходили ли они с Еленой друг другу. Но он по-прежнему не узнал ничего нового о визите Сары Гордон в Айви-корт.

Линли взглянул на часы. Было начало третьего. Хейверс будет занята с кембриджской полицией. У него достаточно времени, чтобы добраться до острова Крузо. Это даст ему хотя бы минимальную информацию. И Линли отправился переодеться.

Глава 9

Энтони Уивер уставился на скромную табличку с именем на столе — П.Л. Бек, директор похоронного бюро, и ощутил прилив искренней благодарности. Главный офис был совсем не похож на похоронную контору, насколько это позволял хороший вкус, и хотя теплые осенние тона и удобная мебель не давали Уиверу забыть об обстоятельствах, которые привели его сюда, обстановка по крайней мере не усугубляла горя мрачными декорациями, записанной на магнитофон органной музыкой и присутствием печальных служащих, одетых в черное.

Рядом с Уивером сидела Глин, сцепив руки на коленях, плотно прижав ступни к полу; ее голова и плечи словно окаменели. Она не смотрела на него.

Вняв ее настойчивым просьбам в течение утра, Уивер отвел ее в полицейский участок, где, несмотря на все его объяснения, она рассчитывала увидеть тело Елены. Когда ей сказали, что тело отправили на вскрытие, Глин потребовала разрешить ей присутствовать на процедуре. И когда с испугом и мольбой на лице, обращенном в сторону Энтони, дежурная женщина-констебль, извиняясь, мягко объяснила, что это просто невозможно, что это не разрешено, что в любом случае вскрытие производится в другом месте, а не в полицейском участке, и даже если оно бы и производилось здесь, то члены семьи… —Глин закричала:

— Я ее мать! Она моя! Я хочу ее видеть!

Кембриджские полицейские не были бездушными людьми. Они быстро отвели Глин в конференц-зал, где взволнованная молодая секретарша пыталась напоить ее минеральной водой, от которой та отказалась. Вторая секретарша принесла чашку чаю. Дорожный инспектор предложил аспирин. И пока в спешном порядке звонили полицейскому психологу и офицеру по связям с общественностью, Глин продолжала просить показать ей Елену. Голос у нее был напряженный и пронзительный. Лицо одеревенело. Когда ее просьбу не выполнили, она начала кричать.

Будучи свидетелем всего этого, Энтони только испытывал все возрастающее чувство стыда. Стыда за Глин, потому что она устраивала унизительную сцену на людях. Стыда за себя, потому что он стыдился ее. Поэтому, когда Глин накинулась на него и принялась обвинять его в том, что он из эгоизма не хочет опознать тело своей собственной дочери, как же им тогда узнать, что это именно Елена Уивер, если матери не разрешают совершить опознание, матери, которая дала ей жизнь, матери, которая любила ее, которая воспитала ее одна, — слышите меня, подонки, одна: он не имел к нам никакого отношения после того, как ей исполнилось пять, потому что он получил все, что хотел, свою бесценную свободу, поэтому дайте мне ее увидеть, дайте мне увидеть ее! — Энтони подумал: я бесчувственное дерево. Ее слова не трогают меня. Хотя его твердая решимость не обращать внимания на оскорбления удерживала его от того, чтобы нанести ответный удар, она не могла удержать его мозг от путешествия во времени, от перебирания в памяти событий в попытке вспомнить, если не понять, какие силы когда-то свели его с этой женщиной.

Это должно было быть нечто большее, чем секс: взаимный интерес, возможно, пережитые вместе события, сходный образ жизни, цели, идеалы. Если бы хоть что-нибудь из этого присутствовало в их жизни, они могли бы выдержать испытания. Но в действительности была пьяная вечеринка в элегантном доме у Трампингтон-роуд, где около тридцати выпускников, принимавших участие в избрании на пост нового местного члена парламента, праздновали его победу. Не зная, чем заняться вечером, Энтони пришел туда с другом. Глин Уэстомпсон поступила так же. Их общее равнодушие к тайным махинациям кембриджской политики породило иллюзию общности их интересов. Шампанское всколыхнуло кровь. Когда Энтони предложил взять на террасу бутылку и наблюдать, как лунный свет серебрит деревья в саду, в его мыслях были лишь обычные поцелуи, шанс погладить ее полную грудь, которую он видел сквозь тонкую ткань блузки, и возможность наедине от всех скользнуть рукой по ее бедру.

Но терраса оказалась темной, ночь довольно теплой, а реакция Глин совсем не такой, какую он ожидал. Ее ответ на поцелуй удивил его. Губы Глин жадно впились в его язык. Одной рукой она расстегнула блузку и бюстгальтер, а другая в это время проникла в его брюки. Глин застонала от возбуждения. Она оседлала его ногу и принялась вращать бедрами.

Здравый смысл оставил Энтони. Им овладело сильнейшее желание.

Они не говорили. Опорой для них стала каменная балюстрада террасы. Энтони приподнял ее, она раздвинула ноги. Он все сильнее погружался в ее тело, задыхаясь от стремления довести себя до полного возбуждения, пока кто-нибудь не вышел на террасу и не застал их, а Глин кусала его шею, тяжело дышала и дергала его за волосы. Единственный раз в жизни, когда он был с женщиной, ему на ум пришло слово «трахаться». И когда все закончилось, он даже не мог вспомнить, как ее зовут.

Не успели они с Глин оторваться друг от друга, как из дома вышли пять или семь студентов. Кто-то сказал «Ухты!», а кто-то «Ятоже этим займусь», все засмеялись и спустились в сад. Именно эта насмешка заставила Энтони обнять Глин, поцеловать ее и хрипло прошептать «Давай уйдем отсюда, ладно?». Потому что их совместный уход как бы облагораживал произошедшее, делая их не просто двумя потными телами, одержимыми желанием совокупиться.

Она пошла с ним в тесный дом на Хоуп-стрит, который он делил с тремя друзьями. Она провела там ночь, а потом еще одну, чебултыхаясь с ним на тонком матраце, служившем кроватью, изредка перекусывая, покуривая французские сигареты, попивая английский джин и снова и снова направляясь в его спальню, ведя его к матрацу на полу. Глин переезжала к Энтони постепенно, в течение двух недель — сначала оставляя что-то из одежды, потом книгу, потом принеся лампу. Они никогда не говорили о любви. Они никогда не любили друг друга. Они просто поженились, и этот брак стал высшей формой компенсации, полученной почти незнакомой женщиной за бездумную половую близость. Дверь офиса отворилась. Вошел мужчина, вероятно П.Л. Бек. Как и обстановка в офисе, его одежда говорила о тактичном желании избежать всего того, что напоминало о смерти. На нем были мягкие серые брюки и опрятный синий свитер. На шее идеальным узлом был завязан галстук Пембрук-Колледжа.

— Доктор Уивер? — произнес он. И, резко повернувшись на каблуках,—к Глин: — И миссис Уивер? — Должно быть, он заранее подготовился. Это был искусный способ избежать упоминания их имен вместе. Вместо того чтобы выражать фальшивые соболезнования по поводу смерти девушки, которую он не знал, Бек сказал: — Полицейские сообщили, что вы придете. Мне бы хотелось, чтобы все закончилось для вас как можно быстрее. Предложить вам что-нибудь? Кофе или чай?

— Мне ничего, — ответил Энтони. Глин молчала. Мистер Бек не стал ждать ее ответа. Он сел и произнес:

— Насколько я понимаю, тело все еще находится в полиции. Поэтому может пройти несколько дней, прежде чем она окажется у нас. Они ведь вам говорили?

— Нет. Они просто говорили, что производят вскрытие.

— Понятно. — Бек задумчиво сложил шатром ладони и облокотился о стол. — Чтобы провести все исследования, обычно требуется несколько дней. Они изучают внутренние органы, ткани, проводят токсикологический анализ. Когда смерть скоропостижная, эта процедура проходит относительно быстро, особенно если… — бросив быстрый участливый взгляд в сторону Глин, — если покойный находился под наблюдением врача. Но в данном случае…

— Мы понимаем, — ответил Энтони.

— Убийство, — сказала Глин. Она отвела взгляд от стены и уставилась на мистера Бека, хотя ее тело ни на миллиметр не подвинулось на стуле. — Вы имеете в виду убийство. Скажите. Не ходите вокруг да около. Она не умершая. Она жертва. Это убийство. Я еще к этому не привыкла, но если я буду слышать это часто, то не сомневаюсь, что слово будет естественно появляться в моей речи. Моя дочь жертва. Смерть моей дочери — убийство.

Мистер Бек взглянул на Энтони, вероятно, с надеждой, что он что-нибудь скажет в ответ на скрытое обличение, а возможно, ожидая, что Энтони обратится к бывшей жене со словами утешения или поддержки. Но Энтони промолчал, и мистер Бек быстро продолжил:

— Вам нужно будет сообщить мне, где и когда состоится церемония и где ее похоронят. Если вы захотите, у нас неподалеку есть уютная часовня. И конечно — я знаю, что это трудно для вас обоих, — но вам надо решить, хотите ли вы присутствия общественности.

— Общественности? — При мысли о том, что его дочь выставят на обозрение для любопытных, Энтони почувствовал, как на его руках зашевелились волоски. — Это невозможно. Она не…

— Я хочу. — Энтони увидел, что ногти Глин совершенно побелели — так сильно она вонзила их в ладони.

— Неправда. Ты не видела, на что она похожа.

— Пожалуйста, не говори мне, чего я хочу. Я сказала, что увижу ее. Так и будет. И я хочу, чтобы ее видели все.

Мистер Бек вмешался:

— Мы можем восстановить лицо. Со специальной замазкой для лица и макияжем никто не заметит, насколько она…

Глин рванулась к нему. Мистер Бек инстинктивно отпрянул.

— Вы меня не слушаете. Я хочу, чтобы повреждения были видны. Хочу, чтобы весь мир знал.

Энтони хотел спросить «И чего ты этим добьешся?», но знал ответ. Она передала Елену под его опеку и хотела, чтобы все видели, как он выполнил свой долг. Пятнадцать лет она воспитывала их дочь в одном из самых неблагополучных районов Лондона, и на память у Елены осталась щербинка на зубе — последствие единственной передряги, в которую она попала. Это была потасовка из-за ученика пятого класса со шрамами от прыщей на лице, который пообедал с Еленой, а не со своей постоянной подружкой. И ни Глин, ни Елена ни разу не сочли этот поврежденный зуб свидетельством неспособности Глин защитить свою дочь. Напротив, для обеих он стал боевым трофеем Елены, доказательством ее равенства с другими. Потому что три девочки, с которыми она подралась, могли слышать, но не смогли устоять против треснувшего ящика из-под молодого картофеля и двух металлических молочных корзин, которые Елена прихватила в ближайшей лавке зеленщика, когда на нее напали.

Пятнадцать лет в Лондоне, и всего один треснутый зуб на память. Пятнадцать месяцев в Кембридже, и одна чудовищная смерть.

Энтони не стал спорить. Он просто спросил:

— У вас нет брошюры? Чтобы мы могли решить?..

Мистер Бек был рад пойти навстречу.

— Конечно. — Он поспешно выдвинул ящик стола. Оттуда он достал папку с тремя кольцами, обернутую в темно-бордовый пластик с золотыми буквами «Бек и сыновья, сотрудники похоронного бюро». Мистер Бек передал папку Энтони и Глин.

Энтони открыл ее. В пластиковые кармашки были вставлены цветные фотографии размером восемь на десять. Он начал перелистывать их, глядя, но не видя, читая и не понимая. Он различал породы дерева: дуб и красное дерево. Он узнавал фразы: естественная устойчивость против коррозии, резиновая прокладка, креповая отделка, битумное покрытие, герметичная обшивка. Он с трудом различил голос мистера Бека, бормочущего про относительные преимущества меди или шестнадцатимиллиметровой стали над дубом, про подъемные и наклонные матрацы, расположение замка. Энтони слышал, как он говорил:

— Эти универсально запечатывающиеся гробы одни из самых лучших. Запорный механизм в дополнение к прокладке запечатывает крышку, а сплошной сварной шов запечатывает дно. Поэтому создается максимальная защита против… — Мистер Бек сделал тактичную паузу. На его лице была написана нерешительность. — Червей, жуков, влаги, росы. Как бы это получше сказать? Воздействия стихий.

Слова в папке поплыли перед глазами. Энтони услышал, как Глин спросила:

— Здесь есть гробы?

— Всего несколько. Люди обычно выбирают по брошюрам. И при данных обстоятельствах, пожалуйста, не чувствуйте, что вы должны…

— Я бы хотела посмотреть.

Взгляд мистера Бека скользнул на Энтони. Казалось, он ждал каких-то возражений. Но их не последовало, и мистер Бек сказал: «Конечно. Сюда», — и вывел их из офиса.

Энтони шел за своей бывшей женой и директором похоронного бюро. Он хотел настоять на принятии решения в безопасном офисе мистера Бека, где фотографии еще на короткое время заслонят от них действительность. Но он знал, что его желание отдалить страшную реальность будет воспринято как еще одно свидетельство бессилия. И разве смерть Елены уже не стала доказательством его бесполезности как отца, еще раз подтверждая убеждение, к которому Глин пришла с годами: его единственным вкладом в воспитание дочери стала одна слепая половая клетка, умеющая плавать?

— Вот они. — Мистер Бек распахнул тяжелые дубовые двери. — Я оставлю вас одних.

Глин возразила:

— В этом нет необходимости.

— Но, само собой, вы захотите обсудить…

— Нет. — Глин прошла мимо него в зал. Там не было украшений и посторонней мебели, только несколько гробов, стоявших вдоль окрашенных в жемчужный цвет стен: их крышки распахнуты над бархатным, атласным, креповым нутром, а сами они покоились на прозрачных пьедесталах высотой по пояс.

Энтони заставил себя переходить за Глин от одного гроба к другому. На каждом был прикреплен незаметный ценник, на каждом были написаны одинаковые уверения в надежной защите, гарантированной производителем, у каждого была отделка с рюшью, подушечка в тон и покрывало, сложенное на крышку. У каждого гроба было свое имя: неаполитанская лазурь, виндзорский тополь, осенний дуб, венецианская бронза. У каждого своя, отличная от других черта, особая форма или нежная вышивка на внутренней стороне крышки. Заставляя себя идти вперед, Энтони пытался не представлять, как будет выглядеть Елена после того, как ее в конце концов положат в один из этих гробов, и ее легкие волосы, как шелковые нити, размечутся по подушке.

Глин остановилась перед простым серым гробом со скромной атласной обивкой. Постучала по нему пальцами. Словно приняв этот жест за знак подойти, мистер Бек поспешил к ним. Его губы были плотно сжаты. Он потирал подбородок.

— Что это? — спросила Глин. На маленьком ярлычке на крышке было написано «Незащищенная поверхность». На ценнике стояло «200 фунтов».

— Прессованное дерево. — Мистер Бек нервно поправил свой пембрукский галстук и быстро продолжил: — Прессованное дерево под фланелевым покрытием и атласной отделкой, что, конечно, довольно красиво, но сам гроб ничем не защищен, кроме этой фланелевой прослойки, и, откровенно говоря, принимая во внимание наш климат, я бы не стал рекомендовать вам именно этот гроб. Мы держим его для тех случаев, когда есть трудности… Финансовые трудности. Не думаю, что вы хотите, чтобы ваша дочь… — Тон его голоса закончил недосказанную мысль.

Энтони начал было говорить «конечно…», но Глин перебила его:

— Этот гроб подойдет.

Мгновение Энтони молча глядел на свою бывшую жену. Затем он собрал всю волю и сказал:

— Не думай, что я позволю похоронить ее в этом.

Глин отчетливо произнесла:

— Мне наплевать на то, что ты позволишь. У меня достаточно денег…

— Я заплачу.

Впервые с момента их приезда Глин взглянула на него:

— Деньгами своей жены? Не надо.

— Это не имеет отношения к Джастин. Мистер Бек отступил в сторону. Он поправил маленький ценник на крышке гроба и сказал:

— Я удалюсь, чтобы вы обсудили.

— Не нужно. — Глин открыла большую черную сумку и принялась рыться в ее содержимом. Звякнули ключи. Раскрылась пудреница. Шариковая ручка упала на пол. — Вы ведь возьмете чек? Нужно будет отправить его в мой банк в Лондоне. Если это сложно, можете позвонить насчет гарантий. Я годами сотрудничала с ними, так что…

— Глин. Я не позволю.

Глин резко обернулась к нему. Боком она задела гроб, и он покачнулся на своем пьедестале. Крышка захлопнулась с глухим стуком.

— Что не позволишь? — спросила она. — Здесь у тебя нет прав.

— Мы говорим о моей дочери. Мистер Бек начал пятиться к двери.

— Останьтесь здесь. — К щекам Глин прилила гневная краска. — Ты бросил свою дочь, Энтони. Давай не будем об этом забывать. Ты предпочел карьеру. И об этом не будем забывать. Ты хотел ухлестывать за юбками. Об этом тоже не будем забывать. Ты получил все, что хотел. Все до конца. У тебя больше нет прав. — Сжимая в руке чековую книжку, Глин наклонилась за ручкой. Она начала писать, используя гроб как подставку.

Ее рука дрожала. Энтони потянулся за чековой книжкой:

— Глин. Пожалуйста. Ради бога.

— Нет, — отрезала она. — Я заплачу. Мне не нужны твои деньги. Ты не сможешь меня купить.

— Я не пытаюсь тебя купить. Я просто хочу, чтобы Елена…

— Не произноси ее имя! Не смей!

Мистер Бек сказал: «Я вас оставлю», — и, не обращая внимания на протест Глин, поспешил из комнаты.

Глин продолжала писать. Она сжимала ручку, словно оружие.

— Он сказал, двести фунтов?

— Не делай этого, — попросил Энтони. — Не превращай это в очередную ссору.

— На ней будет голубое платье, которое мама подарила ей на прошлый день рождения.

— Мы не можем похоронить ее как нищую. Я тебе не позволю. Я не могу.

Глин вырвала чек из книжки:

— Куда ушел этот человек? Вот его деньги. Пошли. — Она направилась к двери.

Энтони схватил ее за руку. Глин отпрянула в сторону.

— Подонок, — прошипела она. — Подонок! Кто ее вырастил? Кто годами пытался научить ее говорить? Кто помогал ей с домашней работой, утирал ее слезы, стирал ее одежду и не спал с ней ночами, когда она болела и плакала? Не ты, негодяй. И не твоя снежная королева-жена. Это моя дочь, Энтони. Моя дочь. Моя. И я похороню ее так, как считаю нужным. В отличие от тебя, я не гонюсь за престижным местом, поэтому мне наплевать, что подумают другие.

Энтони внезапно осознал, что не видит в поведении этой женщины признаков настоящего горя, ничего такого, что свидетельствовало бы о неизмеримости материнской утраты.

— Это не имеет отношения к похоронам Елены, — сказал он, только сейчас все поняв. — Ты по-прежнему мстишь мне. Я не уверен, что тебя печалит ее смерть.

— Как ты смеешь! — прошептала Глин.

—Ты хотя бы плакала, Глин? Ты хоть испытываешь скорбь? Ты чувствуешь что-нибудь еще, кроме желания воспользоваться ее смертью для продолжения мести? И что в этом удивительного? В конце концов, именно так ты использовала дочь почти всю жизнь.

Реакция была молниеносной. Правой рукой Глин с размаху ударила Энтони по лицу, сбив на пол очки.

— Грязный кусок… — Она замахнулась, чтобы ударить снова.

Энтони схватил ее за запястье.

— Ты ждала этого годами. Мне жаль, что здесь нет зрителей, которых ты бы так хотела видеть. — Он оттолкнул ее. Глин упала на серый гроб. Но она не собиралась успокаиваться.

— Не говори со мной о скорби! Никогда не смей говорить со мной о скорби! — выпалила она.

Глин отвернулась от него и обхватила руками крышку гроба, словно хотела обнять его. Она начала рыдать:

— У меня ничего не осталось. Она ушла. Мне ее не вернуть. Я нигде не найду ее. И я не могу… Я никогда не смогу… — Ее пальцы скрючились, потянув фланелевую обивку гроба. — Но ты можешь. Ты еще можешь, Энтони. Я хочу, чтобы ты умер.

Энтони ощутил внезапный прилив жалости. После стольких лет вражды, после этих минут в похоронном бюро он бы не поверил, что способен испытывать что-нибудь к Глин, кроме открытой неприязни. Но в словах «ты можешь» он увидел всю неизмеримость и причину горя его бывшей жены. Ей было сорок шесть лет. У нее никогда не будет других детей.

Не важно, что мысль о рождении другого ребенка, который займет место Елены, была невозможна, потому что для Энтони жизнь утратила смысл после того, как он увидел труп своей дочери. Он мог бы провести остаток жизни в бесконечных занятиях академической работой, так что у него не было бы свободной минуты, чтобы вспомнить ее изуродованное лицо и след от шнурка на шее, но все это не имело значения. У него еще мог быть другой ребенок, несмотря на безумное горе. Но у Глин не будет детей. Ее страдания усугублялись упрямой мыслью о возрасте.

Энтони шагнул к ней, обняв ее за сотрясающиеся от рыданий плечи:

— Глин, я…

— Не трогай меня! — Она отшатнулась от него, потеряла равновесие и упала на одно колено.

Тонкая фланелевая обшивка гроба разорвалась. Под ней было хрупкое и уязвимое дерево.


С бешено бьющимся сердцем, стук которого отдавался даже в ушах, Линли остановился вблизи Болотного шоссе. Он порылся в кармане в поисках часов. Открыл их и, тяжело дыша, сверил время. Семь минут.

Он покачал головой, согнулся почти пополам, уперев руки в колени и отдуваясь, словно больной с эмфиземой. Меньше мили пробежки — и он совершенно выдохся. Шестнадцать лет курения сделали свое дело. Десять месяцев воздержания не смогли оздоровить его.

Линли выбрался на старый деревянный мостик через ручей между островом Робинзона Крузо и Шипе-Грин. Он прислонился к металлическим поручням, откинул голову и принялся глотать воздух, как человек, которого только что вытащили из воды. На его лице блестели капельки пота, а футболка промокла насквозь. Какие замечательные впечатления от бега!

Крякнув, Линли развернулся и положил локти на поручни, свесив голову вниз, чтобы отдышаться. Семь минут, подумал он, и даже меньше мили. Она бы пробежала по такому же маршруту не более чем за пять.

В этом не могло быть сомнений. Она каждый день бегала со своей мачехой. Она бегала на длинные расстояния. Она участвовала в соревнованиях кембриджской команды по бегу по пересеченной местности. Если ее ежедневнику можно было верить, то она бегала с университетским клубом «Заяц и собаки» с прошлого января, а возможно, и еще раньше. В зависимости от расстояния, которое она собиралась преодолеть в то утро, ее темп мог быть другим. Но Линли не мог представить, чтобы Елене потребовалось больше десяти минут, чтобы добраться до острова, независимо от выбранного ею маршрута. В этом случае, если только она не останавливалась по пути, она бы добралась до места своего убийства не позднее двадцати пяти минут седьмого. Наконец дыхание пришло в норму, и Линли поднял голову. Даже без тумана, который накануне окутывал большую часть местности, он вынужден был признать, что это исключительное место для убийства. Ломкие ивы, заросли ольхи и березы заслоняли остров не только от эстакады, возвышавшейся над его южной частью, но и от тропинки вдоль речушки, — ручья, по словам Шихана, — менее чем в десяти футах от него. Любой, замышляющий убийство, мог здесь надежно спрятаться. И хотя редкие пешеходы переходили по большому мосту на остров, а оттуда на тропинку, хотя вдоль реки проезжали велосипедисты, убийца мог быть почти уверен, что в половине седьмого холодного ноябрьского утра никто не увидит, как он бьет и душит Елену Уивер. В половине седьмого утра поблизости никого не будет, кроме ее мачехи. А от присутствия мачехи отделались с помощью простого звонка потекстофону, звонка, сделанного кем-то, кто достаточно хорошо знал Джастин, чтобы предположить, что, получив такую возможность, она не побежит одна в этакую рань.

Конечно, она все равно побежала. Но убийце повезло, что она выбрала другой маршрут. Если только это было везение.

Линли оторвался от перил и, перейдя через мост, оказался на острове. Высокие деревянные ворота, ведущие в северную часть острова, были открыты, и, войдя, он сразу же увидел сарай со сваленными рядом плотами и тремя старыми велосипедами, прислоненными к его зеленым дверям. Внутри трое мужчин в грубых теплых свитерах осматривали пробоину в одном из плотов. Мерцающие огни на потолке окрашивали их кожу в желтый цвет. В воздухе висел запах морской олифы. Он исходил от рабочей скамьи, на которой теснились открытые банки по два галлона с лежащими на них кистями. Запах исходил также от двух других плотов, только что отремонтированных и сохнущих на козлах.

— Отъявленные идиоты, вот кто они, — говорил один из мужчин. — Посмотри на эту выбоину. Это ведь небрежность. Им на все плевать.

Другой мужчина поднял голову. Линли увидел, что он молод — ему было не больше двадцати. У него было прыщавое лицо, длинные волосы, а в мочке уха красовалась блестящая цирконовая сережка. Он спросил:

— Что-то нужно, приятель?

Двое других мужчин прервали работу. Они были среднего возраста и выглядели усталыми. Один из них окинул Линли беглым взглядом, оценивающим его импровизированный спортивный костюм из коричневого твида, голубой шерсти и белой кожи. Другой прошел в дальний угол сарая, где включил электрический шлифовальный станок и принялся яростно обрабатывать бок каноэ.

Линли видел в южной стороне острова официальное предупреждение полиции о том, что произошло преступление, поэтому его удивило, почему Шихан не предпринял ничего относительно этой части острова. Но как только молодой человек заговорил, Линли все стало ясно.

— Никто не прогонит нас из-за какой-то дуры, которая влипла.

— Брось, Дерек, — заметил мужчина постарше. — Они имеют дело с убийством, а не просто с девкой, которая попала в неприятную историю.

Дерек насмешливо вскинул голову. Из кармана своих синих джинсов он вытащил сигарету и зажег ее кухонной спичкой, которую потом бросил на пол, не обращая внимания на близость нескольких банок с краской.

Представившись, Линли спросил, не знал ли кто-нибудь из них убитую девушку. Мужчины только сказали, что она была из университета. У них не было другой информации, кроме той, что сообщила полиция, приехав вчера утром в их мастерскую. Они знали, что в южной части острова нашли тело студентки колледжа с изуродованным лицом и веревкой на шее.

Линли спросил, обыскала ли полиция северную часть острова.

— Они везде совали свои носы, — ответил Дерек. — Вломились прямо через ворота, не успели мы прийти. Нед из-за этого весь день злился. — Он крикнул сквозь скрежет шлифовальной машины: — Правда, приятель?

Если Нед его и услышал, то никак не отреагировал. Он был полностью поглощен каноэ.

— Вы заметили что-нибудь необычное? — спросил Линли.

Дерек выпустил изо рта сигаретный дым и втянул его ноздрями. Он ухмыльнулся, вероятно довольный произведенным впечатлением.

— Вы имеете в виду, кроме двух дюжин полицейских, которые шныряли по кустам и пытались припереть к стене таких парней, как мы?

— Как так? — спросил Линли.

— Обычная история. Какую-то девку из колледжа стукнули. Полицейские пытаются задержать местного, чтобы свалить все на него, а университет бы оставался чистеньким. Спросите об этом Билла.

По-видимому, Билл не испытывал особого желания распространяться на эту тему. Он был занят — ножовкой обрабатывал узкую доску, зажатую старыми красными тисками.

Дерек сказал:

— Сын Билла работает в местной газетенке. Расследовал историю о парне, который будто бы покончил с собой прошлой весной. Университету не понравилось, как стали развиваться события, и они тут нажали на все кнопки и замяли дело. Так здесь все происходит, мистер. — Дерек указал грязным пальцем в направлении центра города. — Университет любит, когда местные пляшут под его дудку.

— Но ведь это давно в прошлом? — спросил Лин-ли. — Я имею в виду борьбу города и университета.

Билл наконец заговорил:

— Смотря кого вы спросите. Дерек добавил:

— Да, все давно в прошлом, если вы говорите с учеными джентльменами. Они не видят ничего плохого, пока их что-нибудь не огреет по лбу. Но с такими, как мы, все обстоит иначе.

Когда Линли шагал к южной оконечности острова и пролезал под лентой полицейского оцепления, то думал о словах Дерека. Как часто он слышал различные разговоры на эту тему, которые не умолкали последние несколько лет. У нас давно нет классовой системы, все это в далеком прошлом. Об этом всегда искренно и из лучших побуждений заявлял тот, чья карьера, происхождение или деньги помогали закрыть глаза на действительное положение вещей. В то время как те, кто не сделал блестящей карьеры, не имел родословной, глубоко уходящей корнями в британскую землю, не был богат или даже не мог сэкономить несколько фунтов от своего недельного заработка, — именно эти люди сознавали всю социальную несправедливость общества.

Вероятно, университет первым станет отрицать наличие барьера между ним и городом. А почему бы и нет? Ведь неприступные крепости почти никогда не раздражают их создателей.

Но все же Линли было трудно связать смерть Елены Уивер с социальными проблемами. Если бы в преступлении был замешан кто-то из местных, интуиция подсказала бы ему, что этот человек был увлечен Еленой. Но из того, что Линли удалось узнать, было очевидно, что никто из местных не был знаком с Еленой.

Линли шел по доскам, которые кембриджские полицейские проложили от кованых железных ворот острова до места преступления. Всё представляющее собой потенциальные улики было собрано и увезено командой экспертов. Остался лишь грубый полузасыпанный круг от костра перед упавшей веткой. Линли подошел к нему и сел.

Какие бы трения ни существовали в отделе судебно-медицинской экспертизы кембриджской полиции, эксперты хорошо выполнили свою работу. Зола от костра была просеяна. Похоже, образцы ее даже были увезены.

Рядом с веткой Линли заметил вмятину от бутылки на влажной земле и вспомнил список того, что перечислила Сара Гордон. Он поразмышлял над этим, представив себе хитрого убийцу, который воспользовался закрытой винной бутылкой, затем вылил вино в реку, тщательно промыл бутылку и вдавил ее в землю, чтобы она стала похожа на валяющийся повсюду мусор. Запачканная грязью бутылка могла пролежать здесь несколько недель. Влагу внутри припишут сырости. Наполненная вином, она могла сойти за орудие, которым ударили девушку и описание которого по-прежнему оставалось весьма расплывчатым. Но если дело обстояло именно так, то как в городе, где студенты хранят запасы выпивки в своих комнатах, найти, откуда эта бутылка?

Линли отодвинул ветку и пошел к поляне, где было найдено тело. Ничто не говорило о том, что вчера утром куча листьев скрывала следы преступления. Хлопушка, английский плющ, крапива и дикая земляника не были измяты, несмотря на то, что каждый листик был внимательно исследован и оценен людьми, наученными отыскивать истину. Линли направился к реке и окинул взглядом широкие просторы болотистой земли, называвшейся Коу-Фен, за которой возвышались башни Питерхауса. Линли разглядывал их, признавая, что они отчетливо видны, что на таком расстоянии их огни, особенно под куполом одного из зданий, вероятно, не были бы заметны только в самый густой туман. Он признавал, что проверяет рассказ Сары Гордон. И также вынужден был признать, что не знает почему.

Линли свернул в сторону от реки и уловил в воздухе безошибочный кислый запах человеческой рвоты, одно легкое дуновение, словно дыхание прошедшей болезни. Он нашел источник запаха на берегу — свернувшуюся лужицу зеленовато-коричневого цвета. Она была комковатая и отвратительная, со следами от лапок и клювов птиц, садившихся на нее. Нагнувшись, чтобы рассмотреть лужицу, Линли вспомнил краткое замечание сержанта Хейверс: соседи оправдали ее, инспектор, ее история подтвердилась, но вы всегда можете спросить ее, что она ела на завтрак, и отправить это экспертам для проверки.

Линли подумал, что, возможно, в этом и состоит проблема с Сарой Гордон. Все в ее истории увязано. Нигде нет ни малейшего прокола.

Зачем вам прокол? Так спросила бы Хейверс. Ваша работа не в том, чтобы хотеть проколов. Ваша работа их находить. А если вы не можете их найти, двигайтесь дальше.

Линли так и решил поступить, возвращаясь обратно по доскам и покидая остров. Он поднимался вверх по тропинке, ведущей к эстакаде, где за воротами начинался асфальт и улица. Напротив были такие же ворота, и он вошел в них посмотреть, что там.

Линли понял, что человек, бегающий по утрам и направляющийся вдоль реки от Сент-Стивенза, добравшись до Болотного шоссе, оказывается перед выбором, куда направиться дальше. Поворот налево — и Елена бы пробежала мимо строительного факультета в направлении Паркерс-Пис и кембриджского полицейского участка. Поворот направо — и она бы направилась к Ньюнем-роуд, и если собиралась бежать далеко, то к Бартон-роуд за ней. Или, теперь заметил Линли, она могла двинуться вперед, через улицу, пробежать во вторые ворота и продолжать бежать на юг вдоль реки. Линли понял, что убийца, кто бы он ни был, должен был не только знать маршрут Елены, но также и эти три возможности. Убийца знал заранее, что, чтобы не упустить Елену, он должен перехватить ее у острова Крузо.

Линли почувствовал, как сквозь одежду пробирается холод, и направился обратно по тому же пути, на этот раз несколько медленнее, только чтобы согреться. Сделав последний поворот от здания сената, где само это здание и внешние стены Гонвилл-энд-Киз-Колледжа служили туннелем для холодного ветра, он увидел сержанта Хейверс, которая появилась из ворот Сент-Стивенза и казалась совсем крошечной на фоне его башен и геральдической резьбы с изображением сказочных зверей с рогами и бивнями, которые поддерживали герб основателя колледжа.

Сержант бесстрастно оглядела Линли:

— Маскируетесь, инспектор? Он присоединился к ней.

— Разве я не сливаюсь с окружением?

— Как боец в камуфляже.

— Ваша искренность меня восхищает. — Линли объяснил, чем занимался, не обращая внимания на недоверчиво приподнятую бровь сержанта при упоминании о следах рвоты Сары Гордон, подтверждающих ее рассказ, и закончил словами: — Я бы сказал, что Елена пробежала весь путь примерно за пять минут, Хейверс. Но если она намеревалась совершить длинную пробежку, то могла менять темп. Так что самое большее — десять минут.

Хейверс кивнула. Она прищурилась в сторону переулка у Кингз-Колледжа и сказала:

— Если сторож действительно видел ее около шести пятнадцати.

— Думаю, в этом мы можем быть уверены.

