Book: Стихотворения



Игорь ЧИННОВ (1909-1996)

Стихотворения


МОНОЛОГ (1950)


ЛИНИИ (1960)


МЕТАФОРЫ (1968)


ПАРТИТУРА (1970)


МОНОЛОГ (1950)

* * *

Неужели не стоило

Нам рождаться на свет,

Где судьба нам устроила

Этот смутный рассвет,

Где в синеющем инее

Эта сетка ветвей –

Словно тонкие линии

На ладони твоей,

Где дорожка прибрежная,

Описав полукруг,

Словно линия нежная

Жизни – кончилась вдруг,

И полоска попутная –

Слабый след на реке –

Словно линия смутная

Счастья – там, вдалеке…

* * *

К ночи мягче погода,

Недалеко весна.

Над трубой парохода

Невысоко – луна.

Дым нежней голубеет,

Синим кажется мост.

Искры легкие реют

Где-то около звезд.

Берег уже и тише,

Тих синеющий сквер.

А немного повыше –

Скоро музыку сфер

Мы, быть может, услышим.

* * *

Так посмотришь небрежно,

И не вспомнится позже

Этот снег неизбежный,

Этот светленький дождик.

Незаметно задремлешь,

И не видеть во сне бы

Оснеженную землю,

Светловатое небо.

Это радостный признак,

Это – счастье, поверьте:

Равнодушие к жизни

И предчувствие смерти.

* * *

Петух возвещает, чуть свет,

Что ночь позади;

Кукушка – что столько-то лет

Еще впереди.

Куку или кукареку –

Значенье одно:

Что сыплется (будь начеку!)

Струею зерно.

Ты знаешь, есть птица одна,

Она не поет:

Лишь время, как семя, она

Неслышно клюет.

* * *

В безветренных полях еще весна.

Лишь одуванчик легкий облетает.

И девочка крича бежит. Она

Его пушок прозрачный собирает.

А под вечер, еще едва видна,

Растет Луна меж Марсом и Венерой,

Еще почти прозрачная Луна –

Как одуванчик светловато-серый.

Давай по-детски верить что Луна –

Его душа. Быть может, вновь приснится

Нам нежная, небесная страна,

Где даже одуванчик сохранится.

* * *

Яснее с каждым годом: да, провал

Смешных попыток, тягостных стараний.

Быть может, рок нам счастье обещал,

Но, кажется, не сдержит обещаний.

Так в незнакомом тесном ресторане

Вдруг видишь, в зеркалах, просторный зал,

Идешь – и убеждаешься в обмане:

Всё те же люди, тот же тесный зал

На ледяной поверхности зеркал.

* * *

В Булонский лес заходишь в декабре:

Деревья в сизом, снежном серебре.

И видишь, в довершение картины,

Как будто наши, русские рябины –

И чувствуешь, острее с году на год,

Ту горечь терпкую холодных ягод.

И рот кривишь. От этого всего –

Оскомина. И больше ничего.

* * *

Шагаешь по мокнущей груде

Безжизненных листьев, во тьме –

И вдруг вспоминаешь о людях,

Погибших тогда, на войне.

И знаешь, что помнить не надо:

Умершим ничем не помочь.

И память – как шум листопада

В глухую осеннюю ночь.

* * *

Вот, живешь: суета, нищета

Только тщетно считаешь счета,

Только видишь, что сумма не та;

А умрешь – темнота, немота

И такая, мой друг, пустота,

Будто ночью под аркой моста.

* * *

Ночью мост рабочие чинили,

Чтобы мчались по мосту скорей

Деловитые автомобили

Важных, обеспеченных людей –

И другие, всяческих мастей,

Например: тюремный (грузный, зычный,

Ваше охраняющий добро),

Или – юркий, беленький – больничный,

Или – тот, умеренно трагичный,

Скучный – похоронного бюро.

* * *

Кабак, завод, тюрьма, больница

И даже – кладбище вблизи

Нет, этот городок не снится,

Не чудится. И по грязи

Идут под барабан солдаты

(Казарма – за углом сейчас).

Они ни в чем не виноваты,

Но их убьют. Иль, в добрый час,

Они других убьют. Трезвонит

Звонарь над лучшим из миров,

И так невозмутимо гонит

Хозяин на убой быков.

* * *

Немного рыбы и немного соли

На медленном огне – какая скука!

Живая рыба корчилась от боли,

Старуха злилась, плакала от лука,

Над луком, над стручком засохшим перца,

Багровым, как запекшаяся рана,

Морщинистым, как маленькое сердце,

Увядшее у газового крана

От жара, холода и равнодушья:

Сухое сердце той, худой, убогой,

Открывшей, словно рыба, от удушья

Бескровный рот и поминавшей Бога…

А дальше что? Что Бог – благой и кроткий,

Что грешников поджаривают черти,

Что в тишине чадит на сковородке

Немного жизни и немного смерти.

* * *

Мальчик бился над задачей,

Верил, что найдет ответ,

Не мирился с неудачей –

А в задаче смысла нет.

От других отнять – и что же?

Общий жребий разделить:

Состояние умножить,

Да и голову сложить…

Уравнений интересных,

Мальчик, больше не решай:

Слишком много неизвестных –

Счастье, истина, душа…

Ничего не надо больше,

И не все ль тебе равно,

Что поменьше, что побольше,

Что равно, чему равно…

* * *

– А помнишь детство, синий сумрак, юг,

Бессонницу и тишину – часами, –

Когда казалось, будто понял вдруг,

Почти умея выразить словами –

О чем звезда мерцает до утра,

О чем вода трепещет ключевая,

О чем синеют небо и гора,

О чем шиповник пахнет, расцветая…

ЧИТАЯ ПУШКИНА

Порой, читая вслух парижским крышам

Его стихи таинственно-простые,

В печали, ночью, в дождь – мы видим, слышим

(В деревне, ночью, осенью, в России):

Живой, знакомый нам, при свечке сальной

Свои стихи негромко он читает,

И каждый стих, веселый и печальный,

Нас так печалит, словно утешает.

И кажется – из царскосельской урны

Прозрачная, хрустально-ключевая

Течет струя свободно и небурно,

Курчавый облак ясно отражая.

И полной грудью мы грустим – но счастьем,

Как вдохновеньем, безотчетно мудрым

Наполнен мир, и стоит жить и, настежь

Открыв окно, дышать парижским утром.

* * *

В такой же день, весной, с тобой вдвоем,

Впервые говоря о нашем общем,

Мы шли… А после – каждый о своем:

Я говорил, порой, бессвязно, в общем,

А ты не слушала… Но в смертный час

В непонятом, в неразделенном, в личном

Таким ненужным станет все для нас –

Бессмысленным, бесцельным, безразличным.

И лишь одно на свете – мы вдвоем,

Совсем одни, совсем одно друг с другом,

Таким же, как сегодня, теплым днем,

И радуга непрочным полукругом

Стоит вдали…

* * *

Влюбленные целуются опять

На влажной от дождя скамейке.

В косом луче развившаяся прядь

Свисает в виде смуглой змейки.

С тяжелых роз стекают на ладонь

Прозрачно-выпуклые слезы.

В изгибах уха – розовый огонь

Слегка похож на завязь розы.

* * *

Опять подымается ветер,

Опять лиловеет восток,

И в сумраке еле заметен

Летящий опавший листок.

(Листок за листком пролетает.)

Опять начинает светать,

Опять мы встаем – и считаем,

Что все повторится опять.

Опять мы заводим пружину

Часов на положенный срок,

Опять мы бросаем в корзину

Один календарный листок.

* * *

Скучная желтеет речка,

Тусклая намокла рожь.

Все-таки – ничто не вечно,

Скоро перестанет дождь.

Мокнут над оврагом избы,

Никнет над колодцем жердь.

Что же! Даже этой жизни

Хуже, хоть немного, смерть.

* * *

Наклонись над рекой, погляди:

Тень твоей головы и груди

Неподвижна, как если бы в пруд

Ты гляделся; а воды текут

Мимо тени, тебя и всего,

Мимо светлого дня твоего.

Только – сердце боится слегка:

Есть на свете другая река,

Уносящая солнечный день,

И твою мимолетную тень,

И тебя самого заодно

На глубокое, темное дно.

* * *

В стакане стынет золотистый чай,

Чаинка видит золотой Китай.

Желтеет чай, как Желтая Река,

И тает сахар, словно облака.

Кружок лимона солнцем золотым

Просвечивает сквозь легчайший дым.

Легчайший пар напоминает ей

Туман прозрачный рисовых полей.

И ложечка серебряным лучом

Упала в золотистый водоем,

Где плавает чаинка, где Китай,

Блаженный край, ее недолгий рай.

* * *

В углу, над шкафом, от стены

Кой-где отпала штукатурка,

И пятна плесени видны.

А я гляжу и вижу турка

В высокой феске, на коне,

Кривой залив, луну над мысом.

Я пятна на сырой стене

Каким-то наделяю смыслом.

А в окнах тает полутьма,

И возникает панорама:

Там – тучи, площади, дома,

Зелено-бурый купол храма,

Пятно расплывчатой зари,

Сырая празелень и гнилость.

Все – пятна плесени. Смотри:

И штукатурка отвалилась.

* * *

Я слышал где-то анекдот:

Спешит по делу пешеход

Весенним полднем городским.

А некто семенит за ним

И говорит, неясно, в нос:

– Простите. Маленький вопрос:

Вы верите, хоть иногда,

В загробный мир, скажите, да? –

И ждет. И, получив в ответ

Слегка рассеянное «нет»,

Бормочет грустно: – Очень жаль!

И, закрутившись, как спираль,

И делаясь совсем сквозным,

Рассеивается, как дым.

Ну вот и всё. Ведь если вдруг

Ты скажешь, поглядев вокруг,

Что ты не веришь в этот мир,

Мир не уйдет, как дым, в эфир.

* * *

Быть может, в мире всё иначе,

Быть может, мир совсем другой,

И всё вокруг не больше значит,

Чем бред, воображенный мной, –

И только вихри электронов,

Как заведённые, кружат?

И нет ни этих старых кленов,

Ни девушки, входящей в сад…

Но вот, сейчас, я прижимаю

Мою щеку к твоей щеке,

И ты, простая и живая,

Стоишь со мной, рука в руке.

Все достоверно, все понятно:

Желтеют клены, воздух тих,

А небо – синее, как пятна

Чернил на пальчиках твоих.

* * *

Нам кажется, все ясно, очень просто:

На уличной скамейке рядом с нами

Худой старик, замученный работой,

Сидит, согнув сутуло позвоночник,

Глядит на заскорузлые ладони.

Не позвоночник, а тростник прибрежный

Сгибается; не линии ладоней,

А ветки почернелые деревьев

(На фоне желтоватого заката)

Потрескались под градом и под ветром.

Не сердце бьется, а морские волны,

Не кашель, а раскаты громовые,

И не озноб, а Млечный Путь проходит

Насквозь пронизывающей струею.

