Book: Лицо ее закройте



Лицо ее закройте

Филлис Дороти Джеймс

Лицо ее закройте

Глава 1

1

Ровно за три месяца до убийства в Мартингейле миссис Макси устроила прием. Спустя годы, когда судебный процесс почти стерся в памяти – остались лишь скан­дальные подробности да заголовки на по­желтевших газетных страницах, которыми застилали полки в кухонном буфете, – Элеонора Макси вспомнила тот весенний вечер как первый эпизод трагедии. Па­мять, капризная и своевольная, воскре­шала картину ничем не примечательного ужина, окутывая ее аурой дурных пред­чувствий и тревоги. Теперь, в ретроспек­тиве, он казался ритуальной встречей под одной крышей жертвы и подозреваемых. Прологом к сцене убийства. На самом деле на ужине присутствовали не все подозре­ваемые. Во-первых, Феликс Херн в тот уик-энд не был в Мартингейле. Но в во­ображении Элеоноры Макси он тоже си­дел за столом, следя насмешливым и пыт­ливым взглядом за гримасами и ужимка­ми входящих в роль актеров.

Конечно же, вечер был заурядным и скуч­ным. Трое гостей – доктор Эппс, вика­рий и мисс Лидделл, смотрительница приюта св. Марии для девочек, – слишком часто сиживали за одним столом, чтобы ждать друг от друга чего-нибудь новенького или испы­тывать от подобного соседства особый вос­торг. Кэтрин Бауэрз была непривычно мол­чалива, а Стивен Макси и его сестра Де­бора Рискоу с трудом сдерживали раздра­жение: Стивен не приезжал домой из сво­ей больницы больше месяца, и пожалуй­ста – именно в этот день устроили прием. Миссис Макси только что взяла в горнич­ные мать-одиночку из приюта мисс Лид­делл, и девушка первый раз прислуживала гостям. Но напряжение, сковавшее всех уча­стников трапезы, вряд ли было вызвано при­сутствием Салли Джапп, ставившей блюда перед миссис Макси и убиравшей тарелки с завидной сноровкой, которую отметила не без удовлетворения мисс Лидделл.

Судя по всему, по крайней мере, один гость был безмятежно счастлив. Бернард Хинкс, викарий Чадфлита, был холостя­ком, и любая возможность увильнуть от сытной, но неудобоваримой стряпни сво­ей сестрицы, которая вела его хозяйство, – она-то никогда не разъезжала по гостям! – оборачивалась для него истинным праздником, так что ему было не до светской болтовни. Милый, приятный мужчина, он казался старше своих пятидесяти четырех лет, слыл нерешительным и робким во всех вопросах, за исключением веры. Теология была его главной, практически единственной стра­стью, случалось, правда, прихожане не всегда понимали его проповедей, хотя принима­ли их восторженно и считали, что он шиб­ко умный, оттого и говорит непонятно. Однако в деревне знали, что священник никому не отказывает ни в помощи, ни в совете, и если предыдущий был малость туповат, то на теперешнего можно было по­ложиться.

Для доктора Чарлза Эппса ужин озна­чал отличную еду, общество очарователь­ных женщин, с которыми можно поболтать, и передышку от его нудной деревенской практики. Он овдовел, жил уже тридцать лет в Чадфлите, досконально знал почти всех своих пациентов и мог без ошибки сказать, кому грозит смерть, а кому нет. Он был уверен, что нет на свете такого врача, ко­торый способен повлиять на исход болез­ни, что мудрость состоит как раз в том, чтобы знать, когда твоя смерть причинит ближним твоим как можно меньше хлопот, а тебе – печали, считал также, что новейшие достижения медицины продлевают жизнь больному лишь на несколько никому не нуж­ных месяцев к вящей славе того, кто его лечит. И все-таки он был совсем не глуп и обладал куда большими познаниями, чем полагал Стивен Макси, и совсем немного его пациентов предстали перед неизбежным концом раньше предписанного им часа. Он дважды принимал роды у миссис Макси, был домашним доктором и другом ее мужа, впрочем, Саймон Макси не мог долее под­держивать эту дружбу и ценить ее – он по­мутился в уме. Сейчас доктор сидел за столом семейства Макси и поддевал вилкой суфле из цыпленка с видом человека, который заслужил честным трудом свой ужин и не намерен поддаваться настроению прочих.

– Так вы взяли Салли Джапп с ребен­ком, Элеонора? – Доктору Эппсу никог­да не возбранялось формулировать очевид­ное. – Милые создания эти обе крошки. Да и вам стало повеселее – снова малыш в доме.

– Хочется надеяться, что и Марта так считает, – сказала сухо миссис Макси. – Ей, конечно, без помощницы не обойтись, но она такой консерватор. Эта ситуация может оказаться ей не по душе.

– Да справится она с ней. Моральные соображения отступят, все же на кухне по­явилась лишняя пара рабочих рук. – Душевные колебания Марты Балтитафт не очень, видно, волновали доктора, что он и под­твердил взмахом короткопалой руки. – Очень скоро она в младенце души чаять не будет. Джимми прелестный ребенок, какое кому дело, кто его отец.

В этот момент мисс Лидделл сочла не­обходимым довести до слушателей свое мнение умудренного опытом человека.

– Не думаю, доктор, что нам следует с такой легкостью относиться к этому яв­лению. Естественно, мы, христиане, должны быть милосердны, – при этих словах мисс Лидделл чуть заметно поклонилась в сто­рону священника в знак того, что не за­бывает, среди них – специалист в этой об­ласти, и она приносит извинения, что втор­гается в нее, – но не могу отделаться от мысли: общество в целом слишком снис­ходительно к этим девицам. Моральные нормы в нашем обществе будут неуклонно падать, если к таким детям относиться с большей заботой, чем к рожденным в лоне семьи. А это уже имеет место! Бедные, достойные всяческого уважения матери не видят и по­ловины заботы и ласки, которыми мы ода­риваем этих девчонок!

Она обвела взглядом сидящих за столом, побагровела и с новым рвением принялась за еду. Ну и что с того, что она их огорошила? Это надо было сказать. Ее святой долг. Она посмотрела на священника, ища поддержки, но мистер Хинкс, озадаченно взглянув на нее, снова занялся едой. «Уж больно святой отец усердствует над тарел­кой», – с раздражением подумала мисс Лидделл, оставшись без союзника. Но тут она услышала голос Стивена Макси:

– Да, эти дети, без сомнения, ничем не отличаются ото всех остальных, разве что мы больше перед ними в долгу. Я тоже не считаю, что их матери такие уж замечатель­ные. Но в конце концов, много ли най­дется людей, соблюдающих законы мора­ли, за нарушение которых они презирают этих девиц?!

– Очень много, доктор Макси, уверяю вас. – Мисс Лидделл по роду своей про­фессии не привыкла, чтобы ей перечили младшие. Стивен Макси, может, обеща­ющий молодой хирург, но это вовсе не значит, что он специалист по оступившимся деви­цам. – Да мне страшно подумать, что мер­зости, о которых мне приходится слышать по долгу службы, – в порядке вещей для современной молодежи.

– Поскольку я представитель современной молодежи, поверьте мне, мы частенько по­зволяем себе презирать тех, кто просто по­пал в беду. Эта девушка, по-моему, ведет себя совершенно нормально и достойна ува­жения.

– Да, она тихая, у нее прекрасные ма­неры. К тому же достаточно образованна. Закончила классическую[1] школу! Я бы и по­мыслить не смела рекомендовать ее вашей матушке, если бы она не была самой бе­зупречной воспитанницей приюта святой Ма­рии. Она сирота, ее воспитала тетка, но, надеюсь, эта подробность не разжалобит вас. Салли предстоит потрудиться, чтобы исполь­зовать выпавший ей шанс. Прошлое поза­ди и забыто навсегда.

– Должно быть, нелегко забыть прошлое, когда оно оставляет о себе столь осязаемое напоминание, – сказала Дебора Рискоу.

Доктора Эппса утомлял этот разговор, у него грозило испортиться настроение и, может, даже пищеварение, потому он по­спешил внести свою лепту. Отчего, к со­жалению, собеседники еще более разош­лись во мнениях.

– Она хорошая мать и славная женщи­на. Может, повстречает еще парня и вый­дет замуж. Самое лучшее. Не нравятся мне такие семьи – мать-одиночка и ребенок, слишком уж они замыкаются друг на дру­ге, и ничего путного из этого не выходит. Иногда мне кажется, – понимаю, мисс Лидделл, это звучит дико, – что самое луч­шее – отдавать этих малышей со дня рож­дения в нормальную семью.

– За ребенка несет ответственность его мать, – изрекла мисс Лидделл. – Ее долг растить его и заботиться о нем.

– Все шестнадцать лет, без отцовской помощи?

– У нас действует закон об установле­нии отцовства, доктор Макси, мы прибе­гаем к его помощи, когда можем. К сожа­лению, Салли заупрямилась, не сказала нам фамилии отца, так что мы бессильны.

– На несколько шиллингов теперь да­леко не уедешь. – Стивен Макси явно на­строился продолжать эту тему. – Думаю, Салли даже не платят пособие на ребенка.

– Мы живем в христианской стране, до­рогой мой брат, и расплата за грех – смерть, а не восемь шиллингов налогоплатель­щика.

Дебора произнесла эту фразу едва слышно, но мисс Лидделл услышала ее и поняла, что она предназначалась для нее. Миссис Макси почувствовала, что ей пора вмешаться. По крайней мере, двое из гостей полагали, что ей следовало сделать это раньше. Миссис Макси никогда ничего из-под своего конт­роля не выпускала.

– Я сейчас позову Салли, – сказала она, – давайте сменим тему. Рискую вызвать ваше недовольство, но хотела бы спросить вас о церковном празднике. Конечно, вам кажется, что я пригласила вас под каким-то надуманным предлогом, но мы на са­мом деле должны назначить дату.

Когда Салли появилась в столовой, раз­говор был столь скучным и мирным, что даже Кэтрин Бауэрз была довольна. На эту тему каждый мог разглагольствовать сколь­ко заблагорассудится.

Мисс Лидделл наблюдала, как Салли Джапп обходит стол. Можно было подумать, что беседа за ужином впервые возбудила в ней желание как следует разглядеть девуш­ку. Салли была очень тоненькая. Тяжелые золотисто-рыжие пряди волос, выбившие­ся из-под наколки, казались слишком тя­желой ношей для нежной головки. Руки еще детские, длинные, с острыми локтями, с красноватой кожей. Пухлые губы скромно поджаты, в зеленых глазах сосредоточенность. Ни с того ни с сего на мисс Лидделл на­катила волна умиления. Салли и впрямь прекрасно справляется со своими обязан­ностями, просто прекрасно! Она подняла глаза, чтобы перехватить взгляд девушки, одарить ее улыбкой одобрения и поддерж­ки. И встретила ответный взгляд. Секун­ды две они смотрели друг на друга. Потом мисс Лидделл вспыхнула и опустила гла­за. Нет, она ошиблась! Да как же Салли осмелилась так смотреть на нее! В смяте­нии и ужасе она пыталась понять, что ее поразило. Еще до того, как она изобрази­ла на своем лице это самое одобрение, она прочитала в глазах девушки не покорную благодарность, олицетворением которой Салли Джапп из приюта св. Марии всегда была, а веселое пренебрежение, намек на какую-то тайну и неприязнь, столь явную и силь­ную, что это просто пугало. Потом зеле­ные глаза потупились, и непонятная Сал­ли снова превратилась в послушную, по­корную Салли, самую любимую заблудшую овечку, пользующуюся особым благоволе­нием мисс Лидделл. Но тот момент не прошел бесследно. Мисс Лидделл просто дурно сделалось от мысли, озарившей ее. Ведь она дала Салли отличную рекомендацию. Де­вица вроде бы отвечала всем требованиям. Была, можно сказать, высокой пробы. Даже слишком хороша, чтобы батрачить в Мартингейле. Но назад ходу нет. Поздно ре­шать, мудро она поступила или глупо. Самый печальный исход – позорное возвращение Салли в приют. Впервые мисс Лидделл поняла, что, порекомендовав свою лучшую воспитанницу в Мартингейл, она навлек­ла на свою голову неприятности. Но ей не дано было предугадать их размеры, равно как и то, что венцом их станет убийство.

Кэтрин Бауэрз, приехавшая в Мартин­гейл на уик-энд, за столом помалкивала. Она была девушкой честной и искренней, и, когда поняла, что она на стороне мисс Лидделл, ей стало не по себе. Слов нет, Стивен весьма благородно и великодушно заступился за Салли и ее подруг по несчас­тью, да еще с такой страстью заступился, но Кэтрин он разозлил, вот так она начи­нала сердиться, когда ее друзья, не имев­шие отношения к медицине, разглагольство­вали о благородстве ее профессии. Роман­тика вещь прекрасная, но что толку от нее тем, кто носится с подкладными суднами или имеет дело с правонарушителями. Ее так и подмывало сказать это вслух, но при­сутствие Деборы, сидевшей напротив, ли­шало ее дара речи. Ужин, как и все не­удачные светские мероприятия, длился бес­конечно. «Ну как можно, – думала Кэт­рин, – так долго пить кофе, и пора бы уж мужчинам раскуривать трубки». Наконец все кончилось. Мисс Лидделл заспешила в свой приют, заметив, что ей спокойнее, когда мисс Поллак не остается слишком долго одна. Мистер Хинкс, пробормотав что-то о том, что ему надо подготовиться к завтрашней службе, растворился в весеннем воздухе, словно бесплотный дух. Дебора Макси и доктор Эппс безмятежно болтали о музы­ке, пристроившись у камина в гостиной. Кэтрин предпочла бы говорить о чем-ни­будь другом. Лучше телевизор поглядеть, но телевизор в Мартингейле только у Мар­ты в комнате. Если уж говорить, то о ме­дицине. Доктор Эппс, естественно, вос­кликнул бы: «Конечно вы ведь санитар­ка, мисс Бауэрз; повезло Стивену – ря­дом с ним человек, который живет теми же профессиональными интересами, что и он». Потом они втроем станут болтать, к ним подсядет Дебора, но на этот раз ей при­дется помалкивать – пусть знает, что муж­чины устали от хорошеньких бестолковых женщин, хотя они и в роскошных нарядах, и что Стивену на самом деле нужен едино­мышленник, коллега, способный беседо­вать с его друзьями толково, со знанием дела. То были заманчивые мечты, и, как большинство мечтаний, они не имели ни малейшего отношения к реальности. Кэт­рин сидела, протянув руки к тонким язычкам пламени в камине, и старалась выглядеть непринужденной, пока другие говорили о композиторе с каким-то нелепым именем Питер Уорлок; она о нем ничего не знала, вроде очень давно жил, но не помнила когда. Дебора, естественно, заявила, что не по­нимает его, но, как всегда, ее невежество выглядело милым. Потом завела с Кэтрин разговор (как поживает миссис Бауэрз, видите ли, ей интересно), до чего же высокомер­ная особа. Но тут, к счастью, вошла но­вая горничная сообщить доктору Эппсу, что у женщины с дальней фермы начались схват­ки. Доктор поднялся с явной неохотой, встряхнулся, словно лохматый пес, и рас­кланялся.

Кэтрин сделала последнюю попытку.

– Сложный случай, доктор? – спросила она бодро.

– Да нет, мисс Бауэрз. – Доктор Эппс обвел рассеянным взглядом гостиную в поисках своей сумки. – У нее уже трое. Милая жен­щина, хрупкая, просто ей легче, когда я подле нее. А почему – одному Господу из­вестно! Она может родить, как говорится, не моргнув глазом. Всего доброго, Элео­нора, благодарю за прекрасный ужин. Я собирался подняться к Саймону перед ухо­дом, но, если позволите, загляну завтра. Вам, верно, надо новую порцию снотвор­ного. Я захвачу с собой.

Он раскланялся и, тяжело ступая, на­правился в сопровождении миссис Макси в холл. Вскоре собравшиеся услышали, как на подъездной аллее взревел мотор его ма­шины. Эппс предпочитал маленькие быс­трые машинки, из которых выбирался с превеликим трудом, за рулем он смахивал на хитрого старого медведя, отправивше­гося на пирушку.

– Давайте пройдемся в конюшни, – пред­ложила Дебора, когда звук мотора замер вдали. – Посмотрим на Боукока и его ло­шадей. Конечно, если Кэтрин согласна прогуляться.

Кэтрин очень даже не прочь была прогу­ляться, но не с Деборой. Поразительно, почему Дебора не замечает или делает вид, что не замечает, что им со Стивеном хочется остаться вдвоем. Но уж если Стивен не объяснил ей, то Кэтрин тем более не станет это делать. Скорее бы им пожениться, развязался бы он со своими родственниками. «Вампиры, а не люди», – думала Кэтрин, которой доводилось встречаться с такой породой во время своих «вылазок» в мир современной литературы. Дебора, ни сном ни духом не ведавшая о своих жутких наклонностях, вышла через балкон­ную дверь и пошла по лужайке.

Конюшни раньше принадлежали Макси, а теперь были собственностью Сэмюэля Боукока; они находились в двухстах ярдах от дома, по другую сторону лужайки. Старина Боукок чистил упряжь при свете фонаря, насвистывая сквозь зубы. Коренастый шатен с лицом гнома, раскосыми глазка­ми и большим ртом; он встретил Стивена с нескрываемой радостью. Они пришли по­смотреть на трех лошадей, с которых Боу­кок начал свой небольшой бизнес. «И чего ради Дебора суетится вокруг этих лоша­дей, – думала Кэтрин, – смешно же это – прижимается к мордам, сюсюкает с ними, точно они люди. Это в ней инстинкт ма­теринский бурлит впустую, – думала она со злостью. – Лучше бы свою энергию в палате, на больных ребятишек тратила. Хотя что с нее проку?» Кэтрин хотелось поскорее вернуться в дом. Конюшня сияла чистотой, но остался терпкий запах лошадей – вид­но, их сегодня здорово нагоняли, – поче­му-то он подействовал на Кэтрин возбуж­дающе. Один раз тонкая смуглая рука Стивена оказалась совсем близко от ее руки на шее лошади. Непреодолимое острое желание до­тронуться до нее, ударить ее, даже поце­ловать заставило Кэтрин закрыть глаза. А потом, в темноте, всплыли другие сладостные, сму­щающие воспоминания – та же рука про­водит полукруг у нее на груди, она кажет­ся еще смуглее на фоне белизны, медлен­но и нежно движется эта рука, предвестница наслаждения. Кэтрин, почти шата­ясь, вышла в весенние сумерки, за спи­ной звучали медленная, нерешительная речь Боукока и энергичные голоса Макси, на­перебой отвечающие ему. И снова подсту­пил этот смертельный ужас; с тех пор как она влюбилась в Стивена, с ней такое слу­чалось. Он накатывал неожиданно, пара­лизуя волю и здравый смысл. В эти мину­ты все становилось нереальным, и она по­чти физически ощущала, что ее надежды рушатся как песочные замки. Причиной своих несчастий и двусмысленного положения она считала Дебору. Дебора – ее враг. Дебора-то была замужем, ей-то улыбнулось счас­тье. Дебора, хорошенькая, эгоистичная и пустая. Кэтрин прислушивалась в сгущаю­щихся сумерках к голосам, в ней клокота­ла ненависть, доводя ее до одурения.



Когда они вернулись в Мартингейл, она взяла себя в руки, мрак и ужас отступили. Теперь она снова чувствовала себя спокой­но и уверенно. Рано пошла спать и, вко­нец успокоившись, почти поверила, что он придет к ней. «Нет, он не посмеет этого сделать в отчем доме, – убеждала она себя, – это было бы безумием с его стороны, а с ее – смертельным оскорблением для тех, кто оказал ей гостеприимство». Но тем не менее она ждала его в темноте. Через какое-то время она услышала звук шагов по лестнице – его и Деборы. Брат и сестра тихонько смеялись. Они даже не замедли­ли шага, проходя мимо ее дверей.

2

Наверху, в спаленке с низким потол­ком и белыми стенами, где он спал с пе­ленок, Стивен лег на кровать.

– Устал, – сказал он.

– Я тоже. – Дебора зевнула и присела к нему. – Мрачноватый ужин получился. Зря его мама устраивала.

– Они все чудовищные лицемеры.

– А кем же им еще быть? Так уж их воспитали. Эппи и мистер Хинкс, по-мо­ему, их не хотели обидеть.

– Зато я выглядел довольно глупо, – сказал Стивен.

– Ты разбушевался, точно сэр Галаад[2], бросился на защиту обиженной горничной, только она скорее грешница, а не обижен­ная.

– Она тебе не нравится? – спросил Стивен.

– Дорогой мой, да я и не задумывалась над этим. Она работает у нас, и ладно.

Понимаю, я кажусь тебе ретроградкой, ты ведь у нас прогрессивных взглядов, но я не это имела в виду. Она мне безразлична, совершенно безразлична, равно как и я, полагаю, ей.

– Мне жаль ее. – В голосе Стивена прозвучала резкая нота.

– Это было и слепому видно во время ужина, – сказала холодно Дебора.

– Меня доконало их проклятое самодо­вольство. И эта Лидделл. Как можно было назначать старую деву смотрительницей приюта святой Марии?

– Не понимаю, а почему бы и нет? Мо­жет она женщина и не очень далекая, но добрая и честная. К тому же ее подопеч­ные, по-моему, уже пострадали от чрезмер­ного увлечения сексом.

– О, Дебора, ради всех святых, не зло­словь!

– А что ты хочешь – чтобы я умиля­лась? Мы видимся с тобой раз в две неде­ли Мне лично тяжеловато высиживать на этих маминых приемах, наблюдать, как Кэтрин и мисс Лидделл пересмеиваются, потому что уверены, что ты без ума от этой смазливой горничной. От подобной пошлости Лидделл получает особое наслаждение. Завтра же весь разговор за столом станет достоя­нием местных жителей.

– С ума они сошли, что ли? Я видел девушку мельком, не помню, говорил ли с ней. И взбредет же такое!

– И я так считаю. Бога ради, милый, попридержи свои рыцарские чувства, пока ты дома. Неужели нельзя сублимировать свои социально-общественные порывы в больнице, чтобы не выплескивать их дома? Не очень-то приятно наблюдать, как ты бурлишь, особенно тем из нас, у кого оные отсут­ствуют.

– Я сегодня не в себе, – сказал Сти­вен. – Не знаю, как мне быть.

Дебора, как всегда, моментально поняла, о чем говорит брат.

– Она страшная зануда, правда? Поче­му бы тебе не подвести черту под вашим романом? Изящно, конечно. Думаю, с некоторыми романами не стоит тянуть.

– Ты отлично знаешь, что это именно такой роман, вернее, был роман. Но что я должен сделать?

– Для меня это никогда не составляло особого труда. Вся хитрость в том, чтобы заставить другого поверить, что инициати­ва исходит от него. А спустя несколько недель я почти верю в это сама.

– А если не сработает?

– Люди умирают, и черви съедают их, но умирают они не от любви.

Стивену хотелось спросить, когда ей удаст­ся убедить Феликса Херна – если вооб­ще удастся – в том, что это он первый ре­шил расстаться с Деборой. В подобных делах, как и в прочих других, Дебора проявляет завидную жестокость.

– А я малодушничаю в таких ситуаци­ях – сказал он. – Мне трудно отделать­ся от человека, даже если он меня раздра­жает.

– Вот именно, – подхватила сестра. –

И это твоя беда. Слишком слабовольный и слишком впечатлительный. Пора тебе же­ниться. Мамочка просто мечтает об этом, правда. На ком-нибудь с состоянием, если подвернется, но чтоб не до омерзения бо­гатой была, а в меру.

– Без сомнения. Но на ком?

– Действительно, на ком же? Неожиданно Дебора утратила интерес к теме Она вскочила, подошла к окну и облокотилась о подоконник. Стивен смотрел на ее профиль, такой похожий на его и при этом загадочно другой, вырисовыва­ющийся на темном фоне ночи. Горизонт прорезали вены и артерии угасающего дня. Из сада доносилось благоухание – мощ­ная бесконечно сладостная волна запа­хов английской весенней ночи. Лежа в прохладной темноте, он прикрыл глаза и отдался покою Мартингейла. В подобные минуты ему становилось понятно, поче­му мама и сестра так хлопочут, чтобы сберечь ему наследство. Он первый в их роду за­нялся медициной. Поступил как счел нуж­ным, а близкие согласились с его выбо­ром. С таким же успехом он мог бы выб­рать еще менее перспективное ремесло, хотя трудно себе представить, какое именно. Со временем, если он уцелеет в этой мя­сорубке, в бешеной погоне и в конкуренции, и ему повезет, он станет консультантом. Может, даже преуспеет и будет сам со­держать Мартингейл. А пока что они из кожи вон лезут, экономят на чепухе, но ни в чем не отказывают ему, сами ковы­ряются в саду и огороде, чтобы сберечь три шиллинга – часовую оплату старого Первиса. Нанимают неумелых девчонок помогать Марте. Все это особо его не стес­няло, зато служило доказательством, что он, Стивен Макси, стал преемником своего отца, так же как тот стал преемником сво­его. Если б можно было наслаждаться красотой и покоем Мартингейла, не об­ременяя себя чувством долга и ответствен­ности!


На лестнице раздались медленные, ос­торожные шаги, потом в дверь постучали. Пришла Марта с вечерним горячим моло­ком Когда Стивен был маленьким, ста­рая няня решила, что горячее молоко на ночь избавит от кошмарных снов – они с Деборой какое-то время, впрочем совсем недолго, очень от них страдали. Потом кошмары­ сменили более ощутимые отроческие страхи, но горячее молоко так и вошло в привычку. Марта вслед за своей сестрой твердо верила, что от ночных – настоящих и во­ображаемых – опасностей может защитить лишь одно-единственное средство. Она осто­рожно поставила маленький поднос с веджвудской кружкой, из которой пила Дебора и старой кружкой, изготовленной ко дню коронации Георга V, которую Стиве­ну купил еще дед.

– Принесла вам еще овалтин[3], – ска­зала Марта. – Я так и подумала, что вы здесь. Она говорила приглушенным голосом, точно заговорщица. Стивен забеспокоил­ся вдруг она угадала, что речь шла о Кэтрин? Точно как с их старой милой нянь­кой – та приносила питье на ночь и охотно задерживалась поболтать. Нет, так, да не совсем. Марта, конечно, преданная, но зажатая, с ней труднее. Это подделка, не то простое чувство, которым дышишь, как воздухом. Памятуя об этом, тем не менее он счел, что Марта заслужила по­хвалы.

– Дивный ужин был, Марта, – ска­зал он.

Дебора отвернулась от окна, обвила паль­цами с алыми ногтями кружку с дымящимся молоком:

– Жаль, что разговоры, которые велись за столом, были намного хуже вашей стряпни. Мисс Лидделл прочитала нам лекцию о социальных последствиях нарушения зако­на. Как вам Салли, Марта?

Стивену этот вопрос показался глупым. Что это с Деборой?

– Вроде неплохая девушка, – сказала Марта, – но рано еще судить, конечно. Мисс Лидделл ее нахваливала.

– По словам мисс Лидделл, – сказала Дебора, – Салли воплощение всех добро­детелей, за одним исключением, но и оно – оплошность природы, которая в темноте не разобралась, что девица окончила клас­сическую школу.

К удивлению Стивена, в голосе сестры зазвенели горькие ноты.

– Не думаю, что все эти науки так уж нужны горничной. – Марта давала понять, что она прекрасно обходится и без них. – Надеюсь, она понимает, как ей повезло. Мэм даже отдала ей колыбель, в которой вы оба спали.

– Теперь же мы в ней не спим. – Сти­вен старался говорить как можно менее раз­драженно. Господи, ну сколько можно об­суждать эту Салли Джапп! Но зря он Мар­ту остановил. Такое впечатление, что ос­квернили не колыбель, а лично ее, Марту.

– Мы ведь ее берегли, доктор Стивен.

Для внуков берегли.

– Черт побери! – сказала Дебора. Она вытерла пальцы, закапанные молоком, и поставила кружку на поднос. – Нечего внуков считать, пока их нет. Лично я не собира­юсь открывать счет, а Стивен даже не по­молвлен – не то что собирается обзаводиться детишками. Не исключено, что он женит­ся на грудастой практичной санитарке, которая предпочтет купить новенькую, стерильную кроватку на Оксфорд-стрит. Спасибо, Марта, дорогая, за молоко. – Дебора улыбну­лась: – эти слова означали, что Марте пора уходить.

Они обменялись пожеланиями на сон гря­дущий, и те же осторожные шаги прошар­кали вниз по лестнице. Когда они стихли, Стивен сказал:

– Бедняжка Марта. Мы привыкли к ней, принимаем все как должное, а ведь на ней весь дом, ей трудно. По-моему, пора нам подумать, как ее отпустить и выплачивать ей пенсию.

– С чего это? – Дебора стояла у окна.

– По крайней мере сейчас у нее есть хоть какая-то помощница, – начал усту­пать Стивен.

– Хоть бы Салли не мешала ей. Мисс Лидделл сказала, что ребенок просто на удивление хорош. Но если младенец не пищит из трех ночей – две, он уже хорош. Да к тому же пеленки. Вряд ли от нее много толку, если каждое утро ей приходится стирать пе­ленки.

– Но ведь все матери стирают пелен­ки, – сказал Стивен, – и тем не менее находят время для другой работы. Мне нра­вится эта девушка, вот увидишь, она бу­дет Марте подспорьем, если ее оставят в покое.

– Смотри, какой рьяный заступник на­шелся! Жаль только, что ты будешь торчать в своей больнице, когда начнутся непри­ятности.

– Какие еще неприятности? Что с вами со всеми происходит? С чего вы взяли, что девушка причинит вам неприятности?

Дебора направилась к дверям.

– Потому что, – сказала она, – она уже их причиняет, не так ли? Спокойной ночи.

Глава 2

1

Несмотря на столь нескладное начало, первые недели пребывания Салли Джапп в Мартингейле прошли прекрасно. Придер­живалась ли она того же мнения – неизве­стно. Да никто и не спрашивал ее об этом. В деревне единодушно решили, что она везучая. Может, она и не испытывала дол­жной благодарности, что частенько случа­ется с баловнями судьбы, но ей удавалось скрыть свое равнодушие под маской кро­тости, почтительности и готовности учиться, а большинство людей с радостью прини­мают это за чистую монету. Но Марту Балтитафт было не обмануть, да и семейство Макси, призадумайся всерьез, тоже не по­палось бы на удочку. Но они были слиш­ком заняты собственными проблемами и слишком обрадовались тому, что неждан­но-негаданно забот по дому стало меньше; вот и не заметили, что беда у ворот.

Марте пришлось согласиться, что пер­вое время малыша не было слышно. Она объясняла этот факт твердыми правилами, установленными в приюте мисс Лидделл, потому как в голове у нее не укладывалось, что девицы дурного поведения могут быть отличными мамашами. Первые два месяца Джеймс был спокойным, довольствовался тем, что его кормили в положенное вре­мя, не возвещал слишком громко о том, что проголодался, а в перерывах между кор­млениями спал, пребывая в млечном бла­годушии. Но это не могло длиться беско­нечно. С наступлением эры, как говорила Салли, «смешанного питания» Марта при­бавила к своим претензиям еще несколько существенных жалоб. На кухне, казалось, все было подчинено Салли. Джимми на всех парах мчался к тому периоду детства, ког­да еда становится не столько приятной не­обходимостью, сколько возможностью про­явить свой норов. Он выгибал дугой креп­кую спину в высоком стуле, на который его водружали, подоткнув для надежности со всех сторон подушками, – выгибался, не­истово сопротивляясь, пуская молочные пузыри и выплевывая овсяную кашу сквозь стиснутые губы в знак тотального отрица­ния, а потом вдруг уступал, становясь пре­лестным, невинным и послушным. Салли со смехом покрикивала на него, в приливе нежности тискала, ласкала и целовала, не обращая внимания на то, как Марта неодобрительно бурчит что-то. Малыш, с шапкой мелких кудряшек, орлиным носиком, по­чти не видным из-за пухлых, алых и на­ливных, как яблоки, щек, казалось, под­чинил себе все на кухне Марты, точно ко­ронованный, властный, миниатюрный це­зарь. Салли подолгу играла с ребенком, и Марта частенько наблюдала по утрам такую картинку: светловолосая голова Салли скло­нилась над малышом, потом вдруг над ней появляется толстая ножка или ручка – знак того, что долгие часы сна Джимми канули в Лету. Сомнений не было – он становил­ся все привередливее. Пока что Салли уда­валось справляться с порученной ей рабо­той, удовлетворяя требования как сына, так и Марты. Миссис Макси иногда интере­совалась, не слишком ли перегружена Салли, и тотчас же успокаивалась, получив ответ. Дебора ничего не замечала, а если и заме­чала, то хранила молчание. Как бы то ни было, понять, переутомляется Салли или нет, было трудно. Ее всегда бледное ли­чико под тяжелой копной волос и тонкие, точно ломкие веточки, руки делали ее на вид слабой и немощной, но Марта счита­ла это впечатление крайне обманчивым.

– Крепкий орешек и хитра, как стадо обезьян. – Таков был ее приговор.

Весна потихоньку сменилась летом. Яркой листвой зазеленели копьевидные буки, за­лив узорчатой тенью дороги. Священник встретил Пасху, как всегда, праздничной требой – себе на радость, а паства, как обычно, покритиковала его за убранство цер­кви – слишком скромно. Мисс Поллак из приюта св. Марии мучилась бессонницей, доктор Эппс прописал ей лекарство, а две воспитанницы приюта собрались замуж за малосимпатичных, но явно раскаявшихся отцов своих младенцев. Мисс Лидделл при­няла на их место еще двух согрешивших матерей. Сэм Боукок разрекламировал своих лошадей в пригороде Чадфлита, и, к его удивлению, много парней и девиц в нове­хоньких огромных галифе и ярко-желтых перчатках заявили о своей готовности пла­тить по семь шиллингов шесть пенсов в час за то, что станут ездить верхом по деревне под его руководством. Саймон Макси ле­жал в своей узкой постели, состояние его не менялось. Стали длиннее вечера, за­цвели розы. Сад в Мартингейле полнился их ароматом. Когда Дебора срезала цветы, чтобы поставить в доме, ей казалось, что сад и Мартингейл словно чего-то ждут. Дом ле­том всегда становился особенно красив, но нынче, она чувствовала, он будто затаил­ся в этом ожидании, быть может, в ожи­дании чего-то неприятного, чуждого его прохладной безмятежности. Неся розы в дом, Дебора постаралась освободиться от этого странного наваждения, сказав себе, что самое страшное, что предстоит Мартингейлу, – это ежегодный церковный праздник. В голове вдруг мелькнули слова: «смерть на пороге», но она одернула себя – отцу ведь не стало хуже, может быть, даже немного лучше, дом не может не знать. Она понимала, что любовь ее к Мартингейлу не поддается ра­зуму, иногда она пыталась охладить эту свою привязанность, твердила себе, что наступит время – и «нам придется его продать», словно сам звук слов мог служить охранной грамо­той, талисманом.

Ежегодно в июле в Мартингейле церковь св. Седа[4] устраивала праздник своего свя­того, еще со времен прапрадеда Стивена. Проводил его комитет, в который входили викарий, миссис Макси, доктор Эппс и мисс Лидделл. Их административные обя­занности никогда не были слишком слож­ными, поскольку праздник, как и церковь, для поддержания которой его и устраивали, оставался неизменным из года в год – символ незыблемости среди хаоса. Но члены комитета относились к своей миссии весь­ма серьезно и в июне – начале июля час­тенько встречались в Мартингейле, чтобы в саду за чашкой чая принять решения, ко­торые они уже принимали в прошлом году, слово в слово, в том же самом приятном окружении. Единственный человек в этом комитете, кто действительно болел душой, был священник. Человек мягкий и добрый, он стремился в каждом увидеть его самые лучшие качества, при каждом удобном случае приписать ему благородные порывы. Он посвятил свою жизнь этому поиску, с са­мого начала уразумев., что благотворитель­ность – в равной мере политика и добро­детель. Но раз в год мистеру Хинксу при­ходилось сталкиваться с некоторыми непри­ятными фактами, касающимися его церк­ви. Его волновало, что праздник этот взбу­доражит, окажет отрицательное действие на суматошных жителей пригорода Чадфлита, боялся, что он станет скорее социальным, чем духовным событием. Он предложил начать и закончить праздник молитвой и гимном, но это нововведение поддержал один-един­ственный член комитета, миссис Макси, больше всего опасавшаяся, что он затянется до бесконечности.

В этом году миссис Макси будет по­могать услужливая Салли. Охотников уча­ствовать в празднике была уйма, хотя не­которые из них норовили извлечь из него максимум удовольствия, приложив минимум энергии, но хлопоты не ограничивались успешной организацией самого праздни­ка. Большинство членов комитета непре­менно будут приглашены на ужин в Мартингейл; Кэтрин Бауэрз сообщила пись­мом, что в субботу, на которую прихо­дится праздник, у нее выходной, и ин­тересовалась, не будет ли с ее стороны бесцеремонностью, если она приедет на «один из ваших прелестных уик-эндов, чтобы побыть вдали от грохота и пыли жуткого города». Письмо подобного рода не было первым. Кэтрин всегда больше рвалась к детям, чем дети – к Кэтрин. При других обстоятельствах ничего особенного в этом и не было бы. Только Стивену эта встре­ча совсем ни к чему, тем более что бед­няжка Кэти спала и видела, как бы по­удачнее пристроить замуж свою единствен­ную дочку. Сама-то она вступила, как считалось, в неравный брак. Кристиан Бауэрз был художником – таланта у него было больше, чем денег, и никаких пре­тензий, кроме как на гениальность. Миссис Макси он сразу же не понравился, но, в отличие от его супруги, она поверила в его талант. И купила для Мартингейла одно из его ранних полотен с лежащей обна­женной женщиной, оно висит теперь у нее в спальне и доставляет ей наслаждение, вот она и расплачивается за него сердеч­ным гостеприимством, которое она ока­зывает время от времени его дочери. Для миссис Макси полотно это служило на­глядным примером безрассудства неудач­ного брака. Но поскольку радость, кото­рую она получала, любуясь им, не угаса­ла и поскольку когда-то она училась вме­сте с Кэти Бауэрз в одной школе и доро­жила старой дружбой, она понимала, что Кэтрин следует пригласить в Мартингейл если не для ее детей, то для нее самой.



Но ее беспокоили другие обстоятельства. Миссис Макси не придавала особого зна­чения так называемой общей атмосфере. Она сохраняла невозмутимость, руководствуясь, здравым смыслом, обращая внимание на те трудности, которые были слишком явны­ми, чтобы их не замечать, и не замечала все прочие.

То, что происходило в Мартингейле, не­возможно было не видеть. Конечно, не­которых событий следовало ожидать. Мис­сис Макси, при всей своей невозмутимос­ти, не могла не понимать, что Марта и Салли с трудом уживаются на кухне. И что вре­менами Марте бывает несладко. Но чего она никак не ожидала, так это того, что по прошествии нескольких недель ситуация станет просто невыносимой. После длинной ве­реницы необученных и необразованных гор­ничных, которые нанимались в Мартингейл, потому что другого выхода у них не было, Салли являла собой образец сообразитель­ности, ловкости и изящества. Ей можно было отдавать распоряжения с полной уве­ренностью, что они будут выполнены, тогда как другим приходилось вдалбливать до го­ловной боли, и пока наконец те сообража­ли, чего от них ждут, самой легче было все сделать.

Не нуждайся Саймон Макси в кругло­суточном уходе, на Мартингейл, наверно, снизошло бы ощущение блаженного безде­лья, как в довоенную бытность. Доктор Эппс предупредил, что долго они не выдержат, надо будет или сиделку приглашать, или положить его в больницу. Миссис Макси отвергла оба варианта. Первый – очень дорого обойдется, сиделка всех стеснит, да и не­известно, на сколько времени она понадо­бится. Второй означал, что Саймон Мак­си обречен встретить смерть на чужих ру­ках, а не в стенах родного дома. Частная больница или отдельная палата семье не по карману. Значит, речь идет о койке в мест­ной больнице для хроников, в здании ба­рачного типа, где палаты переполнены, а медперсонала не хватает. Еще до начала финишной прямой Саймон Макси спросил у нее однажды шепотом:

– Ты не позволишь им меня забрать, Элеонора?

– Конечно же нет, – ответила она.

И он заснул, заручившись ее обещани­ем, которое, они оба понимали это, вы­полнить будет непросто. Жаль, что Мар­та забыла, как она надрывалась до появле­ния Салли. Теперь-то у нее есть время и силы критиковать помощь, которую она с такой готовностью согласилась принять. Но она перешла в открытое наступление. Раньше втихомолку злилась, а ворчать вслух себе не позволяла. Обстановка на кухне нака­лилась, думала миссис Макси, после праз­дника надо будет навести порядок. Но пока она не торопилась, до праздника остава­лась всего неделя, и ее главной заботой было, чтобы он удался.

2

В четверг перед праздником Дебора от­правилась в Лондон за покупками, переку­сила с Феликсом Херном у него в клубе и пошла с ним на Бейкер-стрит на дневной сеанс посмотреть фильм Хичкока. Эта при­ятная программа закончилась чаем в ресто­ране «Мейфэр», славящемся отличной кухней. Уплетая сандвичи с огурцами и фирменные шоколадные эклеры, Дебора думала: день получился шикарный, хоть вкусы у Феликса пошловаты. Но он держался просто вели­колепно. В том, что не заводишь с муж­чиной роман, есть свои преимущества. Если бы они были любовниками, пришлось бы тащиться к нему домой в Гринвич, – он бы не упустил случая, любовная связь накладывает точно такие же жесткие и не­укоснительные обязательства, как и брач­ный союз.

Заниматься любовью, что и говорить, дело приятное, но ей было больше по вку­су легкое, ни к чему не обязывающее общение, которым они сейчас наслажда­лись. Не хотела она снова влюбляться. Ме­сяцы сокрушительных страданий и отчая­ния вылечили ее от этого наваждения. Она рано вышла замуж, и не прошло года, как Эдвард Рискоу умер от полиомиелита. Те­перь же надежным фундаментом жизни она полагала брак, строящийся на дружеских отношениях, общих взглядах и сексе, ко­торый доставлял бы радость обоим, к тому же считала, что выходить замуж надо так, чтобы не слишком много тратить на эту за­тею душевных сил. Феликс, она подозре­вала, был влюблен в нее – настолько влюб­лен, что с ним было интересно, но он не докучал своей страстью, и она лишь изредка всерьез задумывалась над надвигающимся на нее предложением руки и сердца. Даже стран­но, что он до сих пор не сделал его. Нет, он не избегал женщин, она знала это. Почти все считают его убежденным холостяком, чудаковатым, немного педантом и беско­нечно забавным. Они могли бы позволить себе и куда более резкие замечания, но за ним – его военное прошлое, и со счетов это не сбросишь. Мужчина не может быть неженкой или дураком, раз у него фран­цузские и английские награды за участие в Сопротивлении. Он был среди тех, чье физическое мужество, эту самую почитае­мую и самую славную добродетель, испы­тывали в застенках гестапо. И больше не надо было подвергать его проверке. Сей­час как бы не принято думать об этом, но начисто его прошлое не вычеркнуть из па­мяти. Никто не знал, что делал Феликс Херн во Франции, но ему прощались его чудаковатые привычки, а он, судя по все­му, получал от них удовольствие. Он нра­вился Деборе, был умным, забавным и отчаянным сплетником. Его, точно женщи­ну, интересовали все перемены, все собы­тия, он до тонкостей разбирался в челове­ческих отношениях. Самые заурядные жи­тейские мелочи ему были интересны, вот и сейчас он слушал рассказ Деборы о Мартингейле и живо реагировал на каждое ее слово.

– Так что сами понимаете, какое бла­женство для меня немного передохнуть, но уверена, долго оно не продлится. У Мар­ты скоро лопнет терпение. Я ее не виню. Она терпеть не может Салли, да и я тоже.

– Почему? Салли сделала ставку на Сти­вена?

– Не говорите пошлостей, Феликс. Не­ужели, по-вашему, я могу опуститься до ревности к прислуге? Хотя, судя по все­му, он действительно ей нравится, и она пускается на разные хитрости. Всякий раз, когда Стивен приезжает, она обращается к нему за советами насчет ребенка, хотя я старалась втолковать ей, что он хирург, а не детский врач. А бедняжка Марта слова не может сказать о Стивене – Салли тут же бросается его защищать. Сами убеди­тесь в субботу.

– А кто еще будет, кроме интриганки Салли Джапп?

– Конечно же, Стивен. И Кэтрин Бауэрз. Вы ведь познакомились с ней в ваш последний приезд в Мартингейл.

– Да, конечно. Глаза навыкате, но личико смазливенькое и умненькое, она умнее, чем вам со Стивеном хотелось бы думать.

– Если она произвела на вас такое не­изгладимое впечатление, – парировала Дебора весело, – у вас есть шанс в этот свой приезд выразить ей свое восхищение, а Стивену устроить отставку. Он переборщил с ней, и теперь она липнет к нему как банный лист, а ему это уже осточертело.

– Невероятно, до чего хорошенькие жен­щины бывают жестоки, когда хотят кого-то унизить! А под «переборщил» вы имеете в виду, что он соблазнил ее? Да, как пра­вило, это ведет к осложнениям, но он сам должен найти выход из положения, как это сделал его более везучий предшественник. Я все равно приеду. Я люблю Мартингейл и ценю хорошую кухню. К тому же есть у меня подозрение, что нас ждет в эти вы­ходные сюрприз. Дом, переполненный не­навидящими друг друга людьми, грозит взор­ваться.

– Что вы, положение не столь катаст­рофично!

– Но на грани того Стивен не выно­сит меня. Он не удосуживается даже это скрывать. Вы не выносите Кэтрин Бауэрз. Она не выносит вас и, не исключе­но, эти же чувства испытывает и ко мне. Марта и вы не выносите Салли Джапп, а она, бедняжка, не исключено, прокли­нает вас всех. И это трогательное суще­ство мисс Лидделл будет там, а ее нена­видит ваша матушка. Предстоит шабаш подавляемых страстей.

– Можете не приезжать. Будет даже луч­ше, если вы не приедете.

– Но, Дебора, ваша матушка уже при­гласила меня, и я принял приглашение. Я послал ей на прошлой неделе в высшей степени учтивое письмо, – знаете, как я умею, – и сейчас помечу в своей черной записной книжке, что дело это – одно из самых важных.

И он наклонил гладкую светловолосую голову над записной книжкой. Его блед­ное лицо, такое бледное, что линия лба, где начинались волосы, была почти не­видимой, было повернуто к ней профи­лем. Она отметила, как выделяются на бледном лбу брови и сетки морщин вок­руг глаз. Должно быть, у него были кра­сивые руки, подумала Дебора, до того, как гестапо поиграло с ними. Ногти с тех пор не росли. Она попыталась предста­вить себе, как эти руки двигаются по при­кладу ружья, держатся за узлы парашюта, сжимаются в кулаки, когда он сопро­тивляется или упорствует. Не получилось. Казалось, не осталось ничего общего у Фе­ликса, пострадавшего за дело, которому верил, с этим уступчивым, искушенным, язвительным Феликсом Херном из семьи издателей Хернов и Иллингвортов, также как не было ничего общего между девчон­кой, вышедшей замуж за Эдварда Рискоу, и той женщиной, какой она теперь ста­ла. Внезапно на Дебору снова накатила ее malaise[5] – тоска и печаль. Она с тос­кой наблюдала, как Феликс записывает на субботу предстоящее свидание своей изуродованной рукой, ровным почерком, точно назначает свидание со смертью.

3

После чая Дебора решила навестить Сти­вена, отчасти потому что не хотела ехать домой в час пик, но главное, потому что она почти всегда во время своих приездов в Лондон посещала больницу св. Луки. Она предложила Феликсу составить ей компа­нию, но он отказался, объяснив, что от запахов лекарств ему становится плохо, и посадил ее в такси, как всегда рассыпавшись в благодарностях за встречу. Он был педантично постоянен в этом. Дебора то­ропилась отделаться от малоприятных по­дозрений, что его утомила ее болтовня; слава Богу, наконец-то она едет – машина удобная, быстрая, она повидает Стивена. К ее огор­чению, в больнице его не оказалось. Не­похоже на него. Колли, дежурный по вес­тибюлю, сказал, что мистеру Макси по­звонили и он вышел с кем-то повстречать­ся, предупредив, что отлучается ненадол­го. Его заменяет сейчас доктор Донвелл. Мистер Макси скоро должен вернуться. Его нет почти уже час. Может, миссис Рискоу пойдет в ординаторскую?

Дебора поболтала немного с Колли, ко­торому симпатизировала, и поехала в лифте на четвертый этаж. Мистер Донвелл, робкий прыщеватый молодой регистратор, про­бормотал слова приветствия и тут же ре­тировался в палаты, оставив Дебору на­едине с четырьмя грязными креслами, не­аккуратной кипой медицинских газет и неубранной после чая посудой. Похоже, они снова ели швейцарские булочки и, как обычно, под пепельницу пустили блюд­це. Дебора начала было собирать тарел­ки, но, сообразив, что занятие это пус­тое, ведь она не знает, куда их девать, взяла газету и подошла к окну, решив возле него поджидать Стивена и почитать что-нибудь интересное и доступное из меди­цинских статей. Из окна были видны цен­тральный вход в больницу и улица, веду­щая к ней. Вдали блестела излучина реки и башни Вестминстера. Непрерывный гул машин, здесь не такой навязчивый, слу­жил приглушенным фоном больничных звуков – хлопали дверью лифта, звони­ли телефоны, кто-то торопливо шел по коридору. К входным дверям поликлиники вели пожилую женщину. С высоты чет­вертого этажа фигуры внизу казались уко­роченными. Дверь в поликлинику беззвучно закрылась и так же беззвучно открылась. И вдруг она увидала их. Сначала – Сти­вена, потом огненно-рыжую голову на уров­не его плеча. Она^ не могла ошибиться. Они остановились возле угла здания. По­хоже, разговаривали. Темноволосая голова наклонилась к рыжей. Минуту спустя они попрощались за руку, потом Салли повер­нулась в сиянии солнечных лучей и быст­ро двинулась прочь, даже не оглянувшись. Дебора ничего не упустила. На Салли был ее серый костюм. Ширпотреб, конечно, небось на распродаже купила, но сидит на ней превосходно и прекрасно оттеняет сияющий каскад волос, свободных от на­колки и шпилек.

«Она не глупа, – думала Дебора. – Соображает, что надо носить скромное платье, если хочешь так распустить волосы. Соображает, что не надо носить зеленое, как большинство рыжих делают. Соображает, что лучше попрощаться, не заходя в боль­ницу отказавшись от приглашения на ужин, во время которого непременно получится ка­кая-нибудь накладка». Потом Дебора удив­лялась, как это она запомнила, в чем Салли была одета. Словно впервые глянула на нее глазами Стивена, и увиденное напугало ее. Вечность прошла, пока она услышала стук дверцы лифта и его быстрые шаги по ко­ридору. И вот он рядом. Она не отошла от окна, пусть знает, что она их видела. Ужасно, если он ей ничего не объяснит, даже хорошо, что так все вышло. Она не знала, каких ждет от него объяснении, но его слова поразили ее.

– Ты видела это раньше? – спросил он. На его протянутой ладони лежал мешо­чек сделанный из мужского носового платка, углы которого были завязаны в узел. Он выс­вободил один уголок, встряхнул, из мешочка высыпались три-четыре крошечные таблет­ки Серо-коричневые, не спутаешь ни с чем.

– Это папины таблетки? – Такое впе­чатление, что он ее в чем-то обвиняет. – Откуда они у тебя?

– Салли нашла и принесла мне. На­верно, ты нас видела из окна.

– Кому она ребенка пристроила? – Глу­пый, не относящийся к делу вопрос выр­вался раньше, чем она успела подумать.

– Ребенка? Ах, Джимми! Не знаю. Ос­тавила у кого-нибудь в деревне, или с ма­мой, или с Мартой. Она приехала пока­зать мне таблетки, позвонила с Ливерпул-стрит и попросила о встрече. Нашла их в постели отца.

– Как это в постели?

– Под прокладкой на матрасе. Внизу, сбоку. У него сбилась простыня, она ста­ла ее расправлять, принялась натягивать прокладку, тут и заметила маленький сверток в углу матраса. Отец, наверно, несколько недель их собирал, а может, и месяцев. Догадываюсь о причине.

– Он знает, что она их нашла?

– Салли думает, что не знает. Он ле­жал на боку, спиной к ней, пока она по­правляла постель. Она положила платок с таблетками в карман и продолжала свое дело как ни в чем не бывало. Конечно, они могли там давным-давно лежать, он ведь на снот­ворных уже полтора года, а то и больше, не исключено, что он забыл о них. Мо­жет, он потерял даже силы и желание пить их. Мы же не знаем, что у него на уме. Беда в том, что не хотим даже попытаться узнать. Исключение составляет Салли.

– Стивен, это неправда! Мы пытаем­ся. Мы сидим с ним, ухаживаем, дела­ем все, чтобы он чувствовал, что мы ря­дом. Но он лежит без движения, ничего не говорит, похоже, не замечает нико­го. Это уже не отец. Контакт с ним по­терян. Я пыталась, клянусь, пыталась, но бесполезно. Нет, он этого не сделает! Не представляю, как он собрал их, как решился на такое.

– Когда ты даешь ему их, ты следишь, проглотил ли он их?

– Нет, по-настоящему не слежу. Ты же знаешь, как он злится, если мы надоеда­ем ему со своей опекой. А теперь уж и не пойму, раздражает его или нет, но мы даем ему таблетку, потом наливаем воду и под­носим к губам. Должно быть, он спрятал их несколько месяцев назад. Не поверю, что он в состоянии сделать это сейчас. Марта бы заметила. Она чаще всех к нему подни­мается, и самое тяжелое на ней.

– Значит, ему удалось обмануть Мар­ту. Господи, Дебора, как я не догадался, ведь я считаю себя врачом. Гробовщик я, и только, гожусь лишь на то, чтобы обме­рять своих клиентов, коль скоро не в состоянии видеть в своих пациентах живых людей. А для Салли он все еще живой че­ловек.