— …тогда она добралась до острова намного раньше Сары Гордон. Разве не так?

— Если только она не останавливалась на полпути.

— Где?

— Адам Дженн сказал, что живет у Литтл-Сент-Мери. Это меньше чем в квартале от маршрута Елены.

— Хотите сказать, что она останавливалась на утреннюю чашечку чаю?

— Возможно. А возможно, и нет. Но если Адам вчера утром искал ее, то ему было бы нетрудно ее найти, так ведь?

Они пересекли Айви-корт, лавируя между велосипедами, и направились к лестнице.

— Мне нужно принять душ, — сказал Линли.

— Да ради бога, только не просите меня тереть вам спину.

Когда Линли вышел из душа, сержант сидела за его столом, внимательно изучая заметки, которые он написал прошлой ночью. Она устроилась как дома, разбросав по всей комнате свои вещи: один шарф на кровати, другой на спинке кресла, пальто на полу. Раскрытая сумка стояла на столе, и из нее вываливались карандаши, чековая книжка, пластмассовая расческа, у которой не было нескольких зубьев, и оранжевая нагрудная пуговица с надписью «Цыпленок Литтл был прав». Где-то в этом крыле здания ей удалось найти оборудованную служебную комнату. Перед ней стоял полный чайник, из которого она подливала в чашку с золотым ободком.

— Я смотрю, вы достали наш лучший фарфор, — заметил Линли, вытирая волосы полотенцем.

Хейверс постучала по чашке ногтем. Раздался глухой звук, а не мелодичное позвякивание.

— Пластик, — сказала она. — Ваши губы перенесут такое оскорбление?

— Они вытерпят.

— Отлично. — Она налила Линли чашку. — Там было молоко, но в нем плавали белые комки, поэтому я предоставила его будущее науке. — Хейверс бросила в чашку два кусочка сахару, перемешала одним из своих карандашей и передала ему. — Не наденете ли вы рубашку, инспектор? У вас прекрасные грудные мышцы, но я всегда немного теряю голову при виде голого мужского торса.

Линли повиновался, завершив свое одевание, начатое в ледяной ванной в конце коридора. Он взял чашку, подошел к креслу и обулся.

— Что у вас? — спросил он.

Хейверс отодвинула его записную книжку в сторону и развернула стул так, чтобы сидеть лицом к Линли. Она положила правую лодыжку на левое колено, что дало ему возможность увидеть ее носки. Они были красные.

— У нас есть волокна, — сказала она. — Из подмышек ее спортивной куртки. Хлопок, полиэстер и искусственный шелк.

— Они могут быть от одежды в ее шкафу.

— Верно. Да. Эксперты проверяют. .

— Значит, опять мимо.

— Нет, не совсем. — Линли увидел, как Хейверс прячет довольную улыбку. — Волокна были черные.

— Так…

— Да. Я думаю, что он тащил ее до острова, подхватив под мышки, и таким образом оставил эти волокна.

Линли не попался на крючок этого потенциального доказательства виновности.

— А что насчет орудия убийства? Они продвинулись в поисках того, чем ее ударили?

— Они по-прежнему дают то же описание. Это что-то гладкое, тяжелое и не оставило на теле следов. Единственная новость — это то, что они перестали называть орудие стандартным тупым предметом. Они удалили все эти прилагательные, но ищут не покладая рук другие. Шихан хочет пригласить независимых экспертов, поскольку очевидно, что два местных эксперта уже давно не могут прийти к четкому заключению ни по какому вопросу, не говоря уже о согласии.

— Он говорил, что могут быть проблемы с судебно-медицинской экспертизой, — сказал Линли. Он подумал об орудии преступления, поразмыслил о месте, где оно было совершено, и спросил:. — Дерево вполне вероятно, а, Хейверс?

Как обычно, она отреагировала сразу:

— Хотите сказать, весло? Весло байдарки?

— Это мое предположение.

— Тогда бы остались следы. Щепка, пятно олифы. Что-нибудь.

— Но у них нет абсолютно ничего?

— Ничегошеньки.

— Чертовски плохо.

— Верно. У нас нет ничего вещественного, если мы надеемся построить обвинение на этом. Но все-таки есть хорошие новости. Можно сказать, великолепные. — Хейверс достала из сумки несколько сложенных листов бумаги. — Пока я была там, Шихан получил результаты вскрытия. У нас может не быть вещественных улик, но зато у нас есть мотив.

— Вы это твердите с тех пор, как мы встретили Леннарта Торсона.

— Но это штука покруче, чем просто сексуальные домогательства, сэр. Это нечто реальное. Сдашь его за это, и с ним покончено навсегда.

— Сдашь за что?

Хейверс передала Линли отчет:

— Елена Уивер была беременна.

Глава 10

— Что, естественно, вызывает вопрос о тех неиспользованных противозачаточных таблетках, не так ли? — спросила Хейверс.

Линли вытащил из кармана куртки очки, вернулся к стулу и прочитал отчет. Елена была беременна восемь недель. Сегодня четырнадцатое ноября. Восемь недель назад бьша где-то третья неделя сентября до начала триместра в Кембридже. Приехала ли тогда Елена в Кембридж или еще нет? — подумал Линли.

Хейверс продолжала говорить:

— Когда я рассказала о них Шихану, он вдруг разразился десятиминутной речью.

Линли вышел из задумчивости: — Что?

— Беременность, сэр.

— И что?

Хейверс изобразила жест отчаяния:

— Вы что, не слушали?

— Я размышлял о временном соотношении. Где она забеременела? В Лондоне или в Кембридже? — Не дожидаясь ответа, Линли переключился на другое. — Каково мнение Шихана?

— В нем есть что-то от викторианского романа, но, как выразился Шихан, в здешнем окружении мы должны мыслить несколько архаически. Архаически с большой буквы «А». И от его версии здорово несет архаикой, сэр. — Карандашом Хейверс начала отстукивать на колене каждое предложение. — Шихан предположил, что у Елены завязался роман со старшим сотрудником колледжа. Девица от него забеременела. Она хотела женить его на себе. Он хотел сделать карьеру. Он знал, что ему не видать повышения, если поползет слух, что от него забеременела студентка. А она угрожала ему, что все расскажет, полагая таким образом склонить его к супружеству. Но все вышло не так, как она задумала. Он ее убил.

— Вы по-прежнему цепляетесь за Леннарта Торсона.

— Он подходит, инспектор. А этот адрес на Сеймур-стрит, который она написала в календаре? Я проверила.

— И?..

— Клиника. По словам врача, который был рад «помочь полиции в расследовании», Елена приходила туда в среду днем, чтобы сделать тест на беременность. И мы знаем, что Торсон приходил к ней в четверг вечером. С ним все было кончено, инспектор. Но дело обстояло еще хуже.

— Почему?

— Противозачаточные таблетки в ее комнате. Они датированы прошлым февралем, но их не принимали. Сэр, я думаю, Елена хотела забеременеть. — Хейверс отхлебнула чаю. — Обычная ловушка.

Линли нахмурился над отчетом, снял очки и протер их кончиком шарфа Хейверс.

— Не понимаю, как это связано. Она просто могла прекратить их принимать, потому что для этого не было оснований — в ее жизни не было мужчины. Когда он появился, она оказалась к этому не готова.

— Чушь, — ответила Хейверс. — Большинство женщин заранее знают, будут ли спать с мужчиной. Обычно они понимают это, как только встретятся с ним.

— Но ведь они не знают, собираются ли их изнасиловать, не так ли?

— Ладно. Сдаюсь. Но вы должны понимать, что Торсон тоже находится среди подозреваемых.

— Конечно. Но он не один, Хейверс. И возможно, он даже не в начале очереди.

В дверь дважды резко постучали. Когда Линли ответил, что можно войти, дневной сторож Сент-Стивенза просунул голову в комнату.

— Сообщение, — сказал он, протягивая сложенный лист бумаги. — Решил, что лучше принести его.

— Спасибо. — Линли поднялся. Сторож отдернул руку.

— Не для вас, инспектор, — сказал он. — Для сержанта.

Кивнув в знак благодарности, Хейверс взяла листок. Сторож исчез. Линли наблюдал, как она читала. Ее лицо помрачнело. Потом она смяла бумагу и вернулась к столу.

Линли беззаботно произнес:

— Думаю, сегодня мы сделали все, что могли, Хейверс. — Он достал часы. — Уже больше… Боже правый, посмотрите на часы. Уже больше половины четвертого. Возможно, вам стоит подумать…

Хейверс опустила голову. Линли смотрел, как она возится с сумкой. Ему не хватило духа продолжать притворяться. В конце концов, они не банковские служащие. У них другая работа.

— Не получается, — сказала Хейверс. Она швырнула комок бумаги в корзину для мусора. — Если бы кто-нибудь мог мне сказать, почему, черт возьми, ничего никогда не получается.

— Поезжайте домой, — сказал он. — Позаботьтесь о ней. Я здесь сам справлюсь.

— Для вас слишком много работы. Это нечестно.

— Может быть, и нечестно. Но это приказ. Поезжайте домой, Барбара. Вы приедете к пяти. Утром возвращайтесь.

— Сначала я проверю Торсона.

— Нет необходимости. Он никуда не убежит.

— Я все равно проверю. — Хейверс взяла сумку и подняла с пола пальто. Когда она обернулась к нему, Линли увидел, что ее нос и щеки покраснели.

Линли сказал:

— Барбара, иногда самое правильное решение бывает самым простым. Вы ведь это знаете?

— В этом все и дело, — ответила она.


— Моего мужа нет дома, инспектор. Они с Глин поехали договариваться насчет похорон.

— Думаю, вы сможете дать мне нужную информацию.

Джастин Уивер посмотрела на подъездную дорожку за спиной Линли, где угасающие дневные лучи мерцали на правом крыле его машины. Сдвинув брови, она, по-видимому, пыталась решить, что делать. Она сложила руки и прижала пальцы к рукавам своего габардинового блейзера. Это можно было расценить как стремление согреться, если бы не тот факт, что Джастин не отошла от двери, чтобы спрятаться от ветра.

— Не знаю. Я уже рассказала вам все про вечер воскресенья и утро понедельника.

— Но не все, смею сказать, что вам известно о Елене.

Джастин перевела взгляд с машины на Линли. Он увидел, что ее глаза были цвета восхитительного утреннего неба и не нуждались в подцвечивании с помощью правильно подобранной одежды. Хотя ее присутствие дома в этот час говорило о том, что весь день она не была на работе, Джастин была одета почти так же строго, как и предыдущим вечером, — втемно-серый блейзер, блузку, застегнутую до самого горла, с нежным узором из маленьких листочков и изящные шерстяные брюки. Свои длинные волосы она заколола гребнем.

Джастин сказала:

— Думаю, вы должны поговорить с Энтони, инспектор.

Линли улыбнулся:

— Конечно.

На улице два раза звякнул жестяной звонок велосипеда, и в ответ раздался автомобильный гудок. Неподалеку, с крыши на землю, описав дугу, слетели три дубоноса — их отчетливое «чик-чик!» было похоже на беседу, в которой повторялось лишь одно слово. Они запрыгали по дорожке, поклевали гравий и, как один, снова взмыли в воздух. Джастин следила за ними глазами, пока птицы не уселись на кипарис на краю лужайки. Потом она произнесла:

— Входите, — и отступила от двери.

Она взяла у Линли пальто, аккуратно повесила его на вешалку перед лестницей и повела посетителя в гостиную, где они встречались прошлым вечером. Однако, в отличие от вчерашнего дня, Джастин не предложила ему перекусить. Вместо этого она подошла к стеклянному чайному столику у стены и поправила стоявшие на нем шелковые тюльпаны. После этого она повернулась к Линли и застыла со свободно сцепленными перед собой руками. В этой обстановке, в этой одежде и в этой позе она была похожа на манекен. Линли стало интересно, что нужно сделать, чтобы самообладание покинуло эту женщину.

Он спросил:

— Когда Елена приехала в Кембридж к осеннему триместру в этом году?

— Триместр начался в первой неделе октября.

— Я знаю. Меня интересует, приехала ли она заранее, возможно, чтобы побыть с вами и отцом. Полагаю, чтобы освоиться в колледже, понадобилось бы несколько дней. Ее отец мог бы ей помочь.

Правая рука Джастин медленно поползла вверх по левой, остановилась над локтем, где ноготь большого пальца принялся описывать круги.

— Должно быть, она приехала где-то ближе к середине сентября, потому что тринадцатого была встреча на историческом факультете и она там присутствовала. Я это помню. Мне посмотреть в календаре? Вам нужна точная дата, когда она приехала к нам?

— Приехав в город, она сначала остановилась здесь у вас и вашего мужа?

— Если можно сказать, что Елена где-то остановилась. Она постоянно приходила и уходила. Ей нравилось вести активный образ жизни.

— По ночам?

Рука поползла к плечу и остановилась под воротником блузки, похожим на колыбель для шеи.

— Странный вопрос. Что вы имеете в виду?

— Когда Елену убили, она была на восьмой неделе беременности.

По лицу Джастин прошла легкая дрожь скорее эмоционального, нежели физического происхождения. Прежде чем Линли успел это оценить, она опустила глаза. Однако рука была по-прежнему у горла.

— Вам это было известно, — сказал Линли. Джастин подняла глаза:

— Нет. Но я не удивлена.

— Потому что она с кем-то встречалась? С кем-то, о ком вы знали?

Джастин перевела взгляд от Линли к двери гостиной, словно ожидала увидеть там любовника Елены.

— Миссис Уивер, — сказал Линли, — сейчас мы вплотную подошли к возможному мотиву убийства вашей падчерицы. Если вы что-нибудь знаете, буду очень признателен, если вы мне об этом расскажете.

— Это должен сделать Энтони, а не я.

— Почему?

— Потому что я была ее мачехой. — Джастин вновь перевела глаза на Линли. Взгляд был холодный. — Вы понимаете? У меня нет прав, наличие которых вы, по-видимому, мне приписываете.

— Прав говорить плохо о покойной?

— Как вам угодно.

— Елена вам не нравилась. Это очевидно. Но в этом вряд ли есть что-то необычное. Несомненно, вы одна из миллионов женщин, которым не очень-то по душе навязанные им дети от предыдущего брака супруга.

— Обычно этих детей не убивают, инспектор.

— Тайная надежда мачехи стала реальностью? — Линли угадал ответ, когда Джастин инстинктивно отпрянула от него. Он тихо произнес: — Это не преступление, миссис Уивер. И вы не первый человек, черное желание которого исполнилось, превосходя его самые безумные мечты.

Джастин резко отошла от чайного столика и села на диван. Она не откинулась на спинку и не утонула в нем, а сидела на краю со сложенными на коленях руками и идеально прямой спиной. Она пригласила:

— Садитесь, пожалуйста, инспектор Линли. — Когда он сел в кожаное кресло лицом к дивану, она продолжила: — Хорошо. Я знала, что Елена была… — казалось, Джастин подыскивает нейтральное слово, — сексуальной.

— Сексуально активной? — И когда Джастин кивнула, плотно сжав губы, словно намереваясь стереть оранжево-розовую губную помаду, Линли спросил: — Она вам рассказывала?

— Это было очевидно. Я чувствовала по запаху. После секса она не всегда принимала душ, а это довольно ощутимый аромат, не так ли?

— Вы не давали ей советов? Ваш муж не беседовал с ней?

— Об ее гигиене? — На лице Джастин появилось выражение сдержанного удивления. — Полагаю, Энтони предпочитал закрывать глаза на то, что подсказывало его обоняние.

— А вы?

— Несколько раз я пыталась поговорить с ней. Сначала я думала, что она просто не знает, как следить за собой. Я также подумала, что разумно будет узнать, предохраняется ли она от беременности. Откровенно говоря, у меня создалось впечатление, что Елена и Глин едва ли когда-нибудь беседовали, как мать с дочерью.

— Насколько я понимаю, она не стала с вами разговаривать?

— Наоборот, стала, и очень охотно. Ее позабавило то, что я отважилась ей сказать. Она поведала мне, что принимает противозачаточные таблетки с четырнадцати лет, когда она начала трахаться, — это ее слова, инспектор, а не мои, — с отцом одного из ее школьных друзей. Я не знаю, правда это или нет. Что касается ее личной гигиены, то Елена прекрасно знала, как позаботиться о себе. Она специально не принимала душ. Она хотела, чтобы все знали, что она занималась сексом. Я думаю, в особенности хотела, чтобы знал ее отец.

— Почему у вас создалось такое впечатление?

— Были дни, когда она возвращалась домой довольно поздно, мы еще не спали, и она подходила к своему отцу, обнимала его, прижималась щекой к его щеке, прикасалась к нему, в то время как от нее воняло, как… — Пальцы Джастин нащупали браслет.

— Она пыталась возбудить его?

— Сначала я тоже так подумала. И кто бы не подумал, принимая во внимание ее поведение? Но потом мне пришло в голову, что она просто совала ему в нос свою нормальность.

Выражение показалось Линли странным.

— Вызов?

— Нет. Отнюдь нет. Уступчивость. — Должно быть, Джастин прочла на лице Линли удивление, потому что быстро продолжила: — Я совершенно нормальна, папочка. Видишь, как я нормальна? Я хожу на вечеринки, пью и регулярно занимаюсь сексом. Разве не этого ты хотел? Разве ты не хотел нормального ребенка?

Линли увидел, как ее слова подтвердили картину, в общих чертах нарисованную Теренсом Каффом прошлым вечером и касающуюся взаимоотношений Энтони Уивера с дочерью.

—Я знаю, он не хотел, чтобы она общалась жестами, — сказал Линли. — Но что касается остального…

— Инспектор, он не хотел, чтобы она была глухой. И Глин этого тоже не хотела.

— Елена знала?

— Как она могла не знать? Они всю жизнь пытались сделать из нее нормальную женщину, но стать ею у нее не было никакой надежды.

— Потому что она была глухой.

— Да. — В первый раз поза Джастин изменилась. Она слегка наклонилась вперед, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Глухота — это дефектность, инспектор. — Она ненадолго замолчала, словно оценивая реакцию Линли. И он тут же ощутил эту реакцию. Это было отвращение, которое он всегда испытывал, услышав высказывание, которое носило ксенофобский, гомофобский или расистский характер.

— Дело в том, — продолжала Джастин, — что вы тоже хотите представить ее нормальной. Вы даже хотите называть ее нормальной и осуждаете меня за то, что я посмела предположить, что глухой человек отличается от других. Я вижу по вашему лицу: глухой так же нормален, как любой другой. Именно так хотел думать и Энтони. Поэтому вы не можете по-настоящему судить его за то, что он хотел описать свою дочь так же, как это только что сделали вы, так ведь?

За этими словами чувствовалась холодная, отчужденная проницательность. Линли стало любопытно, сколько времени и размышлений потребовалось Джастин Уивер для того, чтобы выработать такую беспристрастную оценку.

— Но Елена могла судить его.

— Именно это она и делала.

— Адам Дженн сказал мне, что иногда виделся с ней по просьбе вашего мужа.

Джастин приняла свое прежнее положение, сев прямо.

— Энтони питал надежду, что Елена привяжется к Адаму.

— Мог ли он быть отцом ее ребенка?

— Не думаю. Адам познакомился с ней только в этом сентябре на собрании факультета, о котором я уже говорила.

— Но если она забеременела вскоре после этого?.. Джастин отмахнулась от этого предположения быстрым движением руки.

— Она регулярно занималась сексом с прошлого декабря. Задолго до того, как познакомилась с Адамом. — И вновь она предугадала следующий вопрос Линли. — Вам интересно, откуда я все это знаю.

— В конце концов, это было почти год назад.

— Она зашла показать нам платье, которое купила для рождественской вечеринки. Она разделась, чтобы примерить его.

— И она не помылась.

— Не помылась.

— Кто отвозил ее на вечеринку?

— Гарет Рэндольф.

Глухой парень. Линли пришло в голову, что имя Гарета Рэндольфа превратилось в постоянный фон любой информации о Елене. Линли пришло в голову, что Елена Уивер могла использовать Гарета как орудие мести. Если она старалась продемонстрировать отцу свою полноценность, то мог ли быть лучший способ осуществить это намерение, чем забеременеть? Тогда отец получит то, чего он так упорно хотел, — нормальную дочь с нормальными запросами и эмоциями, чье тело функционирует абсолютно нормально, В то же время она нанесет ему страшный удар, выбрав отцом ребенка глухого. Это изощренный способ возмездия. Только для Линли оставалось неясным, действительно ли Елена была настолько хитрой или мачеха воспользовалась ее беременностью, чтобы нарисовать портрет девушки, который мог бы служить ее собственным целям. Линли сказал:

— Начиная с января Елена периодически отмечала некоторые дни в ежедневнике маленьким значком рыбы. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Рыба?

— Нарисованная карандашом и похожая на символ, используемый в христианстве. Она появляется по нескольку раз каждую неделю. Она была в ежедневнике и в ночь перед смертью Елены.

— Рыба?

— Да. Как я уже сказал. Рыба.

— Понятия не имею, что это может означать.

— Общество, к которому она принадлежала? Человек, с которым встречалась?

— Вы превращаете ее жизнь в шпионский роман, инспектор.

— Но по-видимому, в ней было нечто тайное, вы не находите?

— Почему?

— Почему бы просто не написать, что обозначает изображение рыбы?

— Возможно, это слишком долго. Возможно, ей было проще нарисовать рыбу. Вряд ли это важно. Зачем ей беспокоиться о том, что кто-то еще увидит, что она пишет в своем личном ежедневнике? Вероятно, это был шифр, с помощью которого она напоминала себе о чем-то. Может быть, о встрече с руководителем.

— Или о свидании.

— Принимая во внимание то, как Елена сигнализировала о своей сексуальной активности, инспектор, не думаю, что она стала бы утаивать свидание, особенно если речь идет о ее ежедневнике.

— Возможно, ей приходилось. Возможно, она только хотела, чтобы ее отец знал, чем она занимается, но не с кем. А он мог бы увидеть ее ежедневник. Он бывал в ее комнате, поэтому она, возможно, не хотела, чтобы он увидел имя. — Линли ждал ответа Джастин. Но она молчала, и он продолжил: — В столе Елены были противозачаточные таблетки. Но она не принимала их с февраля. Вы можете это объяснить?

— Боюсь, только самым очевидным способом. Она хотела забеременеть. Но это меня не удивляет. В конце концов, это самая нормальная вещь. Полюбить мужчину. Родить от него ребенка.

— У вас с мужем нет детей, миссис Уивер?

Быстрая смена темы беседы, на которую логично натолкнуло ее собственное высказывание, по-видимому, ошеломила Джастин. Ее губы на секунду приоткрылись. Взгляд упал на свадебную фотографию на чайном столике. Казалось, спина Джастин сильно напряглась, но это могло быть результатом глубокого вдоха, который она сделала, прежде чем довольно ровно ответить:

— У нас нет детей.

Линли ждал, добавит ли она что-нибудь еще, полагаясь на то, что его молчание в прошлом так часто оказывалось более эффективным, чем самые прямые вопросы. Время шло. За окном гостиной внезапный порыв ветра швырнул в стекло ворох листьев полевого клена. Они были похожи на волнующееся темно-оранжевое облако. Джастин произнесла:

— Вас еще что-то интересует? — И рукой провела по идеально острой стрелке на брюках. Этот жест красноречиво объявлял ее победительницей, пусть даже на мгновение, в краткой схватке двух характеров.

Линли признал свое поражение, поднялся и ответил:

— Не сейчас.

Джастин прошла с ним к парадному входу и подала ему пальто. Линли увидел, что выражение ее лица осталось тем же, с каким она впервые впустила его в дом. Он хотел было удивиться ее сдержанности, но вместо этого принялся раздумывать над тем, действительно ли это сдержанность или прирожденная холодность. Не из стремления найти брешь в ее броне, а из желания выяснить, способна ли она чувствовать, Линли задал свой последний вопрос.

— Художница из Гранчестера нашла тело Елены вчера утром, — сказал он. — Сара Гордон. Вы ее знаете?

Джастин проворно наклонилась и подобрала с паркета еле различимый стебелек травы. Она провела пальцем по тому месту, где он лежал. Туда-обратно, три или четыре раза, словно крошечный стебелек мог испортить деревянный пол. Удостоверившись, что все в порядке, она снова выпрямилась.

— Нет, — ответила она и прямо посмотрела в глаза Линли. — Я не знаю никакой Сары Гордон. — Это была бравада.

Линли кивнул, открыл дверь и вышел на дорожку. Из-за угла дома к ним грациозно подбежал ирландский сеттер с грязным теннисным мячиком в зубах. Он проскочил мимо «бентли» и помчался на газон, радостным галопом обегая его по кругу, а затем перепрыгнул через белый стол из кованого железа и пересек дорожку, бросившись веселым комком к ногам Линли. Он приоткрыл пасть и положил мячик на дорожку, с надеждой виляя хвостом, а его шелковая шерсть колыхалась на ветру, словно мягкий тростник. Линли поднял мячик и швырнул его за кипарис. С восторженным визгом собака бросилась за ним. И снова она пробежала по краю газона, опять перескочила через стол из кованого железа и опять легла у ног Линли. Еще, просили собачьи глаза, еще, еще.

— Она всегда приходила поиграть с ним вечером, — сказала Джастин. — Он ждет ее. Он не знает, что она умерла.

— Адам говорил, что собака бегала с вами и Еленой по утрам, — заметил Линли. — Вы брали его вчера, когда бегали одна?

— Мне не хотелось хлопот. Он бы захотел бежать к реке. Я не собиралась бежать в том направлении и не хотела сражаться с ним.

Линли погладил макушку сеттера костяшками пальцев. Когда он остановился, собака носом перевела его руку в прежнее ласкающее положение. Линли улыбнулся:

— Как его зовут?

— Она называла его Тауни.

Джастин контролировала себя, пока не дошла до кухни. Но даже и там она не осознавала, что утратила над собой контроль, пока не увидела свою руку, вцепившуюся в стакан так, словно ее вдруг парализовало. Джастин включила кран, пустила воду, подставила стакан под струю.

Она чувствовала, что каждый спор и обсуждение, каждая минута мольбы, каждая секунда пустоты за последние несколько лет каким-то образом объединились и сжались в единственной фразе: у вас и вашего мужа нет детей.

И она сама предоставила детективу возможность сделать это замечание: любить мужчину, родить от него ребенка.

Но не здесь, не сейчас, не в этом доме, не от этого мужчины.

Не выключая воду, Джастин поднесла стакан к губам и заставила себя сделать глоток. Наполнила стакан второй раз, опять с трудом проглотила воду. Наполнила третий раз и опять выпила. И только после этого она завернула кран, подняла глаза от раковины и выглянула из окна кухни в задний двор, где по краю ванночки для птиц прыгали две серые трясогузки, а пухлый лесной голубь следил за ними с покатой черепичной крыши сарая.

Некоторое время Джастин лелеяла тайную надежду, что сможет возбудить его до такой степени, что он забудет обо всем, потеряет контроль над собой от желания овладеть ею. Она даже пристрастилась к чтению книг, в которых ей советовали быть игривой, заставать его врасплох, стать распутницей и осуществлять его фантазии, довести свое тело до возбуждения, чтобы с большей готовностью понимать его, найти эрогенные зоны, настоятельно предлагать, ожидать, требовать оргазма, чередовать позы, время, место и обстоятельства, быть холодной, отзывчивой, искренней, покорной. Все прочитанное не вызывало в Джастин ничего, кроме недоумения. Она оставалась прежней. Не изменилось и то, что ничто — ни вздохи, ни стоны, ни уговоры, ни возбуждение — не удерживало Энтони от того, чтобы в самый критический момент оторваться от нее, начать копаться в ящике, разорвать упаковку и закрыться презренным кусочком резины тощиной в миллиметр, — наказание за ее угрозы в разгар ожесточенной и бесплодной ссоры прекратить принимать таблетки, не дав ему знать.

У него был ребенок. Он не хотел другого. Он не мог во второй раз предать Елену. Он бросил ее и не хотел усугубить это предательство рождением другого ребенка, к которому Елена могла отнестись как к замене себе или сопернику в борьбе за любовь отца. Он также не хотел, чтобы она подумала, что отец пытается удовлетворить свои эгоистические наклонности, произведя на свет ребенка, который может слышать.

Они говорили об этом до того, как поженились. Он с самого начала не скрывал от Джастин, что рождение детей исключено, принимая во внимание его возраст и ответственность перед Еленой. В то время Джастин было двадцать пять, она начала делать карьеру всего три года назад и была намерена преуспеть, поэтому мысль о детях казалась далекой. Ее внимание было сосредоточено на издательском деле и на стремлении утвердиться в нем. Но если десять прошедших лет принесли ей значительный профессиональный успех — ей тридцать пять лет, и она директор солидного издательства, — они также придвинули ее к неизбежному желанию оставить после себя свое собственное, а не чужое творение.

Каждый месяц повторялся один и тот же цикл. Каждая яйцеклетка вымывалась потоком крови. Каждый вздох удовлетворения, испытанного ее мужем, означал очередной отказ от возможности зачать новую жизнь.

А Елена была беременна.

Джастин хотелось выть. Ей хотелось рыдать. Ей хотелось вытащить свой красивый свадебный фарфоровый сервиз и разбить его об стену. Ей хотелось переворачивать мебель, разбивать картины и бить кулаками по стеклу. Но вместо этого она опустила глаза к стакану и намеренно осторожно поставила его в безупречную керамическую раковину.

Она вспоминала о взгляде, которым Энтони смотрел на свою дочь. Как его лицо освещалось светом слепой любви! И, постоянно сталкиваясь с этим, Джастин умела сохранять строгую сдержанность, предпочитая молчать, а не говорить правду, рискуя вызвать у Энтони предположение, что она не разделяет его любви к Елене. Елена. Эти безумные и противоречивые жизненные потоки, кипящие в ней, — беспокойная, яростная энергия, пытливый ум, неудержимое чувство юмора, глубокая черная злость. И за всем этим страстное стремление к полному одобрению, находящееся в вечном противоборстве с желанием отомстить.

Ей удалось добиться своего. Джастин представляла себе, что испытывала Елена в предвкушении момента, когда расскажет отцу о своей беременности, предъявив ему счет, который превосходил все его ожидания, за совершенное из лучших побуждений, но тем не менее разоблаченное преступление, заключавшееся в желании, чтобы она была такой, как все. Как она, должно быть, торжествовала, предвкушая предстоящее смятение своего отца. Да и сама Джастин должна была испытывать хотя бы небольшую радость при мысли о том, что она знает нечто такое, что навсегда развеет иллюзии Энтони относительно его дочери. Все-таки Джастин была решительно довольна тем, что Елена мертва.

Джастин отвернулась от раковины, прошла в столовую, а оттуда в гостиную. Тишину в доме нарушал лишь шум ветра за окном, качавшего скрипучие ветви старого амбрового дерева. Она почувствовала внезапный озноб, прижала ладонь ко лбу, а потом к щекам, раздумывая, не заболела ли она. Потом Джастин опустилась на диван, сложила руки на коленях и принялась разглядывать аккуратную симметричную кучку искусственных углей в камине.

У нее будет дом, сказал он, узнав, что Елена приезжает в Кембридж. Мы окружим ее любовью. Нет ничего важнее этого, Джастин.

Впервые после того, как день назад она получила смятенный телефонный звонок от Энтони, Джастин задалась вопросом, как смерть Елены повлияет на ее брак. Сколько раз Энтони твердил о важности надежного дома для Елены за стенами колледжа, как часто он обращался к живучести их десятилетнего брака как блестящего примера верности, преданности и животворящей любви, которых искали многие пары, а находили лишь некоторые, описывая его как островок спокойствия, на который может ступить его дочь, чтобы набраться сил перед встречей с трудностями и невзгодами своей жизни.

Мы оба Близнецы по гороскопу, говорил он. Мы Близнецы, Джастин. Ты и я, мы двое против всего мира. Она это увидит. Она узнает. Это поддержит ее.

Елена будет нежиться и набираться сил в лучах их супружеской любви. Она лучше подготовится к тому моменту, когда станет взрослой женщиной, имея перед глазами прочный, счастливый, полный любви и полноценный брак.

Это был его план, его мечта. И преданность этой мечте, несмотря ни на что, позволяла им обоим жить во лжи.

Джастин перевела взгляд с камина на свадебную фотографию. Они сидели, — кажется, это была скамейка? Энтони за ней, его волосы длиннее, чем теперь, но усы, как всегда, старомодно подстрижены, а очки в той же проволочной оправе. Они оба пристально глядели в объектив с полуулыбкой, словно слишком явная демонстрация счастья могла испортить всю серьезность их решения. В конце концов, нужна светлая голова, чтобы взяться за устройство идеального брака. Но на фотографии их тела не соприкасались. Его рука не обнимала ее. Его ладонь не прикрывала ее ладонь. — Словно фотограф, так посадивший их, каким-то образом угадал правду, о которой они сами не подозревали; фотография не лгала.

Впервые Джастин поняла, чту может произойти, если она не примет мер, невзирая на то, что они ей совершенно не по вкусу.

Тауни все еще играл в саду перед домом, когда она вышла на улицу. Вместо того чтобы тратить время на водворение его на кухню или в гараж, Джастин позвала собаку, открыла дверцу машины, позволила ему прыгнуть внутрь, не обращая внимания на то, что его лапа оставила грязный след на пассажирском сиденье. У нее не было времени беспокоиться о такой мелочи, как испачканная обивка.

Машина легко тронулась с места с урчанием хорошо отлаженного двигателя. Джастин дала задний ход по дорожке и повернула на восток, на Адамс-роуд, направляясь к городу. Как и все мужчины, он, вероятнее всего, был человеком привычки. Поэтому свой день он будет заканчивать недалеко от Мидсаммер-коммон.

Последние лучи солнца блеснули из-за облаков, освещая небо абрикосовым светом и отбрасывая на дорогу узорные тени деревьев. Тауни радостно залаял с пассажирского сиденья при виде живых изгородей и проносящихся мимо машин. Он переминался с правой на левую лапу, поскуливал от возбуждения. Похоже, пес думал, что это все игра.

Это и была своего рода игра, решила Джастин. Игра без правил, хотя все игроки уже заняли свои позиции. И только самому удачливому игроку удастся превратить весь ужас последних тридцати часов в победу, которая окажется сильнее горя.

Сараи для лодок, принадлежащие колледжам, обрамляли северный берег реки Кем. Они смотрели на юг, через реку, на просторы Мидсаммер-коммон, где в быстро сгущающихся сумерках молодая девушка чистила одну из двух лошадей; пряди ее золотистых волос выбились из-под ковбойской шляпы, а ботинки были сильно заляпаны грязью. Лошадь мотала головой, размахивала хвостом и не хотела подчиняться девушке. Но той удавалось справляться с животным.