А может быть, он спит в своей постели,

С женой бранится иль гниет в могиле.

* * *

Трепещут судорожные зарницы,

И парус падает косым углом,

И свет и тень, взлетев, упав, как птицы,

Подрагивают сломанным крылом.

Протрепетал дымок – и вот струею

Кровавой льется тень от фонарей.

А по реке проходит дрожь порою,

И бьется парус (но слабей, слабей).

Как будто чьи-то длинные ресницы

Ещё подергиваются, – пока

Вослед дымку косая тень ложится,

Густая тень сочится вдоль виска.

* * *

Солнечная зыбь на реке,

Солнечная рябь на листве.

Тени от ветвей на песке,

Стая голубей в синеве.

Рыба сторожит червяка,

Пестрая сияет река.

Тень от моего поплавка

Синью отливает слегка.

Может быть, когда я умру,

Может быть, тогда я пойму

Легкую, простую игру –

Солнце, полусвет, полутьму…

* * *

Ночами едет сквозь зыбкий сон

За тенью клячи – тень телеги,

И тени ворон со всех сторон

В лучах луны, в налетевшем снеге.

Как будто душу мою везут

Из царства теней – в царство теней.

Змеиную тень бросает кнут,

Возница сам – не бросает тени…

Быть может, это и наяву

Меня везут, и страшно ехать,

И я напрасно тебя зову,

И голос твой – неживое эхо.

* * *

Он тоже один исходил

Глухие, туманные дали

Но если он их разбудил…

Но если они отвечали…

Но если, меж тихих полей,

В тревоге, в тоске промедленья,

Быть может, услышал Орфей

Ответ, и призыв, и томленье…

И длятся ночные мечты:

Как будто скала раскололась,

Как будто услышал и ты

Дрожащий, надтреснутый голос,

Надрывный, прерывистый звук,

Призывные, слабые крики…

Светает. Как тихо вокруг.

Не жди, не зови Эвридики.

* * *

Бывает, поддашься болезни,

Так долго в больнице лежишь

И просишь здоровья и жизни,

И вот, на рассвете, сквозь тишь –

Как будто бы голос далёкий

(Не знаю, не спрашивай – чей)

Такой отзывается мукой –

Страшнее больничных ночей…

И скорбью, и болью о мире

(Ты смотришь, платок теребя)

Иное, нездешнее горе,

Как счастьем, пронзает тебя…

О чём ты? – Лицо исказилось,

И жилка дрожит на губе.

Напрасно тебе показалось,

Что кто-то ответил тебе.

* * *

Вот, опять вдали кряхтенье

Жабы. Жабе не до сна.

Верно, в прежнем воплощенье

Соловьем была она.

Вот, кряхтит в ночном просторе.

Непонятна речь ее.

Иль выплакивает горе,

Горе личное свое?

Иль про горе мировое

Наше общее твердит?

Иль о счастье быть живою

Как умеет говорит?

Иль, быть может, словно лебедь,

Плачет, покидая свет?

Или бредит (как не бредить?)

Тем, чего на свете нет?

* * *

Какой глубокий, неземной покой:

Улыбка не мелькнет, слеза не брызнет.

Задумчиво-взыскательной душой

Она такой хотела быть при жизни.

И я смотрю, какая чистота

В ее спокойном, строгом совершенстве,

И кажется, что смерть совсем проста.

А лоб под венчиком так детски женствен,

Так странно жив. Не тяжело смотреть,

И пальцы тонкие не страшно трогать.

Ее черты одушевила смерть,

Нездешняя, задумчивая строгость.

* * *

Стоим, молчим. Неясное мерцанье

Жемчужной ризы. Плащаница, грусть.

Быть может, нет ни райского сиянья,

Ни ада, ни чистилища (и пусть…).

Такой неясный Лик, неяркий венчик –

Но я живу совсем другой мечтой:

Сулит другое светло-серый жемчуг,

Мерцая серебристой чистотой.

Там будет утро, и роса, и слизни

На влажных листьях, серебристый дождь,

Туманный свет – нежней, чем в этой жизни

Мерцающих, полупрозрачных рощ…

* * *

Этот мир, тускловатый и тленный,

Этот город и эта зима –

Только тени на стеклах вселенной,

Светотень в мировом синема.

Это – светом прикинулась тьма.

Но неважно. Важней, что порою

Мы, глаза прикрывая рукою

И впадая почти в забытье,

Вспоминаем и видим другое,

Необманчивое бытие.

* * *

Снова тот же ветер веет.

Да, опять начало мая.

Только – сердце вдруг мертвеет,

Что-то смутно понимая.

Снова та же птица реет.

Что там, в небе? Жизнь иная?

И душа на миг стареет,

Что-то смутно вспоминая…

* * *

Порой замрет сожмется сердце,

И мысли – те же всё и те:

О черной яме, «мирной смерти»,

О темноте и немоте.

И странно: смутный, тайный признак –

Какой-то луч, какой-то звук –

Нездешней, невозможной жизни

Почти улавливаешь вдруг…

* * *

Медленно меркнет мой путь.

Боли не выскажу людям.

Боже, я петь не могу,

Сердце смолкает мое.

Счастье мерцало и мне –

Канула капля слепая.

Слабая мгла глубока,

Рано – Смеркается – Смерть.

* * *

Быть может… (Неясные звезды,

Туманный, мерцающий свет.)

Быть может, ты все же услышишь

Когда-нибудь чей-то ответ:

На смутную жалобу эту,

На грусть (ни о чем, обо всем), –

Ответ, непонятно далекий,

В холодном тумане ночном.

* * *

Какой неудержимый ливень!

Закрой окно. Темнеет день.

Сильнее, шире и бурливей

Кренится за стеклом сирень.

Уже кончается, скудеет

(Вся жизнь так грустно-коротка),

И капли на стекле редеют,

От сумрачного ветерка

Неудержимо исчезают.

Теперь, когда их больше нет,

Теперь – яснее проступает

За ними этот слабый свет.

* * *

Озаренное небо, и птицы летят.

Что я знаю – о жизни, о смерти, о Боге?

Что мы знаем? – Я помню такой же закат.

Помню палубу, даль, словно берег пологий…

С нами ехал ребенок, печальный, слепой

От рожденья, с бесстрастьем в невидящем взоре,

Чутко слушал… Как смутно шумит за кормой

Голубое, слепому незримое море…



ЛИНИИ (1960)

На линии жизни, на линии счастья.

Игорь Чиннов

* * *

К луне стремится, обрываясь,

Фонтан – как в бурю кипарис,

Когда луна – почти живая.

Озера то, иль острова,

Иль облака, иль птичья стая?

Фонтан, фантазия, каприз.

Сквозь лунное очарованье

Кровать плывет, куда хочу –

По блеску крыш, как по ручью.

Полоски дыма там, вдали –

Как оснеженные тропинки,

И мы гулять по ним пошли –

И говорили без запинки

Ночными странными стихами,

И долго звуки не стихали,

Уже неслышные с земли.

* * *

Дали как будто во льду.

Ветер даже дубы оголяет.

Вслед за последним лучом

Медленно меркнут поля.

Веток не рвут на ходу

Те, кто осенью в роще гуляет.

Ветки висят под дождем,

Мертвой листвой шевеля.

Зыбь серебрится в пруду.

Помечтай, будто в водах бесцветных

Ветки деревьев иных

Сыплют невянущий цвет,

Будто в незримом саду

Расцветают нездешние ветки,

Вечно мерцает сквозь них

Нежный немеркнущий свет.

* * *

– Дымящие трубы,

На пристани уголь и щебень.

– Прозрачное небо

И птичий серебряный щебет.

– Дым черен и горек,

Безрадостен серенький берег.

– Луч нежен и ярок,

И бабочка села на вереск.

– Разломаны бурей

Две лодки на отмели серой.

– Лазурное море

Покойно, и солнечен берег.

– Засохший кустарник

И кладбища – взглядом не смерить.

– И светлый бессмертник,

Сияние жизни и смерти.

* * *

Что ж – думающие машины

Заменят нас – а мы пойдём

Смотреть на лилии долины

Под нежно-солнечным дождём.

Забыты тёмные заботы,

Природа ангельски чиста.

Как лепестки, две легких ноты

Упали с белого куста.

Синеют птицы, расцветая,

И кажется, цветы слышны.

И слился с пением и стаей

Глубокий отзвук тишины.

И так прозрачно-своевольно,

Так беззаботно, так шутя,

И просто, и совсем не больно…

(Я размечтался, как дитя.)

* * *

Жил да был Иван Иваныч:

Иногда крестился на ночь,

Вдаль рассеянно глядел.

Жил на свете, как умел.

Жил на свете как попало.

Много в жизни было дел.

Сердце слабое устало,

Сердце биться перестало.

В небе дождь вздыхал, шумел,

Будто мертвого жалел:

Влаги пролилось немало –

Видно, смерть сама рыдала,

Близко к сердцу принимала

Человеческий удел.

* * *

Вечный образ: счастье – ветер в поле,

Дым, растрёпанный дождём.

Мы живём в заботе, страхе, боли;

«Человек для слёз рождён».

На кого надеяться? На эти

Грозовые облака?

На глухое небо в смутном свете?

На лучи издалека?

На мерцанье над ночной дорогой,

По которой мы во мгле пройдем?

И в ответ – молчанье, да немного

Погрохочет гром.

* * *

А может быть, всё же – спасибо за это:

За нежность туманно-жемчужного света,

За свежесть дождём всколыхнутого сада,

За первые знаки – уже – листопада.

Спасибо, что облако меркнет и тает

Над этой в закат улетающей стаей,

И розовый свет приближается к морю…

Ну что же, спасибо. Да разве я спорю…

* * *

«Если завтра война»… Накануне войны,

Накануне беды и тоски

Поглядим на сиянье волны

И на трепет звезды.

Поглядим, как ярки

Отцветающие цветники

И как нежно летят светляки,

Будто искры, упавшие с легкой звезды.

Поглядим, как роса,

Перед тем как исчезнуть, светла,

Как блестящая капля спадает с весла,

Будто гаснет звезда.

Поглядим, если завтра война,

Как сегодня погода прозрачно ясна,

Поглядим – в этом мире беды и тоски –

На сияющие пустяки.

* * *

О мировом безобразии

Лучше совсем умолчим.

Скажем про нежную празелень

Ночи, сходящей на Рим,

Про голубое мерцание

Осеребренных олив

(Ночь, тишина мироздания,

Будто далекий прилив).

Ночь, голубая пришелица,

Скажем и мы про нее

(Полное лунного шелеста,

Дремлет легко бытие).

И, не боясь повторения

И не ища новизны,

Скажем про синее пение

Вновь наступившей весны.

* * *

Он мерзнет в воротах парка,

Просит на рюмку

И греет облачком пара

Худую руку.

От снега намокли ветки.