Дебора не удержалась и тут же пари­ровала – как раз они-то с мамой и Мар­той стараются, чтобы Саймону Макси было удобно, чисто и сытно, им это немалого стоит, а вот какие такие заслуги у Сал­ли – ей непонятно. Но уж если Стивен начинает бить себя в грудь, его не оста­новишь. Ему потом на душе легче дела­ется, даже если окружающим мало удо­вольствия выслушивать его монологи. Она молча наблюдала, как он нашарил в ящике стола пузырек из-под аспирина, тщательно пересчитал таблетки, их было десять, бросил в пузырек, сделал на нем наклейку, за­писав название препарата и дозу приема. Все это он проделал автоматически, как человек, привыкший, чтобы лекарство не оставалось без наклейки. На языке у Де­боры вертелись вопросы, которые она не решалась задать – «Почему Салли при­шла к тебе? Почему не к маме? Она действительно нашла эти таблетки или же просто придумала удобный предлог пови­даться с тобой наедине? Нет, должно быть, она нашла их. Такое ведь не придумаешь. Бедный отец! Что Салли сказала? Ка­кое мне дело до всего этого и до Салли? Я ненавижу ее, потому что у нее есть ре­бенок, а у меня нет. Наконец я реши­лась сказать это, но от того, что я при­зналась, мне не легче. Этот мешочек из носового платка. Сколько же времени ему пришлось потратить, чтобы завязать его! Такое впечатление, будто его ребенок делал. Бедный отец! Когда я была маленькой, он был таким высоким! Неужели я боялась его? Господи, ну почему я не испытываю к нему никакой жалости?! Как мне хочет­ся пожалеть его. Интересно, о чем сей­час думает Салли? Что ей сказал Стивен?» Он отвернулся от стола и протянул пу­зырек.

– Возьми домой. Поставишь в его аптечку. Не говори пока ничего маме и док­тору Эппсу. По-моему, разумнее будет от­менить таблетки. Сейчас я возьму в аптеке другое лекарство, то же самое, только в растворе, а не в таблетках. Перед сном – одну чайную ложку, с водой. Я сам про­слежу. Просто скажешь Марте, что я от­менил таблетки. Когда к нему придет доктор Эппс?

– Придет вечером к маме с мисс Лидделл. Наверно, подымется к отцу. Но не думаю, что он о них спросит. Ведь отец их принимает уже очень давно. Когда они кон­чаются, доктор дает новую порцию.

– А сколько сейчас таблеток дома, не знаешь?

– Есть новый пузырек, еще не распе­чатанный. Мы должны были открыть его сегодня вечером.

– Оставь его в аптечке, а ему дай в ра­створе. Я переговорю с Эппи в субботу. Приеду завтра поздно вечером. Пойдем-ка со мной в аптеку и отправляйся домой. Я позвоню Марте, попрошу ее оставить тебе ужин.

– Хорошо, Стивен. – Дебора не огор­чилась, что не остается на ужин в больни­це. Радостное настроение дня улетучилось. Пора возвращаться домой.

– И я посоветовал бы тебе ничего не говорить Салли.

– У меня и в мыслях не было. Наде­юсь, она тоже попридержит язык. Не хотелось бы, чтобы это обсуждала вся де­ревня.

– Ну зачем ты так, Дебора, ты ведь сама не веришь, что Салли кому-то скажет. На нее можно положиться. Она приняла слу­чившееся близко к сердцу. Очень даже.

– Не сомневаюсь.

– Не на шутку переполошилась. Она очень предана отцу.

– Эту преданность она перенесла и на тебя.

– О, Господи, что ты хочешь сказать?

– Просто мне интересно, почему она не рассказала о таблетках маме или мне.

– Ты не очень-то располагаешь к откро­венности, во всяком случае, ее, не так ли?

– А чего ты, собственно, ждешь от меня? Чтобы я стала ее подругой? Пока она вы­полняет свою работу добросовестно, я и не думаю о ней. Она мне не нравится, думаю, и я ей.

– Она тебе не просто не нравится, – сказал Стивен. – Ты ненавидишь ее.

– Она жаловалась тебе?

– Конечно нет. Будь великодушна, Де­бора. Тебя словно подменили.

«Подменили, – подумала Дебора. – Да откуда ты знаешь, какая я на самом деле?» Но в последних словах Стивена звучал призыв к миру, и она протянула ему руку:

– Прости. Не знаю, что со мной в пос­леднее время. Уверена, Салли поступила так, решив, что это самое мудрое реше­ние. Не стоит нам ссориться. Так, значит, тебя ждать завтра вечером? Феликс может приехать только в субботу утром, а Кэтрин ждут к ужину.

– Не волнуйся. Я приеду последним ав­тобусом. Мы покатаемся на лошадях до зав­трака, если пригласишь составить тебе ком­панию.

Хотя их прогулки давно стали приятной привычкой, официальный тон, с каким он сделал это предложение, не ускользнул от Деборы. Слишком шаткий мостик переброшен через пропасть между ними. Стивен тоже, Дебора догадывалась, чувствует, что под ногами похрустывают льдинки. Никогда с момента смерти Эдварда Рискоу Стивен не был таким чужим, и никогда он не был ей так нужен.

4

Наконец около половины восьмого Марта услыхала скрип колес коляски Джимми на подъездной аллее. Она давно уже прислу­шивалась. Джимми тихонько ныл, лишь мерное покачивание коляски и мамины уго­воры удерживали его от воплей.

Скоро в окне мелькнула Салли, подка­тила коляску к кухне и тотчас появилась в дверях с малышом. Девушка с трудом скры­вала переполнявшие ее чувства. Она была возбуждена, но, судя по всему, довольна собой. Вряд ли она так ликует из-за того, что Джимми прокатился лесной тропой, подумала Марта.

– Что-то поздно ты, – сказала Мар­та. – Ребенок небось проголодался, бед­няжка.

– Но ему не придется больше ждать, верно, дорогуша? Молоко, наверно, вски­пятили?

– Заруби себе на носу, Салли, я здесь не для того, чтобы ждать, когда ты явишься. Тебе нужно молоко, сама и кипяти. Пре­красно знаешь, когда надо кормить ре­бенка.

На том и замолчали; Салли вскипятила молоко и торопилась его остудить, держа Джимми на руках. Только когда Салли со­бралась нести малыша наверх, Марта заго­ворила.

– Салли, – сказала она, – ты что-нибудь брала из постели хозяина, когда застилала ее утром? Что-нибудь из его вещей? Гово­ри правду!

– По вашему тону ясно, что вы все знаете. Неужели вы знали про те таблетки? И мол­чали?

– Конечно, знала. Я ведь ему пять лет прислуживаю. Кому ж еще, как не мне, знать, что он делает и что у него на уме? Небось решила, что он может их выпить. Не волнуйся. Не смей свой нос совать. Доведись тебе лежать вот так, годами, в посте­ли, может, и тебе было бы утешением, что у тебя кое-что припрятано, скажем, несколько таблеток, которые избавят тебя от страда­ний. Припрятано кое-что, о чем никто и не подозревает, пока какая-нибудь дура набитая, сучка, да и только, другим сло­вом не назовешь, не пронюхает. Уж такая умная, дальше некуда! Да он и не стал бы их принимать. Он джентльмен! Тебе и это­го не понять. Верни-ка мне лучше таблет­ки. А если хоть кому проболтаешься или притронешься к его вещам, я тебя в два счета выставлю. Тебя и это отродье. Уж я найду способ, будь уверена!

Она протянула руку к Салли. Голоса она ни разу не подняла, но ее спокойная уве­ренность еще больше пугала, чем гнев, И в голосе Салли, когда она отвечала, дро­жали истерические нотки.

– Боюсь, вас ждет неудача. Нет у меня таблеток. Сегодня днем я отдала их Стиве­ну. Да, Стивену! Слушаю, что вы мелете, и радуюсь, что отдала их. Хотела бы я по­смотреть на Стивена, когда он узнает, что вы все давным-давно знали. Дорогая, пре­данная старушка Марта! Такая преданная семейству Макси! Да плевать вы хотели на всех них вместе взятых, старая лицемерка, разве что для хозяина сделали исключение. Посмотрели бы на себя со стороны! Моет его, ласкает, кудахчет над ним, точно над ребенком. Я от смеха готова лопнуть, только уж больно жалкое зрелище. Срамотища! Его счастье, что у него крыша поехала. Да любой бы свихнулся, окажись у вас в лапах!

Она ушла, прижав мальша к бедру; Марта услыхала, как грохнула дверь.

Она наклонилась над раковиной, вце­пилась в нее дрожащими пальцами. Ее со­тряс внезапный приступ рвоты, но легче от этого ей не стало. Она приложила руку ко лбу – привычный жест отчаяния. По­смотрела на пальцы, мокрые от рвоты. Она пыталась взять себя в руки, но в ушах звучал тонкий, детский голосок: «Да любой бы свихнулся, окажись у вас в лапах… окажись у вас в лапах… окажись в лапах». Когда дрожь улеглась и тошнота прошла, ее ох­ватила ненависть. Она начала строить ко­варные планы мести. Представляла, как Салли опозорена и ее с ребенком выгоняют из Мартингейла, раскусив ее – лживую, злую, порочную. Да чтоб она сдохла, эта Сал­ли, мечтала Марта – а мечтать кто запре­тит?

Глава 3

1

Погода в последние недели все время ме­нялась, разве что только снег не шел; а сейчас стала теплой, обычной для летней поры. Может, в день праздника будет сухо, а то и солнечно. Натягивая галифе – она со­биралась на прогулку со Стивеном, – Дебора увидела из окна красные и белые па­латки и разбросанные по лужайке не до конца еще сколоченные прилавки, которые пред­стояло украсить гофрированной бумагой и флажками. Чуть дальше на поляне уже об­несли площадку для детских спортивных со­ревнований и танцев. Под вязами устано­вили старенькую машину с громкоговори­телем, и змейки проволоки, вьющиеся по дорожкам и цепляющиеся за деревья, сви­детельствовали о попытках местных заядлых радиослушателей установить усилительную систему для музыки и разного рода объяв­лений. Дебора отдохнула за ночь и теперь стоически переносила эту суету. По опыту своему она уже знала – закончится празд­ник, и глазу предстанет совсем иное зре­лище. Как бы люди ни старались вести себя аккуратно, – правда, многим доставляет удовольствие, когда вокруг коробки из-под сигарет, огрызки фруктов, – по меньшей мере неделю потом приходится пыхтеть, чтобы сад перестал казаться поруганным. Цепочки флажков, натянутые от одной зеленой сте­ны к другой, и так уже придавали купе де­ревьев неподобающее легкомыслие, а гра­чи, к ужасу своему, оказались втянутыми в еще больший шум, чем обычная перебранка. Кэтрин, когда она погружалась в мечта­ния о празднике в Мартингейле, больше всего хотелось помогать Стивену – она представляла себе, как он, окруженный цветом чадфлитского общества, людьми яркими, мыслящими и неравнодушными, выводит своих лошадей. У Кэтрин, ко­нечно, были весьма колоритные, но явно устаревшие представления о роли и месте семейства Макси в чадфлитском обществе. Но эти радужные мечты разбились о не­поколебимую убежденность миссис Мак­си, что ее гостям надлежит быть там, где они более всего нужны. А нужны они у прилавка с белым слоном. Когда Кэтрин пришла в себя от разочарования и оби­ды, к удивлению своему, она обнаружи­ла, что ей и здесь очень интересно. Все утро она провозилась с товаром, сорти­ровала, оценивала – ведь им все это доб­ро продавать. Дебора точно знала, что почем и кто что купит, да оно и понятно – опыт немалый, к тому же почти все она сама раздобыла. Сэр Рейнольд Прайс по­жертвовал большое ворсистое пальто с отстегивающейся водонепроницаемой под­кладкой, которое она немедленно отло­жила в сторону, чтобы оно попало пря­миком доктору Эппсу. Ему на зиму именно такое пальто нужно – ведь приходится мотаться в открытом автомобиле; когда ты за рулем, кому какое дело, в чем ты. Еще там была старая фетровая шляпа, принад­лежащая самому доктору, которую его помощник безуспешно пытался сбыть во время этих ежегодных распродаж, но она неотвратимо возвращалась к своему сер­дитому хозяину. Стоила она шесть пен­сов и была выставлена на всеобщее обо­зрение. Были там также свитера ручной вязки сногсшибательных рисунков и цве­тов, бронзовые безделушки и фарфор с каминных полок местных жителей, связ­ки книг и журналов и потрясающая кол­лекция гравюр в тяжелых рамах, на то­неньких медных пластинках были выгра­вированы подобающие случаю названия. К примеру: «Первое любовное послание», «Любимица папочки», гравюры-близнецы, выполненные в весьма изысканной мане­ре, под названием «Ссора» и «Примире­ние», а также несколько стенок, изобра­жающих солдат: или целующих своих жен на прощание, или же предающихся бо­лее целомудренным радостям при новой встрече. Дебора предсказывала, что они будут пользоваться особым спросом, и объя­вила, что одни только рамки стоят пол­кроны каждая.

К часу дня все приготовления были за­кончены, домочадцы торопливо переку­сили, прислуживала им Салли. Кэтрин вспомнила, что утром Марта сердилась: горничная проспала. Судя по ее разгоря­ченному виду, Салли пришлось попотеть, чтобы наверстать упущенное время; к тому же, подумала Кэтрин, она, видно, чем-то взволнована, хотя и старается выгля­деть покорной и расторопной. Трапеза прошла довольно мирно, поскольку всех объединяли общие хлопоты, и при этом каждый был занят своим делом. В два часа приехали епископ с супругой, чле­ны комитета сошли с веранды гостиной, сели, немного робея, в кружок на при­готовленные для них стулья; так произошло официальное открытие праздника. Епис­коп был стар и уже не служил в церкви, но сенильным стариком пока еще не стал – его короткая речь представляла собой об­разец простоты и благородства. Слушая его приятный старческий голос, Кэтрин впервые подумала о церкви с интересом и теплом. Вон норманнская купель, около которой они со Стивеном будут стоять во время крещения детей. А в этих боковых приделах покоится прах его предков. Вот коленопреклоненные фигуры Стивена Макси и его жены Деборы, навеки застывшие в камне – лицом друг к другу, руки сло­жены в молитве. Там же выполненные в каноне бюсты других Макси шестнадцатого века, и просто плиты, оповещающие о гибели сыновей на Галлиполи[6] и на Марне[7]. Кэтрин часто думала о том, что погребения усопших членов семьи становились все менее пышными с тех пор, как цер­ковь св. Седа и св. Марии в Чадфлите стала не столько местом паломничества, сколько личной усыпальницей останков Макси. Но сегодня, будучи в приподня­том настроении, преисполненная доверием ко всем, она думала о членах этой семьи, живых и мертвых, без тени насмешки, и даже барочный экран за алтарем и коринф­ский ордер[8] она воспринимала как знаки особых заслуг Макси.

Дебора встала с Кэтрин за прилавок. Под­ходили покупатели, осторожно перебира­ли товары в поисках нужного, народа со­бралось уйма, дело спорилось. Доктор Эппс пораньше явился за своей шляпой, а его в два счета уговорили купить пальто сэра Рейнольда за один фунт. Белье и обувь бук­вально расхватали, Дебора точно угадала, кто что купит. Кэтрин отсчитывала сдачу, раскладывала на прилавке товары, извле­ченные из большой коробки, которую они держали внизу. Люди маленькими группками входили через главные ворота, ребятишки натужно улыбались, потому что фотограф пообещал приз «ребенку, который выгля­дит самым счастливым», – бесплатный вход в вожделенные ворота. Громкоговоритель превзошел все ожидания, из него ярост­ным потоком лились марши и вальсы Штра­уса, объявления касательно угощения и со­ревнований, советы пользоваться корзин­ками для мусора, чтобы не засорять сад. Мисс Лидделл и мисс Поллак с помощью самых невзрачных, самых старших и самых исполнительных из числа своих противных, непослушных девчонок метались от церкви св. Марии к саду и обратно, следуя зову совести и долгу службы. В их ларьке про­давали очень дорогие товары, к примеру, ручной работы нижнее белье, ставшее жертвой странного компромисса привлекательности с благопристойностью. Викарий со взмок­шими от волнения седыми волосами лучился радостью, лицезрея свою паству, которая наконец-то пришла в согласие со всем ми­ром и друг с другом. Сэр Рейнольд, снисходительный, говорливый и великодушный, приехал попозже. С лужайки, где готови­лись к чаю, доносились озабоченные голо­са – миссис Коуп и миссис Нельсон с по­мощью мальчиков из воскресной школы расставляли карточные столики, стулья из холла, расстилали скатерти, которым по­том предстояло вернуться к своим хозяевам. Феликс Херн наслаждался ролью вольного стрелка. Раза два он предлагал свою по­мощь Деборе и Кэтрин, но не скрывал, что ему больше нравится с мисс Лидделл и мисс Поллак. Подошел Стивен, поинтересовался, как идут дела. Для человека, который имел обыкновение называть этот праздник «про­клятием семейства Макси», он выглядел впол­не веселым. В начале пятого Дебора от­правилась домой справиться, не нужно ли что папе, оставив Кэтрин командовать па­радом. Приблизительно через полчаса Де­бора вернулась и предложила пойти пере­кусить. Столы накрыли в палатке поболь­ше; опоздавшим, предупредила Дебора, при­дется довольствоваться жидким чаем и ма­лоаппетитным печеньем. Феликсу Херну, который подошел к ним поболтать и оце­нить оставшийся товар, велено было встать к прилавку, а Дебора с Кэтрин пошли до­мой помыть руки. Через холл все время кто-то проходил – то ли люди полагали, что таким путем сократят дорогу на распрода­жу, то ли, впервые оказавшись здесь, со­чли, что в стоимость входного билета вхо­дит и экскурсия по дому. Дебору, казалось, это вовсе не занимало.

– Боб Гиттингз, наш полицейский, засел в гостиной, – отметила она. – Столовая заперта. Всегда тут кто-нибудь ходит. Но еще никогда ничего не пропадало. Пойдем вон через ту дверь, в маленькую ванную комнату. Так быстрее.

Но все-таки когда с черной лестницы сбежал какой-то человек, торопливо извинившись перед ними, им это явно не понравилось. Девуш­ки остановились, и Дебора окликнула его:

– Вы ищете кого-нибудь? Это ведь част­ный дом.

Он оглянулся на них – нервный, тощий мужчина с седеющими волосами, высоким лбом и узкими губами, которые он растя­нул в подобающей случаю улыбке.

– О, простите, я не придал значения. Простите, бога ради. Я искал туалет.

Голос был не из приятных.

– Если вам нужна уборная, – сказала Дебора резко, – вы ее в саду найдете. По-моему, там есть вполне заметный опозна­вательный знак.

Он вспыхнул, пробормотал что-то в ответ и исчез. Дебора пожала плечами:

– Заяц трусливый! Вряд ли он тут что-нибудь учинил. Но лучше бы им по дому не гулять.

«Стану хозяйкой Мартинрейла, – решила Кэтрин, – наведу порядок».

В палатке, где была приготовлена за­куска, естественно, собралось много народу, под аккомпанемент музыки, которую транс­лировали по радио и которая проникала сквозь холщовые стены, позвякивала фаянсовая посуда, гудели голоса и посвистывал ти­тан. Накрывали на стол ученики воскрес­ной школы – они соревновались, кто лучше составит букет из полевых и лесных цветов. На каждом столе стоял именной кувшин­чик из-под джема, в котором красовались маки, лесная кислица и шиповник, буйно распустившиеся оттого, что их долго дер­жали в горячих ладонях, – цветы поража­ли своей нежной, наивной красотой, хотя их аромат тонул в терпком запахе вытоп­танной травы, пропеченного солнцем хол­ста и пищи. Говор стоял такой громкий, что, когда наступила неожиданная пауза, Кэтрин показалось, что все вокруг стихло. Только минуту спустя до нее дошло, что не все замолкли, что не все повернулись к противоположному входу в палатку, в ко­тором появилась Салли в белом платье с глу­боким конусообразным вырезом, юбка – в водовороте складок; в точно таком же была и Дебора, и такой же зеленый пояс охваты­вал талию Деборы, зеленые серьги сияли у горящих щек. Кэтрин почувствовала, как вспыхнули и ее щеки, и против воли броси­ла на Дебору быстрый, вопросительный взгляд. Она была не одинока. Все больше и больше голов поворачивались к ним. В дальнем углу палатки, где девчонки мисс Лидделл уже давно попивали чай под неусыпным оком мисс Поллак, кто-то захихикал. Кто-то сказал тихо, но и не так уж тихо:

– Ну и Сал!

Только Дебору, казалось, это не зани­мало. Не удостоив Салли взглядом, она подошла к доскам на козлах, служившим столом, и спокойным тоном попросила чай для двоих, бутерброды с маслом и кекс. Миссис Парди в замешательстве торопли­во налила две чашки, и Кэтрин последо­вала за Деборой к свободному столику, схватив тарелку с кексом, в ужасе думая, что и она попала в дурацкое положение.

– Как она посмела? – пробормотала она, наклоняя пылающее лицо над чашкой. – Она же это нарочно.

Дебора чуть повела плечом:

– Не знаю. Какое это имеет значение? Ну попутал ее маленько нечистый, мне-то что до этого?!

– Откуда у нее это платье?

– Оттуда же, откуда у меня. Ярлык фирмы ведь внутрь пришивают. Это не модель или что-то там еще. Любой может купить, если захочет поискать. Салли, видно, решила, что игра стоит свеч.

– Но откуда ей было знать, что ты се­годня его наденешь?

– Любой другой случай, полагаю, тоже подошел бы. Может, хватит об этом?

– Не понимаю, почему ты относишься к этому так спокойно. Я бы не смогла.

– Что ты хочешь от меня? Чтобы я по­шла и содрала его с нее? Можно, конеч­но, поразвлечь соседей, но всему есть предел.

– Интересно, что Стивен на это ска­жет, – сказала Кэтрин.

Дебора удивилась:

– Не уверена, что он даже заметит, раз­ве что подумает, что платье ей к лицу. Оно больше ей идет, чем мне. Тебе нравится кекс или отправишься на поиски сандвичей?

Путь к дальнейшим дебатам был отре­зан, и Кэтрин принялась за чай.

2

Время тянулось медленно. После эпи­зода в палатке Кэтрин потеряла к праздни­ку всякий интерес, и распродажа подержанных вещей превратилась для нее в прину­диловку. Как Дебора и предсказывала, все было распродано до пяти часов, и Кэтрин решила помочь организовать катание на пони. Когда она появилась на лужайке, Стивен поднимал вопящего от восторга Джимми и усаживал в седло перед матерью. Солнце к концу дня не так шпарило, в его лучах волосы малыша превратились в пламень. Сияющие волосы Салли упали вперед, когда она нагнулась, шепча что-то Стивену. Кэтрин услыхала, как он засмеялся в ответ. Она никогда не забудет то мгновение. Она вер­нулась в сад, стараясь собраться с духом и вернуть себе то безмятежное состояние, в котором она начинала день. Побродив бес­цельно по саду в поисках какого-нибудь за­нятия, она решила пойти в дом, полежать до ужина. Ни миссис Макси, ни Марты она не увидела, заняты, наверно, с Сай­моном Макси или готовят холодную закус­ку, которой должен увенчаться праздник. В окно она видела, как дремлет доктор Эппс около своих аттракционов «Метание стрел» и «Шалаш сокровищ», самая напряженная часть дня была позади. Скоро назовут по­бедителей соревнований, их станут хвалить и награждать; люди тоненьким, но непре­рывающимся ручейком уже потянулись на автобусную остановку.

Салли она не видела больше, она по­мылась, переоделась, пошла в гостиную и встретила Марту, которая сказала, что Салли с Джимми еще не вернулась. На столе в столовой были приготовлены холодная за­куска, салаты, вазы со свежими фрукта­ми, и все, кроме Стивена, уже были в сборе. Доктор Эппс, веселый и словоохотливый, как обычно, сосредоточил свое внимание на бутылках с сидром. Феликс Херн рас­ставлял бокалы. Мисс Лидделл помогала Деборе накрывать на стол. По тому, как она с тревогой восклицала, когда что-ни­будь не могла найти, как бессмысленно перекладывала салфетки, суетилась, ясно было, что она чем-то встревожена. Мис­сис Макси стояла спиной к собравшимся и глядела в зеркало над камином. Когда она повернулась, Кэтрин поразило ее измученное, испещренное морщинами лицо.

– А Стивен не с вами? – спросила она.

– Нет. Я не видела его с тех пор, как он выводил лошадей. Я была у себя в комнате.

– Может, он с Боукоком повел их в конюшню? А может, переодевается? Думаю, не стоит его ждать.

– А где Салли? – спросила Дебора.

– Дома ее, похоже, нет. Марта сказала мне, что Джимми в колыбели, следова­тельно, она, должно быть, приходила и снова ушла.

Миссис Макси говорила чрезвычайно спокойно. Если что и стряслось дома, то она, очевидно, считала происшествие весьма незначительным, чтобы обсуждать его далее в присутствии гостей. Феликс Херн взглянул на нее, и знакомое дурное предчувствие овладело им. Какая странная реакция на столь обыденное событие! Он посмотрел на сидевшую напротив Кэтрин Бауэрз – она тоже явно обеспокоена. Все, конеч­но, устали. Если не считать бессвязной, раздражающей болтовни мисс Лидделл, никто почти ничего не говорил. Как обычно случается после светских мероприятий, к которым долго готовишься, все раскис­ли. И хотя все позади, действовала инерция, они не могли так сразу переключиться и расслабиться. Солнце пекло целый день, теперь давило. Ни ветерка, жара стала еще нестерпимее.

Когда в дверях появилась Салли, все повернулись к ней точно ужаленные. Она прислонилась к обтянутой холстом пане­ли, белые складки юбки веером разлете­лись на темном фоне стены, словно кры­ло голубя. В тревожном, предвещающем бурю освещении пылали ее волосы. Лицо ее было бледным, но она улыбалась. Ря­дом стоял Стивен.

Миссис Макси отдавала себе отчет, что произошло: только что каждый в отдельно­сти думал про себя о Салли, а сейчас они сомкнули ряды, точно перед лицом общей опасности. Пытаясь снять напряжение, она произнесла небрежным тоном:

– Рада, что ты пришел, Стивен. Сал­ли, вам следовало бы переодеться в рабо­чее платье и помочь Марте.

Самоуверенная улыбка Салли сменилась смехом. Ей понадобилось какое-то время, чтобы ответить чуть ли не смиренным го­лосом, с насмешливым почтением:

– Но подобает ли так поступать девуш­ке, мэм, которой ваш сын только что сде­лал предложение?

3

Саймон Макси провел ночь как обыч­но – не лучше, не хуже. Вряд ли это уда­лось еще кому-то из тех, кто ночевал под его крышей. Жена его дежурила в гарде­робной, прикорнув на кушетке, слушала, как тикают рядом на столике часы, пока фосфоресцирующая стрелка неотвратимо при­ближается к следующему дню. Она столько раз, лежа здесь, в гардеробной, прокручивала в памяти ту сцену, что, казалось, восстановила каждую секунду, малей­шую перемену голоса или настроения. Она могла бы припомнить буквально каждое слово мисс Лидделл, этот истерический вы­пад, водопад диких, полубезумных оскорб­лений, которые спровоцировали Салли на грубость.

«Не смейте говорить о том, что вы сде­лали для меня. Да вы меньше всего дума­ли обо мне, старая лицемерка, сексоманка несчастная! Благодарите Бога, что я держу язык за зубами. Мне есть что рассказать о вас людям».

И Салли вышла, оставив всю честную компанию наедине с ужином, за который они принялись кто с неподдельным аппе­титом, а кто через силу. Мисс Лидделл даже не старалась есть. Миссис Макси заметила на ее щеке слезу и подумала: должно быть, мисс Лидделл действительно стра­дает, ведь она так пеклась о Салли, от души радовалась ее успехам и удаче. Доктор Эппс управлялся с едой в непривычном для него молчании – верная примета, что его челюсти и мозг заняты одновремен­но. Стивен не последовал примеру Сал­ли, а сел за стол, рядом с сестрой. В от­вет на тихий вопрос матери: «Это правда, Стивен?» – он ответил просто: «Конечно». Больше он к этому не возвращался; брат с сестрой, сидя весь вечер друг под­ле друга, ели мало, но зато являли со­бой единый фронт сопротивления стена­ниям мисс Лидделл и ироническим взглядам Феликса Херна. «Он, – думала миссис Мак­си, – единственный из собравшихся, кто получает удовольствие от этой трапезы». Не исключено, что эти события способствовали его аппетиту. Она знала, что он недолюб­ливал Стивена, и эта странная помолвка, похоже, забавляет его и увеличивает его шансы относительно Деборы. Дураку ясно, что Дебора не останется в Мартингейле, если Стивен женится. Миссис Макси с необычайной отчетливостью, отчего ей даже не по себе стало, вспомнила склоненное лицо Кэтрин, так некстати вспыхнувшее от горя или негодования, и то, как хлад­нокровно Феликс Херн окликнул ее, чтобы она хотя бы попыталась скрыть свое со­стояние. Он всегда умел развеселить, когда хотел, а вчера вечером он постарался. Чу­деса, да и только, к концу ужина все уже смеялись, Неужели это было всего семь часов назад?

В тишине маятник тикал невыносимо громко. Ночью шел проливной дождь, сей­час, правда, прекратился. В пять утра ей послышалось, что Саймон заворочался, и она пошла к нему. Но он лежал в забы­тьи, они это состояние называли сном. Стивен сменил ему снотворное. Дал какую-то мик­стуру вместо таблеток, правда, результат был тот же самый. Она вернулась к кушетке, но заснуть ей не удалось. В шесть утра она поднялась, надела халат, потом налила в электрический чайник воды и включила его, решив выпить чая. Наконец-то наступил день со своими хлопотами.

Когда Кэтрин постучала в дверь и скольз­нула в комнату в пижаме и халате, ей да­же легче сделалось. Правда, на какое-то мгновение испугалась, что Кэтрин при­шла выговориться, что придется обсуж­дать события прошлого вечера, оценивая их, возмущаться, снова их переживать. Большую часть ночи она обдумывала планы, в которые не могла да и не хотела посвя­щать Кэтрин. Но она безумно обрадова­лась, что наконец-то появилась живая душа. Она заметила, что девушка очень бледная. Значит, кто-то еще маялся без сна в эту ночь. Кэтрин сказала, что почти не спа­ла из-за дождя и проснулась очень рано от головной боли. У нее теперь редко миг­рени, но когда бывают, то спасу нет. Не найдется ли у миссис Макси аспирину? Лучше в капсулах, но в таблетках тоже сойдет. Миссис Макси подумала, что головная боль, верно, предлог, чтобы за­вести доверительную беседу о Салли со Стивеном, но, взглянув пристальнее на отяжелевшие веки девушки, она убедилась, что та не притворяется. Кэтрин явно было не до продуманных ходов. Миссис Мак­си предложила ей поискать лекарство в ап­течке, а сама поставила на поднос еще одну чашку чая. Конечно, Кэтрин не самая подходящая для нее компания, но по край­ней мере девушка, судя по всему, станет пить чай молча.

Они сидели у электрокамина, когда при­шла Марта, ее вид и тон являли собой эта­кую взрывчатую смесь негодования и вол­нения.

– Салли, мэм, – сказала она, – сно­ва, видать, проспала. – Я ее зову, а она не отвечает, подергала дверь, так она ее за­перла. Я даже войти не смогла. Не пой­му, чего девчонка добивается, мэм.

Миссис Макси поставила чашку на блюдце и отметила с любопытством и одновремен­но с отстраненностью медика, что рука у нее не дрожит. Произошло что-то страш­ное – эта мысль сковала ее ужасом, при­шлось переждать, пока не совладала с го­лосом. А когда заговорила, ни Кэтрин, ни Марта не заподозрили в ней никакой пере­мены.

– Вы как следует стучали? – спросила она.

Марта замялась. Миссис Макси не зря спрашивала. Марта предпочла не поднимать шума. Это ей было на руку – пусть Салли и в самом деле проспит. После бессонной ночи выслушивать эти мелкие придирки было просто невыносимо.

– Попытайтесь еще раз, – сказала миссис Макси. – У Салли вчера был трудный день, как и у всех у нас. Люди без причин не просыпают.

Кэтрин открыла было рот, хотела что-то сказать, но передумала и склонилась над чаем. Через несколько минут Марта вер­нулась, и на этот раз она уже не сомнева­лась. Раздражение заглушила тревога, в голосе звучала почти что паника.

– Бесполезно, она не слышит меня. Ма­лыш проснулся. Он там хнычет. Салли не слышит меня, и все тут!

Миссис Макси не помнила, как добра­лась до дверей Салли. Она была настолько уверена, что комната должна быть откры­той, что минуту-другую стучала в дверь и дергала ее, но безрезультатно, наконец до нее дошло – дверь заперта изнутри. Стук в дверь разбудил Джимми, и теперь он уже не хныкал, а вопил от страха. Миссис Макси слышала, как он гремит перекладинками кроватки, и представляла, как он старает­ся подняться, стиснутый шерстяным спальным мешком, и докричаться до своей мамы. На лбу у нее проступил холодный пот, она стерла его – хоть что-то сделать, чтобы за­ставить себя перестать колотить в паничес­ком ужасе по бесчувственному дереву. Мар­та застонала, а Кэтрин положила на пле­чо миссис Макси руку, чтобы утешить и сдержать ее.

– Не надо так волноваться. Я позову вашего сына.

Почему она не сказала «Стивена»? – по­думала миссис Макси ни с того ни с сего. Ведь мой сын – Стивен. Он тут же при­шел. Должно быть, стук в дверь разбудил его, иначе Кэтрин не смогла бы привести его так быстро. Стивен говорил спокойным тоном:

– Мы залезем в окно. Лестница в чу­лане подойдет. Я позову Херна.

Он удалился, а женщины, сгрудившись, стоя тесной группкой, молча ждали. Вре­мя, казалось, еле ползло.

– Это недолго, – успокаивала Кэт­рин. – Они сейчас вернутся. С ней все в порядке, я просто уверена. Должно быть, заспалась.

Дебора посмотрела на нее долгим взгля­дом:

– Когда так надрывается Джимми? Ду­маю, ее там нет, ушла, и все.

– С чего бы это? – спросила Кэтрин. – А почему же дверь заперта?

– Ну что вы, Салли не знаете: выбра­ла путь более эксцентричный – вылезла в окно. Ей, по-моему, так нравится устраи­вать представления, что она их устраива­ет, даже когда ей самой не удается насла­диться эффектом. Вот мы дергаемся, дро­жим здесь. Стивен и Феликс волокут лес­тницу, весь дом ходуном. Она только это­го и добивалась.

– Она не бросила бы малыша, – ска­зала вдруг Кэтрин. – Ни одна мать не сделала бы этого.

– А эта, как видите, сделала, – сухо ответила Дебора.

Но ее мать отметила, что она не двину­лась с места.

Вопли Джимми стали просто невыноси­мыми, в них тонули все остальные шумы, не слышно было, как мужчины возятся с лестницей, как лезут через окно в комна­ту. Они услыхали лишь резко щелкнувший замок. На пороге стоял Феликс. Взглянув на него, Марта вскрикнула – то был зве­риный, пронзительный вопль ужаса. Мис­сис Макси скорее почувствовала, чем ус­лыхала шарканье ее шагов – она пошла прочь, но за ней никто не последовал. Остальные, оттолкнув руку Феликса, пытавшегося по­мешать им, молча двинулись вперед – туда, где лежала Салли. Окно было открыто, наволочка на подушке промокла от дождя. На ней тонкой золотой сетью лежали во­лосы Салли. Глаза у Салли были закрыты, но она не спала. Из уголка плотно сжато­го рта, точно порез, протянулась тонкая струйка засохшей крови. На шее с обеих сторон, там, где руки убийцы задушили в ней жизнь, темнели синяки.

Глава 4

1

– Уютный уголок, – сказал сержант сыскной полиции Мартин, когда полицейская машина подкатила к Мартингейлу. – Хоть немного переключимся после нашей пос­ледней работенки.

Он сказал это с удовольствием – уро­женец сельских мест, он остался верен де­ревне, а в этих густонаселенных городах и жутких многоквартирных домах убийцам при­волье. Он потянул носом воздух и побла­годарил небеса, которые надоумили поли­цию или судьбу поручить местному поли­цейскому позвонить в Скотленд-Ярд. Прошел слух, что шеф полиции лично знаком с семьей, где произошло убийство, имен­но потому он счел благоразумным незамед­лительно передать это неприятное дело свое­му подчиненному, к тому же на нем ви­село нераскрытое преступление, совершен­ное где-то на границе их графства. Сержан­та Мартина все это вполне устраивало. Работа есть работа, где бы ты ее ни де­лал, но все же человек имеет право вы­бора.

Старший инспектор Адам Далглиш ни­чего не сказал в ответ, но, выскочив из машины, отступил на шаг и быстро огля­дел дом. Типичная елизаветинская усадь­ба, правда, несколько стилизованная. По обе стороны квадратного центрального крыльца возвышалось два больших, на два этажа, фонаря со средниками и фрамугами в окош­ках. Водосточная труба увенчана массив­ным геральдическим вензелем. Крыша плавно спускается к маленькой открытой каменной балюстраде, также украшенной резными гер­бами, шесть мощных дымовых труб в стиле тюдор[9] дерзко возвышаются на фоне лет­него неба. К западной части пристроена еще одна комната. По неровному изгибу стены Далглиш догадался, что пристроена она позднее – может, в прошлом столетии. Большие двустворчатые окна с зеркальны­ми стеклами выходят в сад. На долю се­кунды в одном из них он увидел чье-то лицо, но оно тут же исчезло. Кто-то наблюдает за ними. От угла дома на запад до самых ворот тянется стенка из серого камня, по­чти целиком скрытая кустарником и высо­кими буками. С этой стороны деревья со­всем близко подступали к дому. Над сте­ной в листве он разглядел лестницу, при­ставленную к эркеру. Там, должно быть, комната убитой девушки. Ее хозяйка удач­но выбрала – комната, как раз чтобы при­нимать случайных гостей. У крыльца сто­яли две машины – полицейская (возле нее в застывшей позе сидел полицейский) и перевозка из морга. Шофер перевозки от­кинулся на сиденье, надвинул козырек фу­ражки на глаза, он даже не заметил Далг­лиша, а его напарник мельком глянул на Далглиша и снова уткнулся в воскресную газету.

Старший офицер местной полиции ждал их в холле. Они, конечно, знали друг дру­га – оба были довольно известны в своих кругах, но ни тот ни другой ни разу не проявили ни малейшего желания познакомиться поближе. Минута была не из лег­ких. Маннинг почел своим долгом подробно объяснить, почему его шеф все же решил связаться со Скотленд-Ярдом. Ответ Далг­лиша был не менее учтив. Тут же сидели два репортера, как два терпеливых пса, ко­торым пообещали, если они будут вести себя смирно, кинуть кость. В доме было очень тихо, в воздухе веял слабый аромат роз. После нестерпимой духоты в машине по­казалось, что прохладно, и Далглиш не­вольно поежился

– Вся семья в сборе в гостиной, – сказал Маннинг. – Я приказал сержанту там ос­таться. Вы хотите увидеть их сейчас?

– Нет, сначала осмотрю труп. Живые подождут.

Старший офицер Маннинг двинулся вверх по широкой лестнице, поясняя ситуацию вновь прибывшим.

– Я собрал немного информации до того, как узнал, что связались с центром. Ос­новное вам, вероятно, уже сообщили. Жертва служила здесь горничной. Мать-одиночка, двадцати двух лет. Ее задушили. Труп об­наружен приблизительно в семь пятнадцать утра членами семьи. Дверь в спальню де­вушки была заперта. Значит, выход, а может, и вход – только через окно. Вы увидите следы на сточной трубе и стене. Похоже, убийца упал с высоты пяти футов. Ее ви­дели живой вчера в десять часов тридцать минут вечера, она несла себе на ночь пи­тье в спальню. Так и не допила. Круж­ка – на тумбочке у кровати. Поначалу я решил, что это дело рук чужака, просто уверен был. Здесь вчера устраивали празд­ник, любой мог войти в сад. В дом тоже, чтобы совершить задуманное. Но кое-что настораживает.

– К примеру, питье? – спросил Далг­лиш.

Они как раз миновали лестничную пло­щадку и направлялись в западное крыло до­ма. Маннинг взглянул на него с любопыт­ством:

– Да, какао. Не исключено, что оно было стравлено. Пропали кое-какие лекарства в доме. Мистер Саймон Макси – инвалид. Из его аптечки пропал пузырек со снотворным.

– Вы нашли признаки отравления на теле убитой?

– Ею сейчас занимается патологоана­том из полицейского участка. Но я сомне­ваюсь в этой версии. Мне кажется, ее сразу задушили. После обеда мы, вероятно, по­лучим точный ответ.

– Она могла сама принять таблетки, – сказал Далглиш. – Нет ли к тому причин?

Маннинг немного помолчал.

– Может, и есть. Я не собрал еще всей информации, но кое-какие слухи ходят.

– А-а, слухи.

– Мисс Лидделл пришла сегодня утром за малышом. Она здесь ужинала вчера ве­чером. По ее рассказам, ужасный ужин получился. Выяснилось, что Стивен Макси сделал предложение Салли Джапп. Разве это нельзя принять за мотив убийства? Если иметь в виду членов семьи Макси?

– Полагаю, что в подобных обстоятель­ствах можно.

Спальня была выклеена белыми обо­ями, очень светлая. После мрачных холла и коридоров, обитых дубовыми панелями, задрапированных холстом, эта комната по­ражала ярким, точно искусственным светом, прямо как на сцене. Самым нереальным предметом здесь был труп – казалось, вто­роразрядная актрисуля пытается весьма не­убедительно изображать мертвую. Глаза у нее были прикрыты, а на лице сохрани­лось выражение легкого удивления; Мар­тин частенько замечал его на лицах уби­тых. Два маленьких, очень белых зуба прикусили нижнюю губу, что делало ли­чико девушки похожим на кроличье, тогда как в жизни, он понял это, оно было при­влекательным, может, даже красивым. Ореол золотых волос светился на подушке, будто бросая нарочитый вызов смер­ти. Он прикоснулся к ним, они были слегка влажные. Удивительно, подумал он, что их сияние не потускнело, после того как жизнь покинула тело. Он стоял не двига­ясь и глядел на нее. Он не испытывал жа­лости или гнева в подобные минуты, хотя позднее приходило и то и другое, но чувства следовало подавлять. Ему надо было за­помнить получше, как выглядит убитая. Такая уж у него выработалась привычка за семь лет, прошедших с его первого круп­ного дела – тогда он мрачно и решитель­но глядел на искромсанный труп прости­тутки из Сохо и думал: «Вот так. Это моя работа».

Фотограф закончил работать с трупом, потом приступил к делу полицейский хи­рург. Теперь фотограф заканчивал снимки комнаты и окна, после чего он сложит свою аппаратуру. Похоже, другой полицейский уже снял отпечатки пальцев с тела Салли и, погрузившись в свой мир кривых линий и химических составов, передвигался неза­метно и бесшумно от дверной ручки к зам­ку, от кружки с какао к ящикам комода, от кровати к подоконнику, потом выбрал­ся на лестницу и стал работать со сточной трубой и самой лестницей. Доктор Фелтман, полицейский хирург, лысый, упитанный и натужно веселый, считал нужным демон­стрировать профессиональную невозмутимость перед лицом смерти; сейчас он складывал инструменты в черный чемоданчик. Далг­лиш сталкивался с ним и раньше, знал, что он первоклассный специалист, который никогда не может понять, где кончается его работа и начинается работа детектива. Доктор подождал, пока Далглиш отвернется от тела убитой, и заговорил:

– Мы готовы увезти ее, если она вам не нужна. С медицинской точки зрения все выглядит довольно просто. Ее задушил правой рукой человек, стоявший перед ней. Она умерла быстро, не исключено, что от по­вреждения блуждающего нерва. Я смогу сообщить вам и другие подробности после полудня. Следов полового акта я не обна­ружил, но это не значит, что секс тут не замешан. Думаю, это из тех самых слу­чаев – самый верный способ спастись от желания – обнаружить, что ты обнимаешь труп. А когда мы его поймаем, то услы­шим знакомую историю: «Я обвил ее шею руками, чтобы напугать, а она обмякла». Судя по всему, он залез в окно. На сточ­ной трубе следы пальцев, но не уверен, что обследование земли вокруг дома даст что-нибудь. Внизу – внутренний двор. Не мягкая земля с парой отчетливых следов от подошв.

Да и дождь прошлой ночью лил как из ведра, что вряд ли нам на руку. Я пойду приведу санитаров с носилками, если ваши люди уже закончили. Мерзкое занятие для вос­кресного утра.

Он вышел, а Далглиш обследовал ком­нату. Просторная, мебели мало, порази­тельное обилие солнечного света, уютно. Наверно, подумал он, раньше здесь была детская для дневных игр. Старомодный ка­мин у северной стены загораживала мас­сивная, в крупную сетку, решетка, за которой был подключен электрокамин. По обе стороны камина в глубоких проемах стояли книжные шкафы и низкие горки с чайной посудой. В комнате было два окна. То, что поменьше, – эркер, к ко­торому была прислонена лестница, смотрело на запад, оно выходило во внутренний двор, к старым конюшням. Почти во всю ши­рину южной стены было другое окно, в которое открывалась панорама лугов и садов. Стекло в нем было старое, украшенное медальонами. Только на верхних стеклах были фрамуги.

Под прямым углом к окну в эркере сто­яла кремового цвета кровать, с одной сто­роны – кресло, с другой – столик с ноч­ной лампой. Детская кроватка в противо­положном углу комнаты, полузакрытая ширмой. Такую ширму Далглиш запомнил еще с детства – на ней была уйма цветных картинок и открыток, наклеенных на ма­терию и застекленных. Перед камином ле­жал ковер, стояло низкое кресло-качалка. Около стены – простой бельевой шкаф и комод.

В комнате была какая-то необычная без­ликость. Воздух в ней хранил запахи дет­ских комнат – талька, детского мыла, теп­лых пеленок. Но сама девушка совсем не проявилась в том, что окружало ее. Нет обыч­ного беспорядка, как бывает в комнате жен­щины, на что он рассчитывал. Ее личные вещи лежали аккуратно по своим местам, но не несли никакой информации. Ком­ната эта была прежде всего детской со скром­ной постелью для матери малыша. На полках стояло несколько книжек – по уходу за ре­бенком. Полдюжины журналов – для ма­тери и домохозяек, а не для юных работ­ниц, чьи интересы, конечно же, более ро­мантичны и разнообразны. Он достал один журнал с полки, полистал. Из него выпал конверт с венесуэльской маркой. На нем значился адрес:

«Д. Пуллен, эскв.

Коттедж Роза, Нессингфорд-роуд,

Литтл Чадфлит. Эссекс, Англия».

На обратной стороне карандашом были написаны три даты – 18-е, среда; 23-е, по­недельник; 30-е, понедельник.

Перейдя от книжной полки к комоду, Далглиш выдвинул по очереди ящики и вни­мательно изучил содержимое, перебирая вещи привычными движениями. Все они были в безупречном порядке. В верхнем ящике лежали только детские вещи. Большин­ство – вязаные, чистые и выглаженные. Во втором лежало нижнее белье девушки, сложенное аккуратными стопками. В тре­тьем, нижнем ящике его ждал сюрприз.

– Что ты на это скажешь? – спросил он Мартина.

Сержант молча подошел к шефу с быс­тротой, неожиданной для его полноты. Ухватил своей лапищей одну вещицу:

– Похоже, ручная работа, сэр. Сама обшивала. Тут целый ящик. Сокровище про­сто!

– Конечно. И не только белье. Ска­терти, ручные полотенца, наволочки, – говоря, он перекладывал их.

– Довольно-таки трогательная рукодельница, Мартин. Месяцы работы, а результаты заточены в лавандовые пакеты и оберточную бумагу. Бедная крошка. Думаешь, это все было пред­назначено для Стивена Макси? Мне как-то трудно себе представить такие скромные салфетки на столе в Мартингейле.

Мартин взял одну салфетку и оценива­юще разглядел ее.

– Боюсь, не о нем она думала, когда вышивала. Он ведь только вчера сделал ей предложение, если верить Маннингу, а трудилась она над этим месяцами. Моя матушка тоже так вышивала. Заметит ды­рочку в материи, потом обошьет и выре­жет серединку. Ришелье или еще как-то называется. Очень красиво – если вам вообще рукоделие по душе, – добавил он, поскольку шеф явно не разделял его эн­тузиазма. Он склонился над салфетками в ностальгическом восторге, потом положил в ящик.

Далглиш подошел к окошку в эркере. Широкий подоконник был на высоте по­чти трех футов. На нем валялись осколки крошечных стеклянных животных: бескры­лый пингвин лежал набоку, а хрупкая так­са была расколота надвое. Один только си­амский кот уцелел в этой разрухе и посвер­кивал синими глазами.

Две самые большие, средние секции окна с щеколдой открывались наружу, водосточная труба огибала точно такое же окно шестью футами ниже, которое выходило на выло­женный плитками внутренний двор. Лю­бому, более или менее ловкому человеку не представляло особого труда спуститься вниз. Да и подняться вверх нетрудно. Дал­глиш еще раз отметил, что этот вход – или выход – был укрыт от посторонних глаз. Справа от него высокая кирпичная стена, почти невидимая за ветвями буков, уходила к подъездной аллее. Прямо пе­ред окном на расстоянии тридцати ярдов возвышались старые конюшни с симпатич­ными башенками. За окном можно сле­дить только из-под открытого навеса. Сле­ва – видна небольшая часть лужайки. Там кто-то копался. На пятачке, вокруг ко­торого натянута веревка, трава не то вы­топтана, не то подстрижена. Даже из окна Далглишу видны были куски дерна и ко­ричневая почва. Сержант Мартин подо­шел к нему и ответил на его молчаливый вопрос:

– Здесь доктор Эппс устраивал аттрак­цион «Шалаш сокровищ». Он его на од­ном и том же месте устраивает вот уже двадцать лет. Вчера здесь был церковный праздник. Почти все флажки сняли – викарий лю­бит, чтобы к воскресенью было прибрано, но еще день-два понадобится, пока полный порядок наведут.

Далглиш вспомнил, что сержант был из здешних мест.

– Вы здесь бывали? – спросил он.

– В этом году нет. Почти всю прошлую неделю дежурил. Никак не можем разобраться с тем убийством на границе. Теперь-то дело идет к концу, но я был просто при­кован. Мы с женой обычно приезжали сюда раз в год в день церковного праздника, но то было до войны. Тогда все по-друго­му было. Сейчас, думаю, и без нас об­ходятся. По-прежнему полно народу. Лю­бой мог познакомиться с девушкой и выз­нать у нее, где она спит. Так что нелегкая работенка предстоит тому, кто станет вы­яснять ее передвижения вчера днем и ве­чером.

По тону его ясно было, что он рад, что это предстоит не ему.

Далглиш никогда не строил теорий на основании собранных фактов. Но те, ко­торыми он сейчас располагал, не позволя­ли ему придерживаться столь утешительной версии о неизвестном случайном пришель­це. На теле не обнаружено следов.изнаси­лования, никаких примет ограбления в доме тоже нет. В мыслях он все время возвра­щался к запертой двери. Предполагается, что члены семейства Макси были в правом крыле дома в семь утра в тот день, но не исключено, что кто-то из них, равно как и незнакомец, мог слезть по водосточной трубе или спуститься по лестнице.

Труп увезли – покрытый белой простыней застывший округлый силуэт на носилках, теперь его предназначение – нож патоло­гоанатома и пробирки биохимика. Маннинг ушел позвонить в отделение. Далглиш и Мартин продолжали терпеливо осматривать дом. Рядом с комнатой Салли была ста­ринная ванная комната – глубокая ванна обшита красным деревом, вдоль одной стены тянется громадный сушильный шкаф с реб­ристыми перекладинами. Три другие сте­ны были выклеены изящными цветистыми обоями, пожелтевшими от старости, на полу лежал хотя тоже старый, но вполне подхо­дящий по рисунку и не очень протертый ковер. В этой комнате нигде не спрячешься. С лестничной площадки вниз спускались вы­стеленные грубыми половиками ступени, заканчиваясь коридором, обшитым панелями, одним концом» он упирался в кухню, а дру­гим – в главный холл. У самого подножия этой лестницы – тяжелая дверь, выходив­шая на юг. Она была приоткрыта, и Далг­лиш и Мартин после прохлады Мартингейла очутились в летнем зное. Церковные коло­кола вдали возвещали начало воскресной ут­рени. Звон, такой отчетливый и мелодич­ный, доносился из-за деревьев, он напом­нил Мартину воскресенья в деревне, где он провел детство, а Далглишу – что пред­стоит еще столько всего, а утро, можно сказать, на исходе.

– Надо заглянуть в конюшни, осмот­реть западную стену, ту, что под ее окном. А потом на кухню. И начнем допрос. У меня такое ощущение, что человек, которого мы ищем, спал прошлую ночь под этой крышей.

2

Макси со своими двумя гостями и Мар­та Балтитафт ждали в гостиной, когда их станут допрашивать, – ждали под неусыпным оком сержанта, примостившегося у дверей в небольшом кресле; он являл собой несок­рушимое спокойствие в отличие от хозяев дома. Его поднадзорные по целому ряду причин хотели бы узнать, сколько их еще заставят ждать, но никто не задал этого вопроса, чтобы не выдать своего волнения. Им сказали, что приехал сыщик старший инспектор Далглиш из Скотленд-Ярда и скоро придет к ним. А насколько скоро – никто спросить не решался. Феликс и Дебора не переоделись после верховой прогулки. Прочие были одеты наспех. Они почти ничего не ели с утра, а теперь вот сидели и ждали. Заняться чтением – значит выказать свое бессердечие, играть на пианино – дико, говорить об убийстве – неумно, а о чем-то еще – противоестественно, потому они хранили гробовую тишину. Феликс Херн и Дебора сидели на диване, но поодаль друг от друга, потом он наклонился и шепнул ей что-то на ухо. Стивен Макси стоял у окна спиной к собравшимся. Положение обязывало его, как цинично сформулиро­вал Феликс Херн, прятать лицо и демон­стрировать затылком опущенной головы немую печаль. Четверо из наблюдавших за ним многое бы отдали, чтобы узнать, была ли его печаль подлинной. Элеонора Макси сидела невозмутимо в кресле поодаль. Нельзя сказать, что она онемела от горя или погрузилась в свои мысли. Она была очень бледна, но паника, ненадолго овладевшая ею у дверей Салли, сейчас оставила ее. Ее дочь отме­тила, что она заставила себя переодеться и теперь предстала переддомочадцами и гос­тями почти в обычном своем виде. Марта Балтитафт тоже сидела в сторонке, на краешке стула, мучась от безделья и бросая гневные взгляды на сержанта, который, по ее ра­зумению, был виновником ее мук – зас­тавил сидеть в присутствии хозяев, да еще в гостиной, когда работы невпроворот. Утром она больше других сокрушалась, напугалась до ужаса, когда обнаружили девчонку, а сейчас всю эту канитель воспринимала как личное оскорбление и сидела мрачная, кипя от негодования. Кэтрин Бауэрз была само спокойствие. Она достала из сумочки ма­ленький блокнот и временами делала в нем записи, будто восстанавливая в памяти ут­ренние события. Ее уравновешенный, спо­койный вид никого, конечно, не мог об­мануть, но все завидовали ее выдержке. Каждый был предоставлен, в сущности, сам себе и думал о своем. Устремив взгляд на сложенные на коленях сильные руки, мис­сис Макси думала о сыне.