На открытом пространстве ветер казался сильнее и холоднее. Когда Джастин вышла из машины, пристегнув поводок к ошейнику Тауни, ей в лицо полетели три куска оранжевой бумаги, словно взлетающие птицы. Она отбросила их в сторону. Один упал на капот «пежо». Джастин увидела фотографию Елены.

Это была листовка «Общества глухих студентов» с призывом ко всем осведомленным сообщать то, что им известно. Джастин схватила ее, пока она не улетела, и сунула в карман пальто. После этого она направилась к реке.

В это время суток на реке не было спортсменов-гребцов. Обычно они тренировались по утрам. Но отдельные сараи для лодок были по-прежнему открыты — ряд элегантных фасадов, за которыми находились обычные просторные помещения. Внутри несколько гребцов, среди которых были мужчины и женщины, заканчивали свой день так же, как и начинали его, — разговорами о новом сезоне после окончания весеннего триместра. Все было направлено на приготовления к предстоящим соревнованиям.

Джастин и Тауни шли вдоль изгиба медленно текущей реки, собака натягивала поводок, стремясь поближе познакомиться с четырьмя дикими утками, которые отплыли от берега при ее приближении. Она прыгала и лаяла, но Джастин обмотала поводок вокруг руки и резко натянула его.

— Веди себя прилично, — сказала она собаке. — Мы не на пробежке.

Но животное, естественно, решило, что они собирались бегать. В конце концов, здесь была вода. К ней собака привыкла.

Впереди одинокий гребец управлял яликом, яростно борясь с ветром и течением. Джастин показалось, что она слышит, как он дышит, потому что даже на таком расстоянии и в сгущающихся сумерках она видела его блестящее от пота лицо и могла легко представить, как с усилием вздымается его грудь. Она направилась к кромке воды.

Причалив к берегу, гребец не сразу посмотрел вверх. Он склонился над веслами, положив голову на руки. Его волосы, редеющие на макушке и вьющиеся на висках, были влажны и прилипли к черепу, как у новорожденного. Джастин не знала, сколько времени он плавал и смогли ли физические усилия смягчить чувство, которое он испытал, когда впервые узнал о смерти Елены, А он знал о ее смерти. Джастин поняла это, взглянув на него. Хотя он занимался греблей каждый день, но не стал бы спускаться на воду в сумерках, при ветре и пронизывающем холоде, если бы не жаждал так нагрузить себя физически, чтобы освободиться от переполнявших чувств.

Услышав повизгивание Тауни, который хотел побегать на свободе, мужчина поднял глаза. Несколько минут он хранил молчание. Джастин тоже. Единственными звуками, нарушавшими тишину, были царапанье собачьих когтей по тропинке, испуганные крики диких уток и оглушительный грохот рок-н-ролла из одного из лодочных сараев.

Мужчина выбрался из ялика и встал на берегу рядом с ней. Она внезапно не к месту подумала, что совсем забыла, какого он маленького роста, возможно, на два дюйма меньше ее пяти футов и девяти дюймов.

Зачем-то указав на ялик, он произнес:

— Я не знал, чем еще заняться. — Ты мог бы пойти домой.

Он беззвучно рассмеялся, но невеселым смехом. Потом дотронулся пальцами до головы Тауни:

— Он выглядит хорошо. Здоровый. Она хорошо о нем заботилась.

Джастин сунула руку в карман и вытащила листовку, которую принес ветер. Она протянула ему бумагу:

— Ты видел это?

Он прочел. Затем провел пальцами по черным буквам и фотографии Елены.

— Видел, — ответил он. — Так я и узнал. Никто мне не звонил. Я ничего не слышал. Я увидел это утром около десяти часов, когда зашел в профессорскую выпить кофе. А потом… — Он посмотрел на другой берег реки, на Мидсаммер-коммон, где девушка вела лошадь по направлению к Форт-Сент-Джордж. — Я не знал, что делать.

— Ты был дома в воскресенье вечером, Виктор? Покачав головой, он даже не взглянул на нее.

— Она была с тобой?

— Недолго.

— А потом?

— Она вернулась в Сент-Стивенз. Я остался в своих комнатах.

Наконец он взглянул на Джастин:

— Как ты узнала про нас? Она сказала тебе?

— Вспомни сентябрьскую вечеринку. Ты занимался любовью с Еленой на той вечеринке, Виктор.

— О боже.

— В ванной наверху.

— Она последовала за мной. Она вошла. Она… — Он провел рукой по подбородку. Похоже, он сутки не брился, потому что щетина была заметной, как синяк на коже.

— Ты снял всю одежду?

— Господи, Джастин.

— Ты снял?

— Нет. Мы стояли у стены. Я поднял ее. Она так хотела.

— Ясно.

— Хорошо. Я тоже так хотел. У стены. Именно так.

— Она сказала тебе, что беременна? — Да. Сказала.

— И?..

— И что?

— Что ты собирался делать?

Он смотрел на реку, но теперь перевел взгляд на Джастин.

— Я собирался жениться на ней, — ответил он. Джастин не ожидала услышать такой ответ, хотя чем больше она думала об этом, тем меньше он удивлял ее. Однако оставалась нерешенной одна маленькая проблема.

— Виктор, — спросила она, — где была твоя жена в воскресенье вечером? Что делала Ровена, пока ты был с Еленой?

Глава 11

Линли отыскал наконец Гарета Рэндольфа в одном из помещений «Общества глухих студентов», а попросту — ГЛУСТ. Перед этим Линли заглянул в комнату парня в Куинз-Колледже, откуда его тут же отправили в главный спортивный зал университета, где ежедневно по два часа тренировалась команда боксеров. Въедливые запахи пота, сырой кожи, эластичных бинтов, мела и грязной спортивной одежды сопровождали Линли по дороге в малый зал, где здоровенный человек-самосвал кулаком величиной с хороший окорок указал ему на выход и ответил, что Малек, — Гарет, видимо, заслужил себе такое прозвище, выступая в категории легчайшего веса, — в ожидании информации насчет убитой девушки сидит в ГЛУСТе.

— Она была его подружкой, — сказал человек-самосвал, — тяжело парнишке.

И его кулаки, как два грозных барана, снова атаковали грушу, а плечи сотрясались при каждом ударе так, словно пол ходил ходуном.

Интересно, подумал Линли, насколько силен Гарет Рэндольф в своей весовой категории. Об этом он размышлял по дороге в ГЛУСТ. И невольно сравнивал слова Энтони Уивера о глухом парне с результатами экспертизы, о которых говорила Хейверс: орудие убийства не оставило на коже девушки никакого следа.

ГЛУСТ размещался в подвале библиотеки Питерхаус-Колледжа, рядом с университетским центром подготовки специалистов, в самом начале Литтл-Сент-Мери-лейн, и всего в двух кварталах от Куинз-Колледжа, где жил Гарет Рэндольф. Помещения ГЛУСТа скучились в самом конце низкого коридора, освещенного двумя яркими круглыми лампами. В ГЛУСТ можно было попасть через зал Лаббока на первом этаже библиотеки и с улицы, с торца здания, откуда всего пятьдесят ярдов до мостика Милл-лейн, по которому Елена Уивер бежала в утро убийства. При входе в главный офис ГЛУСТа на матовом стекле стояло: «Глухие студенты Кембриджского университета», и ниже неофициальное «ГЛУСТ» поверх скрещенных рук с растопыренными пальцами и ладонями наружу.

Линли не давала покоя мысль, как объясняться с Гаретом Рэндольфом. Может, позвонить Шихану и спросить, нет ли у него в управлении переводчика? Он еще ни разу не разговаривал с глухими, и Гарет Рэндольф, по последней информации, не мог, вроде Елены Уивер, читать по губам. И говорить, как она, тоже.

Однако спустя минуту Линли понял, что зря волновался. За брошюрами, бумагами и книгами на столе он сначала увидел женщину, а потом рядом с ней девушку в очках, с косичками, острыми коленками и карандашом за ухом. Болтая и смеясь, она еще и напевала одновременно. Как только Линли открыл дверь, девушка подняла голову. А вот и переводчик, подумал он.

— Гарет Рэндольф? — переспросила женщина, внимательно изучив удостоверение. — Он в конференц-зале, Бернадетт, проводишь?..

Женщина снова посмотрела на Линли:

— Я полагаю, вы не объясняетесь жестами, инспектор?

— Нет.

Бернадетт поправила карандаш за ухом и от сознания собственной значимости вдруг застенчиво улыбнулась и сказала:

— Хорошо. Идемте со мной, инспектор. Посмотрим, что к чему.

Они вернулись к входу и спустились в маленький коридорчик, где по потолку вились белые трубы.

— Сегодня Гарет практически весь день здесь. Он очень переживает.

— Из-за убийства?

— Елена нравилась ему. Все об этом знали.

— А вы были с ней знакомы?

— Видела пару раз. Наши, — она развела руками, видимо имея в виду членов ГЛУСТа, — просят, чтобы на лекции был переводчик: боятся что-нибудь упустить. Кстати, этим я и занимаюсь. Перевожу. Подрабатываю в течение семестра. Заодно слушаю очень интересные лекции. Вот на прошлой неделе переводила Стивена Хокина. Ну и работка была, скажу я вам. Что-то там про астрофизику. Как будто он не по-английски говорил.

— Могу себе представить.

— В аудитории было тихо, будто ангел пролетел. А в конце все аплодировали стоя и… — она потерла носик указательным пальцем, — он очень хороший. Я чуть не расплакалась.

Линли улыбнулся и почувствовал к ней симпатию.

— А Елене Уивер вы никогда не переводили?

— Нет. Мне кажется, она и думать об этом не желала.

— Ей не хотелось, чтобы люди считали ее глухой?

— Не совсем так, — сказала Бернадетт, — по-моему, она гордилась своим умением читать по губам. Это сложно, особенно если глухота врожденная. Мои родители — они оба глухие, — кроме «с вас три фунта» и «спасибо», ничего не читают. А Елена была виртуозом.

— Как она соприкасалась с «Обществом глухих студентов»?

Бернадетт в задумчивости наморщила носик:

— Не знаю. А вот Гарет знает. Сюда.

Конференц-зал, куда Бернадетт провела Линли, был размером с аудиторию. Кроме большого прямоугольного стола, покрытого зеленым сукном, там ничего не было. За ним, склонившись над тетрадью, сидел молодой человек. Прямые волосы цвета мокрой жухлой травы спадали на широкий лоб и закрывали глаза. Он иногда отрывался от письма и грыз ногти на левой руке.

— Погодите-ка, — сказала Бернадетт, пощелкав выключателем у двери.

Гарет Рэндольф поднял голову. Он медленно встал и собрал со стола использованные салфетки, комкая их в руке. Он оказался высоким бледным парнем с ярко-красными рубцами от прыщей. Обычный студент, синие джинсы и футболка с надписью «Вы сурдопереводчик?» поверх какого-то непонятного жеста.

Гарет не шевельнулся, пока не заговорила Бернадетт, а потом спросил ее, не сводя с Линли глаз, кто это.

— Инспектор Линли из Нового Скотленд-Ярда, — повторила Бернадетт.

Ее руки порхали рядом с Линли, как юркие белые птички. .

— Он пришел поговорить с тобой насчет Елены Уивер.

Гарет снова окинул Линли взглядом. С ног до головы. Рассекая руками воздух, что-то ответил, и Бернадетт тут же перевела:

— Не здесь.

— Хорошо, — сказал Линли, — где ему нравится, там и поговорим.

Передавая слова Линли, Бернадетт посоветовала:

— Инспектор, общайтесь напрямую. С Гаретом. Говорить в третьем лице о человеке не совсем красиво.

Гарет прочел ее слова и улыбнулся. Его руки быстро замелькали в воздухе. Она рассмеялась.

— Что он сказал?

— Говорит, спасибо, Берни. Мы все-таки сделаем из тебя Глухую.

Они вернулись в коридор и зашли в душную комнату, нагретую вовсю пыхтящим радиатором. Комнатка была совсем маленькая: здесь поместились только стол, металлические полки на стенах, три пластиковых стула и раскладной фанерный столик, на котором стоял уже знакомый Линли текстофон.

С первым же вопросом Линли понял всю невыгодность своего положения. Ведь Гарет смотрит не на него, когда он говорит, а на руки Бернадетт, и если вопрос застигнет парня врасплох, Линли не поймет этого по его глазам. Как без живого голоса определить, на чем собеседник делает акцент, а о чем умалчивает. Козырь Гарета — тишина мира вокруг. Линли же не знал, как действовать в такой ситуации, не знал, получится ли у него вообще что-нибудь.

— Я очень много слышал о ваших отношениях с Еленой Уивер. Если не ошибаюсь, вас познакомил доктор Кафф из Сент-Стивенз-Колледжа.

— Да, познакомил, на ее же счастье, — ответил Гарет, четко и отрывисто рассекая руками воздух, — чтобы помочь ей. Или даже спасти.

— Приведя ее в ГЛУСТ?

— Елена не была глухой. Вот в чем проблема. Она могла бы ею стать, но не стала. Не разрешили бы.

Линли нахмурился:

— Что ты имеешь в виду? Ведь все говорят… Гарет глянул на Линли со злостью и схватил листок бумаги. Зеленым фломастером вывел: Глухой и глухой. Подчеркнул заглавную Г три раза и сунул листок Линли.

Изучая написанное, Линли слушал Бернадетт. Девушка одновременно показывала Гарету то, что говорит.

— Он имеет в виду, инспектор, что глухота Елены начиналась с маленькой буквы г. Эта глухота — инвалидность. А здесь все, и Гарет в особенности, Глухие с большой буквы.

— Группа не таких, как все? — спросил Линли и подумал, что его мысль как нельзя лучше подтверждает слова Джастин Уивер.

Гарет продолжал:

— Да, Группа. Группа не таких, как все. Мы живем в тишине. Более того. Быть Глухим — значит жить по-особенному. Быть глухим — значит быть инвалидом. Елена была глухой.

Линли указал на первое слово:

— А тебе хотелось, чтобы она стала Глухой, как ты?

— А вам бы не хотелось увидеть, что ваш друг перестал ползти и побежал?

— Не уверен, что понимаю аналогию.

Заскрипев стулом по линолеуму, Гарет поднялся, подошел к книжной полке и вытащил два больших альбома в кожаном переплете. Бросил их на стол. Линли увидел, что на каждом стоит акроним ГЛУСТ.

— Вот что значит Глухой. Гарет снова сел.

Линли полистал альбомы. Это была хроника жизни «Общества глухих студентов» за последний год. Каждый раздел начинался с отдельной страницы и выведенного каллиграфическим почерком названия: Михайлов день, Великий пост, Пасха.

В альбомах были письменные материалы и фотографии к ним. Сборная ГЛУСТа по американскому футболу — на трибунах бьют в огромный барабан, посылая команды игрокам по специальному коду вибрации; танцы — при помощи мощных динамиков музыка превращается в ритм, который ощущают глухие; пикники и встречи, где десятки рук двигаются в такт, а лица сияют.

Над ухом Линли раздался голос Бернадетт:

— Ветряные мельницы, инспектор.

—Что?

— Когда руки поднимают. И машут ими. Похоже на ветряные мельницы.

Линли пролистывал альбомы. Три команды гребцов — их ударами по воде при помощи красных флажков дирижирует рулевой на борту; огромный метроном, чьим пульсирующим ритмом управляют десять перкуссионистов; люди за городом, они улыбаются, одеты в камуфляж, в руках флаги с надписью «Стрелки и следопыты ГЛУСТа»; команда танцоров фламенко; команда гимнастов. И на каждой фотографии вместе с участниками того или иного действа — люди, объясняющиеся на языке целого сообщества. Линли закрыл альбомы:

— Вас много.

— Дело не в количестве. Это наша жизнь. — Гарет поставил альбомы на место. — Глухота — это стиль жизни.

— А Елена хотела быть Глухой?

— Она не знала, что значит Глухой, пока не попала в ГЛУСТ. Она с детства заучила, что «глухой» сродни «инвалиду».

— У меня создалось другое впечатление, — ответил Линли, — насколько я понял, родители Елены делали все возможное, чтобы научить ее жить в мире звуков. Научили читать по губам. Научили говорить. Уж что-что, а под глухотой они меньше всего разумели инвалидность, особенно в отношении Елены.

Гарет тяжело задышал.

— Щёт папейи, щёт , — сказал он и руками объяснил, что имел в виду.

— Невозможно научиться жить в мире звуков. Можно научить мир звуков жить рядом с нами. Научить остальных относится к нам как к обычным людям. А отец хотел научить ее играть в звуки. Какая послушная девочка — читает по губам. Какая умница — разговаривает.

— Это не преступление. В конце концов, мы все живем в мире звуков.

— Это вы живете в мире звуков. Мы же прекрасно обходимся без них. Нам не нужны ваши звуки. А вы не можете в это поверить, считая себя особенным, вместо того, чтобы понять — вы в другой группе.

Помнится, почти на ту же тему рассуждала Джастин. Глухие — это неполноценные люди. А слышащие, черт побери, неужели идеальны?

— Она такая, как мы, — продолжал Гарет, — как ГЛУСТ. Здесь. Мы вместе. Понимаем друг друга. А он не хотел. Не хотел, чтобы Елена была с нами.

— Ты про отца?

— Ему хотелось убедить Елену в том, что она слышит.

— Что Елена думала по этому поводу?

— Представьте, что вас заставляют верить в то, во что вы в принципе не можете верить.

Линли повторил свой вопрос:

— Она хотела стать Глухой?

— Она не знала…

— Да, сперва не знала, потому что не имела представления, о чем речь. Хотела ли Елена стать Глухой, познакомившись с вами?

— Захотела бы. Со временем.

Б ответе Гарета было все. Даже будучи посвященной, Елена не желала превращаться в Глухую.

— Значит, Елена участвовала в жизни ГЛУСТа только потому, что на этом настоял доктор Кафф. Иначе ее исключили бы из университета.

— Но только сначала! Потом она ходила на встречи, на танцы. Ближе знакомилась с людьми.

— И с тобой тоже?

Гарет рывком выдвинул средний ящик в столе. Вытащив упаковку жвачки, он развернул одну пластинку. Бернадетт потянулась было вперед, чтобы привлечь его внимание, но Линли остановил ее: «Пусть». Гарет медлил, но Линли решил, что лучше подождет, ведь Гарету сложно доставать «Джуси Фрут» и одновременно смотреть на руки Бернадетт. Когда Гарет наконец поднял голову, Линли сказал:

— Елена Уивер была на восьмой неделе беременности.

Бернадетт прокашлялась.

— Боже, — сказала она. — извините. И передала Гарету слова Линли.

Гарет посмотрел на Линли, перевел взгляд на дверь. Он продолжал нарочито медленно жевать. Почувствовался теплый сладкий запах.

Руки его при ответе двигались так же медленно, как и челюсть.

— Я не знал.

— Вы не были любовниками? Гарет покачал головой.

— Елена, по словам мачехи, регулярно виделась с кем-то начиная с декабря прошлого года. На ее календаре стоит особый значок. Рыбка. Случайно, не ты? Вы встретились примерно в это время, я не ошибся?

— Я с ней познакомился. Узнал ее поближе. Так хотел доктор Кафф. Но мы не были любовниками.

— А парень в спортзале назвал ее твоей подружкой.

Гарет взял вторую пластинку жвачки, открыл ее, свернул в трубочку и закинул в рот.

— Ты любил ее?

И снова Гарет опустил глаза. Линли вспомнил скомканные салфетки в конференц-зале и посмотрел на его бледное лицо.

— Ты не горевал бы так о том, кого не любишь, Гарет, — сказал Линли, несмотря на то, что парень опустил глаза и не смотрел на руки Бернадетт.

— Он хотел жениться на ней, инспектор. Он мне сам однажды об этом сказал. И…

Гарет почувствовал, что рядом с ним разговаривают, он поднял голову. И отчеканил что-то руками.

— Я сказала правду, — ответила Бернадетт, — сказала, что ты хотел на ней жениться. Он знает, что ты любил ее, Гарет. Это совершенно очевидно.

— В прошлом. Любил, — Гарет не показывал на сердце, скорее бил себя по груди, — это закончилось.

— Когда закончилось?

— Она не любила меня.

— Это не ответ.

— Она любила кого-то другого.

— Кого?

— Я не знаю. Мне это не интересно. Я думал, мы вместе. А мы не были вместе. Так-то.

— Когда она тебе об этом сказала? Недавно, Гарет?

Он помрачнел:

— Я не помню.

— В воскресенье вечером? И поэтому ты с ней спорил?

— О господи, — пробормотала Бернадетт, одновременно жестикулируя.

— Я не знал о ребенке. Она ничего мне не сказала.

— А про другого мужчину? Которого она любила? Она сказала тебе об этом? В воскресенье вечером?

— Инспектор, не думайте, что Гарет имеет какое-то отношение к… — произнесла Бернадетт.

Гарет перекинулся через стол и схватил руки Бернадетт. Затем что-то отрывисто показал.

— Что он говорит?

— Не хочет, чтобы я защищала его. Говорит, что сам защитится.

— Ты будущий инженер и сейчас на последнем курсе, да? — спросил Линли.

Гарет кивнул.

— Инженерная лаборатория как раз возле Болотного шоссе, так? Ты знал, что Елена в то утро пробегала поблизости? Ты когда-нибудь видел ее на пробежке? Бегали ли вы вместе?

— Вы думаете, что я убил ее, потому что она не любила меня? — последовал ответ. — Вы считаете, что я ревновал ее? Вы так решили, потому что другой получал то, о чем мечтал я сам?

— Не правда ли, очень похоже на повод для убийства?

Бернадетт что-то протестующее пискнула.

— А может, ее убил папаша ребенка? Потому что не любил ее так, как она его.

— Ты его знаешь?

Гарет покачал головой. Линли отчетливо почувствовал ложь в его ответе. По мнению Гарета, возлюбленный Елены мог быть убийцей, зачем же тогда лгать, что возлюбленный неведомо кто? Может, затем, что Гарет надеялся со временем собственноручно разобраться с этим типом. К тому же Гарет в составе сборной по боксу, и если вдруг что, преимущество на его стороне.

С другой стороны, Линли понимал, что Гарет может избегать сотрудничества с полицией еще и по какой-то другой причине. Если, оплакивая Елену, он одновременно смакует ее смерть, то лучший способ продлить удовольствие — тянуть время и не выдавать полиции преступника. Несчастный влюбленный нередко считает возмездием за свою отвергнутую любовь насилие, которое совершил кто-то другой.

Линли поднялся и кивнул парню:

— Спасибо, что уделил мне время. Направившись к выходу, он увидел то, чего, войдя, увидеть не мог. На двери висел календарь — весь год на одном листе. Когда Линли сказал про беременность Елены Уивер, Гарет не просто так отвел взгляд — он посмотрел на календарь.


Линли забыл о колоколах. Они звонили в Оксфорде, когда он учился там, но со временем память о них улетучилась. Линли вышел из библиотеки и направился обратно к Сент-Стивенс-Колледжу, слушая по дороге звон колоколов, зовущих верующих к вечерне: колокольный звон стелился над городом, напоминая попеременное пение двух хоров на службе. Линли подумал, что нет в жизни более светлого звучания, чем звон колоколов. Как жаль, что за толщей лет, отданных криминалистике, исчезло воспоминание о том, как хорошо на душе, когда звонят колокола на осеннем ветру.

Проходя мимо старого заросшего кладбища церкви Литтл-Сент-Мери, Линли полностью отдался власти звука, затем повернул на Трампингтон, вслушиваясь в стрекот и звон несмазанных велосипедных цепей среди общего шума вечернего движения.

— Давай, Джек, — стоя возле двери бакалеи, кричал молодой мужчина отстающему велосипедисту. — Встретимся в «Якоре». Идет?

— Идет, — ветром принесло ответ.

Мимо прошли три девушки, увлеченно обсуждая «этого педика Роберта». За ними проследовала женщина постарше, цокая по тротуару высокими каблуками и толкая коляску с плачущим ребенком. Затем проковыляло некое существо неопределенного пола в черном, из-под необъятного пальто которого неслись печальные звуки губной гармошки, наигрывавшей «Катись, катись, колесница милая»[17]. Линли прислушивался к миру вокруг и вспоминал злые слова Гарета, переведенные Бернадетт: «Нам не нужны ваши звуки. А вы не можете в это поверить, считая себя особенным, вместо того, чтобы понять — вы в другой группе».

Здесь, вероятно, и расходились Гарет Рэндольф и Елена Уивер. Нам не нужны ваши звуки. Пусть родители Елены ошибались, но ведь только благодаря их усилиям Елена с детства осознавала, что в каждой секунде ее жизни чего-то не хватает. Ей дали цель в жизни. Разве мог Гарет надеяться, что навяжет ей стиль жизни, модель поведения, от которых ее с самого детства отучали и уводили прочь? Как сложно было им обоим: с одной стороны, Гарет, преданный своим друзьям в ГЛУСТе, мечтал видеть Елену среди них. И Елена, которая четко следовала инструкциям директора колледжа. Интересовал ли ее ГЛУСТ на самом деле? Была ли она воодушевлена их успехами? А если ни то ни другое, если вместо интереса и воодушевления было презрение, то что тогда происходило с молодым человеком, которому дали невеселое поручение забрать Елену в чуждую ей сферу из другой, привычной.

Разве не обладала Елена, в конце концов, тем, чего всю жизнь лишен был Гарет? Разве не проникла она в свой личный мир звуков? И если правда, что в мире, где Гарет чувствовал себя чужаком, Елена существовала с определенной долей комфорта, как мог тогда Гарет полюбить ее — человека, не разделявшего ни его надежд, ни его интересов?

Линли остановился напротив будки привратника при входе в Кингз-Колледж, в окнах которой ярко горел свет. Оставаясь незамеченным, он рассматривал коллекцию так и сяк прислоненных к стене велосипедов. Молодой человек выводил на доске объявлений у ворот какие-то слова. Преподаватели в черных мантиях шли по лужайке к капелле, что-то живо обсуждая. Они вышагивали гордо, как все без исключения преподаватели колледжа, получившие особое разрешение ходить по траве. Линли вслушивался в долгое эхо колоколов, в том числе колоколов Грейт-Сент-Мери напротив бульвара Кингз, настойчиво и громко зовущих на молебен. Каждый звук словно падал в опустевший Маркет-Хилл позади церкви. Каждое здание в этом районе подхватывало звук и отпускало его в ночь. Линли слушал, думал. Он понимал, что разгадать тайну смерти Елены ему по плечу. Но чего будет стоить разгадать тайну ее жизни, размышлял он под нарастающие звуки колоколов, обнявшие собой вечер.

Линли жил в мире звуков и опирался в работе на свои давно сформировавшиеся принципы. Как же руководствоваться ими сейчас, да и надо ли это Делать, расследуя убийство Елены? Но одно не вызывало сомнений: только поняв отношение Елены к самой себе, можно постигнуть суть ее отношений с окружающими. О мыслях на острове Крузо надо пока забыть, потому что ключ к разгадке — взаимоотношения Елены с окружающими людьми.

По лужайке в дальнем северном конце Фронт-корта растекался янтарный ромбик света: одна из дверей капеллы Кингз-Колледжа медленно открылась. Ветер донес отзвуки органа. Линли поежился, поднял воротник пальто и решил пойти на вечернюю службу.

В капелле собралось около сотни человек под великолепным флорентийским панно, где на самом верху ангелы подняли трубы; к алтарю шел хор. Дети миновали подставки с распятиями и благовониями, от последних в прохладном воздухе капеллы разливался сладковатый запах ладана. И хор, и паства терялись в захватывающей по своей красоте капелле. Красота эта была возвышенно строгой, похожей на стремительный полет ликующей птицы, но полет навстречу зимнему небу.

Линли расположился подальше от алтаря, чтобы издалека полюбоваться на мягко освещенное полотно Рубенса «Поклонение волхвов» на запрестольной перегородке. На картине один из волхвов с протянутой рукой наклоняется вперед, чтобы коснуться ребенка, а мать дает ему дитя с безмятежной уверенностью, что с ним ничего не случится. Зная, что его ждет.

Одинокое сопрано — маленький мальчик, такой крохотный, что его стихарь волочился по полу, — вывело первые незамысловатые семь нот «Господи, помилуй», и Линли посмотрел на витраж над картиной. Лунный свет сочился сквозь полукруглое стекло, поглощая все цвета мозаики и скользя светлым бликом по темно-синей наружной окантовке. И хотя Линли знал, что на витраже изображено распятие, единственное, что проступало в лунном свете, — лицо воина, проповедника, верующего или вероотступника, его зияющий черной дырой рот.

Жизнь и смерть. Альфа и омега. А Линли увяз посередине и тщится найти смысл и в том, и в другом.

В конце службы, когда хор гуськом покидал алтарь и прихожане потянулись к выходу, Линли заметил Теренса Каффа. Он сидел у дальнего конца хоров, а сейчас стоял и смотрел на Рубенса, засунув руки в карманы пальто, оттенявшее седину его волос. Линли снова поразился самообладанию этого человека. В его чертах не было ни намека на беспокойство. Ни намека на все треволнения, связанные с его работой.

Кафф отвернулся от полотна и нимало не удивился, увидев, что Линли наблюдает за ним. Только кивнул в знак приветствия и подошел ближе. Оглянувшись, он сказал:

— Всегда прихожу в Кингз. Хотя бы дважды в месяц, как блудный сын. Здесь я не чувствую себя грешником во власти разгневанного Господа. Каким-нибудь правонарушителем — да, но не подлецом. Ну какой же Бог, скажите честно, не отпустит грехи посреди такого архитектурного великолепия?

— А вам нужно отпущение грехов? Кафф хмыкнул:

— Знаете, инспектор, было бы странно каяться в своих грехах полицейскому.

У выхода, куда оба направились, Кафф задержался возле медного подноса с пожертвованиями и бросил монету в один фунт, которая смачно звякнула о пригоршню десяти— и пятнадцатипенсовых монеток. Они вышли в сумерки.

— Иногда меня тянет сюда из Сент-Стивенз-Колледжа, — произнес Кафф, когда они огибали западное крыло капеллы и выходили к проезду Сенитхаус и к Тринити-лейн, — я начинал преподавателем здесь, в Кингз-Колледже.

— Вы были здесь старшим преподавателем?

— Ммм. Да. А теперь, с одной стороны, это дом, с другой — убежище.

Кафф указал на решетку капеллы, похожую на паутину теней в вечернем небе:

— Вот как должна выглядеть церковь, инспектор. Воспламенять чувства при помощи простого камня способна только готика.

Линли вернул собеседника к его первой мысли:

— Зачем директору колледжа убежище? Кафф улыбнулся. В полутьме он выглядел гораздо моложе, чем накануне в библиотеке.

— Чтобы забыть о политических махинациях. О войне индивидуальностей. О подсиживании.

—Это имеет отношение к исторической кафедре?

— Это имеет отношение к обществу ученых, где у всех есть свои заслуги и амбиции.

— У вас многие заслуживают наград.

— Да. Колледжу в этом смысле повезло.

— А Леннарт Торсон в их числе?

Кафф остановился и посмотрел на Линли. Ветер ерошил его волосы и залетал под угольно-черный шарф, обернутый вокруг шеи. Доктор оценил тактику Линли и кивнул головой:

— Ловко же у вас получилось.

Они прошли мимо старой школы права. Шаги их эхом отзывались в узкой аллейке. Парень и девушка при входе в Тринити-Холл что-то горячо обсуждали, девушка прислонилась к стене, откинула голову, в глазах сверкали слезы, парень же раздраженным голосом увещевал ее, опершись одной рукой на стену, а другой рукой на плечо девушки.

— Ты не понимаешь, — говорила она, — ты и не пытался понять. И не хочешь понимать. Все, что тебе нужно…

— Бет, прекрати, а? Ты ведешь себя так, будто я не вылезаю из твоей койки.

Когда Линли и Кафф поравнялись с парочкой, девушка отвернулась и спрятала лицо в ладонях. Кафф тихо произнес:

— Испокон веков все упирается в «ты мне — я тебе». Мне уже пятьдесят пять, а я все еще спрашиваю себя: почему?

— Мне кажется, дело в том, — ответил Линли, — что девочке внушают с детства: «Защищайся от мужчин. Им нужно только одно, получив свое, они сразу же испарятся. Не уступай. Не верь им. Вообще никому не верь».

— И свою дочь вы этому научите?

— Не знаю, у меня нет дочери. Хочется верить, что я научу ее слушаться своего сердца. Впрочем, я сам неисправимый романтик в своей личной жизни.

— Странная особенность при вашей профессии.

— Не спорю.

Медленно проехала машина, мигая боковой фарой, и при ее свете Линли мельком глянул на Каффа.

— Секс в наше время сродни риску. Это опасное оружие. Почему вы не сказали мне, что Елена Уивер выдвигала обвинения против Леннарта Торсона?

— Не видел необходимости.

— Не видели?

— Девушка мертва. Никаких доказательств тому не было, зачем же портить преподавателю репутацию? Торсону и без того было сложно получить место в Кембридже.

— Из-за того, что он швед?

— Да, инспектор, случаи ксенофобии в университете не так уж редки. Осмелюсь предположить, что на пути в науку англичанину-шекспироведу не встретились бы препятствия, которые последние десять лет преодолевал Торсон, доказывая свою состоятельность. Несмотря на то, что здесь он получал степень.

— И все же, в деле об убийстве, доктор Кафф…

— Прошу вас, выслушайте. Я его сам недолюбливаю. Складывается впечатление, что Торсон тайный ловелас, а таких людей я сторонюсь. Но он знаток, своеобразный Дон Кихот в шекспироведении, и у него впереди будущее. Валять просто так его имя в грязи мне вовсе не хочется.

Кафф сунул руки в карманы и остановился перед привратницкои Сент-Стивенз-Колледжа. Мимо спешили два студента и на ходу поприветствовали его, он кивнул в ответ. Стоя так, что лицо его тонуло во тьме, доктор Кафф продолжил низким голосом:

— Об этом и речи быть не может. Не забывайте о докторе Уивере. Неужели вы думаете, что Торсон, защищаясь, не очернит ее имя, если я начну открытое расследование? Вы хоть представляете, что он наплетет насчет ее голословных обвинений, жертвуя всем во имя карьеры? Припомнит, во что она была одета на экзаменах. Как и что говорила. Только Елена смогла бы защищаться, и как, по-вашему, будет чувствовать себя отец? Он потерял дочь. А вы предлагаете очернить еще и память о ней? Зачем?

— Правильнее спросить, зачем пытаться все замять? Полагаю, вам было бы приятно, если бы Пенфордскую кафедру возглавил преподаватель Сент-Стивенз-Колледжа.