Ветер – сильнее:

Краснее мокрые веки,

А рот синее.

О нет – без надрыва, просто:

Слезы – от ветра…

Никто не слышит вопроса,

И нет ответа.

* * *

Ты опять возмущался?

Ты опять восхищался?

Погляди холоднее

На людей и аллеи.

На торговца-уродца,

На цвета винограда,

На канаву, где льется

Солнце, грязь и прохлада.

Понемногу истрачен

День приятно ненужный,

И как будто прозрачен

Вечер тускло-жемчужный.

Это вспомнится позже?

Запад чуть серебрится.

… С этим отблеском тоже

Мне придется проститься.

* * *

Да, траурная колесница

Иль в этом роде. Вот, опять

Кольнуло в сердце. Помолиться,

Приободриться, помечтать

О том, что там (ты веришь?) будет

Эдем, блаженство, торжество…

Скажи, там ничего не будет?

Совсем не будет ничего?

* * *

Ни работы,

Ни заботы –

Ни тоски, ни суеты:

Только лилии долины,

Только горные вершины,

Только птицы и цветы.

Хорошо бы стать закатом,

Летним небом розоватым –

Вот о чем мои мечты:

Знаю, каждый бы охотно

Жил прозрачно-беззаботно,

Жил сияюще-легко,

Так заоблачно-свободно,

Так небесно-широко.

* * *

Палочка мерно взлетает:

Музыка, стройно звени!

Нотные знаки не знают,

Что означают они.

В линиях нотной страницы

Ты, и другие, и я.

Только – недолго продлится

Нежная нота твоя.

В срок прозвучала в концерте –

И обрывается нить.

Замысла жизни и смерти

Нам не дано изменить.

… Или бессмысленно в мире

Всё – и впустую трезвон?..

Так в опустелой квартире

Ночью звонит телефон.

* * *

Голод в Индии, голод в Китае,

То, что в нашей России.

Я спокойно газету читаю,

Я смеюсь без усилий.

Чем-то страшным, тюремно-больничным

Пахнет, друг, мирозданье.

Что же делать, раз так безразличны

Богу наши страданья.

… Или небо вечернее, цвета

Бирюзы, сквозь березы –

Это все же обрывок ответа

На молитвы и слезы?

* * *

Терновник веткой суховатою

Под знойным ветром чуть качает.

Мне тень колюче-узловатая

Другую тень напоминает.

Мне чудятся снега в сиянии

Полярной ночи, в лунном свете.

Как будто слышно дребезжание

Колючей проволоки… Ветер…

Ночь навсегда, ночь не кончается,

И тень от проволоки длинной

Колючей веткою качается

Под ветром на земле пустынной.

* * *

О Воркуте, о Венгрии (— о чем?)

О Дахау и Хирошиме…

Да, надо бы – как огненным мечом,

Стихами грозными, большими.

Ты думаешь о рифмах – пустяках,

Ты душу изливаешь – вкратце,

Но на двадцатый век тебе в стихах

Не удаётся отозваться.

И если отзовешься – лишний труд:

He будет отзвука на отзвук.

Стихи, стихи – их даже не прочтут.

Так пар уходит в зимний воздух.

И все-таки – хотя десятком строк,

Словами нужными, живыми…

Ты помнишь, есть у Пушкина «Пророк»:

О шестикрылом серафиме.

* * *

Был веселый, живой соловей,

А теперь – заводного мертвей.

Впрочем, нет, чуть живей: от червей.

Он лежит и гниёт, как навоз,

Под кустом отцветающих роз,

И роса на кусте – вроде слез.

Слезы скоро просушит мороз.

В том, что вечного нет ничего,

Тоже нового нет ничего.

* * *

Каждый сгниёт (и гниеньем очистится)…

Тем и закончится злая бессмыслица –

Хлопоты, горести, почести, прибыли,

Крик перед смертью, что денежки стибрили.

Вот вам гармония, вот Провидение:

«Смерть несомненна» (чего несомненнее).

Странно, что все же могу утешаться я,

Глядя, как вновь зацветает акация,

Глядя, как бабочка треплется, мечется –

Тоже, пожалуй, сестра человечества.

* * *

Так отвратительно-неотвратимо.

Иссохнет, исхудает, истончится

Твое лицо (и кто придет проститься?) –

И маленькою, бедною струёю

Растает в небе дым неудержимый,

Далекий дым, который был тобою.

Пускай дорога пролегает небом,

Как зимним садом или полем вьюжным,

И мертвый сон кружится легким снегом.

Пускай бы там тебе порой казалось,

Что память о стихах твоих – осталась,

Что ты кому-то стал своим и нужным,

Что ты кому-то стал вином и хлебом.

Пускай живет игра воображенья –

Сквозь темноту, сквозь вечное забвенье.

* * *

Ни добрых дел, ни твердой веры нет:

Не занят я, душа, твоим спасеньем.

Чем заслужу его? Стихами? Нет:

Стихи не жгли сердца, лишь были мне

Полузабавой и – полумученьем.

Что будет? – Смерть (в тоске, во зле, в грехах)

И в Судный день, меж пеньем и стенаньем –

Рифмованные строки на весах:

Полуупреком, полуоправданьем.

Игра вничью меж мраком и сияньем.

* * *

Станет вновь светло, станет вновь темно.

Мне почти, почти все равно.

Каждый день закат, каждый день рассвет.

Только счастья нет и нет.

Но совсем перед смертью, может быть,

Станет жалко навек забыть,

Как светил прозрачный луч в окно,

Озаряя хлеб и вино,

Как темнело, как нежно лампа зажглась,

И дрова розовели, светясь.

* * *

Полугрусть предосеннего шелеста,

Но в закате над серым Ассизи

Озаренное облако светится

Обещаньем заоблачной жизни –

И становится в мире печальнее,

Хоть лучи не совсем догорели,

И под ветром плывет обещание

В холодеющие эмпиреи.

* * *

Что-то вроде России,

Что-то вроде печали…

(Мы о большем просили,

А потом перестали.)

Чем-то нежным и русским

Пахнет поле гречихи.

Утешением грустным

День становится тихий.

Пахнет чуть кисловато

Бузина у колодца…

Это было когда-то

И едва ли вернется.

* * *

То, что было утешением,

Перестало утешать.

Но порою, тем не менее,

Развлекаюсь я опять.

Развлекаюсь грубым холодом,

Жестким ветром, мутным днем,

Развлекаюсь скучным городом –

И проходит день за днем

Не в России, так в Германии.

Вот гуляю вдоль реки,

Развлекаюсь сочетанием

Равнодушья и тоски.

* * *

Ивы, ясени, клены, осины,

То журчащий, то шепчущий сад.

Золотые летят паутины

Так бесплотно, как звуки летят.

И прощально в листве

Золотится

Луч, как солнцем пронизанный ствол,

И за лодкой плывет вереница

Золотых лепестков – и прошёл

Нежитейский, сияющий трепет,

Золотисто-тускнеющий лепет

По блаженно-осенней листве.

* * *

Помнишь о ветре,

Бившем деревья?

В старости сердце

Помнит сравненья

С вечером тусклым,

С инеем в рощах,

С шорохом грустным

Веток отсохших.

Скучно повисли

Мертвые ветви.

Мука при жизни,

Скука по смерти.

Так что, наверно,

Даже нестрашным

Было б горенье

В пламени красном.

* * *

Легко на эту нежную руку

Сели снежинки.

Быть может, эти снежинки – души

Пчёл нерождённых.

И помню, как ты однажды в церкви

Свечу держала,

Под острым листком огня сочились

Капельки воска.

Я знаю, мед янтарем не станет,

Он ненадолго.

Я знаю, эти стихи растают,

Будто снежинки.

* * *

Колоколом утомительным,

Маятником изнурительным,

Музыкою обреченности

Кажется тоска бессонницы.

Сад забормотал осенние

Призрачные утешения.

Смешивается молчание

С музыкой воспоминания,

С признаками вдохновения,

С призраками в отдалении,

С прошлым полувоскресающим,

С небом полурассветающим…

* * *

Знаешь, я почти забыл

Тот неясный зимний вечер,

Начало ночи, неслышный ветер,

Мокрый мостик без перил.

Я уже почти забыл

Тонкий профиль нежно-светлый,

Комочек снега, упавший с ветки,

Снег, что вдалеке светил.

То, что я сказать забыл,

Поцелуй слегка соленый

(Деревья пахли сырой соломой).

… Я почти, почти забыл.

* * *

Я все еще помню Балтийское море,

Последние дни перед вечной потерей.

И кружатся звуки, прозрачная стая,

Прощаясь, печалясь, печально играя.

Мы берегом светлым вдвоем проходили,

Вода на песке становилась сияньем

И ясные волны к ногам подбегали,

Прощаясь прохладным, прозрачным касаньем.

О, если б тогда, посияв на прощанье,

Летейскими стали балтийские волны!

О, если бы стал неподвижно-безмолвный

Закат над заливом завесой забвенья.

А впрочем, я реже, смутней вспоминаю.

Журчанье беспамятства громче и слаще.

И звуки теней над померкшей водою

Лишь шепот. Лишь шелест.

Лишь шорох шуршащий.

* * *

Сияли лампы, был прозрачный свет,

Лишь в окнах пустота чернела.

И свет погас – и ничего уж нет,

Лишь воздух черный – без предела.

Но я гляжу на темный мир ночной,

И кажется – светлее стало,

И дерево, угаданное мной,

Вдруг сдержанно затрепетало.

И я увидел в небе дымный след,

Кончающийся невысоко,

И смутный очерк туч, и звездный свет,

Туманный, голубой, далекий.

* * *

Может быть, только в этой

Жизни – бывает лето,

Только на этом свете

Этот приморский ветер,

Только на эту землю

Дерево сыплет семя,

От синеватой птицы

Нежная тень ложится.

Да, но зачем порою

Этого все же мало?

Небо опять другое

Над городским каналом.

Он отражает ветви,

Тучу и даже ветер,

Да, но чего-то всё же

Он отразить не может.

* * *

Мы были в России – на юге, в июле,

И раненый бился в горячем вагоне,

И в поле нашли мы две светлые пули –

Как желуди, ты их несла на ладони –

На линии жизни, на линии счастья.

На камне две ящерицы промелькнули,

Какой-то убитый лежал, будто спящий.

Военное время, горячее поле,

Россия… Я все позабыл – так спокойней,

Здесь сад – и глубокое озеро подле.

Но если случайно, сквозь тень и прохладу,

Два желудя мальчик несет на ладони,

Опять – южнорусский июль на исходе,

И, будто по озеру или по саду,

Тревожная зыбь по забвенью проходит.

* * *

Вновь перисто небо – да, белоснежность –

Как облачное крыло.

«В том царстве царствовала Беспечность,

И было всегда светло».

Да, если бы – вечным, светлым пеньем

(Пошли нам легкий удел!), –

Но остров Цитера засыпан пеплом,

Воздушный замок сгорел.