«Он справится со всем этим, молодые всегда справляются. Слава Богу, Саймон ничего никогда не узнает. Трудно будет уха­живать за ним без Салли. Конечно, не надо сейчас об этом думать. Бедняжка. На замке должны быть отпечатки пальцев; полицей­ские ни за что не упустят этого из вида. Хотя он мог быть в перчатках. Теперь все знают о перчатках. Интересно, много ли визитеров к ней через окно попадало? Мне следовало об этом раньше побеспокоиться, но как-то невдомек было. Ведь у нее ребе­нок был. Что же им делать теперь с Джим­ми? Мать – убили, отец – неизвестен. Эту тайну она унесла с собой. Одну из мно­гих, должно быть. Человека никогда не угадаешь. Что, к примеру, я знаю о Фе­ликсе? Он может быть опасен. И этот старший инспектор. Марте надо бы завтрак приго­товить. Может, кто захочет перекусить. А где полицейских кормить? Как я пони­маю, они заняли наш дом только на се­годня. Сиделка придет в двенадцать, зна­чит, я смогу пойти к Саймону. Хотя, на­верно, могла бы и сейчас пойти, если бы спросила разрешения. Дебора вот-вот со­рвется. Мы все измучены вконец. Главное, держать себя в руках».

Дебора думала: «Не надо мне ее не­навидеть, она же мертва, а не могу. Одни от нее неприятности были. Вот позабави­лась бы, если бы увидала сейчас, как мы тут потеем, конечно, позабавилась бы. Не надо мне так злиться. Лучше бы мы зара­нее обсудили все. Мы могли бы умолчать о Стивене и Салли, если бы с нами Эппс и мисс Лидделл не ужинали. И Кэтрин, конечно. Вечно эта Кэтрин. Похоже, она получает удовольствие. Феликс знает, что Салли дали наркотик. Что ж, если это так, таблетки бросили в мою кружку. Пусть как хотят, так сами и разбираются!»

Феликс Херн думал: «Это не долго. Глав­ное – не сорваться. Меня будут допраши­вать вежливые английские полицейские, соблюдая все юридические правила. Страх надо уметь прятать. Воображаю физионо­мию Далглиша, когда я попытаюсь втол­ковать ему кое-что. Простите, инспектор, если по мне заметно, что я в ужасе от вас. Чисто автоматическая реакция, нервы ни к черту. Терпеть не могу, когда мне зада­ют вопросы официальные лица, особенно когда допрос обставляют как доверитель­ную беседу. Испытал на себе во Франции. Сейчас-то я оклемался, как вы понимае­те, если не считать одного пустяка – имею привычку срываться. Просто пугаюсь. Уве­рен, войдете в мое положение, герр инс­пектор. Вы задаете такие толковые вопро­сы; к сожалению, не доверяю я толковым вопросам. Но не надо придавать этому слиш­ком большое значение. Чепуховый недо­статок. Вроде бы меня допрашивали дос­таточно. Я-то легко отделался. Они даже ногти на некоторых пальцах мне оставили. Это я пытаюсь объяснить, почему мне трудно отвечать вам».

Стивен повернулся.

– А как насчет адвоката? – спросил он. – Не надо послать за Джефсоном?

Его матушка прервала молчаливое созер­цание своих рук.

– Мэтью Джефсон отправился на мо­тоцикле куда-то на континент. Лайонел в Лондоне. Мы можем пригласить его, если ты сочтешь это целесообразным.

В голосе прозвучала вопросительная ин­тонация.

– Мам, прошу тебя, только не Лайонела Джефсона, – сказала Дебора. – Ин­дюк надутый и зануда. Вот если нас арес­туют, мы попросим его похлопотать за нас в суде. К тому же он не специалист по уго­ловным делам. Он соображает только на­счет доверенностей, письменных показаний под присягой и прочих документов. Наша просьба потрясет его благородное сердце. Он не помощник.

– А вам нужен адвокат, Херн? – спро­сил Стивен.

– Как-нибудь справлюсь сам, спа­сибо.

– Нам следует принести извинения за то, что втянули вас в такую историю, – сказал Стивен подчеркнуто официально. – Вряд ли это доставляет вам удовольствие и, может быть, нарушило ваши планы. Не пред­ставляю, когда вы сможете вернуться в Лон­дон.

Феликс подумал, что Стивену следова­ло бы извиниться перед Кэтрин Бауэрз. Он демонстративно не замечал девушку. Не­ужели этот надменный болван всерьез по­лагает, что смерть сопряжена лишь с не­приятностями и неудобствами?! Отвечая, он бросил взгляд на миссис Макси:

– Я рад остаться – по доброй воле или по принуждению – лишь бы я был чем-нибудь полезен.

Кэтрин присоединила свои искренние за­верения к словам Феликса, в этот момент молчаливый страж вернулся к жизни, вскочив по стойке «смирно», точно его подбросила пружина. Открылась дверь, и вошли трое полицейских в штатском. Маннинг был уже им знаком. Он представил сыщика, стар­шего инспектора Адама Далглиша, и сер­жанта Джорджа Мартина. Пять пар глаз одно­временно устремились на того, кто был повыше, – со страхом и нескрываемым любопытством, словно пытаясь раску­сить его.

Кэтрин Бауэрз подумала: «Высокий, смуглый, красивый. Я не таким себе его представляла. В самом деле, интересное лицо».

Стивен Макси подумал: «Высокомерный дьявол. Тянул время, не сразу пришел к нам. Хотел небось помытарить нас. Или же рыскал по дому. Теперь наш дом нам не принадлежит».

Феликс Херн подумал: «Ага, сейчас нач­нется. Адам Далглиш, слыхал о нем. Без­жалостный, оригинал, всегда старается уло­житься в срок. Наверное, он тоже сам себе не хозяин. По крайней мере нас, видно, считают достойными противниками».

Элеонора Макси подумала: «Где я виде­ла эту голову? Конечно же. Это Дюрер. В Мюнхене, кажется. „Портрет незнакомца“. Почему все думают, что сыщик должен быть непременно в котелке и плаще?!»

Пока собравшиеся знакомились и обме­нивались любезностями, Дебора Рискоу вгля­дывалась в Далглиша, словно сквозь тон­кую паутину золотистых волос.

Он заговорил неожиданно низким голо­сом, спокойно, ровно:

– Я понял со слов старшего офицера Маннинга, что соседняя небольшая ком­ната для занятий отдана в мое распоряже­ние. Надеюсь, я не займу ее надолго – так же как и вас. Мне хотелось бы побеседо­вать с каждым в отдельности, в следующей последов ательности…

– Жду вас в моем кабинете в девять, в девять ноль пять, девять десять – про­шептал Феликс Деборе. Он сам не знал, пытается приободрить ее или себя, но в ответ улыбки не последовало.

Далглиш быстро окинул взглядом собрав­шихся:

– Мистер Стивен Макси, мисс Бауэрз, миссис Макси, миссис Рискоу, мистер Херн и миссис Балтитафт. Прошу тех, кто ждет своей очереди, оставаться здесь. Если кому-нибудь понадобится покинуть комнату, за дверями женщина-полицейский и констебль, они проводят. Как только мы со всеми по­беседуем, стража будет снята. Не соблаго­волите ли пройти со мной, мистер Макси?

3

Стивен Макси начал первым: – Мне кажется, будет лучше, если вы узнаете, что мы с мисс Джапп были по­молвлены и собирались пожениться. Я сделал вечером ей предложение. Это не секрет. Теперь-то все – она мертва, я мог бы и не вспоминать об этом, но она сообщила о нашем решении в присутствии самых заядлых де­ревенских сплетников, и вы сами очень скоро об этом услышите.

Далглиш уже услышал и ни в коем разе не был убежден, что помолвка не имеет ни­какого отношения к убийству, он поблаго­дарил мрачноватого мистера Макси за его чистосердечие и выразил соболезнования в связи со смертью невесты. Молодой чело­век неожиданно посмотрел на него откры­тым взглядом:

– Я не чувствую себя вправе получать соболезнования. Я даже не чувствую, что меня постигла тяжелая утрата. Наверно, когда шоковое состояние пройдет, я почувствую что-то. Помолвка состоялась только вчера, а теперь она мертва. Все еще не могу в это поверить.

– Ваша матушка знала о помолвке?

– Да. Все члены семьи знали, кроме отца.

– Миссис Макси одобрила ваше реше­ние?

– Может, вы лучше сами спросите ее об этом?

– Должно быть, вы правы. Какие у вас были отношения с мисс Джапп до вчераш­него вечера, доктор Макси?

– Если вы хотите знать, были ли мы любовниками, ответ – нет. Я жалел ее, восхищался ею, она мне очень нрави­лась. Понятия не имею, что она думала обо мне.

– Но она все-таки приняла ваше пред­ложение?

– Конкретно она мне ничего не отве­тила. Но сообщила моей матушке и гос­тям, что я сделай ей предложение, так что, естественно, я решил, что она намерена принять его. В противном случае не было бы смысла сообщать об этом.

Далглиш мог бы привести несколько мо­тивов, по которым девушка могла бы со­вершить такой поступок, но он не был го­тов обсуждать их. Вместо этого он попро­сил свидетеля описать события, происшедшие с того момента, как снотворные таблетки попали в Мартингейл.

– Вы, значит, считаете, что ей дали наркотик, инспектор? Я рассказал старшему офицеру об этих таблетках, как только он приехал сюда. Рано утром таблетки, вне всякого сомнения, были в аптечке отца. Мисс Бауэрз заметила их, когда доставала из аптечки аспирин. Их там нет теперь. Ос­талась только нераспечатанная упаковка. Пузырек исчез.

– Мы наверняка найдем его, доктор Мак-си. Вскрытие покажет, принимала мисс Джапп наркотики или нет и сколько. По­чти наверняка в кружке у кровати было что-то другое, а не какао. Хотя, конечно, она могла сама положить туда таблетки.

– А если не она, инспектор, то кто же? Таблетки могли быть предназначены и не для Салли. У кровати стояла кружка моей сестры. У нас у каждого своя – и все они разные. Если снотворное было предназна­чено для Салли, его положили в питье после того, как она унесла кружку к себе в ком­нату.

– Если кружки так разнятся, странно, с чего это мисс Джапп ошиблась. Неправ­доподобная ошибка, верно?

– А может, это и не ошибка, – ска­зал лаконично Стивен.

Далглиш не попросил его объяснить, что он имеет в виду, а молча слушал, как свидетель описывает визит Салли в больницу св. Луки в прошлый четверг, события цер­ковного праздника, внезапный толчок, побудивший его сделать Салли предложе­ние, и то, как было найдено тело невес­ты. Его рассказ основывался на фактах, был четким, почти бесстрастным. Но когда он приступил к описанию сцены, которую он застал в спальне Салли, голос его стал отстраненным, почти как у человека, да­ющего клиническую справку. То ли он излишне контролировал себя, что не было ему на пользу, то ли он, готовясь к этому собеседованию, заранее вызубрил все, чтобы страх или жалость не подвели его.

– Я пошел с Феликсом Херном за лест­ницей. Он был одет, а я – в халате. Я потерял тапок по дороге в сарай, что на­против окна Салли, и Феликс первым по­дошел и взял лестницу. Она всегда там стоит. Херн вынес ее из сарая, тут подошел я, и он спросил у меня, куда идти. Я показал на окно Салли. Мы несли лестницу вдво­ем, хотя она не тяжелая. И один из нас справился бы с ней, не знаю, правда, спра­вилась ли бы женщина. Мы приставили ле­стницу к стене, Херн поднялся первым, а я придерживал ее. Затем поднялся я. Окно было открыто, но занавески задернуты. Как вы сами видели, кровать стоит под прямым углом к окну, изголовьем к нему. На ши­роком подоконнике Салли хранила свою коллекцию стеклянных зверюшек. Я заме­тил, что они были разбросаны, почти все разбиты. Херн подошел к дверям и открыл замок. Я стоял и смотрел на Салли. Она была укрыта по самый подбородок, но я сразу же понял, что она мертва. Домаш­ние столпились у постели, и, когда я от­вернул простыню, все увидели, что слу­чилось. Она лежала на спине – мы не пе­реворачивали ее, – вид у нее был очень мирный. Но вы сами знаете, какая она была. Вы же видели ее.

– Я знаю, что я видел, – сказал Далг­лиш. – Я спрашиваю, что вы видели.

Молодой человек с любопытством, взглянул на него и прикрыл на мгновение глаза, прежде чем ответить. Он говорил ровным, невы­разительным голосом, словно повторял за­ученный урок.

– В уголке рта струйка крови. Глаза прикрыты. Под нижней челюстью с пра­вой стороны четкий след от большого пальца над основанием гортани и менее отчет­ливый след от пальца слева на шее. Ти­пичный случай удушения правой рукой спе­реди. Убийце пришлось применить дос­таточную силу, но, я думаю, смерть на­ступила в результате повреждения блуждающего нерва, и не исключено, что на­ступила мгновенно. Я отметил несколь­ко типичных признаков асфиксии. Вы, без сомнения, получите фактические данные после вскрытия.

– Надеюсь, что они совпадут с ваши­ми выводами. Когда, по-вашему, насту­пила смерть?

– На мускулах челюсти и шеи было не­сколько rigor mortis[10]. Не знаю, были ли они на других частях тела. Я рассказываю о том, что отметил почти машинально. Конечно же, исчерпывающего эпикриза в подобных обстоятельствах от меня ждать не приходится.

Сержант Мартин, склонясь над блокно­том, безошибочно различил истерические нотки в голосе Стивена. «Бедняга. Старик бывает иногда просто извергом. Но он все правильно говорит тем не менее. Слиш­ком даже правильно для человека, только что обнаружившего тело своей девушки. Если она была его девушкой».

– Я получу со временем исчерпываю­щий эпикриз, – сказал Далглиш спокой­ным голосом. – Меня интересовало, ког­да, по вашему мнению, наступила смерть.

– Ночь была очень теплая, хотя и шел дождь. Думаю – не раньше пяти часов, но не позже восьми.

– Вы убили Салли Джапп?

– Нет.

– Вы знаете, кто ее убил?

– Нет.

– Что вы делали с той минуты, как по­ужинали в субботу вечером, и до той, когда мисс Бауэрз сказала вам сегодня утром, что дверь в комнату Салли Джапп заперта?

– Мы пили кофе в гостиной. Около девяти вечера мама предложила посчитать выручку. Она лежала в сейфе в кабине­те. Я подумал, что они справятся и без меня, мне не сиделось на месте, и я по­шел прогуляться. Я предупредил маму, что, может быть, приду поздно, и попросил не запирать южную дверь. Я не собирал­ся никуда заходить, но, как только вышел из дома, понял, что хочу повидать Сэма Боукока. Он живет один в коттедже в даль­нем углу нашего приусадебного луга. Я пошел садом, потом через луг к его коттеджу, засиделся у него допоздна. Не помню точно, когда ушел от него, он, надеюсь, помо­жет – скажет вам. Думаю, чуть позже одиннадцати. Вернулся домой один, во­шел через южную дверь, запер и пошел спать. Вот и все.

– Вы сразу же пошли домой?

Едва заметное колебание не ускользну­ло от Далглиша. – Да.

– Значит, вы вернулись сразу же домой?

– От Боукока пять минут ходьбы, но я не спешил. Думаю, был дома и лег в один­надцать тридцать.

– Жаль, что вы не можете назвать точ­ное время, доктор Макси. Это тем более удивительно, потому что у вас на тумбоч­ке у кровати стоят небольшие часы со све­тящимся циферблатом.

– Может, и стоят. Но из этого не сле­дует, что я всегда отмечаю время, когда ложусь спать или встаю.

– Вы провели около двух часов с мис­тером Боукоком. О чем вы беседовали?

– В основном о лошадях и музыке. У него отличней проигрыватель. Мы слу­шали новую пластинку – Клемперер дири­жирует «Героической», если быть точным.

– Вы часто наведывались к мистеру Боукоку и проводили с ним время?

– Часто? Боукок был грумом у моего деда. Он мой друг. Разве вы не ходите в гости к друзьям, когда вам хочется, или у вас нет друзей, инспектор?

Первая вспышка. Лицо Далглиша сохра­няло бесстрастность, ни малейшего признака удовлетворения не появилось на нем. Он подвинул через стол небольшой квадрат бумаги. На нем лежали три крошечных ос­колка стекла.

– Эти осколки найдены в сарае напро­тив комнаты мисс Джапп, где, как вы го­ворите, обычно хранится лестница. Вы знаете, что это такое?

Стивен Макси наклонился вперед, без всякого интереса изучая осколки.

– Осколки стекла, без сомнения. Больше ничего не могу вам о них сказать. Может, кусочки стекла от корпуса часов.

– Или же от разбитых стеклянных зве­рюшек из комнаты мисс Джапп.

– Весьма вероятно.

– Я вижу у вас на правой руке на сус­таве пальца пластырь. Что случилось?

– Слегка поранился, когда вчера до­мой возвращался. Задел рукой за кору де­рева. Это самое вероятное объяснение. Не помню, как это случилось, заметил кровь только у себя в комнате. Приклеил плас­тырь перед тем, как ложиться спать; сей­час я спокойно могу его снять. Ерундовая царапина, но мне надо следить за своими руками.

– Разрешите посмотреть?

Макси приблизился к инспектору и по­ложил руку на стол ладонью вниз. Не дрожит, отметил про себя Далглиш. Он подцепил пластырь за уголок и содрал его. Они вме­сте стали рассматривать побелевшую кожу на суставе. Макси по-прежнему не прояв­лял ни малейшего волнения, он тщатель­но разглядывал руку с видом человека, ко­торому приходится снизойти до зрелища, не достойного его внимания. Он подобрал пластырь, аккуратно свернул его и выбро­сил в мусорную корзину.

– Похоже на порез, – сказал Далг­лиш, – или же на царапину от ногтя.

– Может быть, – согласился с готов­ностью подозреваемый. – Но если так, вы должны бы найти кровь и кусочек кожи под ногтем, который меня поцарапал. Простите, но я не помню, как это случилось. – Он посмотрел на царапину и добавил: – Ко­нечно, похоже на порез, но слишком уж он маленький. Через два дня его просто не заметишь. Вы уверены, что не хотите сфо­тографировать его?

– Нет, благодарю, – сказал Далг­лиш. – Наверху более серьезный объект для съемок.

Теперь-таки он получил удовлетворение, наблюдая, какое действие возымели его слова. Пока он занимается этим делом, ни один из подозреваемых не должен считать, что он в любую минуту может замкнуться или спрятаться под маской цинизма, забыть о той, что лежала наверху в постели. Он пе­реждал минуту, потом безжалостно продол­жил:

– Я хочу внести абсолютную ясность ка­сательно южной двери. Она ведет прямо на лестницу, которая, в свою очередь, ведет к бывшей детской. В этом смысле можно считать, что мисс Джапп спала в той час­ти дома, которая имеет отдельный вход. Практически изолированная квартира. Как только кухонные помещения на ночь зак­рывались, она могла пускать к себе посе­тителя через эту дверь, почти не рискуя, что кто-нибудь заметит. Если дверь отпер­та, посетитель мог вполне легко добраться до ее комнаты. А вы говорите, что с девя­ти часов, когда вы закончили ужин, до один­надцати часов с минутами, пока вы не вер­нулись от Боукока, дверь оставалась открытой. Можно считать, что любой мог попасть в дом через южную дверь на протяжении этого отрезка времени.

– Да. Думаю, что мог.

– Вы наверняка знаете, мог или не мог, господин Макси?

– Да, мог. Вы, верно, заметили в двери два тяжелых внутренних засова и врезной замок. Где-то есть ключи, думаю. Мама, должно быть, знает, где они. Обычно днем мы дверь держим незапертой, а на ночь задвигаем засов. Зимой почти всегда дверь на засове, ею мы не пользуемся. В кухню можно попасть через другой вход. Мы не очень-то волнуемся насчет запоров, здесь никог­да ничего не происходило. А если даже и запремся на все замки, это от грабителя нас не спасет. Можно проникнуть в балконную дверь гостиной, ничего не стоит. Мы, ко­нечно, запираем окна и дверь, но выда­вить стекло – проще простого. Признать­ся, никогда не задавались вопросом, мож­но к нам влезть или нет.

– А вдобавок к этой постоянно откры­той двери в старых конюшнях очень удоб­ная стремянка?

Стивен Макси слегка пожал плечами:

– Ну надо же ее где-то держать. Не за­пирать же стремянки только оттого, что кому-то может взбрести в голову воспользовать­ся ими, чтобы забраться в дом.

– У нас нет пока доказательств, что кто-то ею воспользовался. Меня по-прежнему интересует эта дверь. Готовы ли вы покля­сться, что она была не заперта, когда вы вернулись от Боукока?

– Конечно. В противном случае я не смог бы попасть домой.

Далглиш быстро произнес:

– Вы понимаете важность показания, когда именно вы пришли домой и задви­нули на двери засов?

– Конечно.

– Я намерен еще раз задать вам вопрос: в какое время вы задвинули засов на две­ри? Советую тщательно обдумать ваш от­вет.

Стивен Макси посмотрел ему прямо в глаза и ответил небрежно:

– В двенадцать часов тридцать три ми­нуты – по моим часам. Я не мог заснуть и в двенадцать тридцать вдруг вспомнил, что не запер дверь. Я встал с постели, пошел и закрыл ее. Я никого не видел, ничего не слышал и сразу же вернулся к себе. Ко­нечно, я растяпа, но ведь нет закона, по которому можно привлечь к ответственно­сти человека за то, что он забыл запереть дверь. Или есть?

– Итак, в двенадцать часов тридцать три минуты вы заперли южную дверь?

– Да, – с готовностью ответил Сти­вен Макси. – В тридцать три минуты по­полуночи.

4

В Кэтрин Бауэрз Далглиш нашел сви­детеля, о котором мечтает каждый поли­цейский, – спокойная, старательная, уве­ренная в себе. Она вошла – воплощение выдержки и самообладания, – не выка­зывая никаких признаков ни нервознос­ти, ни горя. Она не понравилась Далгли­шу. Он знал, что весьма склонен к подоб­ной субъективной неприязни, и потому-то давным-давно научился одновременно скрывать подобные эмоции и не пренеб­регать ими. Но он не ошибся, заподоз­рив в ней внимательного наблюдателя. Она отлично подмечала реакции людей, так же как их поступки. Именно Кэтрин Бауэрз сообщила Далглишу, в какой ужас повергли слова Салли семейство Макси, как она тор­жествующе смеялась, сообщив свою но­вость, и какой неожиданный эффект имели слова, брошенные ею мисс Лидделл, на эту почтенную особу. Мисс Бауэрз отлично подготовилась к вопросам, касающим­ся лично ее.

– Естественно, когда Салли сообщила нам свою новость, для всех нас это было ужасным ударом, но догадываюсь, как это могло случиться. Я не знаю человека доб­рее доктора Макси. У него слишком раз­вито чувство социального долга, я всегда ему говорила, а девчонка воспользовалась этим. Я уверена, не любил он ее по-на­стоящему. Никогда не признавался о сво­ем чувстве мне, уж кому-кому, а мне пер­вой бы сказал. Если бы они в самом деле полюбили друг друга, он бы доверился мне, я бы поняла его и отпустила.

– Вы хотите сказать, что вы были по­молвлены?

Далглишу стоило труда подавить свое удив­ление. Не хватало еще одной невесты – дело принимало просто фантастический оборот.

– Не совсем помолвлены, инспектор.

У нас не было колец, ну, и прочего. Но мы были очень близкими друзьями, при­чем так давно, что это как бы само собой подразумевалось… Думаю, уместно сказать, между нами было некое молчаливое сог­лашение. Но конкретных планов не было. Доктору Макси предстояло еще очень мно­го сделать для своей карьеры, прежде чем он мог позволить себе думать о женитьбе. И нельзя было забывать, что отец его тя­жело болен.

– Итак, фактически вы не были помол­влены и о женитьбе речь не шла?

Вопрос был поставлен в лоб, Кэтрин ог­раничилась легкой самоуверенной улыбкой, означавшей, что это был вопрос времени.

– Когда вы приехали в Мартингейл на этот уик-энд, что-нибудь бросилось вам в глаза?

– Я приехала в пятницу поздно вече­ром. Прямо к ужину. Доктор Макси еще позднее приехал, мистер Херн только в субботу утром, так что ужинали миссис Макси, Дебора и я. Мне показалось, что они чем-то обеспокоены. Не хотелось го­ворить об этом, но боюсь, Салли Джапп была интриганкой. Она прислуживала нам, и мне совсем не понравилась ее манера поведения.

Далглиш продолжал расспрашивать Кэт­рин, «манера поведения» Салли, насколь­ко он мог заключить, сводилась к тому, что она чуть вскидывала голову, когда Дебора говорила с ней, и не называла миссис Макси «мэм». Но он счел это показание Кэтрин стоящим внимания. Похоже, что миссис Макси и ее дочь все время думали об опас­ности, нависшей над ними.

Он изменил направление беседы и не­заметно подвел ее к событиям, происшед­шим в воскресенье утром. Теперь она рас­сказала, как проснулась с головной болью после тяжелой ночи и отправилась на по­иски аспирина. Миссис Макси предложи­ла ей самой поискать лекарство. Именно тогда она и заметила маленький флакон со снотворным. Сначала она решила, что это аспирин, но быстро поняла, что таблетки слишком маленькие и другого цвета. К тому же пузырек был с этикеткой. Она не об­ратила внимания, сколько таблеток там было, но она была абсолютно уверена, что в семь утра он был в аптечке, и точно так же в том, что, когда она со Стивеном Макси стала его искать, после того, как было обнару­жено тело Салли Джапп, его там не было В аптечке лежало только снотворное в не­распечатанной упаковке.

Далглиш попросил ее описать, как было обнаружено тело убитой, и, к его удивле­нию, Кэтрин нарисовала весьма красочную картину.

– Когда Марта пришла и сказала мис­сис Макси, что Салли не встала, мы по­началу подумали, что она снова проспала. Потом Марта вернулась и сказала, что дверь заперта, а Джимми плачет, и мы пошли выяснить, что же случилось. Сомневаться не приходилось – дверь была на задвижке. Вы уже знаете, что доктор Макси и мис­тер Херн попали в комнату через окно, и я услышала, как один из них отодвинул за­движку. Думаю, мистер Херн открыл ее, потому что он пустил нас. Стивен стоял у постели и смотрел на Салли. Херн сказал: «Боюсь, она мертва». Кто-то вскрикнул. По-моему, Марта, но я не оглядывалась. Я сказала: «Не может быть! Она была в полном здравии вчера вечером!» Мы подошли к по­стели, Стивен стянул простыню с лица. Она прикрывала ее подбородок; Салли так аккуратно была закрыта простынкой, буд­то ее кто-то заботливо подоткнул на ночь. Мы увидали отметины у нее на шее и по­няли, что произошло. Миссис Макси на минуту закрыла глаза. Я решила, что она теряет сознание, и подошла к ней. Но она удержалась на ногах, сделала шаг к крова­ти и схватилась за спинку.

Она так сильно дрожала, что даже кро­вать закачалась. Это односпальная постель, как вы, безусловно, заметили; миссис Макси дрожала, тело на кровати стало потихонь­ку качаться. Стивен сказал очень громко: «Лицо ее закройте»(Слова Фердинанда, героя драмы Джона Веб­стера (1580 – 1625)

«Герцогиня Малфийская»:

Лицо ее закройте, мои глаза ослепнуть могут –

Столь юной умерла она…

Босола

Не думаю. Несчастие ее,

Что прожила она так долго.), но Херн сказал ему, что не следует ничего трогать до прихода полиции. Херн был самым спокойным среди нас, думаю, он немало повидал убийств, вот и привык.

Он скорее был заинтриго­ван, чем испуган. Он наклонился к Сал­ли, приоткрыть ее веко. Стивен грубо ска­зал: «Можете не беспокоиться, Херн. Она мертва». Херн ответил: «Я не о том. Меня интересует, почему она не сопротивлялась». Потом он обмакнул мизинец в кружку с какао, стоявшую на столике возле кровати. Она была наполовину пустой, жидкость подер­нулась пленкой. Пленка прилипла к паль­цу, и он соскреб ее о край кружки, преж­де чем положить палец в рот. Мы смотре­ли на него, словно он показывал нам фо­кусы. Мне показалось, что миссис Макси смотрела – да, с надеждой. Прямо как ре­бенок на празднике. Стивен спросил: «Ну что там?» Херн пожал плечами и ответил: «Лаборант скажет. Думаю, ей дали нарко­тик». После этого Дебора задышала, словно рыба на песке, и поплелась к дверям. Она побледнела как полотно, стало ясно, что ее тошнит. Я рванулась было к ней, но Херн сказал довольно резко: «Не волнуйтесь. Пре­доставьте ее мне». Он вывел ее из комна­ты, и они пошли в ванную для прислуги рядом с комнатой Салли. Дебора меня ничуть не удивила. Я ждала, что она даст такую реакцию. В комнате остались миссис Макси и Стивен. Я предложила миссис Макси найти ключ, чтобы закрыть комнату, а она отве­тила: «Конечно. Верно, так полагается. И кажется, мы должны позвонить в поли­цию. Самый хороший аппарат в гардероб­ной». Она, думаю, хотела сказать, что оттуда говорить удобнее. Помню, я подумала: «Если мы позвоним из гардеробной, прислуга не станет подслушивать», позабыв, что «прислуга» – это Салли, а Салли больше ни­когда ничего не подслушает.

– Вы хотите сказать, что у мисс Джапп была привычка слушать чужие разговоры? – перебил ее инспектор.

– У меня всегда было такое ощущение, инспектор. Мне она всегда казалась коварной. Никогда не испытывала чувства благодар­ности, а ведь Макси столько для нее сде­лали. Она ненавидела миссис Рискоу, это уж безусловно. Это каждый видел. Думаю, вы уже в курсе истории с одинаковыми пла­тьями.

Далглиш выразил интерес к столь инт­ригующей теме и был вознагражден графи­чески четким описанием эпизода и реакцией, которую он вызвал.

– Вот вам и доказательство, что она была за штучка. Миссис Рискоу сделала вид, что не приняла ее выходку близко к сердцу, но я-то заметила, каково ей. Она готова была убить Салли.

Довольная собой, Кэтрин Бауэрз в приливе напускной скромности одернула на коленях юбку. Или она была отличной актрисой, или не отдавала себе отчет, что ведет себя несколько странно. Далглиш продолжал задавать вопросы, понимая теперь, что перед ним более крепкий орешек, чем он решил поначалу.

– Расскажите, что произошло, когда мис­сис Максй, ее сын и вы очутились в гос­тиной.

– Я как раз приближаюсь к этому мо­менту, инспектор. Я взяла Джимми из кро­ватки и держала его на руках. Ведь это ужасно – оставить ребенка в комнате с мертвой матерью. Когда мы все вошли в комнату, он перестал плакать, не думаю, чтобы кто-нибудь из нас вообще помнил о нем какое-то время. Потом я вдруг за­метила его. Он подтянулся за переклади­ну кроватки и повис над ней, мокрая пе­ленка сползла с него, а сам он с любо­пытством разглядывал нас. Слава богу, он совсем мал, чтобы понять, что про­изошло, ему просто было интересно, с чего это мы все столпились вокруг мами­ной постели. Он успокоился и с радос­тью пошел ко мне на руки. Я взяла его с собой в гардеробную. Как только мы туда пришли, доктор Макси направился к ап­течке. Он сказал: «Пропал!» Я спросила, о чем это он, и он рассказал мне о сно­творном. Именно тогда я услышала пер­вый раз об этих таблетках. Я сказала ему, что пузырек был на месте, когда я брала утром аспирин. Пока мы разговаривали, миссис Макси прошла в спальню мужа. Она там была не больше минуты, а возвратясь, сказала: «Он в порядке. Спит. Вы еще не вызвали полицию?»

Стивен пошел к аппарату, я предложи­ла забрать Джимми с собой – я переоде­нусь, а потом покормлю его. Мне никто не ответил, и я пошла к дверям. Перед тем как выйти, я оглянулась. Стивен положил руку на трубку, вдруг его матушка прикрыла его руку своей, и я услышала: «Подожди. Я должна знать правду». Стивен ответил: «Можешь не спрашивать. Я ничего не знаю. Клянусь!» Миссис Макси вздохнула и при­крыла глаза рукой. Потом Стивен поднял трубку, и я вышла из комнаты.

Она остановилась, посмотрела на Дал­глиша, словно ожидая от него коммента­риев или приглашая заговорить.

– Спасибо, – сказал он серьезным то­ном. – Продолжайте.

– Мне мало что осталось вам расска­зать, инспектор. Я понесла Джимми к себе, решив прихватить по дороге в ванной чис­тую пеленку. Миссис Рискоу и мистер Херн были все еще там. Ее вырвало, он помо­гал ей умыться. Мой приход не очень об­радовал их. Я сказала: «Когда вам станет лучше, вам надо будет позаботиться о ва­шей матушке, простите, что напоминаю вам об этом. А я пригляжу за Джимми». Мне никто не ответил. Я нашла пеленку в сушильном шкафу, пошла к себе в комнату и перепеленала Джимми. Потом посадила его к себе на кровать, а сама переоделась. На все это ушло минут десять. Я отнесла его на кухню, дала ему яйцо всмятку с хлебом и маслом и теплого молока. Он чувство­вал себя прекрасна. Марта стряпала тут же завтрак, но мы не разговаривали. К свое­му удивлению, я увидела там Херна. Он готовил кофе. А миссис Рискоу, вероят­но, пошла к маме. Херн тоже не склонен был беседовать. Он, видно, злился на меня за то, что я сказала миссис Рискоу. Как вы догадываетесь, она в его глазах сама доб­родетель. Они, судя по всему, не собира­лись обсуждать, что же делать дальше, и я решила взять все в свои руки, пошла в холл с Джимми и позвонила мисс Лидделл. Со­общила ей о случившемся и попросила забрать малыша, пока не прояснится ситуация. Она минут через пятнадцать приехала на такси, а потом прибыли доктор Эппс и полиция. Остальное вы знаете.

– Ваш рассказ был очень четким и по­лезным, мисс Бауэрз. Вы, должно быть, опытный наблюдатель, правда, не все опыт­ные наблюдатели способны излагать факты с логической последовательностью. Не стану вас больше задерживать. Хотел бы только вернуться к началу ночи. Пока что вы описывали, и весьма четко, события вчераш­него вечера и сегодняшнего утра. А сейчас попросил бы вас восстановить события, происходившие после девяти вечера. В это время, полагаю, вы все еще были в каби­нете с миссис Макси, доктором Эппсом и мисс Лидделл. Начните, пожалуйста, с десяти часов вечера.

Впервые Далглиш уловил тень сомнения в ответе подозреваемой. До сих пор она от­вечала на его вопросы с готовностью и лег­костью, и он решил, что ответы ее слиш­ком непосредственные и непринужденные, чтобы быть лживыми. До той минуты он верил, что беседа не раздражает Кэтрин Бауэрз. Коли совесть нечиста, вряд ли станешь так непринужденно и связно рассказывать. А сейчас он чувствовал, что она перестала быть искренней, он наталкивался на скрытое напряжение, вызванное тем, что приходится переключаться на неприятные подробнос­ти. Она подтвердила, что мисс Лидделл и доктор Эппс отправились домой в десять тридцать. Их проводила миссис Макси, потом она вернулась к Кэтрин. Они вместе разобрали бумаги, заперли деньги в сейфе. Миссис Макси не сказала, что собирается погово­рить с Салли. Они вообще не поминали ее. Заперев деньги, они пошли на кухню. Марта ушла к себе спать, оставив кастрюльку с молоком на плите и серебряный поднос с кружками на кухонном столе. Кэтрин по­мнит, что заметила, что кружки миссис Рис­коу из веджвудского фарфора там не было, и еще подумала, должно быть, мистер Херн и миссис Рискоу вернулись из сада, толь­ко никто не заметил. Ей и в голову не при­шло, что ее могла взять Салли, хотя такие выходки – в ее стиле. Кружка доктора Макси стояла на подносе вместе со стаканом в под­стаканнике, из которого пила миссис Макси, а также две большие чашки с блюдцами для гостей. На столике сахарница и две банки с молоком. Какао не было. Миссис Мак­си и Кэтрин взяли свое питье и отнесли в гардеробную мистера Макси, где его жена собиралась провести ночь. Кэтрин помог­ла ей перестелить постель больного и при­села у камина, чтобы выпить свое молоко с шоколадом. Она вызвалась посидеть еще немного с миссис Макси, но предложение ее не было принято. Примерно спустя час Кэтрин пошла в свою комнату. Она спала в противоположном от Салли крыле дома. Раздевшись, она отправилась в халате в ванную и приблизительно четверть двенадцатого вернулась; когда закрывала дверь, ей по­слышалось, что по.лестнице вверх поды­маются Херн и Рискоу, но она в этом не уверена. До того времени она не видела и не слышала Салли.

Тут Кэтрин замолкла, Далглиш ждал тер­пеливо, но со все растущим интересом. В углу кабинета в полной тишине сержант Мартин перелистнул страницу блокнота, искоса глянув на шефа. Может, он ошибается, но у старика уже начало покалывать в пальцах.

– Слушаю, мисс Бауэрз, – безжалост­но торопил Далглиш.

Свидетельница храбро продолжала:

– Боюсь, что эта часть моего рассказа может показаться вам весьма странной, но тогда мне казалось все естественным. Как вы понимаете, сцена перед ужином пора­зила меня. Я не могла поверить, что Сти­вен и эта девчонка помолвлены В конце концов, не он предал огласке новость, и на какое-то мгновение мне даже показалось, что он вообще не делал ей предложения. Ужин, как вы можете себе представить, прошел ужасно, потом все вели себя так, будто ничего не произошло. Конечно, Макси никогда не выдают своих чувств, но миссис Рис­коу ушла с Херном, и не сомневаюсь, они отвели душу – все обсудили и придумали, что можно предпринять. Но никто не ска­зал мне ни слова, хотя в каком-то смысле это больше всего касалось меня. Я дума­ла, миссис Макси поговорит со мной пос­ле того, как ушли двое гостей, но потом поняла, что она не намерена этого делать. Когда я поднялась к себе в комнату, мне стало ясно, что, если я ничего не пред­приму, то и никто палец о палец не уда­рит. Не могла я просто лежать у себя всю ночь, не узнав все до конца. Я должна выяснить правду. Само собой напрашива­лось – спросить у Салли. Я думала, если нам с ней поговорить с глазу на глаз, я все улажу. Понимала, что уже поздно, но у меня оставался один-единственный шанс. Я пролежала какое-то время в темноте, но, приняв решение, я включила свет и посмот­рела на часы. Без трех минут двенадцать. Мне в моем состоянии показалось, что не так уж поздно. Надела халат, взяла кар­манный фонарик и отправилась к Салли. Ее дверь была заперта, но свет в комнате горел – пробивался из замочной скважи­ны. Я постучала в дверь и тихонько позва­ла ее. Дверь очень плотная, вы, верно, заметили, но она должна была услышать меня, потому что я тут же уловила, как щелкну­ла задвижка, свет в замочной скважине по­гас – она, видно, встала подле нее. Я по­стучала и снова позвала ее, но сомнений не было – она не собиралась пускать меня; и я пошла к себе. По пути я вдруг поняла: во что бы то ни стало я должна повидать Стивена, я не могла представить себе, что лягу, ничего не узнав. Я думала – он, на­верное, ждет меня, хочет поделиться, обо всем рассказать, но самому прийти ко мне неловко. И вот я свернула от своей двери к его. Свет был погашен, я тихо постуча­ла и вошла. Мне казалось, что стоит мне только увидеть его, и все уладится.

– И что же? – спросил Далглиш. Время бодрой уверенности кончилось.

В ее некрасивых глазах была боль, ошиб­ки быть не могло.

– Его не было там, инспектор. Кро­вать была постелена на ночь, но его не было. – Она попыталась было вести себя как прежде и улыбнулась ему вымученной, Неестественной улыбкой. – Теперь-то я знаю, что он сидел у Боукока, но тогда это меня подкосился:.

– Представляю себе, – мрачно согла­сился Далглиш.

5

Миссис Макси сидела тихо и спокой­но, она сказала инспектору, что к его ус­лугам весь дом, но единственная прось­ба – провести расследование так, чтобы не потревожить мужа, человека тяжело боль­ного и не способного уже осознать, что про­изошло. Сидя за письменным столом, Далглиш наблюдал за ней и думал, что через тридцать лет такой же, верно, станет ее дочь. Сильные, ловкие, украшенные драгоцен­ностями руки недвижно лежали на коленях. Даже со своего места он видел, как они похожи на руки ее сына. Со все возрастающим ин­тересом он заметил, что ногти она стри­жет тоже очень коротко, как и сын. Ни малейшего признака нервозности. Она скорее воплощала собой мирное признание неиз­бежности этой процедуры. Нет, она не от­репетировала свою стойкость. Причина этой неподдельной безмятежности – во внутренней твердости, поколебать которую могло лишь нечто более серьезное, чем расследование по делу об убийстве. Она отвечала на его вопросы с преднамеренной вдумчивостью. Такое впечатление, что она сама оценива­ла каждое слово. Но она не могла сказать ничего нового. Она подтвердила показания Кэтрин Бауэрз относительно того, как было обнаружено тело, а описание предыдуще­го дня совпало с уже услышанным им. После того, как около половины одиннадцатого вечера мисс Лидделл и доктор Эппс ушли, она заперла все двери и окна в доме за ис­ключением балконной в гостиной и черно­го хода. Мисс Бауэрз была с ней. Они вместе взяли свои стакан и кружку на кухне – на подносе осталась только кружка сына – и вместе отправились спать. Ночь она спала пло­хо – прислушивалась, как там муж. Ни­чего необычного она не заметила, не слы­шала ни шума, ни голосов. К ней никто не приходил, вот только мисс Бауэрз при­шла рано утром и попросила аспирина. Она не знала о таблетках, которые якобы на­шли в постели ее мужа; полагала, что ис­тория эта маловероятна. По ее мнению, он ничего не мог спрягать под матрасом, миссис Балтитафт непременно нашла бы. Ей сын ничего не рассказывал об этом инциденте, предупредил только, что заменил таблет­ки на другое лекарство. Ее это не удиви­ло. Она решила, что он пробует какой-то новый препарат для своей больницы, хотя была уверена, что без согласия доктора Эппса он не станет прописывать отцу новое ле­карство.

Спокойствие начало покидать ее, толь­ко когда Далглиш принялся неторопливо задавать вопросы, касающиеся помолвки ее сына. Но и тут – скорее раздражение, чем страх изменили ее голос. Далглиш пони­мал, что вежливые извинения, которыми он предварял обычно щекотливые вопро­сы, не сработают, уж лучше прямые воп­росы. И он спросил в лоб:

– Как вы отнеслись, мадам, к помол­вке мисс Джапп и вашего сына?

– Это вряд ли продлилось бы долго так что не стоит употреблять столь определенное слово. Меня удивляет, что вы тратите время на такие вопросы, инспектор. Вы и сами должны понимать – крайне не­одобрительно.

Что ж, она вполне откровенна, поду­мал Далглиш. Но что еще она могла ска­зать? Вряд ли кто-то поверил бы, что она обрадовалась этой помолвке.

– Даже если ее чувство к вашему сыну было искренним?

– Я готова отдать ей должное – она при­творилась, причем вполне убедительно что она искренна. Но какое это имеет значе­ние? У них ничего общего. Ему пришлось бы воспитывать чужого ребенка. Это испортило бы ему карьеру, а через год они вознена­видели бы друг друга. Да и с чего бы им ужиться? Ни одна девушка с характером не допустит, чтобы к ней относились с высо­комерием, а у Салли характерец дай боже хотя она предпочитает не показывать его. К тому же не понимаю, на какие деньги они бы жили. У Стивена – жалкие заработки. Конечно же, я не одобрила эту так называемую помолвку. А вы бы пожелали такого брака собственному сыну?

На какое-то мгновение Далглишу пока­залось, что она знает. Обычный, почти банальный аргумент, к которому прибегла бы любая мать, попавшая в аналогичную ситуацию. Вряд ли она могла представить себе, какой эффект произведут ее слова. Интересно, что бы она сказала, если бы он ответил: «У меня нет сына. Мой сын и его мать умерли через три часа после того, как он появился на свет. У меня нет сына, который мог бы жениться – сделав удач­ный или неудачный выбор»? Он предста­вил себе, как это покоробило бы миссис Макси – докучать ей откровенничанием в подобные минуты, ведь горе его – давнее, личное, не имеющее ровным счетом ника­кого отношения к случившемуся. Он быс­тро ответил:

– Нет, я тоже бы не хотел. Простите, что отнял у вас сколько времени, задавая вам вопросы на такую личную тему. Но вы, без сомнения, понимаете ее важность.

– Естественно. С вашей точки зрения, в ней заключен мотив преступления для нескольких людей, в том числе и для меня. Но ради того, чтобы избежать какого-ли­бо осложнения, не совершают убийства. Я согласна, я готова была на все, чтобы помешать этому браку. Собиралась на сле­дующий день переговорить со Стивеном. Не сомневаюсь, мы смогли бы сделать что-нибудь для Салли, не принимая ее в лоно нашей семьи. Надо ограничивать притязания та­кого сорта людей.

Внезапная горечь, прозвучавшая в пос­леднем предложении, отвлекла даже сер­жанта Мартина – он перестал автоматически строчить и поднял голову. Но если миссис Макси поняла, что сказала слишком мно­го, она не усугубила своей ошибки, ска­зав еще больше. Точно акварельная картинка, рекламирующая туалетную воду или мыло, подумал Далглиш. Даже низкая ваза с цветами на письменном столе, словно поставленная между ними ловкой рукой фотографа, под­черкивала ее аристократизм. «Портрет ан­глийской леди в домашней обстановке, – подумал он. – Интересно, во что она пре­вратится, попав в лапы шефа, если дело дойдет до этого, или попав в лапы присяж­ных?» Даже его воображение, привыкшее находить злой умысел в самых неожидан­ных местах, в том числе и в аристократи­ческих кругах, не могло с легкостью совместить миссис Макси и убийство. Но ее после­дние слова говорили сами за себя.

Он решил на время оставить тему же­нитьбы и сосредоточился на других аспек­тах доследования. Снова он перешел к об­суждению вечернего горячего питья. Пере­путать кружки было невозможно. Кружка из веджвудского голубого фарфора, найденная у постели Салли, принадлежала Деборе Рискоу. Молоко оставили на плите. Печь была с массивными боковыми плитами, топилась углем. Кастрюльку с молоком ос­тавили на одной из них – тут оно вскипеть не могла. Если бы кто из домочадцев захо­тел вскипятить молоко, он подвинул бы ее на конфорку, а потом снова сдвинул бы вбок. На подносе стояли только кружки и чашки для гостей. Миссис Макси не мог­ла сказать, что обычно пили на ночь Сал­ли или миссис Балтитафт, но, без сомне­ния, никто из ее семьи какао не пил. Шо­колад они тоже не любили.

– И вот что получается, – сказал Дал­глиш. – Если, как я сейчас полагаю, эпикриз покажет, что мисс Джапп приняла нарко­тик, а анализ какао-покажет, что нарко­тик был в ее последнем ночном питье, тогда перед нами два варианта. Либо она сама приняла снотворное, может, без всякой дурной мысли, просто чтобы заснуть пос­ле волнений дня. Или же кто-то другой дал ей наркотик; причину, побудившую его сделать это, мы должны установить, но догадать­ся нетрудно. Мисс Джапп, всем известно, была сильной, молодой женщиной. Если это преступление замышлялось заранее, ее убийца должен был подумать, как он – или она – попадет в дом и убьет девушку без лишнего шума. Дать ей снотворное – самый легкий путь. А это означает, что убий­ца знаком с обычаем обитателей дома пить что-нибудь на ночь и знал, где хранятся таблетки. Я думаю, любой член вашего се­мейства или любой гость знает об этом ри­туале.

– Но в таком случае он также знает, что веджвудская кружка принадлежит моей дочери. Вы убеждены, инспектор, что нар­котик предназначался для Салли?

– Не совсем. Но я убежден, что убийца не спутал шею мисс Джапп с шеей мис­сис Рискоу. Давайте пока что сойдемся на том, что наркотик был предназначен мисс Джапп. Его могли положить в каст­рюльку с молоком или в саму кружку вед-жвудского фарфора до того, как было при­готовлено питье, или после, а также в банку с какао или в сахар. Вы и мисс Бауэрз налили себе молока из одной и той же ка­стрюли, положили сахару из одной и той же сахарницы со стола, и никаких послед­ствий не было. Не думаю, чтобы нарко­тик положили в пустую кружку. Таблет­ка коричневатая, и сквозь голубой фар­фор ее легко было бы заметить. Остается два варианта. Или ее растолкли в сухое какао, или же бросили в горячий напи­ток вскоре после того, как мисс Джапп приготовила его, но до того, как она его стала пить.

– Не думаю, что последнее возможно, инспектор. Миссис Балтитафт всегда гото­вит горячее молоко в десять вечера. При­близительно двадцать минут спустя мы увидели, как Салли несет свою кружку к себе.

– Кто это «мы», миссис Макси?

– Доктор Эппс, мисс Лидделл и я; я поднялась с мисс Лидделл наверх, чтобы взять ее пальто. Когда мы вернулись в холл, к нам присоединился доктор Эппс, кото­рый вышел из кабинета. Пока мы там сто­яли, Салли вышла из той половины дома, где у нас кухня, и стала подниматься по главной лестнице с веджвудской кружкой на блюдце. Она была в пижаме и халате. Мы все увидели ее, но никто не заговорил с ней. Мисс Лидделл и доктор Эппс тот­час же ушли.

– Мисс Джапп всегда поднималась по этой лестнице?

– Нет, черная лестница ведет из кухни прямо в ее комнату. Это было намеренно.

– Хотя она не могла знать, что встре­тит кого-нибудь в холле.

– Я думаю, не могла.

– Вы говорите, что заметили, что мисс Джапп несет кружку миссис Рискоу. Вы сказали об этом кому-нибудь из ваших гос­тей или сделали мисс Джапп замечание?

Миссис Макси чуть заметно улыбну­лась. Во второй раз она выпустила свои коготки.

– Какие у вас старомодные понятия, инспектор! Вы что, думали, я вырву у нее эту кружку к изумлению моих гостей и к радости самой Салли? Каким уродливым и страшным предстает перед вами мир!

Далглиш оценил глубину иронии. Но ему хотелось убедиться, что его свидетельницу можно спровоцировать.

– Что произошло после того, как мисс Лидделл и доктор Эппс ушли?

– Я пошла в кабинет с Кэтрин Бау-эрз, где мы привели в порядок бумаги и спрятали в сейф мешочки с деньгами. Потом пошли на кухню и приготовили себе питье. Я налила горячего молока, а мисс Бауэрз – шоколадный напиток. Она лю­бит очень сладкий и насыпала себе саха­ра. Мы отнесли питье в гардеробную, ко­торая рядом с комнатой мужа, я там но­чую, когда дежурю подле него. Мы про­вели, по-моему, минут двадцать вместе. Потом она пожелала мне спокойной ночи и ушла.

– Выпив свой шоколад?

– Да. Он был горячий, залпом не выпьешь, но она села и допила, а потом уже ушла.

– Подходила ли она к аптечке, пока была у вас?

– Нет, никто из нас не подходил. Мой сын раньше дал отцу какое-то снотворное, и он дремал. Делать нам ничего для него не надо было, только перестелили постель поудобнее. Я была рада, что мисс Бауэрз помогает мне. Она опытная сиделка, вме­сте мы легко справились с постелью, не потревожив его.

– Какие отношения у мисс Бауэрз с док­тором Макси?

– Насколько мне известно, мисс Бау­эрз дружна с обоими моими детьми. По­этому вам лучше задать этот вопрос им и мисс Бауэрз.

– Вы не знаете, они не собирались по­жениться?

– Я ничего не знаю об их личных отно­шениях. Но думаю, это маловероятно.

– Спасибо, – сказал Далглиш. – Я хотел бы побеседовать сейчас с миссис Рискоу, будьте любезны, пришлите ее ко мне.

Он встал, чтобы открыть дверь для миссис Макси, но она не пошевелилась. Она ска­зала:

– Я все-таки думаю, что Салли сама приняла таблетку. Иного логичного объясне­ния нет. Но если кто-то другой сделал это, тогда я согласна с вами – таблетку поло­жили в сухое какао. Простите, разве это нельзя выяснить, отдав на анализ банку и ее содержимое?

– Мы могли бы это выяснить, – отве­тил Далглиш мрачно, – но пустую банку нашли в помойке. Она была вымыта. Бу­мага которая была внутри, выброшена. Скорее всего, сожжена в кухонной плите. Кто-то все предусмотрел.

– Очень хладнокровная леди, сэр, – сказал сержант Мартин, когда миссис Макси вышла И добавил с юмором, что было редкостью для него: – Сидела, точно кан­дидат от либералов в ожидании подсчета голосов на выборах.

– Да – согласился вяло Далглиш, – но с абсолютной уверенностью, что ее партия ее не подведет. Что ж, послушаем, что остальные нам скажут.