Кафф посмотрел ему в глаза:

— Ваш намек отвратителен.

— Не более, чем убийство, доктор Кафф. Ведь вы не будете спорить, что скандал с Еленой Уивер может заставить членов избирательного комитета обратить свои взоры в другом направлении. Так было бы проще.

— Они стремятся не к простым, а к правильным решениям.

— И на чем основывают свое решение?..

— Их, разумеется, не волнуют дети соискателей, каким бы вопиющим их поведение ни было.

Линли ухватился за прилагательное Каффа:

— Значит, вы считаете, что со стороны Торсона не было домогательства. Значит, басню сочинила Елена, потому что хотела Торсона, а он ее нет?

— Я этого не говорил. Я сказал только, что расследовать нечего. Торсон скажет что-то против Елены, а она не сможет ответить ему.

— А вы беседовали с Торсоном по поводу обвинений до убийства?

— Разумеется. Торсон все отрицает.

— В чем конкретно состояли ее обвинения?

— В том, что Торсон склонял ее к половому акту, что грязно прикасался к ней, дотрагивался до груди, бедер, ягодиц, рассказывал о своей сексуальной жизни, как его нареченная жаловалась на необъятные размеры его эрегированного члена.

Линли поднял бровь:

— Слишком бурная фантазия у такой молоденькой девушки, вам не кажется?

— Вы не учитываете, в какое время мы живем. Да и не важно это, раз ничего не докажешь. Вот если бы еще кто-нибудь выступил с обвинениями против Торсона, а так — голословные обвинения, одного предупредительного разговора с ним было достаточно.

— Вы не считаете обвинение в сексуальном домогательстве серьезным поводом для убийства? Не ровен час, вслед за Еленой выступят другие, до поры до времени молчавшие, и мы еще не то узнаем про Торсона.

— А есть ли другие, инспектор? Торсон работает старшим преподавателем на факультете английского языка в Сент-Стивенз-Колледже уже десять лет, и все десять лет ни единого намека на скандал вокруг его имени. Что вдруг случилось? И почему причиной явилась девушка, которая уже зарекомендовала себя определенным образом и чуть не была исключена?

— Да, убитая девушка, доктор Кафф.

— Торсон ее не убивал.

— Похоже, вы в этом уверены.

— Да, уверен.

— Она была беременна. На восьмой неделе. И знала это. О беременности стало известно, скорее всего, за день до прихода Торсона к ней в комнату. Что скажете?

Его плечи обмякли. Он потер виски:

— Боже, инспектор, я ничего не знал насчет беременности.

— Вы рассказали бы о жалобах Елены, знай вы о беременности? Или все равно защищали бы Торсона?

— Я защищаю всех троих. Елену, ее отца и Торсона.

— Неужели вы не согласны, что у него прибавляется еще один повод для убийства?

— В случае, если он является отцом ребенка.

— Вы в это не верите. Кафф махнул рукой:

— Может, не хочу верить. Может, хочу видеть этические и моральные нормы там, где их больше не существует. Не знаю.

Они прошли через привратницкую. За стойкой сидел ночной дежурный, а в комнате за его спиной светился телевизионный экран, на котором мелькали кадры американского боевика, лилась кровь, направо и налево падали мертвые тела, и все это в сопровождении скрежещущих аккордов электрогитары.

— Вам письмо, — сказал Кафф, доставая свою почту из ящичка при входе. Он протянул Линли маленький листок.

— Это от сержанта. — Линли посмотрел на Каф-фа. — Ближайшая соседка Леннарта Торсона видела его вчера около семи часов утра.

— Ну, это не преступление. Наверное, он пораньше отправился на работу.

— Нет, доктор Кафф. Торсон подъехал на машине к дому как раз в тот момент, когда соседка раздвигала шторы в спальной. Он откуда-то вернулся.

Глава 12

Последний лестничный пролет отделял Розалин Симпсон от ее собственной комнаты в Куинз-Колледже, и она не в первый раз проклинала себя за сделанный в прошлом семестре выбор, когда в розыгрыше комнат ее имя оказалось вторым в списке. Против верхнего этажа Розалин ничего не имела, хоть и понимала, что люди в здравом уме обычно останавливаются на первом или ближе к туалету. Ее выбор пал на комнатку буквой «Г» под самой крышей: стены с уклоном как раз под индийские гобелены, скрипучий дубовый пол, в котором темнели щели, маленькая комнатка-хвостик, не больше шкафа по размеру, где стояли умывальник и кровать, втиснутая совместными усилиями Розалин и ее отца. Плюс всякие укромные уголки и тайнички, где Розалин расставила все от цветов до учебников, вместительная антресоль, где можно было спрятаться от всего мира — желание, возникающее у нее хотя бы раз на дню, и дверца на чердак, соединявший эту комнату с комнатой Мелинды Пауэлл. Это был настоящий викторианский потайной ход, позволявший Розалин и Мелинде встречаться втайне от всех, чтобы никто не догадался об истинном характере их отношений. Эту комнатку Розалин выбрала себе только из-за дверцы. Ближе к Мелинде и подальше от посторонних глаз. Но сейчас Розалин сомневалась в своем решении, в Мелинде, в их любви.

Она согнулась под тяжестью сумки. Перед самым отъездом мама с дрожащими губами и слезами на глазах водрузила ее на плечо Розалин — с провизией и «всякой всячиной для тебя, дорогая». Но чувство вины было намного тяжелее.

«Мы так надеялись на тебя, Роз», — повторяла она, потрясенная признанием дочери, сделать которое Розалин легкомысленно пообещала Мелинде в день ее рождения.

— Пройдет, — повторял отец на протяжении тридцати двух изматывающих часов, когда все трое никак не могли разойтись. Он снова перед отъездом Розалин повторил это матери. — Черт побери, надежда еще есть. Пройдет.

Розалин не пыталась рассеять их иллюзий. Она сама всей душой хотела, чтобы это прошло, но если это только богемный период, то он порядком затянулся, потому что она жила такой жизнью с пятнадцати лет. До недавнего времени ей вообще не приходило в голову делиться с родителями. Для разговора с ними она собрала в кулак всю свою смелость и волю. Но рассуждать о том, что это, может быть, кончится, было выше ее сил.

Почувствовав, как один из маминых пакетов впивается под лопатку, Розалин поправила сумку, как будто так можно было освободиться от гораздо большего груза и отвратительного сознания собственной вины. Вина обвила ее плечи и шею огромным осьминогом, чьи щупальца росли из каждой частички ее мира. Запрещает церковь. Собственное воспитание. В детстве сама шушукалась с подружками, хихикала и сторонилась этой темы. Сама мечтала о муже, о свадьбе, о семье. И продолжает жить не так, как все.

День за днем Розалин развлекалась, слушала лекции, сдавала экзамены, посещала семинары и не задумывалась о том, что впереди у таких, как она. А если и случалось ей размышлять о будущем, то проекты эти напоминали Розалин собственные детские мечты отправиться в Индию, стать учительницей, приносить пользу и посвятить себя служению народу.

Грезить об Индии Розалин перестала в один прекрасный день пять лет назад, когда учительница биологии пригласила ее к себе на чай в свой домик на берегу Темзы и посреди пирожных, булочек, сливочного варенца и клубничного джема погрузила Розалин в таинственную, томную и насыщенную сласть. Там, в постели, Розалин сначала вся затрепетала от ужаса, горячей волной подкатившего к сердцу. Но вместе с шепотом, поцелуями, прикосновениями и ласками женщины ее ужас вскоре уступил место подъему, после которого тело приготовилось к самому острому из наслаждений. Розалин скользила по острому краю боли и блаженства. А когда блаженство взяло верх, ее затопила волна радости.

С тех пор в жизни Розалин не было ни одного мужчины. И ни один мужчина не относился к ней с такой любовью и нежностью, как Мелинда. Поэтому просьба подруги поговорить с родителями звучала резонно: не прятаться больше и не бояться, а с гордостью им открыться.

— Лесбиянка, — повторяла Мелинда, тщательно выговаривая каждый звук, — лесбиянка, лесбиянка. Не путай с лепрой.

Однажды ночью Розалин пообещала. Последствием обещания явились бесконечные тридцать два часа дома в Оксфорде. А сейчас она выдохлась.

Розалин остановилась у входной двери, шаря по карманам в поисках ключа. Наступило время обеда — она еще ничего не ела, — в голове внезапно мелькнула мысль одеться в университетскую форму и присоединиться к остальным за обедом, но Розалин тут же отказалась от этой идеи. Не хочется ни говорить ни с кем, ни видеться.

Поэтому, открыв дверь, Розалин еще сильнее упала духом. По комнате ходила Мелинда. Она была свежей и отдохнувшей, густые свежевымытые пшеничные волосы окаймляли ее лицо ореолом естественных завитков. Розалин сразу же обратила внимание, что Мелинда не в своих обычных ботинках, юбке, свитере и шарфе. Она была в белом: шерстяные брюки, свитер с капюшоном и длинное тонкое пальто до пят. Она выглядела так, словно собиралась на праздник. Или даже на свадьбу.

— Вернулась, — произнесла Мелинда, подошла к Розалин, схватила ее за руку и поцеловала в щеку, — как все прошло? У мамы апоплексический удар? А папа беспомощно хватался за сердце? Они визжали лесбиянка или ограничились извращенкой? Ну же. Рассказывай. Как все прошло?

Розалин сбросила сумку на пол. Она чувствовала, что в голове стучит, и не могла вспомнить, когда это началось.

— Все прошло.

— Неужели? Никаких истерик? Никаких «как ты могла, ведь мы твои родители»? Никаких горьких упреков? Никаких вопросов, а что скажут тетушка и бабуля?

Розалин хотела забыть мамино лицо, которое вдруг потемнело и осунулось. Забыть грусть в глазах отца. Но больше всего она хотела не испытывать чувства вины и забыть, что родители пытаются ее понять и бьют тем самым еще больнее.

—Представляю, что у вас там было, — всезнающе улыбнулась Мелинда, — рыдания, скрежет зубов, оскорбленные взгляды, не говоря уж об обещаниях вечных мук и проклятий. Что еще могут сказать типичные мещане? Милая моя, бедная, они били тебя?

Свою семью Мелинда поставила перед фактом, когда ей исполнилось семнадцать, привычным небрежным тоном а-ля делайте-что-хотите за рождественским ужином где-то между печеньем и пудингом. Розалин часто слушала этот рассказ. «Да, кстати о птичках, я лесбиянка, если кому-то интересно».

Интереса не проявил никто. Но у Мелинды особая семья. Ей не понять, что значит быть единственным ребенком, чьи родители мечтают о зяте и внуках, чтобы хрупкая веточка их фамилии еще чуть-чуть выросла, сделала еще шаг в будущее.

— Мамочка, наверное, давила на психику всеми известными способами. И теперь ты чувствуешь себя виноватой. Я учила тебя, что отвечать, если она выдаст «а как же мы?», помнишь? И если ты все правильно сделала, она…

— Мне не хочется говорить об этом, Мел.

Розалин опустилась на колени у двери, расстегнула сумку и начала распаковываться. Мамину «всякую всячину» она отложила в сторону.

— Предлагала же тебе ехать вместе. Почему ты меня не взяла? С родоками я бы точно справилась.

Мелинда села на корточки рядом с Розалин. От нее пахнуло свежестью и чистотой.

— Роз, они не… не причинили тебе физическую боль, нет? Боже, отец все-таки ударил тебя?

— Нет конечно. Слушай, я не хочу об этом говорить. Давай отложим, ладно? Не сейчас.

Мелинда не поднималась. Она заправила за ухо большую прядь волос.

— Ты жалеешь о том, что сделала, да? Я же вижу.

— Нет, не жалею.

— Жалеешь, жалеешь. Давно нужно было рассказать, а ты не хотела поднимать эту тему до конца жизни. Думала, что со временем они сочтут тебя старой девой. Не могла решиться. И не хотела разоблачения.

— Неправда.

— А может, думала ты, само пройдет. Проснешься однажды утром — опаньки — снова нормальная. Мелинде — брысь из моей кроватки, и ну кувыркаться с мужиком. А мама с папой так ничего и не узнали бы.

Розалин посмотрела на Мелинду. Как же блестят ее глаза, как горят щеки! Розалин всегда поражалась, что умный и красивый человек может быть настолько трусливым и не уверенным в себе.

— Я не собираюсь расставаться с тобой, Мел.

— Ну, скажи, ты бы встречалась с мужиком? Если бы сумела. Если бы стала нормальной. Вижу, что ты предпочла бы мужика. Уж лучше с мужиком. Что скажешь?

— А ты что скажешь? — спросила Розалин. Она ужасно устала.

Мелинда засмеялась. Смех у нее был заливистый и тонкий.

— От мужчины только одна польза, да и то можно без него обойтись. Находишь донора и осеменяешь себя в туалете. Так уже делают, знаешь ли. Где-то я это читала. Еще несколько сотен лет, и мы начнем производить сперму в лабораториях, а мужчины вымрут.

Розалин понимала: если Мелинде мерещится, что ее вот-вот бросят, лучше молчать. Как же она устала. Настроение на полшестого. Не дает покоя, что она в угоду своей любовнице так огорчила родителей. Она поступила так против своей воли и, естественно, злилась. Поэтому ответила:

— Я не презираю мужчин. И никогда этим не страдала. Если их презираешь ты, это твои проблемы. А не мои.

— О да, все они такие душки! Такие славные. Мелинда встала и подошла к письменному столу. Взяла оранжевый листик и помахала им:

— Сейчас весь университет на ушах стоит. Я тебе одну сохранила. Все мужики, Роз, одинаковые. Посмотри, раз ты их так любишь.

— Что это?

— Прочти.

Розалин с трудом поднялась и, потирая намятое сумкой плечо, взяла у Мелинды бумажку. Это оказалась листовка. Под фотографией большими черными буквами имя: Елена Уивер. И еще одно слово: Убита.

Холодный ужас скользнул зигзагом по спине.

— Мелиида, что это?

— Пока вы там с мамой и папой скулили у себя в Оксфорде, у нас здесь вот что произошло.

Розалин, оцепенев, опустилась в старое кресло-качалку. Она, не отрываясь, смотрела на такое знакомое лицо, щербатую улыбку, длинные волосы. Елена Уивер. Ее главная соперница. Она бегала как бог.

— Она участвует в университетском кроссе, — произнесла Розалин, — Мелинда, я знаю ее. Я была у нее в комнате. Я…

— Ты хотела сказать, знала.

Мелинда выхватила листовку, скомкала и швырнула в мусорное ведро.

— Не выбрасывай! Постой! Что случилось?

— Вчера утром она бежала вдоль берега. Ее настигли возле острова.

— Возле… острова Крузо? — Розалин почувствовала, как сердце ее забилось сильнее и чаще. — Мел, это…

И вдруг, нежданно-негаданно — воспоминание, словно обрывок мелодии, узор на ткани сознания, будто ожившая тень. Медленно, тем самым придавая себе уверенности, Розалин произнесла:

— Мелинда, мне нужно позвонить в полицию. Не важно, что именно собралась рассказывать полиции Розалин, но Мелинда побелела. Ее осенило.

— Остров. В этом семестре ты ходила туда на пробежку, да? Вдоль берега. Как и эта девушка. Розалин, пообещай, что туда ты больше не пойдешь. Поклянись, Роз. Пожалуйста.

Розалин собирала вещи, выложенные из сумки на пол.

— Успокойся.

Мелинда словно прочитала другие намерения Розалин, кроме решимости идти в полицию.

— Нет! Роз, если ты видела что-то… если ты что-то знаешь… Послушай, не делай этого. Роз, если кто-то узнает… если кто-нибудь узнает, что ты видела. .. Пожалуйста. Мы должны подумать о последствиях. Мы должны все обдумать. Раз ты что-то видела, значит, кто-то, возможно, видел тебя.

Розалин остановилась около двери. Она застегивала куртку. Мелинда воскликнула:

— Розалин, пожалуйста! Давай все обдумаем!

— Не о чем тут думать, — ответила Розалин. Она открыла дверь. — Если хочешь, оставайся у меня. Я скоро.

— Куда ты? Что ты делаешь? Розалин! — Мелинда в панике кинулась вслед.


Не застав Леннарта Торсона в Сент-Стивенз-Колледже, Линли поехал к нему домой в район Фулборн-роуд. Новенькое изящное кирпичное зданьице с аккуратной черепичной крышей на улице Эшвуд-корт не вязалось с образом марксиста-плохиша Торсона.

На месте бывших фермерских угодий было еще с полдесятка таких же домиков. Перед каждым лоскуток лужайки, неогороженный сад на заднем дворе и тщедушное деревце, совсем недавно посаженное в робкой надежде, что со временем улицы в округе назовут по сорту дерева: Кленовый тупик, Дубовый переулок, тупик Адамова дерева.

Вообще-то Линли думал, что жилище Торсона отвечает его политическим пристрастиям — квартирка где-нибудь в многоэтажном доме неподалеку от железнодорожной станции, тускло освещенная комнатенка над магазином в центре города. Линли не ожидал, что попадет в квартал среднего класса, где в гаражах стоят «форды» и «фольксвагены», а на тротуарах валяются трехколесные велосипеды и игрушки.

Дом Торсона в восточном конце Эшвуд-корт был точь-в-точь как предыдущий, угловые окна выходили на следующий, следовательно, все передвижения Торсона видны как из окна соседям справа, так и с лестницы соседям слева. С первого взгляда можно определить, приехал ли сосед или уезжает. В таком случае бесспорно утверждение, что в семь утра Торсон именно спешно возвращался, а не куда-то уезжал.

Ни в одном из окон на улицу не горел свет. Но Линли на всякий случай попробовал входную дверь и несколько раз позвонил. Звонок эхом раскатился по дому, словно внутри не было ни мебели, ни ковров, способных поглотить звук. Линли отступил назад, посмотрел на окна в ожидании признаков жизни. Ничего.

Он вернулся к машине, подождал еще немного, посмотрел на соседские дома, размышляя о Леннарте Торсоне, что же это за человек. Думал о юных умах, внимающих вариациям Торсона на тему Шекспира, который через литературу четырехсотлетней давности провозглашал свои политические взгляды. Думал об ослеплении. О том, что, если в литературном отрывке, знакомом с детства, как молитва, выбрать строки, сцены, истолковать их на свой лад, получится еще одна интерпретация, которая может затмить собой уже существующие, но, если хорошенько присмотреться, она так же слепа, как и все остальные. И тем не менее Торсон увлекательно подает материал. Линли убедился в этом сам, послушав лекцию на факультете английского языка. Очевидны были и его преданность своему делу, и ум, и отличная от остальных манера преподавания, будившая дух товарищества среди старшекурсников. Когда молодежь сторонилась бунтарей, когда она была равнодушна к фронде?

Непохоже, что Елена Уивер искала благосклонности Торсона, была отвергнута и в отместку состряпала обвинение. На Торсона тоже непохоже — связываться с Еленой Уивер, понимая, что она умышленно пытается его совратить.

Линли смотрел на дом, ожидая ответов на свои вопросы, понимая, что практически все сводится к одному факту: к глухоте Елены Уивер. К одному предмету: текстофону.

Торсон был в ее комнате. Видел текстофон. Оставалось только позвонить Джастин Уивер и расстроить утреннюю встречу с Еленой. Но знал ли Торсон об их совместной пробежке? Знал ли он, как обращаться с текстофоном? Что, если текстофоном воспользовался кто-нибудь другой? Да и был ли звонок вообще?

Линли завел машину, плавно вырулил на улицу и стал думать о мгновенной антипатии, возникшей у Хейверс к Торсону. Обычно Хейверс безошибочно определяла, лицемерит ли стоящий перед ней мужчина, к тому же чем-чем, а ксенофобией она не страдала. Ей не нужно было смотреть на дом Торсона, чтобы определить степень его неискренности. Вспомнить хотя бы разговор о Шекспире. Линли хорошо знал Хейверс и понимал: если она выяснила, что Торсона не было дома в утро убийства, на допросе ему несдобровать, она прижмет его к стенке, а в Кембридж Хейверс возвращается утром. На этом строится работа полицейского, если только Линли не раскопает что-нибудь еще.

Несмотря на то, что все говорило против Торсона, Линли не нравилась столь четкая согласованность улик. По собственному опыту он знал, что все убийства похожи одно на другое и преступником обычно оказывается человек, на которого сразу падает подозрение. Но Линли знал еще кое-что: иногда нужно углубиться в закоулки чужой души, чтобы раскрыть убийство, и мотивы таких преступлений гораздо запутаннее, чем кажется поначалу. Линли оценивал разные возможности, вспоминая одного за другим участников расследования, и приходил к выводу, что в подоплеке преступления едва ли лежит простая необходимость избавиться от беременной Елены.


Гарет Рэндольф, любивший ее сам, знал о любовнике Елены Уивер. Гарет Рэндольф, в его распоряжении текстофон в ГЛУСТе. Джастин Уивер рассказывает о вызывающей манере поведения Елены. Джастин Уивер, у нее тоже есть текстофон, но нет собственных детей. Адам Дженн виделся с Еленой Уивер по просьбе отца постоянно, и только от доктора Уивера зависело его будущее. Адам Дженн может воспользоваться текстофоном, который находится в кабинете Энтони Уивера в Айви-корте. Не нужно забывать и о кабинете, в частности о кратком визите Сары Гордон туда в понедельник вечером.

Линли свернул налево и поехал обратно в Кембридж; после всего, что стало сегодня известно, Сара Гордон не выходила у него из головы. Он никак не мог определить свое отношение к ней.

Только не спрашивайте почему, сказала бы сейчас Хейверс. И почему вы ее слушаете, тоже не спрашивайте. Вы вспоминаете ту, на которую Сара Гордон похожа.

Линли не отпирался. Не говорил, что устал, что больше не может сосредоточиться на убийстве. К концу дня он видит вокруг только то, что напоминает о Хелен. Вот уже год, как это происходит. А Сара Гордон темноволоса, изящна, чувственна, страстна, умна, как Хелен, но Линли едет сейчас к ней не только поэтому, хотя и мотивы, и обстоятельства преступления указывают на Леннарта Торсона.

Есть другие причины не забывать о существовании Сары Гордон. Пусть не такие очевидные, как в случае с Леннартом Торсоном, и все же не дающие покоя.

Накручиваете, сказала бы Хейверс. У вас не расследование получается, а мыльный пузырь.

И все-таки Линли сомневался.

Натыкаться на совпадения в расследовании неприятно, Хейверс начала бы сейчас спорить, но забывать о Саре Гордон нельзя, в частности о ее «случайной» поездке в Айви-корт накануне убийства. Сара и Уивер знакомы. Уивер брал у нее частные уроки. Сара называет его Тони.

Итак, продолжила бы Хейверс, они развлекались. Занимались этим пять дней в неделю. Во всех известных человечеству позах, а также в придуманных самостоятельно. И что с того, инспектор?

Уивер претендует на кафедру, Хейверс.

О да, воскликнула бы Хейверс. Ну-ка, ну-ка. Энтони Уивер больше не развлекается с Сарой Гордон, — кстати, так ли уж важна была для него эта постель, — как бы чего не вышло наружу, иначе прощай кафедра. Поэтому Сара Гордон убила его дочь. Не самого Уивера, этого олуха, чье горе сейчас бесконечно, а его дочь. Отлично. И когда, позвольте спросить? Как она все обставила? В семь часов утра, уже после убийства, Сара еще не появилась на острове. А Елена уже была мертва, инспектор, холодна, безжизненна, неподвижна, мертва. Так почему вам не дает покоя Сара Гордон? Объясните, это действует мне на нервы. Мы здесь уже были, инспектор.

Линли не мог внятно ответить Хейверс. Хейверс твердила бы, что все, так или иначе связанное с Сарой Гордон, — поиски Хелен. Про интерес другого рода к Саре Гордон она бы и слушать не стала. Как и о неприязни Линли к совпадениям.

Но Хейверс не было рядом, и отговорить Линли было некому. А ему нужна информация о Саре Гордон, и он знает, где ее получить. В Булстрод-Гарденз.

Как все здорово складывается, инспектор, воскликнула бы Хейверс.

Но он свернул на Хиллз-роуд и отправил Хейверс в увольнительную с глаз долой.

Линли подъехал к дому в половине восьмого. В гостиной горел свет, просачиваясь сквозь плетеную занавеску, падал полукругом на аллейку и играл бликами на серебристом металле детского фургончика, валяющегося на боку без одного колеса. Линли подобрал фургончик и позвонил в дверь.

На сей раз детских криков не было слышно. Тишина, лишь шум машин на Мэдингли-роуд и в воздухе едкий запах жженой листвы со стороны дома неподалеку. Через несколько минут щелкнули замком, и дверь открылась.

— Томми.

Интересно. Сколько лет Хелен вот так встречает его, произносит имя и больше ничего? Почему ему раньше не приходило в голову, сколь много это для него значит — слышать, как своим низким голосом она произносит его имя?

Линли протянул игрушку. Сейчас он заметил еще и внушительную вмятину на машинке, будто по ней ударили камнем или молотком.

— Нашел на аллейке.

Хелен взяла игрушку.

— Кристиан. У нас очень туго с бережным отношением к вещам, — она отступила назад, — заходи.

Линли снял пальто, уже не дожидаясь приглашения, повесил его на пальмовый крючок слева от двери. Затем обернулся. На Хелен был разноцветный свитер, под ним пепельно-серая рубашка, а на свитере три пятна, скорее всего от соуса для спагетти. Она проследила за его взглядом:

— И это тоже Кристиан. Еще у нас очень туго с умением вести себя за столом, — Хелен устало улыбнулась, — хорошо хоть, он не комментирует мою стряпню. Она у меня не бог весть какая.

— Хелен, тебе нужно отдохнуть.

Помимо воли Линли поднял руку и погладил Хелен по щеке. Прохладная и гладкая кожа, словно нетронутая поверхность свежей и желанной воды. Их взгляды встретились. Он заметил пульсирующую жилку на ее шее.

— Хелен.

И забурлил внутри вечный поток желания, рождающийся при простом выговаривании ее имени.

Хелен отстранилась и пошла в гостиную:

— Дети спят, поэтому худшее позади. Ты ел? Рука Линли все еще ждала прикосновения к щеке Хелен, и он опустил ее, почувствовав себя влюбленным дураком,

— Нет. Обед умудрился проскочить мимо меня. —Давай я тебя накормлю, — она взглянула на свой свитер, — только спагетти не проси. Впрочем, я не припомню, чтобы ты швырялся едой в шеф-повара.

— Да, в последнее время замечен в этом не был.

— У меня есть салат с курицей. Немного ветчины. Консервированный лосось.

— Я не буду. Я не голоден.

Она стояла возле стены, рядом с кучей детских игрушек. Сверху лежала деревянная мозаика карты Соединенных Штатов. Южную часть Флориды словно кто-то откусил. Линли посмотрел на Хелен, увидел морщинки усталости под глазами.

Ему хотелось сказать, пойдем со мной, Хелен, будь со мной, останься со мной. А вместо этого:

— Мне надо поговорить с Пен. Глаза леди Хелен расширились.

— С Пен?

— Это важно. Она не спит?

— Думаю, нет. Но… — она устало посмотрела на дверь и лестницу к ней, — я не знаю, Томми. Сегодня был тяжелый день. Дети. Скандал с Гарри.

— Он дома?

— Нет. Опять нет.

Хелен подняла обкусанную Флориду, рассмотрела ее и бросила назад в кучу.

— Все ужасно. У них ужасно. Я не знаю, чем помочь. Что сказать. Пен родила ребенка, который ей не нужен. Ее жизнь невыносима. Она нужна своим детям, муж отыгрывается на ней за свою собственную глупость. У меня нее все так просто и спокойно в жизни. А на языке только общие фразы, бездушные и совершенно бесполезные.

— Тогда скажи Пен, что любишь ее.

— Одной любви недостаточно. Нет. Ты сам это знаешь.

— У человека, в конце концов, есть только любовь. Только любовь истинна, все остальное нет.

— Банально.

— Не согласен. Если любовь — это так, была и нету, мы бы не мучились, правда? Не сходили бы с ума, доверить ли свою жизнь и мечты на хранение другому или нет. Мы бы не носились со своей гордостью. Мы не обнаруживали бы своих слабостей. И не открывали бы свои чувства. И, видит Бог, мы шагу не сделали бы без слепой веры. Мы бы не уступали. Мы бы контролировали себя во всем. Потому что, Хелен, освободившись от контроля, вдруг, внезапно, мы бы поняли, в какой пустоте находились до сих пор.

— Когда Пен и Гарри поженились… Он взорвался:

— Я не о них. Ты, черт побери, прекрасно об этом знаешь.

Они смотрели друг на друга. Их разделяла целая комната. Все равно что пропасть. Но, несмотря на тщетность своих слов, Линли говорил с Хелен, зная, что словами ничего не изменишь, говорил, отбросив всякие предосторожности, и гордость, и чувство собственного достоинства.

— Я люблю тебя, и у меня чувство, будто я умираю.

И хотя в ее глазах сверкали слезы, видно было, что она собранна. И не расплачется.

— Не надо бояться, пожалуйста. Не бойся.

Хелен молчала. Но не порывалась уйти из комнаты и продолжала на него смотреть. И у Линли мелькнула надежда.

— Что? Ты мне ничего не скажешь?

— Мы прекрасно себя чувствуем, ты на своем месте, а я на своем. Разве этого тебе не достаточно?

— Нет, не достаточно, Хелен. Это не дружба. Мы не приятели. И не друзья.

— Мы когда-то ими были.

— Были. Но пути обратно нет. По крайней мере я не могу вернуться. Бог мне свидетель, не могу. Я люблю тебя. Я хочу тебя.

Хелен сглотнула. Одинокая слеза скользнула из уголка глаза, но Хелен смахнула ее. У Линли сердце разрывалось при одном только взгляде на нее.

— Раньше я представлял себе нашу жизнь как праздник. Сейчас я согласен на будни, но только не на такие.

— Прости.

— Нет, это ты меня прости.

Линли отвернулся. На каминной полке за ее спиной стояла фотография сестры с семьей. Муж, жена, двое детей, ясная жизненная цель.

— Мне все же нужно увидеться с Пен. Она кивнула:

— Сейчас я позову ее.

Линли подошел к окну. Шторы опущены. За ними ничего не видно. Линли смотрел, как на ситце быстро расплываются цветочки.

Вон отсюда, яростно повторял он себе. Вырвать из сердца, выбросить, вычеркнуть, забыть.

Но он не мог. Великая ирония любви. Любовь приходит ниоткуда, она нелогична, молчишь, отрекаешься от нее, но в конечном счете платишь за побег ровно столько, сколько есть в твоей душе, в твоем сердце. Он уже видел, как иные пытались уйти от любви, обычно это были или карьеристы, или донжуаны. Сердца их остаются глухи, боли они не испытывают. Да им ли мучиться? Донжуан ищет лишь сиюминутных радостей. Карьерист—продвижения по службе. Ни те ни другие не страдают от любви и не тоскуют. И те и другие уходят не оборачиваясь.

Линли, если можно так выразиться, не посчастливилось родиться одним из них. Вместо жажды обладания или профессионального успеха у него была только потребность общаться. С Хелен.

Линли услышал тихие голоса и осторожную поступь по лестнице и повернулся ко входу в гостиную. Хелен говорила, что сестра нехорошо себя чувствует, и при взгляде на Пен он ужаснулся. Линли придал лицу нейтральное выражение, когда она вошла в комнату. Но Пенелопе все и без слов было ясно, она вымученно улыбнулась и поправила мягкие тусклые волосы пальцами, на которых не было кольца.

— Выгляжу не лучшим образом.

— Спасибо, что согласилась встретиться.

И вновь вымученная улыбка. Она прошаркала по комнате, по пятам за ней двигалась леди Хелен. Опустилась в плетеное кресло-качалку и запахнула у горла розовый халатик.

— Хочешь что-нибудь выпить? — спросила она. — Виски? Бренди?

Линли покачал головой. Леди Хелен подошла к краю дивана, поближе к креслу, присела на него, наклонилась вперед, не сводя глаз с сестры, протянула руки, словно вот-вот понадобится помощь. Линли устроился в кресле напротив Пен. Он сосредоточился, забыв на секунду обо всех ее несчастьях, о том, что в ней сейчас господствует страх. Темные круги под глазами, лицо в пятнах и прыщах, незаживающая рана в уголке рта. Грязные волосы, грязное тело.

— Хелен говорит, что ты расследуешь дело в Кембридже.

Линли вкратце рассказал об убийстве. Слушая, она качалась в кресле. Кресло поскрипывало в такт.

— …но больше всего меня интересует Сара Гордон. Я подумал, что ты мне расскажешь что-нибудь о ней. Ты ее знаешь, Пен?

Она кивнула. Пальцы перебирали поясок халата.

— Да. Одно время слышала. Как только она переехала в Гранчестер, в местной газете поднялась шумиха.

— Когда это было?

— Около шести лет назад.

— Уверена?

— Да. Это было… — Пен вновь безжизненно улыбнулась и пожала плечами, — до рождения детей, я тогда работала в музее Фицуильяма. В отделе реставрации. Ее там привечали. Приглашали на выставки. Мы с Гарри ходили туда. Познакомились с ней. Хотя было ли это знакомством? Создавалось впечатление, будто нас представили королеве, но это шло не от нее. По моим воспоминаниям, сама Сара Гордон вела себя скромно. Дружелюбно, открыто. Я не думала, что она такая, особенно после всего, что прочла и услышала о ней.

— Она такая именитая художница?

— В общем, да. Стоит ей что-нибудь написать, об этом сразу начинают говорить, а в газетах поднимается шумиха. Когда мы только познакомились, ее наградили орденом Британской империи то ли четвертой, то ли пятой степени. Не помню. За портрет королевы, от которого критики были в восторге. Плюс несколько удачных вернисажей в Королевской академии. Ее называли открытием в мире искусства.

— Интересно, — сказал Линли, — ведь ее не назовешь современным художником. Если художника называют открытием, значит, он привносит что-то новое. Я не увидел нового.

— Никаких консервных банок на веревочке? — Пен улыбнулась. — Никаких выстрелов себе в ногу, снятых на пленку и впоследствии названных «перформансом»?

— Ну, в общем, да.

— Важнее всего, Томми, не представить публике свой сиюминутный каприз, а выйти со своим стилем, который взбудоражит коллекционеров и критиков. Как Юрген Горг[18] с его венецианскими карнавалами. Или Питер Макс[19] с его ранними фантазиями. Или Сальвадор Дали. Если у художника есть собственный стиль, это уже что-то новое. И если стиль получает международное признание, то карьера состоялась.

— А ее состоялась?