Воздушный замок прахом развеян

(Летает сера, зола),

И все слабее среди развалин

Свет облачного крыла.

* * *

Хмуро и виновато

Туча глядит на слякоть

(Солнце ушло куда-то,

Чтоб не мешать ей плакать).

Плачет, глядясь в болото,

Смесью дождя и снега.

Все-таки, значит, кто-то

Смотрит на землю с неба:

Все-таки, значит, кто-то

(Хмуро и виновато) –

Будто людей жалея,

Будто помочь желая…

* * *

Угрюмая тень

Становится отблеском света.

Меж тенью и отблеском

Сходство почувствовал ты?

В тяжелых дровах

Таилось легчайшее пламя.

Быть может, и правда,

Что в теле таится душа.

Быть может, и жизнь

Прозрачным бессмертием станет,

И уголь – алмазом,

И сгусток смолы – янтарем.

… И тени людей,

Как тени предметов, мечтают

Стать отблеском светлым –

Сияющей тенью огня.

* * *

Смутный сумрак спальни жаркой.

Каркнул ворон в темном парке.

Сердце в тишине стучит,

Словно прялка старой парки.

Парка быстро нить сучит.

Знаю, пряжа на исходе.

Скучно при такой погоде

Слушать торопливый стук.

Дождь идет, темно вокруг.

И грызут проворно мыши

Жизнь, дарованную свыше,

И недолго ждать

Дня, когда не станет скуки

И навек затихнут звуки,

Что мешали спать.

* * *

И наше в ручье отражение,

И пальцы в цветочной пыльце,

Почти золотистые тени

На грустно-счастливом лице…

Осенне прозрачно… Как часто я

Вдруг чувствовал (с болью – и пусть),

Что самое светлое счастье

Похоже на светлую грусть.

Да, это, пожалуй, предчувствие

Бессмертия – счастья вполне,

Нездешней, несбыточной грусти,

В которую верится мне.

* * *

Знакомое зло, привычное зло

(А все-таки нет войны).

Осеннее призрачное тепло

Милее тепла весны.

Предзимнее солнце, приморский шум

(А Ницца тиха, светла),

И волны шуршат: шурум-бурум,

Все пена, песок, зола.

Догорает, да, но кажется нам,

Закат – начало пути.

Уходит свет, скользя по волнам.

Помедлить или уйти?

* * *

Острый угол подушки –

Как больное крыло.

Ты – как птица в ловушке,

Как на суше весло.

Небо в пене, как море,

Дым, как волны, бурлит.

Крест на лунном соборе –

Словно чайка летит.

Ты уже не в постели,

Ты в широком окне:

Легкость лунная в теле,

Тень крыла на волне.

Ты летишь над аллеей,

Прямо в лунный прибой,

Все смутнее белея

В глубине голубой.

* * *

Тысячу лет тому назад

Тоже был Рим в тускнеющем свете,

Тоже был дождь, закат, листопад.

Все-таки есть новинки на свете:

Дождь пролетел, тускнея тоскливо –

Сколько принес он атомной гари?

Дымный закат – как зарево взрыва

(Взрыва в Сибири? Взрыва в Сахаре?).

Всходит Луна, совсем по старинке.

Там, на Луне, есть Море Покоя.

Там, на Луне, есть тоже новинки.

Скажи, и ты хотел бы покоя?

* * *

Скажи, что случилось с миром?

Как будто рисует дождь

Неясным, нежным пунктиром

На старом – новый чертёж.

Ты скажешь: всё как всегда.

Все те же дома напротив,

И так же течет вода.

– Не всё как всегда. Напротив:

Сквозь буквы торговых фирм,

Сквозь дождь, сквозь дома Парижа,

Сквозь весь непрозрачный мир –

Другой рисунок я вижу.

Другие линии в нем,

И краски тоже другие.

Но проблески неземные

Так трудно видеть в земном.

* * *

В снежный вечер Млечный Путь походит

На дорогу нежную в раю.

Ты забыла все, что происходит

В вышине, во сне, в раю?

Погляди: прозрачна мостовая,

Мы идем, в эфире, в легкий путь.

Светится Луна, не затмевая

Нежный, бледный Млечный Путь.

Вот лунатик в синеве проходит,

Встал на тучу, дремлет на краю.

Он пришелец, но слегка походит

На живущих в том краю.

Под ногами улица ночная,

Снежный свет, полузнакомый путь.

Чуть предчувствуя, чуть вспоминая,

Ты глядишь на Млечный Путь.

* * *

Нa каменном крыльце чужого дома

Бродяга пьяный разложил свой завтрак,

Весь в блеске солнца, – и разбил бутылку,

И разлилось вино, мешаясь с грязью,

По серому асфальту. И тогда

Он быстро опустился на колени,

Припал ничком – и начал пить из лужи,

Слегка блестевшей темноватым блеском,

И солнце нежно золотило лица

Торговок, насмехавшихся над ним.

Да, на коленях, как библейский странник,

Бездомный, пересохшими губами

Целуя грязь земли обетованной,

Как блудный сын, беспутный и прощенный,

Прижав лицо к сандалиям отца…

* * *

Моё святое ремесло.



Каролина Павлова

Пожалуй, и не надо одобрения,

И ободрения не надо.

Ни обещания, ни исполнения

Желаний, обещаний. Надо

Стараться обойтись без утешения.

Пора не жаловаться, не надеяться

(Судьба шутила, обещая…).

Пора стихам, как дыму, дать развеяться

(Перелистают не читая).

Пора понять, что не на что надеяться.

МЕТАФОРЫ (1968)

Памяти моего отца

* * *

Здесь пахнет лазурью, ты знаешь?

Здесь пахнет лазурью.

И струи фонтана трепещут эоловой арфой.

И пышным огнем золотится петух, запевая,

И пёстрый базар не стихает в полуденном свете.

И кажутся музыкой смутной далекие горы,

И в детских губах леденец золотистой свирелью.

На старой стене расплескалась волна винограда,

И в пыльном пылании вьются песчинки бессмертья.

И в светлом звучанье текут золотистые груды

Июльского воздуха, нежного смуглого лета.

Огромные груды сиянья, громады лазури.

Смотри – половодье лазури, и горы как волны.

Альпы, 1960

* * *

Прямо на тротуаре

валяется пятно света,

круглое,

похожее на золотое блюдо.

И рядом лежит

пятно нефти,

отливая зеленым и синим,

как пышный персидский павлин.

Разноцветные крылья белья

(на веревках через всю улицу)

– розовые, оранжевые, сиреневые –

как большие цветы

висячих садов

Семирамиды.

Италия, 1961

* * *

Холодеет душа, и близится сумрак.

И всё, как тень над водами Леты.

Но хочется, хочется чистых звуков

Волшебной скрипки, волшебной флейты.

Ну что, Пегас, смешная лошадка,

Ты нас научишь в день пасмурно зыбкий

Легко летать, как люди Шагала,

Играть на букете, как на скрипке?

И от нежных звуков мы подобреем,

Простим разбойника и убийцу.

Поэт, попробуй стать чародеем,

Чтоб день превратился в райскую птицу.

Колорадо, 1965

* * *

Слушая розовый сумрак смуглых ладоней,

Теплую музыку раковин нежно пахучих,

Маленьким розовым ухом прильнув поудобней,

Все повторяя, как волны, – «голубчик, голубчик…»

Слыша почти, что снежинки, светлая стая,

Снова слетаются, ночь Рождеством наполняют.

Глядя на розовый шорох в широком камине,

Видя ночное молчанье улицы зимней…

Слушая грудь, где бормочут счастье и жалость,

Слыша жасминовый запах снежинки холодной,

Точно в мелодию летней реки, погружаясь

В тихий и розовый сумрак смуглых ладоней…

Канзас, 1965

* * *

Давайте жить не по часам,

а по листьям:

слушать весну, когда они зеленеют,

думать о грустном, когда они желтеют,

мечтать, когда они опадают,

молчать, когда на опустелых ветках белеет иней, –

и менять, когда захочется, времена года

Нью-Йорк, 1963

* * *

Ясный осенний вечер,

ты светлая раковина,

прохладная раковина,

девичьей белой рукой

ты взят из нежной воды.

Почему ты тускнеешь?

Снова сияет вдали

над бедной деревней

огненный пурпур.

Знаешь, пора превратить

земные грязные язвы

в нежные розы.

Канзас, 1965

* * *

Позабудь о грязи и о безобразии,

Позабудь о вечном зле.

Говори о ледяном алмазе и

Белой розе в голубом стекле.

Позабудь о всех страданиях, мучениях,

Расскажи, как вечер тих,

Говори о нежных обольщениях,

Украшениях земных.

Только так родится чистая поэзия,

Как мерцающая в никуда,

Нет, не путеводная, нет, не полезная,

Но блаженно-нежная звезда.

Все равно ведь – и другой поэзией

Больше ничего не изменить,

И тупое обрывает лезвие

Нежную, страдающую нить.

Канзас, 1963

* * *

Выдумываешь утешения,

И кажется при свете месяца,

Что началось преображение,

Что все сейчас, сейчас изменится –

Не станет логики и алгебры

(О, беспричинное сияние!),

Не станет этой вечной каторги

Глухих законов мироздания –

И мир, свободный от инерции,

От тяжести, от тяготения,

Войдет в блаженное бессмертие,

В сияние, во вдохновение…

Разыгрывается воображение.

Мюнхен, 1962

* * *

Беспамятство мира, наплыв забытья и забвенья,

Бессонница сердца, скажи, почему нам не спится?

Но Данте вернулся из вечного царства молчанья,

И пела Орфею, негромко, нездешняя птица.

Уже затихала невнятная музыка ночи,

Уже уходила с печальной земли Персефона.

Я знаю, что нет Персефоны – и нет Беатриче,

И нет Эвридики – и призрачных стен Илиона.

Не все ли равно, помечтаем о чем-нибудь странном,

О чём-то бессмысленном и навсегда невозможном –

Под музыку сфер, в побледневшем сиянии лунном,

Беспечно, бездумно, в молчанье уже не тревожном.

Зальцбург, 1962

* * *

Тот белый – горный – пенистый ручей

(Как будто снег лежал в ложбине),

И дерево в цвету еще белей –

Как облако на светлой сини.

Я слушал облака, я слушал, как вдали

Синели, пенясь, водопады.

Мне облака забыться помогли

Далекой музыкой прохлады.

Парма, 1961

* * *

Прости мне те лунные, снежные, синие горы,

Прости мне рассвет над осенним безветренным Римом.

Прости мне тех мраморных нимф, благосклонных к любимым,

И эти гобои, и флейты, и эти повторы.

Прости мне глоток ледяной золотистого чаю

И несколько роз, опаленных сияющим зноем,

Немного халвы, лепесток, загнивающий с краю, –

Прости мне все это, я знаю, что я недостоин.