6

В последний раз я был совсем в другой комнате, подумал Феликс. Та комната то­же была тихой и мирной. Висели карти­ны, стоял массивный стол красного дере­ва, похожий на тот, за которым сейчас сидел Далглиш. Тоже стояли цветы, маленький букетик в вазочке, чуть больше чайной чашки. Все в той комнате дышало уютом и ком­фортом, даже мужчина за столом с пухлы­ми белыми руками и смеющимися глазами за толстыми стеклами очков. Господи, сколько же допросов там провели, чтобы докопаться до правды, четко продуманных допросов, которые требовали весьма небогатой техники! Он заставил себя вернуться в настоящее и взглянуть на человека за столом. Сложен­ные руки были не такими пухлыми, глаза потемнее и менее добрыми. В комнате сидел еще один человек, он тоже был англий­ским полицейским. Это был Мартингейл. Англия.

Пока все шло не так уж плохо. Дебора отсутствовала полчаса. Вернувшись, про­шла к своему столу, не взглянув на него, а он, также молча, встал и направился за полицейским в кабинет. Хорошо, что сдер­жался, не стал пить перед допросом, а сейчас отказался от сигареты, которую предложил Далглиш. Старый трюк? На этом его не поймаешь! Он не собирается раскалывать­ся, показывать, как он психует. Если удастся сдержаться, все будет отлично.

Терпеливый человек за письменным столом просматривал свои записи.

– Спасибо. Пока что все ясно. А теперь давайте немного вернемся назад. После кофе вы помогли миссис Рискоу помыть по­суду. Приблизительно в девять тридцать вечера вы оба вернулись в эту комнату, где мис­сис Макси, мисс Лидделл и доктор Эппс подсчитывали выручку после праздника. Вы сказали им, что идете с миссис Рискоу про­гуляться, и попрощались с мисс Лидделл и доктором Эппсом, которые к вашему воз­вращению должны были покинуть Мартин-гейл. Миссис Макси обещала оставить открытой балконную дверь в гостиной и попросила запереть ее, когда вы верне­тесь. Об этом слышали все присутствовав­шие?

– Насколько мне известно, все. Ник­то эти слова никак не откомментировал, потому что все были заняты подсчетом де­нег. Сомневаюсь, дошел ли до них смысл сказанного.

– Странно, что дверь в гостиной вам оставили открытой, ведь дверь черного хода тоже была незаперта. Это Стаббс на стене позади вас? В доме несколько отличных вещей, которые легко унести.

Феликс не повернул головы.

– Культурный фараон! Я думал, такие только в детективных романах бывают. По­здравляю! Но Макси не рекламируют свои богатства. Соседей не стоит бояться. По этому дому бродят все, кому заблагорассу­дится, вот уже три сотни лет. Замками и засовами здесь не увлекаются, разве что парадную дверь запирают. Ее закрывает на щеколду и засов каждый вечер Стивен Макси или его сестра, это как бы имеет некий эзо­терический смысл. А во всем остальном они весьма беспечны. В этом и во многом другом они, видно, полагаются на нашу изумитель­ную полицию.

– Прекрасно! Вы пошли в сад с мис­сис Рискоу около половины десятого вече­ра и гуляли там вдвоем. О чем вы говори­ли, мистер Херн?

– Я попросил миссис Рискоу выйти за меня замуж. Через два месяца я уезжаю в Канаду, в нашу торговую фирму, и я по­думал, что неплохо было бы соединить бизнес с медовым месяце.

– И миссис Рискоу приняла ваше пред­ложение?

– Как мило с вашей стороны, что вам это интересно, инспектор, но боюсь, я должен вас разочаровать. Вам может по­казаться необъяснимым, но миссис Рискоу не выказала никакого энтузиазма.

Воспоминания захлестнули его, Темно­та, дурманящий запах роз, жаркие быст­рые поцелуи, выражавшие скорее его ост­рую потребность в ней, но не страсть, он это сам понимал. А потом вялость и скука в ее вопросе: «Замуж, Феликс? Не слиш­ком ли много разговоров о свадьбах в на­шей семье? Господи, как я мечтаю, чтобы она умерла!» Он тогда понял, что сглупил, слишком рано завел этот разговор. Время и место не те выбрал. Может, и слова были не те? А что же именно она на самом деле хотела? Голос Далглиша вернул его к на­стоящему.

– И сколько времени вы пробыли в саду, сэр?

– Я мог бы заверить вас, что время пе­рестало для меня существовать, это было бы, так сказать, куда эффектнее. Но в интересах вашего расследования, тем не менее, сообщаю, что мы очутились в гос­тиной без четверти одиннадцать. Часы с боем, которые висят над камином, били без чет­верти одиннадцать, когда я закрыл дверь и задвинул щеколду.

– Эти часы на пять минут спешат, сэр. Продолжайте, пожалуйста.

– В таком случае мы вернулись без двад­цати. Я не глядел на свои часы. Миссис Рискоу предложила мне виски, но я отка­зался. И от молока отказался, а она по­шла на кухню за своим. Она вернулась че­рез несколько минут и сказала, что пере­думала. Еще она сказала, что ее брат, видно,

еще не вернулся. Мы поболтали, услови­лись, что в семь утра на следующий день поедем покататься верхом. Потом пошли спать. Я спал неплохо. Насколько я знаю, миссис Рискоу тоже. Утром я оделся и ждал ее в холле, когда услышал, что меня зовет Стивен Макси. Просил помочь ему с лест­ницей. Остальное вам известно.

– Вы убили Салли Джапп, Херн?

– Нет, насколько мне известно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Хочу сказать, что мог бы сделать это в состоянии беспамятства, но это предпо­ложение вряд ли имеет практическое зна­чение.

– Думаю, подобную версию следует отклонить. Мисс Джапп была убита че­ловеком, который – или которая – знал, что он делает. А кто убийца, как вы дума­ете?

– Вы считаете, я в состоянии всерьез отнестись к этому вопросу?

– Я считаю, что вы ко всем вопросам должны относиться всерьез. Убита молодая мать. Я намерен найти убийцу, не тратя зря времени – ни своего, ни чужого, и я надеюсь на вашу помощь.

– Понятия не имею, кто убил ее, и со­мневаюсь, сказал ли бы я, если бы знал. Не разделяю я вашей любви к абстрактной справедливости. Тем не менее я готов по­мочь вам – а именно, указать на некото­рые факты, которые вы, со своей страс­тью к долгим допросам подозреваемых, могли как-то проглядеть. Кто-то залез через окно девчонки. У нее на подоконнике стояли стек­лянные зверюшки, которые разбросал убийца. Окно было открытым, а волосы у нее – влажными. Прошлой ночью шел дождь с половины первого до трех. Думаю, ее убили до половины первого, иначе она закрыла бы окно. Малыш проснулся как обычно. Соответственно, гость не шумел. Не похо­же, чтобы между ними произошла бурная ссора. Предполагаю, что Салли сама пус­тила своего гостя в комнату через окно. Он, может, лез по стремянке. Она, безуслов­но, знала, где стремянка стоит. Вероят­но, они условились о встрече, А вот поче­му ее убили – это требует разгадки. Я не знал ее близко, но она никогда не каза­лась мне слишком сексуальной или деви­цей легкого поведения. Человек этот, быть может, любил ее, и, когда она сказала о своем намерении выйти замуж за Стивена Макси, он убил ее в приступе ревности или гнева. Не верю, что это было преднаме­ренное убийство. Салли закрыла дверь, чтобы им никто не мешал, и мужчина вылез в окно, не открывая двери. Он, может, и не подозревал, что она закрыта. А если бы знал, он бы, наверно, отпер ее, чтобы замести следы. Эта запертая дверь – серьезное для вас разочарование, инспектор. Даже вы с трудом можете представить себе, как кто-нибудь из членов семьи карабкается по стре­мянке, чтобы попасть в собственный дом и выбраться из него. Я знаю, как при­ковывает ваше внимание эта самая помолв­ка Макси и Джапп, но можете не напоми­нать мне о том, что если бы мы вынужде­ны были совершать убийство всякий раз, когда надо избавиться от чьей-то помолв­ки, смертность среди женщин была бы очень высокой.

Феликс понимал, произнося монолог, что делает ошибку. „Страх загнал его в ло­вушку – он снова взбесился и распустил язык. Сержант смотрел на него смиренным и немного жалостным взглядом челове­ка, который на своем веку повидал мно­го людей, выставлявших себя дураками, но тем не менее всякий раз надеется, что болван возьмет себя в руки. Далглиш заго­ворил мягко:

– Я считал, что вы хорошо провели ночь. А вы говорите, что дождь шел от полови­ны первого до трех.

– Я хорошо ее провел.

– Значит, вы страдаете от бессонницы? А что вы принимаете?

– Виски. Но в чужом доме редко.

– Вы рассказывали, как было обнару­жено тело и как вы пошли в ванную ком­нату с миссис Рискоу, а доктор Макси – звонить в полицию. Спустя какое-то вре­мя миссис Рискоу пошла к своей матери. А что вы после этого делали?

– Я подумал, что надо бы сходить к миссис Балтитафт, посмотреть, как она там. Вряд ли кто-нибудь захочет завтра­кать, но ясно было как божий день, что кофе понадобится прорва, да и сандвичи не помешают. Она была в трансе, все причитала, что Салли, верно, сама на себя руки наложила. Я растолковал ей, как можно деликатнее, что с анатомической точки зрения это не представляется воз­можным, отчего она еще больше стала убиваться. Сначала она глянула на меня испытующе, точно на незнакомца, и по­том принялась навзрыд рыдать. Мне уда­лось успокоить ее, тут и мисс Бауэрз явилась с малышом и очень ловко покормила его завтраком. Марта взяла себя в руки, и мы принялись готовить кофе и завтрак для господина Макси. К этому времени при­была полиция, и нам велено было ждать в гостиной.

– Миссис Балтитафт разрыдалась тогда в первый раз, дав волю своему горю?

– Горю? – Наступила чуть заметная пау­за. – Она просто была очень напугана, как все мы.

– Спасибо, сэр. Вы нам очень помог­ли. Ваши показания будут отпечатаны, а потом попрошу вас перечитать их и, если вас все устроит, расписаться. Захотите мне что-нибудь еще сообщить, милости прошу. Я буду здесь. Если вы возвращаетесь в гос­тиную, пожалуйста, пригласите ко мне миссис Балтитафт.

Это было приказание, а не просьба. У дверей Феликс услышал снова тихий го­лос.

– Вы вряд ли удивитесь, услышав, что ваши показания почти дословно совпадают с показаниями миссис Рискоу. За одним исключением, миссис Рискоу сказала, что вы провели почти всю ночь в ее комнате, а не в своей. Она сказала на самом деле, что вы спали вместе.

Феликс остановился. Секунду-другую он глядел на дверь, потом повернулся и по­смотрел на мужчину за письменным сто­лом.

– Очень мило со стороны миссис Рис­коу, но мою жизнь это осложняет, верно?

Боюсь, вам самому предстоит разобраться, кто из нас лжет, инспектор.

– Спасибо, – сказал Далглиш. – Я уже разобрался.

7

Далглишу на своем веку довелось час­тенько встречать таких Март, с ними гово­рить легко. Они заботятся о хлебе насущ­ном, о быте, по горло заняты черной ра­ботой, которую должен ведь кто-то испол­нять, чтобы другие могли печься о своей душе. Они находят своим собственным скром­ным эмоциональным потребностям удовлет­ворение в работе. Они – преданные, ра­ботящие, честные и дают полезные пока­зания, потому что лишены воображения и не привыкли лгать. Они могут мешать, если решат защищать тех, кому преданы, но эту явную опасность можно предусмотреть. Он не ждал никаких осложнений с Мартой. Когда он начал с ней беседовать, то с раздраже­нием обнаружил, что ее кто-то уже натас­кал. Она будет точна, почтительна, но выудить из нее информацию будет дьявольски трудно. Марту натаскали, не велика загадка, кто именно постарался. Далглиш терпели­во вел допрос.

– Итак, вы готовите и помогаете ухаживать за мистером Макси. Нелегкая за­бота. Это вы предложили миссис Макси нанять мисс Джапп?

– Нет.

– А кто, не знаете?

Марта помолчала, словно обдумывая, как бы не позволить себе лишнее.

– Должно быть, мисс Лидделл. А мо­жет, мэм сама решила. Не знаю.

– Но я полагаю, что миссис Макси сна­чала обсудила это с вами, а потом уже на­няла девушку?

– Она только сказала, а решала все сама.

Далглиша начало раздражать это рабо­лепие, но голос его не изменился. За ним этого не водилось – терять самообладание, допрашивая свидетеля.

– Миссис Макси и раньше приглашала на работу мать-одиночку?

– Да о таком раньше и подумать никто не смел! Все наши горничные поступали к нам с безупречными характеристиками.

– Так что это, эксперимент? И как, по-вашему, удачный? Вы больше всех прочих общались с мисс Джапп. Какой она была?

Марта не ответила.

– Вы были довольны тем, как она ра­ботает?

– Вполне. Поначалу, во всяком слу­чае.

– А почему вы изменили свое мнение? Может, потому что она спала подолгу?

Упрямые глаза под тяжелыми веками не ожиданно забегали.

– Она кое-что похуже себе позволяла, чем спать допоздна.

– Что же?

– Нахальной стала.

– Да, для вас это было испытанием, должно быть. А с чего же мисс Джапп стала нахальной?

– Девчонки все такие. Начинают ти­хонями, а потом ведут себя точно хозяйки дома.

– Может, Салли Джапп думала, что в один прекрасный день она станет хозяйкой дома?

– В таком случае она спятила.

– Но ведь доктор Макси сделал ей пред­ложение в субботу вечером.

– Ничего об этом не знаю. Доктор Макеи не мог жениться на Салли Джапп.

– Кто-то и впрямь сделал это невозмож­ным, верно? А как вы думаете, кто?

Марта не ответила. Что тут скажешь? Если Салли Джапп убита по этой причи­не, круг подозреваемых весьма узкий. Далглиш начал допрашивать ее, требуя утомитель­ных подробностей о событиях, происшед­ших в субботу днем и вечером. О празднике она мало что могла сказать. Она в нем участия не принимала, прошла один раз по саду, перед тем как дать ужин мистеру Макси и перестелить поудобнее постель. Когда она вернулась на кухню, Салли только что по­кормила Джимми и понесла купать – ван­ночка была в комнате за кухней, а в рако­вине стояли тарелка и кружка малыша. Де­вушка больше не появилась, Марта не стала времени терять на ее поиски. Господа сами ужинали, на ужин была только холодная закуска, и миссис Макси не позвала ее. Потом миссис Рискоу и мистер Херн при­шли помочь помыть посуду. Они не спра­шивали, вернулась ли Салли. Никто о ней не говорил. Все больше о празднике гово­рили. Мистер Херн смеялся и шутил с миссис Рискоу, пока они посуду мыли. Очень ве­селый джентльмен. Но ждать и помогать с горячими напитками не стали. Их поздно готовят. Банка с какао была в буфете вме­сте с другими бакалейными продуктами, ни миссис Рискоу, ни мистер Херн не загля­дывали в буфет. Она из кухни не уходила, пока они там были.

Когда они ушли, она включила на пол­часика телевизор. Нет, она не беспокои­лась из-за Салли. Девушка придет, когда захочет. Примерно без пяти десять Марта поставила кастрюльку с молоком на край плиты, чтобы оно медленно грелось. Она так обычно делает, чтобы пораньше пойти спать. Приготовила кружки на подносе. Еще большие чашки и блюдца, если кто из го­стей пожелает горяченького на ночь. Сал­ли прекрасно знала, что из голубой круж­ки пьет миссис Рискоу. Да все в Мартин-гейле знали. Молоко согрелось, и Марта пошла спать. В постель легла, еще поло­вины одиннадцатого не было, ночью ни­чего такого не слышала. Утром пошла будить Салли и обнаружила, что дверь заперта. Она пошла к мэм. Остальное он знал.

Больше сорока минут угробил Далглиш на то, чтобы вытащить эту ничем не при­мечательную информацию, но нетерпения не проявлял. Теперь подошли к тому мо­менту, когда было обнаружено тело. Важ­но было сопоставить показания Кэтрин Бауэрз и Марты. Если они совпадут, по крайней мере одна из его рабочих гипотез правильная. Показания совпали. Он терпеливо расспра­шивал о пропавших снотворных таблетках. Но здесь удача изменила ему. Марта Балтитафт не верила, что Салли нашла таб­летки в постели хозяина.

– Салли все норовила сделать вид, что ухаживает за хозяином. Может, она когда и сидела ночью, если мэм больно усталая была. Но он никого, кроме меня, к себе не подпускал. Я все самое тяжелое делаю. Если бы что было припрятано в постели, я бы нашла.

Это был самый длинный монолог из всех, что она произнесла. Далглишу он показался убедительным. Под конец он спросил ее о пустой банке из-под какао. Она снова гово­рила тихо, без экзальтации, но с уверен­ностью. Она нашла пустую банку на кухонном столе, когда спустилась приготовить утренний чай. Сожгла бумагу, что внутри, вымыла банку и бросила в помойку. Почему она сначала помыла ее? Потому что мэм не любит, когда грязные или жирные банки бросают в ведро, банка из-под какао не была, ко­нечно, жирной, но это не имеет значения. Все использованные консервные банки в Мартингейле моют. А почему бумагу со­жгла? Она не могла помыть банку с бума­гой, ведь так? А когда банка стала пустой, она ее вымыла и выбросила. По ее тону ясно было, что ни один здравомыслящий человек не поступил бы по-другому.

Далглиш ума не мог приложить, как пе­репроверить эту историю. Сердце замира­ло при мысли, что придется допрашивать миссис Макси о том, каким обычно мето­дом пользуются Макси, когда хотят изба­виться от использованных консервных банок. Снова он почувствовал, что Марту натаскали. И все-таки он нашел конец клубка. Его ангельское терпение, которое не под­вело его на протяжении последнего часа, было вознаграждено.

Глава 5

1

Приют св. Марии находился примерно в миле от основной части деревни – уродли­вое здание из красного кирпича с множеством башенок и коньков, в стороне от проезжей дороги, в зарослях лаврового куста. Подъезд­ная аллея из гравия вела к парадным две­рям, молоток от бесконечного пользования блестел, точно полированный. На всех окнах белели белоснежные сетчатые занавески. Узкие каменные ступеньки вели вниз, на квадрат­ный газон, где сгрудилось несколько коля­сок. Им открыла дверь горничная в наколке и фартучке – наверное, тоже мамаша, по­думал Далглиш – и провела их в тесную ком­натку налево. Она растерялась, не знала, что делать, не могла запомнить имени Далгли­ша, хотя он повторил его дважды. Беспо­мощно топчась на пороге, она тупо разгля­дывала его большими глазами сквозь стекла очков в стальной оправе.

– Не беспокойтесь, – сказал Далглиш дружелюбно, – сообщите мисс Лидделл, что двое полицейских из Мартингейла хо­тят ее видеть. Мы ей объясним цель наше­го приезда.

– Простите, я должна сообщить ва­ши имена. Меня готовят к работе горнич­ной.

Ее мучили отчаянное упрямство, страх перед мисс Лидделл и смущение, что она очутилась в комнате с двумя незнакомыми мужчинами, да к тому же полицейскими. Далглиш протянул ей свою визитную кар­точку:

– Вот, вручите ей. Пусть будет все по правилам этикета. И не волнуйтесь вы так. Из вас получится прекрасная горничная. Теперь они на вес золота.

– Но не те, кто в подоле младенца при­нес, – сказал сержант Мартин, когда хрупкая фигурка исчезла за дверью, еле слышно прошептав что-то похожее на «спасибо». – И как такая уродина попала сюда?! Поте­рянная какая-то. Кто-то, видно, все же не упустил случая.

– Она из числа тех, кто сам не упуска­ет своего случая с той минуты, как появ­ляется на свет.

– И напугана до смерти. Мисс Лидделл держит девчонок в ежовых рукавицах.

– Прекрасно к ним относится, соглас­но ее меркам. Впрочем, на ее работе лег­ко стать сентиментальной, с кем только не приходится иметь дело. Здесь нужно запа­стись надеждой, верой и милосердием. Другими словами, надо быть святой, но вряд ли мисс Лидделл можно причислить к лику святых.

– Да, сэр, – сказал сержант Мартин. И тут же подумал, что к ситуации скорее бы подошло «нет, сэр».

Не подозревая, что произнес святотат­ственную фразу, Далглиш медленно пошел по комнате. Она была удобной, но скром­ной, вот только слишком много, подумал инспектор, личных вещей мисс Лидделл. Дерево сияло – так все было отполирова­но. Спинет[11] и столик розового дерева, ка­залось, пышут жаром, столько усердия и энергии было затрачено на них. Единственное большое окно, выходящее на газон, было задернуто кретоновыми занавесками в цве­точек, и солнце не попадало в комнату. Ковер, хоть и повидавший виды, относился не к числу тех, что обычно стелют в при­сутственных местах, какими бы демокра­тичными и общедоступными они ни были. Комната во всем носила отпечаток мисс Лидделл, словно она была владелицей этого дома. Вдоль стен висели фотографии ма­лышей. Малыши лежали голенькими на ковриках, беспомощно и бессмысленно по­вернув головки к фотообъективу, беззубо улыбались из ванночек и кроваток. Одетые в шерстяные вещички, они улыбались на руках своих мам. Один-два лежали, свер­нувшись комочком, на руках смущенных мужчин. Это, видно, счастливчики, запо­лучившие официальных отцов. Над небольшим письменным столом красного дерева висе­ла в рамке фотография женщины за прял­кой, внизу была надпись: «От имени Ко­митета за моральное процветание Чадфлита и района – мисс Алисе Лидделл, смот­рительнице приюта св. Марии, в честь двад­цатилетия преданной дружбы». Далглиш и Мартин посмотрели на фотографию одно­временно.

– Я бы не назвал эту комнату прию­том, – сказал сержант.

Далглиш еще раз обвел взглядом обста­новку, бережно хранимые свидетельства детства мисс Лидделл.

– Такое впечатление, что это дом оди­нокой женщины. И она прожила в нем лет двадцать. Да она на что угодно способна, лишь бы ее отсюда не выгнали.

Сержант Мартин не смог ответить, ибо в комнату вошла упомянутая леди. Мисс Лидделл на родной почве всегда чувство­вала себя спокойнее. Она сдержанно по­жала им руки и извинилась, что заставила себя ждать. Взглянув на нее, Далглиш по­нял, что она замешкалась, пудрясь и со­бираясь с духом. По всему было видно, что, если позволят обстоятельства, она намере­на отнестись к их визиту как к светскому, и, разыгрывая из себя неопытную хозяй­ку, предложила им сесть. Далглиш отка­зался от чая, осмотрительно избегая пол­ного упрека взгляда сержанта. Мартин по­крылся испариной. Лично он полагал, что педантичность при допросе потенциально­го подозреваемого может очень далеко за­вести, а чашка горячего чая в такой жар­кий день нисколько не помешает правосу­дию.

– Мы постараемся не задерживать вас долго, мисс Лидделл. Уверен, вы догада­лись, что я расследую дело об убийстве Салли Джапп. Как я понимаю, вчера вечером вы ужинали в Мартингейле. Вы были также и на празднике вчера днем и, конечно же, знали мисс Джапп, ведь она жила в приюте свя­той Марии. Есть один-два момента, кото­рые, я надеюсь, вы могли бы разъяснить. При последних словах Далглиша мисс Лид­делл вздрогнула, а когда сержант Мартин почти с покорным видом достал свой блокнот, Далглиш заметил, что она быстро облиз­нула губы, а ее руки едва ощутимо напряг­лись – теперь она была начеку.

– Я целиком к вашим услугам, инспектор, я не ошиблась, вы – инспектор? Конеч­но, я знала Салли очень хорошо, и проис­шедшее с ней потрясло меня. Всех нас. Но боюсь, не смогу быть вам полезной. Я не очень способна замечать и запоминать. Обид­но, конечно, но не все рождаются детек­тивами. Верно? – Нервный смешок был чуть-чуть тоньше обычного, чтобы сойти за естественный.

«Ну и напугали же мы старуху, – поду­мал сержант Мартин. – Но тут кое-что кро­ется».

– Давайте начнем с самой Салли Джапп, – сказал Далглиш, мягко. – Как я понимаю, она жила здесь последние пять месяцев бе­ременности и вернулась сюда после родов из больницы. Жила, пока не начала рабо­тать в Мартингейле, тогда ее малышу было четыре месяца. До того она помогала по дому. Вы, должно быть, узнали ее очень хорошо за это время. Она нравилась вам, мисс Лидделл?

– Нравилась? – Женщина нервно зас­меялась. – Ну не странный ли это воп­рос, инспектор?

– Разве? А почему?

Она попыталась скрыть смущение и от­ветить на вопрос, все продумав и взвесив.

– Даже и не знаю, что сказать. Если бы вы задали мне этот вопрос неделю назад, я бы, не задумываясь, сказала, что Салли от­личная работница и замечательная девушка, которая изо всех сил старается заслужить про­щение за свою ошибку. Но теперь меня му­чат сомнения – может, ошиблась я в ней, может, она лицемеркой была. – Она гово­рила с печалью специалиста, чьи неоспори­мые суждения оказались на поверку ложны­ми. – Боюсь, мы никогда теперь не узна­ем, искренней она была или нет.

– Вы подразумеваете под словом «ис­кренняя», была ли она действительно влюб­лена в Стивена Макси?

Мисс Лидделл грустно покачала голо­вой:

– По тому, как она все это преподнес­ла, ни за что не скажешь. Никогда в жиз­ни я не испытывала такого ужаса, инспек­тор, никогда. Конечно, не имела она права принимать его предложение, что бы она к нему ни чувствовала. Встала у окна и со­общила нам свою новость, победительни­ца, да и только. Он совсем растерялся, побелел как полотно. Тяжелые минуты выпали бедняжке миссис Макси. До конца дней своих не прощу себе. Ведь это я рекомендовала Салли в Мартингейл, вы же знаете. Мне это казалось прекрасной перспективой для нее, во всех отношениях прекрасной. И на тебе.

– Значит, вы верите, что смерть Сал­ли Джапп непосредственно связана с ее по­молвкой с мистером Макси?

– Да, похоже на то.

– Согласен, ее смерть кому-то на руку, у кого было основание отнестись враждеб­но к предполагаемой женитьбе. Семейству Макси, к примеру.

Лицо мисс Лидделл вспыхнуло.

– Но это нелепо, инспектор! Как мож­но сделать такое чудовищное предположе­ние! Чудовищное! Конечно, вы плохо зна­ете эту семью, не то что мы, но поверьте: подобная версия – дикость. Как можно было подумать, что я их имела в виду! Мне лич­но абсолютно ясно, что произошло. Сал­ли вовсю крутила с кем-то, кого мы не знаем, и когда парень услыхал о помолвке, поте­рял над собой контроль. Он ведь влез в окно, верно? Так мне мисс Бауэрз сказала. Вот вам и доказательство, что это не член се­мьи.

– Убийца, не исключено, вылез из окна. Но мы пока не знаем, как он – или она – попал в комнату.

– Ну можно ли вообразить, что мис­сис Макси спускается вниз по стене?! Она не в состоянии это сделать

– Я ничего не воображаю. Лестница была на своем обычном месте, и ею мог восполь­зоваться любой. Ее могли приставить к стенке заранее, даже если убийца проник в ком­нату через дверь.

– Но Салли услыхала бы. Даже если бы лестницу приставляли очень тихо. Или она могла выглянуть из окна и увидеть ее.

– Может быть. Если бы она не спала.

– Я не понимаю вас, инспектор. Вы, похоже, подозреваете эту семью. Если бы вы только знали, сколько они сделали для девчонки.

– Я был бы рад узнать. А вам следует понять меня правильно. Я подозреваю каж­дого, кто знал мисс Джапп и у кого нет алиби. Поэтому я сейчас здесь.

– Вы знаете, очевидно, где и когда я была. Не собираюсь из этого делать сек­рета. Доктор Эппс подвез меня. Мы уехали из Мартингейла примерно в половине один­надцатого. Я кое-что записала здесь, в этой комнате, потом прогулялась по саду. Около одиннадцати легла спать, для меня это довольно поздно. Я услышала о чудовищном событии, когда заканчивала завтрак. По­звонила мисс Бауэрз и спросила, не смогу ли я забрать Джимми ненадолго, пока они не решат, что с ним делать дальше. Ес­тественно, я оставила девушек на мисс Поллак, свою заместительницу, и тотчас же поехала в Мартингейл. Позвонила Джорджу Хопгуду и попросила его подо­гнать такси.

– Вы сказали ранее, что известие о помолвке мисс Джапп с мистером Макси послужило причиной ее смерти. Но как эти новости узнали в деревне? Мне пояс­нили, что мистер Макси сделал ей пред­ложение в субботу вечером, так что ни одному человеку, кто не был у них в доме после этого, не могло стать известно о по­молвке.

– Доктор Макси, может, и сделал пред­ложение в субботу, но, без сомнения, дев­чонка решила подцепить его куда раньше. Что-то у нее сложилось, я уверена в этом. Я видела ее на празднике, она весь день пылала от возбуждения. А вам рассказыва­ли, что она вырядилась в точно такое, как у миссис Рискоу, платье?

– Вы даже не допускаете мысли, что у нее мог быть еще какой-то мотив?

– Просто это доказывает, в каком на­правлении у нее работали мозги. Будьте уверены, Салли получила по заслугам. Мне просто очень жалко Макси – по ее вине они оказались втянуты в такую неприятную историю.

– Вы сказали, что легли спать около один­надцати, погуляв в саду. Может кто-ни­будь подтвердить ваши слова?

– По-моему, меня никто не видел, ин­спектор. Мисс Поллак и девочки ложатся спать в десять. У меня, естественно, свой ключ. Вообще-то я к таким прогулкам не привыкла, но очень уж разнервничалась. Не могла не думать о Салли и мистере Макси, понимала, что мне не заснуть, если слиш­ком рано лягу.

– Спасибо. И еще два вопроса. Где вы храните ваши личные бумага? Я имею в виду документы, касающиеся приюта. Письма в комитет, к примеру.

Мисс Лидделл подошла к конторке ро­зового дерева:

– В этом ящике, инспектор. Естествен­но, я его запираю, но убирать в комнате я разрешаю только самым надежным девуш­кам. Ключ лежит вот в этом небольшом ящичке наверху.

Она приподняла крышку конторки и по­казала, где именно. Пожалуй, только самая ленивая и тупая горничная не найдет ключ, решись она его поискать, подумал Далг­лиш. Мисс Лидделл явно привыкла иметь дело с девицами слишком трусливыми, что бы совать нос в официальные бумаги. Но Салли Джапп, он подозревал, не была ленивой или тупой. Он поделился свои­ми сомнениями с мисс Лидделл, и, как того и ожидал, образ Салли, ее переби­рающие бумаги пальцы и насмешливый взгляд взбесили мисс Лидделл куда силь­нее, чем его вопрос относительно семьи Макси.

– Вы считаете, что Салли могла рыться в моих вещах? Ни за что бы в это не по­верила, но, может, вы правы. Да, да, теперь понятно. Вот почему ей нравилось убирать здесь. Все это послушание, веж­ливость – одна видимость. И подумать толь­ко – я доверяла ей. Я впрямь считала, что она привязана ко мне, что я помо­гаю ей. Вы знаете, она делилась со мной своими секретами. Но она врала мне, ясное дело. Смеялась небось надо мной. Наверное, и вы меня дурой считаете. Что ж, может, и так, но я ничего такого не сделала, чего бы мне надо было стыдиться. Ничего! Вам наверняка уже доложили о той сцене в столовой Макси. Ей меня не напугать. Кое-какие были у меня здесь трудности в про­шлом. Я с цифрами и счетами не в ла­дах. Никогда и не прикидывалась, что у меня это получается. Но ничего дурного я не сделала. Спросите у любого члена комитета. Салли могла рыться в моих бу­магах, сколько ей заблагорассудится. Ей бы только на пользу пошло.

Ее трясло от бешенства, и, произнося последние слова, она даже не пыталась скрыть горькое злорадство. Далглиш не ожидал, что его последние слова будут иметь такой эффект.

– Один из моих подчиненных был у Прокторов, ее ближайших родственников. Мы надеялись, что они сообщат нам ка­кую-нибудь информацию относительно ее жизни. Дома была их дочка, она кое-что рассказала нам. Не объясните ли мне, мисс Лидделл, почему вы звонили мистеру Про­ктору рано утром в субботу в утро празд­ника? Девочка сказала, что она подходи­ла к телефону.

Яростное негодование внезапно смени­лось крайним удивлением. Забавное полу­чилось зрелище.

– Я-а? Звонила мистеру Проктору? Не понимаю, о чем вы! Я не разговаривала с Прокторами с тех пор, как Салли перееха­ла в Мартингейл. Они никогда ею не ин­тересовались. С чего это вдруг мне звонить Проктору?

– Это как раз мне и хотелось узнать, – сказал Далглиш.

– Глупость какая-то! Если бы я позвонила Проктору, с чего бы мне теперь от­казываться?! Не звонила я. Девочка сказа­ла неправду.

– Безусловно, кто-то говорит неправду.

– Я не говорю, – отрезала мисс Лид­делл решительно, хотя грамматически не очень верно.

Далглиш, по крайней мере в этом, был склонен поверить ей. Когда она прово­жала его до дверей, он спросил мимохо­дом:

– Вы рассказали кому-нибудь, возвратясь домой, о том, что произошло в Мартингейле, мисс Лидделл? Если ваша помощ­ница еще не легла спать, вы, естествен­но, сообщили ей о помолвке.

Мисс Лидделл замялась, потом стала оправдываться:

– Эту новость все равно бы все узна­ли, верно? Я хочу сказать, Макси вряд ли рассчитывали, что она будет хранить­ся в тайне. Я действительно рассказала мисс Поллак. И мисс Пуллен. Она при­шла из «Розового коттеджа», чтобы вер­нуть чайные ложки, которые мы давали на праздник. Болтала с мисс Поллак, когда я вернулась из Мартингейла. Так что мисс Пуллен знала тоже, но вы же не станете утверждать, что есть какая-то связь между тем, что я рассказала ей, и смертью Салли?

Далглиш ответил уклончиво. Он не был в этом уверен.

2

К ужину дневная суета в Мартингейле вроде бы улеглась. Далглиш и сержант про­должали работать в кабинете, откуда сер­жант вдруг выныривал переговорить с по­лицейским, дежурившим на крыльце. При­катывали таинственные полицейские машины, выгружали пассажиров в полицейской форме, ждали их недолго, а потом увозили. Макси и их гости наблюдали за приездами и отъездами из окон, но ни за кем с полу­дня не присылали, похоже, допрос закон­чился на этот день, и обитатели дома мог­ли надеяться, что во время ужина их ник­то не станет беспокоить. В доме вдруг стало очень тихо, и когда Марта в половине восьмого боязливо ударила в гонг, его звук, бесце­ремонно вторгаясь в горестное молчание, показался обитателям дома, чьи нервы и так были на пределе, неестественно гром­ким. Призрак Салли скользнул от дверей к буфету, и когда миссис Макси позвони­ла и открылась дверь, никто не поднял го­ловы. Настроение самой Марты отразилось на меню, оказавшемся весьма скудным, аппетита ни у кого не было, да и с чего ему было быть. Потом они перешли в гос­тиную, словно их всех призвал чей-то не­слышный голос. Они очень обрадовались Хинксу, увидев, как тот идет мимо окна, и Стивен вышел к нему навстречу. Он был посланцем внешнего мира, одно это успо­каивало. Никто ведь не мог обвинить свя­щенника в убийстве Салли Джапп. Он, видно, пришел их поддержать и утешить. Но единственным утешением сейчас для Макси могло быть одно – весть, что Сал­ли не умерла, что им просто приснился кош­марный сон и они сейчас проснутся, уста­лые и измученные от недосыпу, но лику­ющие, что все это сплошная выдумка. Но коли ждать этого не приходилось, остава­лось черпать силы в беседе с человеком, на которого не падала тень подозрения и ко­торый мбг хоть немного скрасить этот чу­довищный день. Они, оказывается, даже шепотом говорили, и когда Стивен оклик­нул священника, его голос прогремел вы­стрелом. И вот Хинкс уже с ними – он вошел в гостиную следом за Стивеном, четыре пары глаз вопрошающе смотрели на него, словно ждали приговора, который им вы­нес окружающий мир.

– Бедняжка, – сказал он. – Бедняж­ка. Вчера вечером она была так счастлива.

– Вы разговаривали, значит, с ней после праздника? – Стивен не смог подавить тре­бовательные нотки.

– Нет, не после праздника. Я все вре­мя путаюсь, когда это было. Такая глупость. Да, вы вот сейчас спросили, и я вспом­нил, я с ней вообще вчера не разговари­вал, хотя, конечно, видел в саду. В очень красивом белом платье. Нет, я разговари­вал с ней в четверг вечером. Мы шли с ней по дороге, и я спросил ее о Джимми. Да, думаю, в четверг. Да, верно, потому что в пятницу я весь вечер был дома. Пос­ледний раз я с ней в четверг разговаривал. Она была такая счастливая! Сказала мне о своем замужестве, о том, что у Джимми будет отец. Ну да вы, думаю, все сами знаете. А для меня это было неожиданностью, но, конечно же, я был рад за нее. И вот тебе, пожалуйста. Полиция еще ни до чего не дозналась?

Он оглядел всех вежливо-вопроситель­ным взглядом, не понимая, видно, какое впечатление произвели его слова. С мину­ту все молчали, потом Стивен сказал:

– Вы, вероятно, тоже знаете, отец, что я просил Салли стать моей женой. Но она не могла сказать вам об этом в четверг. Она тогда еще этого сама не знала. Я ни разу не говорил ей, что собираюсь сделать пред­ложение, покуда не сделал его без двадца­ти восемь в субботу вечером.

Кэтрин Бауэрз хмыкнула и тут же в за­мешательстве отвернулась под взглядом Де­боры. Хинкс нахмурил брови, но его стар­ческий тихий голос звучал твердо:

– Я путаюсь во времени, за мной это водится, но мы встретились в четверг, я в этом уверен. Я выходил из церкви после вечерни, а Салли проходила мимо с Джимми, он сидел в прогулочной коляске. Я не могу ошибиться – разговор был именно об этом. Может, слова не совсем такие были, но общий смысл такой. Салли сказала, что у Джимми скоро будет отец. Она попросила меня никому не говорить, Я пообещал и до­бавил, что очень рад за нее. Спросил, знаю ли я жениха, она засмеялась и сказала: пусть это будет сюрпризом. Она была воз­буждена и счастлива. Мы совсем немно­го прошли вместе, я расстался с ней у свое­го дома, а она, думаю, пошла сюда. Я считал, вы об этом знаете. А что, это так важно? – Инспектор Далглиш скорее всего со­чтет, что это важно, – сказала сухо Де­бора. – Думаю, вам надо зайти к нему и все рассказать. Тут выбирать не приходится, поверьте. У этого человека сверхъестественный дар извлекать на свет божий неудоб­ные истины.

Хинкс разволновался, но быстрый стук в дверь спас его от необходимости отве­чать – появился Далглиш. Он держал ма­ленький, заляпанный грязью пузырек, ко­торый был завернут в белый носовой платок.

– Узнаете? – спросил он.

Стивен пересек комнату, взглянул на пу­зырек, но трогать не стал.

– Да. Это снотворное из аптечки отца.

– Осталось семь таблеток. Подтверждаете ли вы, что исчезли три таблетки после того, как вы положили их в пузырек?

– Естественно. Я же говорил вам. Там было десять таблеток, три грана[12] каждая.

– Спасибо, – сказал Далглиш и снова повернулся к выходу. Когда он взялся за ручку, Дебора спросила:

– Нельзя ли нам узнать, где был най­ден пузырек? Далглиш взглянул на нее, словно вопрос и в самом деле требовал серьезных размышлений.

– Почему бы нет? Не исключено, что один из вас действительно хочет узнать. Его нашел мой помощник, его кто-то зарыл в газоне, на том месте, где во время празд­ника обычно ведутся раскопки клада. Вы верно, знаете, что там дерн срезан, при­чем основательно, должно быть, участни­ки соревнования очень старались. Несколько кусков рядом лежат. Пузырек засунули в норку, придавив дерном. Тот, кто это сделал, предусмотрительно пометил место деревянным именным колышком, который валялся по­близости. Любопытно, что на нем ваше имя, миссис Рискоу. В вашей кружке – какао с наркотиком, ваш колышек служит отме­тиной для припрятанного пузырька.

– Но что это значит? – спросила Де­бора.

– Если кто-нибудь сможет дать мне от­вет на этот вопрос, я еще час-два буду в кабинете. – Он учтиво обратился к Хинксу: – Вы, должно быть, мистер Хинкс, сэр. Я хотел повидать вас. Если вас не затруд­нит, уделите мне, будьте любезны, несколько минут.

Священник оглядел семейство Макси оза­даченно и печально. Помолчал, будто хо­тел что-то сказать. Потом без слов вышел вслед за Далглишем из комнаты.

3

Только в десять вечера Далглиш смог до­просить доктора Эппса. Он почти весь день посещал больных – требовавших и не требовавших неотложной медицинской помо­щи в воскресенье, но они служили ему веским основанием откладывать беседу с инспек­тором. Если ему было что скрывать, он, безусловно, решил выиграть тактикой. Его вроде бы не было оснований подозревать. Прежде всего трудно было бы найти мотив. Но он был врачом семейства Макси, их близким другом. Он не станет в открытую подвергать представителей закона обструк­ции, но он вправе иметь свой, нешаблон­ный взгляд на закон, и у него, если захо­чет избежать неудобных вопросов, есть ла­зейка – его профессиональный долг пред­писывает ему хранить врачебную тайну. У Далглиша и раньше были неприятности с такими типами. Впрочем, волноваться не стоило. Доктор Эппс, казалось, видел в визите инспектора медицинские цели, он пригласил его, весьма радушно, в свой хирургический кабинет, который явно был пристроен позднее к дому георгианских вре­мен, и водрузился на вертящемся стуле возле письменного стола. Далглишу было указа­но на кресло для пациентов, большое де­ревянное резное кресло, такое низкое, что в нем вряд ли почувствуешь себя непринуж­денно и перехватишь инициативу. Он даже ждал, что доктор начнет засыпать его обес­кураживающими, касающимися его, Далглиша, личной жизни вопросами. И дей­ствительно, доктор Эппс, очевидно, решил говорить сам. Да это и устроило Далгли­ша, который безошибочно угадывал, в ка­ких именно случаях он узнает больше, если будет молчать. Доктор закурил большую, причудливой формы трубку:

– Я вам не предлагаю закурить. Или выпить по поводу нашей встречи. Знаю, что у вас не заведено пить с теми, кто может быть на подозрении. – Он бросил цепкий взгляд на Далглиша – посмотреть, как тот прореагирует, но, не получив ответа, раскурил трубку несколькими мощными затяжками и заговорил: – Не стану тра­тить впустую вашего времени и говорить, как ужасно случившееся. В голове не ук­ладывается. И тем не менее, кто-то ее убил. Сжал горло и задушил. Ужасно жаль миссис Макси. Девупгку, конечно, тоже, но я, естественно, думаю о живых. Стивен позвал меня в семь тридцать. Девушка бьша мертва, сомневаться не приходилось. Насколько я могу судить, смерть наступила за семь часов до того. Полицейский хирург знает точнее, чем я. Девушка не бьша беременной. Я осматривал ее на этот предмет и знаю. Но деревенские прежде всего заподозри­ли именно это. Они всегда готовы услышать самое скверное. Тогда был бы мо­тив преступления – для кого-то.

– Если уж думать о мотиве, – ответил Далглиш, – давайте начнем с помолвки со Стивеном Макси.

Доктор заерзал на стуле.

– Чушь все это. Парень – болван. У него гроша ломаного нет, кроме того, что он зарабатывает, а это – мизер. Ко­нечно, когда отец умрет, кое-что ему пе­репадет, но старые семьи живут и держат хозяйство на основном капитале, им и про­дать-то нечего. Правительство изо всех сил старается, облагая налогами все, что у них есть. А этот прохвост Доход жиреет за счет не поддающихся налогам махинаций. С ума нас сводит! Ну да это не ваша проблема. Можете мне поверить, Макси не в состоя­нии на ком-нибудь сейчас жениться. А где, он рассчитывал, Салли будет жить? Оста­нется со свекровью в Мартингейле? Дурак всегда сам напрашивается, чтобы его к пси­хиатру отвели.

– Из всего из этого явствует, – сказал Далглиш, – что этот брак был для семей­ства Макси стихийным бедствием. А сле­довательно, несколько человек были заин­тересованы, чтобы он не состоялся.

Доктор с вызовом перегнулся к нему через стол.

– Ценой убийства девчонки? Чтобы мла­денец остался не только без отца, но и без матери? За кого вы нас принимаете?

Далглиш не ответил. Факты оставались неоспоримыми. Кто-то убил Салли Джапп. Кто-то, кого не остановило даже присут­ствие спящего ребенка. Но он отметил, что доктор не отделяет себя от Макси. «За кого вы нас принимаете?» Кому предан доктор Эппс, не оставляет сомнений.

В маленькой комнатке становилось все темнее. Сопя от напряжения, доктор по­тянулся через стол и включил лампу. Она была на штативе, и он терпеливо ее нала­живал, чтобы свет падал на руки, а ли­цо оставалось в тени. Далглиш почувст­вовал усталость, предстояло еще уйму дел переделать, пока кончится рабочий день. Он сказал о главной причине своего визита.

– Мистер Саймон Макси ваш пациент, если не ошибаюсь?

– Конечно. Всегда был. Сейчас ему уже не поможешь. Вопрос времени, нужен хо­роший уход, и только. В основном за ним ухаживает Марта. Да, он мой пациент. Совершенно беспомощный. Прогрессиру­ющий атеросклероз с целым букетом дру­гих болезней. Если вы думаете, что он мог забраться наверх и прикончить горничную, вы ошибаетесь. Сомневаюсь, подозревал ли он вообще о ее существовании.

– Но если не ошибаюсь, вы прописы­вали ему снотворное на протяжении пос­леднего года?

– Хорошо бы не говорили вы это свое «если не ошибаюсь». Вы отлично знаете, что я прописывал. Никто из этого секрета не делал. Не пойму, правда, какое оно имеет отношение к убийству. – Внезапно он на­прягся. – Не хотите же вы сказать, что сначала ей дали наркотик?

– У нас еще нет эпикриза, но, похо­же, дали.

Доктор не стал прикидываться, что не понимает:

– Плохо.

– Да уж мало хорошего. И есть другие настораживающие детали.

Далглиш рассказал доктору, что снот­ворное пропало, рассказал, где Салли якобы нашла таблетки, о том, что Стивен сделал с десятью таблетками, о том, что пузырек нашли на лужайке, где искали клад. Ког­да он закончил, в комнате повисла тиши­на. Доктор осел на стуле, до того казав­шемся слишком миниатюрным для его жиз­нерадостной, мощной фигуры. Он загово­рил низким, дрожащим голосом, и в нем послышались старческие, усталые нотки.

– Стивен не сказал мне. Но из-за это­го праздника не было возможности толком поговорить. Может, решил, что от меня мало пользы. Я должен был знать, пони­маете? Он не мог позволить себе такую не­брежность. Его отец… мой пациент. Я знаю Саймона Макси тридцать лет. Принимал его детей. Врач должен знать своих пациентов, знать, когда им нужно помочь. Я остав­лял лекарства – раз в неделю. Даже не всег­да заходил к нему в комнату в последнее время. Не видел в этом смысла. Не пони­маю, куда смотрела Марта. Она ухажива­ла за ним, все делала. Должна же была она прознать про эти таблетки. Если Салли сказала правду.

– Трудно представить, что она выду­мала. К тому же она показала таблетки. Как я понимающих можно купить только по рецепту врана?

– Конечно. Просто так купить в апте­ке нельзя. Это правда. Я не усомнился ни на секунду. А себя я виню. Должен был заметить, что происходит в Мартин-гейле. Не только с Саймоном Макси. Со всеми.

Значит, он думает, что совершил убийство один из них, подумал Далглиш. Он четко представляет, как разворачиваются собы­тия, и ему это не нравится. Его-то тут не большая вина. Он думает, что преступле­ние совершено обитателями Мартингейла. Но твердо ли он в этом уверен? И если да, то кто же из них преступник?

Он спросил, как прошел вечер в суб­боту в Мартингейле. Рассказ доктора Эппса о том, как Салли выглядела перед ужи­ном, и о том, что Стивен сделал предло­жение, получился менее эффектным, чем у Кэтрин Бауэрз и мисс Лидделл, но в ос­новном совпал с их рассказами. Он под­твердил, что ни он, ни мисс Лидделл не выходили из кабинета, пока считали день­ги, и что он видел, как Салли поднялась по главной лестнице, когда они с хозяй­кой дома проходили по холлу к парадным дверям. Он помнит, что Салли была в ха­лате и несла что-то в руках, но что имен­но – не помнит. Может, чашку с блюд­цем, а может, кружку. Он не разговари­вал с ней. Это был последний раз, когда он видел ее живой.

Далглиш спросил, кому еще в округе про­писываются снотворные таблетки.

– Я должен просмотреть свои бумаги, коль скоро вы требуете от меня точности. Это займет приблизительно минут тридцать. Речь ведь идет не о заурядном рецепте. Я могу вспомнить одного-двух. Может, ко­нечно, еще кого-нибудь. Сэр Рейнольд Прайс с мисс Поллак из приюта святой Марии при­нимают их, я знаю. Конечно, мистер Макси. Между прочим, а что сейчас с его лекар­ствами?

– Все снотворные препараты мы изъя­ли. Как я понял, доктор Макси прописал эквивалент тому, что вы давали. А теперь перед уходом, доктор, я хотел бы перего­ворить с вашей экономкой.

Прошла целая минута, прежде чем до доктора дошло сказанное. Потом он с трудом поднялся и, бормоча извинения, пошел из кабинета в жилую половину. Там Далглиш получил на свои вполне тактичные вопро­сы нужные ответы – доктор действительно пришел домой без пятнадцати одиннадцать вечера, а в одиннадцать часов десять ми­нут его вызвали принимать роды. Он и не ждал других ответов. Он мог бы перепро­верить это у родственников роженицы, но сомневаться не приходилось – они подтвердят алиби до половины четвертого утра, когда он отбыл из дома миссис Бейнс в Нессинг-форде, счастливой обладательницы своего первенца. Доктор Эппс был занят большую часть субботней ночи тем, что помогал по­явиться на свет божий новой жизни, а не душил ее в Салли Джапп.

Доктор пробормотал что-то о позднем визите и проводил Далглиша до ворот, накинув на себя – стало прохладно – доро­гое, просторное пальто, которое было ве­лико ему по меньшей мере на один размер. Когда они были у ворот, доктор, держав­ший руки в карманах, вдруг воскликнул от удивления и вытащил правую руку – на ладони лежал маленький пузырек. Он бьш почти полон коричневых таблеток. Двое муж­чин какое-то время молча глядели на них. Потом доктор Эппс сказал:

– Снотворное.

Далглиш взял носовой платок, завернул в него пузырек и опустил в карман. Он от­метил инстинктивный протестующий жест доктора.

– Это лекарство сэра Рейнольда, инс­пектор. Не имеет никакого отношения к Макси. Это пальто Прайса, – говорил он, оправдываясь:

– А когда пальто перешло к вам, док­тор? – спросил Далглиш.

Снова долгая пауза. Потом доктор, ка­залось, вспомнил подробности, которые не было смысла скрывать:

– Я купил его в субботу. На церков­ном празднике. Купил как бы в шут­ку… Ну как бы мы сговорились… я… и хозяйка.

– А кто это? – спросил неумолимый Далглиш.

Доктор Эппс, не глядя ему в глаза, от­ветил уныло:

– Миссис Рискоу.

4

Воскресенье словно вырвали из нормаль­ного течения жизни, оно тянулось беско­нечно, придавленное ужасным наследием, полученным от предыдущей недели; и вот настало утро понедельника, бесцветное и безликое, просто начало дня. Почта была больше обычного – награда за исправный телефон и другие, более незаметные и ме­нее научные методы связи в сельской мест­ности. Должно быть, на следующий день, когда весть об убийстве в Мартингейле дойдет до тех, кто черпает информацию из газет, почта будет еще тяжелее. Дебора заказала полдюжины газет. Что это – инстинктив­ная самозащита или искреннее любопыт­ство? – подумала мать.

Полицейские по-прежнему оккупировали кабинет, хотя сообщили о своем намере­нии перебраться в гостиницу «Охотники за луной»[13] в конце дня. Миссис Макси про себя пожелала им приличной еды. Комната Салли была заперта. Ключ был только у Далглиша, он не объяснял никому, поче­му он частенько туда захаживает, что он там нашел или что надеялся найти.

Лайонел Джефсон приехал рано утром, суетливый, крикливый и бестолковый. Макси надеялись только на то, что он окажется полицейским такой же обузой, какой и им. Как Дебора и предполагала, он совершен­но растерялся в непривычной ситуации. Его взвинченность, бесконечные советы и за­мечания доказывали, что он или сомнева­ется в невиновности своих клиентов, или не верит в возможности полиции. Все в доме вздохнули с облегчением, когда он умчал­ся перед ленчем в город, якобы прокон­сультироваться с коллегой.

В двенадцать телефон зазвонил в двад­цатый раз.

В трубке загудел голос сэра Рейнольда Прайса, отчитывающего миссис Макси:

– Это позор, моя дорогая! Чем там за­нимается полиция?

– Сейчас, думаю, пытается выйти на след отца ребенка.

– Боже! Зачем? Лучше бы они выясни­ли, кто убил ее.

– Они считают, что между этими фак­тами есть связь.

– Чушь у них в голове. Они и у меня побывали. Хотели узнать о каких-то там таблетках, которые Эппс прописал мне. Да это было несколько месяцев назад. Удиви­тельно, что он запомнил. И с чего это они интересовались ими, как по-вашему? Уди­вительно. Пока что не собираетесь меня арестовывать, инспектор? Это я у него спро­сил. И знаете, ему понравилось. – Весе­лый смех сэра Рейнольда неприятно задре­безжал у миссис Макси в ухе.

– Представляю, как он вам докучал, – сказала миссис Макси. – Боюсь, что это грустное происшествие много неприят­ностей всем нам доставит. Они уехали до­вольные?