— По-моему, да. Стиль отточен. Четок. Предельно ясен. Она сама, как новоявленный Боттичелли, по словам критиков, растирает для себя краски — по крайней мере, одно время растирала, — и ее масляная палитра великолепна.

— Она рассказывала о своей причастности к пуристам в прошлом.

— Да, это в ее стиле. Как и уединение. Гранчестер, не Лондон. Мир идет к ней. А не она к нему.

— Ты никогда не занималась ее полотнами?

— С чего бы вдруг? У нее новые работы, Томми. Их не нужно реставрировать.

— Но ведь ты видела их. Ты знакома с ними.

— Конечно. А что?

— Ее произведения имеют отношение к делу, Томми? — спросила леди Хелен.

Линли опустил взгляд на бурый пятнистый ковер, наполовину закрывающий пол:

— Не знаю. Говорит, она ничего не писала последние несколько месяцев. Боится, что потеряла страсть к творчеству. В утро убийства она решила заново начать писать, или делать наброски, или еще что-нибудь. Какое-то дурацкое суеверье. Либо писать сегодня, сию же секунду, либо не писать никогда. Возможно ли это, Пен?

Пенелопа встрепенулась в кресле:

— Неужели тебе нужно такое объяснять. Конечно возможно. Люди сходят с ума, утратив способность творить. Кончают жизнь самоубийством.

Линли поднял голову. Леди Хелен наблюдала за ним. Последняя фраза Пенелопы навела их на одну и ту же мысль.

— Или убивают других? — спросила леди Хелен.

— Тех, кто мешает им творить? — спросил Линли.

— Камилла и Роден[20]? — произнесла Пенелопа. — Они-то точно друг друга убили, да? Хоть и в переносном смысле слова.

— Разве могла студентка помешать творчеству Сары Гордон? — спросила леди Хелен. — Разве они были знакомы?

Линли думал об Айви-корте, о фамильярном «Тони». О визите туда Сары Гордон накануне вечером, о версиях своих и версиях Хейверс на этот счет.

— Возможно, девушка ей и не мешала, — произнес Линли, — возможно, мешал отец.

Но Линли не забывал и о контраргументах. Звонок Джастин Уивер, осведомленность о пробежках Елены, временные несоответствия, орудие убийства, его пропажа. Мотивы, средства и возможности. Было ли у Сары хоть что-то, вот в чем вопрос.

— В разговоре с ней я упоминал Уистлера и Рескина, — сказал он задумчиво, — она остро на это отреагировала. Может, ее творческие потуги в последние годы были тщетными из-за беспощадной критики?

— Если бы таковая была, — ответила Пенелопа.

— А ее не было?

— Ни о чем таком не слышала.

— Что же останавливает волну творчества, Пен? Что охлаждает страсть?

— Страх.

Линли посмотрел на леди Хелен. Она отвела взгляд.

— Чего можно бояться?

— Провала. Непонимания. Откроешь самое себя другим — миру — и растопчут.

— Такое с ней случалось?

— Никогда. Впрочем, не факт, что она совершенно не боится будущего. Многие пали жертвой собственного успеха.

Пенелопа посмотрела на дверь, там, в другой комнате, чихнул и зажужжал холодильник. Она поднялась. Скрипнуло кресло.

— Об искусстве я не вспоминала по меньшей мере год. — Пенелопа откинула прядь волос с лица и улыбнулась Линли. — Приятно было о нем поговорить.

— Тебе есть что сказать.

— Было. Да. Раньше было что сказать. — Она направилась к лестнице и взмахнула рукой, увидев, что Линли поднимается. — Пойду посмотрю, как там младенец. Спокойной ночи, Томми.

— Спокойной ночи.

Леди Хелен не проронила ни слова, пока шаги сестры были слышны в коридоре наверху и пока не открылась и не хлопнула дверь. Она повернулась к Линли:

— Разговор пошел ей на пользу. Ты знал это. Спасибо, Томми.

— Нет, не знал. Чистый эгоизм. Мне нужна была информация. Я подумал, что Пен даст мне ее. И не более того, Хелен. Нет, не совсем так. Я хотел увидеть тебя. Я постоянно хочу тебя видеть.

Хелен поднялась. Линли вслед за ней. Оба направились к выходу. Потянувшись к вешалке, он внезапно обернулся к Хелен, позабыв о пальто.

— Завтра вечером в Тринити-Холл джазовый концерт с Мирандой Уэбберли. Хочешь сходить?

Она взглянула на лестницу, и Линли продолжал:

— Пару часов, Хелен. Пен управится с ними и без тебя. Или привезем Гарри из Эмманьюэл-Колледжа. Или от Шихана какого-нибудь полицейского. То-то Кристиан обрадуется. Пойдем? Рэнди будет играть на трубе. По словам отца, она стала Диззи Гиллеспи [21] в юбке.

Леди Хелен улыбнулась:

— Хорошо, Томми. Хорошо. Пойдем.

У него отлегло от сердца, хотя, наверное, это всего лишь благодарность за то, что отвлек от ее болезни.

— Отлично. Значит, в половине седьмого. Я бы предложил поужинать, но боюсь искушать судьбу.

Линли взял пальто и перебросил через плечо. Холод ему не страшен. Проблеск надежды защитит его.

Как всегда, Хелен сразу поняла, что у него на уме.

— Это всего лишь концерт, Томми.

Линли не стал притворяться, что не догадывается, о чем она.

— Знаю. Знаю, что мы не успеем в Гретна-Грин[22] и обратно как раз к завтраку Кристиана, так что ты в относительной безопасности. По крайней мере вечером.

Она еще шире улыбнулась:

— Какое облегчение.

Лиили прикоснулся к ее щеке:

— Бог свидетель, как я хочу, чтобы тебе стало легче, Хелен.

Хелен едва заметно наклонила голову, прижимаясь щекой к его руке.

— Будь со мной. И я не допущу, чтобы ты разочаровалась в выборе, — сказал Линли.

— Я люблю тебя, — ответила Хелен, — несмотря ни на что.

Глава 13

— Барбара? Доченька? Ты спишь? Свет не горит, если ты спишь, я не буду тебя будить. Отсыпайся. Хорошо спишь — хорошо выглядишь. А если ты еще не заснула, может, поговорим о Рождестве? Конечно, рано о Рождестве, и все-таки надо подумать о подарках и о пригласительных, чьи принимать, а чьи отсылать обратно.

Барбара Хейверс быстро закрыла глаза, словно так же быстро можно выключить голос матери. Она стояла в темной спальне и смотрела из окна в черный сад, где по забору, за которым начинался сад миссис Густафсон, крался кот. Его внимание привлекали шорохи в зарослях; когда-то вместо зарослей здесь была узкая полоска лужайки. Он выследил какого-то грызуна. В саду их полным-полно. Барбара пожелала ему удачи. Давай, котик, давай.

Пыльные шторы пропахли сигаретным дымом. Раньше белый хлопок в синий цветочек хрустел от крахмала, а сейчас шторы постарели и посерели, и веселенькие незабудки не могли оживить глубоко въевшуюся грязь. Они больше походили на угольные разводы на тусклом пепельном поле.

— Доченька?

Мать нетвердой походкой поднялась наверх, шаркая и хлопая тапочками по голому полу. Барбара молча молилась, чтобы мать не дошла до ее спальни и завернула, например, в комнату брата, где давно уже не было его вещей, а оставался только соблазн зайти и поговорить с сыном, словно он жив.

Пять минут, думала Барбара. Всего пять минут покоя.

Несколько часов назад она приехала домой и увидела, что миссис Густафсон, выпрямившись, сидит на табуретке у подножия лестницы, а мать скрючилась на краю кровати у себя наверху. В руках у миссис Густафсон почему-то шланг от пылесоса, а мать, подавленная и испуганная, застыла в темноте, забыв даже, как включается свет.

— Мы немножко повздорили. Она зовет твоего отца, — сказала миссис Густафсон вошедшей Барбаре.

Ее серый парик съехал набок, и поэтому завитушки у левого уха свисали ниже, чем надо бы.

— Она стала носиться по дому и звать своего Джимми. Потом рвалась на улицу.

Барбара посмотрела на шланг от пылесоса.

— Нет, Барби, я ее не била. Ты лее знаешь, что я никогда не ударю твою маму.

Она пальцами обхватила шланг и погладила его ребристую поверхность.

— Змея, — доверительно сообщила миссис Густафсон, — при одном взгляде на нее, лапочка, твоя мама успокаивается. Я ею немножко помахала. Только и всего.

Барбара почувствовала, как в жилах стынет кровь, она не могла ни двигаться, ни разговаривать. Сердце рвалось на части. С одной стороны, внутри все кричало и требовало наказать эту пожилую женщину за ее слепую глупость, за то, что она пугает больную, вместо того чтобы успокаивать. Но с другой стороны, мир в доме гораздо важнее. Ведь если миссис Густафсон скажет, что с нее хватит, и уйдет — они пропали.

В конце концов, презирая себя, Барбара попыталась договориться со своей совестью и сказала:

— Когда мама забывается и заговаривается, с ней очень сложно, я знаю. Но вам не кажется, что от испуга она может совсем потерять голову?

Барбара ненавидела свой увещевательный тон, в котором слышалась мольба о понимании и поддержке. Ведь это моя мать, повторяла про себя Барбара. Речь идет не о животном. А в чем, собственно, разница? Забота, какая бы ни была, остается заботой.

— Иногда такое случается, — ответила миссис Густафсон, — я и позвонила тебе, лапочка, когда решила, что она окончательно рехнулась. Но сейчас все в порядке. Не нужно было уезжать из Кембриджа.

— Но вы-то позвонили мне и попросили приехать.

— Да, позвонила, и что? Был тяжелый момент, когда она звала своего Джимми и отказывалась пить чай с прекрасным яичным бутербродом, который я ей приготовила. Сейчас она успокоилась. Сходи наверх. Посмотри сама. Как маленькая девочка, честное слово. Пока не наплачется, не уснет.

Барбара начала понимать, на что походил дом в течение нескольких часов перед ее приездом. Дети плачут, пока не отключатся. А наверху плакала взрослая женщина, у которой отключались мозги. Мать, сгорбившись, сидела на кровати, опустив голову на колени и глядя на комод у окна. Подойдя ближе, Барбара увидела, что мамины очки соскользнули с носа и лежат на полу и ее мутно-голубой взгляд сейчас еще отрешенней, чем обычно.

— Мама?

Барбара не включила ночную лампу возле кровати, потому что свет мог еще больше испугать женщину. Барбара дотронулась до ее головы. Очень сухие, но очень мягкие волосы, словно тонкие ниточки шерсти. Хорошо бы сделать ей химию. Маме бы понравилось. Только как бы она не забыла, где находится, и не сбежала от парикмахера в разгар процесса, увидев, что вся голова в больших цветастых палочках, назначения которых она уже давно не понимала.

Миссис Хейверс пошевелилась, едва заметное движение ее плеч походило на желание сбросить Нежеланную ношу.

— Мы с Дорис сегодня играли. Она хотела в дочки-матери, а я в карты. Мы поругались. А потом поиграли и в то, и в другое.

Дорис—это старшая сестра матери. Она еще подростком погибла во Вторую мировую, но не от немецкой бомбы. Ее смерть была бесславной, но обжоры, вроде Дорис, так и умирают: кусок свинины с черного рынка, украденный с тарелки брата за воскресным обедом, застрял у Дорис в горле, когда брат встал из-за стола отрегулировать приемник, по которому должен был выступить Уинстон Черчилль. Барбара часто слышала в детстве эту историю. Жуй хорошенько, повторяла мама, иначе кончишь, как тетушка Дорис.

— Я делала уроки, но я не люблю уроки, — продолжала мама, — я стала играть. Мама бы разозлилась. Она меня спросит про уроки. А я не знаю, что ответить.

Барбара наклонилась:

— Мама. Это Барбара. Я дома. Я сейчас включу свет. Ты ведь не испугаешься, правда?

— А как же затемнение? Надо поостеречься. Ты задернула шторы?

— Мам, все в порядке.

Барбара включила свет и села рядом с матерью на кровать. Потом дотронулась до ее плеча и тихонько сжала его:

— Ну что? Так лучше?

Миссис Хейверс посмотрела на Барбару и сощурилась. Барбара потянулась за очками, отерла о штанину жирное пятно на одной из линз и надела их на мать.

— У нее змея, — сказала миссис Хейверс, — Барби, мне не нравятся змеи, а она принесла. Таскает ее, держит ее, рассказывает, что змея от меня хочет. Еще она говорит, что змеи по мне ползают. Заползают в меня. А эта змея такая огромная, что, если она заползет в меня, я…

Барбара обняла мать одной рукой. Лишь бы еще сильнее не напугать ее. Хейверс, как и мать, согнулась в три погибели: их взгляды встретились.

— Мамочка, нет никакой змеи. Это пылесос. Миссис Густафсон пытается напугать тебя, но больше не станет так делать, если ты будешь слушаться. Ей даже в голову это не придет. Ты постараешься вести себя хорошо?

Лицо миссис Хейверс потемнело.

— Пылесос? Нет-нет, Барби, то была змея.

— Ну откуда у миссис Густафсон змея?

— Не знаю, доченька. Но змея существует. Я ее видела. Она держит ее и размахивает ею.

— Миссис Густафсон и сейчас с ней сидит, мамочка. Внизу. Это пылесос. Хочешь, вместе спустимся и поглядим?

— Нет!

Спина у матери напряглась, а голос стал выше.

— Мне не нравятся змеи, Барби. Я не хочу, чтобы они по мне ползали. Не хочу, чтобы они сидели у меня внутри. Не хочу…

— Хорошо, мам, хорошо.

Барбара поняла, что не сможет разбудить и без того хрупкое сознание матери. «Это всего лишь пылесос, мамочка, какая же глупая миссис Густафсон, что пытается пугать им тебя, правда?» — этого недостаточно, чтобы восстановить в доме какой-никакой, но мир. Как же призрачен покой, особенно при полной неспособности матери отделить «там и тогда» от «здесь и сейчас».

«Миссис Густафсон точно так же напугана, поэтому и пугает тебя, когда ты нервничаешь», — хотелось сказать Барбаре, но мама все равно не поняла бы. Поэтому Барбара промолчала, привлекла мать к себе и почувствовала вдруг щемящее желание очутиться в домике на ферме, с которым была связана ее мечта о независимости.

— Доченька? Ты еще не спишь?

Барбара отвернулась от окна. Серебристый свет луны проникал в комнату. Лунная дорожка стекла по кровати к смешным ножкам комода в виде шариков с когтями. На двери встроенного платяного шкафа — «Взгляни-ка, Джимми, — говорила мама, — какое чудо! Нам здесь не понадобится шкаф» — было большое зеркало, оно отбрасывало белый луч света на противоположную стену. Там висела пробковая доска, водруженная туда Барбарой в день ее тринадцатилетия. Она хотела прикреплять туда кнопками все, что будет напоминать о юности: театральные программки, приглашения на вечеринки, безделушки со школьных танцев, пару-тройку сухих цветов. Но в течение трех лет там так ничего и не появилось. А потом Барбара поняла, что планшет останется пустым, если не поместить там более земные вещи, оставив заоблачные мечты. Поэтому она прикрепляла туда газетные статьи, рассказы о детях и животных, интересовавшие ее вначале, потом впечатляющие выдержки о случаях насилия и, наконец, сенсационные колонки убийств.

— Не должно молодым леди интересоваться такими вещами, — фыркала мама.

Конечно. Молодым леди совсем не должно.

— Барби? Доченька?

Барбара услышала, как мать скребется в приоткрытую дверь. Если не проронить ни звука, может, повезет и она уйдет восвояси. Хотя зачем такая неоправданная жестокость после всего пережитого ею за день?

— Я не сплю, мама. Я еще не ложилась. Дверь распахнулась. В ярком свете коридора тощая фигура миссис Хейверс казалась еще тоньше. Из-под слишком короткой ночной рубашки и мятого халата торчали ноги, как палки, с костлявыми коленками и щиколотками. Мама просеменила в комнату.

— Барби, я себя сегодня плохо вела? Миссис Густафсон должна была остаться со мной на ночь. Ты что-то такое говорила сегодня утром, да? Ты собиралась в Кембридж. Наверное, я напроказила, раз ты дома.

Барбара обрадовалась столь редкому просветлению сознания.

— Ты просто растерялась.

Мама остановилась в нескольких шагах от Барбары.

Миссис Хейверс смогла самостоятельно принять ванную — к ней заглянули всего два раза, чтобы проверить, все ли в порядке, — но вот с последующими процедурами не заладилось; она вылила на себя столько туалетной воды, что теперь аромат окружал ее одуряющей аурой.

— Скоро ли Рождество, доченька?

— Сейчас ноябрь, мам, вторая неделя. До Рождества не так уж много осталось.

Мама улыбнулась с заметным облегчением:

— Так я и думала. На Рождество всегда холодает, это правда, а дни сейчас стоят такие холодные, вот я и подумала, что скоро Рождество. Зажгутся сказочные огни Оксфорд-стрит[23], откроются чудесные ярмарки. Санта-Клаус будет беседовать с детишками. Так я и думала — близится Рождество.

— И не ошиблась, — ответила Барбара.

Она чувствовала огромную усталость. Веки слипались. Хорошо еще, что материнское присутствие было не таким тягостным, как она ожидала.

— Пойдем спать, мам?

— Завтра, — ответила мама и кивнула, довольная своим решением, — займемся этим завтра, доченька.

— Чем займемся?

— Найдем где-нибудь Санта-Клауса и поговорим с ним. Расскажешь ему на ушко, о чем ты мечтаешь.

— Я уже взрослая для Санта-Клауса. И мне завтра в любом случае нужно в Кембридж. Ты же помнишь, мам. Там инспектор Линли. Я не могу оставить его одного. Помнишь? Я расследую дело в Кембридже. Помнишь же, я знаю.

— Нам нужно обсудить, кого пригласим, кому что подарим. Завтра поработаем на славу. Будем трудиться, трудиться, еще раз трудиться, как пчелки, до самого Нового года.

Как быстро закончилась эта передышка. Барбара обняла маму за хрупкие плечики и, нежно подталкивая, направила ее к выходу. А мама продолжала:

— Сложнее всего подарок для папы. С мамой проблем не будет. Она такая сладкоежка, найти бы ей шоколадку, она будет счастлива. Но вот с папой что делать, не знаю. Дорри, что ты подаришь папе?

— Не знаю, — ответила Барбара, — я не знаю. Они прошли по коридору до спальни матери, где на столике рядом с кроватью горела лампа в форме уточки, которую мать очень любила. Она все еще рассуждала о Рождестве, пока Барбара не выключила свет, чувствуя, как медленно на нее наваливается депрессия.

Пытаясь справиться с нею, Барбара подумала, что все не просто так. Это проверка. У каждого своя Голгофа. Она утешила себя, что сегодня могла оставить миссис Густафсон на ночь, но не сделала этого, хоть и подмывало уехать, значит, победила, впрочем…

Впрочем, что такого? Можно подумать, она по меньшей мере оставила шикарный курорт, где ей не бывать, экзотический остров, куда ей не попасть, и мужчину, с которым ей никогда не встретится и который никогда не обнимет ее.

Подальше от этих мыслей. Нужно работать. Нужно сосредоточиться, только не на этом доме в Актоне.

— Может быть, — говорила мать, когда Барбара укрыла ее одеялом и подоткнула края под матрац, надеясь, что так ей станет уютней и она не встанет с постели лишний раз.

— Может быть, нам лучше уехать на рождественские каникулы и ни о чем не беспокоиться. Как тебе кажется, а?

— Прекрасная идея. Вот и подумаешь об этом завтра. Миссис Густафсон поможет тебе выбрать место по каталогу.

Миссис Хейверс нахмурилась. Барбара сняла с нее очки и положила их на столик рядом с кроватью.

— Миссис Густафсон? — переспросила мать. — Барби, кто это?

Глава 14

На следующее утро в семь часов сорок минут Линли увидел, как старенькая малолитражка сержанта Хейверс катится по Тринити-лейн. Он только что вышел из комнаты в Айви-корте и направлялся к своей машине, запаркованной в проезде Тринити, когда знакомая ржавая баночка-из-под-сардин-на-колесах, в которой разъезжала Хейверс, разворачивалась возле дальнего конца Гонвилл-энд-Киз-Колледжа, исторгнув ядовитое облако выхлопов в холодный воздух, когда Хейверс переключала скорость. Заметив Линли, Хейверс посигналила. Линли помахал рукой в знак приветствия и подождал, пока она подъедет. Он подошел, открыл левую дверь, молча сложил пополам свою долговязую фигуру, пытаясь уместиться на крохотном переднем сиденье. Чехол на сиденье был вытерт до блеска. Изнутри в материал упиралась сломанная пружина.

Обогреватель в салоне воодушевлено рычал, но не мог согреть промозглый утренний воздух, и только от пола до колен слегка чувствовалось тепло. Выше — лед, пропитанный сигаретным дымом, от которого виниловый верх машины свой бежевый цвет давно поменял на серый. Чему Хейверс продолжала активно способствовать. Когда Линли захлопнул за собой дверцу, Хейверс потушила в пепельнице одну сигарету и тут же закурила следующую.

— Завтракаете? — мягко спросил он.

— Бутербродом с никотином.

Она с удовольствием затянулась и смахнула пепел со своих камвольных штанов.

— Ну? Что у нас?

Линли ответил не сразу. Чтобы впустить немного свежего воздуха, он приоткрыл окно и, повернувшись, встретился с ее честным и серьезным взглядом. Непроницаемо бодрое выражение лица, необходимая небрежность в одежде. Каждая деталь картинки у-меня-все-преотлично на месте. Но уж слишком крепко она вцепилась в руль, а напряжение в уголках рта контрастирует с голосом, кажущимся беззаботным.

— Что дома? — спросил он.

Она глубоко затянулась и посмотрела на тлеющий кончик сигареты.

— Ничего особенного. У мамы случился приступ. Миссис Густафсон запаниковала. Ничего такого.

— Хейверс…

— Послушайте, можете сменить напарника, попросить Нкату на мое место. Я все понимаю. Я знаю, что это свинство с моей стороны, приезжаю, уезжаю, смываюсь так рано в Лондон. Уэбберли не понравится, если меня отстранят за отлучки, но если я поговорю с ним наедине, он поймет.

— Я справляюсь, сержант. Мне не нужен Нката.

— У вас должен быть кто-то на подхвате. Вы один не управитесь. В такой горячей работе нужна помощь, вы имеете полное право ее требовать.

— Барбара, речь не о работе.

Хейверс смотрела в окно. У входа на территорию Сент-Стивенз-Колледжа один из служащих помогал женщине среднего возраста в тяжелом пальто и шарфе, которая слезла с велосипеда и пыталась его приткнуть к десятку других возле стены. Она препоручила велосипед служащему и, наблюдая за его действиями, очень оживленно что-то говорила, пока человек ставил велосипед и вешал на него замочек. После этого они вместе удалились на территорию колледжа.

— Барбара.

Хейверс пошевелилась:

— Я решаю эту проблему. По крайней мере пытаюсь. Давайте к делу, ладно?

Линли вздохнул, взял ремень безопасности и перекинул его через плечо.

— На Фулборн-роуд. Я хочу повидаться с Леннартом Торсоном.

Хейверс кивнула, выехала с проезда Тринити на ту же дорогу, по которой недавно приехала в Кембридж. Все в городе просыпалось. Какой-то студент вскочил на велосипед и покатил учиться, прибывали уборщицы и кастелянши. На Тринити-стрит пара дворников доставала из желтой тележки метлы и совки, трое рабочих забирались на леса у здания поблизости. Продавцы на Маркет-Хилл приводили в порядок торговые палатки, выставляли ящики с овощами и фруктами, выкладывали рулоны ярких тканей, сложенные футболки, джинсы, индийские платья, делали ослепительные букеты из осенних цветов. Автобусы и машины соперничали за место на Сидней-стрит, и при выезде из города Линли и Хейверс видели, как электричка из Рамси-Таун и Черри-Хинтон привезла людей, которые скоро займут свои места в хранении или выдаче в библиотеках, у поливных шлангов в садах или у кухонных плит в двадцати восьми колледжах университета.

Хейверс молчала, пока они с грохотом, под стройный аккомпанемент выхлопов и плевков двигателя, проезжали мимо буйной зелени Паркерс-Пис, на который невозмутимым сторожем глядело полицейское управление. Безоблачное небо, отражаясь в окнах в два ряда, превращалось в серо-голубую шахматную доску.

— Вы получили мою записку, — сказала Хейверс, — насчет Торсона. Виделись с ним вчера?

— Его невозможно было найти.

— Он знает, что мы им интересуемся?

— Нет.

Хейверс затушила сигарету и не прикурила другую.

— Что вы думаете по его поводу?

— Все факты против него.

— Черные волокна ткани на теле Елены? Мотивы и возможности для убийства?

— Да, похоже, у него было и то и другое. А если так, то и орудие отыщется.

Линли напомнил Хейверс о бутылке вина, которую, по словам Сары Гордон, оставили на месте преступления, и поделился с ней мыслями, которые посетили его при виде этой бутылки, вдавленной во влажную землю острова. Бутылкой могли воспользоваться и оставить ее среди другого мусора.

— Но вы все равно считаете, что наш Торсон в убийцы не годится. У вас это на лице написано.

— Слишком все ясно, Хейверс. Да, признаюсь, мне такая ясность не по душе.

— Почему?

— Потому что убийство вообще и это в частности — грязное дело.

Хейверс притормозила у светофора и наблюдала, как горбатая женщина в длинном черном пальто медленно ковыляет через дорогу. Она шла опустив голову и толкала перед собой шаткую багажную тележку. Тележка была пуста.

Когда загорелся зеленый, Хейверс продолжила:

— Мне кажется, Торсон по уши в грязи, инспектор. Или совращение девочек не пачкает мужчину до тех пор, пока на него не пожалуются?

Линли был спокоен, несмотря на то, что Хейверс исподволь вызывала его на спор.

— Они не девочки, Хейверс. «Девочки» лучше звучит, и только. А на самом деле они совсем не девочки.

— Хорошо. Взрослые девушки под его началом. Разве он от этого становится чище?

— Нет. Конечно, не становится. Но у нас до сих пор нет прямых доказательств сексуального домогательства.

— Она была беременна, господи. Ее кто-то совратил.

— Или она кого-то совратила. Или они друг друга совратили.

— Или, как вы сами вчера сказали, ее изнасиловали.

— Возможно. Но у меня имеются некие соображения на этот счет.

— Какие же? — В голосе Хейверс слышались враждебные нотки. — Уж не придерживаетесь ли вы распространенного среди мужчин мнения, что она сама задрала юбку и получила удовольствие?

Линли повернулся к ней:

— Вам, женщинам, насчет удовольствия видней.

— Тогда о чем вы подумали?

— Елена обвинила Торсона в сексуальном домогательстве. Раз она выдвинула эти обвинения, сознавая, какое неприятное расследование ей предстоит, почему не рассказала об изнасиловании?

— А если ее изнасиловал какой-нибудь парень, с которым она встречалась, но не хотела заводить отношений.

— Вы только что сняли с Торсона все подозрения, Хейверс.

— Вы точно считаете его невиновным, — Хейверс ударила кулаком по рулю, — оправдываете его. Хотите повесить обвинения на другого. На кого?

И тут же, задав вопрос, вдруг проницательно посмотрела на Линли:

— Только не это! Неужели вы думаете, что…

— Я ни о чем не думаю. Я ищу разгадку. Хейверс резко повернула налево к Черри-Хинтон и поехала мимо лесопарка, где было много каштанов с золотыми кронами и покрытыми свежим осенним мхом стволами. Две женщины шли, склонившись друг к дружке, толкали перед собой коляски и горячо что-то обсуждали, отрывисто пуская облачка пара в морозный воздух.

В начале девятого Линли и Хейверс подъехали к дому на Эшвуд-корт. Машина Торсона, сверкая в утренних лучах выпуклыми зелеными крыльями, загородила узкую дорожку к дому. Малолитражка Хейверс, подъехав впритык, чуть было не уткнулась в багажник «триумфа».

— Ничего машинка, — произнесла Хейверс, — только на таких и разъезжают местные марксисты.

Линли подошел к машине Торсона и осмотрел ее. Сбоку на ветровом стекле в бусинки собралась влага. Он дотронулся до гладкого капота. И почувствовал едва уловимое тепло.

— Еще одна утренняя поездка, — сказал Линли.

— И поэтому он вне подозрений, да?

— И поэтому это что-то значит.

Они подошли к двери, Линли позвонил, пока Хейверс рылась в сумке в поисках записной книжки. На звонок никто не ответил, не послышались шаги, и Линли позвонил снова. Сверху донесся мужской голос: «Минутку!» Но прошла минутка, потом другая, а они продолжали стоять на серебристо-серой бетонной ступеньке, наблюдая, как сначала из одного, потом из второго дома на работу спешат соседи Торсона, а из третьего дома к медленно подкатившему «эскорту» ведут двух ребятишек. И только потом за витражом из матового стекла на двери мелькнула тень приближающегося человека.

Щелкнула задвижка. На пороге стоял Торсон. На нем был черный велюровый халат, который он завязывал на ходу. Халат свободно висел на плечах. На ногах у Торсона ничего не было.

— Мистер Торсон, — произнес Линли вместо приветствия.

Торсон вздохнул, перевел взгляд с Линли на Хейверс:

— Иисусе. Чудесно. Опять эти snuten[24].

Он резко откинул прядь. Неприбранные волосы по-мальчишески упали на лоб.

— Зачем вас опять принесло? Что вам нужно?

Ответа на свой вопрос он ждать не стал, развернулся и пошел по коридорчику к угловой двери, за которой оказалась кухня. Пройдя следом в дом, Линли и Хейверс увидели, как Торсон наливает себе кофе из массивного кофейника на кухонном столе. Он пил кофе, с шумом втягивая воздух, дуя перед каждым глотком. Усы его быстро покрылись капельками жидкости.

— Я бы предложил вам, но мне самому нужно выпить весь кофейник, чтобы проснуться. — И Торсон подлил себе еще кофе.

Линли и Хейверс сели за хромированный столик возле застекленных створчатых дверей. За ними виднелся просторный садик с террасой, где на плиточном полу расположилась садовая мебель. Поодаль был виден широкий шезлонг. В нем лежало смятое, размякшее от влаги одеяло.

Линли задумчиво перевел взгляд с шезлонга на Торсона. Тот тоже смотрел через окно кухни на мебель в саду. Затем медленно взглянул на Линли, и на лице его не дрогнул ни единый мускул.

— Мы, кажется, вытащили вас из ванной, — сказал Линли.

Торсон сделал еще глоток. На шее у него висела плоская золотая цепь. Она змеей обвивала грудь.

— Елена Уивер была беременна, — произнес Линли.

Торсон наклонился через стол, раскачивая кружкой. Вид у него был совершенно незаинтересованный, скорее, умирающий от скуки.

— Подумать только, я лишен возможности отпраздновать вместе с ней это замечательное событие.

— А вы планировали праздновать?

— Да откуда мне было знать?

— Я думал, вы в курсе.

— С чего бы?

— С того, что вы были с ней вечером в четверг.

— Я не был с ней, инспектор. Я был у нее. Вот в чем разница. Для вас, наверное, неуловимая, но все же существующая.

— Разница-то есть. Но дело в том, что Елена узнала о своей беременности в среду. Хотела ли она увидеться с вами? А может, вы хотели?

— Я сам к ней заехал. Без договоренности.

— А-а.

Торсон сильнее вцепился в кружку.

— Я понял. Ну конечно. Я был нетерпеливым папашей. Все ли хорошо с нашей крошкой, дорогая, начинаем складировать памперсы, золотко? Я правильно понял ход ваших мыслей?

— Нет. Не совсем так.

Хейверс перевернула страничку в своем блокноте.

— Если бы вы были отцом, вам захотелось бы узнать результаты теста. В том случае, если отцом были именно вы. Учитывая обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

— Я имею в виду обвинения в домогательстве. Беременность очень убедительное доказательство, не правда ли?

Торсон хохотнул:

— И что же я сделал, по-вашему, сержант? Изнасиловал ее? Срывал с нее одежды? Накачал ее наркотиками и бросился на нее?

— Вполне может быть, — ответила Хейверс, — но мне кажется, соблазнение больше в вашем духе.

— Не сомневаюсь, что на эту животрепещущую тему вы напишете не один трактат.

— У вас уже были проблемы со студентками? — спросил Линли.

— Что значит «были проблемы»? Какие проблемы?

— Проблемы а-ля Елена Уивер. Вас раньше обвиняли в домогательстве?

— Разумеется нет. Спросите в колледже, если вы мне не верите.

— Я говорил с доктором Каффом. Он подтверждает ваши слова.

— Но вам его слов недостаточно. Гораздо интереснее верить россказням паршивой глухой шлюшки, которая раздвинет ноги или откроет рот для любого идиота, если тот захочет.

— «Паршивая глухая шлюшка», — повторил Линли, — интересные слова вы подобрали. Вы считаете, что Елена Уивер была неразборчива в связях?

Торсон вернулся к кофе, налил еще кружку и не спеша отпил.

— Слухи ходили, — наконец произнес он, — колледж маленький. Там постоянно сплетничают.

— Так если она и являлась, — Хейверс демонстративно покосилась на своей блокнотик, — «паршивой глухой шлюшкой», почему бы и не оприходовать ее самому, как делали все остальные? Почему бы самостоятельно не прийти к выводу, что она, как вы изволили выразиться, — и снова Хейверс наигранно прищурилась, читая свои записи, — ах да, вот, нашла, «раздвинет ноги или откроет рот» вам навстречу? В конце концов, она сама была не прочь. Такой мужчина, как вы, без сомнения, предложил бы ей нечто большее, чем просто удовлетворение.

Торсон покраснел до ушей. Его лицо по цвету почти сливалось с аккуратными красновато-рыжими волосами. Совершенно спокойным голосом он наконец произнес:

— Мне очень жаль, сержант. Не могу вам ничем помочь, несмотря на все ваши мечты о свидании. Я предпочитаю худеньких женщин.

Хейверс улыбнулась, но не от удовольствия или удивления, а от того, что преследуемая жертва наконец-то попалась:

— Таких, как Елена Уивер?

—Djavla skit![25] Может, хватит?

— Где вы были в понедельник утром, мистер Торсон?

— На факультете английского языка.

— Я имею в виду раннее утро. Между шестью и половиной седьмого.

— Спал.

— Здесь?

— А где мне еще было спать, по-вашему?

— Мне казалось, вы нам сами расскажете. Соседи видели, как вы приехали как раз около семи.

— В таком случае соседи ошибаются. Кстати, кто именно? Эта корова из вон того дома?