Копенгаген, 1961

* * *

Одним забавы, другим заботы. Затем забвенье.

Да, жисть-жестянка, да, жисть-копейка, судьба-индейка.

Да, холод-голод. Не радость старость. (И ночь, и осень.)

И пыльный свиток, печальный список шуршит так сухо,

И совесть-повесть стучится глухо ночным дождем.

Ночные тени лежат в больницах, окопах, тюрьмах.

Над горем мира, над миром горя лишь ветер ночи.

Гонолулу, 1965

* * *

О душа, ты полнишься осенним огнем,

Морем вечереющим ты полна.

Души-то бессмертны, а мы умрем –

Ты бы пожалела слегка меня.

Смотришь, как качается след весла,

Как меняется нежно цвет воды.

Посмотри – ложится синяя мгла,

Посмотри, как тихо – и нет звезды.

Хоть бы рассказала ты мне хоть раз,

Как сияет вечно музыка сфер,

Как переливаясь, огнем струясь,

Голубеют звуки ангельских лир.

Канзас, 1963

* * *

Человек… мыслящий тростник.

Блез Паскаль

Я помню пшеницу, ронявшую зерна,

На пыльной бахче дозревавшие дыни.

Я помню подсолнечник, желтый и черный,

И краски настурций, герани, глициний.

Я помню оливы (в Провансе? в Тоскане?),

Я помню – над Рейном поля зеленели.

И яблони помню (тогда, на Кубани…),

И в Дании поле. Ответь, неужели

Пшеница падет под ударами градин,

И черные кони помчатся, оскалясь,

И будет растоптан земной виноградник,

Растоптан тростник неразумный Паскаля?

Канзас, 1963

* * *

Там, куда прилетят космонавты,

Там не будет весенней сирени,

Там не будет осенней брусники.

Ни черники, запачкавшей руки,

Ни сереющей вербы в стакане,

(Зайчик солнца и зайчики вербы).

Золотое Руно аргонавты

Непременно найдут, я уверен,

В синеватых долинах Венеры.

Но не будет на дальней планете

Ни веселого лая собаки,

Ни окна в голубом полумраке,

Ни грачей на сыром огороде…

Канзас, 1964

* * *

Ты уже забываешь,

ты скоро забудешь

(в огромном райском сиянии),

но ты еще помнишь

толчею предвечерних мошек

и блеск паутины

на сохлом терновнике.

Ты помнишь

зелёный мох между ржавых банок,

а после – осень,

неровный полет

одичалых клочков бумаги

и чёрные щепки

в дрожанье тусклой реки.

Ты помнишь холод,

первый иней на ржавом

почтовом ящике,

свет на безлюдном мосту

Как быстро летела,

погасая, твоя папироса

в ночные беззвучные струи…

Стокгольм, 1961

* * *

Слетают желтоватые пушинки

Пленительного липового цвета

(На души наши, душеньки, душонки),

как золотые райские снежинки.

А после – листья полетят, желтея

(Так огненные языки сходили

Когда-то на апостолов). Но это

Нe скоро, через двадцать

две недели.

А в парке есть кафе, и рюмка рома,

Как золотая лилия, блистает,

И над горячим золотистым чаем

Колеблется немного фимиама.

А озеро озарено осанной,

В нем серебрятся рыбы, ветки рая.

Как нежно ветер воздухом играет,

Как шевелит немеркнущей осиной.

Мюнхен, 1961

* * *

А если все-таки – война?

А если – не минует чаша?

Ночь выжидательно темна,

И черный сад – как злая чаща.

(А Гефсиманский сад – шумел?)

И странный, тихий спор (ты слышал?):

– Как много надо искупить…

– Как беззащитно спят и дышат…

– Непрочный мир непрочных дел…

– Да, всё, как тоненькая нить,

Но если есть Христос, тогда ведь

Он может – правда? – охранить,

Спасти, остановить, исправить?

– Оставь, не знаю, может быть…

Гавайи, 1965

* * *

Тени войны на замерзшей дороге. Уже

их не видно. Пустые пещеры ночи. Ледяные

водопады ночной темноты. Черные

лавины безмолвия. Безлюдные

каменоломни печали.

Я заблудился

среди ночных сталагмитов

моего одиночества.

И клочья дыма

спят, как летучие мыши,

в обугленных трещинах мира.

Канзас, 1964

* * *

В газете пишут

о войне и о смерти,

но мальчик лет пяти

из этой газеты

сделал кораблик,

плывущий по озеру.

Может быть, если б умел,

он сделал бы

настоящую бабочку, настоящее облако?

Важно, что все же

он сделал кораблик,

сделал из вести о страшном,

почти как поэт – стихи.

Стихи ведь тоже

вроде летучей игрушки,

даже если в них

говорится о смерти,

о горе и смерти –

не правда ли?

Канзас, 1964

* * *

На обугленной стене

Копоть, будто черный иней.

Песок остывший, пепел синий,

Темный дым и тень в окне.

Черный дым и черный дом,

Дымный дождь золу смывает.

Холодным ветром, ночным трамваем

Прозвени чужой Содом.

Все в холодной саже тьмы

Сожжено, оледенело.

Рисунок углем, почти без мела –

Как пейзаж и той зимы.

Той – на русском берегу:

Пепелище, погорельцы.

И воздух жесткий, как будто тельце

Мертвой ласточки в снегу.

Чикаго, 1962

* * *

Земное гноище –

Огромным пожарищем?

Ну что ж: пепелище

Нам станет пристанищем.

И будет на свете

Ни ад, ни чистилище,

А попросту – кладбище,

Скучное зрелище.

И будут лежать,

Как под райскими кущами,

Товарищи-братья,

Богатые с нищими.

Мексика, 1964

* * *

Страшные где-то галактики,

Страшные звезды вселенной…

В парке бродяги горланили,

Пели (грустней, веселее…).

Был полон печалью осени

Весь парк (и липы, и клены).

Над ним разлетались в космосе

Фонтаны фотонов, волны.

Что ж, космос, накручивай эллипсы,

Вдаль улетай по спирали…

Полны надышанной прелести

Наши земные печали,

Точно уютные мелочи

В доме, где мы вырастали.

Сан-Франциско, 1965

* * *

Видимо, напрасны обращения –

Обвинения, благодарения, –

Ясно, что не отвечает небо.

Все-таки – посмотришь ранним вечером:

Светится голубоватым глетчером.

(Знаю сам, что холодно и немо.)

Видимо, и нет престола Божия:

Только небо, на покой похожее,

Серебрится, бледно золотится.

Это просто метеорология.

(Отчего заговорил о Боге я?)

Вечереет. Кажется, зарница.

Канзас, 1963

* * *

Бывает, светится море

Сквозь тени осенней рощи.

Бывает, сквозь летний дождик

Проступит ясное небо.

И кажется вдруг, что в мире –

Следы чего-то другого

(Вот так в шевеленье листьев

Невидимый виден ветер).

Как будто сквозь близкий шелест

Ты слышишь далекий голос –

Как будто сквозь дали неба

Так близко далекий голос.

Мюнхен, 1961

* * *

Я знаю – не все ненужно,

Не все напрасно.

И небо не зря жемчужно,

Светло, прекрасно.

Ну да, оно станет темным,

Но и в тумане

Мы свет безоблачный вспомним,

Виденный нами.

Что делать, что в нашей власти

Так мало жизни.

Как рыбку, быстрое счастье

В ладонях стисни.

Мелькнет, как в небе синица,

Рыбка-принцесса.

Но долго счастье хранится

В памяти сердца

Вена, 1960

* * *

Я тоже не верю в бессмертие.

Я помню один только день.

В саду городском, на концерте…

Так пошло, так нежно: сирень

И пение нежно-вульгарное

О том, что неверен был «он».

Я слушал грустя, благодарно,

Рассеян, взволнован, влюблен.

Банально-прелестное пение,

Один лимонад на двоих,

Бессмертная ветка сирени,

Увядшая в пальцах твоих…

Мюнхен, 1961

* * *

Казалось, глинистая дорога

К началу радуги подошла.

Сияла в тине, как луч, коряга,

И даже туча была светла.

И в луже сказочно изумрудной

Жук золотился, будто янтарь.

Породой редкой и благородной

У ржавых рельсов лежала гарь.

Природа бедная, хорошея,

Полуденный свет вбирала ты.

Как бы поэзии подражая,

Преображал он твои черты.

Канзас, 1964

* * *

Сады, цикады, цыгане,

Фонтан, цветами поросший.

Наградой поздней – сиянье

Над нашей житейской ношей.

Наградой – дыханье юга

(За наше с тобой терпенье),

Сиянье позднего чуда

В июльское воскресенье.

Здесь воздух тронут румянцем,

Почти неземная краска,

И тусклым диссонансом

Твоя угрюмость и астма

В душистой музыке света,

В огне, прилившем к лазури

(Почти в раю Магомета,

Среди розоватых гурий).

Италия, 1957

* * *

Лиловеют поганки,

Серебрится ракита,

В длинном столбике света

Золотятся пылинки.

Сок зеленой травинки

Вяжет горечью нёбо.

Золотисты оттенки

Там, где сине полнеба.

Оцарапал коленки

Чей-то мальчик горбатый:

Смугло рдеют кровинки

В тёплом столбике света.

И от южного ветра

Как бы в дымчатом блеске

Золотистые краски

Нежной Божьей палитры.

Мюнхен, 1956

* * *

Увядает над миром огромная роза сиянья,

Осыпается небо закатными листьями в море,

И стоит мировая душа, вся душа мирозданья,

Одинокой сосной на холодном пустом косогоре.

Вот и ночь подплывает к пустынному берегу мира.

Ковылём и полынью колышется смутное небо.

О, закрой поскорее алмазной и синей порфирой

Этот дымный овраг, этот голый надломленный стебель!

Или – руки раскинь, как распятье, над темным обрывом.

Потемнели поля, ледяные, пустые скрижали.

Мировая душа, я ведь слышу, хоть ты молчалива:

Прижимается к сердцу огромное сердце печали.

Канзас, 1964

* * *

Снегом, солнцем и сном.

Далеким именем счастья.

Той оснеженной сосной.

Лунным лесом во сне.

Далекой свежестью ветра.

Сладостным именем: лань.

Смутным сумраком сна.

Холодной мглой ледохода.

Мартовским именем: ночь.

Тусклым утром во сне.

Летучим именем чайки.

Розовым знаком зари.

Мексика, 1963

* * *

Снопы фонтана –

как светлая райская пальма.

Остаток дыни

на влажном газетном листе

того же цвета,

как это вечернее небо.

Рабочий пьет пиво. Бутылка

цвета морской волны

Я вижу ясно:

плывут дельфины,

дельфины, тритоны

и нереиды.

Италия, 1961

* * *

… И звуки вырвались из плена партитуры,

Как чудо, как лучи в осенний вечер хмурый.

О, если стать дано и этой жизни тесной

Гармонией земной, симфонией небесной.