– Полицейские? Дорогая моя, полицей­ские никогда не бывают довольными. Я просто сказал им: вам у меня ничего не найти. Гор­ничные выбрасывают все, что не заперто на ключ. Смешно искать пузырек с таблет­ками, которые я принимал несколько ме­сяцев назад. Идиотская затея. Инспектор, видимо, полагал, что я должен запомнить, сколько я принял и где остальные. Нет, вы подумайте! Я сказал ему, что у меня есть занятия поинтереснее. Они еще спрашивали о том, что у нас произошло года два назад в приюте святой Марии. Инспектору очень хотелось услышать от меня подробности.

Узнать, почему вы вышли тогда из коми­тета, ну и так далее.

– А как они до этого докопались?

– Какой-то болван слишком болтлив. Удивительно, как это люди не умеют дер­жать язык за зубами, особенно с полицей­скими. Этот малый Далглиш спросил меня, почему вы не состоите в комитете приюта святой Марии, когда практически все в округе под вашим неусыпным оком. Я сказал ему, что вы вышли два года назад из комитета, когда у нас там были неприятности, есте­ственно, он захотел узнать, какие имен­но. Спросил, почему мы тогда не расста­лись с Лидделл. Я ответил ему: «Доро­гой мой, нельзя выбрасывать женщину на улицу, она же двадцать пять лет прорабо­тала. Да и не то чтобы она была действи­тельно нечиста на руку». Это мой принцип. Всегда был и будет. Может, она неакку­ратно вела бумаги, путала в счетах, но это не имеет ничего общего с намеренной бес­честностью. Я сказал, что мы пригласили ее на заседание комитета – очень все тихо и тактично было, а потом послали ей письмо, подтверждающее новые финансовые усло­вия, дабы избежать нечеткости. Отвратное письмо, в сущности. Я знал, вы тогда счи­тали, что мы должны передать приют мощ­ному, богатому комитету или какой-нибудь национальной ассоциации матерей-одиночек, вместо того чтобы приют был ча­стным предприятием и существовал на пожертвования; об этом я и сказал инспек­тору.

– Я считала, что настало время пере­дать трудную работу в руки опытных, зна­ющих людей, сэр Рейнольд, – ответила миссис Макси, проклиная себя за опромет­чивость, из-за которой она вновь оказалась втянутой в эту давнюю историю.

– Именно это я и имею в виду. Я ска­зал Далглишу: «Миссис Макси, безусловно, была права. Я не говорю, что она не пра­ва. Но леди Прайс прекрасно справлялась с приютом, она ведь фактически его осно­вала, и, естественно, я не хочу его нико­му передавать. И так столько мелких неза­висимых учреждений брошено на произвол судьбы. Самое важное – личное отноше­ние. Я не сомневаюсь, что мисс Лидделл совсем запутала счета. Слишком много ей приходится из-за них мучиться. Цифры – не женского ума дело». Он, конечно, со­гласился. И посмеялся от души.

Миссис Макси имела все основания по­верить этому. Картинка складывалась не очень привлекательная. Без сомнения, залог ус­пеха сыщика – способность найти общий язык со всеми. От души позабавившись, Далглиш принялся обдумывать новую вер­сию, миссис Макси не сомневалась в этом ни минуты. Но мисс Лидделл?! Кружки и чашки с питьем на ночь были приготовле­ны к десяти вечера. После этого мисс Лидделл все время была в поле зрения хозяйки дома. Они вместе стояли в прихожей и наблюда­ли, как сияющая, ликующая Салли несла кружку Деборы к себе. У мисс Лидделл, может, был бы мотив, если бы за словами Салли что-нибудь стояло, но нет доказа­тельств, что у нее был способ избавиться от Салли и уж тем более – случай восполь­зоваться им. Миссис Макси, никогда не любившая мисс Лидделл, все-таки надея­лась, что полузабытые унижения двухлет­ней давности умерли в Алисе Лидделл – не очень способной, не очень умной, но по натуре доброй и приветливой.

Тем временем сэр Рейнольд продолжал говорить.

– Между прочим, я не придаю значе­ния диким сплетням, что кружат по окру­ге. Люди любят болтать, так уж они уст­роены, но как только полиция найдет убийцу, сплетни погаснут. Будем надеяться, что у них дело двигается. Не забудьте дать мне знать, если что нужно будет. И не забудь­те получше запереться на ночь. Следующей может оказаться Дебора или вы. И вот еще что. – Голос сэра Рейнольда стал хруп­ким, в нем послышались заговорщические нотки, миссис Макси пришлось напрячь­ся, чтобы разобрать, о чем он. – Я о маль­чике хочу сказать. Милый малыш, я ви­дел его. Любовался им, он сидел в коляс­ке во время праздника. Я подумал сегодня утром, может, мы предпримем что-нибудь. Мало хорошего, коли мать потеряешь. Без отчего дома. Ему ведь нужен уход. Где он сейчас? С кем?

– Джимми отвезли в приют святой Марии. Самый лучший выход. Не знаю, что потом с ним будет. Все еще в себя не при­шли, не знаю, подумал ли кто о нем в этой суете.

– Всему свое время, дорогая. Всему свое время. Может, его кто-нибудь усыновит. Надо внести свою фамилию в список пре­тендентов. Я думаю сказать об этом мисс Лидделл.

Миссис Макси не нашлась что ответить. Она была больше осведомлена в правилах усыновления ребенка, чем сэр Рейнольд, и не была уверена, что он самая подходя­щая кандидатура на роль родителя. Если Джимми будут усыновлять, учитывая тра­гические события, окажется много желаю­щих. Она вот тоже беспокоится о будущем ребенка. Правда, она об этом не сказала, ограничилась замечанием, что родственники Салли могут усыновить мальчика, и, пока не станут известны их намерения, нельзя предпринимать никаких шагов. Не исклю­чено даже, что найдут его отца. Сэр Рей­нольд поднял миссис Макси на смех – ка­кой там отец, но дал обещание ничего не делать второпях. Еще раз постращав ее ма­ньяками-убийцами, он положил трубку. Вот уж поистине второго такого болвана, как сэр Рейнольд, во всей округе не сыщешь, подумала миссис Макси, и с чего это у него душа стала болеть за Джимми?!

Она со вздохом положила трубку и за­нялась дневной почтой. С полдюжины пи­сем было от друзей, которые, испытывая некую неловкость, выражали свое сочувствие и приглашали отужинать, подтверждая тем самым уверенность в невиновности Макси. Миссис Макси эта поддержка скорее раз­веселила, чем вселила бодрость. Следую­щие три конверта надписаны были незна­комым почерком, она нехотя вскрыла их. Может, лучше бьшо бы сжечь их, не вскры­вая, но кто знает, что там. Так ведь мож­но пропустить важное сообщение. К тому же мужественной женщине не следует бо­яться неприятностей, а Элеонора Макси была женщиной храброго десятка. Но в первых двух письмах не было ничего такого уж неприятного. Одно даже было ободряющим. Оно состояло из трех коротких, отпечатанных на машинке текстов, еще на нем в непо­нятном соседстве красовались малиновки и розочки, к письму также было присо­вокуплено, что претерпевший до конца спасется[14].

В письме также содержался призыв со­действовать тому, чтобы эта благая весть была услышана, а потому тексты следовало пе­реписать и раздать попавшим в беду друзь­ям. Большинство друзей миссис Макси де­лились с ней своими горестями, и все-таки она выбросила письмо в мусорную корзи­ну не без угрызений совести. Следующее письмо бьшо запечатано в конверт, пахну­щий сиренью, оно бьшо от некой леди, которая сообщала о своих способностях эк­страсенса и готова была за денежное воз­награждение провести сеанс, во время ко­торого придет Салли и скажет имя убий­цы. Она была уверена, что сообщение Салли вполне устроит семейство Макси, другими словами, автор письма полагал, что они не знают, кто убийца. На следующем посла­нии была отметка местного почтового от­деления, оно сообщало буквально следую­щее: «Тебе мало было, что ты изводила ее до смерти непосильной работой, грязная убий­ца!» Миссис Макси внимательно разгляде­ла почерк, но не припомнила, видела ли она его раньше. Почтовый штамп говорил сам за себя, она поняла, откуда эти угро­зы. И решила пойти в деревню за покуп­ками.

В маленькой деревенской лавочке было более людно, чем обычно, и по тому, как смолк разговор, когда она вошла, она не сомневалась, о чем тут судачили. Тут были миссис Нельсон, мисс Поллак, старик Саймон с фермы «У плотины», которого считали самым старым в округе, в силу чего он полагал, что имеет все основания не следить за собой, одна-две женщины с соседних ферм, их лица и характеры, если они обладали таковыми, были ей совсем незнакомы. В ответ на ее приветствие собравшиеся про­бормотали: «Доброе утро», а мисс Поллак даже добавила: «Сегодня опять чудесный день, не правда ли?», и тут же, глянув торопли­во в прейскурант, спрятала вдруг вспыхнувшее лицо за коробками с сухим завтраком. Мистер Уилсон оторвался от своих счетов – он пока что как бы оставался за кулисами – и вы­шел, как обычно, само почтение, лично обслужить миссис Макси. Высокий, тощий, он смахивал на мертвеца, а на лице его за­печатлено было такое отчаяние, что трудно было поверить, что он вовсе не на краю разорения, а владелец вполне процветаю­щей деревенской лавки. До его ушей обычно доходило куда больше сплетен, чем до чьих-нибудь еще в округе, но сам он так редко излагал свое мнение, что его сентенции всегда слушали с величайшим почтением и непре­менно запоминали. Пока что он хранил молчание по поводу Салли Джапп, но это не означало, что он считает тему недостойной внимания; быть может, это он перед ли­цом внезапной смерти почтительно смолк. Ясно было, рано или поздно Уилсон вы­несет свой приговор, и в округе все очень удивятся, если приговор, вынесенный по­зднее по всей процедуре именем Закона, окажется иным. Он молча выслушал мис­сис Макси и начал обслуживать ее – свое­го самого почетного покупателя, а жен­щины стайками, невнятно попрощавшись, выползали или, скорее, выметались из лавки. Когда они ушли, Уилсон, оглядевшись с заговорщицким видом, воздел свои во­дянистые глазки к небу, словно ища бла­гословения Господа, потом перегнулся че­рез прилавок к миссис Макси.

– Дерек Пуллен, – сказал он. – Вот кто.

– Боюсь, я не понимаю, мистер Уилсон, о чем вы. – Миссис Макси не лукави­ла. Она могла бы добавить, что и особенно­го желания у нее нет стараться понять его.

– Я ничего не говорил, предупреждаю вас, мэм. Пусть полицейские сами свое дело делают. Но если они станут вам докучать в Мартингейле, спросите их, где прошлой субботней ночью пропадал Дерек Пуллен. Спросите их об этом. Он проходил здесь около двенадцати ночи. Сам видел его из окна спальни.

И Уилсон с довольным видом челове­ка, приведшего окончательный, не подле­жащий сомнению довод, выпрямился и в совершенно ином расположении духа при­нялся заполнять и подсчитывать счет мис­сис Макси. Она понимала, ей следует ска­зать, что любое свидетельство, которым он располагает или полагает, что располага­ет, он должен сообщить полиции, но она не могла заставить себя сказать это. Она вспом­нила, каким она видела Дерека Пуллена в последний раз – тщедушный, прыщеватый, в костюме, купленном в магазине уценен­ных товаров, и дешевеньких ботинках. Его мать была членом «Женского института»[15], а отец работал на одной из ферм сэра Рей­нольда, на той, что побольше. Нет, это слишком глупо и несправедливо. Если Уилсон не станет держать язык за зубами, у Пулленов еще до наступления темноты появятся полицейские, и шут их знает, что они там разнюхают. Мальчишка робкий, из него последние мозги вытряхнут, если они у не­го вообще-то есть. Потом миссис Макси вспомнила, что кто-то был в комнате Салли той ночью. Должно быть, Дерек Пуллен. Если она хочет спасти Мартингейл от дальнейших мучений, ей надо держать­ся тверже.

– Коли вы располагаете информаци­ей, мистер Уилсон, – сказала она, – думаю, вам надо сообщить ее инспектору Далглишу. Однако следует помнить: вы можете причинить вред очень многим не­винным людям, выдвигая такого рода об­винения.

Уилсон принял этот мягкий упрек с ве­личайшим удовлетворением, точно он был тем единственным подтверждением, что было необходимо для его версии. – Он, очевидно, сказал все, что хотел, предмет исчерпал себя.

– Четыре, пять, девять, десять, один фунт один шиллинг. Всего один фунт шестнадцать шиллингов и два пенса, мэм, пропел он.

Миссис Макси расплатилась.

5

Тем временем Далглиш допрашивал в кабинете Джонни Уилкокса, неряшливо­го двенадцатилетнего коротышку. Он по­явился в Мартингейле со словами, что его прислал священник к инспектору по очень важному делу. Далглиш принял его с под­черкнутой учтивостью, предложил сесть поудобнее и все подробно рассказать. Он говорил ясно и связно, Далглишу такого интригующего показания еще не довелось услышать.

Оказывается, Джонни со своими соуче­никами из воскресной школы должен был помогать разливать чай и мыть посуду. К этому поручению он отнесся так, как всегда относятся мальчишки к домашним де­лам, – как к чему-то унизительному и, от­кровенно говоря, не очень-то веселому. Прав­да, потом обещали накормить до отвала ос­татками с праздничного стола; эти чаепи­тия пользовались всегда популярностью: в прошлом году прискакали несколько охот­ников помочь и поесть на дармовщину, раз­делив жалкую добычу с теми, кто потел целый день, только помощь их никому уже не была нужна.

Джонни Уилкокс долго там не отсвечи­вал – как только пришло достаточно ре­бят, чтобы он мог незаметно улизнуть, он прихватил два рыбных сандвича, три шо­коладных батончика, парочку тартинок с повидлом и отправился на сеновал конюшни Боукока, зная, что сам-то Боукок занят – устроил катание на пони.

Джонни сидел себе мирно на сенова­ле – жевал гостинцы и читал комикс; сколь­ко времени он там просидел, он сказать не может, помнит только, что остался один батончик, и вдруг услышал шаги и голо­са. Значит, не ему одному захотелось тут посидеть тихо-спокойно. Вот, пожалуй­ста, еще двое явились. Он не стал ждать, полезут они на сеновал или нет, сразу же припрятался – занырнул за большую кипу сена в углу, прихватив с собой шоколад­ку. Не то чтобы он сдрейфил. Джонни привык все неприятности – и если пор­кой пахнет, и если в постель рано отправ­ляют – избегать очень просто: он загодя прятался. И на этот раз осторожничал не напрасно. Кто-то лез на сеновал, потом он услышал, как отодвинули дверцу люка. Он притаился и заскучал – всей радос­ти, что шоколадку жевал, старался, чтоб ее хватило, пока незваные гости не отча­лят. Их было всего двое, голову на отсе­чение мог дать, а одной из них была Салли Джапп. Он заметил, как на солнце ее волосы вспыхнули, когда она появилась в люке, но он отполз побыстрее назад, пока она целиком не появилась. Можете не сомне­ваться. Джонни Салли знал отлично, так что ошибки не было – это он ее и видел и слышал на сеновале в субботу днем. Но мужчину не разглядел и по голосу не при­знал. А уж как Салли на сеновале появи­лась, выглядывать из-за кипы сена опас­но было: чуть пошевельнешься – шум стра­шенный может получиться, так что Джонни сидел тихо-тихо. Сеновал был забит, и их голоса почти не слышны были, к тому же не привык он прислушиваться к скуч­ной и непонятной трепотне взрослых, так что и не подумал вникнуть, про что те болтали. В одном Далглиш может не со­мневаться – они ссорились, но тихо, о каких-то сорока фунтах говорили, а Сал­ли Джапп под конец сказала, чтобы он взял себя в руки, «следил за светом», и все тогда будет в порядке. Джонни доба­вил, что говорили-то они долго, но тихо и быстро. Запомнил только эти несколь­ко фраз. Сказать, сколько времени они втроем провели на сеновале, тоже не мог. Ему казалось, целую вечность, у него прямо все тело одеревенело, измаялся от скуки, пока наконец услышал стук дверцы: де­вушка и ее спутник выбрались с сенова­ла. Салли – впереди, за ней мужчина. Джонни не выглядывал, пока не услышал их шагов на лесенке. Потом выглянул и заметил руку в кожаной перчатке, задвигавшую люк. Подождал еще несколь­ко минут, потом бегом вернулся в сад на праздник, там его отсутствия никто не заметил. Вот и весь рассказ Джонни Уилкокса о его приключениях в суббо­ту днем; злило, что от Джонни могло быть гораздо больше пользы, повернись все иначе. Будь Джонни чуть отважнее, он разглядел бы мужчину. Будь он постарше или девчонкой, он увидел бы эту тайную встречу в куда более интригующем свете и наверняка бы прислушался к разговору и запомнил побольше, а так отнесся к ней как к помехе, отвлекшей его от вкусной еды. А из этих обрывков трудно пытаться строить какую-нибудь версию. Похоже, он честный парнишка, ему можно доверять, но очень уж легко соглашается, что, мо­жет, и ошибся. Ему показалось, что Салли говорила о «свете», но не исключено, что ему это действительно показалось. Ведь он не очень-то прислушивался, с другой стороны, те говорили очень тихо. Ни на минуту не сомневался, что это была Салли, а также в том, что свидание было не­приятное. Насчет времени, когда он вы­шел из конюшни, тоже не был уверен. Чай начался где-то около половины чет­вертого и продолжался до тех пор, пока все не напились и не наелись. Джонни счи­тал, что сбежал он от миссис Коуп в по­ловине пятого. Сколько прятался в конюш­не – не помнил. Ему показалось, очень долго. Пришлось Далглишу довольствоваться вот такими показаниями. Что касается са­мого свидания, то очень похоже на шан­таж, и скорее всего, было назначено вто­рое свидание. Но тот факт, что Джонни не узнал мужчину по голосу, вроде бы дает основания считать, что это был не Сти­вен Макси или кто-то из местных, маль­чишка ведь почти всех местных прекрас­но знает. И это по крайней мере под­тверждает версию о том, что в событиях участвовал еще какой-то мужчина. Если Салли шантажировала этого человека и он был на церковном празднике, тогда у Макси не такая мрачная перспектива. Далглиш поблагодарил Джонни, предупредил его, что тот не должен никому ничего рассказывать, и отпустил искать утешения в ис­поведи священнику, а сам стал обдумы­вать новые показания.

Глава 6

1

Дознание было назначено на три часа во вторник, Макси чуть ли не с нетерпением ждали его, в любом случае никуда от него не деться, так хоть поможет скоротать тя­гостные часы. Прямо как перед грозой, когда не продохнуть и на сердце давит, а ливень все никак не начинается. Молчаливый сговор, что в Мартингейле никто не мог стать убийцей, мешал трезво обсудить причины гибели Салли. Все боялись сказать лишнее или не тому человеку. Иногда Деборе хотелось, чтобы домочадцы собрались и хотя бы обсудили, как быть дальше. Но когда Стивен нере­шительно высказал вслух то же самое со­ображение, ее охватил ужас. Ну зачем Стивен говорит о Салли?!

Феликс Херн был другим. С ним прак­тически все можно было обсуждать. Он не боялся умереть, не боялся вообще смерти и не считал неприличным болтать – как ни в чем не бывало, даже весело – об убий­стве Салли Джапп. Поначалу Дебора принимала участие в этих разговорах, хорохо­рясь и бравируя. Позднее она поняла, что юмор – слабая попытка подавить страх. И вот во вторник, перед ленчем, она шла вдоль розовых кустов рядом с Феликсом, а тот нес околесицу, подбивая и ее последо­вать его примеру, выдумывал хладнокров­но и весело всякие версии убийства.

– Нет, серьезно, Дебора. Если бы я писал книгу, я бы сделал героем деревен­ского парня. Дерека Пуллена, к примеру.

– Это не он. Как хочешь, но у него не было мотива ее убивать

– Мотив ищут в самую последнюю оче­редь. И найти его всегда можно. Может, убитая шантажировала его. Может, заставляла жениться на себе, а он не хотел. Сказала, что ждет второго ребенка. Это, конечно, вранье, но он-то не знает. У них была са­мая обыкновенная связь. Я бы сделал его тихим, впечатлительным юношей. Такие на все способны. В книгах по крайней мере.

– Но она не хотела, чтобы он женился на ней. Она могла выйти замуж за Стиве­на. Зачем ей Дерек Пуллен, если у нее Стивен?

– Ты рассуждаешь, позволь мне заме­тить, как сестра, ослепленная любовью к брату. Ну давай предлагай свой вариант. Кого предложишь?

– Пусть это будет папа.

– Ты имеешь в виду прикованного к по­стели старика?

– Да. Только он не прикован. Пусть все будет как в страшных гиньольных исто­риях. Старик не хочет, чтобы его сын же­нился на коварной шлюхе, он пробирает­ся наверх, ступенька за ступенькой, и ду­шит ее своим старым школьным галстуком.

Феликс выслушивает эту версию и от­вергает ее.

– Почему бы не придумать таинствен­ного незнакомца с именем, как у кинема­тографического кота? Кто он? Откуда при­шел? Может, он отец ребенка?

– Не думаю.

– Нет, отец. Он повстречался с ней, когда она была еще невинной девочкой, только что начала свою трудовую жизнь. Не будем детально описывать этот душераздирающий эпизод, но представь себе его удивление и ужас, когда он снова повстречался с ней, с девочкой, которую он обесчестил, в доме своей невесты. И ребенок там же!

– У него есть невеста?

– Конечно. Милая вдовушка, которую он решил подцепить. И вот бедная обесче­щенная девушка грозит вывести его на чи­стую воду, и ему приходится заставить ее замолчать навсегда. Я изобразил его циничным, мерзким типом, так что никто не станет слезы лить, когда его поймают.

– Не находишь, что получится мерз­кая историйка? Пусть убийцей будет смот­рительница приюта святой Марии. Пси­хологический детектив с эпиграфами из знаменитых авторов к каждой главе и сплош­ной Фрейд.

– Если хочешь Фрейда, делаю ставку на дядю убитой. Тут уж простор для вся­кой психологической чепухи. Так вот, он жестокий, бездарный человек, который, про­знав про ребенка, выгнал ее из дома. Но как все пуритане в романах, он и сам мер­завец. Крутил роман с девчонкой, с ко­торой познакомился на репетициях хора, а теперь она со своим ребенком оказалась в том же приюте, что и будущая жертва. Скоро Салли узнает правду о своем негодяе дяде и начинает шантажировать его, требуя тридцать шиллингов в неделю за то, что будет мол­чать. Понятное дело, не мог он рисковать. Слишком добропорядочный он джентльмен.

– А что Салли делала с тридцатью шил­лингами?

– Открыла счет в банке на имя ребен­ка. В конце концов все это обнаружится.

– Если бы так. Но ты забыл о будущей невестке жертвы? Там-то найти мотив со­всем ничего не стоит.

– Она не убийца, – тут же перебил Фе­ликс.

– Черт тебя дери, Феликс! Кто просит тебя быть тактичным?

– Я твердо знаю, ты не убивала Салли Джапп. Ты хочешь, просто так, шутки ради, чтобы я следил за тобой, отмечал все по­дозрительное и странное.

– Я ведь ненавидела ее, Феликс. В самом деле ненавидела.

– Ну и что? Да, ненавидела. Это твои личные трудности. Но держи себя в руках, не выкладывай, что у тебя на душе, поли­ции. Без сомнения, они стоящие мужики и ведут себя прекрасно. Только вот вооб­ражение у них хреновое. Но сила их – в смекалке. Она – основа основ работы сыщика. Знают сами, что делать и как, не подбрасывай им мотив преступления. Пусть попотеют за денежки налогоплатель­щиков.

– Думаешь, Далглиш выйдет на убий­цу? – помолчав, спросила Дебора.

– Далглиш, думаю, уже понял, кто убий­ца, – ответил спокойно Феликс. – А вот иметь достаточно доказательств, чтобы вынести обвинение, – дело другое. Сегодня днем, может, мы узнаем, что успела полиция и что они готовы сообщить нам. Далглишу, не исключено, доставляет радость держать нас в напряжении, но рано или поздно он раскроет свои карты.

Дознание обернулось и облегчением, и ра­зочарованием. Коронер[16] пришел без при­сяжных. Он оказался мужчиной с тихим голосом и лицом, напоминающим грустную морду сенбернара, который, казалось, по ошибке втянут в расследование. При этом он был опытным и не терял времени впус­тую. Деревенских пришло меньше, чем ожидали Макси. Может, они берегут свое время и энергию для более интересного мероприятия – для похорон. Но те, кто пришел, вели себя умнее, чем раньше. Ко­ронер представил дело на первый взгляд до чрезвычайности простым. Свидетелем по опоз­нанию жертвы была нервная, невыразительная маленькая женщина, оказавшаяся теткой Салли. Выслушали показания Стивена Макси, он быстро сообщил фактические детали того, как был найден труп. Согласно медицин­ской экспертизе, смерть наступила вследствие повреждения блуждающего нерва, когда жертву душили руками, наступила очень быстро. В желудке обнаружено полтора грана кислоты барбитурата. Коронер задавал только вопросы, которые помогали установить факты. Полиция попросила отсрочки и получила ее. Никаких формальностей, почти дружеская обстановка. Свидетели пристроились на стульях, на которых обычно сидели детишки во время занятий в воскресной школе, а коронер возвышался над собравшимися с кафедры учителя. На подоконниках стояли цветы в банках из-под повидла, а на стене висели картинки на холсте, на которых цвет­ным карандашом был изображен путь хри­стианина от крещения до похорон. В та­ком невинном и непривычном месте суд, со всеми формальностями, но без суеты, установил, что Сара Лилиан Джапп умер­ла насильственной смертью.

2

Теперь предстояло пережить похороны. На них – не то что на дознание – можно было не ходить, но миссис Макси первая приняла решение. Она не колебалась и сразу заявила о своем намерении присутствовать на похоронах. В обсуждение она особен­но не вдавалась, но причины и так были ясны. Салли Джапп умерла в их доме, у них на работе. Ее родственники ни за что не простят ей, что умерла она так же необычно и дико, как и жила. Они не будут принимать участия в похоронах, их орга­низует приют святой Марии, он же опла­тит все расходы. Но Макси пойдут не по­тому, что надо, чтобы хоть кто-то был, – это их долг. Если в твоем доме умирает че­ловек, ты обязан присутствовать на похо­ронах. Миссис Макси ничего этого вслух не говорила, но дала сыну и дочери понять, и весьма однозначно, что этикет предпи­сывает им присутствовать на похоронах, что гостеприимные хозяева должны, коли не­счастливо сложатся обстоятельства, проводить своих гостей и до могилы. Раздумывая о жизни в Мартингейле во время расследования, Дебора даже не представляла себе, сколь важную роль будут играть сравнительно не­значительные правила этикета и соблюде­ние хорошего тона. Ей казалось странным, что все треволнения по поводу того, что ждет их в будущем, отступят, во всяком случае на время, перед проблемой – посылать или нет от семьи Макси венок на похороны, а если посылать, какие слова соболезнова­ния больше подойдут к случаю. И снова миссис Макси четко знала, как поступить: она просто спросила, пошлют ли они об­щий венок или Дебора пошлет лично от себя. Стивена освободили от этих похоронных волнений. Полиция разрешила ему вернуться в больницу сразу после дознания, он не будет в Мартингейле раньше вечера буду­щей субботы, разве что ненадолго заедет. Никто и не хотел, чтобы он посылал ве­нок лично от себя, только лишний повод для местных сплетниц. Он имел веские при­чины вернуться в Лондон, заняться рабо­той. Даже Далглиш понимал, что нечего ему толочься в Мартингейле до бесконеч­ности только ради того, чтоб быть под ру­кой у полицейских.

Хотя у Кэтрин были те же основания воз­вратиться в Лондон, она к ним не прибег­ла. У нее еще осталось семь дней от отпус­ка, и она с радостью поживет в Мартин­гейле. Она сообщила об этом главной мед­сестре – та отнеслась весьма сочувствен­но. Она понимала, что от нее будет хоть какая-то помощь миссис Макси. Безусловно, она сможет помочь. Ведь нужен постоян­ный уход за Саймоном Макси, расследо­вание, которое ведет Далглиш, нарушает заведенный ритм в доме, да и Салли те­перь нет.

Как только выяснилось, что мать поедет на похороны, Дебора, подавив в себе зло­бу и отвращение ко всему случившемуся, ограничилась лаконичным сообщением, что будет там. Ее не удивило, что Кэтрин вы­разила то же самое намерение, а вот решение Феликса поехать с ней оказалось полной неожиданностью и обрадовало ее.

– Вовсе это не обязательно, – сказала она раздраженно. – Не понимаю, к чему такой шум развели. Лично мне все это от­вратно, если хочешь поехать, выставить себя на общее посмешище, поезжай, вход бес­платный.

Она выскочила из гостиной, через не­сколько минут вернулась и произнесла с обес­кураживающей церемонностью:

– Прости, Феликс, что я нагрубила тебе. Конечно, раз хочешь, поедем. Очень мило с твоей стороны, что ты надумал.

Феликс вдруг разозлился на Стивена. Ко­нечно, у парня серьезные причины – рабо­та не ждет, но до чего же противно: он мол­ниеносно находит предлог улизнуть от ответ­ственности и неприятностей, и всегда так. Дебора и его мать, конечно же, не замеча­ют этого, а Кэтрин Бауэрз, глупая курица, готова все простить Стивену. Ни одна из них не переложит свои заботы или неприятности на плечи Стивена. Но сумей этот молодой человек, подумал Феликс, контролировать свои донкихотские импульсы, ничего бы не случилось. Феликс, собираясь на похороны, был вне себя от бешенства, но гнал от себя мысль, что его гнев вызван отчасти усталос­тью, отчасти завистью.

Еще один чудесный день выдался. Люди оделись по-летнему, девицы в сарафанах, более пригодных для пляжа, чем для клад­бища. Многие прямо с пикников примча­лись, прослышав, что на церковном дво­ре их ждет увлекательное развлечение. Яви­лись, нагруженные остатками недоеденных закусок, некоторые даже дожевывали бу­терброды и апельсины. Но на краю моги­лы вели себя как полагается. Смерть вы­зывает во всех поголовно синдром рыданий, тех, кто нервно хихикал, очень скоро ус­мирили гневные взгляды праведников. Дебору злило не столько то, что эти люди так глу­по себя ведут, сколько то, что они сюда заявились. Она кипела. Потом она даже рада была, что так нервы разыгрались, – не ос­талось сил ни горевать, ни смущаться.

Макси, Феликс Херн и Кэтрин Бауэрз стояли у разверстой могилы рядом с мисс Лидделл, стайка девушек из приюта свя­той Марии сгрудилась позади них. Немно­го поодаль незнакомый священник из чу­жого прихода отпевал другого покойника. Небольшая группа людей в черном тесным кольцом окружила могилу, словно совер­шая некий таинственный ритуал, не пред­назначенный для любопытных глаз. На них никто не обращал внимания, и голос их священника тонул в шорохах, обрывках слов тех, кто провожал Салли. Потом люди в черном тихо пошли прочь. «Они-то достойно похоронили своего покойника», – подумала Дебора. И вот отец Хинкс стал говорить прощальные слова. Он благоразумно обо­шел молчанием обстоятельства смерти Салли, сказал лишь, что пути провидения неис­поведимы и покрыты тайной; это утверж­дение некоторые слушатели могли бы ос­порить, присутствие здесь полиции пред­полагало, что по крайней мере часть этой тайны дело рук человеческих.

Миссис Макси проявляла живой инте­рес ко всей церемонии, ее громкое «аминь» звучало выразительной поддержкой каждой фразы молитвы, она ловко перелистывала страницы молитвенника и помогала двум приютским девицам найти нужное место, когда горе или смущение, переполнявшие их, мешали им справиться с молитвенни­ком. К концу панихиды она подошла к могиле и постояла, глядя на гроб. Дебора скорее почувствовала, чем услышала ее вздох. По непроницаемому лицу ее матери никто не догадался бы, что означал сей вздох, по­том она повернулась к собравшимся. На­тянула перчатки и наклонилась прочитать одну из траурных открыток, а потом подо­шла снова к дочери.

– Какая чудовищная публика! Можно подумать, что им нечем больше занять­ся. Но бедняжка любила представления, ей бы понравились эти похороны. Что делает этот мальчик? Это твоя мама? Без сомне­ния, ваш малыш знает, что прыгать на могилах нехорошо. Приглядывайте за ним, раз приводите на церковный двор. Тут свя­тая земля, а не школьный стадион. И во­обще, похороны – не развлечение для детей.

Мать с ребенком затрусили следом за ними – две бледные испуганные мордочки, жидкие волосенки. Потом, затравленно взглянув назад, женщина оттолкнула маль­чишку от себя. Яркое, крикливое цвет­ное пятно расползлось, парни разобрали свои велосипеды, стоявшие в зарослях маргариток у церковной ограды, фотографы стали укладывать свои аппараты. Одна-две группки все еще ждали, перешептываясь и выжидая случая прошмыгнуть мимо вен­ков. Церковный сторож завладевал пра­вами наследства на апельсиновые шкур­ки и бумажные пакеты, бормоча себе что-то под нос. Могила Салли горела всеми цветами радуги. Красные, голубые, зо­лотистые тона полыхали над сложенным холмиком дерном и деревянными подпорками, словно пестрое лоскутное стеганое одеяло, и запах жирной земли мешался с запахом цветов.

3

– Это тетка Салли? – спросила Дебора.

Худая, нервная женщина с некогда ры­жими волосами разговаривала с мисс Лидделл. Они направлялись вместе к церков­ным воротам.

– Конечно, это та же самая женщина, которая давала показания при опознании трупа Салли.

– Если это ее тетка, давай отвезем ее домой. Автобусы днем ходят с большими интервалами.

– Верная мысль, заодно поболтаешь с ней, – ответил Феликс с пониманием.

Дебора предложила это, исходя исклю­чительно из лучших побуждений, – хотела подвезти женщину, чтобы та не ждала на солнцепеке. Но практическая выгода от этого предложения теперь стала очевидной.

– Пускай мисс Лидделл представит тебя ей, Феликс. А я подгоню машину. Заод­но узнаешь, где Салли работала до того, как забеременела, кто отец Джимми и так ли уж любил Салли ее дядя.

– За две-три минуты светского разго­вора вряд ли получится.

– Мы должны по дороге все у нее вы­ведать. Попытайся, Феликс.

Дебора промчалась на всех парах мимо матери и Кэтрин, не нарушив, правда, этикета и предоставив Феликсу поле дея­тельности. Женщина и мисс Лидделл вышли на дорогу и остановились попрощаться. Издалека казалось, что они выполняют какой-то ритуальный танец. Сначала приблизи­лись друг к другу обменяться рукопожатия­ми, потом отскочили в разные стороны. Затем мисс Лидделл повернулась было спиной, но снова качнулась к своей собеседнице, чтобы еще кое-что сообщить, и фигурки опять сошлись.

Пока Феликс приближался к ним, они повернулись к нему, и он увидел, как за­шевелились губы у мисс Лидделл. Он при­соединился к ним, неизбежные представ­ления были сделаны. Худая рука в деше­венькой черной перчатке на секунду робко дотронулась до его руки и тотчас же опус­тилась. Даже по этому вялому, молниенос­ному прикосновению Феликс понял, что она вся дрожит. Беспокойные серые глаза косили в сторону, пока он говорил.

– Миссис Рискоу и я хотели бы вас под­везти домой, – сказал он мягко. – Автобус придется долго ждать, а мы с удоволь­ствием проедемся.

Ему и вправду хотелось проехаться. Она мялась. Мисс Лидделл явно решила, что неприлично отклонять это, хоть и весьма неожиданное, предложение, его спокойно можно принять, она уговаривала тетку Салли согласиться, тут и Дебора подкатила на «рено» Феликса; вопрос был решен. Деборе пред­ставили тетку Салли как миссис Виктор Проктор, ее удобно устроили рядом с Де­борой на переднем сиденье, никто и слова сказать не успел. Феликс сел сзади, ко­нечно, ему претила вся эта затея, но он предвкушал удовольствие, которое он по­лучит, наблюдая Дебору в действии. «Под­метки на ходу рвет», – подумал он, когда машина полетела с холма вниз. Интерес­но, далеко ли им ехать и предупредила ли Дебора мамашу, что они задержатся?

– Я приблизительно знаю, где вы жи­вете, – услышал он ее слова. – Это на выезде из Кэннингбери, верно? Мы про­езжаем мимо, когда едем из Лондона. Но вы мне покажете дорогу. Очень мило с ва­шей стороны, что вы согласились, чтобы мы подвезли вас домой. Похороны – ужасная вещь.

Слова произвели совершенно неожиданный эффект. Миссис Проктор вдруг заплакала – не шумно, чуть заметно, почти не из­менившись в лице. Казалось, она просто не смогла удержать слезы, они текли ручь­ями по щекам и капали на ее сложенные руки. Она заговорила тихо, но четко, гул мотора не заглушал ее голоса. А слезы без­звучно и неизбывно текли по щекам.

– Не надо было мне приезжать. Мистер Проктор рассердится, если узнает. Но он до моего приезда не вернется, а Берил в школе, так что он не узнает. Узнает – рас­сердится. Сама себе она такую постель при­готовила, пусть и лежит там. Вот что он говорит, и винить его нельзя. Ведь он столько для нее сделал! Мы никогда не различали Салли и Берил. Никогда. Я буду повторять это до самой смерти. Не понимаю, за что нам такое горе.

Эти беспрерывные причитания несчаст­ной злили Феликса своей бессмысленнос­тью. Он и не знал, что Прокторы отказа­лись от Салли, как только она заберемене­ла, и, конечно же, теперь не хотят быть причастными к ее смерти. Он наклонился вперед, чтобы лучше слышать, Дебора что-то сказала, словно пытаясь подбодрить миссис Проктор. Феликс не уловил, что именно. Теперь она их заговорит, слишком долго все держала в себе, толку, правда, от этого будет мало.

– Мы ее воспитьшали, как полагается. Никто нас не упрекнет. А приходилось туго. Ее занятия в школе оплачивал муниципа­литет, но ведь мы должны были ее кормить. Она была трудной девочкой. Я иногда ду­мала, оттого это, что ее контузило, да и мистер Проктор другим был. Мы ведь тог­да все вместе жили. У нас был домик в Стоук-Ньюингтоне. Бомбили не часто, мы чув­ствовали там себя в безопасности в бомбо­убежище Андерсена[17].

Снарядом убило Лил и Джорджа. Ничего не помню, что было, как меня откопали. Они мне долго потом о Лил не говорили. Нас спасли, но Лил была уже мертвой, а Джордж умер в гос­питале. Нам еще повезло. Во всяком слу­чае, я считаю, что повезло. Мистер Про­ктор долго еще мучился, инвалидом остался. Но все говорили, что нам повезло.

«Как и мне, – подумал с горечью Фе­ликс. – Я тоже везучий».

– А потом вы взяли Салли, вы ее вос­питывали, – подсказала Дебора.

– Больше некому было. Моя мама взять ее не могла. Стара уже было. Я считала, что Лил одобрила бы наше решение, но от таких мыслей любить ребенка больше ведь не станешь. Она, конечно, не была обая­тельным ребенком. Не то что Берил. Ког­да Берил родилась, Салли исполнилось десять лет, не на пользу ей пошло, что она так долго одна росла. Но мы к девочкам оди­наково относились. Что у одной было, то и у другой – уроки музыки и прочее. И вот теперь такое. Полицейские к нам на­ведывались после ее смерти. Они были в штатском, но ведь сразу ясно, кто к тебе заявился. И соседи догадались. Начали рас­спрашивать, кто он, а нам откуда знать.

– Кто убийца? – недоверчиво спроси­ла Дебора.

– Да нет. Кто отец. Наверно, дума­ют, что он и убил. Но мы ничего сами не знаем.

– Небось расспрашивали, где вы были той ночью.

Первый раз миссис Проктор заметила, что плачет. Начала копаться в сумочке, вытирать щеки. Она потеряла, видно, уже интерес к разговору. Не похоже, чтоб она такие слезы по Салли лила, думал Феликс. Может, это в ней всколыхнулись воспоми­нания о Лил, Джордже, беззащитном мла­денце, который остался сиротой, – отто­го и слезы? Или же просто усталость и не­удачная судьба? Точно услыхав его вопрос, она сказала:

– Не знаю, отчего я плачу. Слезами мертвого не вернешь. Наверно, отпевание так на меня подействовало. Мы тот гимн и Лил пели: «Царь любви – мой пастырь». Но он не для них, по-моему. Вы про по­лицейских спрашивали? Вас они тоже не­бось помучили. И к нам приходили. Я им сказала, что была в ту ночь дома с Верил. Они спросили, ездили ли мы на церков­ный праздник в Чадфлит. Я ответила, что ничего о нем не знала. Потому и не езди­ли. И Салли давно не видели, не хотели приходить к людям, у кого она работает, и все вынюхивать. Я прекрасно помню этот день. Действительно, странный день выдал­ся. Мисс Лидделл утром позвонила мистеру Проктору, она не звонила с тех пор, как Салли на новую работу пошла. Трубку взяла Верил, у нее даже настроение испортилось. Решила, что-то случилось с Салли, раз мисс Лидделл звонит. А той, видите ли, ска­зать надо было, что у Салли все распрек­расно. Странно как-то. Она ведь знала, что нам и слушать-то про нее не хочется.

Сообщение это, судя по всему, и Де­бору удивило, потому что она спросила:

– Мисс Лидделл раньше звонила вам, рассказывала, как у Салли обстоят дела?

– Нет. Ни разу с тех пор, как Салли переехала в Мартингейл. Она нам только тогда позвонила, поставила нас в извест­ность. Больше не припомню. Может, она и писала Проктору, но не думаю. Навер­но, считала, что, раз Проктор опекун, она должна сообщить нам, что Салли уехала из приюта. Но он раньше опекуном был, а как ей стукнуло двадцать один год и она стала самостоятельной, нас уже не касает­ся, куда она|уехала. Ей до нас никогда дела не было, ни до кого, даже до Верил. Я решила прйти на похороны, потому что нехорошо выглядело бы, если никто из род­ственников не пришел бы проститься, пусть Проктор сердится. Хотя он прав. Мертво­му не поможешь, если хоронить придешь, я только зря расстроилась. И сколько наро­ду собралось! Делать, что ли, людям нечего?

– Значит, мистер Проктор не видел Салли с тех пор, как она уехала от вас? – выяс­няла Дебора.

– Нет. Да и зачем бы ему ее видеть?

– Полагаю, полиция спрашивала его, где он был в ту ночь, когда ее убили. Они всегда спрашивают. Конечно, это простая формальность.

Дебора могла не беспокоиться, что ее вопросы бестактны.

– Они чудно допрашивают. Говорят с тобой так, будто ты что-то знаешь. Задава­ли вопросы насчет Салли, ждала ли она от кого-нибудь наследства, с кем дружила. Словно она важная птица. Позвали Берил, спросили насчет звонка мисс Лидделл. Даже спросили у Проктора, что он делал в ночь, когда Салли умерла. Не скоро мы ту ноч­ку забудем. У него авария с велосипедом случилась. Его дома до двенадцати ночи не было, явился в ужасном виде, губа распухла, велосипед весь покорежен. И часы потерял, очень мы расстроились – они ему от отца достались, настоящие золотые. Он всегда говорил, они очень дорогие. Поверьте мне, мы ту ночь ох как не скоро забудем.

Миссис Проктор совсем справилась со слезами и переживаниями после похорон и тараторила безумолчно – так случается с людьми, которые больше привыкли слушать, чем говорить. Дебора легко и уверенно вела машину. Руки лежали на руле, а синие глаза не отрываясь следили за дорогой, но Фе­ликс почти не сомневался, что мыслями она далеко. Она сочувственно хмыкала, слушая рассказ миссис Проктор, потом подытожила:

– Какая нервотрепка для вас обоих! Вы, наверно, переволновались, что он так по­здно вернулся. Как же это случилось?

– Он съезжал с холма где-то на пути в Финчуорти. Где именно, не знаю. На боль­шой скорости спускался, а кто-то бросил осколок стекла на дорогу. Переднюю шину, конечно, прокололо, он потерял равнове­сие и упал в канаву. Он мог насмерть раз­биться или покалечиться, я ему сказала, а если б так получилось, один Господь зна­ет, сколько бы он там пролежал, дорога-то совсем в тех местах пустынная. Часами будешь валяться, ни одна душа не появит­ся. Проктор не любит кататься по людным дорогам, да оно и понятно. Пока один не останешься, покоя не жди.

– А он любит кататься на велосипеде? – спросила Дебора.

– Безумно. И всегда любил. Конечно, теперь он далеко не ездит. С войны, когда в бомбежку попал. А уж в молодости – на­катался! Но поблизости по-прежнему лю­бит покататься, мы его в субботу дома и не видим.

В голосе миссис Проктор звучало об­легчение, не ускользнувшее от ее слушате­лей. «Велосипед и дорожное происшествие – отличное алиби, – подумал Феликс, – но глупо подозревать Проктора – ведь после две­надцати он был уже дома. А от Мартингейла до дома по меньшей мере час, даже если авария придумана и он мчал всю дорогу на велосипеде. Да к тому же с чего бы ему ее убивать, не убил же он ее до того, как ее взяли в приют, а с тех пор он с ней и не виделся даже». Феликс проигрывал в уме вариант с наследством, которое переходит в случае смерти Салли – Берил Проктор. Но в душе он понимал, он ищет не убий­цу Салли Джапп, а человека, которого по­лиция могла бы заподозрить в совершении преступления, имея на то серьезные осно­вания, тем самым она отвлечется от дру­гих. Что касается Прокторов, то на них слабая надежда, но Дебора вбила себе в голову, что от них можно чего-то добиться. Ее, конечно, беспокоил фактор времени.

– Вы ждали мужа, миссис Проктор? Вы к полуночи совсем, наверно, покой поте­ряли, раз у него нет привычки поздно воз­вращаться?

– Да он часто поздненько приходит и всегда говорит, чтобы я его не ждала, я и не жду. Почти каждую субботу хожу с Бе­рил в кино. У нас есть телевизор, но ради разнообразия надо из дому раз в недельку выбираться.

– Значит, вы спали, когда вернулся ваш муж? – мягко гнула свою линию Дебора.

– У него свой ключ, конечно, так что ждать его не обязательно. Но если бы я знала, что он так поздно придет! Обычно я часов в десять ложусь, когда Проктора еще нет. К тому же в воскресенье утром спешить никуда не надо, но я не сова. Я так полицейским и сказала: «Я не сова». Они тоже спрашивали об аварии, в которую попал Проктор. Инспектор нам посочувствовал. «До двенад­цати его дома не было», – я сказала им. Так что они сами могли убедиться, что ночь у нас тяжелая выдалась и без этого убий­ства Салли.

– Мистер Проктор, наверно, разбудил вас, когда вернулся домой? Представляю, как вы расстроились, когда увидели его.

– Еще бы! Я услышала, что он в ван­ной моется, окликнула его, он и вошел ко мне в спальню. Лицо чудовищное, зеле­ное, в кровавых подтеках, весь дрожит. Не представляю, как он домой добрался. Я вста­ла, вскипятила ему чайник, пока он мыл­ся. Я запомнила время, потому что он спросил у меня. Он же свои часы потерял, а у нас на кухне ходики и в гостиной часы. На них было десять минут первого и на кухонных – то же самое. Я так перепугалась. Легли мы в половине первого, я и не верила, что на следующее утро он подымется. А он под­нялся как ни в чем не бывало. Он всегда первым вниз спускается, ставит чайник. Никому не доверяет чай заваривать, вот и принес мне чашку крепкого чая. Но я бы ни за что не поверила, что он сможет ут­ром в воскресенье рано встать – ведь но­чью на себя не был похож! Его до сих пор дрожь бьет. Вот почему он не явился на дознание. А утром полицейские пришли и со­общили нам о Салли. Долго мы ту ночь по­мнить будем.

4

Они подъехали к Кэннингбери. У све­тофора на углу Хай-роуд и Бродвея, где особенно большое движение, пришлось долго ждать. Видно, в эти часы все тут делали покупки, район был густонаселенный. Тро­туары были буквально запружены домохо­зяйками, которые то и дело, точно их толкал животный, первобытный инстинкт, чертовски медленно переходили дорогу. Магазинчи­ки по обе стороны улицы находились в жи­лых домах, и их огромные витрины выгля­дели довольно нелепо рядом со скромны­ми крышами и маленькими окнами. Рату­ша, будто построенная по чертежам коми­тета безумных, находившихся под парами алкоголя и патриотической спеси, возвы­шалась в своем гордом великолепном оди­ночестве над разбомбленными зданиями, к реконструкции которых только приступали.

Смежив веки от зноя и шума, Феликс твердил сам себе, что Кэннингбери один из самых цивилизованных пригородов, с прекрасно поставленной обслугой, и не каждый согласится жить в тихом георгианском доме в Гринвиче, где с реки тянутся белые хвосты тумана и куда наведываются лишь самые верные друзья. Он повеселел, когда в светофоре загорелся другой свет, и они, следуя указаниям миссис Проктор, вскоре свернули налево от магистрали. Здесь двигались обратным потоком от торгового центра женщины с нагруженными сумка­ми, теснились магазинчики женской одежды и парикмахерские с псевдофранцузскими названиями на вывесках, прибитых над окнами бывших жилых помещений. Через несколько минут они снова повернули на тихую улоч­ку, где тянулись, пока хватало глаз, ряды стандартных домишек. Они были построе­ны по одному проекту, но выглядели все по-разному, потому что перед каждым кра­совался не похожий на соседний палисад­ник. Все были ухоженные. Несколько хо­зяев обозначили свою индивидуальность, посадив араукарии чилийские, пристроив крошечных каменных гномов ловить рыбу из бассейна, соорудив искусственные гро­ты, но большинство удовлетворяло свое тщеславие буйством цвета и ароматов, по­срамлявших скучную безликость коттеджей. Занавески свидетельствовали о продуман­ном, хотя часто и безвкусном выборе и стир­ках, их дополняли занавески из собранно­го в складку кружева или сетки, целомудренно задернутые от любопытных глаз по­шлого мира. Уиндермиер-Крисчент выиг­рывала на фоне других улиц – она была спла­нирована по индивидуальному проекту, ее жители упорно держались за свою исклю­чительность.

Так, значит, здесь был дом Салли Джапп, так плачевно закончившей свой бунт про­тив его уклада. Машина подъехала к дому номер семнадцать, и миссис Проктор, прижав к груди свою бесформенную черную сум­ку, начала дергать дверцу.

– Позвольте мне, – сказала Дебора и перегнулась через нее, чтобы открыть дверцу.

Миссис Проктор выбралась из машины и рассыпалась в благодарностях, но Дебо­ра ее пресекла:

– Право же, не стоит благодарности, мы очень рады подвезти вас. А нельзя ли попросить стакан воды? Глупо, конечно, я понимаю, но в такой зной за рулем жаж­да начинает мучить. Простой воды. Я все­гда предпочитаю воду.

«Господи, ну зачем!» – подумал Феликс, следя, как обе женщины скрываются в Доме.

Интересно, что задумала Дебора, мо­жет, хоть не придется долго ждать. У мис­сис Проктор не было выхода – пришлось пригласить свою благодетельницу в дом. Не вынесешь же стакан воды к машине. Но Феликс-то был уверен, что это вторжение хозяйке не по душе. Она с беспокойством оглянулась на дорогу, перед тем как они вошли в дом, и он понял, что сейчас уже близок роковой час – миссис Проктор в ужасе, что машина не уедет до прихода мужа. Страх, который мучил ее на церковном дворе, вернулся снова. Он почувствовал, как на него накатила волна раздражения. К чему эти номера, как Деборе не стыдно терро­ризировать бедную женщину?!

Деборе были чужды столь тонкие пере­живания, и она без колебаний вошла в го­стиную. Девочка-школьница занималась на пианино, готовила, видно, задание, но ее быстро выдворили из комнаты торопливым приказом: «Принеси стакан воды, дорогая», отданным наигранно-веселым тоном, ка­ким часто родители разговаривают с деть­ми в присутствии посторонних. Девочка вышла с явной неохотой, одарив Дебору долгим, осторожным взглядом. Она была на удивление невзрачным ребенком и все же чем-то напоминала свою кузину. Мис­сис Проктор не представила ее – то ли раз­волновалась и забыла, то ли нарочно их не познакомила, чтобы дочка не знала, где побывала ее мамаша, размышляла Дебора. Если так, наверно, она придумает что-ни­будь, объясняя ее приход, хотя, судя по всему, миссис Проктор не отличается изоб­ретательностью.

Они сели в кресла с пышными, девственно чистыми подушками, на спинке каждого кра­совалась накидка, на которой были выши­ты жесткие, выпуклые шток-розы. Это, бе­зусловно, парадная комната, здесь только принимают гостей или музицируют. На пианино стояли две фотографии юных де­вочек в пачках, они неуклюже склонились в неестественном, угловатом поклоне, на лицах застыли улыбки, на головках – вен­ки из искусственных роз. Одна из них – девочка, только что выбежавшая из ком­наты. Другая – Салли. Странно, как даже в этом возрасте видно, что один и тот же цвет лица и волос, один и тот же костяк в одной проявили неповторимость, в другой – унылую простоту, ничего не обещающую в будущем. Миссис Проктор заметила ее взгляд. – Да, – сказала она, – мы ни в чем ей не отказывали. Ни в чем. И не делали никаких различий. Она занималась музы­кой, так же как Берил, только у нее спо­собностей не было. Но мы всегда к ним относились одинаково. Ужасно, что все так кончилось! А на этой фотографии – мы в день крестин Берил. Это я, мистер Про­ктор, девочка и Салли. Она тогда была такой миленькой, и куда все делось!

Дебора подошла к фотографии. Застывшие на массивных, деревянных с резьбой сту­льях люди на фоне драпированных занаве­сей, отчего фотография казалась более ста­рой, чем была на самом деле. Миссис Про­ктор – помоложе и грудь попышнее – не­умело держит младенца и конфузится в но­вом платье.