— Некто видел, как вы подъехали к дому, вышли из машины и скрылись за дверью. Все это вы проделали в спешном порядке. Чем вы это объясните? Вы же не станете спорить, что «триумф» сложно перепутать с другой машиной.

— Выходит, что легко. Я был дома, инспектор.

— И сегодня утром?

— Сегодня?.. И сегодня.

— Двигатель еще теплый.

— И поэтому убийца — я? Значит, все, решено?

— Я еще ничего конкретно не решил. Я хочу знать, где вы были, вот и все.

— Дома. Я уже сказал. Не знаю, кого там увидели мои соседи. Но это был не я.

— Понятно.

Линли взглянул на Хейверс. Ему стало скучно, он устал от баталий с этим шведом. От Торсона требуется всего лишь правда. И только одним способом можно ее добиться.

— Сержант, прошу вас.

А Хейверс только этого и ждала. Со всеми подобающими церемониями она открыла блокнот на последней странице, где находился текст официального предупреждения. Линли в тысячный раз слушал, как Хейверс зачитывает текст, наверняка она знала его слово в слово, но продолжала читать, чтобы прибавить весу происходящему, а Линли с нарастающей неприязнью к Леннарту Торсону не стал лишать Хейверс возможности насладиться своей ролью.

— Итак, — произнес Линли, когда Хейверс закончила, — где вы были в воскресенье вечером, мистер Торсон? Где вы были рано утром в понедельник?

— Я требую адвоката.

Линли махнул рукой на телефон на стене:

— Пожалуйста. Мы никуда не спешим.

— Вы же знаете, что в такой час я никого не найду.

— Прекрасно. Мы подождем.

Торсон покачал головой, красноречиво, не сказать наигранно, изображая омерзение.

—Ладно. Я ехал в Сент-Стивенз-Колледж рано утром в понедельник. Со мной хотела встретиться одна старшекурсница. Я забыл ее работу дома, спешно вернулся, чтобы успеть на встречу вовремя. Что вам еще не терпится узнать?

— Ее работа. Понимаю. А сегодня?

— А сегодня ничего.

— Тогда как вы объясните состояние «триумфа»? Кроме того, что двигатель теплый, вся машина покрыта влагой. Где вы останавливались ночью?

— Здесь.

— Значит, мы должны поверить, что с утра вы вышли к машине, по неведомым причинам протерли ветровое стекло, вернулись в дом и отправились мыться?

— Да неинтересно мне, что вы оба…

— А еще просто так, развлечения ради, разогрели двигатель, хотя никуда конкретно не собирались?

— Я уже сказал…

— Вы уже много чего успели сказать, мистер Торсон. Только слишком много несостыковок.

— Если вы думаете, что я убил эту маленькую чертову сучку…

Линли поднялся:

— Мне нужно взглянуть на ваш гардероб. Торсон отпихнул кружку. Она заскользила по столу и свалилась в мойку.

— Вам понадобится ордер на обыск. И вы прекрасно это знаете!

— Если вы не виноваты, тогда и бояться нечего, не правда ли, мистер Торсон? Познакомьте нас со старшекурсницей, с которой вы встречались в понедельник утром, и отдайте нам все черные вещи, которые у вас имеются. Мы нашли на теле Елены Уивер черные волокна, — смесь полиэстера, вискозы и хлопка, и поэтому нужно просмотреть ваши вещи прямо сейчас и выбрать те, которые могут иметь отношение к делу.

— Все это дело —skit. Если вам так необходимы черные волокна, обратите внимание на университетскую форму. А впрочем, зачем? Ведь в этом поганом университете форма есть у всех.

— Интересная позиция. Спальня здесь? Линли направился к входной двери. По дороге, в гостиной, он заметил лестницу и поднялся по ней. Торсон бросился вслед, и Хейверс за ним еле поспевала.

— Ты, ублюдок! Ты не имеешь права…

— Это ваша спальная? — Линли указал на первую дверь от лестницы, вошел в комнату, открыл встроенный в стену гардероб. — Посмотрим, что тут у нас. Сержант, пакет.

Хейверс всучила ему пластиковый пакет для мусора, пока он рылся в шкафу.

— Вы еще пожалеете! Линли взглянул на Торсона:

— Где вы были в понедельник утром, мистер Торсон? Где вы были сегодня утром? Невиновному человеку нечего бояться.

— Но только если он невиновен. Если он ведет достойный образ жизни. Если ему нечего скрывать, — добавила Хейверс.

Каждая прожилка на шее Торсона надулась. Висок пульсировал, как натянутая струна. Его пальцы скользнули по поясу халата.

— Забирайте все. Черт с вами, я разрешаю. Забирайте все шмотки. И не забудьте вот это.

Он сдернул с себя халат. Под ним ничего не было. Руки Торсон положил на бедра.

— Мне от вас нечего скрывать.


— Я не знала, смеяться ли, аплодировать или арестовать его тут же за прилюдное раздевание, — говорила Хейверс, — этого парня хлебом не корми, дай только обнажиться.

— Да, уникальный в своем роде человек, — согласился Линли.

— Неужели так влияет на человека университетское окружение?

— Поощряет преподавателей обнажаться перед полицейскими? Не думаю, Хейверс.

Они остановились возле булочной в Черри-Хинтон, взяли две свежие булочки со смородиной и два еле теплых кофе. По дороге в город они пили из пластиковых стаканчиков, а Линли одновременно переключал скорость, чтобы у Хейверс была одна рука свободна.

— Этот случай о многом говорит, как вы считаете? Не знаю, как вам, но, мне кажется, он искал подходящий момент, чтобы… Я хочу сказать, он сгорал от нетерпения продемонстрировать… Ну, вы поняли.

Линли скомкал тонкую обертку от булочки и бросил ее в пепельницу, где было по меньшей мере штук двадцать окурков.

— Ему очень хотелось показать свою амуницию. Это не вызывает сомнения, Хейверс. И спровоцировали его на это вы.

Она быстро повернулась к нему:

— Я? Вы же знаете, я ничего такого не делала.

— Боюсь, все как раз наоборот. С самого начала ни его место в университете, ни его заслуги не произвели на вас впечатления…

— Да, потому что сомнительно и то и другое.

— …и потому он решил продемонстрировать вам размер того удовольствия, которого вы лишаетесь в наказание.

— Ну и придурок.

— Не спорю.

— Линли сделал еще глоток, включил вторую скорость, когда Хейверс поворачивала и выжимала сцепление.

— Но он сделал еще кое-что, Хейверс. В том-то вся и прелесть, если можно так сказать.

— В чем же, помимо того, что я давно уже так с утра не веселилась?

— Он подтвердил слова Елены Уивер, сказанные Теренсу Каффу.

— Каким образом? Что она ему сказала? Линли переключил на третью скорость, потом на четвертую, прежде чем ответить.

— Елена рассказала доктору Каффу, что, когда Торсон домогался ее, он поведал о трудностях с девушкой, на которой он собирался жениться.

— О каких трудностях?

— О сексуальных, из-за размера его эрегированного члена.

— Бедняжка не могла вместить такого великана? Я правильно поняла?

— Абсолютно.

Глаза у Хейверс загорелись.

— А как Елена узнала бы о размерах, не скажи он ей об этом сам? Наверное, надеялся заинтересовать Елену. А потом дал посмотреть, чтобы у нее слюнки потекли.

— Скорее всего. В общем, двадцатилетняя девушка едва ли могла выдумать такое, как вы считаете? Если бы Елена врала, она бы насочиняла про Торсона кучу всяких мерзостей. А он всего лишь навсего вульгарен, в чем мы сами недавно убедились.

— Значит, он лгал, утверждая, что на него возвели напраслину. И, — Хейверс, не скрывая удовольствия, улыбнулась, — раз это ложь, значит, и все остальное тоже ложь.

— Посмотрим.

— Но…

— Рулите, Хейверс.

Они отправились в центр и после небольшого затора на дороге из-за двух столкнувшихся такси в самом начале Стейшн-роуд прибыли в полицейское управление, где выложили сумку с вещами, собранную в доме Торсона. Дежурный полицейский открыл им дверь в главный вестибюль, кивнув на удостоверение Линли. В кабинет суперинтенданта они поднялись на лифте.

Шихан стоял у пустого стола секретарши, прижав к уху телефонную трубку. Его разговор состоял из одних «черт» да «будь все проклято». Наконец он раздраженно произнес:

— Он уже два дня как угорелый носится с телом девочки, и никаких результатов, Дрейк… Если вы не согласны с его заключениями, вызывайте специалиста из Лондонского полицейского управления, и покончим с этим… Меня не волнует, что по этому поводу думает ваш инспектор. Беру его на себя. Сделайте то, о чем я вас прошу. Послушайте. Я не ставлю иод сомнение вас как начальника отдела, но если вы не согласны с отчетом Плезанса, а он не разделяет вашу точку зрения, то тут уж ничего не попишешь… У меня нет полномочий его уволить. Так-то. Звоните в Лондон.

Положив трубку, он не выказал особого удовольствия, увидев Новый Скотленд-Ярд в лице Линли и Хейверс и еще раз вспомнив, что в расследовании убийства Елены Уивер ему без посторонней помощи не обойтись.

— Неприятности? — спросил Линли.

Шихан взял стопку папок с секретарского стола и порылся на полке с надписью «входящие».

— Ну что за женщина, — произнес он, кивая на пустующее кресло, — с утра позвонила, сказала, что больна. У нашей Эдвины особый нюх на предстоящие запарки.

— У вас запарка?

Шихан схватил три бумаги с полки, сунул их вместе с папками под мышку и прошагал в свой кабинет. Линли и Хейверс проследовали за ним.

— Этот инспектор из Хантингдона не дает мне прохода со своей так называемой стратегией «обновленных общественных отношений», — это чтобы впредь вы, ребята, реже мозолили глаза университетским шишкам. У меня здесь похоронное бюро, родители требуют тело Елены Уивер через каждые пятнадцать минут. А сейчас еще.. — Шихан посмотрел на пакет, которым помахивала Хейверс, — вижу, вы мне еще что-то принесли.

— Одежду на экспертизу, — ответила Хейверс, — нужно убедиться, совпадают ли волокна этих вещей с найденными на теле. Если ответ будет хоть сколько-нибудь положительный, тогда, возможно, мы на правильном пути.

— И арестуете кого-нибудь?

— Похоже на то.

Шихан мрачно кивнул:

— Как же мне не хочется давать этим двум непримиримым молодцам еще один повод к драке, но ничего не поделаешь. Они грызутся из-за орудия убийства со вчерашнего дня. Может, это их хоть как-то отвлечет.

— Они так и не решили ничего? — спросил Линли.

— Плезанс решил. Дрейк не согласен. Он не подписывает отчет и со вчерашнего дня все тянет и тянет и не звонит в Лондон. Профессиональная гордость, знаете ли, не говоря уже о вопросах компетенции. Сейчас он боится, что Плезанс прав. За скоропалительное увольнение парня ему придется туго, вот он и медлит, потому что признать правоту парня ему тоже нелегко.

— Шихан бросил папки и бумаги на стол, на страницы из принтера. Он покопался в верхнем ящичке своего стола и вытащил пачку мятных конфет. Угостив Линли и Хейверс, Шихан опустился в кресло и ослабил галстук. За дверью на столе Эдвины зазвонил телефон. Но Шихан проигнорировал его.

— Любовь и смерть. Добавьте гордости, и с вами покончено, я прав? — сказал он.

— Дрейк не хочет только вмешательства Лондона или вообще любого постороннего вмешательства?

В приемной секретаря с удвоенной силой зазвонили телефоны. Но Шихан не обращал на них никакого внимания.

— Дрейка бросает в дрожь при мысли, что на помощь ему должны прийти настоящие специалисты из Лондона. Один факт вашего здесь присутствия ставит на уши весь уголовный розыск. И Дрейк не хочет, чтобы то же самое случилось в отделе экспертизы, где и без того Плезанс вот-вот выйдет из повиновения.

— Дрейк не будет против человека, не имеющего отношения к Ярду? Если этот кто-то взглянет на тело и поработает с Дрейком и Плезансом бок о бок, а потом они все вместе составят отчет?

Лицо Шихана напряглось от интереса.

— Что вы задумали, инспектор?

— Как насчет независимого эксперта?

— Не годится. У нас нет средств, чтобы платить посторонним.

— Вам не нужно будет платить.

Кто-то забежал в приемную и прерывающимся голосом ответил на телефонный звонок.

— Мы получим нужную информацию и обойдемся без специалистов из Лондона, которые своим присутствием дадут всем понять, что компетенция Дрейка под вопросом.

— И что потом, когда на суде им придется давать показания, инспектор? Ни Дрейк, ни Плезанс не станут давать показаний, которые не являются их собственными.

— Если они будут ассистировать и согласятся с мнением эксперта, то станут.

Шихан в задумчивости покатал мятной упаковкой по столу.

— Можно это организовать без лишнего шума?

— Так, чтобы только Дрейк и Плезанс знали, что эксперт за главного? — Когда Шихан кивнул, Линли Продолжил: — Дайте мне телефон.

Из приемной послышался женский голос, робкое «суперинтендант?». Шихан поднялся, вышел к женщине-констеблю, которая отвечала на телефонный звонок. Пока они разговаривали, Хейверс повернулась к Линли:

— Вы подумали о Сент-Джеймсе? Вы считаете, он сможет приехать?

— Быстрее всех остальных. И без всяких бумажек, без всякой политики. Нужно молиться, чтобы в ближайшие дни его никуда не вызвали на освидетельствование.

В это время в кабинет ворвался Шихан, подлетел к металлической вешалке, где висело его пальто. Он сгреб пальто в охапку, схватил пакет, который лежал на стуле рядом с Хейверс, перекинул его женщине-констеблю, которая побежала вслед за ним к двери.

— Проследите, чтобы этот пакет отправился к ребятам на экспертизу, — бросил ей Шихан и посмотрел на Линли и Хейверс, — за мной.

Линли все понял по выражению лица суперинтенданта. Такое лицо он видел уже тысячу раз. Линли и сам ощущал, как застывает в мрачной злобе, если ему сообщают о преступлении.

Поэтому, поднимаясь, он уже был готов к словам Шихана:

— У нас еще тело.

Глава 15

Завывая сиренами и сверкая сигнальными огнями, две патрульные полицейские машины во главе целого кортежа неслись к деревушке Мэдингли, что к западу от Кембриджа, прорываясь сквозь Лэнсфильд-роуд, летя по Болотному шоссе и вверх по Бэкс. Студенты оборачивались им вслед, велосипедисты выскакивали на тротуар, облаченные в черные мантии преподаватели останавливались по дороге на лекции.

Малолитражку Хейверс с обеих сторон зажали машина Шихана с сиреной и вторая патрульная. Следом мчался фургон с экспертами-криминалистами и рядом «скорая» в тщетной надежде, что «тело» не обязательно значит «мертвое».

Кортеж взлетел на эстакаду над шоссе МП и пронесся мимо скопища деревенских домиков. Выехав за пределы Мэдингли, машины последовали Друг за другом по узкой дороге. Фермерские угодья начинались всего в паре километров от Кембриджа — довольно резкая смена пейзажа. По границам полей, недавно засеянных озимыми, тянулись заросли боярышника, шиповника и падуба.

Кортеж свернул возле трактора, наполовину съехавшего с дороги, на его гусеницах кусками засохла грязь. На тракторе стоял человек в пиджаке размера на два больше, чем нужно, воротником он закрыл уши и весь сжался, защищаясь от холодного ветра. Человек помахал рукой и спрыгнул на землю. Позади трактора лежала сильно смахивающая на колли собака, услышав отрывистую команду хозяина, она тут же вскочила и подбежала к нему.

— Сюда.

Человек, представившись Бобом Дженкинсом, указал на свой дом примерно в четверти мили от трактора, дом находился в стороне от дороги, недалеко от него расположился амбар и другие служебные сооружения, а за ними поля.

— Ее нашла Шаста.

Собака, услышав свое имя, навострила уши, сдержанно, будто отдавая честь, махнула хвостом и проследовала за своим хозяином туда, где примерно в двадцати футах от трактора, в зарослях тростника и папоротника у основания изгороди лежало тело.

— В жизни не видел ничего подобного, — сказал Дженкинс, — уж зря, наверное, надеялся, что этот проклятый мир нас не затронет.

Он потер раскрасневшийся от холода нос и, прищурившись, посмотрел на северо-восток, откуда дул ветер, неся с собой холод седого Северного моря. От такого ветра за изгородью не спрячешься.

— Черт, — произнес Шихан, присев рядом с телом. К нему присоединились Линли и Хейверс.

Это была девушка, высокая, стройная, с копной пепельных волос. На ней была зеленая футболка, белые шорты, спортивная обувь и довольно грязные носки, левый носок собрался гармошкой на щиколотке. Девушка лежала на спине, вздернув подбородок, с открытым ртом и застывшим взглядом. Вся ее грудь была алой, кое-где виднелась черная пыль несгоревшего пороха. С первого взгляда было ясно, что «скорая» помощь понадобится, только чтобы отвезти тело на вскрытие.

— Вы до нее дотрагивались? — спросил Линли у Боба Дженкинса.

Одна только мысль о том, что к телу можно прикоснуться, испугала мужчину.

— И пальцем не прикоснулся. Шаста ее обнюхала, но быстро отскочила, почуяв порох. Ее на порох не натаскивали.

— Вы не слышали выстрелов сегодня утром? Дженкинс покачал головой:

— С утра я занимался мотором. Я его то включал, то выключал, проверяя карбюратор, поэтому постоянно стоял шум. Если кто-то и выстрелил в нее, — Дженкинс кивнул на девушку, но не посмотрел на нее, — я все равно бы не услышал.

— А собака?

Левой рукой Дженкинс непроизвольно потянулся к собаке. Шаста моргнула, часто задышала, высунув язык, и отреагировала на ласку хозяина еще одним строгим движением хвоста.

— Она вроде бы начала лаять, — ответил Дженкинс, — но я слушал радио через шум мотора, поэтому прикрикнул на нее.

— Вы не припомните время?

Дженкинс покачал было головой. Но тут его вдруг осенило, и он поднял палец, обтянутый перчаткой:

— Около шести это было.

— Вы уверены?

— Передавали новости, а я хотел послушать, что премьер решил насчет подоходного налога, —Дженкинс скользнул взглядом по телу, — тогда в нее, наверное, и выстрелили. Но Шаста может и так залаять, с нее станется.

Полицейские уже раскатывали заградительную ленту и обозначали ею место преступления, а эксперты, криминалисты разгружали свой фургончик. Полицейский фотограф подошел к телу с фотоаппаратом, прикрываясь им как щитом. Вокруг глаз и возле рта у него залегли зеленоватые тени. Он все это время поодаль ждал, когда Шихан закончит изучать насквозь пропитанную кровью футболку девушки и разрешит сфотографировать тело.

— Дробовик, — определил Шихан и крикнул криминалистам: — Ребята, смотрите внимательно, ищите пыжи. — Не поднимаясь с корточек, Шихан покачал головой. — Легче будет найти иголку в стоге сена.

— Почему? — спросила Хейверс.

Шихан удивленно посмотрел на нее. Линли объяснил:

— Она городская, суперинтендант. — И затем обратился к Хейверс: — Сезон охоты на фазанов.

Шихан продолжил:

— Чтобы подстрелить фазана, сержант, надо обзавестись дробовиком. Сезон начинается через неделю. Наступает время, когда любой придурок, у которого руки чешутся пострелять, чует зов крови и палит по чему ни попадя. К концу месяца все будет в дырках.

— Но не в таких же.

— Нет, не в таких. Несчастным случаем это не назовешь.

Шихан порылся в кармане брюк и вытащил оттуда бумажник, а из бумажника достал кредитную карту.

— Обе на пробежке, — задумчиво произнес он, — обе девушки. Обе высокие, с длинными, светлыми волосами.

— Вы хотите сказать, мы ищем серийного убийцу? — В вопросе Хейверс слышалось сомнение и разочарование, словно она не ожидала услышать такое предположение от суперинтенданта кембриджской полиции.

Острым краем кредитной карточки Шихан смахнул грязь и листья, которые прилипли к окровавленной футболке убитой. Возле левой груди проступили слова «Куинз-Колледж», напечатанные вокруг герба колледжа.

— Вы имеете в виду какого-нибудь придурка, который очень любит убивать именно светловолосеньких да спортивненьких? — спросил Шихан, — Нет, не думаю. Серийные убийцы обычно себе не изменяют. Убийство несет на себе их почерк. Вы меня понимаете: убью-ка еще одну кирпичом, а противные полицаи подумают, что вычислили меня.

Он отер карточку, достал носовой платок ржавого цвета и вытер руки, затем с трудом поднялся на ноги.

— Сними ее, Грэхам, — кинул Шихан через плечо фотографу, который тут же приблизился к трупу.

Криминалисты зашевелились, два констебля в полицейской форме начали дюйм за дюймом прочесывать весь прилегающий участок.

— Мне вон на то поле, если я вам больше не нужен, — сказал Боб Дженкинс и кивнул туда, куда направлялся с самого начала, пока собака не обнаружила тело.

Примерно в трех ярдах от мертвой девушки Линли заметил брешь в изгороди, через которую виднелись ворота, ведущие на соседнее поле.

— Подождите секундочку, — сказал он фермеру и обратился к Шихану: — Нужно поискать следы вдоль изгороди, суперинтендант. Следы ног. Или шин, может автомобильных, может велосипедных.

— Точно, — ответил Шихан и пошел отдать распоряжение.

Линли и Хейверс отправились к воротам. Они были как раз в ширину трактора, с обеих сторон к ним примыкали густые заросли боярышника. Линли и Хейверс осторожно через них перебрались. Земля на поле была рассыпчатая и нежная, поэтому, несмотря на обилие следов у ворот, они представляли собой простые вмятины.

— Ничего интересного, — сказала Хейверс, обследовав местность, — но если он залег и ждал ее…

— Тогда он должен был ждать ее вот здесь, — заключил Линли.

Он внимательно обвел взглядом участок земли у ворот. Найдя, что искал, — отпечаток на земле, непохожий на остальные, — он произнес:

— Хейверс.

Она подошла. Линли указал на вмятину, похожую на восклицательный знак с четко пропечатанной точкой.

— Колено, голень, носок, — произнес Линли. — Вот здесь, под прикрытием изгороди убийца стоял на одном колене, положив ружье на перекладину ворот. И ждал.

— Но откуда он узнал…

— Что она будет здесь пробегать? Так же как и убийца Елены Уивер знал, где ее искать.


Джастин Уивер поскребла ножом краешек сгоревшего тоста, наблюдая, как сажа, похожая на мелкий порох, летит в сверкающую кухонную раковину. Она тщилась найти в себе хотя бы толику сострадания и понимания, зачерпнуть, как из глубокого колодца, воды и наполнить то, что высушили события последних восьми месяцев, последних двух дней. Но если и существовал внутри источник сочувствия, то он давным-давно зачах и превратился в голую пустыню ненависти и отчаяния. А такая почва не дает урожая. Они потеряли дочь, твердила Джастин. У них одно горе на двоих. Вот только с понедельника она чувствует себя несчастной, но не Елена тому виной, все та же мелодия боли, только теперь в другой тональности.

Энтони и его бывшая жена в полной тишине вернулись вчера вечером домой. Они были в полиции. Потом в похоронной конторе. Выбирали гроб, обговаривали детали и с ней, Джастин, ничем не поделились. И только когда она принесла тоненькие бутерброды и пирог, налила чаю, передала каждому ломтик лимона, молоко и сахар, только тогда она услышала человеческую речь вместо прежних односложных ответов. Первой заговорила Глин, дождавшись наконец своего часа и обнажив оружие, которое и по месту и по времени пришлось как нельзя кстати.

Глин говорила, глядя на протянутую тарелку с бутербродами и не прикасаясь к ней:

— Я не хочу видеть тебя рядом с телом моей дочери, Джастин.

Они сидели в гостиной за кофейным столиком. Горел искусственный камин, фальшивые языки пламени с тихим шипением вылизывали фальшивый уголь. Шторы были опущены. Глухо тикали электронные часы. Какая уютная, какая элегантная комната.

Сначала Джастин промолчала, посмотрела на мужа, ожидая, что он сейчас остановит Глин, скажет ей что-нибудь. Но тот внимательно разглядывал чашку с чаем и блюдце. И только на скуле заиграли желваки.

Он знал, что рано или поздно это случится, подумала Джастин.

— Энтони?

— С Еленой тебя по-настоящему ничего не связывало, — продолжала Глин. Ее голос звучал необыкновенно ровно, рассудительно. — Поэтому прошу тебя не ходить на похороны. Надеюсь, ты сама все понимаешь.

— Я десять лет была ей мачехой.

— Пожалуйста, не надо, ты была второй женой ее отца, не больше.

Джастин поставила тарелку на стол. Она окинула взглядом ровненькую стопку бутербродов, отметила, что у нее получился правильный узор. Яйца, салат, крабы, холодная ветчина, плавленый сыр. Корочки аккуратно удалены, хлеб нарезан ровно, будто по линеечке. Глин продолжала:

— Мы отвезем тело Елены в Лондон на прощальную церемонию, поэтому без Энтони ты пробудешь всего-то несколько часов. А затем будете устраивать свою жизнь, как вам нравится.

Джастин уставилась в одну точку и никак не могла найти ответ.

Глин не умолкала, словно весь свой монолог продумала заранее:

— Мы так и не выяснили до конца, почему Елена родилась глухой. Говорил ли тебе об этом Энтони? Мне кажется, мы могли бы это выяснить, провести какие-то обследования, например на генетическом уровне, ты меня понимаешь, надеюсь, но нам тогда это и в голову не пришло.

Энтони наклонился, поставил чашку на столик. Он не выпускал из рук блюдце, словно оно вот-вот Упадет.

— Я не понимаю… — произнесла Джастин.

— Видишь ли, Джастин, у тебя тоже может родиться глухой ребенок, если у Энтони с генами не все в порядке. Я решила, что должна тебя предупредить. Справишься ли ты, я имею в виду твое эмоциональное состояние, если у тебя родится ребенок-инвалид? Готова ли ты к тому, что ребенок с такими особенностями будет вставлять палки в колеса твоей карьеры?

Джастин посмотрела на мужа, но он избегал ее взгляда. Одну руку Энтони нетвердо сжал в кулак, положив ее на бедро.

— Неужели этот разговор так необходим, Глин?

— Да.

Глин потянулась за чашкой и некоторое время внимательно изучала фарфоровую розочку, вертя чашку то вправо, то влево, будто любуясь рисунком.

— Так-то. Вроде я все сказала. — Глин поставила чашку на место. — Я не останусь на ужин. — И ушла, оставив их наедине.

Джастин повернулась к мужу, ожидая объяснений, но тот не шевелился. Уивер весь растворился в себе, его скелет, плоть и кровь будто рассыпались в прах и пепел, из которых возникли все люди на земле. Какие маленькие у него руки. Впервые в жизни Джастин задумалась над тем, почему ей так хотелось надеть ему на палец именно это широкое обручальное кольцо из белого золота — самое большое, самое яркое в магазине, только такое кольцо могло венчать собой их брак.

— Ты тоже этого хочешь? — наконец спросила Джастин.

Веки у него были воспаленные, опухшие.

— Что?

— Хочешь, чтобы я не присутствовала на похоронах? Ты тоже этого хочешь, Энтони?

— Да, так будет лучше. Попытайся понять.

— Понять? Что понять?

— Она не несет ответственности за свои слова и поступки. И действия свои не контролирует. Это слишком глубоко внутри, Джастин. Попытайся понять.

— И не ездить на похороны.

Он шевельнул пальцами, поднял и опустил их, и Джастин уже знала, что он ответит.

— Я причинил ей боль. Я бросил ее. Я столько ей должен. Я обеим им слишком много должен.

— О боже.

— Я уже говорил с доктором Теренсом Каффом о заупокойной службе в пятницу в церкви Сент-Стивенз. Ты будешь там присутствовать. Все ее друзья будут там.

— И это все? Все? Так, значит, ты рассудил? А насчет нашего брака? Нашей жизни? Моих отношений с Еленой?

— Речь не о тебе. Ты не можешь обижаться.

— Ты даже не спорил с ней. Ты мог бы вступиться за меня.

Энтони наконец посмотрел на Джастин:

— Так надо.

Джастин промолчала. Ненависть еще сильнее сдавила ей грудь. Но она не сказала больше ни слова. Будь умницей, доченька, повторяла мама, если вдруг в Джастин просыпалось желание поскандалить с мужем, словно она какая-нибудь сварливая бабенка. Будь умницей.

Джастин положила тост на решеточку, которую вместе с вареными яйцами и сосисками поставила на белый плетеный поднос. Умницы-дочки должны быть сердобольными. Лапочки-дочки должны прощать, прощать и прощать. Забудь о своем «я». Откажись от него. Есть вещи гораздо важнее. Это будет по-христиански.

Не получается. Стремясь правильно оценить свое поведение, Джастин вспоминала время, потраченное на поиски подхода к Елене, бесконечные утренние пробежки бок о бок с Еленой, вечера, убитые на помощь Елене в ее письменных работах, невыносимо долгие воскресенья, полные ожиданья отца и дочери, когда те отправлялись в занимательные поездки, с помощью которых Энтони пытался вернуть любовь и доверие Елены.

Джастин отнесла поднос в застекленную гостиную, где за плетеным столиком сидел ее муж со своей бывшей женой. Вот уже полчаса они довольствуются грейпфрутовыми дольками и кукурузными хлопьями, пора бы им уже приняться за яйца, колбасу и тосты.

Наверное, она должна сказать следующее: «Вам нужно поесть. Вам обоим».

И будь она какой-нибудь другой Джастин, пять этих слов прозвучали бы искренне. Но Джастин молча села на свое любимое место, спиной к двери, напротив мужа. Налила ему кофе. Энтони посмотрел на нее. За эти два дня он постарел на десять лет.

— Опять еда. Я не буду. Не переводи продукты, — сказала Глин, неотрывно следя за тем, как Джастин очищает себе вареное яйцо. — Ты сегодня бегала с утра? — спросила Глин, а когда Джастин ничего не ответила ей, продолжила: — Наверное, ты скоро опять почувствуешь потребность в утренней пробежке. Женщине очень важно не терять форму. У тебя, наверное, на всем теле ни единой растяжечки?

Джастин уставилась на нежный белок, который зачерпнула ложечкой из яйца. Она честно пыталась проглотить слова Глин, как успешно делала это раньше, но после вчерашнего разговора, словно переступив какую-то внутреннюю преграду, сказала:

— Елена была беременна. — Джастин подняла глаза. — Восемь недель.

Уиверу будто дали пощечину, так изменилось его посеревшее лицо. Глин довольно улыбнулась.

— Вчера здесь был полицейский из Скотленд-Ярда, — сказала Джастин. — Он и сообщил мне об этом.

— Беременна? — отозвался Энтони помертвевшим голосом.

— Вскрытие показало.

— Но кто… как?.. — Чайная ложка задрожала в его руках и со звоном упала на пол.

— Как? — захихикала Глин. — Как обычно детей делают? — Она кивнула Джастин: — Дорогая, а ведь это твой звездный час.

Энтони так медленно поднял голову, словно на его плечах лежал тяжелый груз:

— Что ты имеешь в виду?

— А ты не видишь, как она смакует все происходящее? Ты спроси, может, она давно все знает? Может, вскрытие ее совсем не удивило? Нет, знаешь, лучше спроси, как она поощряла твою дочку ложиться в постель с мужчиной при первой возможности. — Глин наклонилась через стол. — Ведь Елена мне все рассказывала, Джастин. О разговорах ваших сердешных, о том, как ей следовало быть осторожной.

— Ты поощряла ее, Джастин? Ты знала обо всем? — спросил Энтони.

— Разумеется, она обо всем знала.

— Неправда, — ответила Джастин.

— Милый, Джастин хотела, чтобы Елена забеременела, не сомневайся. Больше всего на свете она мечтала разлучить тебя с дочерью. Ведь тогда бы ее мечта исполнилась. Ты. Один. И никаких соперников.

— Неправда, — протестовала Джастин.

— Она ненавидела Елену. Желала ей смерти. Не удивлюсь, если она на самом деле и есть убийца.

По лицу Энтони было видно, что на мгновение, на долю секунды он в это поверил. Джастин поняла, о чем он подумал: когда по текстофону пришел звонок, в доме, кроме нее, не было ни души, на пробежку с утра она отправилась без собаки, ударить и задушить его дочь — дело недолгое.

— Господи, Энтони, — произнесла Джастин.

— Ты знала.

— Что у Елены был любовник? Да. Но это все. И я говорила с ней. Да. О чистоте… и гигиене. О мерах предосторожности, чтобы она…

— Кто это был?

— Энтони, прошу тебя.

— Черт побери, кто это был?

— Она его знает, — вставила Глин, — видно же, что знает.

— И долго? — спросил Энтони. — Долго это продолжалось?

— Они занимались этим прямо здесь, Джастин? Прямо здесь? Пока ты была дома? Ты подглядывала? Подслушивала под дверью?

Джастин отпрянула. Она вскочила из-за стола, не зная, что сказать.

— Я жду ответа, Джастин. — Энтони повысил голос. — Кто склонял к этому мою дочь?

Джастин с трудом подобрала слова:

— Она сама к этому стремилась.

— Ну да. — Глаза Глин засверкали, она всезнающе посмотрела на Джастин. — Так мы и поверили.

— Ах ты, змея.

— Мне нужны факты, Джастин. — Энтони поднялся со своего места.

— В таком случае езжай на Тринити-лейн и все узнаешь.

— Тринити… — Энтони посмотрел из окна на свой «ситроен» на аллейке. — Нет.

Молча, не надевая пальто, он вышел, и ветер быстро подхватил рукава его полосатой рубашки. Он сел в машину.

Глин потянулась за яйцом.

— А ведь все вышло совсем не так, правда?


Адам Дженн уставился на аккуратненькие строчки рукописного текста, но не понимал ни слова. Крестьянское восстание. Регентский совет. Еще один вопрос: явился ли виной всему регентский совет, а не внедрение нового налога, в результате которого в 1381 году началось восстание?

Адам прочитал несколько строк о Джоне Болле и Уоте Тайлере, о короле. Для лидера у Ричарда II было мало способностей и не было хватки, и в итоге все его наилучшие побуждения пошли коту под хвост. Он хотел угодить всем и потерпел крах. На собственном примере Ричард доказал, что секрет успеха не в «правильных» родителях. Только с помощью смекалки можно чего-то добиться. И в личной жизни, и на профессиональном поприще поможет только смекалка: и преграды будут позади, и лоб останется в целости.