О, время нежное, когда не будет гнета,

Преобразятся вдруг забота и работа

И станут музыкой, свободой и покоем,

Как уголь – ладаном, как перегной – левкоем…

Так музыка, мечтательно звеня,

Своей мечтой тревожила меня.

Мексика, 1964

* * *

Уже сливалась с ветром дальних Альп

Осанна, затихавшая в соборе,

Благословляла голубую даль,

Благодарила парус или море.

Был в роще шум, как бы невнятный гимн,

Был запах роз дыханьем благодати,

И дождь прошел, Мариин пилигрим,

IИ пили мы прозрачное фраскати.

И мы не осмотрели катакомб:

Здесь расцветал жасмин залогом рая

И птица пронеслась – не с червяком,

С масличной ветвью, вечность обещая.

Л что стихи? Обман? Благая весть?

Дыханье, дуновенье, вдохновенье.

Как легкий ладан, голубая смесь

Благоуханья и – благоговенья.

Иллинойс, 1963

* * *

Перепела, коростели,

Две параллели – колеи

В пыли проселочной дороги.

А поле в небо перешло,

И там, за озером, село

И озаренные телеги,

Паром в сиянии зари,

Слепые и поводыри,

Солома светлая у риги.

И нежно озарен плетень,

Но дымчато втекает тень

В голубоватые овраги.

Да, вспоминай, воображай

Неяркий, тускловатый край,

Край Луги, Ладоги, Калуги.

Канзас, 1963

* * *

Мне нужно вернуться

За скрипом колодца,

За криком детей у реки,

За плёсом в тумане,

За плеском у сходней,

За лесом у светлой реки,

За иволгой ранней,

За ивой прохладной,

За тихим дыханьем реки.

Канзас, 1964

* * *

Облака облачаются

В золотое руно.

Широко разливается

Золотое вино.

Это бал небожителей,

Фестиваль, карнавал,

И доходит до зрителей,

Как скрипач заиграл.

И две бабочки поздние

У гнилого ствола –

Словно крошки амброзии

С золотого стола.

А подсолнух нечаянный

У садовых ворот –

Точно райской окраиной

Рыжий ангел идет.

Канзас, 1965

* * *

За музыку полуденного зноя,

За музыку полночного покоя,

Зa звуки Моцарта в

приморском городке,

За эту смесь гобоя и прибоя.

За мерный звук катулловых двустиший,

За шелест крыльев – о, все выше, выше, –

За легкий шорох высохшей травы

Под легким телом ветра или мыши,

Под легким шагом ночи или Музы.

«За всё, за всё тебя благодарю я».

Иллинойс, 1963

* * *

Так проплывают золотые рыбки,

как лепестки оранжевых настурций,

почти просвечивая, точно дольки

мессинских золотистых апельсинов.

Так шевелятся огоньки церковных

свечей, мерцая, розово желтея,

как маленькие пламенные листья.

Так отсвет ранних фонарей в реке

сквозит, и золотятся, отражаясь,

оранжевые лепестки заката.

Так в темных, с рыжим золотом, глазах

плывут, колеблясь, золотые тени.

Париж, 1953

* * *

Эта нежная линия счастья

Порвётся? Продлится?

Куница, синица,

Не бросай меня, легкая гостья.

Чтоб дожить мне до мудрости старца,

Сухого уродца,

Пусть долго не рвется

Эта нежная линия сердца.

Приучай, что придётся расстаться,

Душонка, Психея,

Дай привыкнуть к тому, что слабеет

Это здешнее счастье,

Что одна полетишь без боязни,

Где счастью конца нет,

Где радугой станет,

Вечной радугой станет

Эта нежная линия жизни.

Скалистые Горы, 1965

ВДОХНОВЕНИЕ

Пожалуй – жалость, «грусти жало»,

И звук, как тени в ночном саду.

Немое слово трепетало,

Я бредил словом на ходу.

Я не могу сказать яснее,

Я не умею тебе сказать.

Как будто музыка во сне – и

Начало трепета опять.

Как будто жалость или скрипка

И даже – Муза поёт в луче.

И новый звук качнулся зыбко,

Не знаю – мой? Не знаю – чей.

И взмах крыла (несмелый, жалкий),

Как будто осенью свет весны,

И звуки флейты, как фиалки,

Пугливой свежести полны.

Скалистые Горы, 1965

ПАРТИТУРА (1970)

I


* * *

Как это солнцу спокойно сияется,

Птицам поётся, розам цветётся,

Саду шумится и морю мерцается,

Филину спится, фонтану журчится,

Если тебе не лежится, не пишется,

Только вздыхается, даже не дышится,

Только жалеется, смутно желается,

Только тоскуется, только скучается?

* * *

Голубая Офелия, Дама-камелия,

О, в какой мы стране? – Мы в холодной Печалии)

(Ну, в Корее, Карелии, ну, в Португалии).

Мы на севере Грустии, в Южной Унынии,

Не в Инонии, нет, не в Тоскане – в Тоскании.

И гуляет, качаясь, ночная красавица,

И большая купава над нею качается,

И ночной господин за кустом дожидается.

По аллее магнолий Офелия шляется.

А луна прилетела из Южной Мечтании

И стоит, как лунатик, на куполе здания,

Где живет, где лежит полудева Феврония

(Не совсем-то живет: во блаженном успении).

Там в нетопленом зале валяются пыльные

Голубые надежды, мечты и желания

И лежит в облаках, в лебеде, в чернобыльнике

Мировая душа, упоительно пьяная, –

Лизавета Смердящая, глупо несчастная,

Или нет – Василиса, нет, Васька Прекрасная.

* * *

Александру Гингеру

Лошади впадают в Каспийское море.

Более или менее впадают, и, значит,

Овцы сыты, а волки – едят Волгу и сено.

О, гармония Логоса! И как же иначе?

Серый волк на Иване-царевиче скачет

(по-сибирски снежок серебрится),

и море,

которому пьяный по колено,

зажигает большую синицу

в честь этой победы Человека.

Человек, это гордо!

Любит карась погреться в сметане,

Чтобы милая щука поела, дремала.

Перстень проглотил рыбу царского грека.

Дважды два семь, не много, не мало.

Солнце ясней, когда солнце в тумане.

Солнце слабеет. Как бледно и серо.

У Алжирского носа под самым Деем

Тридцать пять тысяч одних курьеров.

* * *

Да, утомило, надоело,

Осточертело всё к чертям.

Душа, хватай под мышки тело,

Бежим в Эдем, бежим в Сезам!

И слушает мольбу о чуде

Душа, разглядывая сор:

«Там воскресения не будет.

Там тот же погребальный вздор.

Там тоже ямы, трупы, речи,

Смесь чепухи и требухи,

И шевелит нездешний ветер

Заоблачные лопухи.

Ни ада-с, сударь мой, ни рая-с…»

Ну что ж. Ты слушаешь её.

Молчишь, вообразить стараясь

Загробное житье-бытьё.

* * *

Алексею Ремизову

В долине плача, в юдоли печали

(Мели, Емеля, твоя неделя),

Где гуси-лебеди пролетали,

Мы заиграли, мы загуляли.

Кисельные реки, молочный берег –

И мы там были, и пели, и пили.

По усам текло, а в рот – попало?

Да нет, не попало, пиши пропало.

Алёнушка, слушай – Лель на свирели,

Уплыло горе в заморское море!

Мели, Емеля, твоя неделя –

Ай да люли, разлюли малина!

Долина плача, моя долина.

* * *

Задуматься, забыться, замечтаться,

Заслушаться ночной тоски.

Венеция, весна, и ночь, и пьяцца.

Вот – хризантемы, видишь – орхидеи

(Обрывки дыма и туман).

Что ж, посидим, друг другу руки грея.

Нет, волшебство едва ли возвратится,

От лунных чар болят виски

(Платить по счету: кьянти, асти, пицца).

И мы идем, и в луже мокнет роза,

А музыка – один обман,

Как постаревшая Принцесса Грёза.

* * *

Жизнь улыбалась, будто Царь-Девица,

А нынче хочется развоплотиться.

Очарованье, чары, волшебство?

Нет ничего (но это – ничего).

Да, превратились нежные соблазны

В гнилую падаль, в горестные язвы.

Ну да, весна, сирень или герань,

Но дело дрянь и тело просто рвань.

Всё превратилось в горечь и усталость.

Душа, бессмертная, поистрепалась.

Душа гниёт, и пахнет бытиё

Отравленным дыханием её.

* * *

И жизнь – будто мельничный жернов на шее,

будто бревно, рухнувшее на зеваку.

Жизнь – как смерть, только нет в этой смерти покоя.

Где он, покой, похожий на светлое летнее поле?

Не золотые сады, в которых

живут Геспериды. Просто

дорога в ухабах, коровьем и конском навозе,

и мы выходим в летнее милое поле.

* * *

Я проживаю в мире инфузорий

(Дом ноль-ноль минус в Тупике Микробов).

Я казначей Содружества Бактерий.

Мы там–танцуем–танец–стрептококков.

Я улыбаюсь голубой Бацилле,

Большой поклоннице литературы.

Я пью коктейль с ценителями гноя,

Разбавленный питательным бульоном,

И что-то вроде столбняка находит.

Звезда Бактерий блещет надо мною.

* * *

Николаю Белоцветову

Казалось, становится небо

Жемчужной, мерцающей розой,

Рождался игольчатый стебель

Из ветра, молчанья, мороза.

А после и синяя роза

Осыпала всё лепестками,

Колола шипами мороза,

Синела высоко над нами.

Но сердце, озябшее, знало,

Что это, конечно, не роза.

И в жалких лохмотьях дрожала

Простушка по имени Грёза.

* * *

Разлетается сердце темными комьями крови,

Клочья души висят на терниях жизни –

Колючая проволока судьбы, в шипах заржавелых.

Так и терзайся при жизни в серном пламени ада,

Связанный пленник, потрепанный, перегоревший.

Что, освежает тебя холодный пепел мечтаний?

* * *

Так и живу,

жуком, опрокинутым на спину,

жертва своей скорлупы.

Беспомощно бьюсь,

барахтаюсь, шевелю

жалкими конечностями,

членистоногий.

Да, конечно, законы тяжести –

спорить – напрасно.

Уже занесен,

уже надо мной

черный сапог,

любитель хруста.

* * *

Мотаться нам да маяться

(Земное безобразие),

Мочалиться, мытариться,

А все-таки мечтается –

Иллюзии, фантазии…

Мечтается, миражится,

Поётся, куролесится,

Душа – блудница, бражница –

Невестится, куражится,

Несет-то околесицу.

Потараторь, голубушка,

Потарабарь, неумница,

А после сразу бухнемся

С тобой в тартарары.

* * *

Владимиру Смоленскому

Наскучившая толчея

Молекул мелких бытия,

Как мошкара перед закатом.

Спешат работники толпой

Работать и – домой

С работы.