Салли надутая. Муж стоит позади них, руки в перчатках по-хозяйски лежат на спинках кресел. Поза довольно неестественная, но лицо непроницаемо. Дебора внимательно всмотрелась в него. Где-то, она-была уве­рена, она видела это лицо, но вспомнить сейчас не могла. В сущности, лицо-то было непримечательное, а фотография десятилетней давности. Она отвернулась от фотографии разочарованная. Она мало что ей сказала, а что именно Дебора хотела узнать – ей самой было непонятно.

Вернулась Берил Проктор со стаканом воды, как видно, выбрала самый лучший и принесла на подносике из папье-маше. Миссис Проктор снова их не познакоми­ла, и Дебора, пока пила, чувствовала, что и мать, и дочка ждут, когда она уйдет. И вдруг ей и самой до смерти захотелось вырваться из этого дома, освободиться от них. И зачем она пошла сюда?! Отчасти от скуки, отчасти надеялась на что-то, а в общем-то из любопытства. Мертвая Салли стала ее интересовать больше, чем интере­совала живая, и ей не терпелось узнать, из какого дома ее выгнали. Теперь ее любо­пытство казалось ей неприличным, а при­ход – просто непрошеным вторжением, она не хотела больше здесь оставаться.

Она попрощалась и вернулась к Феликсу. Он сел за руль, и они молча проехали через весь город, но вот машина вырвалась из цепких лап пригорода и поползла вверх.

– Ну-с, занятия сыском увенчались ус­пехом? – спросил наконец Феликс. – Ты уверена, что хочешь продолжать их?

– Почему бы нет?

– Даже если обнаружишь факты, кото­рые предпочла бы не знать?

– К примеру, что убийца – член моей семьи?

– Я этого не говорил.

– Ты тщательно старался не говорить, но лучше быть честным, чем тактичным. Ты ведь так думаешь, да?

– Если считать, что я убийца, то я до­пускаю эту возможность.

– Ты имеешь в виду то, что произошло в годы Сопротивления. Но это не было убий­ством. И ты не убивал женщин.

– Двоих мужчин убил. Конечно, я стре­лял, а не душил, тогда это казалось необ­ходимым.

– А это убийство тоже казалось необхо­димым – для кого-то, – сказала Дебора.

– Может, все-таки пусть полиция в этом разбирается? Самым трудным для них бу­дет найти улики, чтобы предъявить кому-то обвинение. Если мы начнем вмешиваться, мы сами поможем им с уликами. В деле очень много неясного. Я со Стивеном заб­рался в комнату через окно. Любой другой мог бы сделать то же самое. Каждая соба­ка в деревне знает, где стоит лестница. Факт запертой двери неоспорим. Независимо от того, как убийца попал в комнату, вышел он не из дверей. Вот только снотворное ведет след в Мартингейл, и два эти момента не обязательно взаимосвязаны. Другие тоже имели доступ к лекарству.

– Не много ли ты обращаешь внима­ния на стечение обстоятельств? – спроси­ла холодно Дебора.

– Да каждый день такое случается. Любой суд присяжных может насчитать с полдю­жины таких примеров, с которыми им до­велось столкнуться. Самое вероятное объяс­нение фактов пока что убеждает нас, что кто-то, кого Салли знала, залез к ней че­рез окно и убил ее. Он мог воспользовать­ся лестницей, а мог и не воспользоваться. На стене царапины, видно, он (или она) слез по водосточной трубе, а недалеко от земли сорвался. Полицейские, должно быть, заметили это, но не знаю, как они установят, кто оставил эти царапины. К Салли ведь могли заглядывать гости и до того.

– Конечно, очень соблазнительное объяснение, но почему-то мне не верит­ся. Не похоже это на нее. Я бы и рада поверить, ради нашего же благополучия, но не могу. Мне никогда не нравилась Салли, но поверить, что она крутила налево и направо, не могу. Не надо мне спасе­ния ценой клеветы на несчастную дуру, тем более что она уже не может заступиться за себя.

– Думаю, ты права, – сказал Феликс. – Но не советую делать инспектору такой подарок, сообщать ему свое мнение. Пусть он сам выносит свои суждения насчет Сал­ли. Все дело может рассыпаться, как карточный домик, если будем трезво рассуждать и побольше молчать. Самую большую опасность представляют снотворные и найденный пузырек – одно с другим явно связано. Но таблетки были положе­ны в твою кружку. Их туда кто угодно мог бросить.

– Даже я.

– Даже ты. А может, Салли. Она взя­ла твою кружку, чтобы позлить тебя. Думаю, так и было. Но положила таблетку в кружку, потому что задумала страшное де­ло – решила выспаться. Там была несмер­тельная доза.

– В таком случае почему пузырек был спрятан?

– Ну хотя бы потому, что некто ошиб­ся, подумав, что таблетки в кружке и убийство связаны между собой, захотел утаить этот факт, или же этот человек знал, что они не имеют отношения к убийству, но решил впутать в преступление семью. Пометил колышком с твоим именем, это значит, что хотел втянуть тебя. Так что тебе есть о чем теперь раздумывать.

Они въехали на вершину холма Чадфлита. Под ними раскинулась деревня, над деревьями возвышались высокие серые трубы Мартингейла. Вот они и дома, подавлен­ность и страх, отступившие ненадолго, снова нависли над ними черной тучей.

– Если они так и не раскроют преступ­ления, – сказала Дебора, – ты понима­ешь, что мы не сможем счастливо жить в Мартингейле? Ты разве не подумал ни разу, что ты должен знать правду? И никогда не допускал мысли, что преступление совер­шено Стивеном или мной?

– Тобой? Не такими пальчиками и но­готками. Ты не заметила, что убийце потребовалось немало сил и шея Салли в си­няках, но не поцарапана? Стивен – это еще можно допустить. Но с таким же успехом подойдут Кэтрин, или твоя мать, или Марта. Или я. Слишком много людей на подозре­нии, и в этом наше спасение. Пусть Далг­лиш делает выбор. А насчет твоих слов, что ты не сможешь жить в Мартингейле, пото­му что нераскрытое преступление будет терзать тебя, – полагаю, что за последние триста лет в этом доме свершилось достаточно на­силий. Не все твои предки вели скромный и праведный образ жизни, хотя их отпева­ли священники. Через двести лет смерть Салли Джапп станет еще одной легендой, кото­рой будут пугать своих правнуков на День Всех святых. А если ты действительно не можешь оставаться в Мартингейле, есть еще Гринвич. Больше докучать тебе своими пред­ложениями не буду, но ты знаешь о моих чувствах к тебе.

Голос его звучал почти бесстрастно. Руки лежали небрежно на руле, он смотрел на дорогу внимательно, но без особого напря­жения. Он верно знал, о чем она сейчас думает, потому что сказал:

– Пусть это тебя не беспокоит. Я не стану усложнять тебе жизнь и не буду навя­зывать свою помощь. Просто не хочу, чтобы мордовороты, которые попадаются тебе на пути, неправильно истолковали мое пове­дение.

– А ты по-прежнему хотел бы на мне жениться, если бы я сбежала?

– Не слишком ли мелодраматичная пер­спектива? А что еще каждый из нас делал последние десять лет? Но если ты готова выйти замуж, лишь бы сбежать из Мартингейла, не стоит приносить такую жертву. Когда мы выезжали из Кэннингбери, мы повстреча­ли Далглиша с его помощником. Полагаю, они направлялись по тому же маршруту. Твоя интуиция насчет Проктора не обманывает тебя.

Они молча поставили машину в гараж и вошли в прохладную прихожую. Вверх по лестнице поднималась Кэтрин Бауэрз. Она несла поднос, прикрытый салфеткой, и от ее белого нейлонового халата, который она обычно надевала, когда дежурила возле Саймона Макси, веяло прохладой и целе­сообразностью. Малоприятно видеть, как другой умело, у всех на виду выполня­ет обязанности, которые, по совести ска­зать, – твоя забота. У Деборы хватило че­стности признаться себе, отчего она вдруг разозлилась. Она попыталась скрыть свою злость непривычной для нее словоохотли­востью.

– Ужасные похороны, верно, Кэтрин? Простите нас с Феликсом, что мы сбежа­ли. Отвезли домой миссис Проктор; я вдруг решила, что убийца – этот негодяй дядя Салли.

На Кэтрин ее слова не возымели дей­ствия.

– Я спросила инспектора о дяде, когда он допрашивал меня во второй раз. Он сказал, что у полиции есть все основания считать, что мистер Проктор не мог убить Салли. Но он не объяснил, какие. По-моему, это его забота. Один Бог знает, сколько и без того в доме дел.

И она пошла наверх. Глядя ей вслед, Дебора сказала:

– Я, может, жестокая, но, если убий­ца – один из обитателей Мартингейла, я бы предпочла, чтобы это была Кэтрин.

– Не похоже, – сказал Феликс. – Не могу себе представить, что она способна на убийство.

– А всех нас представляешь? Даже маму?

– Ее как раз могу, думаю, она спо­собна, если сочла бы, что это необходимо.

– Не верю, – сказала Дебора. – Но даже если бы это было правдой, ты мо­жешь представить себе, чтобы она не приз­налась, – ведь полиция оккупировала Мартингейл, подозревают других людей, мисс Лидделл и Дерека Пуллена, к примеру?!

– Нет, – ответил Феликс. – Нет, этого представить не могу.

Глава 7

1

«Розовый коттедж» на Нессингфорд-роуд радовал глаз: старинная постройка конца во­семнадцатого века, скорее всего, в нем жили раньше сельскохозяйственные рабочие, и какой-нибудь проезжавший мимо автомобилист не без основания решил бы, что из него может получиться славный дом, приложи к нему руки. В руках Пуллена он превра­тился в копию муниципального дома, ка­ких сотни тысяч. Огромная гипсовая овчарка водрузилась на подоконнике, заслонив со­бой весь оконный проем гостиной. За ней – подхваченные голубой лентой кружевные занавеси спадали изящными складками. Парадная дверь вела прямиком в гостиную. Здесь страсть Пуллена к современному ин­терьеру вышла из берегов, в результате по­лучилось нечто на удивление раздражающее и нелепое. Одна стена была оклеена обо­ями – розовые звезды по голубому полю. Противоположная стена просто выкрашена в розовый цвет – в тон звездам. Стулья обиты голубым в полоску материалом, очевидно, специально подобранным в тон обоям. Блед­но-розовый волосяной ковер здорово пост­радал от шлепавших по нему туда-сюда грязных башмаков. Все – неряшливо, непрочно, непросто, с вывертом. На Далглиша дом произвел гнетущее впечатление.

Дерек Пуллен и его мамаша были дома. Миссис Пуллен прореагировала не так, как это подобает нормальной женщине, когда в дом приходит полиция, расследующая дело об убийстве, – она встретила их потоком слов, словно давно уже поджидала их, никуда из дома не выходила. Фразы накатывали одна на другую. Как она рада их видеть… ее брат – полицейский констебль… мо­жет, слышали о нем… Пуллен в Баркинг-вэе… всегда лучше сказать полицейским правду… да нет, им-то нечего особенно сказать… бедняжка миссис Макси… ушам своим не поверила, когда мисс Лидделл сказала ей… дома Дереку сказала, он тоже не по­верил… такую приличный человек не выбе­рет… а Макси такие гордые… такая дев­чонка сама себе беду находит. Пока она ло­потала, ее бледные глазки бессмысленно блуж­дали по лицу Далглиша. В глубине ком­наты стоял ее сын, собравшись с духом перед неизбежным.

Итак, Пуллен узнал о помолвке поздно вечером в субботу, полиция уже установи­ла, что вечером он был в Королевском те­атре, в Стрэтфорде, с компанией со сво­ей работы, на празднике не был.

Далглишу с трудом удалось выпроводить говорливую миссис Пуллен на кухню и за­дать ее сыну несколько вопросов. Дерек тоже сердито выговаривал матери, чтобы она их одних оставила. Он явно ждал прихода Дал­глиша. Когда мать сказала, что пришли Далглиш с Мартином, он вскочил со сту­ла с решительным и вместе с тем жалост­ным видом человека, потратившего все свои скудные душевные запасы на ожидание этой минуты. Далглиш беседовал с ним очень мягко. Словно с собственным сыном гово­рил, Мартин уже знал эту его манеру. На­дежный способ, когда имеешь дело с не­врастениками, людьми эмоциональными, особенно если их тяготит чувство вины. Чувство вины, думал Мартин, – забавная вещь. Парнишка этот небось и виноват-то только в том, что пару раз обнял ее да по­целовал, но покоя ведь себе не найдет, пока не выложит все кому-нибудь. С другой сто­роны, он может быть убийцей. Если так, страх заставит его молчать подольше. Но в конце концов он расколется. Скоро он пой­мет, что Далглиш – терпеливый, нестрогий, всемогущий заступник, духовный отец, перед которым он жаждет открыться. А по­том – другая беда; попробуй застенографируй его бред – начнет себя обвинять, виноватиться. Сам себя выдаст, Далглиш это от­лично знал. Сержант Мартин, не отличав­шийся сентиментальностью, не раз думал, до чего же у сыщика паршивая работенка.

Но пока что Пуллен вел себя на допро­се нормально. Признался, что проходил мимо Мартингейла в субботу поздно вечером. За­нимался, готовился к экзаменам и решил перед сном прогуляться. Он часто гуляет поздно вечером. Мать может подтвердить. Он взял конверт из Венесуэлы, найденный в комнате Салли, нацепил погнутые очки и, близоруко щурясь, стал рассматривать нацарапанные даты. Потом тихо сказал, что это он писал. Конверт – от его друга из Южной Америки. Он записал на нем вре­мя, когда сможет повстречаться с Салли Джапп. Не помнит, когда отдал его ей, но даты – дни их свиданий в прошлом месяце.

– Она обычно запирала дверь и спуска­лась к вам по водосточной трубе? – спро­сил Далглиш. – Не бойтесь выдать ее сек­рета. Мы нашли отпечатки ее рук на тру­бе. Что вы делали во время ваших свида­ний?

– Пару раз гуляли по саду. А чаще си­дели в старой конюшне, что напротив ее комнаты, и разговаривали. – Ему вид­но, показалось, что на лице Далглиша не­доверие, он вспыхнул и сказал, оправды­ваясь: – Мы не занимались любовью, если вы об этом. Мне кажется, все полицей­ские подозревают в людях только грязные намерения, но она была не такой.

– А какой? – мягко спросил Далг­лиш. – о чем вы говорили?

– Да о чем угодно. Обо всем. Ей не хватало приятеля-сверстника. Ей, конечно, несладко жилось в приюте, но там можно было с дев­чонками пошутить. У нее была поразитель­ная мимика. Я буквально видел и слышал как лопочет мисс Лидделл. Она и о своем доме рассказывала. Ее родители погибли в воину. У нее все по-другому бы сложилось если бы они были живы. Отец у нее пре­подавал в университете, они совсем не так жили, как ее тетка. Культурно жили., по-другому, в общем.

Далглиш подумал, что Салли Джапп очень любила давать волю воображению, а в Де­реке Пуллене она нашла доверчивого слу­шателя. Но в этих свиданиях было еще что-то, о чем Пуллен предпочел не рассказы­вать. Девчонка использовала его в каких-то целях. Но в каких?

– Вы приглядывали за ее малышом, когда она ездила во вторник в Лондон накануне смерти?

Это был выстрел в темноте, но Пуллен вроде бы и не удивился, что Далглиш зна­ет об этом.

– Да. Я работаю в муниципалитете и могу, когда надо, взять отгул. Салли ска­зала, что ей надо поехать в город. Почему бы ей не съездить, подумал я. Может, в кино хочет сходить или по магазинам пройтись Другие же матери могут…

– Странно, что Салли не оставила ма­лыша в Мартингейле, раз ей надо было ехать в Лондон. Миссис Балтитафт, верно, иногда оставалась с ним. Эта конспирация, прав­да, какая-то неестественная.

– Салли всегда так. Любила секреты. Я думаю, когда она убегала по ночам из Мартингейла, она получала удовольствие от самого этого факта. Иногда мне казалось, что не так-то уж она и радуется нашим сви­даниям. Беспокоилась за малыша, ко сну ее клонило. Но ей нужны были эти свида­ния. Сама мысль, что она убегает из дома, доставляла ей на следующее утро удоволь­ствие.

– А вы не говорили ей, что если о ва­ших свиданиях прознают, то всыпят вам обоим?

– Мне-то с какой стати? – ответил Пуллен мрачно.

– Вы, по-моему, только прикидывае­тесь простачком. Готов поверить, что вы с мисс Джапп не были любовниками, по­тому как думаю, что умею разбираться, когда мне лгут, а когда правду говорят, да и слова ваши совпадают с тем, что я знаю о вас. Но ведь вы вряд ли можете рассчитывать, что другие окажутся столь же понятливы­ми. Факты истолковываются с точки зре­ния общепринятых взглядов так, как боль­шинство видит их, особенно в конкретных обстоятельствах.

– Это верно. Раз у девушки незаконный ребенок, она должна быть нимфоманкой.

Парнишка произнес последнее слово не­уверенно, будто он только что узнал его и в первый раз применил.

– Видите ли, я сомневаюсь, знают ли они, что это слово обозначает. Может, у людей действительно мерзкие мозги, но просто удивляет, как часто эта мерзость торжествует. Не думаю, что Салли Джапп была до кон­ца откровенна с вами, когда убегала из Мартингейла в конюшни. Наверняка вы тоже об этом задумывались.

– Да, согласен.

Парень убито глядел в сторону, а Далг­лиш ждал. Он чувствовал, что тот еще что-то хочет ему объяснить, но мучается от своего косноязычия, от того, что не сообразит, как объяснить двум полицейским офицерам, которые и знать-то ее не знали, какая она, Салли, – живая, веселая, бесшабашная. Да это и понятно. Он не сомневался в том, как рассказ Пуллена будет воспринят при­сяжными заседателями, и радовался, что это уж не его забота – втолковывать дю­жине мужиков, что молоденькая, хорошень­кая и уже попавшая к судьбе в немилость женщина по ночам выскальзывала из спальни, бросала малыша, хоть и ненадолго, исклю­чительно из любви к задушевным беседам с Дереком Пулленом.

– Мисс Джапп никогда не говорила вам, что боится кого-нибудь, что у нее есть враг? – спросил он.

– Нет. Не больно важная птица, чтоб у нее враги были.

«До субботнего вечера их не было», – подумал Далглиш.

– Она никогда не была с вами откро­венна насчет ребенка? Насчет того, кто его отец?

– Нет. – Парнишка в какой-то мере преодолел свой страх, голос его звучал хмуро.

– Она не говорила вам, зачем ей нуж­но было поехать в Лондон в прошлый чет­верг?

– Нет. Попросила приглядеть за Джимми, потому что надоело таскать коляску по лесу и хотелось сбежать из деревни. Мы дого­ворились, что она отдаст мне его на стан­ции Ливерпул-стрит. Прихватила с собой складную коляску, и я пошел с ним в парк святого Иакова, а вечером вернул ей ма­лыша, домой мы возвращались порознь. Не хотел давать повод нашим сплетницам языками чесать.

– Вы никогда не допускали мысли, что она влюблена в вас?

– Да я точно знаю, что нет. – Он метнул на Далглиша взгляд и сказал, словно сам этот доверительный вопрос поразил его: – Она даже не разрешала мне дотрагиваться до нее.

Далглиш переждал, а потом спокойно сказал:

– Это не ваши обычные очки? А что с вашими?

Парень сдернул очки и прикрыл стекла руками жалким в своей бессмысленности же­стом. Потом, осознав значение этого ин­стинктивного жеста, полез в карман за но­совым платком и сделал вид, будто проти­рает их.

Дрожащими руками он водрузил очки сно­ва себе на нос, косо, кое-как, и сказал еле слышным со страху голосом:

– Потерял я свои. Вернее, разбил. Чинить отдал.

– Разбил тогда же, когда синяк схва­тил?

– Да. На дерево налетел.

– Да что вы! На удивление в этих мес­тах деревья опасные. Доктор Макси сказал мне, что поцарапал палец о дерево. Мо­жет, это одно и то же дерево?

– Неприятности доктора Макси не имеют ко мне никакого отношения. Не понимаю, о чем вы.

– А я думаю, что понимаете, – сказал Далглиш мягко. – Хочу попросить вас – об­думайте все хорошенько, о чем мы тут тол­ковали, а потом сделаете заявление и под­пишете его. Никакого пожара нет. Мы знаем, где вас найти, когда вы нам понадобитесь. А если вы или мама захотите меня видеть, дадите знать. И запомните: кто-то убил Салли. Если не вы, бояться вам нечего. В любом случае соберитесь с духом и рас­скажите все, что знаете.

Он переждал минутку, но ничего, кро­ме страха и твердой решимости, в пристальном взгляде паренька не увидел. Потом встал и дал знак Мартину, чтобы тот следовал за ним.

Через полчаса в Мартингейле раздался телефонный звонок. Дебора в эту минуту шла через холл к отцу с подносом, она ос­тановилась, пристроила его на бедро и взяла трубку. Потом заглянула в гостиную.

– Это тебя, Стивен. Дерек Пуллен, – сказала она.

Стивен приехал домой нежданно-нега­данно, всего на несколько часов, он не поднял головы от книги, но Дебора увидела, как напряглась его спина.

– Господи, что ему надо?

– Тебя ему надо. Похоже, чем-то обес­покоен.

– Скажи, Деб, пусть отвяжется. Дебора перевела его фразу на более или менее любезный тон. На том конце про­вода зазвучали возбужденные, бессвязные слова. Отстраняя трубку, Дебора пробор­мотала какие-то успокаивающие восклица­ния и вдруг почувствовала, как к ней под­ступил приступ истерического хохота, в эти два дня то и дело готовый прорваться на­ружу. Она вернулась в гостиную:

– Подойди все-таки, Стивен. С ним прав­да что-то неладное. Ты-то какое к нему имеешь отношение? Он говорит, у него полиция была.

– И все? Не у него одного. Скажи ему, меня она около шести часов мучила. И еще не конец. Скажи, пусть помалкивает и пе­рестанет трепыхаться.

– Может, лучше сам ему скажешь? – ласково спросила Дебора. – Я ведь не твое доверенное лицо и уж подавно не его.

Стивен негромко чертыхнулся и подо­шел к телефону. Остановившись в холле, чтобы поудобнее взять поднос, Дебора ус­лыхала его торопливые увещевания.

– Хорошо. Хорошо. Скажите им, если хотите. Я не останавливаю вас. Они, не исключено, подслушивают наш разговор… Нет, я не говорил, но это не должно иметь для вас значения… Юный рыцарь, да и только… Дорогой мой, меня совершенно не интересует, что вы скажете им, когда и как, но умоляю, не надоедайте мне со всей этой историей. До свидания.

2

Далглиш и Мартин сидели в небольшом зале гостиницы «Охотники за луной», им было явно не по себе: желудки вроде бы полные, а еда – жвачка какая-то. А их-то уверяли, что миссис Пиггот, державшая со своим мужем гостиницу, слывет радушной хозяйкой – кормит щедро, хотя и просто. Последнее замечание насторожило джентль­менов, им столько на своем веку в вечных мотаниях по стране довелось испытать сюр­призов этой самой «простой английской кух­ни»! Мартин, судя по всему, страдал от нее сильнее. В годы военной службы во Франции и Италии он привык к континентальной кухне, наслаждался которой и во время своих от­пусков за границей. Почти все свободное время и все свободные деньги он тратил именно на это. Они со своей веселой, не­поседливой женой были заядлыми и непри­хотливыми путешественниками, знали, что их примут и вкусно накормят практически в любом уголке Европы. Пока что, как ни странно, их нигде не постигало разочаро­вание. Сейчас, ощущая тяжесть в желуд­ке, Мартин с тоской вспоминал cassulet de Toulouse[18], при мысли о poulard en vessu[19], которую он попробовал в первый раз в скром­ной гостинице в Ардене[20], у него засоса­ло под ложечкой. Желания Далглиша были куда проще и четче. Он жаждал простой, прилично приготовленной английской еды. Миссис Пиггот особенно пеклась о своих супах. Оно и видно – содержимое супо­вых пакетиков всегда было хорошо разме­шано, почти без комков. Она даже экспе­риментировала с приправами и готовила супы из свежих помидоров (суп оранжевого цве­та) и бычьих хвостов (красновато-коричневый), до того густые, что ложка стояла, и до того острые, что обжигало рот и глаза. Вслед за супом были поданы бараньи кот­леты, живописно угнездившиеся в карто­фельном холмике и выложенные по обеим сторонам консервированными бобами, не­правдоподобно крупными и светлыми. На вкус они напоминали соевую муку. От них тянулось нечто зеленоватое, имеющее весьма отдаленное сходство с каким-либо овощем и плохо сочетающееся с серой подливой. Затем подали пай с начинкой из яблока и черной смородины, не ведавших о возмож­ности союза меж собой до того, как забот­ливая рука миссис Пиггот соединила их и, не поскупившись, прикрыла синтетическим кремом.

Мартин усилием воли заставил себя пе­реключиться с созерцания этих кулинарных кошмаров на занимавший их обоих сюжет.

– Странно, сэр, что доктору Макси по­надобилось звать Херна, чтобы тот помог ему с лестницей. Ведь с ней справиться крепкому мужчине и одному под силу. Са­мый короткий путь к старым конюшням по черной лестнице. А он вместо этого пошел искать Херна. Такое впечатление, будто без свидетеля боялся этот труп обнаружить.

– Очень может быть. Даже если не он убил девушку, ему нужен был свидетель когда он входил в комнату, не зная, что его там ждет. К тому же он был в пижаме и халате. Вряд ли это самая удобная одеж­да для того, чтобы лазить по лестницам и в окна.

– Сэм Боукок подтвердил в основном рассказ Макси. Но это ничего не значит, пока не будет установлено, когда наступи­ла смерть. Однако доказывает, что в од­ном Стивен не лжет.

– Сэм Боукок любые слова любого Макси подтвердит. Этот человек – находка для ад­воката. Помимо его умения говорить мало, но при этом создавать впечатление абсолют­ной, самой искренней правдивости, он действительно убежден, что никто из Макси не виноват. Вы же слышали его слова. «В этом доме – порядочные люди». Ис­тина, не требующая доказательств. И он не отступится от нее, даже представ перед Всемогущим Богом на престоле Судии. А Олд-Бейли[21] его не пугает.

– Думаю, он даст честные показания, сэр.

– Конечно, ты так думаешь, Мартин. Он бы мне больше по душе пришелся, если бы не смотрел на меня как-то странно – словно немного забавляется, немного со­чувствует мне. Такой точно взгляд я заме­чал у стариков из глубинки. Да ты и сам сельский житель. Уверен, можешь растол­ковать мне, что он означает.

Без сомнения, Мартин мог, но скрыт­ность была самой доблестной чертой его характера.

– По-моему, он очень музыкальный старик. Проигрыватель у него отменный За­бавно что в такой развалюхе – такой отличный современный аппарат, с отличным звуком.

Поигрыватель и полки с долгоиграю­щими пластинками и правда бросались в глаза в гостиной, в которой почти все предметы были реликвиями прошлого. Видно Боукок к свежему воздуху относился столь же уважительно, как и многие сельские жители. Два крохотных оконца были закрыты, и никаких признаков, что их вообще ког­да нибудь открывали. Старые-престарые обои с веночками из выцветших розочек. Тро­феи и сувениры первой мировой воины – отряд кавалеристов на старой фотографии, медали под стеклом, репродукции грязновато-бурых портретов короля Георга V и королевы.

Семейные фотографии; постороннему вряд ли удалось бы определить степень родства запечатленных на них персонажей. Кто этот серьезный молодой человек с бакенбарда­ми возле своей невесты, девицы, одетой по моде эдуардианского времени[22], – отец или дед Боукока? Хранил ли он память и фамильную верность этим сепиям, на ко­торых застыли группы мужчин в котелках и выходных костюмах и их крепкие плоско­грудые жены и дочери? Над камином висе­ли снимки более позднего периода. Сти­вен Макси, переполненный гордостью по случаю своей первой прогулки на лохматом пони, рядом несомненно Боукок, хоть он тут и моложе. Дебора Макси (волосы собраны в конский хвост), наклонясь с сед­ла, берет розочку. В скоплении старых и новых предметов сказывалась привычка бы­валого солдата бережно хранить свое лич­ное имущество.

Боукок пригласил их в дом с приятной учтивостью. Он ужинал. Хоть он и жил бо­былем, на стол он выставил все, как обычно делают женщины, что под рукой было. На нем красовались буханка черствого хлеба, банка с вареньем и ложка сверху, стеклянный с орнаментом кувшин с ломтиками свек­лы; другой кувшин – с весенним луком; огурец, аккуратно сложенный в маленькую банку. В центре – миска с салатом-лату­ком соревновалась за лидерство на этом пиршестве с огромным, домашней выпеч­ки пирогом. Далглиш вспомнил, что доч­ка Боукока замужем за фермером из Нессингфорда и приглядывает за отцом. Пи­рог, должно быть, олицетворял самый свежий пример дочерней заботы. Вдобавок к этим разносолам, судя по запаху и по тарелкам, Боукок только что расправился с жареной рыбой и картошкой.

Далглиша и Мартина уютно устроили в тяжелые кресла, стоящие по обе стороны камина, – Даже в этот теплый июльский день в камине был разведен огонек, его слабый белесый пламень почти не был виден в по­токе солнечного света, льющегося из окна, обращенного на запад. Им предложили по чашечке чая. После этих церемоний Боу­кок безусловно счел, что знаки гостепри­имства не прошли бесследно, теперь долг его дорогих гостей сообщить, зачем они по­жаловали. Он снова принялся за еду, от­ламывая куски хлеба худыми смуглыми паль­цами, машинально, рассеянно отправляя их в рот, молча и сосредоточенно переже­вывая. Он не позволял себе лишних заме­чаний, вдумчиво отвечал на вопросы Дал­глиша, отчего казалось, что у него просто нет никакого интереса к этой беседе, не то что ему не хочется быть полезным. Он раз­глядывал обоих полицейских с откровенной усмешкой, оценивающе, и это несколько смущало и очень даже раздражало Далгли­ша, которому в ляжки впивался конский волос кресла, а от жары пот тек по лицу ручьями.

Неторопливый обмен вопросами и от­ветами не дал ничего нового, ничего нео­жиданного. Стивен Макси был здесь в тот вечер. Он пришел, когда передавали де­вятичасовые новости. Боукок не помнил, когда он ушел. Довольно поздно. Мистер Стивен скорее запомнил. Очень поздно? «Да. После одиннадцати. Может быть, позднее. Может, гораздо позднее». Далглиш сухо заметил, что безусловно мистер Боукок вспом­нит более точное время, когда у него будет возможность подумать. О чем они гово­рили? «Больше слушали Бетховена. Мис­тер Стивен не очень разговорчив». Боукок так это сказал, словно сожалел, что сам-то он чересчур болтлив, а уж весь мир и особенно полицейские – удручающе болт­ливы. Ничего нового не выяснилось.

Он почти не видел Салли во время праз­дника, только к вечеру уже, когда она ка­тала малыша на пони, и потом часов в шесть, когда у мальчишки из воскресной школы шар застрял в ветках вяза и мистер Стивен принес лестницу, чтобы достать его. Сал­ли была рядом, тут же малыш в коляске. Боукок запомнил, что она держала лестницу. А так он ее и не видел. Да, он видел Джонни Уилкокса. Минут десять четвертого или что-то в этом роде. Он выскользнул из палат­ки, где пили чай, с каким-то подозрительным свертком. Нет, Боукок его не остановил. Уилкокс вполне приличный парнишка. Мальчишки не очень-то рвались помогать с чаем. Боукок сам в юности таким был. Раз Уилкокс сказал, что он вышел из па­латки в полпятого, значит, он маленько привирает, вот и все. Парень максимум полчаса поработал. Может, старика и за­нимало, с чего это вдруг полиция интере­суется Джонни Уилкоксом и его провинно­стями, но виду он не показывал и на все вопросы Далглиша отвечал с одинаковым хладнокровием и напускной искренностью. Он ничего не знал о помолвке мистера Макси и в деревне никаких разговоров не слы­шал – ни до, ни после убийства.

– У нас есть охотники языками помо­лоть. Не надо их всерьез воспринимать. Люди они неплохие и хозяева хорошие.

Больше он ничего не сказал. Сомневаться не приходилось: если бы он переговорил со Стивеном Макси и знал, что от него требуется, он куда четче запомнил бы время, когда Макси ушел от него той ночью. А сейчас он был начеку. Но то, что он предан Макси, – очевидно. Они ушли, а он продолжал свою трапезу в гордом оди­ночестве, взволнованный их визитом, пре­даваясь под аккомпанемент музыки воспо­минаниям.

– Да, – сказал Далглиш. – Не похо­же, что нам удастся выудить из Боукока что-нибудь стоящее о Макси. Молодой Макси знал, куда ему пойти, чтобы иметь алиби. Хотя кое-чего мы добились. Коль скоро Боукок не ошибается, а уж он-то наверняка точ­нее, чем Джонни Уилкокс, встреча на чердаке происходила до половины пятого. И это со­впадает с нашими сведениями о дальней­ших передвижениях Джапп, включая эпи­зод в чайной палатке, когда она пришла точь-в-точь в таком же платье, как у мис­сис Рискоу. До без четверти пять Джапп в этом наряде никто не видел, следователь­но, она переоделась после беседы на сено­вале конюшни.

– Смешной номер она отколола, сэр. А зачем она ждала именно этого часа?

– Не исключено, что она купила пла­тье для какого-нибудь парадного выхода. Мо­жет, во время беседы что-то изменилось, и она больше не зависела от Мартингейла. И потому могла себе позволить последний жест С другой стороны, если она еще до субботы знала, что выйдет замуж за Мак­си она вольна была позволить себе эту вы­ходку когда взбредет в голову. Любопыт­ное несовпадение в показаниях насчет это­го предложения руки и сердца. Если верить мистеру Хинксу – почему бы и нет? – Салли Джапп уже знала, что выходит за­муж когда повстречала его в предыдущий четверг. С трудом мне верится, что у нее было два жениха, не такой уж нынче из­быток претендентов. А что до романов мо­лодого Макси, то тут тоже есть кое-что любопытное.

Он протянул лист тонкой бумаги, сма­хивающий на бланк. На нем значилось на­звание небольшого прибрежного отеля.

«Сэр!

Хотя мне приходится беречь свое доб­рое имя и я не особенно жажду иметь дело с полицией, я сочла своим долгом сооб­щить вам, что в прошлом году двадцать чет­вертого мая у нас в отеле останавливался некий Макси с дамой, которую он запи­сал в книге регистрации как свою жену. Я видела фотографию в «Ивнинг Кларион» доктора Макси, замешанного в деле об убий­стве в Чадфлите. В Газете сказано, что он холостяк, а это тот самый человек. Я не видела фотографии убитой девушки, пото­му ничего не могу сказать о ней, тем не менее сочла своим долгом довести выше­изложенное до вашего сведения. Конечно, моя информация может ничего и не про­яснить, но мне не хотелось бы оказаться впутанной в неприятную историю, и по­тому буду вам весьма благодарной, если мое имя останется в тени. А также название моего отеля, который всегда обслуживал весьма почтенную публику. Макси останавливал­ся у нас всего на одну ночь; вел себя очень спокойно, но мой муж считает, что наш долг сообщить вам эту информацию. Пишу вам без всякой предубежденности.

Искренне ваша

Лайли Бервуд (миссис)»


– Эта дама на удивление печется о сво­ем долге, – сказал Далглиш, – правда, трудновато понять, что она имеет в виду под «предубежденностью». Чувствую, что над этим письмом изрядно попотел ее му­женек, над формулировочками тоже, но пред­почел его не подписывать. Я посылал на­шего шустрого юнца Робсона разузнать, что там да как, не сомневаюсь, он получил мак­симум удовольствия. Да к тому же ему удалось убедить их, что та самая ночь не имеет ничего общего с убийством и что самое луч­шее для репутации отеля и для них самих – выбросить эту историю из головы. Хотя все не так-то просто. Робсон захватил с собой несколько фотографий, и они подтверди­ли одну мою небезынтересную версию. Как вы думаете, кто был соучастником грехо­падения Макси?

– Мисс Бауэрз, сэр?

– Именно. А я-то надеялся удивить вас.

– Но кто же еще, сэр, если предполо­жить, что это кто-то из местных. У нас нет никаких оснований считать, что доктор Макси давно крутит роман с Салли Джапп. По­чти год прошел.

– Стало быть, вы не склонны прида­вать этому серьезное значение?

– Просто молодые нынче не относятся к этому так серьезно, как нас учили.

– Грешат-то они столько же, но про­сто легче относятся к греху. У нас нет ос­нований думать, что мисс Бауэрз такого же десятка. Ее, наверно, потрясло слу­чившееся. Она не произвела на меня впе­чатления человека, чуждого условностей, она без ума от Макси и не настолько умна, чтобы скрывать это. Думаю, она спит и видит, как бы ей выйти замуж за Мак­си, и ее шансы после субботней ночи зна­чительно выросли. Она присутствовала при той сцене в гостиной. Она знала, что ей предстоит потерять.

– Думаете, это еще продолжается, сэр? – Сержант Мартин никогда не мог заставить себя более конкретно формули­ровать все связанное с грехами плоти. Он такого наслушался и насмотрелся за тридцать лет работы в полиции, что пора бы ему лишиться иллюзий, но человек он был крепкой закалки, к тому же добрый, он так и не поверил, что люди такие злые или такие слабые, какими их постоянно представляли в суде.

– Вряд ли. Этот уик-энд, не исключе­но, был единственным путешествием в страсть. Может, и совсем неудачным. Может, как вы уже достаточно сурово определи­ли, – минутный каприз. Но это осложня­ет дело. Любовь, такого рода любовь, всегда осложняет дело. Кэтрин Бауэрз относится к типу женщин, которые говорят своему мужчине, что они готовы на все ради него, и так иногда и оказывается.

– А она знала о таблетках, сэр?

– Никто не сознается, что сказал ей, думаю, она не кривила душой, настаивая, что ничего о них не знала. Ей могла ска­зать Салли Джапп, но они не очень-то ла­дили, вернее, насколько я выяснил, они просто не выносили друг друга. Но из этого ничего не следует. Мисс Бауэрз должна была знать, что в доме есть какое-то снот­ворное и где оно может храниться, знал и Херн.

– Странно, что он остался, а не уехал.

– Думаю, объяснение одно: убийство со­вершено кем-то из членов семьи, и он не уезжает, чтобы постараться отвести наши подозрения. Он даже, может быть, знает, кто убийца. Если так, боюсь, он не со­вершит промашки. Я попросил Робсона последить за ним. Его рапорт, если отбро­сить психологические домыслы – а он очень любит их высказывать, – подтверждает мои ожидания. Вот он. Досье на Феликса Херна. В годы войны – отличные отзывы. Бог знает как он их добился, или же все-таки война добила его. С 1945 года он болтается без дела, немного пишет. Он совладетель издатель­ства «Херн энд Иллингворт». Его дед, Мор­тимер Херн, основал это издательство. Его отец женился на француженке, мадемуазель Аннет д'Апприус в 1919 году. Этот брак ук­репил их материальное положение. Феликс родился в 1921 году. Получил образование в обычных и закрытых дорогих учебных за­ведениях. С Деборой Рискоу его познако­мил ее муж, его школьный товарищ, ко­торый был намного его младше, в Мартингейле: судя по словам Робсона, он никогда не видел Салли Джапп до того, как посе­тил этот дом. У него самого очень прият­ный домик в Гринвиче, похожий на этот, за хозяйством приглядывает его бывший денщик. Ходят сплетни, что он и миссис Рискоу любовники, но доказательств у нас нет, а из слуги хоть калеными щипцами та­щи – не вытащишь ничего. Да я и не знаю, есть ли что выяснять. Миссис Рискоу, ко­нечно же, лгала, когда сказала, что они провели всю субботнюю ночь вместе. По­лагаю, Феликс Херн мог бы в принципе убить Салли Джапп, чтобы вызволить Де­бору Рискоу из затруднительного положе­ния, но присяжные этому не поверят, да и я тоже.

– Он не держит таблеток?

– Нет. Не думаю, что стоит сомневаться в том, что таблетки, которые подбросили Салли Джапп, извлекли из аптечки мисте­ра Макси. Тем не менее такие таблетки были еще кое у кого. Мартингейлский пузырек могли закопать таким эффектным способом для отвода глаз. По словам доктора Эппса, он выписывал это снотворное – соммейль – мистеру Макси, сэру Рейнольду Прайсу и мисс Поллак из приюта святой Марии. Ни один из этих страдающих бес­сонницей людей не может сказать с опре­деленностью, сколько у него было таблеток. И неудивительно. Обычно все отно­сятся к лекарствам весьма небрежно. Где это сообщение? Вот оно. О мистере Макси нам все известно. Сэр Рейнольд Прайс. Рецепт он получил в январе этого года, лекарство купил четырнадцатого января у Гудлиффа. У него было двадцать три таб­летки в гранулах, говорит, что принял при­близительно половину, а потом бросил. Оче­видно, он быстро отделался от своей бес­сонницы. Логика подсказывает, «что пу­зырек, найденный в кармане его пальто доктором Эппсом, принадлежит ему. Сэр Рейнольд готов признать это, хотя не по­мнит, когда сунул пузырек в карман. Не совсем подходящее место для снотворных, но он часто не ночует дома, так что, по его словам, вполне мог второпях положить его в карман. Нам хорошо известен сэр Рейнольд Прайс, местный бизнесмен, cum[23] фермер, позволяющий себе небольшие убытки в сельском хозяйстве, которые он покры­вает за счет прибыли со своего бизнеса. Он был вне себя, что кто-то, как он выражался, осквернил Чадфлит-Нью-таун, построив викторианский псевдозамок, да такой урод­ливый, что удивляюсь, почему никому не пришло в голову основать общество по его охране. Безусловно, сэр Рейнольд – обы­ватель, но, думаю, не убийца. Правда, у него нет алиби на прошлую субботу, от его слуг мы узнали, что он уехал на машине из дома около десяти вечера и вернулся только рано утром в воскресенье. Сэр Рейнольд чувствует себя таким виноватым, он так сконфужен из-за этой своей отлучки и так явно отмалчивается – как и положено ис­тинному джентльмену, – что, думаю, тут кроется любовная интрижка. А когда мы надавим посильнее и он поймет, что ему грозит обвинение в убийстве, мы скорее всего узнаем имя леди. Он частенько отправля­ется куда-то на ночь, и, по-моему, эти экскурсии не имели отношения к Джапп. Он вряд ли рискнул бы поехать на своем «даймлере», если бы ему предстоял столь опасный визит в Мартингейл.

Нам все известно о мисс Поллак. Она, пожалуй, к таблеткам относится, как нар­коман должен бы относиться к кокаину, но такого редко встретишь. Она долго сража­лась с двумя дьяволами – искушением и бессонницей, и в конце концов пыталась бросить таблетки в унитаз, мисс Лидделл отговорила ее от этого и, может, вернула их доктору Эппсу. Доктор Эппс, по сло­вам того же Робсона, не исключает, что она вернула их, но поручиться не может. Их было немного, и опасности они не пред­ставляли, к тому же они были в запечатанной упаковке. Чудовищная небрежность, по-мо­ему, но люди так уж устроены. И снот­ворное не значится в списке DDA[24], к тому же Салли Джапп положили всего лишь три таблетки, и, по здравому рассуждению, они были взяты из мартингейлского пузырька.

– А это вновь возвращает нас к семей­ству Макси и их гостям.

– Безусловно. И преступник не так уж глуп. Если мы не найдем эти таблетки и не докажем, что кто-то из Макси имел к ним доступ, никакого шанса на то, что мы сможем предъявить обвинение. Легко пред­ставить, что нас ждет. Салли Джапп знала о таблетках. Могла сама их принять. Их положили в кружку миссис Рискоу. Дока­зательств, что они были предназначены для Салли Джапп, нет никаких. Во время празд­ника любой мог проникнуть в дом и под­жидать девушку. Просто так, без злого умыс­ла. Кто угодно мог взять снотворное. И на­сколько я знаю теперь, убийца правильно рассчитал.

– Но если он нечаянно положил лиш­нюю дозу и тем самым убил девушку, это непреднамеренное убийство.

– Это невозможно. Эти барбитураты слишком медленно действуют, так что они плохое орудие смерти. Девушка могла быть в состоянии комы несколько дней, а по­том прийти в себя. Любой врач это знает. С другой стороны, попробуй удуши силь­ную, здоровую девушку, да просто пробе­рись к ней в спальню, если она не под дей­ствием наркотика. Комбинация довольно рис­кованная для убийцы, но менее рискован­ная, чем если бы прибегнуть к одному из способов. К тому же не думаю, чтобы кто-нибудь смог проглотить смертельную дозу, даже не заподозрив, что он глотает. Соммейль не такой горький, как большинство снотворных, но не совсем безвкусный. Может, потому Салли Джапп мало выпила какао. Вряд ли сон одолел ее от такой ми­зерной дозы, но она приняла смерть не со­противляясь. Вот что любопытно. Джапп или ждала своего ночного гостя, или не ис­пугалась его. А если так, зачем надо было подбрасывать таблетки? Может, эти два события и не связаны одно с другим, но слишком уж странное совпадение – некто подложил опасное лекарство ей в ту же ночь, когда ее решили задушить. Да и следы от пальцев в неожиданных местах. Некто спу­стился по сточной трубе, но на трубе – только следы от пальцев Джапп, и весьма свежие. В мусорном ведре мы нашли банку из-под какао, но без бумаги, которой она была выстелена. На банке следы пальцев Джапп и Балтитафт. На задвижке в спальне толь­ко следы пальцев Джапп, хотя они почти стерты. Херн говорит, что брался за зад­вижку носовым платком, когда открывал дверь, что – учитывая обстоятельства – сви­детельствует о присутствии выдержки у него. Можно сказать, даже слишком большая вы­держка, Херн – единственный из всех, кто не теряет голову в момент опасности и не забывает о самом важном.

– Тем не менее что-то его здорово вы­било из колеи к тому времени, как он пришел на допрос.

– Верно, сержант. Я бы спокойно от­несся к его выпадам, если бы не считал, что это он со страха. Люди иногда со стра­ха именно так себя ведут. Бедняга просто жалкое зрелище собой представлял. Учи­нил какой-то дикий спектакль. Даже Про­ктор, и тот классом выше представление устроил, один Господь знает, как он на­пуган.

– Мы знаем, что Проктор не мог со­вершить убийство.

– Это знает и Проктор. Но врал он без зазрения совести, только мы его расколем, когда придет время. Думаю, насчет телефонного звонка он не врал, во всяком случае, почти что не врал. Ему не повезло, что дочка подошла к телефону. Если бы он взял трубку, сомневаюсь, чтобы он упомянул об этом звонке. Он по-прежнему настаивает на том, что звонила мисс Лидделл, и Берил Про­ктор подтверждает, что звонившая предста­вилась именно так. Сначала Проктор ска­зал жене и нам, что она звонила просто сообщить, как дела у Салли. Когда мы позднее вновь задали ему этот вопрос, прибавив, что мисс Лидделл отрицает, что звонила ему, он продолжал стоять на своем: ска­зал, что то была или она, или кто-то, при­творившийся ею, но добавил, что она по­делилась с ним новостью – Салли помол­влена и собирается замуж за Стивена Макси. Это уже безусловно более резонный мотив, чем просто желание рассказать, как пожи­вает его племянница.

– Удивительно, как много людей зна­ли о помолвке еще до того, как она состо­ялась.

– Или до того, как она состоялась по версии Макси. Он по-прежнему утвержда­ет, что сделал Салли предложение под вли­янием минуты, когда они повстречались в саду без двадцати восемь вечера, в ту суб­боту, и что раньше он и не думал просить Салли стать его женой. Это не значит, что она не думала о замужестве. Не строила планы. Но слов нет, говорить о радостном событии заранее не надо, можно сглазить. А что могло толкнуть ее сообщить об этом своему дяде, если не злорадство и стрем­ление досадить ему? Коли так, зачем было притворяться мисс Лидделл?

– Вы готовы признать, сэр, что зво­нила Салли Джапп?

– Нам же говорили, что она умела ве­ликолепно подражать другим. Думаю, мы можем с уверенностью считать, что звонила Джапп, и немаловажно, что Проктор по-прежнему не хочет согласиться с этим. Еще одна небольшая тайна, которую, похоже, нам никогда не разгадать, – где была Салли Джапп после того, как уложила ребенка спать, вплоть до своего появления на парадной лестнице в Мартингейле. Никто ее в этот промежуток не видел.

– Разве нельзя допустить, что она была у себя в комнате с Джимми, а потом выш­ла взять какао на ночь, когда уверилась, что Марта легла спать и ей никто не поме­шает?

– Безусловно, это самое убедительное объяснение. Ее вряд ли встретили бы с рас­простертыми объятиями в гостиной и на кухне. Может, она хотела побыть одна. Право же, ей было о чем подумать.

Они помолчали. Далглиш размышлял о том, сколько разных нитей ведет к разгад­ке этого дела. Упорство, с которым Мар­та твердила об одном из недостатков Сал­ли. Пузырек со снотворным, который кто-то второпях зарыл в землю. Пустая банка из-под какао, девушка с золотистыми во­лосами, смеявшаяся над Стивеном Макси, когда он снимал воздушный шар с вяза в усадьбе, анонимный телефонный звонок и рука в перчатке, блеснувшая на солнце, когда кто-то закрывал люк на сеновал в конюш­не Боукока. А в самой сердцевине этой тай­ны – непонятный характер Салли Джапп, разгадка которого все упростила бы.

Глава 8

1

Утро в четверг в госпитале св. Луки вы­далось на редкость суетливым, и Стивен Макси вспомнил о Салли Джапп только за ленчем. Потом, как это всегда бывает, происшед­шее словно ножом отсекло не требующую особых усилий приятную суету повседнев­ности. Разговоры за столом казались сплошной фальшью, а его коллеги словно прятали неловкость, которую испытывали подле него, за потоком банальностей. Они слишком уж предусмотрительно отложили в сторону га­зеты, чтобы какой-нибудь заголовок нена­роком не напомнил им, что среди них – человек, подозреваемый в убийстве. Как осторожно старались они втянуть его в бе­седу. Без излишнего нажима, чтобы он не подумал, что им жаль его. Но и не вяло, опасаясь, что он решит, будто они избе­гают его. Мясо дали отвратное, просто кусок картона. Он заставил себя проглотить не­сколько кусков – совсем никуда не годит­ся коли подозреваемый отказывается от еды, изобразил на лице отвращение к пудингу. Его буквально одолела жажда действия. Если полиции в голову не пришло, то он сооб­разил, что надо делать. Бормоча извине­ния, он оставил своих коллег – пусть себе голову ломают. А как же иначе? Что уди­вительного в том, что они хотят задать ему один-единственный роковой вопрос?! Его мать (рука ее лежала на его руке, когда он взял телефонную трубку, лицо, искаженное горем и отчаянием, повернуто к нему) хотела спросить то же самое. И он ответил: «Мо­жешь не спрашивать. Я ничего не знаю, клянусь».

В его распоряжении был один час, и он знал, что он сделает. Разгадка смерти Салли – в ее жизни, вернее, в жизни до приезда в Мартингейл. Стивен был убежден, что ключ к тайне – в отце ребенка, если только удастся его найти. Он не заду­мывался над тем, что толкает его на эти поиски, рождено ли желание найти неиз­вестного мужчину логикой, любопытством или ревностью. Он искал облегчения в дей­ствии, сколь безуспешным оно ни оказа­лось бы.

Он помнил, как зовут дядю Салли, но точного адреса не помнил, пришлось по­блуждать между разными Прокторами в поис­ках номера телефона обитателя Кэннинг-бери. Ему ответил неестественный, напря­женный женский голос, видно, его обла­дательница не привыкла говорить по теле­фону. Когда он представился, наступило такое долгое молчание, что он решил – их разъединили. Он просто физически ощутил ее недоверие, словно оно передалось ему по проводу, и постарался рассеять его. Но она все еще мялась, и он поинтересовал­ся, может, ей удобнее, чтобы он позво­нил позднее и переговорил с мужем. Он вовсе не собирался ей угрожать. Предста­вил себе, что она относится к тому типу женщин, которые не способны совершить даже пустяковый поступок самостоятельно. Реакция была неожиданной. Она выпалила:

– Ой, что вы! Нет! Вовсе не надо. Мистер Проктор не хочет говорить о Салли. Низачто не звоните мистеру Проктору. В об­щем-то ничего страшного не случится, если мистер Макси узнает, что ему надо узнать. Но лучше бы мистеру Проктору вовсе не знать, что он звонил.

И она дала Стивену адрес. Когда Сал­ли забеременела, она работала в Клубе подбора книг, в Сити, на Фалькон-ярд.

Здание клуба стояло во внутреннем дворе рядом с собором св. Павла. Пройти к нему надо было узким темным проулком, нашел Стивен его с трудом, но сам двор был за­лит светом и был тихим, как площадь пе­ред провинциальным собором. Скрежещу­щее крещендо городского транспорта здесь превратилось в приглушенный стон, точно отдаленный шум моря. Воздух пропитали речные запахи. Он с легкостью нашел нужное ему здание. На солнечной стороне двора в маленьком окошке клуба были выставлены книжки, которые предлагал клуб; витрина эта была устроена с тщательно продуман­ной небрежностью, на фоне драпировок из алого бархата. Клубу неспроста дали такое название. Он обслуживал любителей ост­росюжетных повествований, которым не важно было, кто их придумал, главное – изба­виться от скучной процедуры самостоятельного выбора, они были убеждены, что книжный шкаф с книгами одинаковой величины, объема и цвета придаст благородство лю­бой комнате. Клуб предпочитал, чтобы доб­родетель торжествовала, а порок был на­казан. Тут остерегались непристойностей, избегали двусмысленностей и, чтобы не рисковать, не держали книг безвестных ав­торов. Неудивительно, что сотрудникам частенько приходилось рыться в старых рек­ламных списках издателей, чтобы обеспе­чить текущий выбор. Стивен отметил только несколько книг с импринтом «Херн энд Ил-лингворт». Удивительно, что они тут очу­тились.