Этого принципа Адам придерживался и в учебе. Он очень серьезно подошел к выбору научного руководителя, часами перебирая кандидатов на пост руководителя Пенфорской кафедры. В конце концов выбор пал на Энтони Уивера, когда Адам решил, что на эту должность университет, скорее всего, назначит медиевиста из Сент-Стивенз-Колледжа. А раз научный руководитель — заведующий кафедрой истории, то можно рассчитывать на всевозможные льготы, с помощью которых ему будет намного легче сделать научную карьеру. Для начала, скажем, неплохо стать старшим преподавателем, получить пару-тройку аспирантов, потом научным сотрудником и, наконец, к своему сорок пятому дню рождения профессором. Когда же Энтони Уивер взял Адама к себе в ассистенты, да еще попросил его позаботиться о своей дочке, мечты показались более чем реальными. Второй год обучения профессорской дочери должен был с помощью Адама пройти более гладко, чем первый, и юноша понимал, что эта задача — еще одна реальная возможность доказать, пускай только себе, что он достаточно проницателен и в научной сфере его ждет успех. Услышав о глухой девушке впервые, радостно предвкушая, как будет благодарен ему профессор за покровительство его растерявшейся девочке, он не подумал об одном. О самой Елене.

Наверное, думал Адам, это будет сгорбленная, бледная мышка со впалой грудью, примостившаяся на самом краю старенького дивана с поджатыми ногами, невзрачная, как вялый полевой цветочек. На ней будет платьишко в розочку. Носки по щиколотку, грязные туфли. И только ради доктора Уивера он, Адам, торжественно исполнит свою миссию, но в то же время будет снисходителен — до чего же трогательно! Положит в карман маленький блокнотик, чтобы в любой момент объясняться с помощью записок. По дороге к доктору Уиверу он уже не сомневался в правильности своих представлений о Елене. И историческую кафедру, которая соберется сегодня по случаю Михайлова дня, Адам рисовал себе вместе с Еленой. Для начала он распрощался со стареньким диваном, — в этом царстве изысканности из стекла и кожи старье и тряпье и пяти минут не продержится, но образ застенчивой и услужливой, неполноценной девушки где-нибудь в углу, вздрагивающей от каждого шага, зацепился крепко.

Елена приблизилась к нему танцующей походкой, на ней было черное платье в облипочку, в ушах сережки из оникса, локоны вторили каждому дви жению ее тела и изгибались почти так же, как бедра. Она улыбнулась и сказала: «Привет, ты Адам?» — кажется, так, ведь она говорила не совсем отчетливо. Он отметил запах зрелых плодов, исходящий от нее, отсутствие бюстгальтера, обнаженные ноги. Все мужчины в гостиной следили за каждым ее движением, и предмет разговора в тот момент их совсем не волновал.

Рядом с ней мужчина чувствовал себя главным человеком в ее жизни. Адам сам вскоре в этом убедился. Проницательный Адам понял, что Елене нужно смотреть на собеседника в упор, чтобы читать по губам, поэтому и создается такое ощущение. Потому и влечет его к Елене, думал он одно время. Вот только в первый же вечер знакомства с Еленой он с трудом отводил взгляд от ее сосков, от ее напряженных, проступающих сквозь ткань платья, требующих ласки и жадных поцелуев, сосков. Адам чувствовал, как ноют руки от желания обхватить ее талию, сжать ягодицы, прижать к себе.

Но он ничего этого не сделал. Так и не сделал. Ни разу, за все то время, что они провели наедине. Они даже не целовались. Однажды Елена вдруг погладила его по бедру, но он машинально отбросил ее руку. Она удивленно засмеялась, но ничуть не обиделась. Ему же хотелось избить ее и так же сильно хотелось трахнуть. Он чувствовал, как желание раскаленной бритвой выжигает все нутро, как хочется ему и насилия, и полового акта, только бы услышать, как она кричит от боли, только бы увидеть, как она уступает ему, сопротивляясь.

Сближаясь с любой женщиной, он испытывал одно и то же странное чувство. Что-то между вожделением и омерзением. Опять и опять в его памяти крутилось воспоминание, как отец бьет мать, с какими криками они потом совокупляются.

Знакомство с Еленой, встречи с Еленой, готовность повсюду ее сопровождать — все это необходимо, чтобы преуспеть на научном и учебном поприще. Но, как говорится: ноготок увяз, всей птичке пропасть.

Адам понимал это по постоянным вопросам доктора Уивера: «Как дела с Еленой?» В первый же вечер Уивер, глаз не сводивший с дочери, засветился от удовольствия, когда та подошла именно к Адаму. Адам быстро сообщил, что успех в той среде, где Энтони Уивер играет главную роль, зависит только от того, как устроится жизнь Елены.

— Она прекрасная девушка,—повторял Уивер, — рядом с ней любой мужчина будет счастлив.

Интересно, думал Адам, сколько ухабов, канав и тупиков появилось у него на пути к цели после смерти Елены. Адам выбрал доктора Уивера научным руководителем только потому, что ожидал от этого всевозможных выгод, но сейчас понимал, что, беря его в ассистенты, доктор Уивер преследовал свои цели. Доктор Уивер не делился ими, называл их розовой мечтой. Но Адам отлично знал, о чем мечтает доктор Уивер.

Он просматривал материалы к работе о бунтах в графствах Кент и Эссекс в четырнадцатом веке, когда дверь в кабинет открылась. Адам поднял голову, затем резко отодвинул стул и, недоумевая, поднялся, потому что в кабинет входил доктор Уивер. Адам не ждал профессора еще несколько дней, поэтому не обращал особого внимания на грязные чашки, тарелки и раскиданные повсюду исписанные бумаги. Но не в тарелках дело: Адам покрылся испариной, а щеки залило румянцем, потому что все это время он размышлял о профессоре.

— Доктор Уивер, я не ждал вас… — Адам умолк. На Уивере не было ни пиджака, ни пальто, его черные волосы растрепались от ветра. Ни дипломата, ни книг под мышкой. Зачем бы ни пришел Уивер, визит его не был рабочим.

— Она ждала ребенка.

В горле у Адама пересохло. С час назад он согрел себе чаю, но не выпил: хлебнуть бы сейчас. Но единственное, что он сумел сделать, — это медленно подняться на ноги.

Уивер захлопнул за собой дверь, но в кабинет не проходил.

— Я не обвиняю тебя, Адам, наверное, вы любили друг друга.

— Доктор Уивер…

— Просто мне бы хотелось, чтобы вы предохранялись. Ведь это не лучший способ начинать совместную жизнь, ты согласен со мной?

Адам не знал, что сказать. Казалось, все его будущее зависит от следующих минут, от того, как он поведет себя. Он балансировал на грани между правдой и ложью, раздумывая, чему отдать предпочтение и не проиграть в итоге.

— Я был в ярости, когда Джастин мне все рассказала. Я чувствовал себя папашей восемнадцатого века, который требует сатисфакции. Но я-то знаю, как в наше время складываются отношения между людьми. Скажи мне одно: сделал ли ты ей предложение? Загодя. Перед тем, как лечь с ней в постель.

Адаму хотелось рассказать, что они часто говорили о свадьбе, что поздними вечерами они непрерывно общались по текстофону, строили планы, делились чаяниями, обещали посвятить друг Другу остаток дней своих. Но в таком случае ему пришлось бы несколько месяцев изображать убитого горем человека. А при всем своем сожалении по поводу смерти Елены он не особо убивался, поэтому неубедительное его горе скажет гораздо больше, чем он сам того захочет.

— Она была особенной девушкой, — продолжал Уивер, — ее ребенок, твой ребенок, Адам, был бы похож: на нее. Она была ранимой, много работала, чтобы найти себя, это правда, но ведь и ты ей много помогал. Помни об этом. Не забывай. Ты был чрезвычайно добр к ней. Я был бы счастлив увидеть вас мужем и женой.

Адам понял, что по-другому поступить не сможет.

— Доктор Уивер, это был не я. — Адам опустил глаза, сосредоточенно глядя в открытые учебники, записи, доклады. — Я имею в виду, сэр, что мы никогда не занимались любовью, — Адам еще сильнее залился краской, — я ни разу не поцеловал ее. Ни разу не дотронулся до нее.

— Я не сержусь. Пойми меня правильно, Адам. Не надо отрицать, что вы были любовниками.

— Я не отрицаю. Я говорю вам правду. Таково истинное положение вещей. Мы не были любовниками. Это был не я.

— Она виделась только с тобой.

Адам знал, что, намеренно ли, подсознательно ли, доктор Уивер избегает одной темы, поэтому колебался, поднимать ее или нет. Заговорить об этом сейчас — значит озвучить худшие опасения профессора. Но как иначе открыть ему глаза на истинную природу их с Еленой отношений? В конце концов, он историк. А историки должны докапываться до правды.

Он не мог больше молчать.

— Нет, сэр. Вы забыли. Елена встречалась не только со мной. Существовал еще и Гарет Рэндольф.

Уивер словно ничего не видел перед собой. Адам продолжал:

— Она ходила к нему два раза в неделю, помните, сэр? Это было одно из условий доктора Каффа.

Адам не хотел больше ничего вкладывать в свои слова. Он видел, как серая пелена осведомленности и отчаяния опускается на доктора Уивера.

— Тот глухой… — Уивер замолчал.

— Ты отверг ее, Адам? — Взгляд Уивера стал более осмысленным. — И она искала другого? Неужели Елена не подходила тебе? Тебя оттолкнула ее глухота?

— Нет, нет. Я просто не…

— Тогда почему?

Адам хотел сказать: «Потому что боялся. Боялся, что она вытянет из меня все соки, выпьет костный мозг. Я хотел иметь, иметь, иметь и иметь ее, но жениться не хотел, только не жениться, я бы жил тогда в вечном преддверии собственного краха».

Но вместо этого он ответил:

— Не получилось у нас.

— Что не получилось?

— Близости не получилось.

— Это все из-за глухоты.

— Глухота — не проблема, сэр.

— Как ты можешь такое говорить? Неужели ты думаешь, что я тебе поверю? Это была проблема. Для всех. Для нее. А как же иначе?

Адам понимал, что ступил на шаткую почву. Нужно избежать этого противостояния. Но Уивер ждал ответа, а каменное выражение его лица говорило, что правильный ответ сейчас важнее всего.

— Она была всего-навсего глухой, сэр. Всего-навсего. Ничего более.

— Что ты имеешь в виду?

— У нее не было других изъянов. Да и глухота не такой уж изъян. Просто отсутствие чего-то.

— Как, например, «слепота», «немота», «паралич»?

— Да, наверное.

— А если бы она была — слепая, немая, парализованная, —ты бы тоже сказал, что это не проблема?

— Но она не была такой.

— Ты бы сказал, что это не проблема?

— Не знаю. Не знаю, что ответить. Знаю только, что в Елениной глухоте я не видел проблемы.

Ты лжешь.

Сэр?

— Ты считал ее неполноценной.

— Неправда.

— Ты стеснялся ее голоса, ее произношения, стеснялся, что она не могла управлять громкостью своего голоса, поэтому, окажись вы вместе на людях, все бы услышали ее странный голос. Все бы обернулись, вылупились на вас. И ты бы застеснялся. Стало бы стыдно за себя, за нее, за свою неловкость. А как же терпимость, которой ты так гордишься? Тебя бы мучило, что должен ей больше, чем можешь дать на самом деле.

Адам похолодел, но молчал. Он притворился, что не слышит, и попытался хотя бы сохранить спокойное выражение лица, словно не понимал истинного смысла слов профессора. Кажется, не удалось ни то ни другое, потому что Уивер поморщился и произнес:

— О боже.

Уивер с невероятными усилиями сгреб всю корреспонденцию на свое имя, которую Адам складывал на камин, отнес к столу и сел в кресло. Конверты он открывал медленно, задумчиво, каждое движение было отягчено двадцатью годами неприятия и вины.

Адам осторожно опустился в кресло. Он вернулся к своим записям, но видел в них еще меньше, чем до прихода профессора. Он понимал, что нужно приободрить доктора Уивера, не дать ему утонуть в собственном горе. Но в свои двадцать шесть, при своем весьма ограниченном жизненном опыте, Адам не нашел слов и не объяснил сидевшему рядом человеку, что его чувства объяснимы и греха в них нет. Грех только в том, что человек пытается от них скрыться.

Профессор судорожно всхлипнул. Адам обернулся.

Уивер открывал конверты. И хотя три письма лежали у него на коленях, а еще одно он комкал в кулаке, взгляд его был обращен в никуда. Он снял очки и прикрыл глаза рукой. Он плакал.

Глава 16

Когда Мелинда Пауэлл въезжала на велосипеде с Куинз-лейн в Олд-корт, в квартале от нее остановился полицейский патруль. Из машины вылез полицейский в форме, следом ректор Куинз-Колледжа и старший куратор. Все трое стояли на холоде, сложив руки на груди, изо ртов валил пар, лица были серьезны и мрачны. Полицейский кивал словам ректора, адресованным куратору. Они уже собирались прощаться; полицейский направлялся в одну сторону, а ректор с куратором в другую, когда по Куинз-лейн со стороны Силвер-стрит с шумом протарахтела малолитражка и остановилась неподалеку.

Оттуда вылезли двое, высокий блондин в кашемировом пальто и приземистая, коренастая, обмотанная шарфами женщина в шерстяных одеяниях. Они присоединились к этим троим, блондин, по-видимому, представился: ректор протянул ему руку. Они очень долго что-то серьезно обсуждали, ректор показывал на боковой вход в колледж, блондин, похоже, давал распоряжения полицейскому в форме. Последний кивнул и быстрым шагом направился к Мелинде, которая стояла стиснув руль и чувствуя, как сквозь вязаные митенки влажными ручейками сочится холод металла. Задев ее при входе в ворота, полицейский кинул «простите, мисс» и скрылся за оградой колледжа.

Мелинда последовала за ним. Почти все утро она сражалась со своим докладом, переписывала его вот уже четвертый раз, пытаясь прояснить основные положения, прежде чем сдать на проверку своему руководителю, который, вне всякого сомнения, с присущим ему академическим садизмом, разнесет работу в пух и прах. Скоро полдень. В этот час в Олд-корте всегда много случайных посетителей, однако Мелинду встревожило то, что на тропинке между двумя треугольными газонами толпились шушукающие студенты, а к входу слева от северной башни вообще было не протолкнуться.

Остановившись на секунду, чтобы ответить на чей-то вопрос, полицейский направился именно туда. Сердце Мелинды забилось с бешеной скоростью. Велосипед вдруг стал неподъемным, ржавая цепь отказалась вращать колесо, Мелинда посмотрела на последний этаж, пытаясь разглядеть хоть что-то в кривом окошке прямо под крышей.

— Что случилось? — спросила она проходящего мимо паренька.

Тот был одет в небесно-голубой анорак и такую же вязаную шапочку с огненно-красной надписью Болгарские лыжные гонки.

— Говорят, сегодня утром укокошили какую-то бегунью.

— Кого именно?

— Говорят, очередную пташку из «Зайцев и собак».

У Мелинды закружилась голова. Она услышала «Эй, с тобой все в порядке?», но ответить не смогла. Все чувства атрофировались, она подтолкнула велосипед к лестнице, ведущей в комнату Розалин Симпсон.

«Она же обещала», — шептала Мелинда. В какое-то мгновение нарушенная Розалин клятва показалась Мелинде намного страшнее, чем ее смерть. Мелинда не стала брать с нее обещания в постели, когда голова отключена. Не стала она и слезно умолять, играя на слабых струнах подруги. Нет, она решила сесть и спокойно поговорить, не гоня волну, зная, что, если Розалин припереть к стенке, она обязательно выскользнет. Мелинда решила убедить Розалин, что, пока убийца на свободе, на пробежку опасно ходить одной. Мелинда приготовилась к сопротивлению, помня, что Розалин жалеет о своем скоропалительном обещании поехать в Оксфорд и поговорить с родителями. Но Розалин не спорила, не отказывалась обсуждать эту тему и дала слово. Она не побежит, пока убийцу не поймают. Если же и побежит, то не одна.

Они простились в полночь. Они еще пара, думала Мелинда, они еще любят друг друга… Но вчерашний день кончился совсем не так, как ей мечталось. Розалин поведала наконец миру о своей нетрадиционной сексуальной ориентации, и разве это не стоило ометить? Однако праздника любви не получилось. Розалин была измотана, твердила о докладе, над которым необходимо поработать, хотела побыть в одиночестве, потому что известие о смерти Елены совсем ее уничтожило, то были сплошные отговорки, поняла вдруг Мелинда, начало конца.

Почему так получается? Сначала люди зачарованы любовью. Встречаются, надеются. Узнают друг друга ближе. Наслаждаются общением. А в итоге разочарование. Мелинде казалось, что с Розалин будет все по-другому. Но теперь все ясно, Розалин такая же, как и остальные.

Сучка, думала Мелинда. Сучка. Ты мне пообещала и солгала. В чем ты мне еще лгала, с кем ты еще спала, ты с Еленой спала?

Мелинда бросила велосипед у стены, хотя по уставу колледжа велосипед надлежало оставлять на специальных стоянках, и протолкалась к входу. В двери стоял охранник, не пуская любопытных. Сквозь рокот людских голосов она услышала его слова:

— Из ружья. Прямо в лицо выстрелил. Гнев ее улетучился, так же как и нахлынул — мгновенно.

Из ружья. Прямо в лицо выстрелил.

Мелинда поймала себя на том, что сквозь вязаные перчатки грызет ногти. Вместо охранника перед глазами возникла Розалин, ее лицо и тело прострелены, деформированы, все покрыто кровью, порохом. Сразу же за этим образом возник другой, страшная догадка о том, кто мог это сделать, и что ее собственная жизнь, может статься, висит на волоске.

Мелинда всматривалась в лица людей, выискивая того, кто следит за ней. Но его здесь не было.

Наверное, прячется поблизости, наблюдает из соседнего окна за ее реакцией. Отдыхает, наверное, от тяжкой утренней работы, но все равно хочет убедиться, что работа исполнена.

Мелинда почувствовала, как мышцы вытягиваются в струнку, как она вот-вот сорвется с места и опрометью кинется бежать. Самое главное сейчас успокоиться, хотя бы внешне. Если на глазах у всех броситься наутек, особенно на глазах у того, кто только этого и ждет, — все, она пропала.

Куда бежать, думала Мелинда. Господи, господи, куда бежать.

Послышался мужской голос, и толпа студентов расступилась.

— В сторону, пожалуйста. — И затем он же: — Хейверс, позвоните в Лондон, хорошо?

Сквозь толпу у входа пробирался блондин, которого Мелинда видела на Куинз-лейн, а его спутница направлялась в конференц-зал.

— Охранник сказал, что стреляли из ружья, —послышалось в толпе, когда блондин ступил на единственную ступеньку перед дверью.

Вместо ответа мужчина красноречиво посмотрел на охранника, но прошел мимо, промолчав.

— Говорят, ей все кишки повыкидывало, — выкрикнул прыщавый парень.

— Да нет, стреляли в лицо, — отозвался еще кто-то.

— А перед тем изнасиловали…

— Не-е, сначала связали…

— Оба соска отрезали и…

Пружинку в теле Мелинды словно кто-то отпустил. Слушать эти рассуждения дальше было ее сил, поэтому она напролом кинулась сквозь толпу. Если не останавливаться, если не медлить с размышлениями, куда бежать и как туда добраться, если попасть в свою комнату, схватить рюкзак, кое-какую одежду и деньги, которые мама прислала на день рождения, то…

Мелинда обежала здание и кинулась ко второй башне. Она распахнула дверь и взлетела по лестнице. Едва дыша и едва отдавая себе отчет в том, что делает, Мелинда думала только о спасении. Снизу кто-то окликнул ее, но она не обратила на это внимания и не остановилась. В западном Суссексе у бабушки дом. В Колчестере двоюродный дедушка, брат в графстве Кент. Впрочем, она нигде не будет чувствовать себя спокойно и на безопасном расстоянии. От убийцы, который знает наперед любой следующий ее шаг, каждую мысль в ее голове, нигде не скрыться. Это такой убийца, который, может статься, поджидает ее сейчас…

Мелинда замерла на верхнем этаже перед своей комнатой, осознав вдруг опасность, которая, может быть, ждет ее за дверью. У нее засосало под ложечкой, слезы вот-вот готовы были брызнуть из глаз. Мелинда прислонилась к грязно-белой двери своей комнаты. Было тихо, и слышалось только ее прерывистое дыхание.

Мелинде хотелось убежать, спрятаться. Только сначала надо добраться до тайника с деньгами.

Господи, шептала она, о господи, господи.

Сейчас она возьмется за ручку двери. Распахнет дверь. Если убийца внутри, заорет так, что мертвые встанут из могил.

Мелинда набрала побольше воздуха, собираясь с силами, и плечом открыла дверь. Дверь распахнулась и стукнулась о внутреннюю стену. Всю свою комнату Мелинда увидела с порога. В ее кровати лежала Розалин.

Мелинда завизжала.


Глин Уивер смахнула былинку с окна в комнате дочери, чтобы ничто не мешало обзору лужайки перед домом, и устроилась в кресле. Ирландский сеттер в ожидании пробежки прыгал, весело тявкая. Он описывал круги вокруг Джастин, которая уже надела спортивный костюм и разминалась. Она вынесла собачий поводок, и Тауни, пробегая в очередной раз мимо хозяйки, подхватил его с земли. Он нес свой поводок как стяг. Он скакал и резвился вокруг Джастин.

Елена присылала матери фотографии собаки, их набралось около десятка: пушистый малыш, свернувшись, спит у нее на коленях, длинноногий щенок копается в подарках на Рождество в доме отца, сухопарый подросток берет барьер. На обороте Елена писала — шесть недель и два дня, четыре месяца и восемь дней, сегодня нам десять месяцев! — словно обожающая мамаша. Интересно, решилась бы Елена на роды, чтобы потом так же баловать ребенка, или предпочла бы аборт? В конце концов, ребенок и собака — вещи разные. Не важно, что подвигло ее на то, чтобы зачать (Глин прекрасно знала дочь и не сомневалась, что та зачала сознательно), ведь Елена была далеко не глупа и представляла себе, что с рождением ребенка все изменится.

Своим появлением на свет дети меняют жизнь до неузнаваемости, и не всегда их преданность столь же слепа, сколь собачья. Дети редко отдают, они только забирают. И только по-настоящему бескорыстный человек будет долго наслаждаться тем, что все соки постепенно иссушаются, а мечты испаряются.

А что взамен? Призрачная надежда, что это прелестное существо, независимая личность, не терпящая контроля над собой, избежит хотя бы части родительских ошибок, не пойдет теми же тупиковыми дорогами, не изведает боли, которую родители вместе пережили и которую причинили друг другу.

Джастин на улице завязывала волосы в пучок. Глин обратила внимание, что ленточка подобрана в тон спортивным штанам и кроссовкам. Наверное, Джастин всегда выходит из дому при полном параде, лениво подумала Глин и усмехнулась. Конечно, можно упрекнуть Джастин, что через два дня после смерти падчерицы она занимается спортом, но уж точно никто не придерется к цвету, который она выбрала для своих спортивных занятий. Более подходящего не подберешь.

Господи, какая лицемерка, подумала Глин и, скривившись, отвернулась от окна.

Джастин вышла из дому молча, стройная, спокойная, преисполненная достоинства, но условия теперь диктует не она. Во время утреннего спора в столовой маска рачительной хозяйки и прекрасной жены профессора испарилась, открылась суть. Сейчас Джастин пойдет на пробежку, чтобы ее потрясающее, обворожительное тело обрело тонус, чтобы от нее струился тонкий аромат пота.

Хотя это не было обычной тренировкой. Пробежка только предлог. Необходимо спрятаться. За завтраком Джастин Уивер разоблачила себя, доли секунды было достаточно, чтобы увидеть, как ее гладенькое как масло личико вдруг застыло от сознания собственной вины, спрятанной под маской. Правда вышла наконец наружу.

Джастин ненавидела Елену. И пока ее нет, Глин найдет доказательство, что благодушие Джастин только видимость, под которой искусно спрятано отчаяние убийцы.

На улице заливалась собака, ее радостный лай был уже еле слышен где-то возле Адамс-роуд. Оба ушли. Не важно, когда вернется Джастин, но она, Глин, использует каждую минуту.

Глин поспешила в спальню бывшего мужа, обставленную изысканной датской мебелью и изящными медными светильниками. Она подошла к длинному низкому комоду и принялась открывать ящики.


— Джорджина Хиггинс-Харт… — Констебль с хитроватым выражением лица покосился в свою записную книжку, на обложке которой виднелось пятно, подозрительно похожее на кетчуп. — Джорджина Хиггинс-Харт участвовала в массовом кроссе, готовилась к защите диплома по специальности «Литература эпохи Возрождения». Родом из Ньюкасла, — он резко захлопнул свой блокнот, — ректор и куратор колледжа без труда опознали тело, инспектор. Оба лично знали ее с тех пор, как три года назад она приехала в Кембридж.

Констебль охранял снаружи закрытую комнату девушки. Он стоял как часовой: ноги на ширине плеч, руки на груди, и то самодовольным осуждением, то неприкрытой насмешкой демонстрировал всю глубину своего недоверия к отделу уголовного розыска Нового Скотленд-Ярда.

— Ключ у вас, констебль? — спросил Линли и взял его с протянутой ладони.

Джорджина была ярой поклонницей Вуди Аллена, стены маленькой комнаты были сплошь покрыты рекламами его фильмов. Оставшееся пространство занимали полки со всякой всячиной: начиная с собрания потрепанных тряпичных кукол и кончая коллекцией вин, Свою скромную библиотеку Джорджина поставила в линеечку на кирпичный камин. Чтобы книги не упали, с одной стороны их поддерживала крохотная пальма.

Оставив констебля снаружи и закрыв за собой дверь, Линли присел на край кровати. Она была застелена розовым пуховым одеялом, на котором посередине был вышит огромный букет желтых пионов. Линли скользил пальцами по вышивке, перебирая в уме подробности обоих убийств.

В общих чертах все совпадает: еще одна участница массового кросса, еще одна девушка, еще одна высокая, гибкая, длинноволосая жертва, которая тоже по утрам, еще затемно, отправляется на пробежку. Все это внешнее сходство. Но если убийства действительно связаны друг с другом, должны быть и другие совпадения.

И они, безусловно, есть. Первым обращает на себя внимание факт, что Джорджина Хиггинс-Харт, как и Елена Уивер, имела отношение к факультету английского языка и литературы. Будучи старшекурсницей, она должна была знать всех профессоров и лекторов, имеющих отношение к выбранной ею специальности, — к изучению шедевров четырнадцатого, пятнадцатого, шестнадцатого веков, как европейских, так и английских. Линли предвидел, какой вывод сделает Хейверс, как только ознакомится с этой информацией: он напрашивается сам.

Но нельзя забывать и о том, что Джорджина Хиггинс-Харт принадлежала к Куинз-Колледжу. Эту ниточку тоже нельзя было отсекать.

Он встал и подошел к небольшой нише в стене, где находился письменный стол, а на стене висели кадры из фильмов «Спящий», «Бананы», «Хватай деньги и беги». Когда Линли читал вступление к работе по «Зимней сказке» Шекспира, открылась дверь и в комнату вошла сержант Хейверс.

— Ну? — спросила она, подойдя поближе.

— Джорджина Хиггинс-Харт. Специализировалась по литературе Возрождения.

Хейверс заулыбалась, соотнеся этот период с самым выдающимся автором.

— Так я и знала. Так я и знала. Надо вернуться к нему домой, инспектор, и найти ружье. Надо взять у Шихана пару-тройку громил, чтобы они разнесли дом в пух и прах.

— Неужели вы думаете, что такой умный человек, как Торсон, размозжит молодую девушку, а потом водрузит ружье обратно в свой шкапчик? Он в курсе, что его подозревают, Хейверс. Он не такой дурак.

— Совсем не обязательно быть дураком. Надо просто отчаяться, вот и все.

— Кроме того, как правильно заметил Шихан, скоро сезон охоты на фазанов. Ружье есть у каждого второго. Не удивлюсь, если в университете создано специальное общество охотников. Посмотрите на камине, нет ли там справочника, в оглавлении что-нибудь обязательно найдем.

— Вы хотите сказать, что между этими двумя убийствами нет никакой связи? — посмотрела на Линли Хейверс.

— Я этого не говорил. Они все-таки связаны. Но не так тесно, как кажется на первый взгляд.

— Как же тогда они связаны? Какие еще связи нужны, как не самые очевидные, которые преподнесли вам на блюдечке с голубой каемочкой? Да, она бегунья, как и Елена, это другая ниточка, ее стоит проверить. Я знаю, что и внешне она похожа на Елену. Но если честно, инспектор, мне кажется, что здесь ниточки слабее, а в случае с Торсоном они не порвутся. — Хейверс почувствовала, что Линли хочет поспорить, и продолжала все настойчивей: — Да, в обвинениях, предъявленных Еленой Торсону, Доля правды есть. Он сам продемонстрировал это сегодня утром. Но если он домогался Елены, почему не домогался этой девушки?

— Есть еще одна нить, Хейверс. Помимо Торсона. Помимо пробежек.

— Какая?

— Гарет Рэндольф. Он учится в Куинз-Колледже. Хейверс приняла слова Линли без удовольствия и без воодушевления.

— Да. Почему бы нет. А мотивы, инспектор? Линли перебирал вещи на столе Джорджины.

Он пытался запомнить их и одновременно обдумывал вопрос Хейверс, пытаясь найти такой ответ, который касается обоих убийств.

— А может, мы имеем дело с парнем, которому горечь первого в жизни отказа отравляет всю жизнь?

— Елена его отшила, и он убил ее; потом понял, что одно убийство не поможет забыть Елену, и теперь у него пунктик — убивать всех, на нее похожих? — Хейверс не скрывала своего скептицизма. Она откинула волосы со лба и собрала их сзади в кулак. — Нет, я не согласна. Слишком разные подходы. Убийство Елены было хорошо спланировано, спланировано . За этим убийством кроется настоящая ярость, кому-то хотелось ударить ее и убить. А второе… — Хейверс обвела рукой письменный стол, словно лежащие на нем книги и записи были красноречивым символом убийства второй девушки, — мне кажется, эту надо было просто убрать. Побыстрее. Попроще. Убрать, только и всего.

— Зачем?

— Джорджина участвовала в массовом кроссе. Наверняка, она была знакома и с Еленой. И знала в таком случае, что Елена собирается сделать.

— Насчет Торсона?

— А может, Джорджина Хиггинс-Харт была свидетелем и помогла бы Елене построить обвинение. Может, Торсон все знал. Если он приезжал к ней во вторник поговорить, может, она сказала, что в полицию пойдет не одна. Тогда ему пришлось бы давать объяснения не только насчет Елены. Но и насчет Джорджины. Ему пришлось бы несладко, не правда ли, инспектор? Любому на его месте не поздоровилось бы.

Линли был согласен, что вариант Хейверс намного убедительней, чем его догадки. И все же, пока не найдены более веские доказательства, и то и другое не более чем версии. Хейверс сама это понимала.

— На теле найдены черные волокна, — настаивала она, — если волокна его одежды и волокна, найденные на теле, совпадут, то мы на правильном пути.

— По-вашему, допуская хотя бы на секунду, что волокна совпадут с найденными на теле, Торсон взял и отдал бы нам всю одежду? — Линли захлопнул доклад, лежащий на столе. — Он знает, что в этом чист, Хейверс. Нужно что-то еще.

— Первое орудие убийства.

— Вы связывались с Сент-Джеймсом?

— Он приедет завтра к полудню. Сейчас возится с какими-то изоферментами, говорит, в глазах рябит после недели наблюдений в микроскоп. Он будет рад отвлечься.

— Так и сказал?

— Нет. Вообще-то он сказал: «С Томми бутылка», — как я понимаю, вы по-другому и не рассчитываетесь.

— Что верно, то верно.

Линли листал ежедневник Джорджины. Жизнь ее была не такой активной, как у Елены, но она тоже вела запись своих встреч. Семинары, коллоквиумы, названия предметов и имена преподавателей. Кросс тоже здесь. Но имя Леннарта Торсона не упоминается нигде. Нигде нет значка вроде Елениной рыбки. Линли быстро пролистал ежедневник, везде одно и то же. Если и были у Джорджины Хиггинс-Харт свои секреты, то ключ к ним хранится не здесь. Да, невесело идут дела. Набор бездоказательных гипотез. До тех пор пока в Кембридж не приедет Саймон Сент-Джеймс и не даст толчок их расследованию, придется располагать только тем, что в наличии.

Глава 17

С тяжелым сердцем, чувствуя, что конец их отношениям уже близок, Розалин Симпсон наблюдала, как Мелинда пытается засунуть все свои вещи в два рюкзака. Из одного ящика она выгребла гольфы, белье, чулки, три ночнушки, из второго шелковый шарф, два ремня, четыре футболки, из третьего свой паспорт, потрепанный туристический справочник по Франции. Затем Мелинда принялась за шкаф, откуда были извлечены две пары синих джинсов, пара сандалий и клетчатая юбка. Лицо Мелинды опухло от слез. Укладывая вещи, она постоянно шмыгала носом. Время от времени из груди ее вырывались тяжелые всхлипы.

— Мелинда, — Розалин пыталась говорить как можно мягче, — ты поступаешь неразумно.

— Я думала, что это ты.

Эту фразу Мелинда уже на все лады повторила за последний час, который начался с пронзительного вопля, перешедшего в отчаянные рыдания, и разрешился слепой уверенностью в том, что из Кембриджа нужно немедленно уезжать, взяв Розалин под мышку.

Призвать на помощь ее здравый смысл у Розалин возможности не было, а если таковая и представилась бы, то не нашлось бы сил. Предыдущую ночь она почти не спала, ворочаясь в кровати и чувствуя, как вина острыми иглами вонзается в совесть, и сейчас ей меньше всего хотелось выслушивать упреки, обвинения и утешения. Хорошо хоть хватило ума не делиться этим с Мелиндой. Розалин рассказала ей лишь часть правды: после бессонной ночи, вернувшись с семинара, она отправилась отдохнуть к Мелинде в комнату, потому что привратник не разрешил подняться к себе, и спала, пока дверь с грохотом не распахнулась и Мелинда не подняла свой беспричинный визг. Розалин не знала, что сегодня утром убили девушку. Привратник только сказал, что лестница на неопределенное время закрыта для входа. Тогда еще никто в колледже об убийстве не знал, и у входа не толпились любопытные, и ни разговоров, ни слухов еще не было. Но если и должны были кого-то убить, то только Джорджину Хиггинс-Харт, единственную участницу кросса, которая жила в этом крыле.

— Я думала, что это ты, — всхлипывала Мелинда, — ты обещала, что не пойдешь одна на пробежку, а потом я подумала, что ты все равно побежала, чтобы отомстить мне за то, что я подбила тебя на разговор с родителями насчет нас, и поэтому я подумала, что это ты.

Розалин призналась себе, что все-таки злилась на Мелинду. Злость была похожа на клокочущую обиду, которая вот-вот перекипит в открытую неприязнь. Стараясь об этом не думать, Розалин сказала:

— Зачем мне мстить тебе? Я не ходила одна на пробежку. Я вообще не ходила на пробежку.

— Он преследует тебя, Роз. Нас обеих преследует. Он тебя хотел убить, а убил ее, но он с нами обеими хочет покончить, нам нужно сматываться отсюда побыстрей.

Мелинда достала жестяную банку с деньгами из тайничка в коробке из-под обуви. Потом чуть не уронила рюкзаки, доставая их с полки в шкафу. Весь свой внушительный запас косметики она сгребла с пластмассовый кейс. А сейчас скручивала джинсы в трубочку, чтобы утрамбовать их в холщовую сумку вместе со всеми остальными вещами. В таком состоянии от Мелинды ничего вразумительного не добьешься, и все же попытаться стоит.

— Мелинда, это бессмысленно.

— Я еще вчера предупреждала, чтобы ты никому об этом не рассказывала. Но ты не послушала меня. Для тебя твой драгоценный долг важнее всего. Вот и полюбуйся, куда он нас завел.

— И куда же он нас завел?

— Да никуда. Надо быстро смываться, а смываться некуда. А если бы ты сначала думала, а потом делала… Он ждет сейчас, Роз. Терпеливо ждет. Знает, где нас найти. Благодаря твоим стараниям он разнесет нас на мелкие кусочки. А мне этого совсем не хочется. Я не собираюсь сидеть здесь и ждать его прихода. И ты тоже здесь не останешься. — Мелинда вытащила из ящика два пуловера: — У нас с тобой один размер. И к себе в комнату ты за одеждой не пойдешь.

Розалин выглянула в окно. Кто-то из преподавателей в одиночестве бродил по лужайке. Толпа зевак давно уже разошлась, не было видно и полиции, не верилось, что утром убили еще одну девушку и что второе убийство как-то связано со вчерашним разговором с Гаретом Рэндольфом.

Вместе с Мелиндой, которая дулась, протестовала и упиралась через каждый метр, они преодолели тогда несколько кварталов до ГЛУСТа и нашли его в клетушке, прозываемой офисом. Переводить было некому, и они общались через экран компьютера. Розалин вспомнила, как ужасно он выглядел. Заплаканный, небритый, осунувшийся, измученный, обессиленный, Гарет не был похож на убийцу. Она бы почувствовала, если бы от него исходила угроза. Он бы напрягся, у него в глазах мелькнул бы страх. Но когда Розалин выложила ему все, что знает про утро убийства, парень пришел в отчаяние. Выяснилось одно: Гарет любил Елену. Неожиданно для себя Розалин почувствовала внезапный укол ревности. Как было бы хорошо, если бы кто-то — да, призналась она себе, именно мужчина — любил ее так же сильно, мечтал бы о ней, думал, надеялся на совместную жизнь…

Наблюдая за тем, как Гарет набирает на клавиатуре свои вопросы и ответы, Розалин вдруг поняла, что очень хочет нормального будущего. Это внезапное желание сперва показалось ей предательским, но угрызения совести быстро переросли в злость. Разве это предательство, если человек мечтает о самых простых радостях жизни, доступных каждому?

Они вернулись в комнату Розалин. Мелинда была мрачнее. Она уговаривала Розалин молчать и не говорить никому об острове Крузо, и даже компромиссное решение Розалин встретиться с Гаретом, а не с полицией ее не успокоило. Вернуть Мелинде хорошее настроение помог бы только хороший секс, но Розалин тошно было об этом подумать.

Она сослалась на жуткую усталость, на доклад, на желание отдохнуть и подумать. А когда Мелинда ушла, бросив на прощание взгляд, полный укоризны, Розалин испытала непередаваемое облегчение.

Впрочем, ей все равно не спалось. Наслаждаясь одиночеством, она все равно ворочалась в постели, пытаясь забыть обо всех обстоятельствах, которые пустили ее жизнь не по тому руслу.

Ты сделала выбор, твердила Розалин. Ты такая, какая есть. Никто и ничто тебя больше не изменит.

Только ей так хотелось перемен.

— Ты совсем не думаешь о нас, — повторяла Мелинда, — совсем, Роз. А я постоянно. А ты никогда. Почему?

— Потому что речь сейчас не о нас. Мелинда выпрямилась со свернутыми в руке носками.

— Как ты можешь? Я ведь просила никому не рассказывать. Ты же заявила, что в любом случае расскажешь. Вот тебе, пожалуйста, еще один труп. И еще одна бегунья. Из твоего крыла. Он охотился за тобой, Роз. Он подумал на нее, что это ты.

— Бред. Какой смысл меня убирать?

— Ты ему, наверное, сама того не зная, рассказала что-то очень важное. А он сразу все понял.

И понял, что тебя надо убрать. А раз я тоже там присутствовала, и меня заодно. Только я просто так ему не дамся. И если ты не хочешь о нас беспокоиться, то об этом буду думать я. Сматываемся, покуда его не посадят.

Мелинда застегнула рюкзак и бухнула его на кровать. Из шкафа она вытащила пальто, шарф и перчатки.

— Сначала мы отправимся в Лондон на поезде. Остановимся где-нибудь в районе Эрлз-корт, пока я не раздобуду денег, чтобы поехать…

— Нет.

— Розалин…

— Гарет Рэндольф не убийца. Он любил Елену. У него это на лице написано. Он бы не причинил ей зла.

— Глупости это все. Люди испокон веков убивают друг друга из-за любви. А потом они убивают, когда надо замести следы. Именно так он и поступает, и не важно, что ты там видела на острове.

Мелинда окинула взглядом комнату, проверяя, не забыла ли чего:

— Поехали. Давай, быстрее.

Но Розалин и с места не двинулась.

— Только ради тебя я вчера так поступила, Мелинда. Ради тебя пошла в ГЛУСТ, а не в полицию. И теперь Джорджина мертва.

— Джорджина мертва потому, что ты пошла в ГЛУСТ. Она мертва потому, что у тебя сразу развязался язык. Держи ты его за зубами, никто бы не умер. Как ты не поймешь?

— Я виновата. Мы обе виноваты.

Рот Мелинды превратился в тоненькую ниточку.

— Я виновата? Я пыталась спасти твою шкуру. Защитить тебя. И не подвергать наши жизни опасности. И в итоге виновата в смерти Джорджины? Здорово ты придумала, нечего сказать.

— Да как же ты не понимаешь? Я разрешила тебе остановить меня. Надо было с самого начала делать то, что я считала нужным. Надо всегда так поступать. Только меня постоянно куда-то на обочину тянет.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты все в конечном итоге сводишь к одному вопросу: люблю я тебя или нет. Если я действительно тебя люблю, я должна выбрать комнату чуть ли не на крыше. Если я тебя действительно люблю, то сексом мы будем заниматься, когда тебе заблагорассудится. Если я действительно тебя люблю, я поеду и расскажу все своим родителям.

— А, все с тобой понятно. Ты рассказала родителям, и им это не понравилось. Они не бросились со всех ног желать тебе счастья и всех благ. В итоге тебе стыдно, а они и не думают тебя жалеть.

— Если я действительно тебя люблю, то буду всегда делать так, как хочешь ты. Если я тебя действительно люблю, у меня совсем не будет собственного мнения. Если я тебя действительно люблю, я буду…

— Кем? Ну же. Закончи свою мысль. Кем будешь?

— Никем. Забудь об этом.

—Ну, нет. Говори, — с напускным равнодушием настаивала Мелинда. — Будешь лесбиянкой. Лесбиянкой. Лесбиянкой. Потому что ты и есть лесбиянка, а признаться себе в этом не можешь. Вот и пытаешься все стрелки на меня перевести. Ты думаешь, мужчина ответит на все твои вопросы? Ты думаешь, мужчина научит тебя тому, к чему ты не способна? Когда же ты поумнеешь, Роз? Взгляни правде в глаза. Проблема в тебе и только в тебе.

Мелинда надела один рюкзак на плечи, а второй бросила на пол к ногам Розалин:

— Выбирай.

— Я не хочу выбирать.

— Слушай, прекрати. Даже слушать не стану.

Мелинда выжидала. Кто-то на площадке открыл дверь. Послышалась очень странная мелодия, необычный голос протянул что-то вроде «рас-ста-ем-ся нав-се-г-да-а-а». Мелинда истерически захохотала:

— Удивительно к месту.

Розалин протянула к ней руку. Но к рюкзаку не прикоснулась.

— Мелинда.

— Мы такими родились. Так фишка легла, и ничего здесь не попишешь.

— Пойми. Я не знаю, родилась ли я такой или стала. У меня не было случая проверить.

Мелинда кивнула, и на ее лице тут же появилось холодное и замкнутое выражение.

— Чудесно. Вот и проверяй себе на здоровье. Только потом смотри не приползи обратно, когда поймешь что к чему.

Она схватила рюкзак и натянула перчатки.

— Я сматываюсь. Закрой, когда будешь уходить. А свой ключ отдай привратнику.

— Это из-за того, что я хочу пойти в полицию? — спросила Розалин.

— Это из-за того, что ты не хочешь смотреть правде в глаза.


— Здесь денежки так и летят, — сказала сержант Хейверс.

Она налила себе заварки из коренастого стального чайника и спросила у проходящей официантки:

— Это еще что? — с отвращением глядя на бледную жидкость.

— Зеленый чай, — ответила девушка. Помрачнев, Хейверс размешала сахар в чашке.

— Чай? — Она осторожно отхлебнула и сморщилась. — Какой же это чай? Мне бы чего покрепче. Чтобы зубы почернели и глаза на лоб полезли.

Линли налил себе чаю.

— Никаких покрепче, сержант. Здесь как раз нет кофеина.

— И вкуса тоже никакого, или вы хотите сказать, что без вкуса даже вкуснее?

— Ничего, как раз вспомните, что такое здоровый образ жизни.

Хейверс пробормотала что-то невразумительное и достала сигарету.

— Мисс, у нас не курят, — заметила официантка и принесла конфеты, фруктовые пирожные без сахара и россыпь печенья из заменителя какао-порошка.

— Дожили, — чуть не выругалась Хейверс. Они сидели в «Блисс Ти» на Маркет-Хилл, в крохотной чайной, втиснувшейся между магазином канцтоваров и клубом, где тусовались местные скинхеды. Из-за двери неслись душераздирающие визги электрогитар, а на окне явно неопытная рука накалякала помадой: « Тяжелый метал». В ответ на это художество канцтоварщики написали на собственном окне: «бисер перед свиньями», каковая шутка; очевидно, осталась непонятой владельцами и завсегдатаями соседнего заведения.

В чайной «Блисс Ти», куда пришли Линли и Хейверс, среди сосновых столов и плетеных ковриков почти не было посетителей. А гремучая смесь музыки слева и вегетарианского меню на столе красноречиво свидетельствовали о том, что жить чайной осталось недолго.

В отдел экспертизы они позвонили из телефонной будки на Силвер-стрит, хотя из комнаты Джорджины Хиггинс-Харт Хейверс отправилась было к телефону в конференц-зале, но Линли остановил ее:

— Я видел на улице телефон-автомат. Если волокна совпали, мне бы не хотелось, чтобы слухи тут же поползли по университету, прежде чем мы сами придумаем, как быть с результатами.

Из колледжа они направились к старенькой телефонной будке, где на одной из стеклянных секций висела листовка с человеческим эмбрионом в куче мусора и подписью «Аборт — это убийство», по алым буквам текла кровь и капала в сверкающую лужу.

Линли позвонил только потому, что звонок был запланирован заранее. И он совсем не удивился, услышав результаты экспертизы.

— Никаких совпадений, — сказал он Хейверс по дороге к Куинз-Колледж, где они оставили машину, — проверено еще не все. Но ничего пока не подошло.

Пальто, свитер, футболку и пару штанов на экспертизу еще не отправили. А значит, у сержанта Хейверс еще оставалась надежда.

Хейверс обмакнула в чай печенье из заменителя какао, откусила и вернулась к теме разговора:

— Все сходится. Утро было холодным. Конечно же он надел свитер. Попался, голубчик.

Линли подцепил и откусил яблочное пирожное. Пирожное оказалось вполне сносным.

— Не согласен. Волокна нам не помогут. Шелк, полиэстер и хлопок — слишком легкий состав для свитера, который к тому же надели холодным ноябрьским утром.

— Хорошо, допустим. Значит, он надел что-то поверх свитера. Пальто. Пиджак. А перед убийством снял. Ударив ее по лицу, он снова оделся, чтобы спрятать пятна крови.

— И в честь нашего сегодняшнего прихода к нему домой Торсон постирал эту вещь, так, что ли? Пятен-то уже не было. И если он ожидал нашего появления, с какой стати он засунул эту вещь в шкаф? Почему не выбросил?

— Потому что нечетко представляет, как работает следствие.

— Не нравится мне это, Хейверс. Совсем не нравится. Слишком многое остается без внимания.

— Например?

— Например, что делала Сара Гордон утром на месте преступления и что привело ее в Айви-корт вечером того же дня? Или, например, почему Джастин Уивер бегала в понедельник без собаки? Или какая связь между появлением Елены Уивер в Кембридже и тем, что отец — соискатель на место заведующего кафедрой?

Хейверс взяла второе печенье и разломила его.

— А я-то думала, вы сосредоточились на Гарете Рэндольфе и все остальные версии вам уже неинтересны. Как же он? Вы уже вычеркнули его из списка? И что в таком случае вы думаете по поводу второго убийства, если на месте Гарета теперь Сара Гордон, или Джастин Уивер, или еще кто-то, но только не Торсон?

Линли положил вилку и отодвинул яблочное пирожное в сторону.

— Если бы я знал.

Дверь в чайную открылась. На пороге появилась девушка, но все не решалась зайти внутрь. Ее гладкое личико было похоже на засыпающее солнце в облачках золотисто-каштановых локонов.

— Вы… — девушка огляделась, словно желая убедиться, что обращается по адресу, — вы ведь полицейские?

Удостоверившись в этом, она подошла к столу.

— Меня зовут Кэтрин Медоуз. Могу я с вами поговорить?

Девушка сняла синий берет и шарфик с перчатками в тон, но осталась в пальто. Кэтрин присела на краешек стула подальше от стола напротив Линли и Хейверс. Как только подошла официантка, Кэтрин, смутившись, заглянула в меню и заказала чашку чаю с мятой и булочку.

— Я разыскиваю вас с половины девятого утра. Привратник в Сент-Стивенз не захотел говорить мне, где вы. Я по чистой случайности увидела, как вы сюда зашли. Я сама сидела в «Барклае».

— А-а, — протянул Линли.

Кэтрин тут же улыбнулась и намотала локон на палец. Рюкзак она положила на крепко сомкнутые колени. Девушка не сказала ни слова, пока официантка не принесла заказ.

— Дело в Ленни, — произнесла она, уставившись в пол.

Хейверс быстро извлекла свой блокнотик и бесшумно его раскрыла.

— Ленни? — переспросил Линли.

— Торсоне.

— А. Ну да.

— Я видела во вторник, как вы поджидали его после лекции по Шекспиру. Я тогда еще не знала, кто вы, но позже он рассказал мне, что вы говорили о Елене Уивер. Тогда он еще думал, что беспокоиться не о чем, потому как… — Кэтрин потянулась было к чашке, но потом передумала. — Хотя это не имеет значения, правда? Я хотела вам сказать, что Ленни не имеет отношения к Елене. Он вовсе не убивал ее. Потому что не мог. Потому что был со мной.

— Когда именно он был с вами?

Кэтрин серьезно посмотрела на них, ее серые глаза потемнели. Ей было не больше восемнадцати.

— Это очень личный вопрос. Если об этом узнают, его ждут неприятности. Видите ли, я единственная студентка, с которой он вообще

Она скатала салфетку в трубочку и тихо, но решительно произнесла:

— Я единственная, с кем Ленни вступил в близкие отношения. Он пережил внутреннюю борьбу. Со своими принципами. Со своей совестью. Хотел, как лучше. Как правильнее. Потому что он мой преподаватель.

— Вы любовники?

— Учтите, что между нами ничего не было очень долгое время. Каждый раз, когда мы оставались вдвоем, мы сражались. С первой нашей встречи нас тянуло друг к другу. Это было похоже на электрический разряд. Ленни был таким открытым, честным. Точно так же он сражался и в прошлом. Потому что его тянуло к женщинам. Ленни никогда этого не скрывал. И всегда стремился сразу все обговорить. Он первым начинал разговор с женщиной, и они быстро справлялись со своим влечением. Мы тоже пытались бороться, мы оба пытались. Только это оказалось сильнее нас обоих.

— Это вам так Ленни все объяснил? — спросила Хейверс. Ее лицо, кроме вялого интереса, больше ничего не выражало.

Кэтрин, кажется, что-то уловила в голосе Хейверс. В ее ответе послышались игривые нотки.

— Я сама приняла решение заняться с ним любовью. Ленни не принуждал меня. Я была готова. Мы долго обсуждали это. Он хотел, чтобы я хорошенько его узнала, прежде чем приму окончательное решение. Он хотел, чтобы я поняла.

— Что поняла? — переспросил Линли.

— Его поняла. Его жизнь поняла. Чтобы я поняла его чувства, когда он был обручен. Чтобы я увидела, каков он на самом деле, и приняла его полностью. Всего. Без остатка. И чтобы я никогда не была похожа на его невесту.

Кэтрин выпрямилась и гордо посмотрела на полицейских:

— Она отказывала ему в близости. И все четыре года вела себя так, потому что… Впрочем, не важно. Поймите же, Ленни не мог допустить, чтобы это повторилось. Ему хватило одного раза. Ленни до сих пор не может справиться с перенесенной болью и довериться женщине.

— Он попросил вас поговорить с нами? — спросил Линли.

Кэтрин тряхнула красивой головкой:

— Вы мне не верите? Вы решили, что я все это придумала.

— Неправда. Я просто поинтересовался, когда он просил вас прийти к нам и просил ли вообще?

— Ленни не просил меня ни о чем. Он бы никогда этого не сделал. Он просто рассказал мне, что вы приходили к нему сегодня утром и забрали часть его вещей, подумав, что… — Ее голос задрожал, и Кэтрин наконец отхлебнула чаю, но не поставила чашку на место. — Между Еленой и Ленни не было ничего. Он любит только меня.

Сержант Хейверс вежливо откашлялась. Кэтрин метнула на нее строгий взгляд:

— Я знаю, вы считаете меня шлюшкой-дурочкой, которая вешается ему на шею. Но все совсем не так. Мы собираемся пожениться.

— Круто.

— Мы поженимся! Как только я окончу университет.

— В котором часу мистер Торсон уехал от вас? — спросил Линли.

— Без пятнадцати семь.

— Вы были в своей комнате в Сент-Стивенз-Колледже?

— Я не живу в этом колледже. Мы с тремя девочками снимаем дом недалеко от Миллз-роуд. По направлению к Рамси-таун.

А не к острову Крузо, подумал Линли.

Время вы называете точное? — спросил он.

Да.

Хейверс постучала карандашом о блокнотик:

— Почему вы так уверены?

В голосе Кэтрин послышалась нескрываемая гордость.

— Потому что я посмотрела на часы, когда он только разбудил меня, и посмотрела еще раз, когда мы кончили. Я хотела увидеть, сколько он продержится на этот раз. Семьдесят минут. Он кончил в шесть сорок.

— Просто марафонский результат, — кивнула Хейвере, — ощущения небось космические.

— Хейверс, — тихо оборвал Линли. Девушка поднялась:

— Ленни говорил, что вы мне не поверите. Особенно вы, говорит, — Кэтрин указала на Хейверс, — хотите расплаты. Расплаты за что, спрашиваю. Увидишь, отвечает. Увидишь, когда поговоришь с ней. — Кэтрин надела берет и повязала шарфик.

Перчатки она зажала в кулаке. — И я вижу, что он прав. Он прекрасный человек. Нежный. Любящий, необыкновенный, ему многое пришлось пережить, и все из-за того, что он такой внимательный. Он заботился о Елене Уивер, а она его неправильно поняла. А когда Ленни отказался спать с ней, она пошла к доктору Каффу со своей жалкой ложью… Неужели вы сами не убедились…

— Он был у вас этой ночью? — спросила Хейверс.

Заколебавшись, девушка остановилась:

—Что?

— Этой ночью вы были вместе?

— Я… Нет. Ему надо было поработать над лекцией. А еще он пишет работу, — голос ее больше не дрожал, наоборот, окреп, — он сейчас изучает трагедии Шекспира. Это диссертация о трагических героях. Он считает их жертвами своего времени, в гибели которых виноваты не их собственные изъяны, а общество. Это очень смело, ярко. Он работал вчера ночью и…

— Где? — спросила Хейверс.

На секунду девушка сникла. Она молчала.

— Где? — повторила Хейверс.

— Он был дома.

Он сказал вам, что был дома всю ночь? Кэтрин еще сильнее сжала перчатки в руках.

Да.

— Может, он уезжал куда-нибудь? Может, хотел встретиться с кем-то?

— Встретиться с кем-то? С кем? С кем ему встречаться? Меня не было дома. Я вернулась очень поздно. Он не ждал меня у дома, не позвонил. Я звонила, но никто не брал трубку, но я решила, что… Ведь он встречается только со мной. Только со мной. Поэтому… — Она опустила глаза и попыталась натянуть перчатки. — Я была единственной.

Кэтрин бросилась к двери, еще раз обернулась, но не стала ничего говорить. Дверь осталась открытой после ее ухода. В чайную ворвался ветер. Холодный, сырой ветер.

Хейверс взяла чашку и подняла ее, салютуя вслед девушке:

— Удалец наш Ленни.

— Он не убивал, — сказал Линли.

— Да. Не убивал. По крайней мере Елену.

Глава 18

В Булстрод-Гарденз Линли приехал в половине седьмого, дверь ему открыла Пенелопа. Она держала малышку на руках, и, несмотря на ту же ночную рубашку и те же тапочки, волосы у Пенелопы были чистыми и лежали на плечах красивыми мягкими завитками. От нее исходил тонкий аромат пудры.

— Привет, Томми. — Она провела его в гостиную, где на диване лежали огромные фолианты, тесня собой гору чистых пеленок и пижамок, ковбойскую шляпу и игрушечный кольт сорок пятого калибра.

— Ты меня спрашивал насчет Уистлера и Рескина, и я сама заинтересовалась, — объяснила Пенелопа, кивнув на фолианты по искусству,—их споры уже вошли в историю искусств, а я за столько лет успела о них забыть. Уистлер был настоящим борцом. Не важно, что представляют собой его работы, — в свое время отношение к ним было противоречивым… вспомнить хотя бы знаменитую Павлинью комнату в Доме Лейланда[26] разве она не достойна восхищения?

Она устроила в белье гнездышко, куда уложила малышку, которая все это время весело булькала себе под нос и дергала ножками. После Пенелопа извлекла из груды на диване одну книгу и сказала:

— Вот здесь есть отрывок из протокола судебного заседания. Ты только представь, что в наше время какого-нибудь известнейшего искусствоведа обвиняют в дискредитации авторитета художника. Я и представить не могу, у кого хватит смелости на такие заявления. Послушай, что он сказал о Рескине. — Пенелопа открыла книгу и пробежала взглядом страницу. — Вот: «Я выступаю не только против злобной критики, но и против критики непрофессиональной. Я считаю, что если человек критик, то в первую очередь он художник».

Пенелопа весело засмеялась и отвела с лица прядь. Точно так же делала и Хелен.

— Представь, сказать такое о самом Джоне Рескине. Уистлер был смелым человеком.

— Он оказался прав?

— Мне кажется, он сказал это обо всей критике, Томми. Что касается живописи в частности, то впечатление от полотна зависит от образования и собственного опыта. А искусствовед, и вообще любой другой критик, пишет отзыв на основе исторического опыта прошлого, то есть как делали раньше, и, исходя из теории, резюмирует, что нужно делать сейчас. Все это замечательно: и теория, и техника, и традиция. Но что верно, то верно — чтобы понять творение художника, надо самому быть художником.

Линли присел на диван и увидел репродукцию «Ноктюрн в черных и золотых тонах. Фейерверк» в одной из книг.

— Я не силен в его творчестве. Знаю только его «Портрет матери».

— Как ужасно, когда потомки запоминают художника по таким серым работам, а не по этим, — поморщилась Пенелопа, — хотя я не права. «Портрет матери» хорошая академическая работа и по композиции, и по колориту, но в ней отсутствует ведущий цвет и мало света, а вот его картины с Темзой великолепны. Только посмотри. Какие они торжественные, видишь? Какой вызов темноте бросает он красками, как это смело — видеть в ночи не только черноту.

— Или, например, в тумане не только туман.

— В тумане? — Пенелопа посмотрела на Линли.

— Сара Гордон. Она собиралась писать туман, когда обнаружила тело Елены Уивер в понедельник утром. Я постоянно спотыкаюсь в этом месте, когда пытаюсь понять ее роль в том, что случилось. Как ты думаешь, писать туман — это то же самое, что и ночь?

— Да, если и есть разница, то небольшая.

— Можно ли назвать это новым стилем, как у Уистлера?

— Да. Художники вообще часто меняют стиль. Взять, к примеру, Пикассо. Голубой период. Кубизм. Он постоянно ищет новое.

— Бросает вызов?

Пенелопа откопала еще альбом. Он был открыт на работе Уистлера «Ноктюрн в синем и желтом. Мост в Баттерси», где изображалась ночная Темза и мост.

— Вызов, творческий подъем, скука, ожидание перемен, внезапное вдохновение, которое превращается в целую серию работ. Причин, по которым художник может изменить свой стиль, — множество.

— А что случилось с Уистлером?

— Мне кажется, он видел искусство там, где его не видели остальные. Но ведь такова природа таланта художника, не правда ли?

Видеть искусство там, где его не видят остальные. Удивительно, подумал Линли, какой простой вывод, а сам он почему-то сделать его не смог.

Пенелопа пролистала альбом. За окном послышался звук подъезжающей машины. Хлопнула дверь. Пенелопа подняла голову.

— Так что же случилось с Уистлером? — спросил Линли. — Я не припомню, проиграл ли он дело или выиграл?

Пенелопа смотрела на опущенные шторы. Ее взгляд перемещался к входной двери, по мере того как к ней приближался человек, тяжело ступая по гравию.

— С одной стороны, выиграл, с другой — проиграл. Суд присяжных постановил выплатить один фартинг[27] морального ущерба, но процесс стоил Уистлеру немалых денег, и он разорился.

— И что потом?

— Уехал в Венецию, пожил там какое-то время, ничего не рисовал, пытался уничтожить себя, став затворником. Потом вернулся в Лондон, где продолжал себя гробить.

— И как, преуспел?

— Нет, — Пенелопа улыбнулась, — он влюбился. Взаимно. А в таких случаях несправедливости прошлого обычно забываются. Когда собственное «я» становится очень важным, оно больше не подлежит уничтожению.

Входная дверь открылась. Послышался шелест пальто, которое повесили на вешалку. Затем еще шаги, В гостиной появился Гарри Роджер.

— Привет, Томми, — сказал он, стоя у входа в гостиную, — я и не знал, что ты в Кембридже.

Выглядел он не очень опрятно: мятый костюм, красный галстук испачкан. Гарри сжимал расстегнутую спортивную сумку не первой молодости, из которой торчал манжет белой рубашки.

— Ты свежа, — обратился он к жене и прошел в комнату.

Увидев на диване книги, Роджер заметил:

— Все ясно.

— Вчера Томми спрашивал меня об Уистлере и Рескине.

— Да ты что! — Гарри мельком взглянул на Линли.

— Да, — воодушевлено подхватила Пенелопа, — знаешь, я и забыла, какая это интересная история.

— С тобой не поспоришь.

Как бы поправляя прическу, Пенелопа медленно подняла руку. В уголках ее губ обозначились складки. Она повернулась к Линли:

— Пойду позову Хелен. Читает, наверное, близнецам и не слышала, как ты пришел.

После ухода жены Роджер подошел к дивану и потрепал малышку по голове, словно торопливо благословляя ее.

— Назовем-ка мы тебя Гуашь-Акварель, — Роджер погладил дочь по гладкой щечке, — то-то мама обрадуется. — Он посмотрел на Линли и скривился в язвительной улыбке.

— У Пенелопы помимо семьи еще много других интересов, Гарри.

— Это все второстепенно. Семья должна быть на первом месте.

— Жизнь не шкаф, где все аккуратно лежит на полочках и висит на вешалках.

— Пен прежде всего жена, — голос Роджера был ровным, твердым и непоколебимым, — и мать. Она решила стать заботливой хозяйкой семейного очага, а не кукушкой, которая бросает дочь в куче белья, усаживается за альбомы по искусству и вспоминает былое.

Замечание в адрес Пенелопы относительно ее воскресшего интереса к искусству показалось Линли особенно несправедливым.

— Вообще-то я ее сам вчера об этом расспрашивал.

— Чудесно. Я все понимаю. Но она больше не имеет отношения к искусству.

— Это кто сказал?

— Я знаю, о чем ты думаешь. Но ты ошибаешься. Мы оба решали, что для нас важнее. А теперь она отказывается от принятого решения. И не хочет менять свою жизнь.

— Неужели это обязательно? Неужели нельзя скорректировать ваше решение? Почему она не может совмещать одно с другим? Карьеру и семью?

— В такой ситуации все рано или поздно окажутся в проигрыше. Пострадают все.

— А так страдает только Пен, да?

Роджер был задет, и лицо его стало напряженным.

— Не знаю, как ты, Томми, а я много наблюдал за своими коллегами. Жены начинают делать карьеру, и семьи распадаются. Допустим, Пен смогла бы совмещать роль жены, матери, хозяйки, искусствоведа и не свести нас всех с ума, что нереально, из-за того-то она и бросила работу в музее, когда родились близнецы. Допустим, смогла бы, но ведь для полного счастья у нее есть все. И муж, и хороший доход, и прекрасный дом, и трое здоровых ребятишек.

— Этого не всегда достаточно.

— Она тоже так говорит, ~— отрывисто засмеялся Роджер, — говорит, что потеряла свое внутренне «я». Стала как все. Что за чушь. Она потеряла только внешний мир. То, что давали ей родители. То, что мы зарабатывали вместе. Антураж, не более того.

Роджер швырнул сумку около дивана, устало потер шею.

— Я беседовал с ее врачом. Дайте, говорит, время. Это послеродовой синдром. Через пару недель она совсем придет в себя. Короче, чем скорее это случится, тем лучше. Потому что еще чуть-чуть — и я разозлюсь. — Роджер кивнул на дочь. — Посмотри за ней, ладно? Мне надо сообразить себе ужин.

С этими словами он направился на кухню. Девочка опять что-то пробулькала и схватилась за воздух. Она прогукала что-то вроде «уу-пуу» и улыбнулась счастливой беззубой улыбкой, глядя в потолок.

Линли присел рядом и взял ее за ручку. Ладошка оказалась не больше подушечки его пальца. Ему стало щекотно от ее ногтей — подумать только: у младенцев тоже есть ногти, — и Линли почувствовал прилив нежности к девочке. Оставаясь с ней наедине, он не был готов к тому, что испытает нежность, и был смущен, поэтому взял в руки один из альбомов, оставленных Пенелопой. И хотя текст расплывался (Ликли не хотелось доставать очки), он погрузился в чтение о Джеймсе Макнейле Уистлере, о его молодости в Париже. Его отношениям с первой любовницей было посвящено единственное предложение: «Художник начал вести богемную жизнь, считая ее обязательной для творческой натуры, и даже сошелся с молодой модисткой, прозванной Тигрицей, которая переехала к художнику и позировала ему некоторое время». Линли прочитал дальше, но о модистке больше не было ни слова. С точки зрения искусствоведа, написавшего эту книгу, дальнейшего упоминания девушка не заслужила, каким бы источником радости и вдохновения она ни была для своего возлюбленного.

Линли задумался над смыслом этой простой фразы. Она провозглашала модистку пустым местом, ничтожеством, которое художник рисовал и с которым спал. Девушка вошла в историю как любовница Уистлера. И если и было у нее собственное «я», о нем давно никто не помнит.

Линли поднялся, подошел к камину, где стояли фотографии. Пенелопа вместе с Гарри, Пенелопа с детьми, Пенелопа с родителями, Пенелопа с сестрами. А портрета одной Пенелопы нет нигде.

— Томми?

На пороге появилась Хелен. Она стояла у входа в шелковой юбке цвета слоновой кости и коричневом шерстяном джемпере, поверх которого накинула элегантный оранжевый жакет. Из-за спины ее выглянула Пенелопа.

Линли захотел сказать обеим: «Мне кажется, я понял. Только сейчас. Именно сейчас. Мне кажется, я в конце концов понял».

Но, чувствуя всю глубину и широту пропасти, разделяющей мужчину и женщину, Линли произнес:

— Гарри пошел ужинать. Спасибо тебе, Пен, за помощь.

Ее признательность была мгновенной и еле заметной: губы чуть дрогнули в улыбке, короткий кивок головой. Она подошла к дивану, закрыла книги, сложила их на полу и взяла малышку на руки.

— Ей пора кушать. А она почему-то не капризничает.

И вместе с девочкой Пен отправилась наверх. На лестнице послышались ее шаги.

Линли и Хелен молчали всю дорогу до Тринити-Холл, где проходил концерт джазовой музыки. Леди Хелен первой нарушила молчание.

— Она ожила, Томми. Ты не представляешь, какое это облегчение.

— Знаю. Я заметил разницу.

— Она начала заниматься чем-то, помимо дома. Это то, что ей надо. Она это знает. Оба они знают. По-другому и быть не может.

— Вы говорили на эту тему?

— Разве, говорит, я могу их бросить, они мои дети, Хелен. Что же я за мать, если брошу их?

Линли посмотрел на Хелен. Она отвернулась.

— Ты не можешь решать за нее.

— Вот поэтому я и не могу сейчас уехать. Линли упал духом, услышав решимость в ее словах.

— Ты собираешься и дальше здесь оставаться?

— Завтра позвоню Дафне. Ничего не случится, если ее визит отложится на неделю. Мне кажется, она даже обрадуется. У нее ведь своя семья.

— Хелен, — сказал он, помедлив, — бросай ты все это, как бы я хотел… — но умолк.

Линли почувствовал ее взгляд. Он молча