Все та же, та же колея.

Орбиты скуки и заботы.

В погасшем, мутном, тускловатом

Над парком первая звезда.

Знакомо-серые пустоты.

Да, путь указан навсегда

Звезде, молекулам, землянам.

Туда – сюда, туда – сюда.

Да, вдребезги бы дребедень.

(Как Богу созерцать не лень?)

И пахнет парком и туманом.

Так резко ветер холодел,

Был жалко прожит жалкий день,

И сердце слабо дребезжало.

* * *

Согласен, давай поиграем,

Расплата, пока, «за горами».

(А пахнет-то – серой, не раем.)

Стою, притворяясь героем:

Сразимся, Судьба дорогая,

В картишки, Судьба дорогая, –

В геенне земной догорая.

(А звезды? Над миром, над морем…)

А лучше бы – прочь из геенны…

(Ехидны, шакалы, гиены.)

Горело багровое жало,

Зверье поиграть предлагало.

И прятки, и жмурки, бывало,

И карты – прекрасно, премило.

(К несчастью, душа проиграла.)

И с чертом за милую душу

Сыграем (а все же я трушу).

Лунатиком выйти на крышу,

Обрушиться в синее с крыши…

Да где уж, Судьба-дорогуша, –

Я правил игры не нарушу.

* * *

Горькие земные оскорбления

Житель рая радостно простит.

Ну а мы? Мы в ангельское пение

Превратим мешки обид?

Бедный, смертный, что ж нам сладкозвучие?

(Летний зной, а в теле – гной.)

Не играй, обманщица певучая,

Не мерцай ты в мерзости земной.

В мерзости застряло сердце, вертится

Колесом в усталой колее.

Что ж, мели, бессмысленная мельница,

Копошись в земном гнилье.

Разлагается земное тело – и

Морщится – собой нехороша –

Опостылая, осточертелая,

Тоже опустелая душа.

* * *

Ну не бессмертие, хотя бы забытьё.

Да, «упокоиться», забыться.

Нa свалку жизнь – отжившее старьё

И ночь, блаженная царица.

И даже не нужна высокая звезда

Над ворохом житейской дряни.

Бессмертие – какая ерунда,

(Питаться падалью мечтаний!)

Есть только ночь. Смешно – всегда в законный час

Придет волшебницей чудесной:

Закрыть житейский хлам, земную грязь

Блаженно-синенькой завесой.

А что касается бессмертия… Всегда

Вообразится глупость, небыль.

Бессмертие – какая ерунда.

Но – звезды… Удивляюсь. Небо…

* * *

И ангелу случается отчаяться.

Он вешается, топится, стреляется.

Его душа, печальная страдалица,

Во что-то маленькое воплощается.

Ей суждено (он не успел раскаяться)

Жить гусеницей или каракатицей.

И вот живёт, питается, спасается,

И прошлое не жжёт, не вспоминается.

А после воплощается смиренница

В снежинку (потерпи – и переменится),

И, светлая, она летит над улицей

И ангелами дальними любуется.

II



* * *

Уже холодеет,

и тонкая белая птица

висит над зеленой водой

остатком погасшего облака,

вернее, огромной снежинкой.

Берег пустеет,

но кафе над сиреневым пляжем

еще открыто.

Сядем, закажем

белое мороженое,

похожее

на холодные белые розы.

Хочешь, вообразим,

будто это

две порции амброзии,

прямо с Олимпа?

Съедим и скажем,

посмотрев на горы:

– Мы тоже бессмертны.

* * *

Прозевал я, проворонил, промигал.

Улетело, утекло – видал-миндал?

Ветра в поле, шилом патоки – шалишь!

Только – кукиш, погляди-ка, только шиш.

А над речкой, переливчато-рябой,

Светит облако, забытое тобой,

И денёк на веки вечные застыл,

Тот, который ты увидел и забыл.

Та же самая в реке блестит вода,

Та же бабочка над отмелью всегда

Светлый листик, жёлтый листик, помнишь, тот,

Реет, кружится уже девятый год.

* * *

Утоли мои печали

Летним ветром, лунным светом,

Запахом начала мая,

Шорохом ночного моря.

Утоли мои печали

Голосом немого друга,

Парусом, плечом и плеском.

Утоли мои печали

Темным взглядом, тихим словом.

Утоли мои печали.

* * *

Как будто звёзды в хрустале,

Сиянье пира, сиянье бала,

В твоей руке звезды светлей,

Алмазно-лунный, цветок бокала.

Лишь миг шампанское шипит,

Идём кружиться, идём кружиться,

И чёрный веер уже раскрыт,

И тень взмахнула, и ресницы.

И плечи плавные плывут,

Белея бально, блестя крылато.

Пока живем, пока мы тут,

Пока не скоро еще расплата…

* * *

Николаю Оцупу

Кто запустил в это серое небо

семь разноцветных шаров?

Словно бы взяты живыми на небо

семь драгоценных тюльпанов.

Вот и темно, но вслед за шарами

везет самолет огоньки:

Бог украшает цветными шарами

ветки невидимой ёлки.

«Лопнет как мыльный пузырь – и скоро –

шар, на котором живём».

Всё-таки это, пожалуй, нескоро.

О, улетим за летучим огнём,

с лёгким огнём поиграем.

* * *

Владимиру 3лобину

Но горю не помочь – и полно говорить

О жалкой мелочи житейской:

Нам реку чёрную придется переплыть,

Доплыть до города Летейска.

Но я хочу – пойми! – на память взять с собой,

На память взять в страну забвенья

Хотя б дубовый лист с отчётливой резьбой –

И уберечь его от тленья.

Чтобы видела душа, покинувшая труп,

Бродя в стране, где бродят тени,

И августовский зной, и запылённый дуб –

Иль хоть бы тень от летней тени.

* * *

Да, милые мелочи, вас тоже потоп унесёт,

И внидут потомки в свои ледяные потемки.

И значит, не надо житейских печальных забот,

Послушаем ветер в саду, синеватый, негромкий.

Послушаем вечер над цветущим жасмином, когда

Уже не поют соловьи, но трава напевает.

Кукушка, не спи, это полдень, давай, погадай.

А впрочем, я знаю, кукушек в садах не бывает.

Уже над левкоями, там, аквамарин светляка,

И ночь расцветает большой темно-синей лилеей.

Не надо грядущих несчастий. Вот так – на века.

А может быть, а, – на далёкой звезде веселее?

* * *

Как будто золото в Рейне,

Мерцают тени.

Сияют в ясном бассейне

Нежные деньги.

Легко покоится стадо

Мелкой монеты.

Как будто гроздь винограда

Лучом задета.

Сияет горсть побрякушек

В прохладе лёгкой.

Гляди – покоятся души

В раю далеком.

* * *

Скоро сгорит печаль.

Ветер альпийский развеет

пепел печали.

Может случиться,

тогда ты захочешь

написать прекрасное слово «печаль»

на светлом летнем песке,

на крыле стрекозы,

на смутном течении речки,

по тонкому краю заката,

на безмолвии ночи,

на невидимом Млечном Пути.

* * *

Борису Плюханову

О вечер, тёмный друг, мы так устали.

И тишина летает над кустами.

И медленно из меркнущего леса

Уже течёт мутнеющая Лета,

Но пахнет мятой и немного хвоей,

И слушаешь, замученный и хворый,

Спокойный голос воздуха и ночи,

Замедленный на синеватой ноте,

И смерть недостоверна, как легенда,

Как тёмная, далёкая Лигейя.

* * *

Виктору Емельянову

Душа становится далеким русским полем,

В калужский ветер превращается,

Бежит по лужам в тульском тусклом поле,

Ледком на Ладоге ломается.

Душа становится рязанской вьюгой колкой,

Смоленской галкой в холоде полей,

И вологодской иволгой, и Волгой…

Соломинкой с коломенских полей.

* * *

И луковица – жемчужина,

И финик – тёмный янтарь.

Собор – как жёсткое кружево,

Дырявый, древний стихарь.

Акула в томатном соусе –

Коралл и мрамор, смотри!

И кружка пива, по совести,

Топазовая внутри.

И взяв рыбешку копчёную,

Что золота золотей,

Пошел к святому Антонию

Какой-то рыжий Антей.

Ну да – хотелось бессмертия,

И я запомнил навек

Трактир, собор, и безветрие,

И море, и вечер, и свет.

III


* * *

Но выше нежного сияния

Колышется трава забвения,

Туманно-бледное растение.

И расстилается молчание,

И превращаемся и день и я

В рассеянные привидения.

Из декораций мироздания

Лишь лиловатые да синие

Остались (опустелой скинией).

И над развалинами скинии

Холодная трава забвения,

Холодная река забвения.

* * *

Да, недужится, неможется,

В сердце прыгнула игла.

Смерть – оскаленная рожица –

Выглянула из угла.

Не поможет потогонное…

Что ж ты смотришь наяву?

Уплываю в Патагонию,

В Похоронию, Харонию,

В Погребалию плыву.

Аспирины аспиринные…

Обессилел… Кошка, брысь!

Палестины апельсинные…

Обессилы Абиссинии…

«Подставляй-ка губы синие,

Ближе к молодцу садись».

* * *

Ну что – отмучился? «Залогом примиренья»

Белеет роза на груди.

Ну, если не обман блаженные селенья,

То – Царство Света впереди.

Но свет, пожалуй, был на будущей могиле,

И воздух, как жасмин, расцвёл,

Когда тебя, дружок, – ты помнишь? – положили

На операционный стол.

А в тот, нездешний мир ты, значит, под наркозом…

И что же – Бог, блаженство, свет?

К огромным, ангельским, крылатым, райским розам ..

Так как же – неужели нет,

Всё глупости (эх, хоть бы сон блаженный!),

Лишь роза на груди, где шов,

Недолговечной, да, земной, земной заменой

Небесных вечных лепестков?

* * *

Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?

И жало смерти, и победа ада.

За два тысячелетия – не лучше.

Без перемен…

Ну, помечтаем лучше

О лоне Авраамовом… (Прохлада,

И Страшный Суд прошел благополучно.)

Да, если бы… Пустые разговоры?

Висит луна, как яблоко раздора,

Познания добра и зла, греховный

И мертвый плод.

Так вот – когда? Не скоро?..

Долина горя, темный лес огромный.

Прощение, спасение… Темница

Не навсегда? «В начале было Слово».

Да, хорошо бы. (Небо так сурово.)

А впрочем, подождём. Как говорится,

До скорого! Вернее, до Второго

Пришествия…

* * *

Да, неудачи, и ночь, и так далее.

(Струны давно отзвуча… отзвучали… и.)

Что ж, начихать, наплевать.

Да, не умел, проиграли баталию.

Чёрный прибой, наплывай!

(Навзничь, на нож – невзначай…)

Вечность, ну-ка, встречай!

Нету печали и

Нет воздыхания

Там, у чертей, в развесёлой компании.