Ступени, ведущие к парадной двери, были стерты добела, открытая дверь вела в не­большой уютный офис, предназначенный для тех посетителей, которые предпочита­ли сами выбрать книги раз в месяц. Сти­вен услышал, как пожилой чиновник му­чительно вспоминает подробности и неожи­данную концовку какого-то романа, дежурная библиотекарша бесконечно долго, оживленно его пытает на этот счет, считая, что ему не следует удаляться, пока он не помянет все достоинства предложенной ему книги. После того как он справился с этой зада­чей, последовал вопрос относительно мнения его ближайших родственников, а также его мнения о книгах, предложенных в прошлом месяце. Стивен терпеливо ждал, пока с этим будет покончено, и женщина, освободив­шись, перевела на него свой решительный, ясный взор. Небольшая карточка на столе гласила, что это мисс Титли.

– Простите, бога ради, что задержала вас. Вы наш новый посетитель, верно? Я не имела удовольствия беседовать с вами раньше, если не ошибаюсь; со временем я со всеми нашими читателями знакомлюсь. Вот тот человек, что сейчас был, – Кэ­нон Тэтлок. Очень милый. Наш постоян­ный клиент. Но его нельзя было торопить. Нельзя.

Стивен, пустив в ход все свое обаяние, объяснил, что хотел бы поговорить с кем-нибудь из администрации по очень важно­му личному делу. Он не собирается ничего продавать и, откровенно говоря, не может долго задерживаться. Он просит прощения, что объясняет все скороговоркой, но дело действительно очень важное.

– По крайней мере для меня, – доба­вил он с улыбкой.

Улыбка ему удалась. Мисс Титли, ес­тественно, пришедшая в волнение от не­привычной ситуации, отошла в глубь ка­бинета и с кем-то тихо заговорила по теле­фону. Разговор затянулся. Она бросила на него несколько взглядов, словно хотела убе­диться, насколько он внушает доверие. Наконец она положила трубку и вернулась сооб­щить, что мисс Молпас готова принять его.

Кабинет мисс Молпас был на третьем этаже. К нему вела узкая крутая лестни­ца, покрытая дорожкой. Стивену и мисс Титли приходилось отступать в разные концы лестничной площадки, чтобы пропустить спускавшихся сотрудников.

Ни одного мужчины они не встретили. Наконец, Стивен попал к мисс Молпас, она облюбовала себе прекрасное местечко. Три крутых лестничных марша были просто ми­зерной платой за вид, открывающийся по­верх крыш, за сияние серебряной ленты, бе­гущей от Вестминстера. Мисс Титли скоро­говоркой представила Стивена, – ее объяс­нение было столь почтительно, сколь и не­членораздельно, – и испарилась. Мисс Молпас грузно поднялась из-за стола и предложила Стивену сесть в кресло. Кургузая смуглая женщина, на удивление простецкая. Лицо круглое и большое, прямая густая челка до самых бровей. Очки в роговой оправе такие массивные, что кажутся просто карикатур­ными. На ней были короткая твидовая юбка и белая мужская рубашка с желто-зеленым плетеным галстуком, напоминавшим Стивену отвратительную раздавленную гусеницу. Но голос у нее был приятный, а рука, которую она протянула ему, – прохладная и твердая.

– Вы Стивен Макси, верно? Я видела вашу фотографию в «Эко». Поговаривают, что вы убили Салли Джапп. Это правда?

– Нет, – сказал Стивен. – И никто из членов моей семьи не убивал. Но я пришел не для того, чтобы обсуждать, кто убил. Я хочу узнать, что удастся, о Салли. По­думал, вы сможете мне помочь. Я беспо­коюсь о ребенке. Теперь, когда у него не стало матери, я думаю, очень важно най­ти его отца. Никто не объявился пока, но мне вдруг пришло в голову, что этот муж­чина просто не знает о случившемся. Сал­ли была очень независимой. Если он не знает и готов помочь Джимми, думаю, ему надо дать такую возможность.

Мисс Молпас подвинула к нему лежав­шие на столе сигареты.

– Вы курите? Нет? Тогда я закурю. Вы немного не о том, верно? Лучше выклады­вайте все начистоту. Вряд ли этот мужчи­на не узнал о случившемся. Как он мог не узнать? Непременно узнал. Ведь столько шуму в газетах было. И полиция сюда наведыва­лась насчет этого дела, но не припомню, чтобы ее волновала судьба ребенка. Иска­ли, скорее всего, мотивы преступления. Они такие дотошные, предоставьте им этим за­ниматься.

Значит, полиция побывала здесь. Глупо, просто нелепо предположить, что не побывала, тем не менее известие мисс Молпас его очень расстроило. Так они все время будут его обгонять. Самонадеянность с его стороны полагать, что он разузнает что-нибудь важное о Салли, опытная полиция, упор­ная и бесконечно терпеливая, конечно же, уже сама все вызнала. На его лице, должно быть, проступило разочарование, потому что мисс Молпас расхохоталась.

– Не унывайте! Вы еще сможете их об­скакать. Ничем особенным я вам не помо­гу. Все, что мне было известно, я расска­зала полиции, а они записали самым ак­куратным образом, но я видела – ничего это им не дало.

– Может быть, лишь одно – они окон­чательно утвердились в своей версии, что виновен кто-то из моей семьи.

– Но то, что никто из моих сослужив­цев не виновен, – ручаюсь. Даже не могу представить себе, кто бы мог оказаться от­цом ее ребенка. У нас здесь нет ни одного мужчины. Она, безусловно, забеременела, пока здесь работала, но можете не спрашивать меня, как это произошло.

– А какая она была, мисс Молпас? – спросил Стивен. Он выдавил из себя этот вопрос, понимая его абсурдность. Они все задают один и тот же вопрос, такое впечатление, что вдруг найдется человек, ко­торый в хаосе показаний и сомнений ска­жет: Салли была вот такой.

Мисс Молпас смотрела на него с лю­бопытством.

– Вам самому следовало бы знать, ка­кая она. Вы же были в нее влюблены.

– Если бы был влюблен, то знал бы ее хуже других.

– А вы не были.

То было утверждение, а не дерзкий вопрос; Стивен отреагировал на него с неожидан­ной откровенностью:

– Она мне нравилась, меня тянуло к ней физически. Думаю, это не назовешь любовью. Я никогда ничего другого ни к кому и не испытывал.

Мисс Молпас, отвернувшись от него, смотрела на реку.

– Верно. Сомневаюсь, способны ли вы вообще на подлинное чувство. Такой тип мужчины не способен.

– Она снова повер­нулась к нему и заговорила быстрее: – Но вам интересно, что я о ней думаю. И по­лиции было интересно. Ответ у меня оди­наков. Салли Джапп была хорошенькой, сообразительной, тщеславной, хитрой и не­надежной.

– Вы, похоже, знали ее очень хоро­шо, – сказал Стивен.

– Не совсем. Ее трудно было разгадать. Она проработала здесь три года, а я узнала о ее личной жизни не больше, чем в пер­вый день ее прихода сюда. Вообще-то, взяв ее сюда, мы тем самым шли на риск. Вы, наверное, заметили, что молодежи у нас нет. Ее сюда не заманишь, если не будешь платить в два раза больше того, что они стоят, к тому же они меньше всего думают о ра­боте. Я их не виню. В их распоряжении всего несколько лет на то, чтобы найти себе мужа, а в нашем клубе особенно не пожи­вишься. К тому же они бывают жестоки­ми, если их поставить с пожилыми жен­щинами работать. Видели когда-нибудь молодых кур – как они заклевывают боль­ную птицу? А у нас здесь только старые птицы. Они, может, и медлительные, но зато ме­тодичные и на них можно положиться. Наша работа большого ума не требует. Салли слиш­ком хороша была для нее. Никогда не пойму, почему она осталась у нас. Она работала после школы в агентстве по секретарским услугам и пришла к нам на время: из-за эпидемии гриппа нам рук не хватало. Ей у нас понравилось, и она попросилась остаться. Клуб наш разрастался, нам нужна была еще одна стенографистка. И я ее взяла. Как я уже говорила, мы рисковали. Она одна была моложе сорока пяти лет.

– Работа здесь не для честолюбивых, – сказал Стивен. – А с чего вы решили, что она была сообразительной девчонкой?

– Я наблюдала за ней, слушала ее. Мы здесь – коллекция бывших, она, должно быть, понимала это. Но она была умной, наша Салли. «Да, мисс Титли. Конечно, мисс Крум. Могу я достать вам это, мисс Меллинг?» Скромная, словно монашка, по­чтительная, словно викторианская горничная. Она совсем приручила бедняжек. Они го­ворили, как это замечательно, когда мо­лоденькая девушка работает рядом. Дела­ли ей подарки в день рождения и на Рож­дество. Обсуждали с ней ее будущее. Она советовалась с ними даже насчет своих на­рядов! Будто ее хоть чуточку занимало, в чем мы одеты и о чем думаем! Я бы сочла ее дурой, если бы это было так. Очень мило все у нее получалось. И неудивительно, что спустя несколько месяцев после появления Салли у нас сложилась невыносимая обста­новка. Вы, может, еще не наблюдали по­добного. Поверьте, это не очень приятно. Все были взвинчены, перешептывались друг с другом, обменивались колкостями, ни с того ни с сего вспыхивали ссоры и враж­да. Старые друзья переставали разговари­вать. Возникали какие-то непонятные дру­жеские связи. Началась чехарда и в самой работе, хотя некоторым, видно, все это было по душе. А мне – нет. Я понимаю, в чем крылась причина. Салли держала их в со­стоянии постоянной острой ревности, а бедняги не поняли этого. Они искренне привязались к ней. Мисс Меллинг, по-моему, полюбила ее. Если бы Салли призналась кому-нибудь, что она беременна, то именно Бе­атрис Меллинг.

– Можно мне переговорить с мисс Мел­линг? – спросил Стивен.

– Нет, если вы не ясновидец, Беатрис умерла от неудачной операции аппендици­та через неделю после ухода Салли. Ушла внезапно, даже не попрощавшись с ней. Вы верите, что можно умереть от разбито­го сердца, доктор Макси? Нет, конечно, не верите.

– А что случилось, когда Салли забе­ременела?

– Ничего. Никто не узнал. Мы едва ли самая подходящая компания, чтобы заме­тить такую неприятность. А Салли! Крот­кая, добродетельная тихоня Салли! Я обра­тила внимание, что она стала бледной, по­худела за несколько недель. Потом просто рас­цвела. Свет излучала. У нее, наверное, была четырехмесячная беременность, когда она от нас ушла. Она вручила мне заявле­ние об уходе за неделю и попросила никому не говорить. Ничего не объяснила, а я и не допытывалась. Откровенно говоря, мне стало легче. У меня не было удобного предлога избавиться от нее, но я очень скоро поня­ла, что мой эксперимент не удался. Од­нажды в пятницу она уехала домой, а в понедельник я сказала своим сотрудникам, что она уволилась. Каждый сделал собственное заключение, но, насколько мне известно, никто не догадался об истинной причине. Но шуму было много. Мисс Крум обви­нила мисс Меллинг, что та выжила девоч­ку – допекла ее своими собственнически­ми инстинктами и приставаниями. Дабы не возводить на мисс Крум напраслину, ска­жу лишь, что она не имела в виду что-ни­будь более зловещее, чем тот факт, что Джапп приходилось есть свои сандвичи в компа­нии Меллинг, вместо того чтобы ходить в кафе «Лайонз», что за углом, вместе с Крум.

– Так что вы не знаете, кто этот мужчи­на и где она могла с ним познакомиться?

– Понятия не имею. Знаю только, что они встречались по субботам, с утра. Нам сообщил полицейский. Мы работаем пять дней в неделю, а по субботам наш клуб всегда закрыт. Салли, видно, сказала дяде с те­тей, что он открыт. Она приезжала в го­род почти каждую субботу, будто бы на работу. Ловкий трюк. Они вовсе не интересовались ее работой, но, если бы они ей стали зво­нить в субботу утром, они бы решили, что просто никто не подходит к телефону. Она была девица не промах, эта Салли.

В голосе звучали неодобрение и горечь, не иначе как личная обида клокотала в мисс Молпас. Что же еще ему расскажут о ра­боте Салли в клубе, гадал Стивен.

– Вас поразило сообщение о ее смер­ти? – спросил он.

– Да каждый нормальный человек в ужас приходит, когда средь бела дня случается такое чудовищное событие, как убийство, в него просто поверить невозможно. Я по­размышляла над случившимся и теперь не так ужасаюсь и удивляюсь. Она от приро­ды не была жертвой. А вот что действи­тельно поразило меня, так это известие, что она была матерью-одиночкой. Я-то знала, что она слишком осторожная, слишком расчетливая, чтобы попасть в такую пере­делку! Ей скорее не хватало сексуальности, чем наоборот. У нас произошел один за­бавный инцидент спустя несколько недель после ее появления в клубе. Книги пако­вались в подвале, упаковщик был тихим мужчиной средних лет, коротышка, отец, кажется, шестерых детей. Мы его почти не видели, но один раз Салли послали вниз с каким-то сообщением для него. Он стал ней приставать. Так, ничего страшного. Его уволили, он не мог понять – за что. Вер­но, пытался поцеловать ее, и только. Я всех деталей не знаю. Но она такой шум под­няла, что можно было подумать – ее раз­дели догола и изнасиловали. Ее реакция до­стойна уважения, конечно, но современ­ные девочки сами справляются с подобны­ми ситуациями и не впадают в истерики. А Салли не притворялась, она действительно была напугана. Истинные страх и отвращение ни с чем не перепутаешь. Мне очень жал­ко было Джелкса. У меня брат – бизнес­мен в Глазго, а Джелкс сам из Глазго, и я смогла найти для него там работу. Он хо­рошо устроился и извлек, безусловно, урок из случившегося, но поверьте мне, Салли Джапп не была нимфоманкой.

Это Стивен и сам прекрасно знал. Ка­жется, больше ничего не выудишь из мисс Молпас. Уже больше часа прошло, как он ушел из больницы, Стэнден, верно, по­терял терпение. Он распрощался и без про­вожатых спустился на первый этаж. Мисс Титли по-прежнему сидела в приемной комнате и усмиряла разбушевавшегося члена клуба, которому совсем не понравились три книги, что ему дали. Стивен подождал какое-то время, пока они закончат разговор. Ак­куратные ряды темно-бордовых томов всколыхнули какие-то воспоминания. Кто-то из его знакомых выписывает книги из Клуба подбора книг. Но не его коллеги по боль­нице. Он методично пробегал мысленным взором книжные полки своих друзей и зна­комых и наконец нашел ответ.

– Мне, к сожалению, совсем некогда читать, – сказал он мисс Титли. – Но книги у вас прекрасные. Если не ошиба­юсь, один из моих друзей – член вашего клуба. Вы знакомы с сэром Рейнольдом Прайсом?

Мисс Титли и в самом деле знала его. Сэр Рейнольд их почетный член. Он сам приезжает раз в месяц за книгами, они всегда так интересно беседуют. Очаровательный человек во всех отношениях сэр Рейнольд Прайс.

– Интересно, он видел здесь мисс Салли Джапп? – спросил неуверенно Стивен. Он надеялся, что мисс Титли удивится, но ее реакция была неожиданной. Она оскорби­лась. Очень мягко, но в то же время не­пререкаемо она сказала, что мисс Джапп не имела возможности видеть в клубе сэра Рейнольда. Она, мисс Титли, – старшая в отделе выдачи. Больше десяти лет она на этом месте. Все члены клуба знакомы с мисс Тигли, а она – с ними. В общении с клиентами необходимы такт и опыт. Мисс Молпас полностью доверяет ей, и в мыслях никог­да у нее не было заменить ее кем-нибудь. Мисс Джапп, заключила мисс Титли, была всего лишь младшим библиотекарем. Не­опытная девочка, не более того.

Стивену пришлось довольствоваться этой отповедью.

Он вернулся в больницу около четырех. Когда он проходил мимо привратницкои, его окликнул Колли – он наклонился че­рез конторку с заговорщическим видом. В его старых добрых глазах сквозила тре­вога. Стивен вспомнил, что в больницу на­ведывалась полиция. Они наверняка бесе­довали с Колли. Интересно, здорово ли на­портил старик в своей излишней предан­ности, изо всех сил стараясь не проболтаться. А проболтаться-то было не о чем. Салли только один раз была в больнице. Колли мог лишь подтвердить то, что полиция и так уже знала.

Привратник заговорил:

– Сэр, вам звонили. Из Мартингейла. Мисс Бауэрз просила вас немедленно с ней ч связаться. Дело срочное, сэр. \

Стивен поборол в себе панику и, прежде чем задать вопрос, заставил себя порыться на почтовой полке, будто ищет письма.

– Мисс Бауэрз что-нибудь пояснила?

– Нет, сэр.

Он решил позвонить из будки, что сто­яла в холле. Больше шансов, что тебя никто не услышит, хотя Колли мог без помех на­блюдать за ним. Он специально отсчитал нужное число монет, не входя в будку. Как обычно, с Чадфлитом соединили не сра­зу, но Кэтрин, видно, сидела у телефо­на. Она взяла трубку чуть ли не раньше, чем зазвонил звонок.

– Стивен? Слава богу, ты вернулся на­конец. Приезжай, если можешь, немедленно домой. Кто-то пытался убить Дебору.

2

Между тем в гостиной по Уиндермиер-Крисчент, дом 17, инспектор Далглиш вел доп­рос, неумолимо продвигаясь к истине. Вид у Виктора Проктора был как у загнанного зверя, который понял, что путь к отступлению пе­рекрыт, но не может заставить себя повер­нуться и встретить свой конец. Его малень­кие темные глазки беспокойно бегали по сто­ронам. Миролюбивые голос и улыбка исчезли. Ничего, кроме страха, не осталось. За пос­ледние десять минут морщины от носа ко рту словно стали глубже. На красном, тощем, как у цыпленка, горле конвульсивно подра­гивал кадык.

Далглиш безжалостно наступал.

– Значит, вы признаете, что не воз­вратили деньги ассоциации «Помоги им не­медля», которой вы заявили, что ваша пле­мянница – сирота, лишившаяся родителей во время войны?

– Вероятно, я должен был сообщить им о двух тысячах фунтах, но ведь это был ка­питал, а не доход.

– Капитал, который вы истратили?

– Я должен был ее содержать. Не отри­цаю, мне эти деньги были переведены как ее опекуну, чтобы я их сохранил, но я должен был ее кормить, разве нет? Нам всегда было трудно с деньгами. Училась она в школе бесплатно, но мы ее одевали. Мне нелег­ко было, поверьте.

– И вы продолжаете настаивать, что мисс Джапп не знала, что ее отец завещал ей деньги.

– Она тогда совсем маленькой была. А потом уже смысла не было говорить ей об этом.

– Потому что к тому времени эти день­ги вы растратили?

– Я тратил их на нее, говорю вам. Я был вправе тратить их. Мы с женой были ее опекунами и делали все, что было в на­ших силах. А надолго бы их хватило, если бы отдали их ей, когда ей исполнился двадцать один год? Мы все эти годы ее кормили, не получая ни от кого ни пенса.

– Если не считать тех пожертвований, которые вы получили от ассоциации «По­моги им немедля».

– Но ведь она потеряла родителей во время войны, верно? Не больно-то они рас­щедрились. Хватало только на школьную форму.

– И вы продолжаете отрицать, что были в Мартингейле в прошлую субботу?

– Я уже сказал вам. Что вы прицепи­лись ко мне? Не был я там, не был, что я там забыл?

– Может, вам захотелось поздравить пле­мянницу в связи с ее помолвкой. Вы же сказали, что рано утром в субботу вам по­звонила мисс Лидделл и сообщила об этом. А мисс Лидделл продолжает отрицать, что звонила.

– Ничем не могу помочь. Если это не Лидделл, значит, кто-то подделывался под нее. Откуда мне знать, кто это был?

– Вы абсолютно уверены, что не ваша племянница?

– Говорю вам, мисс Лидделл.

– Так, значит, под впечатлением от те­лефонного разговора вы решили поехать в Мартингейл, чтобы повидаться с мисс Джапп?

– Нет. Нет же, говорю вам. Я ездил весь день на велосипеде.

Далглиш неторопливо вытащил из портмоне две фотографии и положил их на стол. На них была запечатлена стайка детей, вхо­дящих в огромные кованые железные ворота усадьбы Мартингейл, личики – в гримас­ке, потому что каждый пытается убедить спря­тавшегося фотографа, что именно он – «самый счастливый ребенок, пришедший на праздник». За ними возвышаются взрослые, являя собой менее привлекательное зрелище.

Неприметная фигура в плаще возле столика с входными билетами, руки в карманах; муж­чина получился не очень четко, но оши­биться нельзя. Проктор протянул было левую руку, словно хотел разорвать фотографию, но опустил.

– Ладно, – произнес он. – Лучше уж я скажу. Я был там.

3

Он быстро закончил все дела. И не в первый раз Стивен позавидовал тем, для кого личные заботы отнюдь не всегда стоят на втором месте после профессиональных. К той минуте, как он все сделал и заказал машину, он просто ненавидел больницу и что-то требующих, ненасытных пациентов. Ему было бы легче, если бы доверился кому-то, рассказал о случившемся, но что-то его удерживало. Коллеги, верно, решили, что его вызывает полиция, что арест немину­ем. Ну и пусть. Наплевать на них, пусть думают что хотят. Слава тебе Господи, он смоется отсюда, ведь здесь живые жертву­ют собой ради полумертвых.

Потом он даже не мог вспомнить, как домчался до дома. Кэтрин сказала, что Дебора в безопасности, покушение не удалось, но Кэтрин дура набитая. Как они могли до­пустить такое? Кэтрин была спокойной, когда говорила по телефону, но подробности, которые она рассказала Стивену, хотя и весьма толково, ровным счетом ничего не прояс­нили. Кто-то проник в комнату к Деборе рано утром и пытался задушить ее. Она вырвалась и начала звать на помощь. Пер­вой прибежала Марта, чуть позднее Феликс. К тому времени Дебора уже пришла в себя и притворялась, что проснулась от кошмарного сна. Но она была смертельно напугана и скрыть этого не могла, остаток ночи про­сидела у камина в комнате Марты, запе­рев все окна и двери, подняв как можно выше ворот халата и закутав им шею. К завтраку она вышла, обмотав шею ши­фоновым шарфом; она была немного блед­ной и утомленной, но вполне владела со­бой. Феликс, сидевший рядом с Деборой за ленчем, заметил синяк над шарфом и вытянул из нее признание. Потом посоветовался с Кэтрин. Дебора умолила их не бу­доражить маму, и Феликс уступил ей, но Кэтрин настояла, чтобы послали за поли­цией. Далглиша в деревне не было. Кон­стебль сказал, что он с сержантом Марти­ном в Кэннингбери. Феликс не стал ос­тавлять ему никакой записки, а просто по­просил, чтобы он как можно скорее при­ехал в Мартингейл. Миссис Макси они ничего не сказали. Старый Макси был совсем плох, они надеялись, что к тому времени, как ее мать что-то заподозрит, синяк у Деборы пройдет. Дебора, сказала Кэтрин, не столько боится, что на нее могут напасть, – ее в ужас приводит мысль, что происшедшее напугает мать. Они ждут Далглиша, но Кэтрин сочла необходимым поставить в известность Стивена. Она позвонила, не советуясь с Фе­ликсом. Очень может быть, что Феликс не поддержал бы ее. Но пора кому-нибудь за­няться этим делом серьезно. Марта ничего не знает. Дебора в ужасе еще и от того, что Марта, как только узнает, не захочет оставаться в Мартингейле. Кэтрин не раз­деляет точку зрения Деборы. Раз убийца на свободе, Марта имеет право позаботиться о собственной безопасности. Глупо рассчи­тывать, что происшедшее можно долго хранить в тайне. Но Дебора угрожает, что, если полиция сообщит о происшедшем Марте или матери, она будет все отрицать. Поэтому Стивену следует немедленно приехать и при­нять решение. Кэтрин больше не в состоя­нии все решать сама. Это не удивило Сти­вена. Херн и Кэтрин и так уж слишком много на себя взяли. Дебора совсем рехнулась – хочет скрыть такое. Если только у нее нет на то серьезных оснований. Если опасность во второй раз оказаться в лапах убийцы пу­гает ее меньше, чем перспектива узнать ис­тину. Покуда его руки и ноги автоматически управлялись с переключателем скоростей, тормозом, рулем, мозг лихорадочно бился над вопросами. Сколько времени прошло между тем, как закричала Дебора и как у нее в комнате появились Марта и Феликс? Марта спала за стеной. Естественно, она проснулась первой. А Феликс? Почему он согласился утаить происшедшее? Безумие – относиться к убийце и к попытке убийства так, точно это какие-то военные приклю­чения. Они прекрасно знают, что Феликс проявил себя героем, черт бы его побрал, но кому нужен его героизм в Мартингей­ле? И вообще, что они, собственно, зна­ют об этом Феликсе? Дебора ведет себя стран­но. Не похоже на Дебору – звать на по­мощь. Раньше, когда она дралась, то впа­дала в ярость, а не в панику. Но тут он вспомнил ее застывшее в ужасе лицо, когда они увидели труп Салли, как ее внезап­но затошнило, вспомнил, как она невер­ными шагами побрела к дверям. Кто знает заранее, как человек поведет себя в тяж­кую минугу?! Кэтрин была молодцом, а Дебора сдрейфила. Но Кэтрин больше довелось стал­киваться с жертвами насильственной смерти. И у нее, должно быть, крепче психика.

Массивная дверь в Мартингейле была от­крыта. В доме царила странная тишина. Из гостиной доносились приглушенные го­лоса. Когда он вошел, на него устреми­лись четыре пары глаз, и он услышал, как с облегчением вздохнула Кэтрин. Дебора сидела в кресле с подголовником у ками­на. Кэтрин и Феликс стояли рядом, Фе­ликс – выпрямившись, весь внимание, а Кэтрин – протянув руки над спинкой кресла и положив их на плечи Деборы, словно хотела ее защитить и утешить. Дебора, похоже, не противилась. Голова ее была откинута на подголовник. Рубаха с высоким воро­том распахнута, желтый шифоновый шарф свисал с руки. Даже от дверей Стивену был виден пунцовый синяк над тонкой ключи­цей. Напротив Деборы в спокойной позе на краешке стула сидел Далглиш, но взгляд его был сосредоточенным и внимательным. Он и Феликс Херн напоминали разбежав­шихся по разным углам комнаты ощетинившихся кошек, конечно же, вездесущий сержант Мартин со своим блокнотом тоже где-то здесь, не иначе. Эту немую сцену нарушил бой часов – небольшие позоло­ченные часы пробили три четверти часа, уронив в тишину чистые, как хрусталики, звуки. Стивен быстро подошел к сестре и поцеловал ее. Щека была ледяной. Вып­рямляясь, он встретился глазами с ее взгля­дом, но смысла его он не смог угадать. Может, мольба – или предупреждение? Он повернулся к Феликсу.

– Что случилось? – спросил он. – Где мама?

– Наверху с мистером Макси. Она по­чти все время теперь с ним. Мы сказали ей, что инспектор Далглиш пришел к нам, как обычно, что-то уточнить. Не надо ее пугать, ей и так тяжело. И Марту тоже. Если Марта всполошится и решит взять расчет, придется искать другую опытную сиделку, а сейчас не до этого. Даже если бы и смогли найти женщину, которая захотела бы к нам прийти.

– Вы кое о чем забыли, – оборвал его грубо Стивен. – Как насчет Деборы? Мы станем сидеть и ждать, когда убийца при­дет во второй раз?

Он решил сбить спесь с Феликса, – ду­мает, что все в доме ему подчинены, мол, надо кому-то обо всем заботиться, раз у сьша хозяина дома на первом месте работа, а потом уж семья. Ответил Далглиш:

– Я обеспечиваю безопасность миссис Рискоу, доктор. Пожалуйста, осмотрите ее шею и выскажите ваше мнение.

Стивен повернулся к нему:

– Мне трудно выполнить вашу просьбу. Эппс – наш домашний врач. Почему бы его не позвать?

– Ведь я прошу осмотреть, а не лечить. Не время пускаться нам в глубокомыслен­ные профессиональные дискуссии. Делай­те то, о чем вас просят.

Стивен снова наклонился. Через мину­ту выпрямился и сказал:

– Он душил обеими руками – спереди чуть повыше ключицы, сзади – над лопат­ками. Синяки довольно большие, но ца­рапин от ногтей или следов от больших пальцев нет. Гортань не задета, я в этом уверен. Через день-два синяки сойдут. Ей особого вреда не причинили. – И добавил: – По крайней мере ее физическому состоянию.

– Другими словами, – сказал Далг­лиш, – попытка была любительской?

– Можете, если это столь важно, оп­ределить и так.

– Для меня важно. Не думаете ли вы, что убийца прекрасно знал свое дело? Знал, куда и как давить, чтобы не причинить слиш­ком большого вреда? Может, нас хотели убедить, что человек, убивший мисс Джапп, обладая подобными любительскими навы­ками, на большее и не способен? А вы что думаете, миссис Рискоу?

Дебора застегивала блузку. Она высво­бодилась из хозяйских объятий Кэтрин и начала обматывать шарф вокруг шеи.

– Простите, что я разочаровала вас, ин­спектор. Может, в следующий раз он лучше справится со своей работой. Мне он показался мастером своего дела, спасибо.

– Почему вы так спокойно реагируете на случившееся? – возмутилась Кэтрин. – Если бы миссис Рискоу не удалось высво­бодиться и закричать, ее не было бы в жи­вых. Совершенно ясно, что в темноте ему было трудно, схватил, как смог, а ее крик напугал его. Не исключено, что это не первая попытка. Не забывайте, что снотворное было подброшено в кружку Деборы.

– Я не забыл, мисс Бауэрз. Как не забыл и то, что пропавший пузырек мы нашли под колышком с ее именем. А где вы были прошлой ночью?

– Помогала ухаживать за мистером Макси. Мы были всю ночь вместе с миссис Макси, если не считать минут, когда уходили в ванную комнату. После полуночи мы просто не расставались.

– А доктор Макси был в Лондоне. По­кушение было совершено в удобное для всех вас время. Вы не видели этого таинствен­ного убийцу, миссис Рискоу? Может, уз­нали его?

– Нет. Я спала не очень крепко. И ре­шила, что мне снится кошмар. Я просну­лась, когда почувствовала его пальцы на шее. Ощутила дыхание на лице, но узнать его не смогла. А когда я вскрикнула и стала искать выключатель, он выбежал. Я включила свет и закричала. Я была в ужасе. Даже не со страху. Сон и явь слились каким-то об­разом вместе. Я не понимала, где начина­ется одно и кончается другое.

– А тем не менее, когда пришла миссис Балтитафт, вы ничего не сказали ей?

– Не хотела пугать ее. Мы ведь ни на секунду не забываем, что где-то рядом бродит убийца, но нам приходится выполнять свои домашние обязанности. Ей не стало бы легче, если бы она узнала о случившемся.

– Вы очень радеете за ее душевный по­кой, но не думаете о ее безопасности. Ос­тается удивляться вашему беспечному отно­шению к маньяку. Совершенно очевидно, что мы имеем дело с маньяком. Но вы, надеюсь, не пытаетесь убедить меня, что мисс Джапп убита по ошибке, что ее при­няли за миссис Рискоу?

Наконец заговорил Феликс:

– Мы ни в чем не пытаемся убедить вас. Это ваша работа – убеждать нас. Мы только знаем, что случилось. Я согласен с мисс Бауэрз: миссис Рискоу в опасности. Пола­гаю, вы готовы обеспечить ее безопасность всеми возможными способами, на какие она вправе рассчитывать.

Далглиш посмотрел на него:

– Когда вы пришли в комнату к мис­сис Рискоу?

– Сразу же после миссис Балтитафт, я думаю, и минуты не прошло. Я вскочил с постели, как только миссис Рискоу стала звать на помощь.

– И ни вы, ни миссис Балтитафт не видели непрошеного гостя?

– Нет. Вероятно, он успел сбежать с лестницы до того, как мы вышли из своих комнат. Естественно, я никого не искал, потому что только утром мне сказали, что в действительности произошло. Потом стал искать, но никаких следов не обнаружил.

– А как, по-вашему, этот человек заб­рался в дом, миссис Рискоу?

– Вероятно, через балконную дверь в гостиной. Мы выходили в сад прошлой ночью и могли забыть запереть ее. Марта сказала, что утром она не была закрыта.

– Под словом «мы» вы имеете в виду еебя и мистера Херна?

– Да.

– Вы были в халате, когда горничная пришла к вам в комнату?

– Да, я его надела как раз перед этим.

– И миссис Балтитафт поверила ваше­му рассказу о кошмарном сне и предложи­ла вам провести остаток ночи у камина в ее комнате?

– Да. Она не хотела ложиться спать, но я заставила ее. Мы выпили чая у камина.

– Значит, вырисовывается такая кар­тина, – сказал Далглиш. – Вы пошли ве­чером прогуляться с мистером Херном по саду вокруг дома, где недавно было совер­шено убийство, а вернувшись, оставили бал­конную дверь открытой. Ночью некий не­знакомец явился к вам в комнату, совер­шил неумелую попытку задушить вас не­понятно по каким мотивам – во всяком слу­чае, ни вы, ни кто иной не может даже предположить, что это за мотивы, а по­том исчез, не оставив следов. И горло не очень-то пострадало, раз вы смогли закричать так, что вас услыхали в соседних комна­тах. Когда миссис Балтитафт и мистер Херн прибежали к вам, вы достаточно уже оп­равились от испуга и смогли сочинить ис­торию о случившемся, а чтобы она выгля­дела правдоподобной, вы встали с посте­ли, надели халат с высоким воротом. Не кажется ли вам такая версия слишком ра­циональной, миссис Рискоу?

– Нисколько, – грубо оборвал его Фе­ликс. – Все, что происходит в этом доме, начиная с прошлой субботы, не назовешь рациональным. Но даже вы вряд ли допу­стите мысль, что миссис Рискоу пыталась сама задушить себя. Такие синяки сам себе не поставишь, а если они есть, то кто же наградил ее ими? Неужели вы действительно считаете, что присяжные не свяжут эти два преступления в один узел?

– Не думаю, чтобы присяжным пришлось рассматривать такую возможность, – ска­зал спокойно Далглиш. – Я практически закончил расследование причин смерти мисс Джапп. Приключившееся прошедшей но­чью вряд ли изменит мои выводы, разве что внесет еще одну подробность. Пора за­канчивать это дело, и я предполагаю под­вести итог. Если миссис Макси не возражает, я хотел бы повстречаться со всеми вами здесь в восемь вечера.

– Я нужна вам, инспектор?

Все повернулись к дверям: Элеонора Макси так тихо вошла в гостиную, что только Дал­глиш заметил ее. Она, не дожидаясь отве­та, быстро подошла к сыну:

– Я рада, что ты приехал, Стивен. Тебе Дебора позвонила? Я и сама собиралась, если ему не станет лучше. Трудно судить, но, по-моему, наступила какая-то перемена. Пригласи мистера Хинкса. И Чарлза, по­жалуйста.

Вполне естественно, подумал Стивен, что она зовет сначала священника, потом доктора.

– Я сперва сам поднимусь, – сказал он. – Конечно, если инспектор не возра­жает. Полагаю, дальнейшие обсуждения бес­полезны.

– Но только до восьми вечера, доктор.

Возмущенному его тоном Стивену захо­телось – уже в какой раз – сказать, что когда обращаются к хирургам, то обычно говорят «мистер». Но он воздержался от по­добной педантичной мелочности, понимая, что это глупо, сейчас нужно помочь мате­ри. И он уже несколько дней почти не вспо­минал об отце. Надо немедленно пойти к нему. Далглиш и его расследование, ужасное убийство Салли отступили перед новой и более безотлагательной необходимостью. Тут он по крайней мере может выполнить свой сыновний долг.

Но внезапно дверной проем загороди­ла Марта. Она стояла, беззвучно откры­вая и закрывая рот, бледная, ее била дрожь.. Из-за ее спины выступил высокий молодой человек. С ужасом взглянув на хозяйку и коротко махнув в сторону незнаком­ца – жест этот означал скорее, что она пытается помешать ему войти, чем при­глашает в комнату, – Марта удалилась, издав какой-то звериный стон. Человек посмотрел ей вслед с любопытством, потом перевел взгляд на присутствующих. Он был очень высоким, больше шести футов, ко­ротко стриженный, волосы светлые, вы­горевшие на солнце. В коричневых вель­ветовых брюках и кожаном пиджаке. За­горелая, крепкая шея, мужественное лицо, пышущее здоровьем. Длинноногий, длин­норукий. Через плечо перекинут рюкзак. В правой руке – новенькая самолетная сумка с золотыми крылышками. В его огромном коричневом кулаке она выгля­дела до смешного маленькой, словно жен­ская безделушка. Подле него сразу же поблек Стивен, а усталость и разочарования, ко­торые пришлось испытать Феликсу за пят­надцать лет, мгновенно проступили мор­щинами на его лице. Он заговорил; в го­лосе его, безмятежном и уверенном, не было и тени робости. Мягкий голос, с легким американским акцентом, хотя со­мневаться в его английском происхожде­нии не приходилось.

– Я, кажется, напугал вашу горничную. Простите, что так вламываюсь к вам, но боюсь, Салли никогда вам обо мне не го­ворила. Меня зовут Джеймс Ритчи. Она меня ждет, это точно. Я ее муж. – Он по­вернулся к миссис Макси. – Она никогда не говорила мне, какая у нее здесь работа, и я вовсе не хочу причинять вам неудоб­ства. Я приехал забрать ее.

4

Спустя годы Элеонора Макси, отдыхая в гостиной, часто вспоминала это долго­вязое, самоуверенное привидение, возникшее перед ней на пороге, и вновь ощущала пу­гающую тишину, наступившую после его слов. Молчание длилось с минуту, не больше, а теперь, когда она вспоминала это, ей казалось, что он долго-долго разглядывал их с уверенной непринужденностью, а они смотрели на него в ужасе. Они являли собой живую картину, изображавшую по­трясение, думала миссис Макси. Сама же она не испытывала ничего. За последние дни ее так вымотало, что это открытие ни­сколько не ошеломило ее, она стала бес­чувственной, как бревно. Никакие новые подробности о Салли Джапп уже не могли ее удивить. В голове не укладывалось, она умерла, что ей сделал предложение Сти­вен, что столько людей оказались втянутыми в историю ее жизни и смерти. Тот факт, что она была не только матерью, но и же­ной, был любопытен, но ошеломить не мог. Не испытывая того волнения, в коем пре­бывали все остальные, она перехватила бы­стрый взгляд, брошенный Феликсом Херном в сторону Деборы. Явление незна­комца явно поразило его, но в его молние­носной реакции были и любопытство, и торжество. Стивен был потрясен. Кэтрин Бауэрз вспыхнула пунцовым румянцем и в буквальном смысле слова разинула рот – весьма вульгарная форма изумления. По­том повернулась к Стивену, точно возла­гая на него бремя спикера. Последним миссис Макси удостоила взглядом Далглиша, и на долю секунды их взгляды встретились. Она прочитала мимолетное, но явное сочувствие. И поймала себя на мысли: «Салли Ритчи. Джимми Ритчи. Так вот почему она назва­ла своего сына Джимми – в честь отца. А я понять не могла, почему он должен быть Джимми Джапп. И чего они на него уста­вились? Хоть бы кто слово из себя выда­вил». И тут Дебора, побледневшая так, что даже губы побелели, заговорила, точно сом­намбула:

– Салли умерла. А вам не сообщили? Она умерла, ее похоронили. Считают, что кто-то из нас убил ее.

Она задрожала как лист, Кэтрин под­скочила к ней, опередив Стивена, схвати­ла, не дав упасть, и усадила в кресло. Картина было, нарушена. Внезапно всех будто про­рвало. Стивен и Далглиш подошли к Ритчи. Кто-то из них тихо проговорил: «Прой­демте лучше в кабинет», – и они втроем быстро удалились. Дебора откинулась на спин­ку кресла, закрыв глаза. Миссис Макси на­блюдала, как она страдает, со слабым чувством раздражения и вялым любопытством – что же за всем этим кроется? Ей выпали куда более тяжкие страдания.

– Мне надо идти к мужу, – сказала она Кэтрин. – Может, поможете мне? Скоро придет мистер Хинкс, я не рассчитываю особо на помощь Марты. Гость выбил ее из ко­леи.

Кэтрин могла бы ответить, что не одну Марту он выбил из колеи, но лишь что-то мрачно пробурчала в знак согласия и тотчас вышла. Конечно, она действительно очень помогла и от души заботилась о больном, но миссис Макси прекрасно понимала, что ее гостья добровольно взяла на себя роль бодрой помощницы, способной справиться со всеми трудностями. Для последнего происшествия и одной-то уча­стницы много[25], но в Кэтрин кипели жиз­ненные силы, и чем слабее становилась Дебора, тем сильнее становилась Кэтрин.

Миссис Макси обернулась с порога к Фе­ликсу Херну:

– После того как Стивен побеседует с Ритчи, думаю, ему следует подняться к отцу. Он без сознания, но Стивену надо быть там. Деборе тоже надо бы подняться, когда она придет в себя. Скажите ей, будьте так лю­безны. – И, отвечая на его немой вопрос, добавила: – Далглишу не надо сообщать. Он может не менять свои планы на сегод­няшний вечер. К восьми вечера все будет кончено.

Дебора выпрямилась в кресле, шифоновый шарфик на шее ослаб.

– Что с твоей шеей, Дебора? – без особого интереса спросила миссис Макси.

– Опять на лошади дурила, – ответил Феликс. – Вот и наказана по заслугам.

Не удостоив больше дочь взглядом, Эле­онора Макси вышла, оставив их вдвоем.

5

Полчаса спустя Саймон Макси умер. Кон­чилось его многолетнее полуживое прозя­бание. Чувства его и разум угасли еще три года тому назад. Последний вздох лишь механически отсек его от мира, который когда-то он знал и любил. Теперь не в его силах было встретить смерть мужественно и достойно, но он умер тихо, без шума и суеты. Подле него были его жена и дети, свя­щенник прочитал должные молитвы, словно они могли быть услышаны и в них мог принять участие этот оцепеневший человек на по­стели. Марту не позвали. Потом ей ска­жут, что обошлись без нее. Просто они понимали, что не смогут выдержать ее ду­шераздирающие рыдания. Этот смертный одр лишь последняя точка в медленном про­цессе умирания. Родные стояли вокруг кровати с побелевшими лицами и пытались скор­беть, предаваясь воспоминаниям и горю, но мысли их были заняты другой смертью; и думали они о восьми часах вечера.

Потом они собрались в гостиной, за исключением миссис Макси, которую то ли совершенно не интересовало появление мужа Салли, то ли она решила вдруг отстраниться от этого убийства и всего, что связано с ним. Она только распорядилась не сообщать Далглишу о смерти мужа, а потом пошла проводить мистера Хинкса.

Стивен разлил собравшимся напитки и сказал:

– Все очень просто. Конечно, я успел узнать пока самые главные подробности. Спе­шил к отцу; Когда я ушел, Далглиш ос­тался с Ритчи, и, думаю, он-то выудил все, что хотел. Да, они были женаты. Познакомились, когда Салли работала в Лондоне, а за месяц до того, как он по­ехал в Венесуэлу на какую-то стройку, тайно обвенчались.

– Но почему она ничего не сказала нам? – спросила Кэтрин. – Почему дер­жала все в тайне?

– Очевидно, если бы у него на фирме узнали о его браке, он не получил бы этой работы. Им нужен был холостяк. Зарпла­та была хорошей, они смогли бы потом построить себе дом. Салли непременно хотела, чтобы они поженились до его отъезда. Ритчи думает, это оттого, что ей хотелось доса­дить тетке и дяде. Ей никогда не было у них хорошо. Решено было, что она оста­нется с ними жить и будет продолжать ра­ботать. Она собиралась скопить к его воз­вращению пятьдесят фунтов. Потом, ког­да она поняла, что ждет ребенка, она все равно решила выполнить условия их дого­вора. Бог ее знает почему, но это не уди­вило Ритчи. Он сказал, что это очень по­хоже на Салли.

– Жаль, что он не знал до своего отъезда, беременна она или нет, – сказал сухо Фе­ликс.

– Может, и знал, – парировал Сти­вен. – А может, спросил, а она солгала. Я не интересовался интимной стороной их жизни. Мне-то какое до этого дело? Я го­ворил с человеком, который, вернувшись на родину, узнал, что его жену убили в этом доме и остался ребенок, о существовании которого он даже не подозревал. Не хотел бы я снова пережить те минуты. Вряд ли уместно упрекать его в том, что он не был достаточно предусмотрителен. И нам сле­довало быть более предусмотрительными.

Он залпом выпил виски. Рука, державшая рюмку, дрожала. Не дожидаясь, пока кто-нибудь заговорит, он продолжал:

– Далглиш вел себя с ним удивительно деликатно. Я мог бы проникнуться к нему добрыми чувствами после этой беседы, если бы он не явился к нам в дом в такой роли. Он забрал Ритчи с собой. Они поехали в приют святой Марии посмотреть ребенка, а потом рассчитывают снять для Ритчи но­мер в гостинице «Охотники за луной». – Он замолчал и снова налил себе виски. Потомпродолжал: – Конечно, это многое объяс­няет. Салли сказала священнику в четверг, что у Джимми скоро будет отец.

– Но ведь она помолвилась с тобой! – воскликнула Кэтрин. – Она приняла твое предложение!

– Собственно, она не сказала, что вый­дет за меня замуж. Салли обожала тайны, из-за этой тайны я оказался в дураках. Не думаю, чтобы она сообщила кому-нибудь о нашей с ней помолвке. Это мы сами все так решили. Она любила Ритчи и продолжала его любить. Знала, что он скоро вернется. Как жалобно он заверял меня, что они горячо любили друг друга! Он плакал и пытался всучить мне ее письма. Я не хотел читать их. Толь­ко Небесам известно, до чего я себе и без того противен! Господи, это было ужасно! Стоило мне взять одно, как пришлось прочитать все. Он вытаскивал их из сумки и совал мне в руки, а слезы градом текли по щекам. Они были трогательными, сентиментальными, наив­ными. Но полными жизни, их питали под­линные чувства!

«Неудивительно, что ты разнюнился, – подумал Феликс. – Ты-то сам никогда не испытывал подлинных чувств».

Кэтрин Бауэрз сказала рассудительно:

– Не стоит тебе себя клеймить. Ниче­го подобного не случилось бы, если бы Салли сказала, что она замужем. Притворяться в таких вещах – беду на себя накликать. Он, верно, посылал ей письма через посредника.

– Да, через Дерека Пуллена. Он их за­печатывал во второй конверт, на котором значился адрес Пуллена. А тот отдавал их Салли во время встреч, о которых они за­ранее уславливались. Она никогда не го­ворила ему, что они от мужа. Не знаю, какую уж там легенду она сочинила, но наверно красивую. Пуллен дал клятву хранить все в тайне и, насколько мне известно, не нарушил ее. Салли везло на простачков.

– Ей нравилось разыгрывать людей, – сказал Феликс. – Но иногда они оказы­ваются опасными игрушками. Очевидно, один из одураченных ею простаков решил, что игра зашла слишком далеко. Не ты ли это часом, Макси?

Феликс сказал это вызывающе-оскорби­тельным тоном, и Стивен шагнул к нему. Но прежде чем он успел ответить, у парад­ных дверей зазвонил колокольчик, а каминные часы пробили восемь.

Глава 9

1

Решили собраться в кабинете. Кто-то рас­ставил стулья полукругом подле массивно­го стола, кто-то налил воды в графин и поставил справа от Далглиша. Далглиш сидел за столом, позади него – Мартин, и на­блюдал, как входят в кабинет подозревае­мые. Элеонора Макси выглядела самой со­бранной. Выбрала стул, на который падал свет, и села, отрешенная и спокойная, глядя на луг и деревья вдали. Казалось, тяжелые испытания позади. Стивен Макси вошел размашистой походкой, бросил на Далглиша взгляд, полный презрения и вызова, и сел подле матери. Феликс Херн и Дебора вошли вместе, но, не взглянув друг на друга, сели порознь. Далглиш понял, что их отноше­ния несколько изменились после неудачно разыгранного прошлой ночью спектакля. Странно, что Херн позволил втянуть себя в такой явный обман. Поглядывая на тем­ный синяк на шее девушки, лишь наполо­вину скрытый вязаным шарфиком, еще больше он удивлялся тому, с какой силой Херну пришлось душить Дебору. Самой пос­ледней появилась Кэтрин Бауэрз. Она вспых­нула под взглядами сидевших и поспешила к свободному стулу, словно взволнованный абитуриент, опоздавший на лекцию. Ког­да Далглиш открывал свою папку, он ус­лышал медленные удары колокола. В его первый приезд в Мартингейл тоже звони­ли колокола. Звонили и когда он вел до­просы, то была музыка убийства. Теперь это, похоже, был поминальный звон, и Далг­лиш, ни о чем не догадываясь, подумал: кто бы это мог умереть в деревне, по ком звонят колокола, по Салли они так не звонили.

Он оторвался от бумаг, голос его зву­чал спокойно:

– Одна из самых необычных особенно­стей этого убийства в том, что оно явно кем-то замышлялось. Но совершенно не­преднамеренно. Об этом свидетельствуют ме­дицинские показания. Жертву не душили долго и медленно. Имеется несколько клас­сических симптомов асфиксии. Была при­менена сила, раздавили верхний хрящ гор­тани. Но все же смерть наступила в результате защемления блуждающего нерва, наступи­ла внезапно. Она могла наступить, даже если бы убийца применил меньшую силу. Учи­тывая эти факты, мы должны сделать вы­вод, что совершено единичное непредна­меренное нападение. То же подтверждают действия убийцы. Когда кто-то намерева­ется убить свою жертву, он обычно пользуется веревкой, или шарфом, или чулком. Возможны и другое варианты, но мои рассуж­дения вам понятны. Считанное число лю­дей могут быть уверены в своей способности убить голыми руками. В этой комнате лишь один человек, который может быть уверен в этом, но не думаю, чтобы он стал действовать подобным образом. Существу­ют более эффективные способы убийства без оружия, и он знает их.

Феликс Херн пробурчал еле слышно:

– Но то было в другой стране. К тому же девка умерла[26].

Может, Далглиш и услышал эту цитату или почувствовал, как слегка напряглись со­бравшиеся, чтобы подавить в себе желание взглянуть на Херна, но вида не подал и тихо продолжал:

– По контрасту с этим явно импульсив­ным поступком мы имеем доказательство пред­принятой попытки подбросить девушке нар­котики, чтобы она потеряла сознание. Это, вероятно, было сделано для того, чтобы по­том легче было проникнуть в ее спальню, не разбудив ее, и убить во сне. Я отклоняю версию двух отдельных, не имеющих отношения одна к другой попыток покушения на нее в одну и ту же ночь. Ни у кого из сидящих в этой комнате не было причин любить Салли, а у некоторых были причины даже ненавидеть ее. Но трудно поверить, что два человека решили в одну и ту же ночь совершить убийство.

– Может, мы и ненавидели ее, – ска­зала тихо Дебора, – но не только мы.

– Еще этот Пуллен, – сказала Кэт­рин. – Не убедите меня, что между ними ничего не было.

Кэтрин заметила, как Дебору передер­нуло от ее слов, но продолжала наступать:

– А как насчет мисс Лидделл? Да каж­дая собака в деревне знает, что Салли прознала о каких-то ее мерзостях и грозилась обна­родовать их. Если она способна была шан­тажировать одного, то почему бы ей не шантажировать и другого?!

Стивен Макси сухо сказал:

– Мне трудно представить себе, как ста­рушка Лидделл карабкается по приставной лестнице или крадется по черному ходу, чтобы застать Салли одну. У нее духу бы не хва­тило. И трудно представить, чтобы она за­думала задушить Салли голыми руками.

– Могла бы, – сказала Кэтрин, – если бы знала, что Салли под наркотиком.

– Но откуда ей было знать! – сказала Дебора. – И положить таблетки в кружку Салли она тоже не могла. Она уходила от нас с Эппсом, когда Салли шла с круж­кой в спальню. А взяла она мою кружку, вспомните. До того мисс Лидделл была с мамой в этой комнате.

– Она взяла твою кружку точно так же, как она надела такое же платье, как у те­бя, – сказала Кэтрин. – Но снотворное можно было положить в нее позже. Никто не собирался тебе давать наркотики.

– Позже нельзя было, – отрезала Де­бора. – Как? Кто-нибудь должен был про­красться с пузырьком моего отца, прикинуться, что зашел к ней поболтать, потом подождать, пока она наклонится к ребенку, и бросить таблетку-другую ей в какао. Чепуха какая-то.

Раздался спокойный голос Далглиша:

– Ни одна из версий не имеет смысла, если связывать таблетки и убийство. Да, как я уже сказал, считать, что некто ре­шил задушить Салли Джапп в ту же ночь, когда некто другой решил отравить ее, значит полагаться на маловероятное совпадение. Но может быть другое объяснение. А что, если эти таблетки – не единичный случай? Предположим, кто-то регулярно клал их в ночное питье Салли. Тот, кто знал, что только Салли пьет какао, и снотворное со­ответственно мог подложить в банку какао. Тот, кто знал, где хранятся таблетки, и был в курсе, какая именно требуется доза. Тот, кто хотел подпортить репутацию Салли, чтобы ее уволили, кто мог пожаловаться: она, мол, вечно просыпает. Тот, кто, может, боль­ше всех в доме страдал от Салли и с радос­тью хватался за любую возможность, пусть даже и не очень действенную, лишь бы обрести власть над девчонкой. В каком-то плане, как вы понимаете, это было рав­носильно убийству.

– Марта! – вырвалось у Кэтрин.

Макси молчали. Если они и поняли или догадались, о ком речь, никто из них и виду не подал. Элеонора Макси подумала об оп­лакивающей своего хозяина Марте, кото­рую оставили на кухне, и ей стало не по себе. Марта поднялась, когда она вошла, и стояла на пороге, сложив толстые гру­бые руки на фартуке. Она не шелохнулась, когда миссис Макси сказала ей о случив­шемся. Слезы беззвучно катились по ще­кам, отчего еще горше за нее было. Она заговорила, прекрасно владея голосом, хотя слезы все текли по лицу и капали на руки. Без лишних слов и объяснений она сооб­щила о своем решении. Она хотела бы взять расчет в конце недели. У нее есть приятель­ница в Херфордшире, у которой она оста­новится на время. Миссис Макси не воз­ражала и не уговаривала. Это было не в ее правилах. Теперь же, бросив на Далглиша внимательный взгляд, она попыталась ра­зобраться в мотивах, которые побудили ее удалить Марту от смертного одра ее хозяи­на, и удивилась своему открытию: предан­ность, которую все в семье принимали на веру, оказалась более сложной, менее податливой и послушной, чем они могли пред­положить, и вот теперь как далеко зашло дело.

Заговорила Кэтрин. Она явно не пони­мала, что происходит, и следила за объяс­нениями Далглиша, будто бы он рассказывал занимательную, нетипичную историю пре­ступления.

– Марта, конечно, в любую минуту могла взять снотворное. У вас в семье все возму­тительно беспечно относились к лекарству мистера Макси. Но зачем ей надо было давать снотворное Салли именно в эту ночь? После эпизода за ужином миссис Макси следова­ло бы больше беспокоиться по иному по­воду, нежели из-за того, что Салли не про­сыпается вовремя. Слишком поздно было избавляться от нее таким путем. И зачем Марте было прятать пузырек под колышек Деборы? Я-то всегда считала, что она пре­дана вашей семье.

– И мы так считали, – сказала сухо Дебора.

– Она снова подбросила таблетки в ка­као прошлой ночью, потому что ничего не знала о помолвке, – сказал Далглиш. – Ее не было в столовой в те минуты, и никто не сказал ей. Она пошла в комнату к мис­теру Макси, взяла снотворное, а потом в панике спрятала его, потому что решила, что это она убила Салли таблетками. Если вы все припомните, то поймете, что мис­сис Балтитафт единственная из домочадцев, кто не входил в комнату к Салли. Пока вы все стояли вокруг ее постели, ее единственным желанием было спрятать пузырек. Зря, ко­нечно, она это сделала, но она была не в состоянии поступить разумно. Она выбежала в сад и закопала его на первом попавшем­ся газоне. Думаю, она хотела потом поме­нять тайник. Поэтому и пометила колыш­ком, что валялся поблизости. Случайно он оказался вашим, миссис Рискоу. Потом она вернулась на кухню, выбросила остатки какао и бумагу из консервной банки в печь, вы­мыла банку и выкинула в мусорное ведро. Только она могла это сделать. Потом на кухню пришел мистер Херн проверить, как себя чувствует миссис Балтитафт, и предложить ей помощь. Так мне сам мистер Херн ска­зал.

Далглиш перевернул лист в папке и про­читал:

– «Она была в трансе и все причитала, что Салли, верно, сама на себя руки на­ложила. Я растолковал ей, что с анатоми­ческой точки зрения это не представляется возможным, отчего она еще больше стала убиваться. Она как-то странно взглянула на меня и зарыдала в голос».

Далглиш посмотрел на собравшихся.

– Думаю, можно согласиться, – ска­зал он, – что миссис Балтитафт приняла это сообщение с облегчением. Я также по­дозреваю, что до того, как мисс Бауэрз при­шла накормить ребенка, мистер Херн на­учил миссис Балтитафт, что говорить на допросе, которому ей предстояло подверг­нуться. Миссис Балтитафт сказала мне, что она не призналась – ни ему, ни кому дру­гому – в том, что давала Салли снотвор­ное. Может быть, это и правда. Но из этого не следует, что господин Херн сам не до­гадался. Его цель была запутать все как можно больше, сбить полицию со следа. К концу расследования, когда он разыграл нападе­ние на миссис Рискоу, он и сам принялся действовать, стремясь обмануть нас.

– Это я придумала, – тихо сказала Де­бора. – Я попросила его. Заставила.

Херн, не обращая внимания на Дебо­ру, сказал:

– Я, может, и догадывался о Марте. Но вроде бы она была вполне искренней. Ничего не сказала мне, а я не допытывал­ся. Не моего это ума дело.

– Да, – с горечью констатировал Дал­глиш. – Не вашего это ума дело.

Он перестал контролировать себя, го­лос потерял свою бесстрастность, и они с изумлением смотрели на него, пораженные его гневом.

– Это ваша жизненная установка, не так ли? Не совать нос в чужие дела. Не про­являть пошлого любопытства. Если так слу­чилось, что произошло убийство, будем относиться к нему, соблюдая правила хо­рошего тона. Даже ваши усилия помешать полиции были бы более плодотворными, если бы вы удосужились разузнать побольше друг от друга. Миссис Рискоу не пришлось бы уговаривать мистера Херна имитировать по­кушение на нее, пока ее брат находится в Лондоне, если бы братик сказал ей, что у него есть алиби. Дереку Пуллену не при­шлось бы терзаться – надо ему или нет за­щищать убийцу, если бы господин Стивен Макси потрудился объяснить, что он де­лал в саду в субботу вечером. В конце концов мы добились признания от Пуллена, но нам пришлось попотеть.

– Пуллен вовсе не хотел выгородить меня, – сказал спокойно Стивен. – Просто он не мог нарушить джентльменский кодекс. Слышали бы вы, как он мне бубнил по те­лефону, что намеревается вести себя как верный товарищ. «Ваша тайна при мне, Макси, но почему бы и вам не вести себя благородно?!» Каков наглец!

– Я думаю, не мешало бы и нам узнать, зачем тебе понадобилась лестница, – поинтересовалась Дебора.

– Бога ради. Я взял ее у дома Боукока. Мы брали ее днем, доставали воздуш­ный шар с вяза. Вы же знаете Боукока. Он бы назавтра с утра пораньше потащил ее сюда, а она тяжелая. Мне, видно, хо­телось себя; маленько поистязать, вот я и понес ее на плече. Я не знал, что встречу Пуллена, притаившегося в конюшне. На­верное, у него в привычке было там пря­таться. И что Салли убьют, я тоже не знал, и что Пуллен со своими куриными мозга­ми додумается до того, что эти факты связаны между собой, и решит: я взял лестни­цу, забрался в комнату к Салли и убил ее. А зачем мне было забираться?! Я мог и в дверь войти. Да к тому же я нес лестницу в обратном направлении.

– Может, он решил, что вы хотите сделать так, чтобы подозрение пало на другое ли­цо, – предположила Дебора. – К приме­ру, на него.

Зазвучал ленивый голос Феликса:

– А вам не приходило в голову, Мак­си, что парень искренне мучается и не мо­жет найти выхода?

Стивен заерзал на стуле:

– Я не лишился из-за него сна, могу вас заверить. Он не имеет никакого права вторгаться в наши владения, и я сказал ему об этом. Не знаю, сколько времени он там караулил, должно быть, видел, как я брал лестницу. Потом вынырнул из тени как фурия и накинулся на меня – мол, я обманываю Салли. Он весьма странно понимает клас­совые барьеры. Любой бы мог сообразить что за мной – droit de seigneur[27]. Я посо­ветовал ему не встревать в чужие дела, правда не так вежливо, и тут он полез в драку Я старался не отвечать, но потом все-таки врезал ему и сбил очки. Глупо получилось. Мы были совсем близко от дома, старались не шуметь. Шипели друг на друга, ползая в пыли в поисках очков. Он без них ничего не видит, и я решил проводить его до по­ворота на Нессингфорд-роуд. Он решил что я выпроваживаю его из своего парка, но ему и так досталось, обижаться еще и на это не стоило. Когда мы стали прощать­ся, он заставил себя снова держаться при­личествующих, по его разумению, манер. Он даже пытался пожать мне руку! Я не знал – то ли рассмеяться, то ли еще ра­зок его стукнуть. Мне очень жаль, Деб но он такой.

Впервые заговорила Элеонора Макси:

– Жаль, что ты нам раньше об этом не рассказал. Бедному парню не пришлось бы так страдать.

Казалось, они забыли о присутствии Дал­глиша, но вот вступил в разговор он:

– У Макси были основания молчать. Он понимал: для всех вас важно, чтобы по­лиция убедилась, что лестницу к окну Салли принести ничего не стоит. Он знал, когда приблизительно наступила смерть, и не боялся, что полиция выяснит, что лестницу до двадцати минут первого не отнесли к конюшне. А может, даже, мы решим, что она была под окном всю ночь, это было бы и вовсе хорошо. По той же самой при­чине он не называл точного времени, ког­да он ушел от Боукока, и сказал неправду насчет того, когда он лег спать. Если Салли убил кто-то из находившихся под крышей этого дома в полночь, он боялся, что по­дозрение упадет на многих. Он понимал, что большинство преступлений раскрыва­ется методом исключений. С другой сторо­ны, я полагаю, он назвал верное время, когда он запер южную дверь. Это было при­близительно в двенадцать часов тридцать три минуты, а мы теперь знаем, что к двенад­цати тридцати трем минутам прошло пол­часа, как убили Салли Джапп. Она умерла до того, как Макси ушел от Боукока, и приблизительно в то время, как владелец деревенского магазина Уилсон встал с по­стели, чтобы закрыть скрипевшее окно, и увидел Дерека Пуллена. Тот, опустив низко голову, шел быстрым шагом по направле­нию к Мартингейлу. Пуллен, возможно, надеялся повидаться с Салли и узнать от нее, что произошло. Он успел дойти до конюшни, как там появился Макси с лестницей. А Сал­ли Джапп была уже мертва.

– Значит, это не Пуллен? – спросила Кэтрин.

– Ну как он мог! – грубо обрезал ее Стивен. Конечно же, не он; он в это время со мной беседовал, а после того, как мы расстались, он и до своей калитки-то неведомо как добрался – ничего не видел.

– А если Салли была убита до того, как Стивен вернулся от Боукока, значит, и Стивен не мог ее убить, – заключила Кэтрин.

Впервые, отметил Далглиш, кто-то из них заговорил о возможной вине или непричаст­ности одного из членов их семьи.

– Откуда вы знаете, что к тому време­ни она была убита? – спросил Стивен. – Она была жива в десять часов тридцать ми­нут, а утром – мертва.

– Не совсем так, – ответил Далглиш. – Два человека могут назвать более точное время. Один из них – убийца Но есть и второй, кто мог бы нам помочь

В дверь постучали: на пороге стояла Мар­та – в чепце и фартуке, как всегда флег­матичная и бесстрастная. Из-под высоко­го старомодного чепца выбились волосы, над черными башмаками выпирали лодыжки. Может, Макси и представили в эту мину­ту, как эта несчастная женщина, зажав пузырек, который мог стать уликой, про­бирается к себе на кухню, подобно напу­ганному зверю, но виду они не подали. Она выглядела как обычно; да, она стала им теперь чужой, но не настолько, насколько они те­перь были чужими друг для друга. Она про­изнесла только: «Мистер Проктор – к инс­пектору», – и без лишних слов удалилась. Из полутьмы на свет вышел мужчина. Проктор был в таком бешенстве, что не обратил вни­мания на лаконичную рекомендацию и на столь многочисленное сборище явно чем-то обес­покоенных людей. Он, казалось, вообще никого не замечал, кроме Далглиша, и с воинственным видом направился к нему.

– Инспектор, оградите меня! Это ж черт знает что такое! Я пытался отловить вас на вокзале. Они не захотели сказать мне, где вы там отсиживались, но этот сержантик не на того напал. Вот я прямиком сюда и приехал. Надо что-то делать.

Далглиш с минуту наблюдал за ним.

– А что случилось? – спросил он.

– Да этот парень. Муж Салли. Бегает вокруг дома и угрожает мне. Напился, если хотите знать. Я-то не виноват, что ее уби­ли, я ему так и сказал. Не позволю, что­бы он мою жену допекал. Да и соседей тоже. Слышали бы, как он орал на всю улицу. Дочка дома. Зачем ребенку крики слушать?! Я не имею ни малейшего отношения к этому убийству, вы прекрасно знаете, оградите меня от хулигана.

Вид у него был такой, словно оградить его следовало бы не только от Джеймса Ритчи. Тощий краснолицый маленький человечек походил на растревоженную курицу и дер­гал головой при каждом слове. Одет был опрятно, но во все дешевое. Серый плащ, перчатки, в одной руке зажал мягкую фет­ровую шляпу с новенькой лентой. Кэтрин вдруг сказала:

– Вы были в этом доме в день убий­ства. Мы видели вас на лестнице. Вы, оче­видно, спускались из комнаты Салли.

Стивен бросил взгляд на мать.

– Лучше присоединяйтесь к нашему молебну, мистер Проктор, – сказал он. – Общая исповедь облегчает душу. Вы отлично рассчитали время вашего визита. Вам, как я полагаю, хочется услышать, кто убил вашу племянницу?

– Нет! – внезапно закричал Херн. – Не валяйте дурака, Макси. Ему здесь де­лать нечего.

Этот возглас напомнил Проктору, где он и кто вокруг него. Он воззрился на Фе­ликса, и вид его, похоже, не доставил ему удовольствия.

– Ах, мне нечего здесь делать?! А если я захочу остаться? Я имею право узнать, что происходит. – Он обвел горящим взо­ром напряженные, неприветливые лица. – Вы бы предпочли, чтобы я был убийцей. Все вы. Можете не убеждать меня в обрат­ном. Вы бы с радостью приклеили мне это дело, если бы смогли. Мне несдобровать, если бы ее отравили или ударили по голо­ве. Жаль, что кто-то из вас не удержался и не окоротил себе руки. Но одно вы мне не приклеите – что я ее задушил. Поче­му? Вот почему!

Он сделал резкое движение, раздался щел­чок – и будто в гротесковой комедии на стол перед Далглишем со стуком упал протез правой руки. Они впились в него глазами, он лежал перед ними как непристойный реликт, резиновые пальцы полусогнуты, точно просят о помощи. Тяжело дыша, быстрым толчком левой руки Проктор подпихнул под себя стул и торжествующе водрузился на него, а Кэтрин вскинула с укоризной свои свет­лые глаза, словно он был трудным паци­ентом и позволил себе больше, чем обыч­ное раздражение.

Далглиш поднял руку:

– Мы, конечно же, знали об этом, и мне приятно сообщить, что отнюдь не столь эффектный трюк привлек мое внимание в первый раз. Проктор потерял правую руку во время бомбежки. Протез сделан из льна и клея. Рука светлая, сильная, у нее три искусственных пальца с суставами, как у настоящих. Двигая левым плечом и верх­ней частью руки, обладатель протеза мо­жет натянуть шнур, который идет от плеча к большому пальцу. Тем самым он осво­бождает палец от зажима пружины. Как только натяжение на плече ослабляется, пружина автоматически накрывает большим пальцем твердый, зафиксированный указательный палец. Очень удачная, как вы можете убе­диться, штуковина, Проктор многое мог ею делать. Справлялся с работой, ездил на велосипеде, у протеза весьма натуральный вид. Но одно он не в состоянии был им сделать – задушить человека.

– А если бы он был левша?

– Если бы, но он не левша, мисс Бауэрз, а экспертиза показывает, что Салли задушила сильная правая рука. – Далглиш повернул протез и толкнул его через стол Проктору.

– И совершенно очевидно, что имен­но эту руку, когда она открывала люк на конюшне у Боукока, увидел тот мальчиш­ка. Лишь один человек, имеющий отно­шение к нашему делу, мог прийти в жар­кий летний день на праздник в кожаных пер­чатках. Это – один ключ к установлению его личности, но есть и другие. Мисс Бауэрз абсолютно права. Проктор был в Мартингейле в тот день.

– Ну и что с того? Салли меня попро­сила прийти. Она мне как-никак племян­ница.

– Да будет вам, Проктор, – сказал Фе­ликс. – Только не надо нас дурачить, убеж­дать, что вы ее просто решили проведать, просто заглянули посмотреть на малыша! Сколько она просила?

– Тридцать фунтов, – ответил Про­ктор. – Тридцать фунтов, что ей толку теперь от них.

– И поскольку ей нужны были тридцать фунтов, – продолжал безжалостно Фе­ликс, – она, естественно, обратилась к своему ближайшему родственнику, от ко­торого можно было ждать помощи. Трога­тельная история.

Проктор не успел ответить – вмешался Далглиш:

– Она просила тридцать фунтов, пото­му что хотела запастись деньгами к возвра­щению мужа. Они так условились – она пойдет работать и сэкономит, сколько по­лучится. Салли хотела сдержать слово – хотя и появился ребенок. Она решила выманить у дядюшки деньги, прибегнув к обычной уловке. Сказала ему, что собирается вы­ходить замуж, не сказала за кого, и что, если он не заплатит ей за молчание, они с мужем расскажут всем, как он с ней обра­щался. Угрожала, что выведет его на чис­тую воду: его хозяева и соседи в Кэннингбери, люди все приличные, узнают, ка­кой он прохвост. Говорила, что он восполь­зовался тем, что был ее опекуном. А если он заплатит отступного, ни она, ни ее муж никогда в жизни не напомнят о себе Про­кторам.

– Но это же шантаж, – воскликнула Кэтрин. – Ну и рассказала бы, что она там придумала. Кто бы ей поверил? От меня бы она пенни не получила!

Проктор молчал. Все, казалось, забы­ли о нем. Далглиш продолжал:

– Полагаю, Проктор с радостью бы пос­ледовал вашему совету, мисс Бауэрз, если бы его племянница не произнесла одну фразу. Она сказала, что он воспользовался свои­ми правами опекуна. Может, она имела в виду, что к ней не так относились, как к ее кузине, хотя Проктор станет отрицать это. Не исключено, она знала больше, чем мы думаем. Но по причинам, которые нам нет необходимости обсуждать здесь, эта фраза очень насторожила дядюшку. Реакция, ве­роятно, была весьма неожиданной, а Сал­ли, девица сметливая, тут же ухватилась за эту ниточку. Проктор – плохой актер. Он пытался выведать, что же именно знает его племянница, и чем больше выведывал, тем больше уступал. К тому времени как они расстались, Салли поняла, что тридцать фунтов, а может, и больше, у нее в кармане. Вмешался Проктор.

– Я сказал, что мне нужна от нее рас­писка, – скрипучим голосом заговорил он. – Я-то понимал, куда она гнет. Я сказал, что всей душой готов ей помочь, раз она собралась замуж и у нее будут расходы. Но на этом точка. Если она попытается еще раз ко мне приставать, я обращусь в поли­цию, так что мне нужна ее расписка.

– Больше она не попытается, – сказа­ла тихо Дебора. Все посмотрели на нее. – Салли я имею в виду. Она просто играла вами, дергала за ниточки и забавлялась, наблюдая, как вы пляшете. А уж коли к забаве еще и тридцать фунтов прибавит­ся – совсем хорошо, но главное развлече­ние – посмотреть, как вы пыхтите. Но она не стала бы снова так забавляться. После первого раза новизна пропадает. А Сал­ли любила пожирать свои жертвы свеженькими.

– Нет, нет, – Элеонора Макси про­тестующе развела руками, – она не была такой. Мы просто не знали ее по-настоя­щему.

Проктор оставил ее слова без внимания и вдруг улыбнулся Деборе, словно прини­мая ее в союзники.

– Это правда. Вы ее раскусили. Я был у нее на удочке. Она продумала весь трюк со мной. Я должен был принести тридцать фунтов тем вечером. Она заставила меня проводить ее до дома и подняться к ней в комнату. Отвратительно себя чувствовал – пробирался как вор. Тогда-то мы и повстре­чались с вами на лестнице. Она показала мне дверь на черный ход и сказала, что откроет ее для меня к полуночи. Я должен был спря­таться в деревьях, что за лугом, пока она не включит и не погасит свет в спальне – подаст сигнал.

Феликс расхохотался:

– Бедняжка Салли! Ну что за страсть к спектаклям! Она не могла жить без пред­ставлений, даже если это и обернулось бы смертью.

– В конце концов так и вышло, – сказал Далглиш. – Если бы Салли не пускалась в игры с людьми, она была бы жива по сей день.

– Она была сама не своя в тот день, – вспомнила Дебора. – Обезумела просто. Мало того что платье, как у меня, наде­ла, еще притворилась, будто принимает пред­ложение Стивена. Она, точно ребенок, но­ровила все сделать назло. Получала, вид­но, от этого удовольствие.

– Она отправилась спать в прекрасном настроении, – сказал Стивен.

И все замолкли, вспоминая. Где-то мягко и чисто пробили часы, затем прошелесте­ла бумага – Далглиш перевернул страни­цу. Где-то там в прохладе и тишине тяну­лась вверх лестница, по которой Салли под­нималась со своей кружкой в последний раз. Они прислушались – почти явственно раз­дались ее мягкие шаги, шорох халата по ступеням, раскаты смеха. Вдали в темноте чуть поблескивал луг, и свет от настоль­ной лампы отражался в нем бликами, по­добно ряду китайских фонариков в напол­ненной ароматами ночи. Мелькнуло белое платье, копна волос. Или это почудилось? Где-то там, над ними – детская, теперь опустевшая, белая и стерильная, точно морг. Мог ли кто из них решиться сейчас под­няться, открыть дверь в детскую, не боясь, что на кровати лежит кто-то? Дебора, по­ежившись, сказала:

– Прошу вас, пожалуйста, скажите нам, что же случилось на самом деле!

Далглиш поднял на нее взгляд. И снова зазвучал его спокойный, глубокий голос.

– Думаю, убийца отправился к мисс Джапп, поддавшись внезапному желанию до конца разобраться в чувствах и намере­ниях девушки, понять, насколько она опасна. Может, хотел попросить ее о чем-то, хотя не думаю, что мое предположение обосно­ванно, более вероятно, он хотел заключить с ней какую-то сделку. Гость или просто вошел в комнату Салли, или постучал, и его впустили. Как видите, этот человек ничего не боялся. Салли была раздета и лежала в постели. Должно быть, уже дремала, но она отпила самую малость из кружки, и снот­ворное не подействовало, просто была слиш­ком усталой, чтобы думать о каких-то там тонкостях, да просто думать, что делает. Она даже не удосужилась встать с постели и надеть халат. Вы можете сделать вывод, учитывая особенности ее характера, о ко­торых мы сейчас услышали, что она вела себя так, потому что гость был мужчиной. Но эти доводы вряд ли стоит принимать во внимание.

Мы до сих пор не знаем, что произош­ло между Салли и гостем. Знаем только, что, когда гость ушел, закрыв за собой дверь, Салли была мертва. Если мы сойдемся на том, что это было непреднамеренное убий­ство, то можем предположить, что же слу­чилось. Теперь мы знаем, что Салли была замужем, любила своего мужа, ждала, когда он вернется и заберет ее из Мартингейла, ждала его со дня на день. Мы можем пред­положить, исходя из того, как она обра­щалась с Дереком Пулленом и как блюла тайну своего брака, что она черпала силы и радость в этой тайне. Пуллен сказал: «Она любила все держать в тайне». Женщина, с которой Салли работала, сказала мне: «Она была такой скрытной девчонкой. Проработала у меня три года, но я знала о ней под ко­нец ровно столько, сколько знала, когда она появилась у нас. Салли Джапп храни­ла молчание насчет своего замужества, даже когда ей очень трудно было. Конечно, ничего умного в этом не было. Муж был за тридевять земель, преуспевал. Фирма вряд ли отправила бы его домой. Фирме ни к чему было знать об этом браке. Если бы Салли сказала правду, кто-нибудь помог бы ей. Думаю, она хранила тайну частично для того, чтобы доказать свою верность и уме­ние держать слово, а частично потому, что такой уж она была – ореол тайны был для нее слишком притягателен. Благодаря ей она могла допекать дядю и тетку, которых не любила, и получала от этого удоволь­ствие. Благодаря ей она приобрела на семь месяцев прибежище. Ее муж сказал мне: „Салли всегда твердила: „Лучше всех уст­раиваются матери-одиночки“. Не думаю, чтобы кто-нибудь из присутствующих согла­сился со мной, но Салли Ритчи была убеж­дена, что мы живем в обществе, которое утешает себя, помогая с большей охотой заблудшим, попавшим в переплет, чем тем, кто действительно заслужил эту помощь, но судьба его неприметна; она смогла про­верить свою теорию на практике. Думаю, ей нравилось в приюте святой Марии. Ду­маю, она не теряла присутствия духа, теша себя мыслью, что она не такая, как все. Какой она, наверно, испытывала восторг, представляя себе удивленную мину мисс Лидделл, когда та узнает правду, и как она веселилась, изображая мужу своих подружек по приюту. Вроде того: «А теперь пусть Сал расскажет вам о том, как она была матерью-одиночкой“. Думаю также, что она наслаждалась властью и силой, которые ей давала ее тайна. Наслаждалась, видя ужас, который охватил Макси перед лицом опас­ности, – ведь только она одна знала, что опасность ложная.

Дебора заерзала на стуле:

– Вы, судя по всему, много чего о ней знаете. Если она знала, что помолвка – блеф, почему же она приняла предложение Стивена? Она бы всех нас сберегла от не­нужных треволнений, если бы сказала Стивену правду.

Далглиш посмотрел на нее:

– Она сберегла бы собственную жизнь. Но разве это похоже на нее – говорить правду? Ждать оставалось недолго. Муж возвращался домой через день-два. Предложение док­тора Макси явилось очередным осложнением, которое добавило лишь волнений – и воз­можность поразвлечься – во всей этой ис­тории. Вспомните, ведь она не больно-то серьезно приняла его предложение. Я счи­таю, что она вела себя сообразно своей натуре. Она не выносила миссис Рискоу и не таясь выказывала ей свою неприязнь, поскольку близился час возвращения мужа. А это пред­ложение дало ей новые шансы поразвлечься. Думаю, что, когда к ней пришел гость, она лежала в постели сонная, счастливая, уверенная, что у нее в руках семейка Макси, она будет крутить ею, как захочет. Ни один из десятков людей, которых я допра­шивал, не сказал, что она была доброй. Не думаю, чтобы она любезно обошлась и с гостем. Но она недооценила степень гнева и отчаяния, с которыми ей пришлось стол­кнуться. Может, она принялась смеяться. И тут-то сильные пальцы замкнули кольцо на ее шее.

Наступила тишина. Феликс Херн нарушил ее, резко бросив:

– Вы не ту выбрали себе профессию, инспектор. Это драматическое представление заслуживает куда большей аудитории.

– Не глупите, Херн. – Стивен Макси поднял мертвенно-бледное, изможденное лицо. – Неужели не понятно, что ему до­статочно и того, как мы реагируем на этот рассказ? – Он повернулся к Далглишу в мгновенном приступе гнева. – Чьи паль­цы? – спросил он требовательно. – Сколько можно разыгрывать этот фарс? Чьи руки?

Далглиш оставил его слова без ответа.

– Наш убийца подошел к двери и включил свет. Надо было бежать. Но тут, быть мо­жет, на него нашло сомнение. Может, решил: удостовериться, действительно ли Салли, Джапп умерла. А может, нулся во сне, и, повинуясь движению души, он захотел оставлять подле мертвой матери. Не исключено, что им руководили более эгоистические соображения – ребенок своими криками мог поднять на ноги весь дом Словом, не важно, по какой причине он на мгновение снова включил свет. Включил и выключил. Виктор Проктор, кото­рый поджидал в тени деревьев на краю лужай­ки, принял это за условный знак. У него не было часов. Он ждал сигнала. И он пошел вдоль газона, по-прежнему прячась в тени деревьев и кустов, к черному ходу

Далглиш выдержал паузу, а его слуша­тели посмотрели на Проктора. Он выгля­дел куда увереннее, перестал нервничать и изображать из себя свирепое чудище. Он спокойно и просто рассказал эту историю словно воспоминания той жуткой ночи напряженный, острый интерес собравшихся помогли ему избавиться от смущения и вины и теперь ему не надо было оправдываться перед ними, и он уже не вызывал такого раздра­жения. Они в общем-то были товарищи по несчастью – он тоже оказался жертвой Салли Джапп. Они слушали его, испытывая та­кие же отчаяние и страх, которые гнали его к дверям Салли.

– Я подумал, что не заметил, когда пер­вый раз вспыхнул свет. Она ведь сказала, что должно быть две вспышки, ну, я и подож­дал маленько. Потом подумал, лучше уж я попытаю судьбу. Смысла не было тянуть. Я и так уж слишком далеко зашел, глупо отступать. Пусть убедится, что я не наврал. Тридцать фунтов раздобыть – дело нешу­точное. Взял сколько смог со счета на по­чте. Там только десять было. Дома кое-что было – собирал на новый телевизор. При­хватил и эти деньги, а еще заложил часы в Кэннингбери. Хозяин магазинчика уви­дел, что я сам не свой, и дал мне мень­ше, чем они стоят. И все-таки у меня было достаточно, чтобы она заткнулась. Приго­товил для нее расписку. После нашего скан­дала в конюшне не хотел рисковать. Я так решил – отдам ей деньги, заставлю ее рас­писаться и отчалю домой. А если еще раз попробует со мной шутки шутить, припуг­ну, что подам на нее в суд за вымогатель­ство. Тогда-то мне расписка и пригодит­ся, я, конечно, не думал всерьез, что до этого дело дойдет. Ей просто нужны были деньги, а потом она оставит меня в покое. Какой смысл еще раз ей пытаться меня выставить?! Не могу я деньги раздобывать по первому свистку, она это прекрасно знает. Наша Салли была неглупой девчонкой. Дверь была отперта, как она и говори­ла. Я прихватил с собой фонарик, так что без труда нашел лестницу и поднялся к ней наверх. Она еще днем показала мне доро­гу. Я в два счета сориентировался. В доме стояла гробовая тишина. Точно все вымерли. Дверь в комнату Салли была закрыта, из замочной скважины и из-под двери свет не пробивался. Я удивился. Подумал – сту­чать или нет, но побоялся шуметь. Так тихо было, что мороз по коже продирал. Все-таки я открыл дверь и тихонько позвал ее. Она не ответила. Я пошарил фонариком по ком­нате. Она лежала на постели. Сначала я решил, что она спит, – ну, вроде как от­срочку смертельному приговору дал. Подумал, может, на подушку положить деньги, а потом решил: какого черта? Ведь это она просила меня прийти. Ее забота – сидеть и ждать меня. К тому же хотел поскорее выбраться из этого жуткого дома. Не знаю, когда я понял, что она и не спит вовсе. Подошел к постели. Вот тут-то меня и шарахнуло: ба, она мертва! Странное дело, почему оши­биться нельзя в таких вещах. Понял, что она не заболела и не потеряла сознание. Салли была мертва. Один глаз закрыт, а другой чуть-чуть приоткрыт. Она словно смотрела на меня, и я закрыл веко левой рукой. Не пойму, почему я дотронулся до нее. Глупость какая-то. Просто решил закрыть ей глаз. Простынку ей подоткнули под са­мый подбородок, точно кто-то хотел, что­бы ей уютнее было. Когда поправлял про­стыню, увидел, что у нее на шее синяк. До того слово «убийство» не приходило мне в голову. А когда до меня дошло, я со­всем перепугался. Мне бы сообразить, что работа сделана правой рукой и что меня никто не заподозрит, но, когда душа в пятках уже ничего не соображаешь. В руках ведь у меня фонарик был, так вот, меня такой колотун взял, что вокруг ее головы маленькие пятна света заскакали. Не мог дрожь унять. Пытался успокоиться, решить, что же мне делать теперь. Потом сообразил – она мертва а я в ее комнате с пачкой денег. Дураку ясно, что обо мне подумают. Главное – унести ноги. Не помню, как у двери очу­тился, но не тут-то было. Услышал в ко­ридоре шаги. Тихие шаги. Может, у меня уши заложило. До того взвинчен был что слышал только, как сердце колотится В ту же секунду замкнул дверь и прислонился к ней, сдерживая дыхание. С той стороны остановилась женщина. «Салли! Ты спишь, Салли?» – спросила она тихонько. Уж не знаю, кто это был, но она зря рассчиты­вала, что Салли ее услышит. Может, она и не больно хотела, чтобы та ее услышала. Я гадал над этим уже потом, а тогда не стал ждать. Начнет барабанить в дверь, разбудит мальчишку или поймет, что что-то стряслось, и поднимет весь дом на ноги. Надо сваливать. Я, к счастью, всегда в форме, высоты не боюсь. Да там и не так уж высо­ко. Вылез из бокового окна, его деревья при­крывают, за сточную трубу держаться мож­но было. Руки не поцарапал, да и в кедах легко было цепляться за трубу. Напосле­док, правда, сорвался, вывихнул лодыж­ку, но в тот момент даже не почувствовал. Стремглав бросился к деревьям, потом обер­нулся – комната Салли была по-прежнему в темноте, вроде бы я был в безопасности.

Я припрятал свой велосипед в живой из­городи у газона, а когда нашел, скажу вам, обрадовался до смерти. Только на велоси­педе я понял, что вывихнул ногу. Не мог нажать на педаль. И все-таки поехал. При­нялся думать, что мне делать. Нужно али­би. У Финчуорти инсценировал катастро­фу. Совсем нетрудно было. Там есть ти­хий отрезок дороги, по левую сторону – стена. Я со всего размаха врезался в нее, переднее колесо погнулось. Потом порезал перочинным ножом шину. О себе беспо­коиться не надо было. Я и так смахивал на жертву катастрофы. Лодыжка распухла, чувствовал себя погано. Видно, недавно дождик шел, убей меня бог не заметил, хотя промок и продрог. Пришлось, конечно, попыхтеть, пока я доволок велосипед до Кэннингбери, домой попал около двух ночи. Старался не шуметь, так что оставил ве­лосипед в палисаднике. Боялся разбудить миссис Проктор до того, как переставлю часы внизу – их у нас двое. В спальне-то нет ни будильника, ни простых часов. Я обычно завожу каждый вечер свои золо­тые наручные и кладу на тумбочке у посте­ли. Если бы удалось войти, не разбудив жену, все было бы в порядке. Но не везло мне! Она, видно, не спала и прислушивалась, потому что подошла к лестнице и позвала меня сверху. Тут уж терпение мое лопну­ло, я заорал, чтоб немедленно ложилась, я скоро поднимусь. Послушалась – она всегда слушается, – но я-то знал, что очень ско­ро она вниз пожалует. Все-таки какое-то время я выиграл. Пока халат свой нацепит да спустится в шлепанцах по лестнице, я переведу часы на двенадцать ночи. Ей, видите ли, обязательно надо меня попоить чаем. Я-то дергался, как бы мне ее в постель от­править, пока городские часы не пробили два часа ночи. И как она не заметила мой жуткий вид! Все-таки мне удалось прогнать ее назад в спальню довольно скоро, и она успокоилась. А уж мне-то было не по себе, доложу я вам! Не дай бог вторую такую ночь пережить! Можете что угодно говорить о нас и о том, как мы относились к Салли. Но она не очень-то с нами бедовала, сдается мне. Нашла сука себе могилу.

Он выкрикнул грязное слово, а потом еще что-то пробормотал – может, изви­нения – и закрыл лицо своей жутковатой правой рукой. Какое-то время все молча­ли, потом Кэтрин сказала:

– Вы не приходили на дознание. Нас это удивило, но кто-то сказал, что вы не­здоровы. Боялись, что опознают? Но вам была известна причина смерти Салли, и вы понимали, что вы вне подозрений.

Пока Проктор рассказывал о своих при­ключениях, он очень волновался, отчего говорил легко и свободно. А теперь надо было оправдываться, и он снова ощетинился и стал грубить.

– Почему это я должен был идти? Да я чувствовал себя неважно, не до разговоров было. Я-то знал, отчего она умерла. По­лиция нам свою версию изложила – в вос­кресенье утром прислала ко мне парня. Он долго не тянул, сразу спросил, когда я ее в последний раз видел, ну, а у меня все уже готово. Вы небось считаете, что я должен был выложить ему все начистоту. Нашли дурака! Салли, пока жива была, помучила нас изрядно, ну а теперь от нее, мертвой я не хотел неприятности иметь. Не считав нужным свои личные дела на всеобщее обо­зрение в суде выставлять. Как вам объяс­нить? Люди ведь все выворачивают.

– А еще хуже, когда они понимают слиш­ком хорошо, – сказал сухо Феликс

Худое лицо Проктора вспыхнуло Под­нявшись, он повернулся спиной к Фелик­су и обратился к Элеоноре Макси:

– Простите я пойду. Не хотел вам ме­шать. Мне просто надо было повидать инспектора. Уверен, все закончится бла­гополучно, но я вам тут не нужен.

«Говорит так, словно тут кто-то рожа­ет», – подумал Стивен. Желание доказать свою независимость от Далглиша и дать по­нять, что один из Макси чувствует себя ко всему этому непричастным, заставило его спросить:

– Хотите, я отвезу вас домой? После­дний автобус уехал в восемь вечера

Проктор, не глядя на него, отрицательно покачал головой:

– Нет. Спасибо. Я на велосипеде. Они хорошо поработали, во всем разобрались Не надо меня провожать, не беспокойтесь.

Он стоял, опустив руки в перчатках – странная, жалкая фигурка, но было в нем и некое достоинство.

«По крайней мере, – подумал Фе­ликс, – у него хватает ума понять, что он здесь лишний».

Внезапно Проктор дернул левой ру­кой – неестественным, быстрым жестом про­тянул ее Элеоноре Макси, и она ответила на рукопожатие.

Стивен проводил его до дверей. Пока его не было, все молчали. Феликс чувствовал, как все в нем напряглось, ноздри стали под­рагивать от знакомого запаха страха. Они должны узнать правду. Им сказали все, не назвали только имени. Но хотят ли они узнать правду до конца? Он наблюдал за ними из-под полуприкрытых век. Дебора была на удивление спокойной, словно конец лжи и обману принес ей умиротворение. Он не верил, что Дебора дает себе отчет в том, что происходит. У Элеоноры Макси лицо стало землистым, но руки спокойно лежа­ли на коленях. Он готов был поверить, что в мыслях своих она где-то далеко. Кэтрин Бауэрз сидела зажавшись, сомкнув губы в недовольной гримаске. Раньше Феликсу казалось, что происходящее ее развлекает. Теперь он не был в этом уверен. С мрач­ным удовлетворением он смотрел на ее сцеп­ленные пальцы, нервный тик в уголках глаз. Стивен вернулся быстро, и Феликс за­говорил:

– Не слишком ли затянулось это пред­ставление? Мы слышали показания. Дверь с черного хода была открыта, Макси за­пер ее в половине первого ночи. А до это­го кто-то успел войти и убить Салли. По­лиция никого не нашла. Думаю, ни один из нас ничего к этому не добавит.

Он оглядел сидящих. Он, без сомне­ния, предостерегал их. Далглиш сказал мягко:

– Вы предполагаете, что незнакомец явил­ся в дом и, не собираясь ничего украсть, отправился прямиком, не петляя, к мисс Джапп в комнату, задушил ее, а она даже не попыталась поднять тревогу, послушно ждала своего конца в кровати?

– Она могла пригласить его войти, кто бы то ни был, – сказала Кэтрин.

Далглиш повернулся к ней:

– Но она ждала Проктора. Не можем же мы вообразить, что она еще пригласи­ла гостей, чтобы отметить эту сделку? И кого она могла пригласить? Мы проверили всех ее знакомых.

– Господи, умоляю, прекратите же! – закричал Феликс. – Неужели вам не по­нятно, чего он добивается от вас?! У него нет доказательств!

– Нет? – спросил мягко Далглиш. – Посмотрим.

– Но мы знаем, кто не совершил убийства, – сказала Кэтрин. – Ни Стивен ни Дерек Пуллен не могли убить, потому что у них алиби. И Проктор не убийца – рука. Салли не мог убить ее дядя.

– Нет, – сказал Далглиш. – И не Марта Балтитафт; она узнала о том, как умерла девушка, только когда ей сказал Херн. И не вы, мисс Бауэрз, вы стучались к ней в дверь, хотели поговорить с ней уже пос­ле того, как она умерла. И не миссис Рискоу, у нее такие ногти, что на шее обязательно остались бы царапины. За ночь такие ног­ти не отрастишь, а убийца был без перча­ток. И не мистер Херн, в чем бы он ни стремился меня убедить. Мистер Херн не знал, в какой комнате спала Салли. Ему пришлось спросить господина Макси, куда нести лестницу.

– Да только дурак признался бы, что знает. Может, я притворялся?!

– Но вы не притворялись, – оборвал его Стивен. – Оставьте при себе свою чер­тову привычку опекать всех. Вы-то мень­ше всех были заинтересованы, чтобы Салли умерла. Как только Салли поселилась бы здесь, Дебора могла бы выйти за вас за­муж. Поверьте мне, при других условиях вам ее не заполучить. Теперь вам ее как своих ушей не видать, и вы это прекрас­но знаете.

Элеонора Макси подняла глаза и спо­койно сказала:

– Я пошла к ней поговорить. Если она действительно любила моего сына, она должна была понять, что этот брак погубит его. Я хотела узнать, что у нее на уме. Я изве­лась совсем, ждать до утра не было сил. Она лежала на постели и распевала. Все бы кончилось благополучно, если бы она не проделала две вещи. Она стала смеяться надо мной. И сказала, Стивен, что ждет от тебя ребенка. Все произошло мгновенно. Она была живой и смеялась. Мгновение – и она мертва под моими пальцами.

– Так это вы! – прошептала Кэтрин. – Это вы!

– Конечно, – тихо подтвердила Элео­нора Макси. – Сами подумайте. Больше некому.

4

Макси считали, что в тюрьму садиться – все равно что ложиться в больницу, толь­ко уж совсем помимо собственной воли. И то и другое – из ряда вон выходящий и достаточно страшный опыт, к которому жертва относится с клинической отстраненностью, а наблюдатели – с преднамеренным весе­льем, чтобы создать атмосферу увереннос­ти, а не бессердечия. Элеонора Макси в сопровождении спокойной, тактичной жен­щины-сержанта полиции отправилась в пос­ледний раз принять дома ванну. Она на­стояла на своем, ведь этим заканчиваются обычно сборы в больницу, и никто не ре­шился сказать, что первая процедура во время поступления в казенный дом – ванна. Ин­тересно, существует ли разница между тем, кто находится под арестом, и тем, кто признан виновным? Феликс, может, и знал, но спра­шивать у него никто не хотел. Водитель по­лицейской машины ждал их на заднем дворе, внимательный и скромный, как больнич­ная сиделка. Последние распоряжения, записки друзьям, телефонные звонки, то­ропливые сборы. Приехал мистер Хинкс, запыхавшийся и невозмутимый, он точно закаменел, – не мог давать советов, уте­шать, но явно сам отчаянно нуждался в уте­шении, так что Феликс взял его под руку и проводил домой. Дебора смотрела из окна, как они скрылись из вида, интересно, о чем они говорят. Пошла наверх к матери, увидала Далглиша, он звонил из холла. Их взгляды встретились. Ей казалось мгнове­ние, что он собирается заговорить, но он снова склонился над аппаратом, а она по­шла своей дорогой, внезапно подумав и нисколько не удивляясь этой мысли, что, сложись все по-другому, она бы инстинктивно потянулась к этому человеку за под­держкой и советом.

Стивен сидел один, он теперь только по­нял, что несчастье – это адская боль не имеющая ничего общего с недовольством и тоской, которые он раньше считал си­нонимами несчастья. Он сделал два глот­ка, но почувствовал, что выпивка плохой помощник. Ему нужно излить кому-то свое горе, чтобы его уверили в несправедливос­ти обрушившихся на него несчастий. И он пошел искать Кэтрин.

Она стояла на коленях у маленького че­моданчика в комнате Элеоноры – заворачи­вала какие-то кувшинчики и флаконы. Подняла к нему заплаканное лицо. Этого еще не хватало. Он обозлился – повсюду страдания Кэтрин жутко противная делается, когда плачет. Может, это было одной из причин, по ко­торой она с детства научилась переносить го­ре – и все прочее – стоически. Стивен ре­шил не обращать внимания на это вторже­ние в его собственное горе.

– Кэти, – сказал он, – какого черта она созналась? Херн абсолютно прав Они никогда не доказали бы ее вины, если бы она молчала.

Он за все это время один раз назвал ее Кэти, тогда тоже ему что-то надо было от нее. Даже если он называл ее так, когда целовал ее, имя это было проявлением любви. Она посмотрела на него:

– Разве ты ее не знаешь? Она ждала, когда умрет отец, потом – созналась. Не хотела оставлять его; она ведь обещала не отдавать его в больницу. Она только поэтому молчала. Она сегодня сказала Хинксу о Салли, провожая его до дома.

– Но она сохраняла невозмутимость на протяжении всего разбирательства.

– Думаю, хотела узнать, что же все-таки случилось. Ведь никто из вас ничего ей не сказал. Ее, видно, мучила мысль, что последним посетителем у Салли был ты, что это ты запер дверь.

– Да, я знаю. Она пыталась выведать это у меня. Я-то решил, она спрашивает – не я ли убил Салли. Они должны будут смяг­чить приговор. Преступление непреднаме­ренное. Какого черта Джефсон не едет! Мы ведь звонили ему.

Кэтрин разбирала книги, которые дос­тала из тумбочки, и раздумывала – упако­вывать их или оставить. Стивен продолжал:

– Они в любом случае отправят ее в тюрь­му. Мама – в тюрьме! Кэти, я не пережи­ву этого!

Кэтрин, всю жизнь испытывавшая к Эле­оноре Макси любовь и почтение, чувство­вала, что и ей не пережить этого.

– Тебе не пережить! Подумать только! – взорвалась она. – Тебе и не надо пережи­вать. Это испытание ей предстоит. И за­помни – она из-за тебя туда попала!

Кэтрин не могла остановиться, в бешенстве она стала ему припоминать и свои собственные обиды.

– И еще, Стивен. Не знаю, как ты ко всем нам относишься – ко мне, например. Больше не буду к этому возвращаться, но знай: между нами все кончено. Господи, да не на­ступай на бумагу! Я же складываю вещи.

Она рыдала теперь не на шутку, как ре­бенок. Слова вылетали с такой скоростью, что он едва разбирал их.

– Я любила тебя, а теперь кончено, не люблю. Не знаю, на что ты рассчитыва­ешь, мне безразлично, Все кончено.

А Стивен никогда и не хотел, чтобы их роман продолжался, он смотрел на покрытое пятнами лицо, на опухшие веки, на выпу­ченные глаза и со злостью ощутил, как его сдавили досада и печаль оттого, что кон­чается все так скверно.

5

Месяц спустя после того, как Элеоноре Макси был вынесен приговор по обвине­нию в убийстве при смягчающих обстоятельствах, Далглиш в один из своих редких вы­ходных дней заехал в Чадфлит по пути из Эссекса в Лондон – там у реки он держал свою парусную шлюпку. Конечно, крюк пришлось сделать не очень большой, да он особенно и не задумывался, что именно заставило его сделать эти три лишние мили по извилистым, затененным деревьями до­рогам. Проехал мимо дома Пулленов. В окнах гостиной горел свет, на фоне за­навесей темнели очертания гипсовой овчарки. Миновал приют св. Марии. Дом словно вымер, у входа притулилась коляска – един­ственное доказательство, что там кто-то живет. Деревня обезлюдела, в дремотной тишине и покое обитатели пили послеполуденный чай. Когда он проезжал мимо магазинчи­ка Уилсона, занавеска на входной двери отодвинулась и вышел последний покупа­тель. Это была Дебора Рискоу. Она несла тяжеленную корзину с продуктами, и он, повинуясь мгновенному порыву, остановил машину. Он взял у нее корзину, а она скольз­нула на сиденье подле него, прежде чем он успел испугаться собственной наглости или удивиться ее уступчивости. Глянув ук­радкой на ее спокойное лицо, он отметил про себя, что она избавилась от скованно­сти и напряженности. По-прежнему была красива, но выражение безмятежной отре­шенности напомнило ему о ее матери.

Когда повернули на подъездную аллею к Мартингейлу, он притормозил, но она едва заметно кивнула головой, и он пока­тил дальше. Буки стояли в золотой листве, но полумрак приглушил краски. Первые опавшие листья хрустели в пыли под коле­сами. А вот и дом, такой же, каким он увидел его в первый раз, только стал тем­нее и мрачноватей в меркнущем свете. В холле Дебора сбросила кожаную куртку и размотала шарф.

– Спасибо. Я так обрадовалась. Сти­вен уехал на машине в город, а Уилсоны развозят продукты сами только по вторни­кам. Я вечно забываю что-нибудь заказать, а на неделю не хватает. Может, выпьете вина или чашку чая? – Она усмехнулась с ехидцей. – Ведь вы же не при исполнении служебных обязанностей. Или я ошибаюсь?

– Нет, – ответил он, – не при ис­полнении. Решил проветриться.

Она не стала расспрашивать, он после­довал за ней в гостиную.

Здесь не так все блестело, как раньше, меньше мебели, но наметанным глазом он отметил, что особых перемен нет, пусто казалось оттого, что исчезли безделушки, личные вещи обитателей дома.

Словно угадав, о чем он думает, она ска­зала:

– Я здесь почти все время одна. Марта ушла, вместо нее у меня теперь две прихо­дящие женщины, живут в пригороде. Это они называют себя приходящими, а я ни­когда не знаю – придут они в следующий раз или нет, что придает нашим отноше­ниям особую остроту. Стивен, конечно, проводит дома почти все выходные, спа­сибо ему. До маминого возвращения еще уйма времени, я успею прибраться. Сей­час занимаюсь бумагами – завещанием отца, налогами на наследство; адвокаты замучили.

– А хорошо ли, что вы здесь одна? – спросил Далглиш.

– Мне не страшно. Кто-то из нашей семьи должен жить здесь. Сэр Рейнольд пред­лагал мне свою собаку, но они у него та­кие шумные. К тому же он их не приучил изгонять духов.

Далглиш взял бокал, который она ему протянула, и спросил о Кэтрин Бауэрз. Уж о ней можно было спокойно расспра­шивать. Его совершенно не занимал Сти­вен Макси и слишком занимал Феликс Херн. А спрашивать о малыше – значит вспоми­нать о золотокудром привидении, чья тень и так витала где-то рядом.

– Я иногда встречаюсь с Кэтрин. Джимми сейчас в приюте, Кэтрин частенько наез­жает туда с его отцом и забирает домой. Думаю, она выйдет замуж за Джеймса Ритчи.

– Как неожиданно дело обернулось, не находите?

Она засмеялась:

– Не думаю, что Ритчи догадывается об этом. Но было бы очень хорошо. Кэт­рин любит ребенка, искренне заботится о нем. Мне кажется, Ритчи будет с ней сча­стлив. Вряд ли кто-то рассказывал вам о моей маме. У нее все хорошо. Она дер­жится, не падает духом. Феликс Херн в Канаде. А брат пропадает в больнице, он страшно занят. Но говорит, что его там все опекают.

«Еще бы, – подумал Далглиш. – Мать отсиживает свой срок, сестра платит по сче­там, ведет хозяйство, сражается с враждеб­ностью или, что еще нестерпимее, – со­чувствием соседей».

Видно, она догадалась по его лицу о чем он думает: '

– Я рада, что он страшно занят. Ему куда тяжелее было, чем мне.

Они помолчали. Им было легко друг с другом, но Далглиш мучился, подбирая каждое слово. Ему так хотелось сказать ей что-нибудь утешительное, подбодрить ее, но он, что называется, с порога отметал начавшие было выстраиваться во «Я сожалею, что мне пришлось так поступить». Вовсе он не сожалел, она была достаточно умна и честна, чтобы понять это. Никогда раньше он не извинялся за свою работу и сейчас не станет оскорблять ее фальшью. «Я понимаю, вы не выносите меня за то, что мне пришлось сделать». Слащавая, сентиментальная, неискренняя фра­за, да еще пронизана высокомерной уверенностью, что она неравнодушна к нему. Они молча дошли до дверей, она смотрела ему вслед, пока он не исчез из вида Он повернулся, увидел ее одинокую фигурку контур которой вдруг проступил в свете льющемся из холла, и понял – внезапно и радостно – они снова встретятся. И тог­да он найдет нужные слова.

Примечания

1

Школа для детей от 11 до 18 лет, программа которой предусматривает изучение классических языков. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Один из рыцарей Круглого стола, воплощение рыцарских добродетелей.

3

Фирменное название порошка для приготов­ления шоколадно-молочного напитка.

4

Сокращенно: от Седраха, см. притчу о трех от­роках. Седрахе, Микахе и Авденаго – товарищах пророка Даниила: «И даровал Бог четырем сим от­рокам знание и разумение всякой книги и мудрос­ти, Даниилу еще даровал разуметь всякие видения и сны». (Книга Пророка Даниила, 1, 17.)

5

Болезнь (фр.)

6

Галлиполийская операция (1915) – высадка ан­гло-французского десанта на Галлиполийский полу­остров, окончившаяся поражением десанта.

7

Марнское сражение (1918) – сражение меж­ду войсками Антанты и США и германскими вой­сками, окончилось поражением немцев, и инициа­тива окончательно перешла в руки союзников.

8

Один из видов архитектурной композиции, в классической архитектуре различается несколько ор­деров, среди них – коринфский.

9

Стиль архитектуры, отличающийся плоскими арками и деревянной обшивкой стен. Конец XVI – начало XVII в.; назван в честь династии Тюдоров.)

10

Трупные пятна (лат.)

11

Разновидность клавикордов

12

1 гран = 0, 0648 г.

13

Прозвище жителя графства Уилтшир. (По пре­данию, уилтширцы, достававшие граблями из пру­да бочонки с контрабандным бренди, ответили на вопрос акцизных чиновников, что ловят луну.

14

Новый Завет. (От Матфея, 10, 22.

15

Организация, объединяющая женщин, живу­щих в сельской местности.

16

Следователь, производящий дознание в слу­чаях насильственной или скоропостижной смерти.

17

Семейное бомбоубежище (такие сооружались во время Второй мировой войны; названо по имени Дж. Андерсона, министра внутренних дел

18

Рагу по-тулузски (фр.).

19

Пулярка в соусе (фр.).

20

Департамент на юге Франции

21

Центральный уголовный суд (от названия ули­цы, где находится здание суда}

22

В правление короля Эдуарда VII (1901 – 1910 гг.) англичане несколько отступили от ханжеской вик­торианской морали.

23

Здесь в значении «он же» (лат.)

24

Dangerous Drag Act – список опасных лекарств

25

Обыгрывается шекспировское выражение: Ишь, сколько вызвал баб, как сущий заклинатель! Тут много и одной, проваливай, приятель!(«Комедия ошибок», III акт, 1-я сцена. Перев. П. И. Вайнберга.)

26

Слова Вараввы из трагедии «Мальтийский ев­рей» Кристофера Марло (1564 – 1593), IVакт.

27

Право хозяина (фр.)


home | my bookshelf | | Лицо ее закройте |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 24
Средний рейтинг 4.2 из 5



Оцените эту книгу