«Само-убийство»… Да нет, разумеется.

Попросту – в жизни пришлось разувериться.

Дело в тюрьме и суме,

В глупой земной кутерьме.

Кто ты? Овечка? Ме-ме.

Слабый: не стерпится. Гордый: не слюбится.

Жить не умел, так умей

Ангела – нет, не Хранителя – слушаться,

Смутного лика во тьме.

* * *

Сергею Маковскому

А я повидал бы жемчужно-блаженное царство,

Алмазный оазис в лазурном дыханье фонтана,

Сапфирную розу в тени голубого анчара.

Змеиную тень у гробницы Омара Хайяма,

Кристалл изумруда на мёртвой руке богдыхана,

Пятно скарабея на мёртвой руке фараона.

Колючую тень скорпиона над мальчиком сонным

И лунный дворец над огромным скалистым обрывом,

И тёмную змейку на тёмной груди Клеопатры.

IV

* * *

Мне даже думать об этом странно,

Но если все-таки («вот-вот!»)

Моя рассеянная осанна

Меня от гибели спасёт, –

То в неземном Иерусалиме

Взгляну туда – сквозь Божий гром, –

Где был (любимый? – Ну да, любимый)

Испепелённый Новый Содом.

И успокоясь и улыбаясь,

Гуляя в ангельском краю,

Далёкий пепел посозерцаю

И нежную песенку спою.

* * *

Всё темней тишина, это сон океаном синеет.

Авраам, Авраам! Это Ной, это Ной и потоп…

Над разбитым ковчегом… И волны — темнее, сильнее.

Нет, какой Арарат, это айсберг, и кто там спасёт…

Скоро воздух взорвётся — и станет светлее зари.

Я не знаю, успеет воздушный ковчег прилуниться?

Вавилон, Вавилон, это башня упала, смотри,

И, на камнях белея, в крови умирает блудница.

Мне на миг показалось… Да нет, почему Азраил,

Только мутные тучи и ночь, никаких Азраилов…

Только ветер, пророк бородатый, я знал, я забыл.

Он ночами стучался, но ты не пошла, не впустила.

Хриплый голос, во сне… Ханаан, Ханаан, Ханаан…

Мы вернёмся, вернёмся… Да нет, никогда не вернёмся.

Обрывается дождь, осыпается дождь в океан.

Видишь — Ангел Расплаты. Ну что же, иди — познакомься.

* * *

Хрустальным кристаллом

Казался июль,

И в зареве алом

Проехал патруль.

Играл на свирели

Убитый солдат,

И лилии пели

Для малых ребят.

И в струях напалма

Горело село,

И чёрная пальма

Поймала крыло

Того самолета,

Который — ну да.

И лётчик горел,

Как большая звезда.

V


* * *

Не о войне – о том, что часто снится мне

И сорок первый год, и страшный гость.

О смутном угасающем огне

Над городом в четвёртый год войны.

Да нет, не о войне – о зверской той зиме,

О зное, снившемся под Новый Год,

О черном, окровавленном письме,

О лунном береге другой страны.

Не о войне, о нет – о страшной той весне,

О сгустке крови с маленькую горсть,

О том, что мы спаслись – в чужой стране,

О чувстве – перед мертвыми – вины.

* * *

«Так вот, товарищи, – прошло полвека.

»Перековали, значит, человека?

»Затеяли, заворотили дело!

»В копеечку, в копеечку влетело.

»Свобода чтоб – и счастье без уродства…

»Придётся подождать, уж как придётся.

»Да, вкалывали так – порой хоть выжми!

»И ждали, значит, лучшей, светлой жизни.

»(А миллионы ж в жертву не хотели –

»Ну, тех – «в расход, чего там, в самом деле!»)

»Наголодались мы, нахолодались,

»Намучались, наждались, набоялись.

»И в лагерях, на койках, 'доходили' –

»Переплатили, брат, переплатили.

»И я, брат, – большевик: пора б дождаться –

»Товаров больше бы, и больше братства.

»Ну, выпьем за живых. Мороз, простыл я.

»Россия, да… Россия… Эх, Россия…»

* * *

Одному поэту в России

Терзали, кусали козявки,

И мошки впивались больней.

Холодные, черные пьявки

К душе присосались твоей.

(А все же – стихи, вдохновенье,

Писать про земную красу?)

Живьём обглодали оленя –

Большой муравейник в лесу.

Заели. Но больше не грозен

Ничей муравьиный укус,

И пьявки – багряные гроздья,

Скелет – расцветающий куст.

И к лучшему, значит: загрызли,

Чтоб вышли стихи пободрей,

Чтоб сердце училось при жизни

Быть лакомым блюдом червей.

VI


* * *

Мы птицы, мы ветры, кометы, ангелы.

Летим, скорей!

Вот берег Италии и берег Англии,

Перу, Пирей!

Апрельским днем, альпийским сиянием,

la-la, la-la.

К каким Испаниям, каким Сиамам

Причалю я?

Но та страна, к которой причаливаем,

Не на Земле.

Ну что ж, не гляди с глухим отчаянием

В холод полей.

Стихает лазурь, погасла музыка.

И воздух – ночной.

О нет, не Гурзуф, о нет, не Грузия,

Но всё равно.

Одежды из черных базальтов наденем и –

la-la, la-la.

И в небе пройдет ночным видением

Земля, Земля.

* * *

Я был хозяин облаков и рая,

Я был жилец мифического рифа,

Я был соседом древнего Орфея

И жителем далекого эфира.

Я был владельцем ночи и тумана.

Мой Млечный Путь! Мое кольцо Сатурна!

Я был бессменный сторож Ориона…

Но это было тягостно и трудно.

Я был хранитель моря и пустыни,

Но, помнится, мне надоело это,

И я вошел сквозь трепетные тени

В холодное, безжизненное тело.

Я чувствовал, как леденело небо,

Как лунный звук переливался в море,

И, кажется, я улыбался слабо

В полупрозрачной облачной дремоте.

* * *

Георгию Раевскому

В металлический мир кибернетики

Мы входить не должны, не должны.

У весенней волны Адриатики

Мы возьмем голубые билетики

Нa концерт облаков и луны.

Я не очень люблю Аристотеля,

Больше верю в Творца Вседержителя,

Но боюсь (это грех или бред?),

Что в минуту решат вычислители

Всё о Боге, о зле и добре.

Обо всех чудесах мироздания,

О неясном загробном свидании

И о том, почему и зачем

Мы в задумчиво-смутном волнении

На высокие звёзды глядим.

* * *

Фёдору Степуну

Он Иванов, Петров или Семенов.

В туманный вечер он бежит в аптеку.

Но кто он? Общежитие молекул,

Колония протонов и нейтронов.

Он тёмная компания энергий,

Сообщество бесплотных волн и вихрей.

Но он следил, как облака померкли,

Как липы зашумели и затихли.

Он из воды, каких-то минеральных

Солей. Он местожительство микробов.

И он идет, задумчивый, печальный,

Почти эфирный, о, почти астральный,

Бессмертный дух… С таблеткой от озноба.

VII


* * *

Ещё не дают душе улететь

Обязанности, привязанности.

О, солнце свободы, светлая весть

Прозрачной праздничной праздности!

Ещё цепенеешь, горестный раб

Заботы, законов, покорности.

О, светлое чудо покоя, рай,

Легчайший свет беззаботности!

Простимся с делами – долой дела! –

С волненьями, огорчениями.

И станут печали движеньем крыла,

Беспечным, блаженным твоим тра-ла-ла,

Свирелями, виолончелями.

* * *

Георгию Иванову

О Планида-Судьба, поминдальничай,

Полимонничай, поапельсинничай,

Чтоб душа пожила не страдалицей,

Пожила бы душа именинницей,

Баловницей, царицей, капризницей!

Захотелось душонке понежиться –

Потому что еще мы не при смерти,

Далеко до зубовного скрежета.

Сокруши-ка, Судьба, врата адовы,

Улыбнись ты, Дурёха Ивановна,

Чтобы райской невиданной радости

Было море кругом разливанное!

* * *

Было б неплохо поехать в Отрадное –

Речка в Отрадном совсем изумрудная.

К чёрту страдания, к чёрту старания –

Сделал из облака ветку сирени я.

Белой сиренью сиянье качается.

Или, пожалуй, поедем в Аркадию.

Ангел в штанах из алмазной материи

Будет давать нам уроки бессмертия.

Дай нам пристанище, речка волшебница,

Замок лазурный из лунной мелодии.

Светится поле. Оно – елисейское.

В нём хороводятся тени блаженные.

Да, голубые, жемчужные жёны – и

Фея, которая делает райскую

нежную скрипку из ветра весеннего,

нежное облако, полное пения.

* * *

Ну, а тебе – дела не опротивели?

Не надоело волноваться?

Давай поблагодушествуем в Тиволи,

Где веет райская прохладца.

Побалуем скучающую душеньку

Чайком, винцом, воображеньем.

Послушаем копеечную музычку,

Колпак с бубенчиком наденем.

С большими ангелами повстречаемся,

Побалагурим и подвыпьем.

И к повести, которая кончается,

Добавим неземной постскриптум.

* * *

Нe муравьино, а соловьино,

Блаженной дурью Арлекина…

Уже голубка Коломбина

Слетает с облака голубого.

Над Атлантическим океаном

Летит играя мандолина,

И дочь хозяина балагана

Тебя мечтает осчастливить.

И жёлтый клоун в небе катит

Большое колесо Фортуны,

И нежная ручка обезьяны

Блаженство вынула из урны.

Быть может – так, быть может – иначе,

Не знаешь сам, что звуки значат,

Но солнце ловишь ты, как мячик,

Как персик мягко золотистый.

* * *

Что же всё бороться и бороться…

Лучше купим розовый палаццо

Или облако большое купим.

Я надумал позабыть заботу,

Поменять заботу на комету,

В лавочке купить Кассиопею.

Или без билета в лотерею

Выиграть большую золотую

Порцию бессмертия – ты хочешь?

* * *

Шепчу слова, бессвязно, безотчетно,

Бессмысленно в безлиственной аллее,

Проходит день бесплодно и бесплотно,

Но тёмные слова уже светлее,

И вижу звук, как серебристый луч, я,

И кажется – не обречен шептать я:

Уже слетает ангел полнозвучья

Наплывом музыки и благодати.

А в небе отблеск – дымный, дынный, длинный –

И колокол звонит (не дар Валдая),

И синие цветы иной долины

(Не то что рая, но – иного края)

В сиянии цветут не увядая.

* * *

Анне Присмановой

Превращается имя и отчество

В предвечернее пламя и облачко,

И становится дата рождения

Отражением – в озере – дерева.

И становится даже профессия

Колыханием, феей и песенкой,

И остатки какого-то адреса

Превращаются в лотос и аиста.

И подумайте – стала фамилия

Розоватым фламинго – и лилией.


home | my bookshelf | | Стихотворения |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу