Book: Манхэттенский ноктюрн



Манхэттенский ноктюрн

Колин Харрисон

Манхэттенский ноктюрн

Ночь – это коридор истории, но не знаменитых личностей или великих событий, а истории всех, оказавшихся на краю жизненной пропасти, отвергнутых, угнетенных, непризнанных; истории порока, ошибок, путаницы, страха, нужды; истории отравлений, тщеславия, обмана, иллюзий, разгула, беспамятства и бреда. Она сдирает с города налет показного прогресса, современности и цивилизации и обнажает всю дикость его девственной природы. Ту самую окультуренную дикость Нью-Йорка, которая вобрала в себя преступления прошедших ночей. Ночь не иллюзия, это день – химера, и в его свете Нью-Йорк разыгрывает из себя город с домам, немножко повыше, чем везде, а в будни – с людьми, утром спешащими на работу, а потом домой – спать; огромную машину, энергично рокочущую на благо общества. Ночь откровенна – она показывает, что все это пантомима. Ночью на улицы выходит все, что пряталось днем; каждый подпадает под действие закона случайностей, каждый становится потенциальным убийцей и жертвой, каждый чего-то боится, а всякий, кто объят страхом, может внушить его другим. Ночью все обнажены.

Люк Сант. «За бортом жизни»

* * *

Я продаю драки, скандалы, убийства и вообще все, что имеет роковой конец. Ей-богу, это так. Я продаю трагедию, возмездие, хаос и судьбу. Я продаю страдания бедных и тщеславие богатых. Детей, выпадающих из окон, вагоны подземки, охваченные огнем, насильников, убегающих во тьму. Я продаю ярость и спасение. Я продаю мускулистый героизм пожарных и сопящую ненасытность мафиозных боссов. Зловоние отбросов и звон золота. Я продаю черное белому и белое черному. Демократам и республиканцам, борцам за свободу личности и мусульманам, трансвеститам и скваттерам в Нижнем Ист-Сайде. Я продавал Джона Готти и О.Дж. Симпсона, а еще тех, кто взрывал Всемирный торговый центр. И буду продавать всякого, кто явится в следующий раз. Я продаю ложь и то, что сходит за правду, а равно и все, что умещается в промежутке. Я продаю новорожденных младенцев и покойников. Я продаю бесстыдный, потрясающий город Нью-Йорк его жителям. Я продаю газеты.

Большинство читает меня за завтраком, меня просматривают биржевые маклеры, едущие в поезде из Нью-Джерси, итальянские докеры-пенсионеры, сидя на ступеньках своего дома в Бруклине с потухшей сигарой в зубах, а еще сиделки в автобусах по дороге из Гарлема в госпиталь в Ленокс-Хилле. Читают меня и ребята с телевидения, которые, бывает, и стянут что-нибудь интересное. А еще пакистанец, сидящий в своем авто неподалеку от Мэдисон-Сквер-Гарден, который, свихнувшись на стремлении раскусить Америку, читает все подряд. И молодые адвокаты, во время ланча предварительно отметив галочкой объявления, зазывающие в стриптиз-клубы. А также консьержи в многоэтажных жилых домах в Ист-Сайде, отрывающиеся от чтения, чтобы мельком взглянуть на деловых дам, каждое утро уносящихся навстречу будущим сделкам. Ну и, конечно, копы – вот эти, точно, прочитывают меня от корки до корки, высматривая, не приврал ли я где ненароком.

Моя колонка появляется три раза в неделю, как правило, с завлекаловкой на первой странице вроде: «Ее погубила любовь» – Портер Рен, с. 5; или: «Портер Рен берет интервью у матери убийцы» – с. 5; «Окоченевшего младенца воскресить не удалось» – Портер Рен, с. 5». Работенка что надо, одно удовольствие. А еще разные счастливчики, с которыми общаешься по долгу службы. Я беседую с детективами и родственниками жертвы, с неохотно отвечающими свидетелями и всеми, кто случайно оказался поблизости от места происшествия. И я прошу их рассказать о том, что они видели, или слышали, или что об этом думают. В середине моей колонки – врезка с моим именем и старой фотографией, где я, чисто выбритый, преисполненный показной самоуверенности, в костюме и галстуке, скривился в улыбке, иронически подняв левую бровь. В общем, выгляжу как полный идиот. Старший редактор выбрал это фото, потому что там изображен «обычный парень». Так оно и есть. Обычная стрижка, лицо, галстук, ботинки. Обычные потребности, хотя именно эти потребности всегда доводили меня до беды. А вот жизнь у меня отнюдь не обычная: я вскакиваю по ночам к телефону, потом впотьмах одеваюсь, покидаю спящую жену и детей и отправляюсь туда, где что-то произошло, а это может оказаться: автомобиль, бар, улица, клуб, магазин, квартира, прихожая, парк, тоннель, мост, гастроном, угол, пристань, варьете со стриптизом, плоская крыша, аллея, переулок в трущобах, контора, подвал, парикмахерская, комнатка для неофициальных ставок на скачках, массажный кабинет, психушка, школа, церковь. Там я пристально всматриваюсь в вялые лица мужчин, женщин и детей, которые, может, и знают что-то, а может, и нет. И все время, пока я, вернувшись домой, целую детей, повисших у меня на руках, и желаю им доброго утра, меня мучит мысль о том, что уход одного человека из жизни я превращу в развлечение для кого-то другого. И выходит, что моя идиотская фотография обещает буквально следующее: «А я тут припас для вас еще кое-что потрясное. Прочтите, не пожалеете».

Тем не менее я не рассказываю в моей колонке. Если, к примеру, информация сомнительна, или ее маловато, или одна из газет, а возможно, ТВ-станций, получила ее раньше меня. Или она наводит скуку. Или устарела. Или, если услышу: Хромайте отсюда, мистер Репортер. Еще раз явитесь, вышибу вам мозги!» Или сведения касаются кого-то из моих друзей. Или у кого-то есть знакомства в руководстве мэрии или в полицейском управлении: «Эй, как тебя, Рен, послушай, тут такое дело: я слышал, тот малый рассказал тебе что-то, какую-то историю, так он просто сбрехнул». Или все так запутано, что ничего не выкинешь и не впихнешь в тридцатидюймовую колонку. Читателям газет нужны горяченькие новости и сплетни о знаменитостях из раздела светской хроники, а потом по порядку: спортивный раздел, объявления о продаже автомобилей и биржевая страница. У них нет времени копаться вместе со мной в человеческой душе, скрупулезно отделяя один мотив от другого. Им требуется пузырек дешевых чернил и дешевая сенсация, и они это и получают.

Есть, разумеется, и еще кое-какие вещи, которые я никогда не доверю бумаге: это все, что касается лично меня. То есть я хочу сказать, действительно касается. Мои читатели очень удивились бы, ведь для них я не больше, чем мнение о чем-то, отношение к чему-то. Некто, задающий вопросы, лицо с фотографии с раз и навсегда застывшим выражением: безмятежная маска всезнайства и уверенности в себе, ничего общего не имеющая с лицом, которое вытягивается от удивления, застывает от страсти, тает от удовольствия, выражает то бешенство, то отчаяние и напоследок – неизменно искажается состраданием.


С чего начинается любая печальная история? Когда вы ничего такого не ждете, смотрите в другую сторону, думаете о других проблемах, обычных проблемах. В это время, в прошлом январе, в городе, забитом грязными сугробами, снегоуборочные машины, ворча и охая, тащились по уличной слякоти; люди покупали билеты в Пуэрто-Рико, на Бермуды – куда угодно, лишь бы избавиться от холода, засевшего в костях, и тягомотины манхэттенской жизни. Был понедельник, а значит, на мне висел обзор в завтрашней утренней газете. Так что, хочешь не хочешь, а надо было собраться и выдать что-нибудь вроде того, как один из защитников «Никсов» промазал с девяти метров. Я, как обычно, уже до одури навыдувал немыслимое количество пузырей из жвачки и вылакал литр кока-колы, стараясь не замечать боли в руках, измученных многолетним печатанием на машинке. И все-то приходится выставляться в этой игре, поддерживать знакомства со знаменитостями, стараться обскакать ребят с ТВ, делать вид, что в тебе есть то, чего нет в обычных репортерах, поскольку многие из них мечтают о своей колонке, которая, по их мнению, будет лучше твоей! (Моя точно была лучше, когда я только начинал.) Ребятам, вроде Джимми Бреслина (он уже завоевал прочное положение), не о чем беспокоиться. А я вообще нервный, волнуюсь из-за всего и ничего не принимаю на веру. В свои тридцать восемь я достаточно стар, чтобы добиться славы, и достаточно молод, чтобы заниматься пустяками. Мое правило в жизни, да и в работе: стараться не напортачить. Мировой принцип, и я, как мне кажется, от него не отступаю.

Все, о чем я хотел здесь рассказать, началось немного позже, вечером того же дня, мне ничего не стоило бы избрать отправной точкой моего рассказа роскошный светский раут, где много смокингов и наручных часов за десять тысяч долларов, где элегантно одетые личности с удовольствием обсуждают недавнее бормотание председателя Федерального резервного банка или внутреннюю политику в отделе хроники Эй-би-си. Однако подобные сборища не слишком похожи на обычно посещаемые мною места. Ведь я большей частью тружусь в самых мрачных кварталах Нью-Йорка, где царит беспредел уныния и буйства, убожества и насилия. Там, где работяги, разворачивая счета за электроэнергию, долго палятся на них с глухим отчаянием, где форму для ученика приходской школы покупают с большими надеждами. Где время прибавляет болезненных ран и шрамов на детских телах, где игрушечные пистолеты в руках ребятишек выглядят как настоящие, а настоящие разукрашены, как игрушки. Где у людей есть энергия, но нет перспектив, есть амбиции, но нет возможностей их удовлетворить. Они бедны и страшно от этого страдают. Вот с них-то я и начну, чтобы уточнить, где я начал тот памятный день, и объяснить, почему та легкомысленная вечеринка пробуждает во мне чувство опустошения и отчужденности, желание напиться вдрабадан и непонятную готовность терзаться из-за странной и красивой женщины, как бы пошло и глупо это ни звучало.

Итак, в тот день я сидел на телефоне за своим письменным столом в здании редакции в Ист-Сайде. Был всего только час, и почти никто из репортеров еще не явился. Когда я был моложе, меня занимали соперничество и интриги, кипевшие в отделе новостей, а сейчас они мне кажутся мелкими и пошлыми; все организации – во всяком случае, редакции газет и команды футбольных профи – как белки крутятся в колесе образования и распада, распада и образования. Меняются лица, управляющие приходят и уходят, но принцип неизменен. Выдавая сенсации сжатым текстом в течение тринадцати лет – ну чем не вечность! – чего я только не насмотрелся: выплаты отступного и локауты,[1] профсоюзные стачки и трех владельцев. И в итоге моя задача свелась к простому выполнению своей работы, ну а если кому-то подобная цель покажется ничтожной, пусть знает, что в ее основе лежат два вывода, сделанные на основе тяжких наблюдений: первое – что в моей работе нет ничего полезного, кроме добывания средств на содержание моей семьи. Ну разве можно было поверить, что все, чем я занимаюсь, имеет хоть какую-то важность? Ведь никто в действительности ничему не научился, никто не стал умнее, никого не удалось уберечь. Разве газеты вообще что-нибудь значат? Мое второе наблюдение – это что деградирующая среда, которую мы считаем американской городской цивилизацией, есть, по существу, одно из обличий самой природы: безнравственная, непредсказуемая, шумная, яркая, яростная, вселяющая ужас. Среда, где человеческая смерть столь же бессмысленна, что и смерть черепах и зябликов, как тонко подметил Чарльз Дарвин. Обнесенный решеткой театр военных действий, а рядом стою я с блокнотом и ручкой и, наблюдая за орудийной стрельбой с грохотом и вспышками огня, фиксирую, как корчатся в муках упавшие и в какой момент они умирают. Было время, когда я старался весь свой скромный талант употреблять на рассказы о тех, кто безвинно пострадал, или о тех, кто недостоин полномочий, врученных им обществом, однако с тех пор меня здорово выхолостили и я навсегда лишился подобных идей (поскольку они в основном исходили из американских средств массовой информации, которые на исходе двадцатого столетия, казалось, осознали свою излишнюю навязчивость и крикливость и слепое следование языческому преклонению перед славой). Но возможно, мое отношение представляло собой жалкие остатки цинизма, цинизма человека, чья душа огрубела настолько, что он уже не радуется тому, что имеет. Вот так. Я был, как теперь вижу, тупицей, который зачем-то все лез на рожон.

А сейчас мне позарез нужна была какая-нибудь идея для моей колонки, и после ланча я наконец дождался звонка от одного из моих «связных» – ямайской диспетчерши со станции «Скорой помощи», уверенной, что я намерен писать исключительно о несчастных детях этого города. На одном дыхании она выдала мне подробности: «Подумать только! Он все еще творит чудеса! Женщина, позвонившая по 911, сказала, что никогда не видела, чтобы человек совершил такое…» Я выслушал, задал несколько вопросов, в частности, не звонила ли она в какую-нибудь ТВ-компанию. Оказалось, что нет. Я понял, да так оно и оказалось, что речь идет об обычной стрельбе и пожаре, но с печальным концом, – вполне достаточно, чтобы выжать материал для завтрашней колонки. Мои критерии не слишком высоки, я ведь не творю шедевров, но в статье обязательно должна быть изюминка, этакий крючочек, хоть слегка, да цепляющий читателя за душу.

Итак, я, усевшись в свое рабочее авто, черный «крайслер империал», двинулся прямиком в Бруклин. Несколько лет назад, еще начинающим репортером, я ездил на старой, перекрашенной полицейской машине с утяжеленной подвеской и усиленным двигателем. Потом у меня был маленький «форд», не доставлявший хлопот с парковкой, не считая того, что как-то вечером в Квинсе тридцатитонный мусороуборщик проехал на красный свет и ударил мой «форд» прямо в нос. Водитель выпрыгнул из машины и сразу встал в боксерскую стойку, но, увидев, что я не вылезаю из кучи металлолома, сорвал лопату со своего мусоровоза и с остервенением начал лупить ею в мою дверцу. Из этого вышла неплохая заметка, а я зарекся ездить на малолитражках. Лайза с детьми не ездит на «крайслере», во всяком случае, я этого не видел. Она пользуется «вольво», взятом напрокат, а поэтому я могу быстро менять машины, что и записано в контракте с местной фирмой. Некоторое время назад мы решили, что нам следует принять кое-какие меры предосторожности: хотя бы поставить дома электронную систему безопасности и засекретить свой номер телефона. В адресном справочнике детского сада, куда ходит моя дочь, не указан наш адрес, и вдобавок я дал учителю фотографию Джозефины – это приходящая няня дочери – на случай, если днем, когда она заходит за девочкой, возникнут какие-то неотложные вопросы. Кроме того, в дом проведены две добавочные телефонные линии с определителем номера, регистрирующим входящие и исходящие звонки. Ежедневный тираж газеты 792 тысячи экземпляров и больше миллиона по воскресеньям, так что читателей, как вы понимаете, хватает. И читателей, подчас весьма сердитых. Уверенных, что они знают, как обстоят дела, и порой сообщающих кое-что об этом: полицейские покупают наркотики, где находится тело, что делает директор школы с восьмиклассницами. Это звонит осведомитель. А случается, и недовольный: «Вы, кажется, забыли упомянуть о расовой принадлежности обвиняемого! Вы что, любите негров?» Люди воображают, что я могу для них сделать что-то. Возможно, что и так, но на моих условиях. У семьи Рена нет домашнего адреса. Вся наша почта приходит в газету, в специальный почтовый отдел, и любая подозрительная вещь, к примеру, большая коробка, подмокший конверт и всякое такое, попадают в руки ребят из службы безопасности. Я получал немало разных посылок, и зловещих, и трогательных: пистолеты, пули, шоколадный кекс, презерватив, набитый собачьими клыками (кстати сказать, этой символики я не понял), влажную сумочку со старыми детскими рисунками, обыкновенную дохлую рыбу, стопку китайских денег, золотое обручальное кольцо с выгравированным внутри именем покойного мужчины, отрубленную голову цыпленка, порнографические фотографии и соответствующие аксессуары (чаще всего огромные двухконечные пенисы), газетную вырезку с моей заметкой (изорванную в клочья, залитую черной краской или исписанную ругательствами), пакет с кровью (свиной, как сказали в полиции) и три Библии. Мне, конечно, следовало бы равнодушно относиться к этой чепухе, но что-то не получается. В глубине души я – дитя предместий и легко пугаюсь. Так что я принимаю все мыслимые меры предосторожности. Возможно, они излишни, а может, и не совсем. Нью-Йорк – это место отнюдь не радужных перспектив.

Через двадцать минут я уже катил мимо горбатых кирпичных домов, девушек, толкающих перед собой детские коляски, винных погребков, газетных киосков и цветочных магазинов; выброшенных за ненадобностью рождественских елок, вмерзших в обледеневшие сугробы; старух с кошелками, с трудом переставляющих ноги по дороге из бакалейной лавки. Я направлялся прямо в жилой квартал Браунсвилл-Хаусес – образчик архитектурной дикости, возникший в результате акции, проведенной в 1940-е годы какими-то богатыми белыми ньюйоркцами, которые решили, что бедные чернокожие южане могли бы наслаждаться жизнью в приземистых безликих домах со стенами из шлакобетона и дверями из листового железа. Дома эти находятся примерно в двух кварталах от Ист-Нью-Йорк-авеню. Осторожно обогнув все рытвины, я вполне прилично припарковался. Солнце уже зашло, и температура упала до минус одного. Несколько подростков, расположившихся на ступенях высокого крыльца (хотя им и следовало в это время сидеть в школе, в роли прогульщиков они, очевидно, чувствовали себя безопаснее), явно заприметили мою машину. Пока она была новой, дети не измывались над ней, воображая, что на черном «империале» может разъезжать только детектив или политик. Но с тех пор машине немало пришлось пережить: в нее врезались и обдирали, били в бок и задерживали за стоянку в неположенном месте, ее расписывали непристойностями из баллончиков и взламывали дверцы, писали на нее и отрывали бампер. Вот только угоняли ее всего два раза. Чтобы как-то умерить их интерес к своей машине, я наваливал на переднее и заднее сиденье кучу всякого хлама: пустые бутылки из-под кока-колы, куски оберточной бумаги, скомканные листки из репортерского блокнота, сброшюрованные карты города. Как-то я поставил на руль замок системы «клаб», так детишки обрызгали его фреоном, а когда сталь замерзла, разбили ее молотком. Думаю, я мог бы ездить на чем-то более симпатичном, на «сентре» например, но дня через три она оказалась бы на пароме, плывущем в Гонконг.



Я отыскал наконец нужный квартал, состоявший из обыкновенных кирпичных шестиэтажек, украшенных, помимо витиеватых каракулей и замысловатых угроз и прозвищ, еще и вертикальным рядом окон-розеток с пластиковыми рамами и задвижками, мешающими детям вылезать наружу, а преступникам влезать внутрь. Со всех сторон гремел рэп, прорезаемый чавканьем собак, облаивающих через грязные сугробы собак из других домов. Кое-где языками наружу высовывались матрацы, окна украшали щербато оскаблившиеся гирлянды минувшего Рождества, вычурные каракули, полусгнившие полки для цветочных горшков, ряды веревок для сушки белья с развевающимися на них носками, трусами и детскими пижамами. В общем, картина открывалась причудливая и даже зловещая, хотя в ней не было, однако, ничего необычного.

Первым делом я отыскал полицейских, пожарных и, конечно, детей на велосипедах. Именно дети точно подскажут вам, есть ли еще шансы взять горячий след на месте происшествия – ведь они быстро теряют интерес к подобным вещам, особенно если кровавые сцены менее эффектны, чем те, что они видят по ТВ; и если они бессмысленно кружат на одном месте, начинают спорить, ругаться, значит, ситуация «остывает», тела увезли, а свидетелей и след простыл. Однако в тот момент обстановка выглядела так, будто все произошло десять минут назад. Пройдя вперед, я с удовольствием отметил, что поблизости не было ни одной телевизионной группы. Простые копы меня, как правило, не узнают, но если кого-то убивают, сразу появляется детектив, расследующий убийства, и мы обычно перекидываемся несколькими словами. (Должен сознаться, – и лучше сделать это заранее, – что я с некоторых пор оказался связан с этими копами: Хэл Фицджеральд, крестный моей дочери, стал при Джулиани одним из помощников комиссара полиции, что, с одной стороны, было хорошо, а с другой – не очень, поскольку сразу начинаешь обмениваться любезностями и забываешь, что играешь за команду противников. Это была еще одна ошибка, которой мне не удалось избежать.) Дежурный капитан, высокий детина с рыжей шевелюрой, поведал мне о случившемся: один молодой папаша с пятого этажа не оплатил свой кокаиновый счет; несколько приятных во всех отношениях дядей прорвались к нему в квартиру, чтобы его напугать или как следует отдубасить – пока не ясно; в итоге все закончилось пожаром. Капитан, как положено, изложил все, что знал, невидящим взглядом скользя по кирпичным стенам и, видимо, думая о чем-то своем – о детях, жене, лодке, а вовсе не о том, что копы иногда называют «мелким убийством». «А больше у вас ничего нет?» – спросил я. «Может, была драка, – он пожал плечами, – или одна из пуль попала в газовую плиту, а, может, стрелявшие намеренно устроили пожар». О подробностях говорить было рано, так как подругу хозяина квартиры, находившуюся в шоке, отвезли в больницу, двоих из трех взрослых очевидцев происшествия никто не мог найти (вероятно, сидели и пили для успокоения нервов в баре где-то в другом районе), а третий был мертв. И лишь одно не вызывало сомнения: что стрелявшие, выйдя из квартиры, втиснули старую кровать между синей металлической дверью квартиры и стеной коридора. Выходит, что дверь – в нарушение всех правил, касающихся дверей с кодовыми замками для нью-йоркских муниципальных домов, – открывалась наружу, так что женщина вместе с ребенком и подстреленным приятелем оказалась в горящей квартире как в захлопнувшейся ловушке.

Я вышел в общий внутренний двор и долго рыскал в поисках одной из соседок, женщины лет под тридцать, в черном зимнем пальто. Она жила как раз напротив той злополучной квартиры. Интервью в подобных случаях бывает недолгим, всего несколько вопросов. Во время разговора я делаю короткие записи в блокноте (я вообще редко пользуюсь магнитофоном: при виде его люди немеют, а кроме того, я всегда запоминаю наиболее интересные высказывания, они прямо-таки застревают у меня в памяти). На руках у женщины сидел ребенок в зимнем комбинезоне, проявивший необычайный интерес к мужчине со столь непривычным цветом кожи. Черные глаза на крохотном смуглом личике изучали мое лицо, и на мгновение мир был спасен. Потом я спросил женщину, что она видела. «Да что там, я никак не ожидала такого, – сказала она, – ведь было еще утро, а ничего подобного по утрам, когда все спят, не бывает». У нее было красивое лицо с правильными, строгими чертами, но когда она подняла взгляд на ту самую квартиру, окна которой пожарные изнутри разбили своими топориками, я заметил в ее глазах следы усталости и слез. После пожара на кирпичной стене дома остались грязь и копоть, да еще пожарные повыкидывали из окна обуглившиеся остатки нехитрого скарба: кухонный стол, одежду, несколько стульев, постельное белье, детскую кроватку, телевизор, пружинный матрац. Резко выделявшиеся черными пятнами на снегу живописные обломки представляли собой некое подобие скульптур-коллажей, выставляемых в галереях Сохо, – пессимистический диагноз художника веку, в котором мы живем.

– Вы знали эту семью? – спросил я женщину.

– Да, я не раз бывала у них.

– Как вы узнали, что там случилось?

– Мне не пришлось ни у кого спрашивать, я все видела своими глазами. Я мыла посуду и вдруг заметила дым из окна и все такое. Я сразу сказала себе – тут что-то неладно, что-то случилось с Бенитой; я вызвала аварийку и побежала вниз.

Женщина взглянула на меня. Она явно хотела сказать что-то еще. Я ждал. Я никогда не давлю на собеседников, люди и так расскажут все, что знают. Но если они замолкают, можно обратиться к хронологии.

– Во сколько это было? – спросил я.

– Около полудня.

– Хорошо! Значит, так, вы мыли посуду, а что вы почувствовали, когда увидели дым? Вас это удивило?

– Так удивило, что я, знаете, даже выронила тарелку.

– Что было потом, когда вы вышли на улицу?

– Я посмотрела вверх, на окно, и подумала, скорей бы приехали пожарные, а потом я все смотрела на окно, где Деметриус, он хотел выпрыгнуть в окно. Он был в огне, ну как будто сам горел, ну там рубашка, волосы и брюки, а еще он держал Бенитиного ребенка… да, точно, Вернона, ему только четыре месяца, а после Деметриус выпал из окна, да, знаете, он просто выпал и стал падать… падать… и мне показалось, что ребенок ударится головой о землю, и я так поэтому испугалась, а потом Деметриус, когда падал, он вроде как перевернулся немного и упал на спину, а ребенка держал вверх, понимаете, он это сделал специально, ну, чтобы ребенок не пострадал. И знаете, это было как бы последнее, что Деметриус сделал в жизни, ну то есть что он немного перевернулся и держал ребенка вверх, потому что потом Деметриус… потом он упал на спину, прямо как будто он, вы понимаете, – и тут женщина звонко шлепнула черной ладонью по другой руке, – а он лежал тихо и, право же, ну совсем не двигался; и тут я побежала к ним и подняла Вернона, потому что Деметриус… ну он не сделал бы этого, и я, конечно, осмотрела ребенка, все ли с ним в порядке, и сказала: слава богу, потому что мальчик и не ушибся даже, а только немножко испугался. И еще он немного плакал, и я взяла его на руки. А вот с Деметриусом совсем было плохо. У него текла кровь из ушей, а потом я видела, как его застрелили те парни. А еще я надеялась, что Бенита, ну, что она не станет прыгать…

Женщина замолчала, снова взглянула на окно и переложила ребенка с одной руки на другую, легонько шлепнув его по попе.

– Еще что-нибудь видели? – спросил я.

– Вроде нет.

Я подождал немного, глядя ей в глаза.

– Спасибо, что уделили мне время, – сказал я.

Женщина слегка кивнула. Она не была ни потрясена, ни смущена, по крайней мере внешне. Недавнее событие вполне вписывалось в ее мировосприятие.

Я, честно говоря, насмотрелся на подобные вещи, и у меня не было времени задерживаться там и размышлять о жестокостях городского бытия. Материал надлежало загрузить в редакционный компьютер в половине шестого вечера, то есть примерно через три часа, – и точка! Я узнал все, что надо, и пошел обратно к машине, сочиняя в уме первый абзац, как вдруг мой пейджер начал выводить трели где-то на уровне бедра, что означало: «Позвони цыпочке». Это звонила Лайза из больницы Св. Винсента, где она работала. Многие репортеры носят с собой сотовые телефоны, но я, признаться, их просто ненавижу; они делают вас зависимыми от множества других людей и их дел, могут прервать важный разговор в самый напряженный момент и испортить вам все дело. Я свернул за угол к небольшой закусочной с хозяином-доминиканцем; и когда на двери звякнул колокольчик, пара-тройка завсегдатаев повернулась в мою сторону, а один парень лет восемнадцати незаметно выскользнул через черный ход, – на всякий случай, а вдруг я представляю для него опасность. Они видели перед собой крупного белого мужчину, который не боится приходить в чужое место, а стало быть, может оказаться копом.

На стене висел телефон.

– Сегодня вечером тебе надо быть на коктейле, – напомнила мне Лайза. – Твой смокинг я положила в багажник.

Ох уж эта вечеринка, которую каждый год устраивает Хоббс, австралийский миллиардер – владелец газеты. И мое присутствие, как одного из его обозревателей, обязательно. Если бы он имел собственный цирк, я был бы у него одной из дрессированных обезьян в красном воротничке, туго сидящем на тощей шее.

– Я не смогу пойти, – сказал я.

– Но вчера ты заявил, что должен там быть.

– Ты уверена, что это сегодня? – Я с тревогой посмотрел на часы.

– Ты сказал – в полседьмого.

– Там соберется все руководство, чтобы повилять хвостами вокруг Хоббса.

– А я при чем? – спокойно возразила она. – Сам говорил, что придется пойти.

– Дети в порядке?

– У Салли сегодня свободный день. Ты сейчас в Бронксе?

– В Бруклине. Тут пожар. Один малый выпрыгнул из окна с ребенком.

Я заметил, что за мной наблюдают. Эй, ты, белый ублюдок, какого черта ты явился сюда, проклятый беляк, чтобы оплевывать своей поганой слюной мой телефон?

– Ладно, увидимся вечером.

– Поздно или не очень? – спросила Лайза.

– Не очень.

– Если будешь дома достаточно рано, может быть, выгорит одно дельце, – сказала она.

– Да ну? Выгорит, говоришь, а какое?

– А такое, что удастся подзаработать.

– Звучит неплохо.

– Так оно и есть.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – ответила Лайза.

– Да откуда?

– Из записей на автоответчике.

– А чья последняя? – спросил я.

– Так, одного странного человека.

– А на него можно положиться? Ты его хорошо знаешь?

– В общем, так: приедешь после одиннадцати – упустишь свой шанс, – ответила она. – Только будь осторожен, когда поедешь домой, договорились?

– Ладно. – Я хотел повесить трубку.

– Эй, подожди! Портер? – услышал я ее голос.

– Что еще?

– Ребенок жив? – с тревогой спросила Лайза. – Ну тот, который выпал из окна?

– Тебе и вправду хочется знать?

– Ты чудовище! Так он жив?

Я сказал, что жив, и повесил трубку.


На одной из узких старых улочек Вест-Виллиджа (не буду уточнять, на какой именно), застроенных четырехэтажными муниципальными кирпичными домами, есть стена. Обычная стена из глазурованного кирпича, соединяющая два соседних дома, футов тридцать в длину и около пятнадцати футов в высоту. Над кирпичной кладкой возвышается старая кованая железная ограда черного цвета высотой примерно пять футов, изящно выгнувшаяся наружу и лишающая вас всякой надежды перелезть через стену. Над прутьями ограды и сквозь них протянул толстые ветки китайский ясень – растущее как на дрожжах и все вокруг заполонившее докучливое растение, предпочитающее селиться на пустырях и в неизменном стремлении выжить принимающее любые, самые причудливые формы. В итоге оно или погибает от какой-нибудь болезни, или его выкорчевывают вместе с корнями. В своей тяге к солнцу ясень проявляет такое упорство, словно он сговорился со стеной и оградой никого не подпускать к этому месту и близко.

Я провел немало времени, стоя со скрещенными на груди руками на другой стороне улицы и разглядывая сначала дерево со сплетенными ветвями, потом ограду и, наконец, кирпичную стену. Изучение стены вплоть до нынешней зимы приносило мне известное успокоение. Стена была практически непреодолимой, что, заметьте, очень важно, поскольку в ней имеется узкий прямоугольный проем, закрытый калиткой, но не обычной решеткой из железных прутьев, а толстой стальной дверью, на четверть дюйма заглубленной в кирпичный порожек. Приложив некоторое усилие, под эту дверь еще удавалось подсунуть будничный номер газеты, но вот воскресный выпуск уже никак не лез туда. Нынешняя дверь представляет собой точную копию той, что висела там больше века – железной, ставшей хрупкой от времени, местами заржавевшей и раз пятнадцать покрашенной черной краской. Я нанял одного шестидесятилетнего русского сварщика, чтобы он сделал ее стальную копию. Затем мы с ним вдвоем выдрали старую дверь вместе с петлями и остальными причиндалами, а на ее место поставили новую и заново расшили швы кирпичной кладки. Помню, какое удовольствие доставила мне мысль, как чертовски трудно проникнуть через такое прочное заграждение, ведь для этого пришлось бы воспользоваться кувалдой и слесарной ножовкой, а еще подогнать задом большой грузовик, прикрепить к двери пару цепей и двинуть вперед на первой передаче.

Но главное, куда ведет эта дверь. Так вот, за ней, как это ни странно, начинается узкий сводчатый тоннель, отстоящий на семьдесят футов от пешеходной дорожки. То повышаясь, то понижаясь, он проходит вдоль задних стен трех домов постройки 1830-х годов, у каждого из которых имеется свой парадный подъезд, выходящий на соседнюю улицу. Такая планировка отражена в документах на каждое из этих владений и, по мнению моего знакомого юрисконсульта, нарушает все нормы нью-йоркского законодательства о недвижимости. Большая часть жилого фонда конечно же определяется или оценивается на глазок, хотя, как известно, занимаемая тем или иным владением или зданием площадь – это вопрос длины и ширины. С тоннелем все обстоит иначе. Официально он считается трехмерным: «арочный коридор высотой пят футов и девять дюймов», как сказано в оригинале документа, «с незначительными отклонениями по всей его протяженности в западном направлении». Этот проход – место тихое и таинственное, и, находясь в нем по вечерам, когда уличное движение затихает, можно расслышать журчание воды в канализационных трубах соседних домов или звуки рояля в комнатах верхних этажей. Или невнятные звуки чьих-то голосов. Проход, как своего рода пуповина, незаметно пролегающая совсем рядом с другими жизнями, открывается на неправильной формы участок, размером двадцать один на семьдесят четыре фута, и упирается прямо в маленький деревянный дом – предмет нашей с женой пылкой любви, расположенный неподалеку от ярко освещенных башен-близнецов Всемирного торгового центра.

Вот так он там и стоял, со своими подгнившими порожками, подточенными термитами балками и покосившейся крышей, крытой кедровым гонтом, – осколок безвозвратно ушедшей манхэттенской эпохи, построенный в 1779 году, когда в южной части острова был порт захода английских торговых судов, а ландшафт северной части состоял из речек, грязных дорог и ферм, принадлежавших голландцам и нескольким квакерам. Потолки в доме были низкими, окна перекосились, а пузырчатые стекла громко дребезжали в старых рамах во время бури, но по какой-то причине все это сооружение не пошло на снос – возможно, потому, что слишком красивой была внутренняя отделка из орехового дерева, а может быть, из-за чересчур упрямого владельца, или возникшего в семье разлада, или просто по какой-то случайности – кто знает. Нам было все равно. Нам был нужен, необходим этот дом с пятачком зелени перед фасадом и маленькой кривенькой яблоней. Где-то в другом месте такой дом считался бы самым обычным строением, но в Манхэттене он был чудом.

Нам с Лайзой было тогда чуть за тридцать, поженились мы совсем недавно, и цена на дом казалась нам немыслимо высокой. Но однажды Лайза, работавшая хирургом, пришла домой с изумленно недоверчивым выражением лица и сообщила, что известнейший в городе специалист, самодовольный мэтр под шестьдесят, предложил ей заняться совместной практикой, к чему его побудила крайняя необходимость. Дело в том, что, женившись в третий раз, добропорядочный доктор оплодотворил свою прежде не рожавшую сорокалетнюю супругу, зная, что она уже достигла возраста безнадежности, но понятия не имел о том, что его жена тайком принимала средства, усиливающие детородные функции. В итоге ультразвуковая диагностика обнаружила биение трех крошечных сердец. Перспектива появления стольких новых жизней перепугала доктора чуть не до смерти; подобно многим важным седовласым персонам, снискавшим в городе огромный успех, он неожиданно для себя оказался в ситуации, когда ему потребовалась молодая компаньонка, чтобы было на кого взвалить бремя своих забот. И за это он готов был платить, и платить щедро. Он понимал, что Лайзе скоро захочется иметь своих детей, но для него это не имело значения, поскольку он с полным основанием рассчитывал на ее мастерство и присущую молодости выносливость. «Что я буду делать с такой кучей денег?» – первое, что выпалила Лайза в ответ на его предложение. И тут почтенный хирург отеческим тоном прочел ей в общем полезную, но не совсем уместную лекцию о гигантских размерах федерального долга и неизбежной для правительства необходимости печатать деньги. «Покупайте столько недвижимости, сколько сможете», – закончил он.



К примеру, такой вот сельский дом в Нью-Йорке. Переступив через порог и войдя в парадную дверь, мы первым делом осмотрели спальню, пытаясь представить себе, как мы будем спать и бодрствовать в этой маленькой пустой комнате. Пыльные полы, спертый воздух, хотя продавец и позаботился о том, чтобы старые оштукатуренные стены слегка подновили и покрасили. Мы стояли на полу из широких сосновых досок, размышляя о незнакомых нам людях, живших в этой комнате; о голосах, звучавших здесь, когда они смеялись, гневались и наслаждались друг другом в минуты близости; о младенцах и детях; о страдании и смерти.

Этот маленький дом с тремя тесными спаленками каким-то образом заставлял меня оставаться честным или, как мне казалось, постоянно напоминал мне, что город уже существовал здесь задолго до меня и надолго останется на том же месте после моего ухода. Мои дети могли бы вырасти в квартире в Верхнем Вест-Сайде, с привратником, одетым в форму, с бакалейными лавками, сухой чисткой и видеосалонами, и в этом нет ничего плохого, но в нашем доме с яблонькой было нечто такое, что навсегда остается в памяти, и я знал, что Салли и Томми уже полюбили кривой кирпичный коридор, покатую крышу и потолки с низкими балками. (Здесь прежде жили другие дети: моя жена нашла на полу столетней давности пуговицы, застрявшие в щелях между досками; крошечных оловянных солдатиков, спрятанных в саду; а когда мы ремонтировали кухню, то обнаружили там пластмассовую голову куклы Барби, которую, судя по прическе, купили в 1965 году.) Когда мои дети станут взрослыми, они, смею надеяться, поймут, что росли в замечательном доме. Знаете, больше всего на свете я хотел бы, чтобы они знали, что их любят, и благодаря этому отыскали – прямо на молекулярном уровне – свой путь в будущее. Мне кажется, всегда можно точно определить, кто в детстве чувствовал себя любимым, а кто – нет. Это видно по глазам, походке, манере говорить и отдает такой пряной горечью, что вот вроде еще немного – и можно вдохнуть ее аромат.

Вернувшись в редакцию, я, держа в руках коробку со смокингом, проскользнул вдоль стены длинного прямоугольного зала отдела новостей, мимо кабинета старшего редактора, мимо разного рода интриганов, беседующих о чем-то тихо, но недружелюбно, мимо спортивного вида парней, жующих свой второй завтрак, мимо светлого закутка обозревательницы из отдела светской хроники. Она разговаривала по телефону, просматривая свою электронную записную книжку «Ролодекс». Забойная прическа, эффектная поза, суперсовременный антураж навязчивой рекламы – распечатки электронной почты, пресс-релизы, промо-видео, киноафиши кучей возвышались из ее ящика для входящих документов. У нее имеются два помощника – оба молодые, оба постмодернистки сексуальны, оба каждую ночь с удовольствием обходят полдюжины центральных клубов, с сотовым телефоном в кармане, раздавая чаевые швейцарам и рыская в поисках жалких обрывков скоропортящихся сплетен о знаменитостях. Ну, наконец-то я у себя в кабинете, который напоминает не столько место ежедневной работы, сколько лабораторию по воссозданию первобытного хаоса, где старые бумаги и кофейные чашки водят нескончаемый хоровод вокруг пульта, телефона и компьютера.

Деметриус Смит, молодой человек, погибший в Браунсвилл-Хаусес, преподавал гимнастику в средней школе, как сообщила мне его сестра, которую я отыскал в Северной Каролине. Всевозможные призы и университетское образование так и не стали для него источником заработка. Такого рода незначительный, но весьма показательный факт мог бы послужить основой мелодраматического сюжета, но… после нескольких звонков я добрался до школьного тренера по гимнастике. Нет, у Деметриуса никогда не было никаких талантов, рявкнул мне в ответ тренер, и никакого университетского образования, кто вам наговорил такой чепухи? Ах, прошу прощения, я не знал, что он умер, но ведь, по сути, гимнаст он был никакой, слишком боялся высоты, насколько я помню.

В этой истории один неожиданный поворот сменялся другим, но газетный обозреватель, этот литературный поденщик, всегда способен работать безотказно, как телефонный провод. Я впихнул в колонку и тренера, не забыв упомянуть о средних доходах одной семьи в Браунсвилл-Хаусес, составлявших десять тысяч восемьсот сорок пять долларов, согласно данным Бюро переписей. Однако часы уже показывали двадцать семь минут шестого. Редактор раздела городских новостей метался где-то поблизости в тревоге за свою статью с иллюстрацией на первой странице и рано или поздно должен был нагрянуть и ко мне. Я отправил материал в отдел городских новостей, просмотрел почту, отложил счета, а потом запер дверь и надел взятый напрокат смокинг. По-видимому, большинство владельцев бюро проката дешевых смокингов врут в отношении их размеров: талия, как и колонка, которую я только что закончил, допускала некоторую растяжку.

Потом я вышел и уехал. Прощайте и счастливо оставаться! И даже если какая-нибудь кинозвезда убьет президента, – мою колонку не трогать! Другие репортеры закончили свои дела, а ночные редакторы только прибыли зарабатывать на гамбургер к завтрашнему обеду. Я прошел мимо, перекинувшись с ними несколькими словами. У нас были нормальные отношения, хотя, насколько мне известно, кое-кто из старых репортеров вроде бы ненавидел меня, потому что мои заметки никогда не снимали в последний момент и я зарабатывал намного больше них. Я, как ни странно, заключил с газетной администрацией настоящий индивидуальный контракт, тогда как штатные сотрудники вынуждены довольствоваться теми жалкими крохами, которые газетный профсоюз отвоевал в последнем коллективном договоре.

Когда я, стоя на тротуаре и поеживаясь от холода, застегивал пальто, у меня на какое-то мгновение мелькнула мысль махнуть рукой на вечеринку и просто отправиться домой пообедать с детьми и, сидя за столом, наблюдать, как они бросают макароны на пол. Именно так мне и следовало поступить. Послушай, негодяй ты этакий, – сказал я тогда себе, – ступай прямо домой. Вместо этого я отыскал автомобиль и потащился из центра в жилые кварталы как раз в самый час пик. Уже стемнело, и мне приходилось очень внимательно следить за названиями улиц, я знаю город не настолько хорошо, чтобы беспечно крутить руль. Как я уже говорил, вырос я не здесь, а для репортера это большой недостаток. Все крупные нью-йоркские обозреватели, к примеру Джимми Бреслин и Пит Хеймилл, – дети нью-йоркских улиц. А мне пришлось преодолевать трудности, связанные с тем, что я родился в трехстах милях к северу от Нью-Йорка, почти в Канаде, в сельском доме на десяти акрах земли и детство провел под открытым небом. Зимой предо мной расстилалась ледяная гладь озера Шамплейн, и я часами просиживал в маленькой рыбацкой палатке, которую отец натягивал на льду позади нашего пикапа. А то мы с приятелями топали пешком через лес, где росли сосны и березы, к железной дороге, проходившей по берегу озера, и ждали дневного поезда, который следовал на юг, из Монреаля в Нью-Йорк; и когда он появлялся, громадный и страшный, взвихривая по бокам тучи снега, мы, десятилетние мальчишки в зимних куртках и ботинках, неожиданно выскакивали и обстреливали его каждый доброй дюжиной снежков, целясь прямо в мелькающие в окнах лица людей, которые казались нам богатыми и важными персонами. Это были 1969 и 1970 годы. Мое отрочество, бесспорно провинциальное, было преисполнено той безмятежной наивностью, которая позднее влекла меня ко всему возвышенному и чудесному, губительному и нездоровому, что есть в Нью-Йорке, где, в обществе неограниченных возможностей, все необычное сравнивается не с тем, что нормально, а с тем, что еще необычнее. Я видел нищих со значками носителей СПИДа, на которых указано число лимфоцитов, видел голого мужчину на велосипеде, лавировавшего в потоке машин, ехавших ему навстречу по центральной полосе на Бродвее, видел рабочих из компании «Кон Эд»,[2] копавшихся в канализации под звуки арий Паваротти. Я наблюдал, как детективы, роняя изо рта картофельные чипсы, покачивали пальцы на ноге покойника, чтобы определить время смерти. Я видел толстую женщину, целующую деревья в Центральном парке, видел миллиардера, прилаживающего свой паричок.

И как все-таки интересно получилось, что, оставив автомобиль в гараже, пройдя пешком несколько кварталов и почти добравшись до места, я стал свидетелем зрелища, наблюдать которое мне еще не доводилось; я воспринял его не как некое предзнаменование грядущего, а скорее как символ непреодолимости плотского желания. Итак, согласимся, что обстановка была весьма знаменательной: в квартале царила темнота, я стоял на Семьдесят девятой или Восьмидесятой улице рядом с домом, внутри которого шел ремонт, судя по смутным очертаниям самосвала «дампстер» у края тротуара. И вдруг я понял, что в самосвале кто-то есть, причем на куче строительного мусора копошится не один человек, а двое. Но, возможно, они не просто копошатся, а борются? Так что же все-таки там происходит? Драка? Тихонько подойдя поближе и по драным пальто и растрепанным патлам определив, что передо мной бродяги, я отметил ритмичные движения – взад-вперед, – которые совершала фигура сверху, и тотчас сообразил, чем они занимались. Они трахались. Грандиозно! Двое бездомных людей, на холоде! Кто-то выбросил в «дампстер» старый тюфяк, и на огромной куче разорванных в клочья сеток, обломков труб и кусков потолочной штукатурки, на высоте восьми футов над мостовой они… трахались. Женщина в задравшейся вверх одежде била кулаком мужчину по голому заду, и на секунду я испугался, что ее насилуют. Но в ее хриплых выкриках явно слышалось наслаждение, и она по-прежнему лупила его кулаком, а я наконец догадался, что каждый сильный удар настигает мужчину при движении назад, побуждая быстрее вернуться в ее страждущее лоно и проникнуть туда с еще большей силой. Я еще помедлил, стоя поодаль. Они меня не замечали. Понаблюдав за ними минуту-другую, я двинулся дальше, погружаясь в полумрак улицы.

Вскоре я уже стоял в вестибюле роскошного многоэтажного здания, протягивая свое пальто пожилому гардеробщику, который осторожно развешивал меховые манто прибывших дам. Лифтер в зеленом жилете повез меня наверх.

– Крутая вечеринка? – спросил я.

Ответа не понадобилось: я услышал музыку и приглушенный рокот голосов еще до того, как открылись двери лифта. Я вышел и сразу очутился в толпе разгоряченных людей, среди накрашенных губ и обведенных изогнутой линией глаз, зубов и сигарет, дорогих очков и модных стрижек, мелющих чепуху розовых языков, прямо-таки накалившихся от болтовни; все говорили громко, возбужденные и жадные до удовольствий, предоставляемых жизнью. Попав на подобную грандиозную манхэттенскую вечеринку, вы мгновенно понимаете, принадлежите ли вы к этому кругу или нет, свой ли вы среди этих улыбающихся господ, с рассеянным взглядом и рюмкой в руке. Я нет. Но с другой стороны, ни в одном обществе я никогда не чувствовал себя столь непринужденно, – я всегда вовне, всегда наблюдаю со стороны, я по-прежнему подросток с севера штата Нью-Йорк, сидящий в холодной палатке посреди замерзшего озера, уставившись в прорубь. (Резкий сильный рывок – и я обеими руками вытягиваю что-то трепещущее из темной холодной глубины.)

Я находился в одной из роскошных квартир, которой владел Хоббс или его холдинговая компания, что, собственно, одно и то же. Она напоминала пещеру со стенами, обитыми шелком, с позолоченным потолком высотой сорок футов, огромным количеством мебели в пуританском стиле и множеством английских картин на стенах (отобранных специальным консультантом и закупленных оптом), с четырьмя открытыми барами и тремя барменами в каждом – не безработными актерами, жаждущими завязать полезные знакомства, а надменными профессионалами, при всей своей надменности прекрасно помнящими, сколько вы выпили за последний час. Над главным залом тянулась верхняя галерея, где шесть исполнителей под аккомпанемент рояля создавали музыкальное сопровождение, наполняя зал бодрыми звуками. Более дюжины фоторепортеров без передышки щелкали затворами камер, причем некоторые из них считали себя знаменитостями, и, надо признать, не без оснований. Большая часть комнат была открыта: в одной стояли столы с мясными закусками и сырами, фруктами, овощами и грудами шоколадных конфет, а другие, где диваны более мягкие, а свет менее яркий, располагали к интимному общению.

Хоббс находился в городе, и вечеринка имела целью напомнить всем, что он жив и здоров, что он не просто человек, а концепция, империя, мир в себе. Каждую зиму он проносился по Манхэттену, осматривая свои владения, включая редакцию бульварной газеты, причем антураж его появлений был абсолютно предсказуем. Но после его отъезда в памяти людей оставалось совсем не это – они помнили только то, что он хотел, а именно организованную им чертовски разгульную вечеринку. Он переворачивал все вверх дном, и начинали происходить разные события. Люди делали дела, встречались со знаменитостями, отправлялись в ночные путешествия с неожиданными попутчиками. Они напивались вдрызг и говорили ненужные вещи нужным людям. Случайное оскорбление и еще более случайная клевета. А еще они громко высказывали множество отвратительных или, наоборот, прекрасных вещей, надеясь, что кто-нибудь их да услышит. Все это разжигало страсти, и если назавтра в разделе светской хроники появлялось сообщение, что вульгарность гулянки противоречила всем общепринятым нормам поведения, задачу можно было считать выполненной.

Хоббсу было уже за шестьдесят, но это вовсе не означало, что его окружение состояло из элегантных развалюх (старых, но не слишком известных миллионеров с веселеньким зимним загаром, и женщин с костлявыми запястьями и вставными зубами, очень похожими на настоящие, которые уже не верили ни во что, кроме необходимости иметь прислугу и ежедневно принимать пилюли эстрогена); нет, его манхэттенские апартаменты собирали исключительно веселое и легкомысленное общество: здесь был Джо Монтана, более узкий в плечах, чем на фотографиях, а также Грегори Хайнис, уже слегка поседевший, несколько личностей из отдела местных теленовостей, а еще финансист Феликс Рогатин, похожий на жирного бобра, из всех присутствующих выбравший себе в собеседники одного из новых чародеев киберпространства, и кроме того, Фрэнк и Кети Ли Гиффорд, и человек, которого только что обвинили в мошенничестве с ценными бумагами на четыреста миллионов долларов, и хирург, делающий пластические операции, с безупречным мастерством заново накачавший бюст Долли Партон, и стоявший неподалеку знаменитый фигурист, имени которого я не запомнил, рядом с молодым чернокожим манекенщиком, чья физиономия отсвечивала на всех автобусных остановках. Очаровательные женщины, казавшиеся удивительно знакомыми, скорее всего были актрисами с телевидения. И вдобавок только что появившийся из лифта габаритный контингент из «Тайм Уорнер», новейшая популяция гангстеров, выглядевших сурово и амбициозно в своих неизменных шейных платках; там же был и Джордж Плимптон, оставшийся неузнанным тремя длинноногими подружками, по всей вероятности танцовщицами из бродвейского шоу, с которых, как я заметил, не спускал глаз большой знаток этого дела сенатор Мойниган. А гости все прибывали. Жирный коротышка из «Таймс», выводивший из терпения своей болтовней, подобно говорливому попугаю. Знаменитый итальянский фотожурналист, которому принадлежали все те ужасные фотографии из Сараева. На лбу у него был шрам, казавшийся дамам жутко привлекательным. Они обсуждали одного из великих нефтяных шейхов, который якобы постоянно держал возле себя тщательно отобранного юношу-донора, чтобы тот, если шейху вдруг понадобится, отдал ему любой свой орган – сердце, легкое или почку. В стороне, в костюме, но без галстука, не замечая длинного столбика пепла на своей сигарете, стоял некогда известный и подававший надежды романист, чудодей одной книги, сделавший себе имя десять лет назад, мастерски сумев отразить дух времени, а ныне по большей части игравший в Хэмптоне в софтбол с другими потухшими литературными светилами. Он, как мне показалось, красил волосы, но женщины его игнорировали. В толпе я разглядел Эрла Джоунза, который смотрелся лучше всех в своем превосходном синем костюме. Он слушал Марио Куомо, оказавшегося ниже ростом, чем я думал, и слушавшего только себя самого; всего гостей было сотни четыре, не считая публицистов, мечущих громы и молнии; посылая фотографов составлять группы для снимков, улыбаясь, еще улыбаясь и хи-хи-хи-кая, пока в уголках глаз не выступали слезы, они создавали суету и распространяли сплетни, объедаясь, расплываясь в улыбке, кивая головами и заявляя: Да, да! Все об этом говорят! – не умея толком объяснить, о чем, собственно, об этом.

А там, развалившись в середине огромного дивана, восседал сам великий человек, Хоббс, распухшими пальцами отправлявший куски селедки прямо в свой вечно слюнявый и ненасытный рот. И как только дохлая рыба приближалась к его губам, первым делом поднимались лохматые брови, словно часть какого-то сложного механизма, который в нужный момент открывает свою зияющую пасть, обнажая частокол желтых зубов, казавшихся слишком длинными, как у лошади, но при этом больше похожих на пеньки, стершиеся от постоянного жевания, а затем появлялся следующий монстр – толстый серый язык, непомерно большой, раздувшийся от спиртного, тяжело распластавшийся на нижней губе.

Он слыл человеком беспринципным, но практичным, хотя это означало лишь то, что он покупал по дешевке, а продавал задорого. Любая городская газета зависит от рекламы розничной торговли, и в связи с этим поговаривали, что Хоббс не собирался покупать газету, а приехал в Нью-Йорк по другому делу и увидел, что крупнейшая в городе бульварная газета испытывает серьезные затруднения. Отнюдь не случайно он обратил внимание на пустые гостиницы и падающие цены на небоскребы. Владея недвижимостью во многих городах (Лондоне, Мельбурне и Франкфурте) и будучи свидетелем периодических быстрых взлетов и банкротств во многих крупных городах мира, он разработал метод, позволяющий ему безошибочно определять удачный для покупки момент: как только пронзительно завизжат богачи. Тогдашний владелец газеты, человек, занимавшийся недвижимостью, был сражен наповал, когда поток японских долларов отхлынул от Нью-Йорка. Он попытался выкрутиться и начал придерживать деньги, но дело приняло настолько скверный оборот, что секретарше уже приходилось каждый вечер обходить отделы, собирая использованные карандаши со столов репортеров, чтобы снова использовать их на следующий день. Без всякого предупреждения, как некий призрак, вдруг явился Хоббс. Он предложил цену, хоть и очень, ну просто очень, низкую, но наличными и без «сворачивания» долговых обязательств и передачи акций. Специалист по недвижимости оскорбился и раздраженно заявил, что заботится о благе народа и ни за что не продаст крупное нью-йоркское издательство такому негодяю – ведь каждому известно, какую омерзительную чепуху печатает Хоббс в своих лондонских газетах. В противоположность Хоббсу, риэлтор уподобился монументу в центре парка и некоторое время упивался своей новой ипостасью; он появлялся на телевидении и на симпозиумах в Колледже журналистики Колумбийского университета, где расписывал величие и красоту своих нравственных принципов. Через три недели он принял предложение Хоббса и исчез. Став владельцем, Хоббс начал с того, что грубо повздорил с профсоюзами и пригрозил закрыть газету. Это казалось невозможным, поскольку газету он только что купил, но, с другой стороны, как отмечали обозреватели, само здание газеты в Ист-Сайде на рынке элитной недвижимости могло стоить столько же, сколько и вся газета. Это вконец перепугало профсоюзы. Мэр принялся уговаривать Хоббса, но тот оставался безучастным. Он все время находился в Лондоне, пока его представители вели переговоры, и в конце концов профсоюзы сдались. Хоббс сократил расходы, приобрел водителям новый парк грузовиков и вскоре здорово поправил положение с финансами.

Теперь газета служила базой для откорма холдинговой компании Хоббса, обеспечивая ему наличность, которую он вкладывал в другую собственность, но, может быть, все было совсем не так и он придерживал газету на случай, если потребуется попугать политиков. Однако, так или иначе, его гениальность еще раз блестяще подтвердилась на практике. Я наблюдал за ним с любопытством, достойным посетителя зоопарка, когда он слюняво бормотал что-то изящной девчушке из тех, что не носят трусиков под платьем, когда она, соблазнительно покачивая бедрами, фланировала перед его носом; разглядывал необъятный мягкий, как подушка, зоб, выступавший из-под огромного подбородка – ну точь-в-точь коровье вымя – и сотрясавшийся при каждой остроте, со смаком отпущенной его хозяином; ну и конечно, мохнатые брови над яркими зелеными глазками, которые снова взлетали и опускались, будто нанизанные на одну струну, когда куски прожеванной селедки на мгновение выступали жирной пеной в углах его рта, прежде чем их сметал все тот же распухший язык. Затем его рот непроизвольно открывался, навстречу очередному лоснящемуся куску селедки, которого ожидала участь предыдущих.

Отделившись от толпы, ко мне подошла улыбающаяся женщина лет пятидесяти с хвостиком. «Портер Рен, не так ли?» – сказала она с фальшивым английским акцентом под мечтательные звуки рояля, льющиеся с балкона у нас над головой.

– Да.

Она пожала мне руку. «Вам непременно надо переговорить с… он просто жаждет познакомиться…»

Она подвела меня к стойке обслуги, окружавшей диван с австралийцем. Он был настолько грузен, что не мог долго стоять на ногах. Не поддается воображению его сшитая на заказ нижняя рубашка с обхватом шеи не менее двадцати восьми дюймов, под которой терлись друг о друга необъятные пласты рыхлой плоти. Широкие лодыжки напоминали жестянки из-под кофе. Женщина передала меня молодому человеку с кислым выражением лица, словно он только что пожевал лимон, который рассеянно проговорил: «Да, да, конечно…» – и, мелкими перебежками проведя меня сквозь толпу, окружавшую Хоббса, вытолкнул вперед, так что я оказался прямо перед ним и, глядя вниз, мог созерцать роскошно одетое чудовище с огромными пальцами.

– Сэр, мистер Портер Рен, сэр, который пишет обзоры…

Он, словно делая мне одолжение, скользнул взглядом вверх, в мою сторону, открыл огромный влажный рот, издав нечто вроде «аах-хмм», рассеянно кивнул дважды, будто измученный собственным безразличием, а затем перевел глаза на что-то более занимательное. Передо мной был человек достаточно богатый и властный, у которого нет надобности продолжать беседу со мной. А я-то надсаживаю себе мозги, работая на него, но это не важно, ибо моя работа – это всего лишь ниточка, приставшая к его карману. Но если я вдруг не захочу этого делать, найдется тысяча других мужчин и женщин, стоящих в очередь и дышащих мне в затылок. Внезапно я почувствовал, как кто-то вежливо взял меня за локоть, и лимоннокислый субъект отвел меня от дивана. Вот и все. Моя аудиенция окончилась.

Теперь я чувствовал себя вправе усесться где-нибудь в укромном уголке и, отрешившись от всего происходящего, отбыть там нужное количество минут. Один серьезный вопрос, однако, требовал решения: пить или не пить; опять же, что пить: джин, водку или ром; сколько и за что; и последнее: а почему, черт возьми, нет? Сзади, спинкой ко мне возвышался гигантский диван в стиле ампир, на котором сидели, склонившись друг к другу головами две женщины, они тихо о чем-то беседовали, покуривая сигареты и наслаждаясь вином из бутылки, уведенной из бара. С моего места я, повернув голову, мог хорошо рассмотреть обеих. Судя по первому впечатлению, это были довольно миловидные, незамужние женщины лет тридцати восьми, ожесточенные дефицитом перспективных мужей, решившие провести свое вполне предсказуемое будущее на коктейлях, в конторах, оздоровительных клубах, универмагах и постелях женатых мужчин. Женщины такого типа боролись за свою карьеру с неукротимой энергией. Подозреваю, что они очень одиноки и признаются в этом, будь на то подходящий случай. По утрам в воскресные дни их не увидишь в церкви (я, впрочем, там тоже не бываю), в это время они обычно выгуливают большую собаку на толстом поводке – нечто огромное, красивое и породистое, то, что еще щенком стоит несколько тысяч долларов, что всегда, неизменно, оказывается кобелем, пыхтя и сопя, носится по улице, обнюхивая перед собой дорогу, всюду писает и расплывается в своей собачьей улыбке. И только я собрался заговорить с итальянским фоторепортером, как услышал слова одной из женщин: «Здесь нет никого из них, точно тебе говорю».

– Однако же ты видела Питера Дженнингса. Я слышала, что ему каждый вечер подкрашивают виски коричневой краской.

– Да, он что-то сильно полысел.

– Я не говорила тебе, что на прошлой неделе видела Джи-Эф-Кей[3] младшего? – заявила одна.

– Нет! – взвизгнула другая.

– Вот как тебя сейчас.

– Ну и как он выглядит?

– Слишком загорелый. Похож на того парня, да я тебе о нем рассказывала, ну, тот, с кем я познакомилась…

– Это который с большой бородавкой?

– Нет, другой, который не смог…

– Мистер Флоппи?

– Наконец-то. Ему только тридцать три. – Она вздохнула. – Полагаю, это был «Прозак».

В этот момент я заметил неподалеку блондинку в белом вечернем платье. Я без стеснения уставился на нее. (Моя жена очень привлекательна и полна обаяния. Но я, надо признаться, заглядываюсь на других женщин; я рассматриваю их внимательно и жадно и с чувством легкой вины; моя страсть, легко и стремительно возбудимая всегда, устремляется к женщинам, словно рука, никогда не упускающая возможность ощутить приятную влажность, и чем больше я разбазаривал эту страсть на всех, кто бы ни оказывался рядом, тем сильнее она каким-то чудесным образом разгоралась.) Женщина в белом потягивала вино и держала за руку высокого мужчину в строгом костюме, которому на вид было не больше тридцати. Он, как мне показалось, был одним из управленцев, делающих успешную карьеру, я хочу сказать – именно так он выглядел: красивый, элегантный, широкоплечий, как рыба в воде ощущавший себя на корпоративной вечеринке, где многие были старше его. Я знал, что здесь присутствовало достаточно финансистов, чья деятельность заключалась в манипулировании крупными денежными средствами. Эта женщина вполне тянула на жену корпоративного деятеля: почтительно и с очаровательной улыбкой приветствовала подходивших к ним мужчин и смеялась как и сколько нужно; лучи света отражались от жемчуга на ее шее, и что-то сверкало на ее запястье. Ее спутник, как мне показалось, был не слишком доволен ее манерами, хотя вовсю шутил, смеялся и раскланивался с другими. По-моему, она была самой красивой женщиной из всех присутствующих, что само по себе уже немало, но при этом все же оставалась не более чем дополнением к его персоне. Вдруг меня осенило, я понял этого человека, понял его суть: в жизни мужчины наступает момент, когда он осознает, что безвозвратно пересек черту, за которой начинается зрелый возраст. И дело тут вовсе не в мужских достоинствах, отнюдь нет, а скорее в горьком осознании скоротечности времени. (За этим часто следует вспышка интереса к садоводству и детям.) Тем не менее подобное осознание позволяет разглядеть мужчин, в той или иной степени остающихся мальчишками, еще не испытавших жестокого разочарования или смертельного ужаса, хотя и их время тоже, конечно, придет. Именно к этой категории принадлежал мужчина, стоящий рядом с женщиной в белом платье.

Но тут, сквозь музыку и шум сотен голосов, до меня снова донесся разговор сидевших позади меня женщин. И я, откинув голову и глядя в потолок, ясно расслышал: «…и она заявила, что просто стояла там у светофора, на углу Бродвея и Хаустона, и этот черномазый с резиновой шваброй как шлепнется прямо ей на переднее стекло, а это было прошлым августом, и он, представляешь, был без рубашки…»

– Неужели?

– Точно! – взвизгнула одна из собеседниц. – Представь, его грудь и соски расплющились на мокром стекле.

– Бывает же такое, – взволнованно выдохнула другая. – Ну просто не верится!

– А она смотрела… ну, то есть понимаешь, и подумала, что…

– Нет! Быть того не может!

– Так ты знаешь, она открыла дверь и велела ему влезть!

– Боже мой, какой ужас!

– Я сказала ей: «Элис, ну как ты додумалась до такого? Ведь он же мог…»

– Она его что, взяла с собой?

– Она готова на все… то есть я согласна, она, конечно, не красавица, но…

Я перестал их слушать и, обежав глазами зал, неожиданно обнаружил, что женщина в белом платье смотрит в мою сторону. Она улыбнулась своему приятелю или мужу, извинилась, а потом, как ни странно, направилась прямо ко мне, держа в руке бокал с вином. Вблизи она была столь хороша, но в ее лице я заметил озадачившую меня решимость. Темные брови, светлые волосы собраны в пышную прическу. Нитка жемчуга. Грудь, высоко вздымавшаяся под плотно облегавшим ее шелковым платьем, цвет которого при ближайшем рассмотрении оказался не белым, а персиковым – чарующим и привлекательным. Я не мог поверить, что она намерена побеседовать именно со мной, однако она улыбнулась мне, подойдя совсем близко, словно старому знакомому, села рядом, положив ногу на ногу, и повернулась ко мне лицом.

– Знаете, мистер Рен, – сказала она глубоким гортанным голосом, – ваша фотография просто отвратительна.

Я заглянул в глаза, сиявшие голубизной:

– Та, что врезана в мою колонку?

Она кивнула:

– На ней у вас слишком тощая шея.

– Что делать, там я такой, каким был несколько лет назад, в дни моей ушедшей юности.

– Надо сделать новую. – Она улыбнулась.

Я молча кивнул в знак благодарности.

– Я иногда читаю вашу колонку, – сказала она.

– Я рад.

Она сидела достаточно близко, думаю, затем, чтобы я понял, на какие места она наносит духи.

– Но должна вам сказать, – она нахмурилась, – это не очень хорошо, то есть вы всегда прекрасно пишете и все такое, – легкий жест заменил ей недостающие слова, – но, мне кажется, плохо, что вам приходится бывать в таких местах, где обязательно случается что-нибудь ужасное. Вы, должно быть, видели немало страшных вещей, не так ли?

Мне и раньше задавали этот вопрос и, как правило, каким-то игривым тоном, будто я должен был перечислять собеседнику городские ужасы, вроде того, как в зоосаде Центрального парка белых медведей учат забавляться с пластиковыми игрушками. Но с другой стороны, мы живем в такое время, когда трагическое общими усилиями превращено в развлечение. Так, можно во время обеда наблюдать по телевидению в реальном времени, как падают бомбы, как ловят беглеца и как вполне искренне гогочет настоящий убийца.

– Не без того, видеть кое-что приходилось, – снисходительно ответил я, быстро осушив свой стакан. – Но если вы читаете мою колонку, то и так все знаете.

– Да, конечно. – В ее голосе послышалось легкое раздражение – Я вот только хотела спросить: как вам удается раскопать то, что вы раскапываете?

Я пожал плечами.

– Стало быть, вы действительно умеете вызвать людей на откровенность.

– Да, пожалуй.

– Каким образом?

Я взглянул на нее:

– Обычно им самим хочется мне что-то рассказать, а скорее всего, не именно мне, а просто выговориться.

Она задумалась над моими словами.

– Вы не обидитесь, если я спрошу, как вас зовут? – сказал я.

– Ох, простите, я ведь не представилась. Кэролайн Краули.

Пристально глядя на меня, она, казалось, пыталась прочесть в моих глазах, нет, не узнавание, а осознание важности того факта, что она решила назвать мне свое имя.

– Что… – Я запнулся.

– Да? – Было видно, что это ее забавляет.

– Что привело вас сюда?

Она снова сделала неопределенный жест:

– Банк моего жениха ведет какие-то дела с одной крупной компанией, которой, насколько я понимаю, принадлежит ваша газета. Кажется, так.

Я посмотрел на ее жениха. И снова мне почудилось в нем что-то юношеское, возможно, все дело было в его по-мальчишески тонкой шее или манере энергично и уверенно раскланиваться со своими приятелями из администрации. Мне вдруг показалось, что эта Кэролайн Краули немного старше своего жениха, но, с другой стороны, женщины под тридцать, как правило, мудрее мужчин того же возраста, так что, скорее всего, она просто держится более солидно. Тем не менее я чувствовал, что все не так просто. Если в действительности она была не старше его, значит, ее что-то состарило.

– …нет, я вовсе не думала как-то умалить достоинства вашей газеты, – сказала она, покачивая ногой. – У вас замечательная газета, поверьте. Мне, в общем, нравится такое… ну, что ли, этот бульварный привкус. Знаете, я, конечно, читаю «Тайме», там и наши, и международные новости, но в вашей газете есть еще кое-что… понимаете, какое-то ощущение реального города. Ну грубый наждак, что ли. Этого нет в «Тайме». – Она бросила взгляд на своего жениха, который, судя по его жестикуляции, говорил о теннисе, показывая, как он наносит удар справа.

– Ваш жених увлекается теннисом.

– Чарли? – спросила она. – Да. А можно я задам вам еще один вопрос?

– Конечно.

– Вам не приходит в голову, что любой ваш поступок можно было предвидеть заранее?

Я внимательно посмотрел на нее. Ее вопрос никак не был связан с нашей беседой.

– Я хочу сказать, что происходит все время одно и то же, разве не так? – спросила она, подняв темные брови. – С какими-то беднягами случаются ужасные, но тривиальные происшествия, причины которых также вполне заурядны, и вы спешите туда за достоверными сведениями, или что там вообще интересует репортеров, – и так изо дня в день, верно?

– Я отыскиваю интересные события. – Я отпил из стакана.

– А я слышала, что вы большой любитель расследований и занимаетесь теми случаями, где вам приходится серьезно копаться в чьем-то мрачном, грязном, жутком прошлом, ну там какого-нибудь политика или кого-то еще, и находить нечто важное… но важное именно в смысле расследования…

– А вам не кажется, что наш разговор стал излишне серьезен?

– Ну, – начала она, несколько смягчая тон, – если я и была грубой, это потому, что грубые вопросы, как мне кажется, всегда самые уместные.

– Вам нравятся грубые вопросы?

– Мм-хмм.

Я чувствовал, как алкоголь ударяет мне в голову.

– А тогда позвольте вас спросить, зачем это вам понадобилось выходить замуж за явно порядочного, интеллигентного, красивого, здорового и перспективного парня, как ваш жених, когда вы могли бы подцепить какого-нибудь никуда не годного психопата с гнилыми зубами, в желтой футболке, без счета в банке и с мозгами, начиненными немыслимой похабелью, с которым тем не менее было бы гораздо интереснее побеседовать и переспать.

Она в удивлении откинулась назад, полуоткрыв свой прелестный ротик.

– Вот так, – я качнул головой, – вот вам грубый вопрос. Я могу задать и другой. Могу, к примеру, спросить, долго ли еще я должен притворяться, что наш игривый разговор затеян просто так, без всякой цели. Женщины с вашей внешностью, бывая на вечеринках, не подходят вот так вот запросто к незнакомым мужчинам и не осуждают сначала их наружность, а потом – способ зарабатывать на жизнь, находясь при этом под защитой жениха и своей чарующей прелести. И все это без всякой причины, так, что ли?

Она сидела, уставившись на свои колени.

– Послушайте, – продолжил я, смягчаясь, – я просто хочу сказать, что если вам захотелось развлечься или пришла идея чем-нибудь заняться, ну скажем, серьезной беседой, а не молоть чепуху, как это принято на коктейлях, – прекрасно! Я готов. Весь день я – признаюсь, не без интереса – общался с лживыми болтунами, но здесь я не на работе, поэтому сделайте одолжение… кончайте с этим делом, ладно? И давайте приступим к тому, что на самом деле вам от меня нужно.

Она наконец подняла голову и посмотрела прямо мне в лицо. В ее глазах я не заметил испуга, в них мелькнула лишь искорка веселья.

– Я правда надеялась, что смогу поговорить с вами о важном деле, – сказала она совершенно другим, спокойным и звонким, голосом.

– О чем это?

– Это сложно… Я имею в виду, что на это нужно время.

– Понятно, – сказал я, хотя на самом деле ничего не понял.

– Можем мы поговорить? – спросила она.

– Конечно.

– Сегодня вечером?

– Вы это серьезно?

Она кивнула:

– Давайте уйдем прямо сейчас.

– И куда же мы поедем?

– Ко мне, примерно пятнадцать кварталов отсюда. – Она пристально посмотрела на меня. – Чарли мог бы остаться здесь.

Синева ее глаз соперничала яркостью с почтовым ящиком.

– Знаете, Кэролайн Краули, я вовсе не уверен, что нам вдвоем стоит покидать вечеринку.

Она провела пальцем по жемчугу, улыбнувшись как бы про себя. Она перестала разыгрывать из себя девочку и посмотрела мне в глаза немигающим взглядом.

– Должна ли я это понимать, – проговорила она хрипло, – как намек, что мы находимся под защитой вашей добродетели, а не моей?

– Да, именно так.

Нет, сказал я себе, дело тут не в сексе. У нее на уме было что-то другое. Возможно, из этого получится интересный сюжет. Я давно уже усвоил, что нельзя упускать ни единого шанса, если хочешь заполучить хороший материал. Я сказал ей, что отлучусь на несколько минут, нашел телефон и позвонил Лайзе, понимая, что уже поздно и она могла отключить звонок, чтобы не будить детей, ведь дом у нас совсем маленький. Включился автоответчик. Я пробормотал в трубку, что у меня встреча с кем-то и что мы отправимся куда-нибудь вместе выпить. Было ли это ложью? Отчасти да. Я не сделал, да и не собирался делать ничего такого, чтобы чувствовать себя виноватым, но солгать в данной ситуации мне было легче, чем объяснять, с какой это стати я уезжаю с вечеринки вместе с женщиной в персиковом платье, с которой познакомился несколько минут назад. Поэтому я и сказал, что еду выпить. Моя жена уже привыкла к таким звонкам, ведь это, по сути, часть моей работы, и обычно лишь требует, чтобы я всегда надевал нижнее белье и был дома к пяти тридцати или шести утра, когда дети влезают к нам в кровать. Салли и Томми, спотыкаясь в полусне, ковыляют в нашу комнату, заползают под одеяла, укладываются между нами и после этого иногда снова засыпают, распространяя по комнате сладкий запах детского дыхания, но чаще всего они начинают с шумом барахтаться под одеялом, не давая нам заснуть. Бывает, что я все-таки опять погружаюсь в сон – всегда беспокойный и неглубокий – и Салли некоторое время лежит, думая о чем-то своем, а потом перелезает через меня и спрашивает прямо в ухо что-нибудь вроде: «Пап, а у Ла-Тиши есть волосы на низу?» Ла-Тиша – это дочка Джозефины, вечно угрюмая чернокожая девица пятнадцати лет, ростом около шести футов. Я вполне допускаю, что у нее есть волосы «на низу», как говорит Салли, и еще я почти не сомневаюсь, что там вообще все тщательно обшарил какой-нибудь ее приятель. После этого я открываю глаза – примерно в две минуты седьмого, – вижу свою трех-с-половиной-летнюю дочь, широко открытыми ясными глазами наблюдающую, как ее небритый папочка восстает ото сна, словно из могилы (может быть, она, видя мои отяжелевшие веки, проблески седины в небритой щетине, интуитивно понимает, что я гораздо ближе к смерти, чем она), и видеть ее лицо вот так, рядом с моим, есть для меня величайшее в мире благо. А потом сюда является ее брат в пушистом желтом комбинезоне. Ему полтора года. Это гроза плюшевых медвежат и уже влюблен в свой пенис. Он радостно хихикает и фыркает, набрасываясь на меня, и тогда я беру обоих на руки и, изображая рычащее чудовище, создаю невообразимый шум, который одновременно и пугает их, и приводит в неописуемый восторг, а в это время моя жена, пользуясь случаем, незаметно проскальзывает в ванну. Ради таких моментов я пожертвовал бы чем угодно, даже своей жизнью.

И все же. И все же, когда я, повесив трубку, снова увидел Кэролайн Краули, стоявшую на ярком свету и весьма выигрывавшую в подобном освещении с номерком на манто и готовую покинуть зал, мои мысли приняли совершенно другое направление. Я не мог бы сказать, что я не был самим собой, вовсе нет, я был самим собой, просто ожило мое второе «я», то «я», которое стремится продолжить тайный диалог со всем, что есть порочного в человеческой природе. Есть люди, вовсе не стремящиеся избавиться от своих пороков, напротив, они даже находят в них некоторое очарование. Они счастливы, или, вернее, довольны. Они размахивают теннисными ракетками на залитых солнцем кортах, регулярно проверяют масло в моторе своей машины и смеются, когда смеется публика в зале. Они всегда в рамках дозволенного. Их не интересует, что может появиться из темного холодного омута человеческих возможностей.


На заднем сиденье такси было уютно и тепло после ночной прохлады, мы с Кэролайн слегка поеживались в накинутых на плечи пальто. Кэролайн смотрела прямо перед собой, словно меня не было рядом, и отрывисто давала указания шоферу. Затем она достала из сумочки кисет и небольшую пачку папиросной бумаги, взяла одну бумажку и насыпала на нее щепотку табаку. Распределив табак вдоль белого прямоугольника, она свернула ровную трубочку, потом лизнула свободный краешек бумаги и быстро заклеила легким движением пальца.

– Спорим, что вы пользуетесь деревянными спичками, – сказал я.

– Вы не в меру сообразительны.

Она вытащила из сумочки коробок деревянных спичек, вынула одну и с ее помощью подпихнула табак к тому концу сигареты, который, видимо, и зажигался. Она взглянула на меня. Уличные огни сумасшедшими искрами мелькали в ее голубых глазах.

– Девушки не любят, когда табак лезет в рот.

– Понятно.

Она приоткрыла окно со своей стороны и закурила. Я отметил, насколько у нее чистый и ровный голос, не искаженный никакими подвываниями и навязчивыми гнусавыми междометиями, которых я порядком наслушался за день; но и это, и ее привычка скручивать сигареты говорили о том, что родилась она не в Нью-Йорке и вообще не на восточном побережье. И только я вознамерился продолжить свой логический экскурс, как автомобиль остановился перед высоким жилым домом на Восточной Шестьдесят шестой улице, в двух шагах от Пятой авеню. Она наклонилась вперед и расплатилась с водителем. Привратник, в своей форме с медными пуговицами и эполетами напоминавший Наполеона Бонапарта, улыбнулся ей, как хорошей знакомой, бросив на меня злой взгляд. Я следовал за Кэролайн по мраморному холлу, отмечая про себя ее широкий шаг. Мы вошли в маленькую кабину лифта, отделанную медью и красным деревом.

– Как же я ненавижу приемы, – не вынимая изо рта сигареты, сказала Кэролайн и расстегнула свое манто.

Дверь лифта открылась в небольшое фойе с полированной черной дверью и мозаичным полом, где стояла пара ковбойских сапог. Картину довершал медный крюк, с которого свисало несколько зонтов.

– Ну, вот мы и пришли, – сказала Кэролайн, открывая дверь.

Я вошел и осмотрелся: на полу персидские ковры, белые стены, несколько картин, к которым я не проявил интереса, огромное окно с очертаниями западной части Манхэттена за ним. Квартира явно убиралась руками профессионалов, но мне не хотелось думать о больших деньгах и прикидывать, сколько она может стоить: сорок, пятьдесят или сто миллионов.

– Мы как, сначала поболтаем из вежливости, – спросил я, – или сразу перейдем к делу?

– Сразу. Садитесь вон туда. – Она указала на мягкое кабинетное кресло, в которое я и уселся. Она включила торшер; в его ярком свете ее платье казалось полупрозрачным.

– Прежде чем начать, давайте…

– Да? – спросила она.

– Вы пришли на вечеринку, увидели меня и неожиданно для себя решили втянуть меня в разговор, воображая, что я, как любознательный идиот, готов выслушивать что ни попадя ради жареных фактов?

– Да. – Она наблюдала за моей реакцией.

– Здорово.

– Я верю в неожиданности. – Она говорила стоя, и свет падал на ее голову, плечи, грудь.

– Скажите лучше, о чем вы хотели мне рассказать.

– Хорошо. Но рассказу предшествует показ.

– Стало быть, меня ждет показ?

Она направилась к камину, покачивая задом:

– А что, вы против?

– Отнюдь не против.

– Отлично, значит, несмотря на выпитое вами на вечеринке, вы сможете сосредоточиться. – Она взяла с каминной полки два больших конверта из манильской бумаги и, держа их перед собой, подошла к окну. Перед ней расстилался темный прямоугольник заснеженного парка, а за ним – огни Вест-Сайда.

– Вы ничего не знаете обо мне, так ведь? – спросила она, обращаясь не то к ночному городу, не то ко мне.

– Верно, – согласился я. – Вам около двадцати восьми, у вас несколько миллионов долларов, вы надеваете на приемы элегантные платья персикового цвета, вам не нравится моя фотография в газете, ваш жених играет в теннис и почти ничего не знает о страдании и горе, а ваш привратник, похожий на Наполеона Бонапарта, радуется вашему появлению и совсем не радуется моему. Но кроме этого, ничего.

– Должно быть, ужасно здорово быть таким умным, как вы.

– Эй, – окликнул я ее, – я тут!

Она молчала, и я вдруг подумал: а что, если та странная связь, которая установилась между нами, сейчас порвется? Тогда я скатился бы вниз, схватил на улице такси, постарался обо всем забыть и прибавил счет за такси к моим месячным деловым расходам. Но в этот момент она отошла от окна и протянула мне конверты. Я выбрал тот, что потоньше, а второй отложил в сторону. Развязав красный шнурок на клапане конверта, я вытряхнул из него две дюжины цветных фотографий размером восемь на десять. На первой было нечто напоминавшее тело мужчины в грязной одежде, лежащего вниз лицом на куче строительного мусора. Я просмотрел несколько других, снятых с десяти, пяти и двух футов и – самые неудачные – с двенадцати дюймов.

– Ясно, – кашлянул я. – Итак, это именно то, о чем мы говорим.

– Да, с этого мы и начнем.

– Мы с этого начнем?

– Да. – Она стояла надо мной, и я чувствовал ее запах. – Хотите еще выпить?

– А почему бы и нет? – пробормотал я.

– Виски или водку?

– Джин.

Вернемся к цветным фотографиям: от тела осталось одно название; оно выглядело так, словно почти все крупные кости в нем, включая череп, были раздроблены. Череп напоминал тыкву, всю зиму провалявшуюся на парадном крыльце. На одном из снимков было видно, что осталось от лица: полуоткрытый глаз, уставившийся в бесконечность, не замечающий собственного гниения. В тех местах, где рубашка была разорвана, на теле также виднелись явственные признаки распространяющегося разложения. На другой фотографии был запечатлен кусок изуродованной плоти, не поддающийся идентификации. Изображение было снабжено этикеткой: ТОРС, ВИД СПЕРЕДИ. Следующая фотография представляла собой крупный план перегрызенного запястья. Я быстро просмотрел фотографии. Мне приходилось сталкиваться с проявлениями бессмысленной человеческой жестокости после совершения преступления, однако в большинстве случаев на трупах обнаруживались только огнестрельные или ножевые раны. Тут все выглядело гораздо хуже и свидетельствовало о применении огромной физической силы. Я засунул фотографии обратно в конверт. Некто умер жалкой смертью: участок, заваленный камнями, тело, обилие мух.

– Это чтоб помочь вам войти во врата ада. – Кэролайн подала мне джин на серебряном подносе. Я взял стакан и выпил его маленькими глотками. Она стояла надо мной, куря уже другую самокрутку. – Загляните во второй конверт.

Я так и сделал. Внутри была полная копия полицейского дела о нераскрытом преступлении со смертельным исходом. Убитый был найден на пустыре, возле дома номер 537 по Восточной Одиннадцатой улице в районе, принадлежавшем девятому полицейскому участку, в ведении которого находится Нижний Ист-Сайд. Мне уже приходилось видеть подобные дела, хотя детективы, которые мне их показывали, никогда в жизни не признались бы, что помогали репортеру. Я быстро просмотрел пару страниц. Это был полицейский отчет с фотографиями: расчлененное тело молодого белого мужчины было обнаружено утром пятнадцатого августа на куче обломков кирпича и бетона возле большого жилого дома, предназначенного на снос, и снос этот продолжался уже пятнадцать дней. Дело было старое, с тех пор прошло семнадцать месяцев.

Я отхлебнул из стакана:

– Что-то маловато тоника со льдом, как я погляжу.

– Мне надо, чтобы вы напились, – отозвалась Кэролайн из-за моей спины, – и сразу станет ясно, хам вы или нет.

– У вас могут быть крупные неприятности за хранение таких документов.

– Я знаю.

– Детективы не позволяют другим копам совать нос в подобные дела.

– Да, – бросила она, – мне и это известно.

Я стал читать дальше. Бульдозер прошелся по телу один или, может быть, два раза, прежде чем бульдозерист заметил его; часть грудной клетки и живота были вырваны из тела стальными звеньями гусениц. Судя по лиловато-синему цвету спины, было ясно, что мужчина умер, лежа лицом вверх, а не вниз, то есть не в том положении, в котором был обнаружен труп. Но детективам не удалось установить, находилось ли тело внутри здания до сноса и было выброшено на землю во время разборки дома, или этого человека убили где-то в другом месте, а труп спрятали в каменной кладке. Если тело находилось в пустом здании, предположил я, значит, этот человек мог умереть в результате несчастного случая, скажем, от передозировки наркотиков. Второй вариант – что тело было засунуто в кладку уже после начала разборки дома – означал бы, что произошло тяжкое убийство: невозможно же, в конце концов, представить, что человек вырыл яму, убил себя, а затем спрятал собственный труп под глыбами кирпича и бетона. Тем не менее, продолжал я свои рассуждения, теоретически возможно, что человек совершил самоубийство или был убит случайно, а затем кто-то другой похоронил его под обломками кладки по любой из причин, по которым нью-йоркские психопаты совершают безумные поступки.

На трупе, говорилось дальше в отчете, были голубая тенниска, синие джинсы, заляпанные старой краской, нательное белье и красные носки. В карманах брюк обнаружены мелочь меньше доллара, билет подземки и пачка сигарет «Мальборо». В нагрудном кармане тенниски находился кусочек зеленого камня, в котором приглашенный полицией для консультации антиквар без труда узнал нефрит; этот осколок явно был отбит от резной статуэтки и не подходил ни к одной из известных фигурок, проданных или украденных в городе за последнее время. Ни на теле, ни рядом с ним не оказалось ни документов, ни бумажника, ни каких-нибудь других личных вещей.

Состояние трупа описывалось с помощью разных специальных терминов. Согласно продиктованному судебно-медицинским экспертом заключению, ткани уже достаточно разложились и были дополнительно повреждены бульдозером, так что установить точную причину смерти не представлялось возможным. Но зато некоторые причины можно было исключить, например, передозировку наркотиков. Или огнестрельное ранение; рентгеновский анализ показал, что пуль в теле, или, вернее, в том, что от него осталось, нет. Далее медицинский эксперт отметил, что не исключена возможность ножевого ранения в шею, но подчеркнул, что это «всего лишь предположение», и не только из-за повреждений, нанесенных бульдозером, но и в связи с наличием следов чрезвычайной активности крыс, часто имеющихся на трупах, обнаруживаемых на открытых местах. Отсутствие руки, например, вполне может объясняться набегом крыс, добавил эксперт. «На недавнюю деятельность крыс указывает также распространенная посмертная полосчатость и треугольные следы укусов», – говорилось в отчете. Значительность повреждений тканей тела бульдозером заставила медэксперта сосредоточить свое внимание на исследовании количества и стадии активности насекомых в мягких полостях трупа. Присутствие díptera pupae (куколок двукрылых насекомых) и домашних жучков свидетельствовало о том, что разложение началось за семь—десять дней до обнаружения тела. Глубокая инвазия личинок насекомых в полости рта, наружных слуховых проходах и анальном отверстии говорила о том же самом сроке начала разложения. В конце отчета стояли подпись и печать эксперта.

Я читал дальше. Я был вдрызг пьян и мог сейчас прочесть все, что угодно. В отчете подробно излагались вопросы детективов, касавшиеся охраны участка со сносимым домом. Фирма, занимавшаяся сносом домов, «Джек-Э Демелишн кампени» из Квинса, соорудила навес над тротуаром высотой четырнадцать футов из фанеры и массивных балок спереди и сзади здания, как того требовали постановления городских властей, и дополнительно натянула поверх него двойной ряд проволоки. Подойти к двойным парадным дверям дома можно было только через дверцу в передней стенке навеса над тротуаром. Подъезд на заднюю часть участка осуществлялся через секцию стенки навеса, оставленную без проволочной обмотки; с этой стороны завозили крупногабаритное оборудование. Ни передний, ни задний навесы явно не были повреждены, равно как и проволока и все цепи и замки, используемые для надежного закрытия проходов. Кто бы ни доставил труп на площадку, ему пришлось бы поднять и перетащить тело через проволоку на заднем навесе, а это представлялось маловероятным, принимая во внимание то, насколько трудна была подобная задача и как сложно было проделать все незаметно.

Как же в таком случае тело оказалось на площадке? То, что его сбросили с соседней крыши, было исключено, потому что тело лежало в середине участка, в добрых тридцати пяти футах от его внешней границы. Пролететь такое расстояние могло только тело, выпущенное из пушки. И даже если тело все-таки было каким-то образом сброшено с единственной соседней крыши, это не объясняло, как оно оказалось погребенным в кусках каменной кладки.

Таким образом, улики говорили о том, что тело уже находилось в здании до его сноса. Но и это объяснение порождало вопросы. Могли кто-нибудь отпереть двери – сначала в навесе над тротуаром, а затем двойные парадные, ведущие в само здание? Кореец, владевший этим зданием, не имел ни малейшего представления о том, как можно было попасть внутрь дома. Участок он приобрел недавно, предвидя снос дома, и так и не потрудился ознакомиться со зданием. Ну да, у него, конечно, были ключи от здания, ведь он поставил новые замки, и он дал их управляющему фирмы по сносу зданий, который заявил, что все шесть предыдущих вечеров провел дома в Форт-Ли, в штате Нью-Джерси, с ключами в кармане, в достойном обществе – он перечислил своих приятелей по боулингу, своих партнеров по покеру и партнеров по волейбольной команде, каковые показания были проверены. Были ли у него дубликаты ключей? Нет. Давал ли он ключи кому-нибудь? Ни в коем случае, приятель. У нас там наворочено оборудования для сноса зданий на полмиллиона баксов.

Кроме того, год назад и в самом здании были приняты меры предосторожности против местных любителей самовольно селиться в чужих домах: все окна нижнего этажа заложили цементными блоками. Никаких официальных заявлений об их взломе не было. Чтобы попасть в здание, требовалось разрешение владельца, и единственными, кого туда впускали, были представители различных коммунальных служб и компаний по обслуживанию, занимавшихся отключением воды, газа и электричества. Насколько было известно, последним побывал внутри здания прораб компании по сносу зданий, проверявший состояние конструкции в то утро, когда началась разборка дома. Произвел ли он тщательный – комната за комнатой – осмотр дома? – спросили детективы. Нет, просто заглянул на цокольный и первый этажи. Но, объяснил он, подняться выше было невозможно, поскольку лифт в здании был отключен, а ведущие на лестницу противопожарные двери заперты.

Крыша, мелькнуло у меня в голове.

Детективы расспрашивали и про крышу. Возможно, умерший пробрался на крышу дома 537 через крышу единственного примыкающего здания – дома 535, после чего умер там или, возможно, был убит, а убийца скрылся через дом 535. Однако управляющий дома номер 535 не припомнил ни одного входившего или выходившего из его здания человека, которого он не знал, и, кроме того, дверь, ведущая на крышу, была тщательно заперта, чтобы на нее не выходили дети. Ключ же был только у него.

Даже если тело каким-то образом очутилось на крыше дома 537 до разборки здания, оставался трудноразрешимый вопрос о деятельности крыс, отметил детектив. Судя по всему, тело подвергалось набегам крыс с момента смерти, то есть примерно в течение недели, а летом крысы не живут на крышах зданий, где слишком много солнечного света и тепла и недостаточно воды. И голуби не едят мертвечину. Правда, в городе иногда попадались вороны, но они не грызут мясо, они яростно долбят его клювами, пробивая в нем дыры, а затем отрывают его длинными узкими кусками, оставляя после себя совершенно другую картину повреждений. Кроме того, глаза не были выклеваны. Подобная информация, по-видимому, свидетельствовала о том, что тело не побывало на крыше разрушенного здания, а это, в свою очередь, могло означать, что тело было зарыто на участке и – принимая во внимание уже известные детали – что детективы окончательно зашли в тупик.

В следующем параграфе дела указывалось, что расовая принадлежность трупа и то, что еще можно было определить как его рост и вес, соответствовало заявлению о пропавшем без вести человеке, поданному женой покойного семь дней назад, восьмого августа, спустя два дня после того, как его видели в последний раз. Заявление было подано в девятнадцатом полицейском участке, находившемся в манхэттенском Верхнем Ист-Сайде. Жена опознала одежду и обручальное кольцо, снятое с большим трудом с левой руки трупа. Ей показали фотографию татуировки, обнаруженной в паху покойного, которую она тоже узнала. Еще ей показали кусочек нефрита, но о нем она ничего сказать не смогла. Потом ей было представлено тело. Опознание не оставило никаких сомнений относительно личности покойного, это был некто Саймон Краули, двадцати восьми лет, проживавший в доме номер 4 по Восточной Шестьдесят шестой улице.

Мне было знакомо это имя.

– Вы – вдова Саймона Краули?

– Да.

– Молодого человека, снимавшего фильмы?

Она кивнула.

– Черт побери! – Я не сделал колонку на этом материале, потому что в это время с головой ушел в статью о наркоторговцах в Гарлеме. – Вы были замужем за Саймоном Краули?

– Да.

Знаменитый молодой кинорежиссер.

– Я понятия не имел.

Кэролайн опустилась в кресло напротив меня.

– Как вы это раздобыли? – спросил я.

– Заплатила кучу денег человеку, который сказал, что он – частный следователь. Еще он сказал, что когда-то работал детективом и может достать досье и что знает, что делать.

– Вы – изобретательная женщина.

– Да. – Она старалась не думать об этом. – Вы когда-нибудь видели его фильмы? – спросила она.

– Нет. У меня никогда не было возможности много бегать по кино.

– Но вы хотя бы слышали о нем?

– Конечно. Я знаю, что он был в некотором роде эпатажным режиссером и плохо кончил.

Она раздраженно кивнула.

– Извините, – сказал я. – Но я не могу следить за всеми голливудскими звездами. Я имею в виду, за такими, как этот Ривер Финикс и Курт Кобейн…

– Саймон не был так называемой голливудской звездой.

– Ну да.

– А вы знаете, кем был Саймон, вы способны понять, кем он был?

Семнадцать месяцев назад, когда умер Саймон Краули, я натирал себе мозоли на заднице в газете и жутко не высыпался, потому что только что родился Томми и у нас стало двое маленьких детей, не дававших нам спать ночи напролет. А посему нет, я не был способен понять, кем был Саймон Краули, во всяком случае в том смысле, в каком хотелось его прелестной вдове, и она прочитала это на моем лице.

– Подождите минутку. – Она вышла из комнаты и почти тут же вернулась с гигантским альбомом для вырезок дюймов шесть толщиной. – Это все вам объяснит.

Кто-то сохранил все журнальные и газетные статьи. Да, здесь было все. Саймон Краули, напомнили мне, был молодым нью-йоркским режиссером с громким именем. Он получил известность благодаря нескольким новаторским малобюджетным фильмам, ставшим культовыми хитами, а затем был открыт корпоративной махиной Голливуда. Я просматривал статьи по диагонали, отмечая про себя некоторые образчики стиля – исступленные восторги, нагромождения комментариев, ложная многозначительность. Ну, до чего же все-таки дурацкие журналы в Америке, нет, в самом деле, как они беспомощно раболепны! Однако я продолжал чтение. Первый фильм Саймона Краули, «Большая услуга», продолжительностью всего сорок четыре минуты был снят на неэкранированных кусках пленки, называемых обрезками, списанных или проданных другими режиссерами. С помощью актеров-добровольцев и технического персонала Краули написал и поставил историю о юном помощнике официанта в шикарном ресторане, который увлекся зрелой женщиной – постоянной посетительницей этого ресторана. Женщина лет сорока, богатая, все еще пользовавшаяся довольно большим успехом, в конце концов замечает чрезмерную предупредительность помощника официанта и позволяет ему думать, что он соблазняет ее, до заключительной сцены, когда… конец я пропустил. Для работ Саймона Краули – и это признавалось во всех статьях – были характерны персонажи, чья жизнь протекала на грани между светлой и темной сторонами жизни большого города. Сам Краули был единственным сыном супружеской пары, принадлежавшей к рабочему классу, и вырос в Квинсе. Его отец ремонтировал лифты, а мать работала на общественных началах в католической школе, и оба они вели скромную и благочестивую жизнь, не выходившую за рамки общепринятого уклада. Мать рано умерла, отец неизменно оставался человеком долга. Саймон же рос странным и непослушным мальчиком, он был способным ребенком, но на него навевали скуку все занятия, кроме искусства; еще подростком он связался с миром авангардистских групп, работал помощником официанта в различных ресторанах, посещал киношколу нью-йоркского андеграунда. На его второй фильм, «Мистер Лю», обратил внимание агент самой могущественной голливудской фабрики талантов на одном из кинофестивалей, и тем самым предначертал его путь наверх по ступеням славы. С черно-белых фотографий работы Анни Лейбовиц, помещенных в «Вэнити Фэр», смотрел человек небольшого роста, хилый, с впалой грудью, словно он курил сигареты лет с восьми (а так оно и было на самом деле, говорилось в статье); его лицо с черными бровями под копной черных волос, казалось, бросало вызов любому, кто осмелился бы описать его уродство. Нельзя сказать, что черты этого лица были безобразны, вовсе нет, но, крупные и плохо сочетавшиеся, они казались вырезанными из трех-четырех резиновых масок для праздника «хеллоуин». В результате получилось гротескное чувственное лицо. «За те несколько часов, что продолжалось интервью, – говорилось в одной из статей, – я начал понимать, что Саймон Краули не улыбается или, по крайней мере, делает это не так, как большинство людей. Ухмылка, изредка посещающая его лицо, обычно имеет отношение к печальным иллюзиям, питаемым кем-то другим; его рот – нечто вроде темного провала – попросту не закрывается, обнаруживая множество ужасающих зубов. Далее, циничный хрипловатый смех. К тому же плотно и с чмоканьем сжимающийся рот, и вот уже Краули сосредоточенно уставился на вас немигающим взглядом. Впечатление целеустремленности без малейших признаков смущения. Между прочим, он не принадлежит к числу милых людей, и его не волнует, что вы об этом думаете. При его стремлении снимать великие фильмы, менять женщин и курить, буквально не вынимая сигареты изо рта, – примерно в таком порядке – приятность неуместна, и его манеры маскируют отчаянную гонку бытия; можно прийти к заключению, что изощренность Краули все же не была обусловлена жизненными разочарованиями и страданием, но, с другой стороны, скромный, бескорыстный человек не снял бы такие блестящие фильмы, как снимал Краули».

Я поднял глаза. Кэролайн следила за мной.

– Продолжайте, – обронила она.

Я повиновался. Несмотря на тот факт, что Краули стал обедать в компании звезд и голливудского руководства, сообщалось в другой заметке, он по-прежнему был известен своими ночными вылазками в город, причем сопровождала его в этих походах небольшая, пользовавшаяся его полным доверием свита приятелей-кутил. Одним из них, по-видимому, был условно освобожденный убийца, другим – беспутный сын миллионера. После ночных кутежей Краули иногда находили в бессознательном состоянии то в запертом лимузине, то голым на полу из итальянского мрамора в вестибюле многоквартирного дома и так далее. Актрисы настойчиво домогались ролей в его картинах, даже те, которые публично распинались в своей нелюбви к «режиссерам – тупым мачо». Стоимость третьего фильма Краули с большим бюджетом превысила запланированную на тридцать процентов; поползли слухи о борьбе на съемочной площадке и о том, что руководство студии орало на него в закрытых буфетах. А он, как сообщалось, вопил в ответ, брызжа слюной, что никого из них не боится, и, чтобы доказать свою решимость, схватил столовый нож и пропахал им собственное предплечье; это склонило потрясенное руководство к уступчивости, а на рану длиной дюйма три пришлось наложить двадцать швов. Его звезда, очень юная и чрезвычайно обаятельная Джульет Тормейна, дразнившая старых холостяков Голливуда (включая ныне женатого Уоррена Битти), заявила, что спала с Краули и что «секс с ним – это лучшее, что у меня когда-либо было». И так далее. Обычное раздувание популярности, обычный бред о культуре, определяемой знаменитостями. Когда фильм «Обратной дороги нет» был выпущен на девятьсот экранов по всей стране, он имел оглушительный успех, его прокат в первую же неделю принес двадцать четыре миллиона, долларов дохода – сумму неслыханную для «серьезного» фильма; критики вознесли его до небес как бесценный, вызывающий портрет Америки конца девятнадцатого века, «жесткой, огромной и безмерно тревожной». Эта работа была номинирована на три награды Академии и получила одну из них за лучший киносценарий, написанный Краули. Его видели в каждой голливудской и нью-йоркской забегаловке. Он был арестован за драку, затеянную им с Джеком Николсоном в кафе «Бретвуд», которого он в присутствии других обзывал «старым мешком с дерьмом и одним-двумя дешевыми актерскими трюками». Он объявил, что Спайк Ли, этот так называемый темнокожий режиссер, талант весьма относительный, чья работа, как всем известно, заурядна. Кэтлин Тёрнер, продолжил он свои комментарии, «стала жирной и посредственной, с толстым и безвольным подбородочком дрянной актрисы, которая не способна сыграть даже уличную девку, так почему я должен хотеть снимать ее?». Далее он оповестил всех, что работы Квентина Тарантино представляют собой обыкновенные карикатуры.

И так далее и тому подобное. Я отложил папку и поднял голову.

– Они так ничего и не раскрыли, – сказала Кэролайн.

– Кажется, я что-то припоминаю.

– И никого не арестовали, в общем – ничего!

– Но я думаю, они все-таки здорово старались.

Если вспомнить множество разных домыслов, появлявшихся в средствах массовой информации, то, значит, официальные инстанции уделили смерти Краули должное внимание. Смерть знаменитости в американской культуре – это товар, стоящий кучу денег, пока она жива в памяти нации.

Кэролайн принесла мне еще одну порцию спиртного, и я взял ее, хотя совершенно не хотел. Теперь мы, я полагал, достигли той стадии, которой она стремилась достичь.

– Итак, это и есть то, что вы хотели мне показать? – поинтересовался я.

– Как ни странно, нет.

– Нет?

Она покачала головой.

– Не понимаю.

– Это то, что мне нужно было показать вам в первую очередь, прежде чем я покажу то, что мне хочется вам показать.

– Надо понимать, вы меня надули?

Она улыбнулась:

– Нет, не совсем. В конце концов это все обретет смысл.

– Я могу взглянуть на то, что вам действительно хотелось показать мне?

– Я хочу, чтобы вы увидели эту вещь, но не сегодня вечером. Может быть, утром или завтра?

Это прозвучало эгоистически: можно подумать, у меня не было ни работы, ни семьи, или, по ее мнению, она настолько хороша, что я должен забросить свои служебные и семейные обязанности ради изучения жизни ее покойного мужа, хотя, не исключено, что пока она была рядом, я, пожалуй, готов был поступить именно так.

– Чего вы хотите? – спросил я. – Хотите, чтоб я написал статью о вашем покойном муже? О нем уже и так все написано.

Кэролайн вздохнула:

– Нет.

– Тогда что? Полиция очевидно не может раскрыть это дело.

– Да, – тихо ответила она. – Я все это знаю, Портер.

Казалось, ее охватила тоска, и я вдруг сообразил, что даже не поинтересовался, как она пережила все это: убийство мужа, жестокий удар по своей прежней жизни.

– Как долго вы были знакомы с ним? – От выпивки мой голос звучал хрипло и как-то механически.

– Мы были вместе всего около полугода.

– Вы быстро поженились?

– Да. Очень. Он был такой… – Она аккуратно закрыла толстый альбом. – Я тоже была такая.


Мы проводили время со странным расточительством. Мы молчали. Кэролайн скрутила три сигареты, две положила на стеклянный кофейный столик и снова села, закурив третью. Я отправился на кухню, чтобы взять немного льда, и внезапно обратил внимание на безжизненность белых стоек, застекленных шкафчиков и бытовой техники. Я вовсе не ожидал увидеть фотографию ее покойного мужа, но там не было ничего вообще, ни телефонных номеров родственников или друзей на холодильнике, ни карандашей в пустой банке, ни сваленной в кучку почты, ни потрепанных кулинарных книг, ни оставшихся с прошлого лета морских ракушек. Только вернувшись в гостиную, я осознал, что вся квартира была поистине стерильна. Похожая на гостиничный номер, хотя и отделанная с гораздо большим вкусом, она не имела никаких характерных особенностей, в ней не ощущался дух ее обитателей. Жилища людей, долго живущих в Нью-Йорке, пропитаны их прошлым; и это справедливо в отношении как бедных, так и богатых; быть может даже, в первую очередь богатых, которым нужны документальные свидетельства собственных достижений. Мне доводилось бывать во многих богатых домах в качестве репортера, и если в гостиных и не чувствуется ничего, кроме хорошего вкуса и презрения к беспорядку, это компенсируется наличием уютной уставленной растениями комнатки с призами, полученными на чемпионате гольф-клубов, или детскими рисунками, или вставленными в рамочки профессиональными дипломами, или фотографией тридцатилетней давности, запечатлевшей хозяина дома в момент обмена рукопожатием с Бобби Кеннеди. Но в квартире Кэролайн не было ничего личного, только роскошная обстановка. Мне пришло в голову, что полное отсутствие исторических деталей говорит не о том, что у Кэролайн не было прошлого, а о том, что у нее было такое прошлое, которое она не хотела выставлять напоказ.

– Вы не из этого города, – заявил я, вернувшись в комнату.

Она подняла на меня взгляд, погруженная в свои мысли:

– Нет, не из этого.

Ее подтверждение рассеянным тоном стало для меня откровением. Наверное, это можно было бы назвать и интуицией, и удачной догадкой, но ведь я к этому времени уже двадцать лет кантовался в Нью-Йорке – срок достаточно долгий, чтобы начать кое-что понимать, и в случае Кэролайн Краули я вдруг понял, что она слишком тяжело заработала то, чем владела, или, вернее, то, чем она владела, далось ей очень дорого, – и не только муж. Я часто думал, что самыми решительными людьми в Нью-Йорке являются не молодые адвокаты, стремящиеся объединяться в товарищества, и не биржевики с Уолл-стрит, и не чернокожие юноши с задатками профессиональных баскетболистов, и не жены руководителей разных рангов, ведущих жестокие состязания друг с другом в сфере благотворительности. И не иммигранты, прибывающие из мест, где люди готовы на все, – бангладешский шофер такси, вкалывающий сто часов в неделю, китаянка, работающая на предприятии с потогонной системой, – такие люди проявляют чудеса непоколебимой стойкости и выносливости, я считаю их участниками борьбы за выживание. Нет, я бы сказал, что самые решительные – это молодые женщины, которые приезжают в Нью-Йорк со всей Америки, да что там – со всего мира, чтобы продавать тем или иным способом свои тела: модели и стриптизерши, актрисы и танцовщицы, знающие, что время работает против них и что юность пока что составляет им протекцию при получении временной работы. Мне приходилось задерживаться ночами в темных задних комнатах двух-трех лучших в городе стриптиз-клубов – в помещениях, где мужчины ради женских ласк покупают бутылку за бутылкой трехсотдолларовое шампанское, будто кидают двадцатипенсовики в парковочный счетчик, – и беседовать с девочками; и, надо сказать, я был просто ошарашен теми суммами, которые они рассчитывают заработать – пятьдесят—сто—двести пятьдесят тысяч долларов – за такое-то и такое-то время. Они точно знают, сколько времени им потребуется работать, каковы будут текущие расходы и так далее и тому подобное. А еще они знают, в какой физической форме они должны пребывать и как ее сохранять. (Вообразите, например, какая нужна выносливость, чтобы танцевать по очереди с разными мужчинами, непременно сексуально, на высоких каблуках, в прокуренном клубе, по восемь часов подряд пять дней в неделю.) Как и манекенщицы, они живут в небольших квартирках, где никто не помнит имени съемщика, где комнаты передаются как звенья в цепи времени, когда каждая из женщин, сделав свои деньги, возвращается обратно в Сиэтл, Монреаль или Москву. Такие же точно проблемы и переживания у манекенщиц. Ничем не лучше жизнь и у танцовщиц из джаз-клубов и балета. (Помню, как-то я повредил колено и, во время визита к ортопеду, увидел прелестную девушку лет двадцати пяти, проковылявшую на костылях в приемную. Она, похоже, страдала от страшной боли, и ей сразу подали знак зайти в кабинет. Сестра случайно оставила дверь в приемную открытой, и я услышал, как девушка с отчаянием в голосе говорила: «Прошу вас, сделайте мне укол». Мужской голос что-то ответил. «Ну, пожалуйста, – она всхлипнула, – я же ведь должна сегодня танцевать».) Кэролайн Краули, насколько мне известно, не была ни стриптизершей, ни моделью, ни актрисой, но я мог лишь догадываться, что у нее были на этот счет кое-какие планы, когда она приехала в Нью-Йорк, и что здесь она намеревалась вступить в диалог с судьбой и понимала, как понимает это каждая по-настоящему красивая женщина, что одной из тем беседы непременно станут ее лицо, зубы, грудь и ноги.

С этими мыслями я допил свою порцию, а потом позволил себе еще одну. Это была уже пятая, а может, и шестая или даже седьмая. Мне случалось напиваться много раз, и я в большинстве случаев получал удовольствие, но никогда еще состояние опьянения не пробуждало во мне какой-то скрытой склонности к самоуничтожению; напившись, я не сажусь за руль, не выпрыгиваю из окон и не затеваю драки в барах. В пьяном виде я не способен на роковые поступки. Это означает не то, что я не ошибаюсь, а лишь то, что в свои самые ужасные заблуждения я впадаю, когда я не пьян, а когда, по-видимому, пребываю в ясном сознании. И вот теперь Кэролайн Краули, одинокая, красивая вдова, стояла передо мной, вцепившись в отчет о насильственной смерти мужа, и была, похоже, вполне готовой к объятьям, поцелуям и сладострастным совокуплениям, – тут моему мысленному взору явилась пара бомжей на улице, лихорадочно трахавшаяся на холоде, – в тот момент я предпочел вспомнить свою спящую жену, рука которой лежала на моей пустой подушке, и это воспоминание придало мне сил встать, впрочем заметно пошатываясь, и выговорить:

– Простите, Кэролайн, но ваш муж был убит или умер, или что там еще с ним произошло. Я представляю, какой это был ужасный удар, и мне кажется, что вы все еще не оправились от него. Я понимаю, мы весь вечер шутили, но позвольте сказать… позвольте мне только сказать, что если возможно за один-единственный вечер, всего за несколько часов, внезапно почувствовать определенную привязанность, то именно это я испытываю к вам, Кэролайн, и мне грустно думать о том, что это такое – потерять мужа. Каждую неделю, ну почти каждую, я разговариваю с людьми, которые только что потеряли кого-то, кого любили, и это всегда печалит меня, Кэролайн, это всегда… это всегда напоминает мне о том, что мы, все мы, что это все… можно потерять. Вы красивы, вам всего около двадцати восьми лет, и к вам непременно должно прийти все самое хорошее. Если бы я не был женат, я бы… нет, я – пас… быть может, лучше… сказать, что, возможно, вы разыскивали меня сегодня вечером, потому что посчитали, что такой наемный писака – обозреватель из бульварной газеты, как я, повидал чудовищное количество человеческих смертей и, следовательно, мог бы сказать несколько подходящих к случаю слов утешения или подать надежду на будущее. Но уверяю вас, – и тут мне захотелось коснуться пальцами ее щеки, всего лишь на мгновение, просто чтобы утешить, как я утешил бы собственную дочь, – я не гожусь для этого. Смерь, Кэролайн, озадачивает и ужасает меня точно так же, как любого другого человека. Я и в самом деле не могу сказать ничего путного в таком… в таком невменяемом состоянии… за исключением того, что я советую вам принять жизнь, продолжать рисковать и выйти замуж за вашего жениха, если он добрый малый, и верить, что не все потери невосполнимы, что жизнь в конечном итоге – прошу прощения, я очень пьян, – что жизнь действительно имеет… имеет какое-то подобие смысла.

Она ничего не ответила и только изумленно смотрела на меня, плотно сжав губы, а мне вдруг захотелось, чтобы теперь в ее изумлении больше не было веселости. Она молча наблюдала за борьбой, происходившей у меня в душе. Я встал и направился к двери, заставляя ноги следовать моим указаниям, а не своим прихотям. Она пошла за мной и, не говоря ни слова, помогла мне надеть пальто, а потом нацепила мне на шею шарф. Ну и красива же она была, прямо дух захватывало!

– Эх, Кэролайн Краули. – Меня качнуло вбок.

– Да?

– Все мужики скоты, и я вместе с ними.

Она улыбнулась, выражая несогласие, потом прижала теплую ладонь к моей щеке и, вздохнув, медленно поцеловала в другую щеку.

– Я позвоню тебе, – прошептала она мне прямо в ухо. – Хорошо?

– Хорошо, – промямлил я, понимая, что меня обвели вокруг пальца.

– Ты в порядке?

– Я… я… Кэролайн, я прямо заинтригован. Я просто… – Мои губы больше не слушались пьяного хозяина, а сам я, качнувшись, налетел на притолоку. Меня вдруг так развезло, что, видимо, предстояло взять до дома такси, а свою машину забрать позже. Я чувствовал себя полным идиотом.

– Но если, с другой стороны, – я едва выговаривал слова, – то, может, этого ты и хотела.

Через двадцать минут такси притормозило в центре, прямо у моей кирпичной стены. Я всегда вытаскиваю ключи, перед тем как открыть дверь, потому что, когда такси уезжает, улица погружается во мрак и к вам может подойти кто угодно и откуда угодно. Даже в стельку пьяный, я не забывал о параноидальной атмосфере Нью-Йорка. И только закрыв за собой на задвижку тяжелую калитку, я смог наконец расслабиться. Город остался по ту сторону стены. Но при чем тут были калитки, стены и засовы, если отныне Кэролайн Краули и история ее злополучного мужа, так странно встретившего свой роковой конец, навсегда вошли в мою жизнь?

* * *

Шесть тридцать утра; пьяная рука (моя рука) под руководством пьяной башки (моей башки), хватая пальцами воздух, нащупала телефон рядом с кроватью, нанесла удар по телефонной трубке, сбросив ее при этом с рычага, затем все так же ощупью нашла последнюю кнопку автоматического набора, помеченную словами «Бобби Д.», в которую, после всех манипуляций, с силой уперся пьяный указательный палец (тоже мой). Как только телефон зазвонил, руке удалось поднять трубку с пола, пока в пьяной башке бродили мысли о Кэролайн Краули, самой красивой женщине, которую я ни разу не трахнул, а в это время уши, вполне трезвые, дожидались ответа Боба Дили, ночного сотрудника отдела городских новостей, человека изнуренного вида с мертвенно-бледным лицом, выглядевшего так, словно он выпил бензина и съел кошачью блевотину, хотя удивляться тут особенно нечему, если в течение двадцати лет просиживаешь каждую ночь в редакции новостей, слушая полицейское радио, обзванивая полицейские участки, прочитывая дюжину газет со всех концов страны и поглощая пончики, а вместе с ними и немалое количество газетной бумаги.

– Редакция Дили у телефона.

– Что новенького, Бобби?

– А-а-а, Портер, мы имеем столкновение такси с каким-то умником на нижнем Бродвее. В час ноль четыре в переулке нашли лежащего навзничь очередного неизвестного, а-ы-а, а в семь ноль-ноль два молодых служащих фармацевтической фирмы, нубийцы по национальности, убиты выстрелом в голову. Но это никого особо не взволновало. В Бруклине некто ограбил банк с помощью отбойного молотка – вырвал ящик с ночным депозитом. В Мидтауне у нас парочка кретинов попыталась прокатиться на пожарной машине, ехавшей по вызову. Так, еще – подожди, не вешай трубку…

Наконец-то затуманенные винными парами мозги начали различать другие голоса. Лайза и дети были внизу. Ложки и миски. Все дети любят овсянку. Любят маму. Добра с детьми. Выглядит вполне прилично, проплывает через день по миле, и когда захочет, вполне может взвинтить меня до чертиков. Любит этим делом заниматься так, чтоб сзади. Почему? Вроде глубже входит, помимо всего прочего. «Ей нравится. Не бросайся яичницей! – Мам, каша осталась, я больше не могу. – Солнышко мое, надо скушать. – А Томми не ест овсянку. – Он ест яичницу, лапонька». Она так долго кормила детей, что они напрочь испортили ей титьки. Высосали подчистую. «Хочу соку. – Ты хочешь соку? – Соку! Хочу соку, мам! – Ешь кашу, Салли!»

– А-а-а. Портер, а у нас тут чемпион по прыжкам в воду…

Я открыл глаза:

– Какой мост?

– У тебя странный голос. Ты что, заболел?

– Нет, какой мост?

– Бруклинский.

– Еще что?

– Парень из строительной конторы, – пропыхтел Бобби, – сломал ногу на работе, не мог больше купить себе пожрать, а его подружка пошла по магазинам. Парень помер от разрыва сердца, не долетев до воды. Когда его вытащили, он был в шапке.

– Рассказывай!

– Точно.

– Мужик прыгает с Бруклинского моста и остается в шапке?

– Да говорят тебе… в полиции сказали, что на голове у него был надет головной убор.

– Ну хватит заливать, Бобби.

– Ну сам их спроси.

– Представляю себе этот головной убор, не иначе как футбольный шлем.

– Не угадал, просто бейсболка, как у «Янки».

– Значит, у него под подбородком была резинка!

– Нет.

– Вот блин, тогда эта чертова бейсболка сидела на клею!

– Нет.

– Ладно. Скажи лучше, ты для меня припас что-нибудь?

– Ясное дело. Я… извини, я сейчас… подожди, не вешай трубку.

Я закрыл глаза и прислушался; внизу стоял невыразимый гвалт. «Тебе намазать еще вишневого джема? – Соку! Соку! – На, Томми, держи. – Ешь омлет. – Не-а! – Мамуля делала его для тебя». Моя жена ну прямо-таки святая. Какое счастье, что я на ней женился. Мужчина видит персиковое платье, и нате вам – у него эрегированный пенис! Кому какое дело до того, что ее мужа переехал бульдозер? Хорош, черт меня подери. Обычный кобель с бушпритом. Приди в себя, подумал я, постарайся понять, чего это стоит. Ну просто крыша съехала. Если пить чаще, то ли еще будет. Я наплел какого-то вздора. Она все прекрасно поняла. «Подбери овсянку, солнышко, и выпрямись, пожалуйста, будь добра, Салли, сядь сейчас же прямо. – Не могу. – Выпрямись, ты расплескиваешь овсяную кашу по всему… я сказала, СЯДЬ ПРЯМО! Хорошо, теперь правильно, барышня, будь умницей, ну пожалуйста! Мы о тебе заботимся или обо мне? – Хоцю яицко! – Ты только что бросил свое яичко! – Съишком хоёдное! – Слишком холодное? – Да! – Я его подогрею. – Мамочка, а когда люди умирают, их тела совсем сгнивают? – Кто тебе это сказал? – Люси Мейер. – Это сказала Люси Мейер? – Хоцю яицко! – Да, Томми! Сладенькая моя, когда люди умирают, у них еще остается дух. – А что такое дух? – Это, у-у-у – вот, солнышко. – Съишком гоячее! – Оно не слишком горячее! – Что такое дух, мамуся? – Подуй на него, солнышко. – Съишком гоячее! – Просто подуй на него. – Падуй?» Из колонки сегодня ни черта не получится, так что я, пожалуй, сделаю несколько звонков, поваландаюсь в редакции, оплачу счета. Ну, вставай же, ты, дерьмо! Так, все еще в стельку. «Дух – это… это твое сердце, сладенькая моя, это то, что ты есть. Но, мамуся, когда ты умрешь, твой дух полетит домой к Богу? – А, тебе кто это сказал? – Не помню. – Это Джозефина тебе сказала?» Вот чертова тварь, эта приходящая няня со своей смесью вуду и католицизма. «Ты делаешь а-а, солнышко? – Не-а. – Мне кажется, у тебя кака в подгузничке». Сделать несколько звонков, отправить по почте чек по закладной. «Нет, каки в штанишках нет». Забыть женщину, которую ты теперь вспоминаешь как самую красивую женщину, которой ты ни разу не обладал. «Давай посмотрим, солнышко, ты съел слишком много яичек. – Я не делал а-а! – Думаю, ты обкакался». Глаза голубые, как почтовый ящик. Ты все еще вдрызг пьян, но я верю, что ты можешь… встать, давай вставай, тебе это по силам, я могу, я пытался, я садился, я возвращался снова в игру под названием «жизнь», и на линии снова возник Бобби:

– Портер, у меня женщина, застреленная прошлой ночью в Верхнем Вест-Сайде, в китайской прачечной. Возможно, любовник.

– Ну и что в этом интересного? – спросил я, щурясь на солнце, светившее прямо в окно.

– Убитая держала в руках свое подвенечное платье.

Я свесил ноги с постели. Год от года они становятся все безобразней, да еще эти постоянно врастающие ногти.

– Чем она занималась? – Я продолжил расспросы.

– Бухгалтер, возраст тридцать два года.

– А любовник?

– Сотрудник страхового агентства. Пятьдесят шесть лет.

– Она интересовалась мужчинами в возрасте?

– Может быть, у нее в свое время папаша свалил.

– Бобби, ты, как я понимаю, жуешь пончик.

– Ara.

– Неужели ты начал отмывать руки от типографской краски!

– А зачем? Они у меня в кофе, так что один черт.

Я вздохнул:

– Известно, где он находится?

– Нет, но его ищут.

Я встал и услышал, как под ногами захрустели обжаренные фруктовые колечки.

– Телевидение, случаем, не рыскало там прошлым вечером?

– Поздно было слишком.

– А подвенечное платье, о котором шла речь, это пикантная приправа?

– Вот именно. Я его припас специально для тебя.

– Ну что ж, может, и сгодится.

– Точно сгодится. Это же романтический флер. Ты ведь любишь романтический флер.

Одеваясь, я услышал, как внизу хлопнула дверь. Это пришла Джозефина и начала топать, стряхивая снег с ботинок. У нее был ключ от калитки в стене. «Доброе утро, как поживает мой маленький дружок? – А у меня яички. – Он только что справился с омлетом». Джозефина – необъятная черная глыба с Гаити. Мы нашли ее, когда Лайза на седьмом месяце ждала Салли, и наняли следить за чистотой нашего дома. Джозефина прибыла – громадная, почтительная и немного стесненная синей девической формой, которую ее заставили надеть. И хотя она приходила убирать дом только один день в неделю и успела побывать у нас всего пару раз, а я видел ее лишь мельком, уходя на работу, но она мгновенно составила себе мнение, что я выдохшийся и слишком старый (это притом, что ей самой под пятьдесят), чтобы заниматься уборкой домов. Во вторую субботу я сходил в магазин, купил новый пылесос и поставил его наверху, в стенном шкафу, чтобы Джозефине не приходилось таскать вверх по лестнице тяжелый «Электролюкс». Потом мы поинтересовались, сколько ей платят в бюро по найму, и оказалось, что его владелицы, пара ловких белых женщин лет тридцати с хвостиком, имевших специальное образование, забирали себе почти половину ее зарплаты: мы платили в контору десять долларов за час, из которых Джозефине доставалось пять долларов двадцать центов без налога. Выяснив это, мы позвонили в контору и сказали, что больше не нуждаемся в прислуге, потому что ребенок уже родился. Они поинтересовались, может быть, мы недовольны Джозефиной, но мы, конечно, уверили их, что ничего подобного и что она просто удивительная женщина. Потом мы наняли ее за десять долларов в час и отдавали ей деньги из рук в руки, чтобы все доставалось только ей. Она по-прежнему приходила помогать Лайзе с детьми и постепенно стала оставаться на полный день, с восьми до пяти. Пришлось пройти период привыкания, ведь Джозефина, как ни крути, была представителем островной культуры. Часто, возвращаясь домой с детской площадки, она собирала в парке растения и готовила из них на плите какие-то загадочные снадобья, понемножку подмешивая туда то одного, то другого представителя местной флоры. Большую часть этого варева она забирала с собой, чтобы потом пичкать им несчастную Ла-Тишу (ту, у которой волосатый низ), пытаясь как-то исправить ее дурное расположение духа, присущее подросткам, как «болезнь роста». Но иногда Джозефина оставляла свое зелье в нашем холодильнике в банках без опознавательных знаков, и отличить его можно было лишь по странному зеленоватому оттенку и сомнительным клокам мутного осадка. Помню, как-то ночью, как раз тем летом, когда она впервые появилась у нас в доме, я проснулся и, обуреваемый желанием выпить чего-нибудь холодненького, открыл холодильник, достал оттуда банку и залпом выпил нечто, по виду похожее на чай со льдом. Напиток легко проскользнул мне в желудок, но через десять минут мой рот наполнился слюной и вдруг возникло эксцентричное желание поесть сырого риса. В другой раз Лайза рано пришла домой и увидела, что у Томми, которому тогда было одиннадцать месяцев, голова обмотана кусками мокрой оберточной бумаги. На мгновение Лайза окаменела, но поскольку Томми выглядел совершенно здоровым, она только как бы мимоходом спросила, в чем дело, и Джозефина объяснила, что на Томми напала икота и она применила свой метод лечения.

Да, вначале нас забавляло это вторжение иной культуры, и мы с женой радовались «спасительнице» Джозефине, но на деле выходило, что каждый день к нам в дом притаскивалась подавленная, необразованная чернокожая женщина в тренировочных брюках и теннисных туфлях. И теперь я видеть ее больше не мог. Я устал от ее доброты, от ее безропотности. Я устал от ее нищеты. Я ненавидел это в себе и чувствовал себя виноватым в этом, прятал корешки наших платежных книжек и выписки из банковского счета, выписки из пенсионных счетов и все остальное, что удостоверяло финансовое неравенство между Джозефиной и нами. И она никогда не говорила о том, что положение ее семьи в обществе напоминало покосившуюся хибарку, прилепившуюся к крутому берегу над бурной рекой; сама она была надежной и порядочной (в духе чопорного католицизма, так что я подозревал, что она никогда не бывала веселой, никогда), но у нее была парочка разных мужей, и время от времени она упоминала о кузене или племяннике, который впутывается во всяческие неприятности; после чего качала головой, словно кто-то намеревался заставить ее беспокоиться и об этом тоже, а она вовсе не собиралась, она вовсе не собиралась этого делать. Как-то раз я отвез ее домой в Бронкс – детишки на улице, продающие крэк, огромные радиоприемники, целый мир. Ее муж работал в пищеблоке дома престарелых с медицинским обслуживанием; это был громадный мужик ростом как минимум шесть футов пять дюймов, с огромным брюхом и с огромным давлением. Увидев его, я понял, что ему ничего не стоит в один момент раздавить меня, взять мою белую ручонку и сломать ее, как пучок сухих прутиков. Но когда мы обменивались рукопожатием, он почтительно улыбнулся, и его пальцы еле-еле сжали мои. Это была отнюдь не вежливость, вовсе нет, просто я был белым боссом его жены, и поэтому меня ни в коем случае нельзя было оскорбить или напугать слишком крепким рукопожатием.

Я стоял в уборной, слушая, как Джозефина собирает Салли в детский сад. Сегодня была ее очередь, а завтра – моя. На лестнице послышались мелкие шажки.

– Папочка? – Салли вбежала в уборную, держа за ногу одну из своих Барби. – Зачем ты писаешь?

– Мне нужно.

– Почему?

– А как ты думаешь, почему?

– Ну писаешь, просто потому, что писается!

– Верно.

– Мальчикам не надо подтираться, когда они пописают.

– Сущая правда.

Она прошла за мной в спальню:

– Пап, а пап?

– Что, солнышко?

– Пап, а правда, что все мертвые люди умирают лежа?

– Не знаю, Салли. Что за странные вопросы ты задаешь?

– Люси Мейер говорит, что все мертвецы, когда они умирают, то высовывают языки наружу.

– Нет, вряд ли.

– Люси Мейер мне в саду это рассказала.

– Эта Люси Мейер, что, видела много мертвецов?

– Люси говорит, что все умирают с закрытыми глазами, а если… а если они забывают закрыть глаза, тогда жуки съедают у них глазные яблоки.

– Не думай об этом, малышка, ладно?

Лайза снизу позвала Салли, а потом поднялась наверх, держа в руках сегодняшние газеты, кучу которых каждое утро наваливали по ту сторону нашей калитки и воровали, если мы сразу не забирали их в дом.

Она уже оделась, чтобы идти на работу. Меня всегда поражало, что она надевает чулки и душится, когда отправляется резать людей, распластанных на операционных столах.

– Думаю, тебе интересно будет узнать, какая неприятность случилась у Салли в группе, – сказала Лайза.

Она протянула мне записку на бланке, подписанную двумя воспитательницами младшей группы детсада, куда ходила Салли, двумя серьезными молодыми женщинами, которые умели общаться не только с трех– и четырехлетними детьми, но – что еще важнее – и с их мамами и папами.

Уважаемые родители!

Мы вынуждены сообщить вам печальные известия. Как вы, вероятно, уже слышали, Банана-Сэндвич, наша морская свинка, повредила себе лапку, после чего ее состояние резко ухудшилось. Осмотрев свинку, ветеринар диагностировала у нее нервное расстройство. Вдобавок нам объяснили, что полученная ею травма может привести к тому, что Банана начнет кусать себя и других. Поэтому ветеринар настоятельно потребовала ее эвтаназии, и мы, всесторонне обдумав ситуацию, дали свое согласие. В прошлый четверг вечером Банану забрали в ветеринарную клинику.

Мы не сообщали детям всех подробностей, а сказали только, что Банану пришлось отправить в ветеринарную лечебницу, потому что она заболела, и что там она умерла. Мы собираемся почитать детям книги о смерти домашних животных и побеседовать с ними об их переживаниях по поводу Бананы. Если у вас возникнут какие-то вопросы, обращайтесь к нам в любое удобное для вас время.

Пэтти и Эллен

– Салли принесла это вчера из школы, – сказала Лайза.

– Это ее очень, расстроило? – спросил я.

– Что-то непохоже.

– Знаешь, по-моему, все это из разряда той чепухи, которая так беспокоит эту отвратную Люси Мейер.

– Детей все время что-то беспокоит, – заметила Лайза.

– Да, но они все-таки еще дети и им рано все время беспокоиться.

– Дети – те же люди, – ответила Лайза, – а люди постоянно из-за чего-нибудь волнуются. Все люди волнуются.

– И я в том числе, – сказал я.

– Тебе, малыш, не вредно поволноваться.

– Верно, на этот счет можешь не волноваться.

Она взглянула на меня как-то по-особенному:

– Мне понравилась сегодняшняя утренняя колонка.

– Все дело в том, что он был паршивым гимнастом.

Она улыбнулась:

– Ты видел заголовок?

– Что, не слишком удачный?

Она развернула пятую страницу газеты и показала мне:

– Лучшее сальто – напоследок.

– Хуже некуда!

– Ты в норме? – спросила она, глядя в зеркало и расчесывая волосы.

– Буду через пару часов.

– Ты как вчера вернулся домой, ты ведь не вел машину?

– Взял такси.

Лайза причмокнула губами и провела по ним тюбиком с помадой.

– Вот спасибо-то, – сказала она.

– А что, я вполне приличный малый.

Она посмотрела на меня:

– Но в тебе есть и кое-какие неприличности.

– Тебе же они нравятся.

– Ты прав, – улыбнулась она.

– Кромсаешь кого-нибудь сегодня? – спросил я.

– Несколько костяшек пальцев на руках. – Она вышла из комнаты. Мы не слишком часто целовали друг друга, уходя утром на работу. Иногда я на ходу бросал: «До скорого», или она говорила: «Я тебя люблю», но это было как раз то, что нам надо. Мы всегда спешили, а так оно всегда легче.


Этот рассказ представляется мне исповедью и расследованием одновременно. Моя жена то и дело мелькает в моем повествовании и, по-моему, заслуживает хоть нескольких слов, помимо упоминания о том, что она – талантливый хирург и занимается пластической микрохирургией. Она высокая и слишком тоненькая, у нее волосы цвета бронзы, она изучала историю искусств и биологию в Стэнфордском университете. Свое рабочее время она организовала таким образом, что оперирует по понедельникам, вторникам и средам. Остаток рабочей недели поглощают прием в кабинете, консультации и больничные обходы. В те дни, когда она оперирует, она пьет по утрам крепкий колумбийский кофе, в остальные дни – чай «Эрл Грей». По иронии судьбы работа над чужими руками плохо отражается на ее собственных. Кожа на ее ладонях и пальцах очень сухая и покрыта пятнами, ведь ей приходится обрабатывать руки не только перед операциями, но и в те дни, когда она не оперирует, между приемами в кабинете, когда она касается рук пациентов, осматривая их одну за другой, а среди них хватает рук с открытыми или недавно затянувшимися ранами, сочащимися кровью и гноем. Шершавость ее рук служит для нее незначительным, но вполне реальным источником огорчений, поскольку у детей она прочно ассоциируется с шершавыми руками. Жалуясь мне на это, она, не снимая, сдвинула обручальное кольцо и показала оставшуюся под ним узкую полоску гладкой, неповрежденной кожи. Мы оба воспринимаем этот город через призму наших профессий; среди ее пациентов встречаются секретари с синдромом перенапряжения, гораздо более серьезным, чем у меня, копы, покусанные питбулями, строительные рабочие, с раздробленными стальными балками большими пальцами, дети, которым фейерверком оторвало кисти рук, служащие из Коннектикута, оставшиеся без пальцев при попытке воспользоваться цепной пилой. Она здорово соображает во многих делах, моя жена, и я безмерно восхищаюсь ею. В противоположность моей – ее работа действительно приносит пользу людям.

Что еще? Она отдыхает за чтением исторической литературы; тут история и Китая, и испанской инквизиции, и Великих Моголов – правителей Индии. Она складывает свои книги и журналы штабелями со своей стороны кровати. Всего понемногу. Джейн Остин. «Молчание ягнят». Биография Толстого. «Ярмарка тщеславия». Салман Рушди. Удивительные рассказы о святых шестнадцатого века. «Мир в представлении Гарпа». Все, что угодно. Уложив детей спать, она любит почитать в постели. У нее есть такой очень удобный маленький светильник, который она прикрепляет сверху к книге. А рядом с пупком у нее родинка. В ней есть примесь сефардской крови, и поэтому пальцы ног у нее плоские, как у арабов, приспособленные для хождения босиком по песку, и эти арабские гены возобладали над моими англосаксонскими: у обоих наших детей пальцы на ногах арабского типа, и она гордится этим фактом. Она не смотрит телевизор. Ежедневно она прочитывает две газеты и тем не менее почти совсем не интересуется повседневной политической жизнью. Она прочла все основные труды по идеологии феминизма, написанные за последние сорок лет, и уверена, что мужчины и женщины почти несовместимы и что так будет всегда. Ей хватает бухгалтерского кошмара медицинской практики, и она предпочитает, чтобы деньгами семьи распоряжался я. Она стареет как красивый деревянный парусник: признаки износа, конечно, есть, но все контуры невредимы, и нужно-то всего чуть больше ухода и технического обслуживания каждый сезон. (Моя же модель старения напоминает медленно движущийся селевой поток. Я пристально изучаю в зеркале седые волосы, выдергиваю некоторые из них и считаю себя смешным.) Она еще не вступила в Организацию медицинского обеспечения. Она сильно устает, но обычно готова заниматься сексом, не желая упускать ни единого шанса. С тех пор как у нас появились дети, она становится все более и более ненасытной в постели. Каждые несколько лет мы, похоже, открываем для себя какой-нибудь новый способ разнообразить нашу половую жизнь, и с недавнего времени Лайза, как правило, предпочитает сначала оральный секс, и при этом она возбуждает себя руками. Так продолжается некоторое время, и по мере приближения оргазма она всего на секунду или две заталкивает мой пенис целиком себе в горло. Иногда я сам проталкиваю его туда. Потом мы катаемся по постели и вовсю трахаемся. Она часто просит меня врубать как можно круче, и я обычно отвечаю, что это и так достаточно круто, но она настаивает на своем. Она снова переключилась на противозачаточные таблетки, поскольку хоть и не имеет ничего против одного ребенка, но на самом деле не испытывает в нем потребности. У нее есть пара близких подруг – конечно же умных и энергичных женщин, несчастливых в супружестве, – и когда они ненадолго заходят к ней поболтать, то обычно устраиваются в потрепанных креслах «Адирондак» на веранде, пьют «бурбон» и курят сигареты. Их смех раздается то громче, то тише, а иногда в нем звучат слезы; а позднее, когда ее подруги уходят и Лайза, проводив их, возвращается в дом, видно, что она не завидует их жизни, а вполне довольна своей.

У нас есть одна вечная тема для дискуссии: я считаю, что общество катится в тартарары, а Лайза – нет. Разница во взглядах обнаружилась при первой же нашей встрече, когда она еще была начинающим врачом и работала в отделении «Скорой помощи». Я тогда сопровождал в больницу жертву вооруженной стычки с огнестрельной раной, намереваясь получить от его родственников какие-нибудь сведения. Лайза сидела с отцом пострадавшего в приемном покое, что-то рассказывая ему о легочной ткани в дыхательных путях, когда заметила меня и с раздражением в голосе спросила: «Кто вы такой? И чего вы хотите?»

Ее вопрос и поныне не потерял актуальности. Кем я был тогда? А был я парнем двадцати пяти лет, который вкалывал как каторжный, выходя на промысел в поисках криминала, и каждый день сломя голову бросаясь туда, где пахло сенсацией. Снимал крошечную квартиру в Бруклине, рано вставал, отправлялся в редакцию новостей, выполнял свою работу, поздно возвращался домой и прочитывал утренние выпуски всех четырех нью-йоркских газет. Что же касается второго вопроса, то хотел я Лайзу. И когда я, через два дня, прямо заявил ей об этом, она рассмеялась. В то время она собиралась выйти замуж за человека, который сейчас стал важной фигурой в «Ситибэнк». Я просто-напросто увел Лайзу у него из-под носа. Я был более напористым, красивее говорил и лучше трахал. Словом, использовал все имевшиеся у меня средства.

Ну что еще сказать о моей жене? Она – заботливая мать, и все потому, как мне кажется, что она дорожит жизнью. Ее отец стал одной из первых жертв СПИДа среди гетеросексуалов. В 1979 году он тяжело пострадал в автомобильной катастрофе, когда в него врезался пьяный подросток, удравший с места происшествия. В отделении «Скорой помощи» отцу Лайзы сделали переливание крови. В крови был вирус СПИДа; и после того, как он полностью оправился от перелома челюсти, перфорации печени и раздробленных костей ног, здоровье его неожиданно ухудшилось, и на него начала нападать одна инфекция за другой. Авария произошла, когда Лайза училась в колледже, и по мере того, как ее отцу становилось хуже, ее интересы смещались от дисциплин, имеющих отношение к человеческой природе, к изучению поведенческих реакций, и в конце концов сосредоточились на естественных науках. Ее приняли во все высшие медицинские учебные заведения, в которые она подала заявления, а ее выбор определился желанием помогать людям в их повседневной жизни. У нее бывают минуты удовлетворения и минуты разочарования, особенно в одном случае, когда ребенок лишился пальца по недосмотру взрослых. Она понимает, как работают мышцы, сухожилия и нервы, точно так же, как дирижер понимает сложную музыкальную партитуру. Она опубликовала в медицинских журналах несколько статей о методе сохранения нерва. Иногда она засиживается по ночам, размышляя о человеческих руках.

Должен ли я продолжать рассказ о моей жене? Думаю, что нет. Нет, по-моему, никакой необходимости пересказывать наши домашние разговоры в тот период, который я описываю за одним исключением. Она почти не участвовала в дальнейших событиях, и вообще было бы недопустимым упрощением рассматривать мои поступки как реакцию на наш брак или на мнимые недостатки ее характера. Это не так. Я был счастлив в браке. Моя жена умна, наблюдательна и добра, и, я думаю, это все, что необходимо знать. Я хочу здесь ее защитить. Какой-нибудь умник мог бы усмотреть ироническую подоплеку в любом слове, использованном мною для описания Лайзы (так «умная» можно истолковать в одном смысле, а «добрая» в другом); но на самом деле то, что случилось со мной, никак не связано с моей женитьбой на Лайзе, а определилось поступками четырех людей – Кэролайн Краули, Саймона Краули, еще одного человека и моими собственными. Мы составили эксцентричную труппу, найдя друг друга во времени и пространстве. К тому же в нашей скромной городской драме действовали и второстепенные актеры, и в свое время я расскажу о каждом из этих людей. Но моя жена не управляла событиями. Она просто каждый день ходила на работу и заботилась о детях, пока я выискивал неприятности. Это не делает ее ни беспомощной, ни блаженной дурочкой. Нельзя сказать, что она не знала о том, что происходит; моей жене свойственно исполненное внутренней силы бдительное спокойствие. Спешу добавить, что моя жена намного разумнее и мудрее меня.


Часом позже я, поеживаясь от бодрящего морозца, стоял на углу Восемьдесят третьей улицы и Бродвея и разрабатывал версию «убийства с подвенечным платьем». Ее звали Айрис Пелл, она с презрением отвергла своего приятеля по имени Ричард Ланкастер. Она была немного полноватой, привлекательной женщиной с темными глазами, неоднократно испытавшей разочарование в любви. Она распространяла ценные бумаги в крупной бухгалтерской фирме в Рокфеллеровском центре; он был средней руки администратором в страховой компании и запомнился сотрудникам своей учтивостью и тем, что носил изящный галстук бабочкой и стригся каждые десять дней. Айрис заявила Ричарду, что никакой свадьбы не будет и что она не желает его больше видеть; но он все же разыскал ее, выследил и подкараулил в китайской прачечной, как раз в момент ее закрытия. Как и сообщил Бобби, она действительно держала в руках только что взятое из химчистки подвенечное платье, когда обернулась на звук голоса Ланкастера. После нескольких выстрелов две пули, пробив один слой целлофана, платье, второй слой целлофана, ее зимнее пальто, кофту и лифчик, угодили прямо в сердце. Да, Бобби сказал правду, Айрис Пелл умерла, имея при себе подвенечное платье. Кругом полно было крови, но больше всего на полу, где она растеклась огромным жирным пятном, со следами множества ног и пыльным налетом, высохла, а потом опять стала липкой от растаявшего снега с обуви посетителей. Кто-то бросил сверху несколько газет, но от этого не стало чище. Я заметил, как детективы кивнули владельцу прачечной, который не спал всю ночь, ожидая, когда они закончат свои бесконечные хождения, и как мальчик-китаец в футболке, с чавкающим звуком шмякнув мокрую швабру прямо в темное пятно, начисто стер то, что осталось на месте происшествия от Айрис Пелл. Старания мальчика со шваброй не могли не вызвать уважение, ведь он хорошо знал Айрис и глубоко переживал ее гибель.

Ричард Ланкастер – вчера обычный гражданин, а сегодня преступник – скрылся. Но, как потом выяснилось, недалеко. Домой к себе он не пошел, а отправился в кино. Взял билет в кассе-автомате, скушал бифштекс в дорогом ресторане, дал прилично на чай официанту. Позднее видели, как он исступленно что-то набирал на ноутбуке, а потом пил за здоровье стоящего перед ним кресла. В то же утро, как раз когда я ехал в поезде из центра на окраину, его обнаружила на парковой скамейке одна бегунья трусцой, совершавшая променад на Бруклинских высотах, где взору восходящего солнца открываются плавные очертания нижнего Манхэттена. На Ланкастере был его рабочий костюм, в кармане которого нашли бумажник со всеми документами; в руке была зажата записка: «Я убил Айрис». Он выстрелил себе в рот и остался сидеть на скамейке, и кровь, капавшая сквозь щели между деревянными планками, скопилась в лужицу, а потом тоненькой струйкой потекла вдоль пешеходной дорожки навстречу сияющей небесной голубизне.

Но он не умер. Другая женщина, случайно оказавшаяся у окна своей квартиры, видела, как Ланкастер выстрелил в себя, и вызвала полицию. Врач «скорой помощи», быстро прибывшей на место, обнаружил, что самоубийца хотя и разворотил себе часть щеки, черепа и левый глаз, был еще вполне живым – настолько, что умолял позволить ему умереть в карете «скорой помощи». Странность заключалась в том, что полиция не смогла найти пистолет рядом со скамейкой, где он в себя стрелял. Женщина, вызвавшая полицию, заявила, что видела какую-то странную фигуру (возможно, это был бомж), склонившуюся сразу после выстрела над осевшим на скамейке Ланкастером, но только она не сумела как следует рассмотреть ни его самого, ни чем он там занимался, а заметила лишь, что он выпрямился и, бросившись со всех ног в сторону, скрылся в утреннем тумане.

Мне понадобилось еще два часа, чтобы собрать всю эту информацию, и, вернувшись из Бруклина, я мучительно раздумывал, как на этом материале состряпать полноценную колонку на послезавтра. У меня были факты, но, за исключением мальчика-китайца со шваброй, никакого эмоционального содержания, никаких берущих за душу речей. Я не смог связаться с семьей Айрис Пелл, а расспрашивать дальше сотрудников Ричарда Ланкастера не имело смысла. («Ричард Ланкастер был отличным работником, никогда ни на что не жаловался», – заявил сотрудник страховой компании по связям с общественностью.) Бывшая жена Ланкастера давно уже сняла трубку с рычага телефона и, наверно, вздохнула с облегчением, прибегнув к тому смешному способу, с помощью которого мы прячемся от постигших нас несчастий.

Я уткнулся в работу, и именно в это время мне позвонила Кэролайн Краули. Как только я услышал ее голос, у меня в кончиках пальцев возникло то же самое ощущение нервного возбуждения, которое я обычно испытывал перед игрой школьной футбольной команды, когда, уже стоя на поле, в спортивной форме и бутсах, мы видели толпу на трибунах и слышали, как громкоговоритель со скрипами и скрежетом возвещает: «До начала игры осталось десять минут».

– Я пыталась связаться с вами, – сказала она. – Вы рано ушли.

– Я гонялся за материалом.

– Вы помните наш разговор? – спросила Кэролайн.

– Я помню, что выдал во хмелю прочувствованную речь. Аудитория прослезилась.

– Вовсе нет, вы говорили очень сердечно.

– Да? Отлично.

– Итак, – начала она, – что вы обычно едите на ланч?

– Все, что угодно.

– Почему бы вам не зайти ко мне и не отведать все, что угодно?

Я ничего не ответил.

– Ну, что же вы молчите? – донесся до меня голос Кэролайн.

– Я улыбаюсь, – откликнулся я. – Вы хотели, чтоб я улыбнулся, вот я и улыбаюсь.

– Надеюсь, вы делаете и еще кое-что?

– Да, например, флиртую по телефону с необыкновенными женщинами.

– Они флиртуют с вами, хотите вы сказать.

– Только когда им от меня что-то нужно.

– Мне нужно всего лишь, чтобы вы заглянули ко мне ненадолго. Вполне невинная просьба.

– У вас еще есть что мне показать? Вроде фотографий трупа вашего мужа в папках? Какая-нибудь аккуратненько подшитая чепуха?

– В два вам удобно? – спросила она, пропустив мой вопрос мимо ушей. – И учтите, джина с тоником больше не будет.

– Ну, тогда я наверняка смогу судить обо всем здраво и объективно.

– Конечно, – ответила она, – изобретайте мотивы, ну и что там еще нужно.

– И для вас тоже?

– Для меня? Зачем? Мои мотивы вполне ясны, – сказала она. – Я ищу спасения.

– А разве все мы не ищем того же?

– Не так, как я, – неосторожно вырвалось у нее.

Так вот в чем дело… В ее замечании я уловил какое-то особое настроение, проник в мрачные глубины, услышал признание в соучастии в чем-то. Да. Я, конечно, сказал ей «да».


Был почти полдень, и я, не зная, как убить время, в нервозном состоянии прошелся по улице, до блеска вычистил ботинки у парня, который, по его словам, собирался сравняться по богатству с Биллом Гейтом, а потом зашел в видеосалон и отыскал фильмы Саймона Краули. Я взял в руки одну из блестящих, завернутых в целлофан коробок: «Мистер Лю» – это вторая работа выдающегося молодого кинорежиссера, которого постигла трагическая, безвременная смерть. Двадцатишестилетний Саймон Краули снял «Мистера Лю» всего за четыре недели. Фильм произвел сенсацию на…»

Продолжительность фильма составляла шестьдесят две минуты, и коль скоро я собирался снова повидать Кэролайн, то просмотр одного из фильмов ее покойного супруга мог оказаться отнюдь не лишним. Вернувшись в редакцию, я незаметно проскользнул в незанятый конференц-зал и запустил пленку. В кинофильме, действие которого происходит в Нью-Йорке, фигурирует чернокожая женщина—машинист поезда подземки Ванесса Джонсон. Мир стремительного движения по темным коридорам к отбросам и крысам и красным сигналам, сменяющимся зелеными, два луча фар поезда, мчащиеся впереди нее, словно вечно ищущие чего-то. Ванессе около тридцати пяти лет, она не замужем, у нее трое детей; она уверена, что больше не вызывает у мужчин никаких чувств. Ей приходится иметь дело с ворами, которые крадут медный сигнальный провод из тоннеля и укладывают его поперек рельсов, чтобы проносящиеся поезда перерезали его; она сталкивается с бездомным человеком, которому случайно отрезала руку, переехав ее на своем поезде, когда он пьяный валялся на путях. Ее лицо ничего не выражает, в глазах ни малейшего проблеска надежды. Кажется, что единственной отрадой ей служит разбитый кассетный плеер, по которому она слушает «Реквием» Моцарта от начала до конца, запуская ленту как раз в начале своей смены. Однажды вечером она замечает пожилого китайского бизнесмена. Он ездит на ее поезде каждую ночь, всегда входя в него на одних и тех же тактах музыки. Она видит его в боковом зеркале кабины машиниста, наблюдая, как он входит и выходит, всегда одетый в сшитый портным костюм. В конце концов они заговаривают друг с другом. Его зовут мистер Лю. Он расспрашивает ее, и она скупо рассказывает о себе, давая при этом понять, что она не прочь узнать о нем побольше. Мистер Лю управляет оптовым магазином, торгующим скобяными товарами, в китайском квартале и каждый вечер ездит домой в Квинс. После нескольких встреч, отмеченных неловкостью и напряжением, Ванесса отдается ему, настаивая лишь на том, чтобы он не ласкал ее между ног руками. Много лет тому назад что-то произошло, и он невольно напоминает ей об этом, когда… он кивает в знак согласия. Он нежен с ней, но все же в его манерах сохраняется некоторая сдержанность. Он предпочитает не говорить с ней о себе, сообщая лишь то, что до 1970-х годов жил в Китае. Фильм исполнен сильной и странной чувственности, поскольку хотя ни один из героев не был сексуально привлекательным в обычном смысле, оба они явно истосковались по той страсти, которая до сих пор обходила их стороной. В конце концов Ванесса узнает, что мистер Лю страдает серьезной болезнью сердца – каждый раз, когда они занимаются любовью, он в буквальном смысле рискует жизнью – и что во время культурной революции он был одним из палачей Мао Цзэдуна. В длинном и горестном монологе, стоя на обзорной площадке Эмпайр-Стейт-Билдинга в окружении туристов, снимающих друг друга видеокамерами и поедающих мороженое, мистер Лю рассказывает ей, что собственноручно казнил более восьмисот мужчин и четырнадцать женщин, одна из которых была беременна. Далее он сообщает Ванессе, что перестал понимать мир, зная лишь, что сам он играет в нем зловещую роль. Признается, что после того, как иммигрировал в Америку, остро возненавидел чернокожих, считая их грязными и тупыми. У него, по его словам, никогда не было семьи, и он жалеет, что его жизнь сложилась так, а не иначе. Он верит, что Ванесса – прекрасная женщина, «достойная уважения». Он хочет, чтобы хоть кто-нибудь знал, что он испытывает угрызения совести за все, что совершил. Он боится, что внезапно умрет, к примеру поднимаясь по лестнице или переходя улицу. Он спрашивает Ванессу, позволит ли она ему задать «очень кошмарный вопрос». Она отвечает «да». Тогда он заявляет, что, как ему кажется, он может спровоцировать у себя фатальный сердечный приступ и хотел бы попытаться это проделать, занимаясь с ней любовью, чтобы умереть не в одиночестве, а в объятиях женщины. Она обещает подумать. Через несколько дней она говорит «нет». Он воспринимает ее ответ почтительно и спокойно. В тот день, когда они должны были встретиться снова, ей сообщают, что он умер, поднимая тяжелый ящик у себя в магазине. Лента заканчивается мучительно долгим планом с Ванессой в кабине вагона подземки, под звуки «Реквиема», то взмывающие ввысь, то низвергающиеся обратно на землю, станциями и пассажирами, проносящимися мимо, гипнотизирующими, изматывающими глазами Ванессы, которая их вроде и видит и как бы не замечает, и ее лицом, печальным и загадочным.

Это и вправду был выдающийся фильм, и, вспомнив фотографии, которые я разглядывал прошлым вечером, я подумал, что судьба Саймона Краули показалась мне неразрывно связана с унылым образом мистера Лю. Смерть Краули, как это ни странно, теперь вызывала у меня чувство утраты. Если отбросить навязчивую рекламу в сфере культуры, то остается некто, о ком есть что сказать.

Ровно в два, отрезвленный просмотром ленты, я поднимался на лифте в квартиру Кэролайн Краули. В кабине я был не один, а вместе Сэмом Шепардом. Он направлялся парой этажей выше, вероятно, в гости к другому такому же обаяшке. В том, как напряженно он смотрел прямо перед собой, угадывалось нежелание быть узнанным. Он все еще был красив, но выглядел чертовски плохо, с отвисшей под подбородком кожей и потухшими глазами. От него не ускользнуло, что я беззастенчиво пялюсь на него.

– Эй, приятель!

Лифт открылся, я вышел и на мгновение задержался перед черной дверью, ощущая себя как-то странно из-за того, что я опять здесь, ведь не прошло еще и двенадцати часов, как я, шатаясь, вышел отсюда прошлой ночью. Для меня в этом содержалась и необычность, и глубинная логика ситуации; нам, я думаю, всегда очевидны наши непреодолимые влечения, даже если они нас и пугают.

После моего стука дверь открылась мгновенно. На сей раз на Кэролайн были джинсы и белый кашемировый свитер; волосы собраны сзади в «конский хвост».

– Я ехал в лифте с Сэмом Шепардом, – сообщил я.

– У него приятель наверху.

Квартира была залита бледным светом зимнего дня и казалась больше, чем накануне вечером. Я заметил на ковре свежие следы пылесоса.

– Я приготовила для нас небольшой ланч, – объявила Кэролайн.

Я проследовал за ней в столовую, где на длинном столе красного дерева было выставлено угощение, состоявшее из супа и сандвичей. В центре стола красовалось блюдо с апельсинами невиданных размеров.

– Прошлой ночью… – начал было я.

– Прошлая ночь была как раз то, что надо, – прервала она меня.

Я не понял, что она имела в виду.

– Вы не ожидали знакомства со мной, – продолжила она. – Я увидела вас через зал и сразу решила, что поговорю с вами. Я знаю, это… это странно, но я подумала, что вы наслушались всех этих бредовых сплетен, которые людям не лень сочинять, и это было очень… хорошо, вы должны понять, мой… Чарли… очень серьезный бизнесмен, очень надежный и все такое, но не слишком интересуется тем, что случилось со мной и Саймоном… – Она взяла с блюда апельсин и начала его чистить. – Мне кажется, я столкнулась с небольшой проблемой, и это здорово меня беспокоит. – Она подняла глаза. – Я хочу сказать, если бы просто беспокоило, это была бы ерунда. Но это нечто большее.

Мы практически не знали друг друга, но между нами уже существовала какая-то странная близость. Ей, видимо, было крайне необходимо что-то мне рассказать, каким-то образом объяснить суть своих затруднений, и мне пришло в голову, что, возможно, речь пойдет о таких вещах, о которых, по ее мнению, ее жениху лучше не знать. Ведь если бы она могла рассказать об этом ему, зачем ей понадобилось бы сообщать их мне? Я уже начал было задаваться вопросом, не была ли Кэролайн Краули попросту очень одинокой. Нет, не в том смысле, что у нее не было компании, такая женщина, как она, всегда имела соответствующее окружение, а внутренне, по сути, одинокой; кроме того, я гадал, неужели она не может избежать неприятностей. Она была блестяща и прекрасна, хотя и выглядела немного не в себе. Ее желание рассказать мне о своей небольшой проблеме свидетельствовало о неустроенности ее жизни и еще, как мне показалось, о том, что проблема была вовсе не такой уж мелкой.

Кэролайн начала расставлять на столе тарелки с сандвичами.

– Вы, возможно, обратили внимание, что в статьях о Саймоне, которые вы прочли прошлым вечером, обо мне не было ни слова. Понимаете, мы не устраивали шумной свадьбы с кучей гостей, да, собственно, я встретила его незадолго до его конца. То, что мы были женаты, стало известно только после его смерти. Я сразу же улетела в Мексику и прожила там несколько месяцев, чтобы не иметь дела с телевизионщиками и вообще с людьми такого сорта.

– С людьми такого сорта, как я. – Я взял сандвич. – Журналистами из разряда провокаторов.

– Вот именно.

– Как вы познакомились с Саймоном?

– Случайно. – Она разделила апельсин на восемь долек и разложила их в ряд на плоской тарелочке. – В то время я… Я тогда крутилась вовсю, вы понимаете, о чем я говорю. Я прожила уже несколько лет… – Она запнулась, и по ее жесту я понял, что здесь кроется какая-то история, случившаяся с ней еще до ее приезда в Нью-Йорк, но она, как мне показалось, старалась отделаться от воспоминаний, мешавших ей сосредоточиться. – Я тут, в Нью-Йорке, жила, знаете, ну как от всего уставшая хорошенькая игрушка. У меня почти совсем не было денег, и я… а вокруг всегда вертелись такие, ну, нормальные ребята, но я так устала, знаете, ну просто до смерти устала, мне надо было ходить на разные там вечеринки и все такое… Я в Калифорнии осталась совсем не у дел, но в Нью-Йорк приехала просто посмотреть на него, ну, понимаете, увидеть что-то другое.

Я неопределенно кивнул, смутно понимая, о чем идет речь. И только потом мне стало ясно, что Кэролайн излагала до смешного упрощенную и вряд ли правдивую версию того, почему она приехала в Нью-Йорк; да, только позднее я понял, что причины этого переезда коренятся в ее прошлом, а его следствия проявились как раз в настоящий момент где-то. Но сейчас, наблюдая, как Кэролайн вертит в руках корку от апельсина, я знал только, что она выглядит крайне встревоженной.

– Кажется, я прожила здесь достаточно долго и должна была понять, что стоит кое о чем серьезно задуматься, – продолжала она. – Я хочу сказать, это жестокое место и надо точно знать, почему ты здесь. А если ты этого не знаешь…

– То попадешь в большую беду.

– Да, попадешь в большую беду, потому что тебя так или иначе либо втянут в какую-нибудь историю, либо сожрут. Так случилось с моей подругой. Она начала курить крэк, и больше я с ней не виделась, а потом она вдруг объявилась, такая жутко тощая и больная, и нам пришлось отправить ее обратно в Техас на автобусе. – Кэролайн сунула в рот дольку апельсина. – Короче говоря, в то время у меня не было работы, и я обратилась в агентство и получила место – отвечать на телефонные звонки в приемной адвокатской конторы, – где я могла бы сводить концы с концами. Я проработала там всего дня три, как вдруг один из адвокатов, из тех, что постарше, спросил меня, не пойду ли я с ним куда-нибудь выпить после работы. Он был очень важным и все такое, но только какой-то правильный и, наверное, ничего не понял обо мне… Я даже никого не присматривала, одевалась очень скромно и почти не красилась. Я вовсе не хотела, чтоб на меня обращали внимание, мне хотелось какой-то стабильности, и все равно он уговаривал меня пойти с ним, так вот, он выглядел в своем костюме, с седыми волосами и все такое, ну, может, лет на сорок пять; он казался таким довольным собой, будто он только что заработал миллион долларов или около того, и кто его знает, но в нем было, действительно было что-то привлекательное, но… что ж, я повидала кое-кого в Калифорнии, они были весьма необычными людьми… Я сказала, что это очень любезно с его стороны, но я не могу. А поскольку он все-таки был юристом, ему требовалось разумное объяснение, и он спросил меня, что мне мешает – моральные принципы или он не в моем вкусе. Вот как он это сформулировал. Я малость разозлилась и сказала, что он не в моем вкусе. – Кэролайн откусила кусочек апельсина. – На следующий день дама, которая заведовала персоналом, уволила меня, когда я вернулась с ланча. Она сказала, что так дело не пойдет…

– Он велел ей это сделать.

– Конечно. Я сразу встала и ушла и пошла куда-то к югу от Мидтауна, понимаете, просто вот так шла и шла, целый час, наверное… знаете, как это бывает приятно, когда холодно на улице, и вот я гуляла и завернула в какой-то захудалый бар в конце Бликер-стрит. Правда, там было тепло. Ну я и решила посидеть и подумать, а тут вошел Саймон… его нетрудно узнать, он ведь ни на кого не похож. Я видела его фильмы и «Мистера Лю» два раза смотрела. Он был один, и когда заметил меня, подошел и спросил, может ли он угостить меня чем-нибудь покрепче, я согласилась, ну, мы с ним посидели и немного поговорили. И я тогда подумала, что в жизни он еще хуже, чем в журналах и по телевизору. Короче говоря, этакая уродина в ковбойских сапогах. Вы подумайте, ну что может быть глупее ковбойских сапог в таком городе? Но, знаете, мы так здорово поговорили. Он все расспрашивал меня о моем детстве. – Она съела еще одну дольку апельсина. – Например, была ли на заднем дворе веревка для белья, на которой сушились футболки, нижнее белье и джинсы; и мне стало ужасно смешно, но я сказала, что была; а у нас и правда была точь-в-точь такая веревка. И отцы у нас оба занимались физическим трудом… мой отчим работал водителем грузовика. Интересно, почему он уделял мне столько внимания?

– Ну, привет!

– Да ладно, проехали; так вот, вокруг Саймона вертелось много разных женщин после того, как о его фильмах заговорили. Я читала о нем в журналах и, конечно, думала, что он такое же ничтожество, как и большинство в Голливуде… но он был совсем другой. Тогда в баре мы просто разговаривали. И Саймон сказал, что он должен уйти… что какие-то люди ждут его у черта на куличиках. Шерон Стоун, что ли, или кто-то еще. Я подумала, что вот все и закончилось, поговорили, и хватит. Но он подвинулся ко мне поближе и сказал, что хочет задать мне вопрос, один бредовый вопрос, но выглядел он при этом вполне серьезным. Причем с него хватит простого «да» или «нет». – Кэролайн взглянула мне прямо в лицо, что-то в ее голубых глазах заставляло меня не верить ей. – Он сказал – это все, что он хочет от меня услышать. «Да» или «нет». Я ответила: «Ладно, давай». А Саймон и говорит: «Я хочу на тебе жениться». Ну, я решила, что он спятил, и чуть не расхохоталась. Но вдруг поняла, что он не шутит, и мы некоторое время сидели и молчали. Я смотрела в окно прямо перед собой и думала о том, какой же он урод, но как умеет держать фасон, и, наверное, именно это и было в нем таким привлекательным. А потом я просто сказала, что… то есть я сказала «да».

– Вы встретили его в баре, он сделал предложение и вы согласились? – спросил я. – И все это меньше чем за час?

– Да.

– Никогда в жизни не слышал ничего смешнее!

– Согласна.

– Хотя и очень романтично.

– Нет, – поправила она, – это полный бред.

– Но вы ведь пошли на это.

Она кивнула:

– Он записал мне номера всех своих телефонов, взял мой адрес и сказал, что теперь ему надо кое с кем встретиться и что ему ужасно жаль, но завтра он обязательно даст о себе знать. Я подумала, может, он поцелует меня или что-то в этом роде, но он просто взял и ушел. На улице его ждала машина. А когда я вышла из бара, ну, может, минут через пятнадцать, машина ждала и меня. Он велел своему водителю вызвать другую машину.

Я покончил наконец со своим ланчем. Кэролайн взяла из вазы апельсин и протянула его мне.

– Возьмите, вкусный, – сказала она.

– А что было потом?

– Я вернулась домой на той машине и никак не могла понять, что все это значит и стоит ли принимать это всерьез. Я тогда всю ночь просидела около телефона, но он не позвонил. На следующий день я получила пакет из Лос-Анджелеса; его послал Саймон в то же утро. В нем была пленка и обручальное кольцо… и тогда я и в самом деле не знала, что и думать. То есть, я хочу сказать, это было странно и даже как-то таинственно. Я покажу вам пленку, если хотите.

– Это вы все к чему-то ведете?

– Можете не сомневаться.

– Я хочу сказать, это, конечно, интересно, не поймите меня неправильно…

– Нет, нет, вы все поймете.

Мы прошли в гостиную. Она взяла видеокассету с этикеткой, на которой было написано ВЗГЛЯНИ НА МЕНЯ, КЭРОЛАЙН [ПЛЕНКА 11], и вставила ее в видеоприставку.

– Вы должны понять, что он не был обычным человеком, – сказала она. – Он был одержим страстью делать вот такие короткие ленты. Просто одержим. Он не любил писать ничего, кроме сценариев, и поэтому обычно снимал эти ленты. Что-то вроде дневников. Он вообще делал самые разные фильмы. То есть это был его конек, он считал кино высочайшим искусством; изображение уничтожило печать, текст и весь подобный хлам. Он создал целую философию… ну да ладно, сами увидите.

Она задернула шторы, погрузив комнату в темноту, а потом села рядом со мной на диван и принялась свертывать сигарету, пока я смотрел на экран.


[Импульсные помехи заканчиваются, появляется изображение: стол и стул на кухне дорогого дома. В глубине кадра темное окно, цифровые часы показывают 1:17 ночи. Проходит несколько секунд; затем вне кадра слышится вздох. В кадре появляется спина Саймона Краули, он идет к стулу, неся сигарету и пепельницу. Он небольшого роста, тощий, с дряблым животом. Он садится и пристально смотрит в камеру, затем мимо нее; его взгляд спокоен. Темные волосы падают вперед, закрывая пол-лица; время от времени он откидывает их. У него лицо неправильной формы, а губы и нос слишком длинны. Но глаза… в его глазах светятся проницательность и подвижный, острый ум. Он еще раз протяжно вздыхает. ] Ладно. Эй, Кэролайн! Я снова в Бель-Эйр, приехал из Лос-Анджелесского аэропорта с час назад. В самолете все время думал о том, что женюсь на тебе. Я непрестанно думал об этом, и одна вещь не давала мне покоя: я считаю, что меня тяготят общепринятые клятвы, любые, какие бы мы ни решили произнести. Фактически решать тебе, я просто соглашусь с ними. Это не пустая формальность и не манера выражаться, это то, что я есть – как тебе известно, у меня ненасытная потребность что-то говорить, Кэролайн, и «я согласен» не годится. Это просто не пойдет. [Он затягивается сигаретой, его глаза при этом щурятся от напряжения, можно подумать, что он вытягивает мысли прямо из горящего кончика сигареты. ] Так что причина, по которой я сегодня ночью нахожусь здесь, ну, где-то там примерно через тринадцать идиотских часов после нашей встречи, заключается в том, что я хочу принести свою клятву тебе сейчас, сию же минуту. Мне так лучше. Я точно не знаю, что собираюсь сказать, но когда все будет сказано и сделано, это и будет мой брачный обет. И я записываю это на видеопленку. Очевидно. Прости мне это, если сможешь. Я полагаю, тебе придется многое прощать мне. [Смотрит вниз, улыбается самому себе. Затягивается сигаретой. ] Итак, попрощавшись с тобой, я пообедал с Шерон Стоун. Она хочет сняться в моем новом фильме. Мы обсуждали это. Она все еще выглядит довольно мило. Это был ничем не примечательный разговор. То есть я хочу сказать, что я разговаривал с Шерон Стоун, а думал о тебе. Девушке, с которой только что познакомился, да? Сегодняшней девушке из бара. Красавица Шерон Стоун не интересовала меня. Она не возбуждала меня. Но ты, Кэролайн, мне сразу безумно понравилась, я почувствовал такое влечение, какого не испытывал давным-давно… И я все это время думал о тебе, Кэролайн, и вспоминал то время, когда я в детстве был помощником официанта и помогал убирать грязную посуду и все такое. Я рассказал тебе, что был помощником, но официанта, правду сказать, я никогда никому не рассказывал, что со мной случилось, о чем я узнал… [Он вынимает из нагрудного кармана коробку спичек и вертит ее в руках. ] Понимаешь, я жил в доме отца, в Квинсе, когда учился в средней школе. Я пересмотрел множество фильмов, по четыре-пять фильмов каждую субботу, и брал кассеты напрокат, потому что у меня не было денег. Мой отец хотел, чтобы я получил разрешение работать электриком по обслуживанию лифтов, но это было не по мне. Но я все равно ему помогал. В профсоюзе сказали, что меня могли бы временно оформить учеником. Иногда я ходил с ним по вызовам. У него было много заказов, в старых домах в центре. Но я не желал провести таким вот образом всю жизнь. Поэтому мне было необходимо получить работу, и я получил ее в качестве помощника официанта в заведении под названием «Кафе у Данте», которое когда-то кое-как трюхало в Виллидже вплоть до закрытия. Мне нравилось работать в Виллидже из-за всяких там альтернативных кинотеатров. Я мог уходить в одиннадцать и еще успевал на сеанс. Довольно скоро я понял, какое это замечательное место, сколько телевизионщиков и писателей Нью-Йорка имели обыкновение наведываться туда; там бывали даже некоторые профессиональные спортсмены, Деррил Строберри, к примеру, когда он был еще знаменит, и прочая публика такого рода, а также модели и японки с маленькими черными сумочками. Там вечно щелкали фотоаппаратами, делая моментальные снимки, и раздавали фотографии, создавая мгновенную мини-сенсацию из знаменитости… [Он встает и уходит. Кухонные часы показывают 1:21 ночи. Он возвращается со следующей сигаретой и закуривает ее] Великое было дело – получить эту работу. Я смог наблюдать за людьми. Я сумел понять, как ведут себя богатые и знаменитые. Конечно же я был никто, пустое место, тощий как скелет помощник официанта. Это была тяжелая работа. В конце каждой смены от меня воняло смесью кухонных отбросов, сигарет и всякой прочей дряни, въедавшейся в руки. Через некоторое время я начал узнавать постоянных посетителей, и если им требовалось меню или пепельница, в общем, все, что угодно… я был незаметным. Я был просто мальчиком в белой рубашке с галстуком-бабочкой. Иногда туда заходили модели, настолько красивые, что я выходил в туалет и мастурбировал там. Приходилось. Я мог делать это стоя, укладываясь секунд примерно в двадцать. Однажды, когда я занимался этим, из маленького лаза, ведущего в кладовку, вылезла крыса. Я узнал, как люди сорят деньгами. Пара человек выбрасывает несколько сотен долларов на еду и выпивку. Я получал приличные чаевые и купил видеокамеру. Я просто привык ко всему подходить как к сюжетам для съемки фильма: люди спорят, баржи плывут по реке, да мало ли что еще. Я проработал в «Кафе у Данте» уже, наверное, с год, как вдруг туда начала приходить та очень красивая модель, которую звали Эшли Монтгомери. Теперь все о ней забыли, потому что в конце концов она, скажем так, вышла замуж, так сказать, за богатейшего человека в Кувейте. Она была высокого роста, практически с лучшей в Америке задницей и длинными прямыми черными волосами; она была совершенством. В течение шести месяцев она красовалась на всех обложках. В диалогах с самим собой я ручался, что никому не найти женщины прекраснее ее. Но было бы ошибкой, прискорбной ошибкой сказать, что я полюбил Эшли Монтгомери сразу же, как только увидел ее входящей в «Кафе у Данте» в тот первый вечер. [Он качает головой, недовольно скривившись. ] Можно принять исполняемую на гобое музыку на заднем плане и смех и маленькие столики. И можно принять, что ее проникновение в мое сознание было устроено с какой-то дьявольской хитростью. [Кажется, что погрузился в отрешенное состояние, в мир волшебных грез. ] Да, такое можно принять. Но неверно было бы сказать, что я влюбился в нее мгновенно. Нет, такая терминология представляется недостаточной, на что, собственно, всегда жалуются адвокаты, когда они вырабатывают контракт на съемку фильма. Недостаточно было бы сказать, что я любил Эшли Монтгомери. Она убила меня. И я вовсе не шучу. Да, в определенном смысле она меня убила. Эшли Монтгомери убила меня. Я для нее не существовал… [Он больше не смотрит в камеру, а, сидя в клубах табачного дыма, поднимающихся и вихрем закручивающихся вокруг него, пристально глядит в другую сторону в застывшем свете лампы, безжалостно подчеркивающим неправильные черты его лица. ] Я могу вспомнить все, что с этим связано: как она скользила взглядом по залу, войдя в ресторан и отыскивая других людей, реальных людей, а вовсе не кого-то там сидящего для мебели. Она меня не видела. Она просто… меня… не… видела. Я понимал это точно так же, как я понимаю, что дышу, черт меня побери. Я имею в виду, что большинство людей, обводя взглядом зал, встречаются глазами с кем-то, кто обратил на них внимание, и тогда они делают одно из двух: они либо перехватывают его взгляд и удерживают, желая испытать мимолетное волнение, либо, моргнув, отводят глаза в сторону. Моргание – это физиологический знак перехода. И все. Оно красноречивее любых слов говорит всякому: «Я иду дальше, а то, что я вижу, меня нисколько не интересует». Хотя оно и доказывает, что хотя бы нечто зафиксировано… [Он закрывает глаза и вздыхает, возвращаясь к прежним воспоминаниям. Его глаза снова открываются. ] Но Эшли Монтгомери не моргала, когда отводила от меня взгляд. Почему? Да просто меня там не было. Я был ложкой в какой-нибудь чертовой кофейной чашке, отпечатком большого пальца на говенных обоях. Я был пылинкой, порхавшей в непроглядном мраке комнаты. Меня, блин, вообще там не было. Она убила меня. Я, бывало, шел домой и орал на всю подземку. Иногда, когда я был на кухне, а она сидела в зале, за столиком, я отвлекал себя от мыслей о ней тем, что резал себя легонько одним из кухонных ножей. Просто маленький порез… клеймо раба. Но это никогда не срабатывало. Я как-то раз даже отрезал крошечный кусочек кожи с пениса в мужской уборной, просто чтобы доказать, как сильно я ее люблю. Когда она приходила, я обычно платил другому парню, чтобы поменяться с ним столиками. Я собирал окурки ее сигарет, а в кармане у меня всегда лежала пачка «Зиплока». На каждой сигарете был похожий отпечаток губной помады… Да, я и это запомнил… неровное колечко губной помады, и начинался он на четверть дюйма выше конца фильтра. И все разных оттенков. Я тогда еще сообразил, что цвет помады всегда соответствовал цвету ее одежды. Если вечером она приходила в черном платье, значит, помада была темно-красной. А когда платье на ней было светлым, тогда и помада – посветлее… Я думаю, каждый из нас фетишист. Эшли Монтгомери пользовалась шестью оттенками. Я был потрясен, когда обнаружил…

Я наклонился вперед и нажал кнопку «пауза».

– Он что, дает там брачные обеты?

Кэролайн резко повернулась ко мне:

– Да, Саймон был таким.

– Оригинал.

Она улыбнулась, а я продолжил просмотр.

Саймон:…новый цвет. Ей стоило только войти, а я уже знал, какого цвета у нее сегодня губная помада. Иногда я сразу уходил в уборную или ждал, когда смогу уйти домой. А дома раздевался, ложился в постель и раскладывал окурки у себя на груди. Я совал их под язык, втыкал в уши, в ноздри и раз даже себе в задницу. От губной помады пахло духами, от нее исходил тончайший аромат, и тогда я… в общем, тогда я делал то, что обычно делают в таких случаях, то есть «серьезное дело». Я не считал это чем-то порочным. Она была фетишем, красивым фетишем. Через несколько недель Эшли вроде бы начала меня узнавать… улыбка, мимоходом брошенная любезность. Возможно, она что-то почувствовала… мое трепетное внимание, что ли. Я пыхтел изо всех сил, старался убрать ее тарелку как можно быстрее, словно торопя ее уйти. Я понимал, что мне необходимо держаться за свою работу. Я стал лучшим помощником официанта в «Кафе у Данте». Меня хотели сделать официантом, но я отказался. Официанты, как я заметил, были слишком заняты. Они не могли стоять у задней стены зала и изучать людей. Это мог делать я. Я мог наблюдать, как она разговаривает, я мог наблюдать, как она слушает, как достает сигареты из сумочки, а потом курит их и бросает в пепельницу. Обычно она приходила с компанией где-то раз в неделю. Актеры, телевизионщики, бродвейский люд. Платил всегда кто-нибудь другой. Эшли никогда даже не пыталась заплатить, ни разу. Обычно она была одета в потрепанные джинсы и бейсболку, и это было здорово, но иногда она появлялась облаченная в норку до самого пола, и это тоже было потрясающе. Мужчины не пугали ее – это, несомненно, самое эротическое качество женщины. Она любила мужчин всех мастей. Она выглядела чуть моложе своего возраста. Ей было двадцать шесть лет. Она умела быть остроумной и находчивой. Похоже, что больше времени она проводила с киношниками. С несколькими мужиками в возрасте, с режиссерами. И особенно с одним мужчиной. Он был ее новым ухажером, и, на мой взгляд, это выглядело довольно серьезно. Боже мой, как же внимательно я следил за ними! Она прислушивалась к нему. Он понимал ее. Иногда они занимали столик в задней части зала и просто сидели там, читая, изредка он читал ей вслух. Однажды я увидел, что он читает ей «Исповеди св. Августина». Я нашел эту книгу и прочитал ее. Какая же чертовски классная вещь, такую только и читать вместе! Пару раз они просидели до закрытия. По всему было видно, что они получали друг от друга огромное удовольствие. Это касалось и секса, но и массы других вещей тоже. Он не уступал ей в жизненной энергии. И вот он сидел, полный жизни, вдыхая дым сигарет других мужчин, в выглаженной рубашке, и читал св. Августина одной из самых красивых девушек в городе. Однажды он принес большой ящик со льдом. Было еще рано, не больше шести вечера, и ресторан был закрыт. Ящик висел у него на плече, и он отнес его на кухню. Там лежали четыре желтоперых тунца, не меньше чем фунтов по сорок каждый. Я прямо оцепенел от благоговения. Не знаю, может, я просто был в таком возрасте, когда сразу влюбляются, а в кого – не важно. Так или иначе, этот парень заявил, что поймал их в тот же день в Гольфстриме милях в пятидесяти от Монтока. Потом он вытащил тунцов и продемонстрировал их всем присутствующим. Они были огромные и красивые. [Саймон вытаскивает спичку и, задумчиво чиркнув ею о коробку, наблюдает, как пламя медленно подползает к его пальцам. ] Каждая рыбина служила гротескным дополнением его мужских достоинств. Я был в восхищении. [Он отбрасывает спичку. ] Я никогда бы не достиг ничего подобного, никогда. Одного тунца он отдал владельцу ресторана, а другого – шеф-повару. А еще он хотел собрать в тот вечер компанию приятелей и велел приготовить к столу оставшиеся две рыбины. Бог мой, он был точно сказочный герой: красив, элегантен, знаменит и… высокомерен. Ну просто всем на зависть! Ему было года тридцать два – тридцать три. Он был уверен в будущем… Я как-то слышал один разговор… но я был невидим, я был тенью, дымом позади столика. [Саймон зажигает вторую спичку и задувает ее. Его лицо становится хмурым и безучастным. ] А через пару часов он, возвращаясь из уборной к своему столику, вдруг заговорщицки прошептал мне что-то вроде: «Эй, приятель, а в одном из унитазов спуск не фурычит». Вот что он мне сказал; ну, я ответил: «понятно» и пошел в уборную. Этот мерзавец забил унитаз бумагой. Вся сантехника в ресторане была чертовски старой, и мне приходилось почти каждый вечер прочищать. Но это было уже слишком. Войдя в кабинку, рухнул на колени и, глядя на его говно и перепачканную туалетную бумагу, заплакал, как последняя сволочь. [Он поднял глаза в камеру. ] Я плакал, Кэролайн, потому то я был дерьмовым уродом, потому что мне хватало ума понять собственное ничтожество. А еще, мне кажется, я плакал из-за любви. Плакал из-за любви. И лучше я не сумею этого выразить. Я был уверен, что никогда меня никто не полюбит. Никогда. Я поклялся тогда, что если я случайно кого-то полюблю, то уж не упущу своего шанса, и точка. Я пробыл в кабинке минут десять. Но тут пришел управляющий… [Он трет глаза, вздыхает, отворачивается. ] Вот таким, Кэролайн, я и собираюсь быть всегда. Я всегда буду ненавидеть себя, я собираюсь навсегда остаться пятнадцатилетним мальчишкой, Кэролайн, вечно стоящим в сторонке, так или иначе, вечным неудачником. Я уже снял три больших фильма, каждый из которых имел больший успех, чем предыдущий; они принесли мне Оскара, и я рад, я в восторге. Теперь все считают меня гением, но что это означает на самом деле? Зачем я это говорю? Я пытаюсь сказать, что всю свою жизнь я старался стать счастливее. Я пытался найти свое лучшее «я» и не думаю, что сильно преуспел в этом. Поэтому… клянусь тебе, что буду любить тебя как сумею, но предупреждаю тебя, Кэролайн, что я во многих отношениях человек невыносимый. [Он сидит, глядя в камеру, затем делает выдох, встает, берет еще одну сигарету и возвращается. ] А теперь, если хочешь, открой, пожалуйста, маленькую коробочку, которая пришла вместе с этой видеозаписью. Ну как, все в порядке?

Надеюсь, оно на месте. Думая о тебе, я сделал в самолете несколько звонков и договорился, что меня встретит один мужик. То, что ты держишь в руке, Кэролайн, это римская древность. Камень – это сердолик. Если ты поднесешь его к свету, то увидишь, что он преломляет свет вроде как в звезду… золотой ободок не слишком хорош. Изображение на камне – богиня в шлеме – это Афина. Торговец сказал мне, что оно сделано вручную две тысячи лет тому назад, может, чуть больше или чуть меньше, и было найдено в какой-то пещере в Италии примерно в 1947 году. Его владельцем долгое время был один бразильский миллионер. Мы, Кэролайн, никогда не узнаем, кто носил это кольцо, но первой его надела на палец наверняка какая-то юная римская девушка из богатой семьи. Возможно, оно много раз переходило из поколения в поколение, возможно, однажды его украли и спрятали где-нибудь в пещере вместе с остальным награбленным добром. Не знаю и не желаю знать. Я хочу только, чтобы оно теперь стало твоим… И надеюсь, Кэролайн, я тебя не разочарую. Поживем – увидим. Когда я увидел тебя в баре, я был парнем, боготворившим Эшли Монтгомери, но теперь я боготворю тебя. Сегодня я встретил женщину что надо, которая смогла бы вынести и все это, и меня, но если бы довелось, то отплатила бы мне той же монетой. И в этом для меня заключены и радость и ужас… Ты видишь, мое сердце, Кэролайн, мое порочное сердце трепещет в унисон с твоим порочным сердцем. Вот моя клятва, Кэролайн. Моя клятва тебе. [Саймон встает из-за стола. Помехи. Конец.]

Я воспринял эту запись как беспредельное самолюбование в необычной кинематографической трактовке.

– Мы тайно поженились, когда он через три дня вернулся в Нью-Йорк. – В голосе Кэролайн я не уловил радостного волнения при воспоминании о свадьбе. – Я и не думала никого приглашать… все получилось уж слишком фантастично. Он договорился с судьей, чтобы тот пришел к нему на квартиру. Я взяла такси. Мы еще не спали вместе, а в ту ночь это случилось в первый раз. Он попросил меня не пользоваться противозачаточными средствами, и я сказала «ладно». Не понимаю, как я тогда не залетела. Мы знали друг друга уже шесть месяцев, а вместе пробыли хорошо если недель семь. Он работал над своими фильмами, летал в Лос-Анджелес, ну и все в том же духе. Он купил эту квартиру, и мы начали ее обставлять…

Она замолчала. Все, что она мне рассказала, выглядело преамбулой к чему-то более важному, но я на этот счет ничего ей не сказал.

– В то время, я уверена, он спал с другими женщинами, но он был очень нежен со мной, а памятуя, как странно мы с ним встретились, я и не жаловалась, хотя в конце концов все-таки не выдержала. Он вернулся в город в августе, весь в делах. У него был офис в Виллидже, где он и работал. Там он встречался с разными людьми; к нему приходили сотрудники студии, члены съемочной группы, сценаристы, и вообще, кого там только не было. Вечером мы недолго бывали вместе, а затем я шла спать, а Саймон уезжал. У него был приятель, который всегда был с ним рядом. Его звали Билли Мансон. Билли хорошо знал город, а Саймон обычно везде выискивал что-нибудь интересное: ситуации, события и всякое такое. Однажды я спросила его, можно ли мне пойти с ним, но он сказал «нет». Иногда он делал видеозаписи.

– Вот после одной из таких ночей он и не вернулся домой. Я хотела позвонить в полицию, но подождала на всякий случай лишний день, потому что знала, что, если я сделаю что-то не то, он ужасно разозлится из-за огласки, оттого, что люди будут говорить, посмотрите, его жена даже не знает, где он находится. Тогда я позвонила им, и дни все проходили и проходили, а мне становилось по-настоящему, действительно страшно. Конечно, как только сорвались назначенные им встречи, все стали звонить, все забеспокоились и выходили из себя. И тут полиция нашла его в центре города… – Кэролайн откинула голову назад, закрыв глаза. – Как бы то ни было, на самом деле меня это не удивило. Но я совсем тогда взбесилась, как у него могло хватить наглости умереть или оказаться убитым, или что там может быть еще, как раз тогда, когда мы только что начали жить? Я до сих пор как будто злюсь на него. Но и очень тяжело, конечно, тоже. По ночам мы обычно смотрели кинофильмы, и он что-то замечал, останавливал фильм, прокручивая его назад, и объяснял угол съемки и освещение и как построен диалог. Он знал о диалоге все.

Кэролайн встала, и пока она бродила по комнате, я любовался ее длинными ногами и совершенными линиями шеи.

– Я долго надеялась, что детективы разберутся в этом деле. Они уверяли, что не сдаются, но я полагаю, они просто перестали этим заниматься. Бестолковые частные детективы, честно говоря, ни на что не годятся, если не считать, что один из них раздобыл для меня копию дела, ту самую, что я вам показывала прошлой ночью.

– А студия помогла чем-нибудь? – поинтересовался я.

Она покачала головой:

– После него там появилась куча новых руководителей. Он мертв, а значит, не может больше делать для них новые деньги, понимаете? Я имею в виду, что фильмы, которые он снял, все еще приносят им деньги, но все это уже какие-то остатки… – Она оборвала себя. – А к вам люди, наверное, обращаются со всяческими проблемами? Ну, чтобы рассказать, о чем они знают? – спросила она. – Вы, наверное, знакомы с городскими чиновниками и другими важными особами.

– Да, бывает, что люди ко мне обращаются.

– А какие, кто именно?

Я понимал, что ей необходим мой ответ. Она хотела разобраться в самой себе, удостовериться, что в ее поступке нет ничего странного.

– Пару месяцев назад, – сказал я, – пришла подружка копа и рассказала мне, как ее приятель зверски избивает торговцев. В этом, конечно, нет ничего необычного, если не считать, что одним из торговцев был его брат. А незадолго до этого ко мне заявился один старикан, который живет с женой в Бруклине и читает мою колонку. Так он поведал мне, как его жену, а у нее был искусственный тазобедренный сустав, переехали детишки на одной из тех ревущих машин… они сбили ее на скорости сорок миль в час и даже не остановились. Их так и не нашли. Люди, знаете, и с такими вот вещами приходят.

– Они жаждут внимания, что-то вроде…

– Они жаждут общения, они хотят рассказать о том, что у них случилось и что они думают по этому поводу.

Она молчала, о чем-то размышляя.

– Но некоторые, конечно, стремятся обратить на себя внимание, – добавил я.

– Я, знаете, совсем не из того разряда. Я не хочу, чтобы вы упоминали меня в своей колонке.

– Ладно.

– Я хочу, чтобы все это осталось между нами.

– Ладно.

Она взглянула на меня, подняв бровь:

– Вы были сильно пьяны прошлым вечером.

– Да.

– Вы говорили…

– Я, как и все сильно пьяные, нес полный бред.

Должно быть, эти слова Кэролайн восприняла как своего рода вызов, поскольку она, улыбнувшись, подошла поближе и остановилась почти вплотную ко мне. Я внимательно рассматривал ее лицо: гладкий лоб (более гладкий, чем у моей жены), красивые брови и большие голубые глаза, вспыхивавшие удивлением, встречаясь с моими, широкие скулы; слегка заостренный нос, многозначительно поджатые губы, и снова голубые глаза, такие огромные, что вы, кажется, свободно могли бы в них провалиться. Она явно ускоряла происходящее между нами, независимо от того, чем это могло обернуться. Она коротко вздохнула и задержала дыхание, глядя мне прямо в глаза. Было видно, что она вернулась оттуда, куда я намеревался проникнуть; она знала, почему люди стремятся туда, могла бы показать мне мое истинное «я»; она забавлялась моим смятением, ожидала, что я не устою перед ней, но нисколько не осуждала меня, ибо это было в порядке вещей. Она легко выдохнула и взглянула вниз, опустив темные ресницы, и снова подняла глаза; потом прижала к нижней губе указательный палец с ноготком красивого цвета матовой сахарной глазури, и, продолжая легонько нажимать пальцем на губу, высунула розовый кончик языка и кокетливо коснулась им пальца; его мягкая влажная подушечка, блеснув в свете лампы, медленно проплыла по воздуху от ее губ к моим, а когда я, подняв глаза от ее пальца, встретился с ней взглядом, то увидел в ее глазах страсть, удовлетворить которую было не в моих силах ни в смысле чувств, ни в смысле сексуальных возможностей и уносящую ее в неведомый мне мир ее желаний.

– Знаешь, на твоем месте я бы… – шепнула она.

– Что?

Она, не отводя глаз, показала на мою талию:

– Я бы его отключила.

– Так что, отключить? – спросил я.

– Отключи.

Пейджер.

– А ты занятная, – сказал я.

– Она согласно кивнула:

– Да, я занятная.


У нее была кровать чудовищных размеров. Она расстегнула заколку для волос и метнула ее на туалетный столик, за заколкой последовали часики, затем она начала раздеваться, стянув футболку через голову и бросив ее, вывернутую наизнанку, на стул. На ней был черный тонкий лифчик, прижимавший ее груди друг к другу. Она опустила взгляд, когда ее пальцы коснулись пуговицы на джинсах. Никогда еще не испытывал я ни такого чувства вины, ни такого возбуждения. Я чувствовал, как кровь мощно наполняет мой пенис, пока я сбрасывал с себя ботинки, рубашку, брюки и нижнее белье. В своем возрасте я не стыдился своего тела, но и не гордился им – я не набрал вес, как это случается с большинством мужчин, и по-прежнему выбираюсь в клуб где-то раз в неделю. Она же была просто великолепна в своей наготе. Она не изжила диетами свою сущность, подобно великому множеству женщин Нью-Йорка; она была чувственной и полной, с сильными руками, спиной и бедрами.

– Постой так минутку, – попросил я.

– Зачем?

– Ты знаешь зачем.

Я заметил у нее на лопатке пучок линий и разноцветные разводы.

– Что это?

Она обернулась и посмотрела через плечо:

– Это все, что осталось от моей бабочки. Это было крылышко.

– Татуировка?

– Ara. Предстоит еще один заход. Доктор пользуется лазером.

– Больно?

– Не так чтобы очень. Лазер разрушает краску.

– Я не отказался бы посмотреть. Я имею в виду бабочку.

Она взглянула на меня:

– Она была красивая.

С этими словами она нырнула под одеяло.

– Ты дрожишь, – сказала она.

– Да.

Мы не спешили. Она не стыдилась своей страсти. За окном, прогоняя короткий зимний день, на город опускались сумерки. Она крепко держала зубами мой язык; мгновение спустя, в другой позе, она закрыла глаза и нахмурилась, словно прислушиваясь к замысловатой музыкальной композиции. Я помню, как судорожно сжимались и разжимались ее пальцы, распластанные на простыне, я помню прядь светлых волос, попавшую ей в рот, сережку, которая расстегнулась и упала на простыню и которую она машинально смахнула на пол; ее широко раздвинувшиеся прямо передо мной бедра; как я всасывал, задыхаясь, одну из ее грудей, твердое набухание ее соска, которое я ощущал нёбом. Я помню, что в последний момент я проник в нее так сильно и глубоко и так настойчиво, как только мог, проник вопреки своей собственной непоследовательности и со стыдливостью, присущей большинству мужчин. А потом я уткнулся лицом в ее теплый плоский живот и ощутил, как во мне разливается радость, радость от того, что жизнь все еще предоставляет мне возможности, что я, правильно это или нет, воспользовался одной из них в обличье этой женщины, несмотря на странность самой возможности. Я поступил дурно, трахнув ее, но в том, что я хотел ее трахнуть, не было ничего дурного; нет, это было вполне нормально.


В младшей группе детского сада, куда ходит Салли, есть мальчик, который родился без челюсти. Я вижу его по утрам, когда привожу Салли в сад. Там, в радостной суматохе, среди детей, разглядывающих картинки в книгах и играющих в кубики, он стоит, вытянув руки по бокам, перебегая глазами с одного на другое и пытаясь уследить за всем; ребенок, у которого вместо рта зияет скошенная назад мокрая дыра с торчащей вперед парой зубов. Верхняя губа его служит неким разделом: сверху красивое мальчишеское лицо с яркими живыми глазами и копной каштановых волос, снизу – воплощенный кошмар. В других отношениях, насколько мне известно, он был абсолютно нормальным и очень даже смышленым мальчиком. Он просто не мог говорить, и практически не было никакой надежды, что он будет разговаривать, как обычные люди, хотя бы в отдаленном будущем. Довольно часто мне приходилось сталкиваться с его родителями, поседевшими от перенапряжения и разочарований. Признаю, что сердце у меня слишком маленькое и черствое, ведь я всегда их избегаю и стараюсь не встречаться с ними глазами, но при этом мысли мои с каким-то болезненным любопытством все время возвращаются к его лицу, и, когда возможно, я украдкой бросаю на него взгляд, видно, только за тем, чтобы утвердиться в своем отвращении и испытать подленькое чувство облегчения, что меня не постигла подобная участь. Как тяжело, должно быть, достается все это его семье и какой легкой должна казаться им жизнь моей дочери в сравнении с их сыном! Я ни за что не стал бы меняться местами с его отцом. Хоть режьте меня на части, но не стал бы. Каково это, думал я, целуя по утрам Салли, иметь такого ребенка? Могло бы со мной случиться такое? И кого тогда винить: судьбу, хромосомы, Бога? Интересно, видит ли муж лицо сына, когда занимается любовью со своей женой? Достанет ли у них любви, терпения и денег, чтобы пройти через неизбежные операции и разочарования, осложнения и крушение надежд? А если нет? И что представляет собой эта семья? Ну, положим, что она собой представляет, мне известно: непохоже, чтобы родители этого малыша сумели достойно выдержать испытание. Его вечно удрученный отец страдает ожирением и весит по-хорошему фунтов на восемьдесят больше, чем следует. Мне не раз хотелось обнять его за плечи и сказать, что я чертовски сочувствую его беде. Хотелось показать ему, что я понимаю, как он страдает, но вместо этого, когда его сын знаками говорил «до свидания», я всегда, как последний трус, проскальзывал мимо них в дверь, вырываясь, как из тюрьмы, из душной атмосферы их горя. Мне казалось, что отец работает в сфере обслуживания. По виду он вполне мог сойти за человека, связанного с продажей, к примеру, Страховых или рекламных услуг. Он получает вполне приличное жалованье, чтобы позволить себе оплачивать детский сад, но я подозреваю, что каждый сэкономленный доллар они с женой тратят на сына. Когда-то он и сам был мальчишкой, гонял на велосипеде, и ветер весело трепал его густую шевелюру; потом по уши влюбленным юношей, а сейчас он – сорокалетний мужчина, обремененный избыточным весом и сыном-калекой. А его жена? Она измучена и раздавлена крушением всех своих надежд; цвет ее лица стал землистым, вокруг глаз залегли темные тени. Думаю, что именно она занимается приготовлением специальной пищи для сына и его кормлением, часами просиживает у психотерапевтов, выясняет у врачей, в каком порядке должны проводиться операции с костным трансплантатом. Она служит опорой семейной цитадели, где властвуют страдание и боль. Каждый из них отдал бы все, что угодно, лишь бы у их сына была нормальная челюсть, все, что угодно. И если бы эти родители как-нибудь заглянули через окно в дом Ренов, ну, скажем, в веселые шумные моменты перед детским садом, они увидели бы то, что теперь уже потеряно для них навсегда, и сказали бы себе, что и они способны были бы на такую радость, если бы только… А один из них, скорее всего муж, сам знакомый с мужской похотью, заявил бы мне, что я, должно быть, ненормальный, раз позволил себе рисковать семейным счастьем. Секс, возможно, и очень хорошая штука, но только он не стоит таких жертв, – наверно, шепнул бы он мне в самое ухо. – Взгляни на меня, и ты поймешь, что такое крушение и гибель. И, выслушав его внимательно и с почтением, я кивком выразил бы ему свое согласие.

И тем не менее. И тем не менее, стоя во влажном черном кубе ванной комнаты Кэролайн Краули, я мыл свой половой член. Все поверхности здесь были высечены из черного как смоль мрамора, искрившегося звездными россыпями кварца. На вид мрамор был толщиной в фут, по тысяче долларов за погонный ярд. Я понюхал ее мыло и шампунь и передумал пользоваться ими: Лайза моментально учует эти ароматы. Потом, одевшись, я сказал, что мне надо идти, и Кэролайн согласно кивнула, разве что с некоторой грустью. Эти мгновения были полны нежности, но не счастья, и мы оба чувствовали себя уязвленными. В комнате было холодно и накурено. Мы ни разу не упомянули ни мою жену, ни ее жениха. И не заговаривали о крайней неразумности того, что мы сделали, – это и так витало там, как глупый и безобразный поступок. Она, сгорбившись, сидела в кресле в белом купальном халате с поджатыми под себя ногами, и ею, по-видимому, овладела задумчивость. Первая близость с кем бы то ни было навевает мысли обо всех остальных первых разах, близких или далеких, которые образуют цепь воспоминаний; тот шаг, который приводит нас в экстаз с новым партнером, являет собой также – согласно логике времени – еще один шаг к смерти, и если нас больше ничто не может обуздать, то пусть нас обуздает хотя бы это. Я ушел от Кэролайн, расчесывавшей черепаховым гребнем золотистые волосы. Неожиданная встреча с ней никоим образом не уменьшила моей любви к жене и детям – нет, это совершенно очевидно; секрет в том, что моя любовь к ним не лишала меня возможности любить в данный момент и Кэролайн Краули той внезапной, болезненной, непостоянной любовью, которую жаждут и которой непременно боятся.


Итак, смотрите, вот он – прелюбодей. В зеркальной латуни лифта я разглядывал самого себя – раскрасневшегося, с влажными волосами и слегка припухшими губами. Я испытывал меньший стыд, чем должен был бы испытывать, по мне пробегал легкий трепет, и я чувствовал, как наслаждение эхом отдается в яйцах. Я потуже затянул галстук и застегнул шерстяное пальто. Конечно, мне следовало бы осознать себя мужчиной, впервые изменившим своей жене. Почти непроизвольно. И все же сейчас я понимаю, насколько лучше могло бы все обернуться, если бы я осознал также и кое-что другое – осознал, что я вошел в лабиринт, гораздо более странный и опасный, чем мог себе представить, и гораздо более отвратительный, чем просто пошлый адюльтер. Двери лифта плавно раздвинулись, и я прошел мимо конторки при входе и Наполеона – швейцара в униформе. Это был крошечный сальный мужичок с ноготок; когда я проходил мимо, его глазки так и шныряли по сторонам. Он отвесил мне елейный кивок, приложив палец к фуражке, и сообщил, что такси ждет на улице. Лишь по чистейшей случайности, уже усевшись в машину, я увидел, как швейцар, решив, что я смотрю куда-то в другую сторону, взглянул на часы, вытащил из кармана ручку и блокнот и что-то чиркнул в нем, чиркнул что-то, – но это я понял уже позже, – обо мне.

* * *

Думая, что знаем этот город, мы невольно впадаем в заблуждение. Ибо все его великолепие и блеск неизбежно оборачиваются унынием и мраком, а все знакомые места уже стали другими, полными стертыми из памяти жизнями и забытой музыкой. Меня всегда тянуло в такие уголки; в них сыро, холодно и безнадежно; и все в них ссутулилось, порыжело и прогнило; они отталкивают суету и приманивают к себе смерть: женская туфля, брошенная в сточную канаву; пустая бутылка, оставленная на каменной ступени; дверь, за столетие отремонтированная дюжину раз. На следующий день рано утром я стоял в одном из таких мест – в северной части Одиннадцатой улицы, рядом с Авеню Б – без какой-либо основательной причины, а просто разбуженный странным желанием увидеть номер 537, огороженный строительный участок, где семнадцать месяцев назад в куче битого кирпича было найдено тело Саймона Краули. Но только теперь эта территория была полностью выровнена и разделена на небольшие садовые участки, каждым из которых могла бы пользоваться отдельная семья. Мне были хорошо видны последствия этих изменений, хотя местами еще лежал глубокий снег, и яростно метавшийся по площадке ветер наносил огромные сугробы, соорудив даже нечто похожее на насыпь фута в три высотой, начинавшуюся около одной стены и, пройдя поперек цепного забора, огибавшую фасад соседнего дома номер 535. Но мой интерес был сосредоточен исключительно на садовых участках. Листовая обертка кукурузных початков, высохшие помидорные шкурки и рыхлые клумбы с чахлыми цветами, разделенные дорожками из битого кирпича и украшенные рождественскими гирляндами и хромированными колпаками от автомобильных колес. Маленький пуэрториканский флаг трепыхался над садом, и, несмотря на холод, куры, склевывая что-то со снега, бродили вокруг убогой хибарки на задах участка. Огромное безглазое чучело – то ли медведя, то ли собаки, – посеревшее от непогоды под открытым небом, свешивалось со стены соседнего дома, словно исполняя обязанности незрячего садового сторожа или караульного при статуе Христа, стоявшей в небольшой нише, обсаженной розами и розовым алтеем. Все погубила зима, но придет весна, и в это унылое место опять вернется буйство зелени и красок, вернется жизнь.

Из хибарки вышла полная старая женщина с граблями и начала возить ими по ближней клумбе. Ее занятие смотрелось, мягко говоря, странно в зимний день, пусть даже и не в самый холодный, но она выглядела вполне довольной, когда, не прерывая работы, попыхивала сигаретой. Затем она, как я и рассчитывал, заметила меня и выпрямилась, прикрыв глаза рукой от солнца, чтобы лучше разглядеть фигуру, маячившую возле забора. «¿Qué quieres?» – крикнула она. Что мне было там нужно? Я театрально пожал плечами. Она пошла в мою сторону, по пути отбрасывая с дорожки самые крупные куски камней, и по мере ее приближения мне все слышнее становилось ее тяжелое дыхание с присвистом. В голове у меня искрой вспыхнуло воспоминание о моей матери, которая умерла больше тридцати лет назад. Я был единственным ребенком в семье, и мать любила меня, любила всем сердцем, но только это сердце задушил жир. Она была настолько тучной, что умерла, вынимая меня из ванной, когда мне было всего шесть лет, и я все еще не мог с этим смириться.

Наконец женщина приблизилась, в руке у нее был зажат небольшой пластиковый баллончик, и она держала палец на кнопке распылителя. Я разглядел ее лицо, говорившее о борьбе, нездоровье и печали; у нее на бровях виднелись тонкие штрихи шрамов, какие бывают у женщин, которых били.

– Да, мистер, я могу вам чем-нибудь помочь?

– Мне нравятся сады, вот я и остановился полюбоваться.

– Неужто? – Ее глаза выражали недоверие.

– Когда я был маленьким, у нас был сад, – сказал я ей. – Мы выращивали много овощей. Кукурузу, помидоры. А здесь у вас они растут?

– Да.

– У нас, бывало, росли и салат-латук, и капуста, и брокколи, и всевозможная зелень. Горох ранний. Готов поспорить, что здесь его можно сажать в апреле. А вы не сажаете в междурядьях ноготки от клопов?

– Ноготки? – переспросила она. – ¿Las floras?

– Да-да, цветы. Ноготки. Посадите их, клопы ненавидят их запах.

Эта мысль заинтересовала ее.

– Показать вам сад?

– Да, – согласился я. – Посмотрю с огромным удовольствием.

Я проследовал за ней через калитку, после чего она тщательно ее заперла.

– Меня зовут Эстрелла Гарсия, – представилась она.

– Портер Рен, – ответил я.

Она, по-видимому, точно так же не поняла, что это имя.

– А это что за штуковина такая? – поинтересовался я, указывая на маленький баллончик у нее в руке. – Газ «мейс»?

Она с серьезным видом покачала головой:

– Нельзя пфукать мейс на собак. У вас закапают слезы. – Она показала на свои зеленовато-карие глаза, и мне пришло в голову, что когда-то, давным-давно, их, должно быть, называли прекрасными.

– Это перец, потому что перец попадает в нос, да? Перец действует на собак и дурных людей, правильно?

Я кивнул.

– Я было вообразил, что вы хотите угостить меня порцией этого средства.

Она нахмурилась:

– Вам теперь не надо бояться.

Мы шли по обломкам кирпича, покрывавшим дорожку вокруг участка. Я молча пытался примерно определить место, где нашли тело Саймона Краули; теперь это был клочок земли с засохшими цинниями в кадках из разрезанных автомобильных шин. Почва там была неважная, перемешанная с кусками затвердевшего строительного раствора и осколками кирпича и оконных стекол. Рабочие компании, занимающейся разборкой домов, оставили после себя крупные обломки бетонных плит и даже несколько стальных балок, и я подумал, что, возможно, сделанная ими находка испугала рабочих и они наспех закончили свою работу.

– В моей стране у нас повсюду много садов, – сказала Эстрелла Гарсия. – В маленьком городке жители выращивают кукурузу, помидоры, а это место прямо создано для того, чтобы люди были счастливы и разводили здесь, может, какие-нибудь цветы, может, перец…

– Этот сад здесь, наверное, недавно? – спросил я небрежно.

– Всего одно лето. Прошлую весну все тут очень здорово потрудились, потому что люди, ну вы понимаете, они сначала набросают везде много мусора и всяких поломанных вещей… а вот это, посмотрите туда, это посадил мой внук… – Она указала на кривой рядочек семян подсолнуха. – Мы навели тут эту красоту для тех, кто здесь живет. Все, знаете, любят наш садик.

– А те, кто ходит сюда, в ваш сад, живут на этой улице?

Она рассеянно кивнула, отпихнув отечной ступней выпавший из загородки кирпич.

– Моя семья… мы живем тут по соседству. – Она жестом показала на соседний дом 535. – Некоторые живут там, на другой стороне улицы, и все приходят сюда.

– А что, дом, который здесь стоял, обвалился? – спросил я.

Она пожала плечами:

– Нет, знаете, он был не такой уж плохой.

– Не заколоченный досками и нерушившийся?

– Никто там не жил, но он был в порядке, понимаете?

– А как насчет крыши?

– Не знаю таких вещей. Некоторые люди, ну, попытались жить там, но им дали пинка под зад. Наш дом лучше. У меня зять – супер. У него очень хорошая работа. Он всегда убирает прихожую, входные ступеньки, все…

Мы пошли обратно к высокому забору.

– Неужели этот дом нужно было сносить?

– Нет, я думаю, он был еще достаточно хорош.

– А ваш зять что-нибудь знает об этом доме?

– Ода!

– Надеюсь, я не причиню ему большого беспокойства, если расспрошу его о нем?

Она не ответила, доставят ли мои вопросы беспокойство ее зятю или нет. Мы прошли в заднюю часть участка, и миссис Гарсия провела меня вниз по трем цементным ступенькам, заваленным детскими велосипедами, через другую дверь с надписью «Контора», потом снова вниз по деревянной лесенке, где воздух внезапно оказался горячим, и дальше, в огромную темную комнату с извивающимися повсюду трубами и гудящей печью размером с грузовик, шеренгой свистящих водяных отопительных агрегатов, пустой кабиной лифта, еще несколькими велосипедами, лестничным маршем в дальнем конце, разным хламом и со стоявшим под лампочкой с длинной цепочкой с теннисным мячиком на конце довольно изящным старинным письменным столом, за которым сидел седеющий латиноамериканец в забрызганных очках с сильными стеклами и обрабатывал напильником небольшую деталь масляной арматуры с гневной решимостью, давшей мне понять, что он точно знал, что делает, и, в общем и целом, с большим удовольствием оказался бы где-нибудь в другом месте.

– Луис, – окликнула его Эстрелла Гарсия, – этот человек спрашивал о том доме, который снесли.

Он поднял глаза и вперил свой взгляд в меня:

– Рядом?

– Справа, – уточнила она.

– Слушаю вас, – сказал он мне и снял очки.

– Я интересовался соседним домом. Номер пятьсот тридцать семь. Почему его снесли?

– Дом был не слишком хорош. – Он пожал плечами, вытирая руки о тряпку.

– А ваша теща говорила, что он выглядел вполне прилично.

Он раздраженно покачал головой:

– Нет, нет, она понятия не имеет, в каком состоянии были эти дома. Они были неважные. Там ничего не меняли после, кажется, 1970 года. Я сам тысячу раз бывал в том доме. Крыша – просто жуть, на втором этаже что-то обрушилось, кругом трещины… нет, ничего хорошего. Крышу не меняли, значит, вам самому надо было этим заниматься, я имею в виду приходилось укреплять крышу и всякое такое, ведь там вечно лила вода, и вещи, понимаете, все вещи покрывались льдом, трескались, а потом начинали гнить. Да и крыс кругом было полно.

Я представился ему и объяснил, что я репортер.

– А вам что-нибудь известно о трупе, который здесь нашли, когда сносили дом?

Комендант кивнул и вздохнул, словно ему была в тягость все эта людская копошня, заурядная в своей идиотичности.

– Да, было что-то в этом роде.

– Наверное, копы задавали много вопросов?

– Да, поспрашивали тут кое о чем.

– Они так ни до чего и не докопались.

Он пожал плечами. Было видно, что ему это совершенно безразлично.

– Людей, знаете, все убивают да убивают. Тут у нас одну даму наверху, на пятом этаже, а еще ребенка… в том конце улицы.

Я кивнул.

– А вы не интересовались, как, собственно, тело попало на этот участок?

– Да нет, – ответил он, – не мое это дело.

– Так-то это так, но я вообще говорю об этом, потому что участок был огорожен боковым навесом с проволокой поверху; да и сам дом тоже был надежно забит.

– Кроме парадной двери.

– Верно, но она была заперта, – сказал я, – так что, вероятно, не было…

– Эй-эй, постойте-ка, – прервал он меня, в забывчивости снова обтирая руки тряпкой. – А вам известно, сколько в городе слесарей? У меня наверху есть жильцы, которые, чтоб их черт побрал, все время меняют у себя замки. Они не желают больше платить за квартиру и ставят себе другие замки. – Он покачал головой. – Раньше всегда домовладелец менял замки! Теперь жильцы. И все время вопят насчет забастовки квартиросъемщиков. – Он бросил тряпку на стол. Мои расспросы его не трогали, он просто использовал удачно подвернувшуюся возможность высказать все, что у него наболело. – Говорю вам, все дело в вечной загвоздке, как раз и навсегда покончить с ремонтом сортиров. У меня здесь только один настоящий помощник… – Он повернулся к темному коридору, идущему вдоль ряда больших труб, обмотанных толстым слоем изоляции. – Адам! Поди сюда!

В дверях возник молодой человек небольшого роста, придурковатый на вид, в футболке с надписью «Мете». Он все время жевал губу.

– Адам, – закричал комендант, – достань ящик и покажи репортеру, сколько у тебя ключей. – Он повернулся ко мне. – Я велел Адаму следить за ключами. – И, отвернувшись, он снова обратился к Адаму: – Нет, Адам, достань большой ящик. Жильцы должны извещать меня и давать мне новый ключ, это есть во всех договорах об аренде, а они не дают мне ключей. Я работаю за домовладельца. Засранец чертов! Понатыкал у себя на голове заплаток из волос. Как ни увижу его, так одной заплаткой больше. Я ишачу на него. Делаю для него деньги, а он превращает их в волосатые заплатки. Выглядит как кустики, торчащие рядами, эх! – Он горько улыбнулся. – Но я работаю у него. Всем приходится у кого-то работать, ведь верно? Он заставляет меня ставить эти специальные замки с двумя ключами и особые гостиничные замки и всякое дерьмо вроде этого, а через три дня прихожу, а жиличка, так ее мать, вызвала слесаря, чтоб он открыл замок, чтобы она, например, могла войти и забрать свой чайник, правильно? Так ведь, Адам? Ну, наконец-то, Адам, ты достал тот самый ящик с ключами. Да перестань же болтаться без дела там сзади! – Он снова посмотрел на меня. – Я раньше знал всех слесарей, и они, бывало, сначала справлялись у меня, прежде чем идти по вызову, но их время… – Зазвонил телефон, и он снял тяжелую черную трубку с аппарата, висевшего на стене. – Да, да. Нет! Не дотрагивайтесь до него, миссис… Скажите Мэри, чтоб не дотрагивалась до него. Нет, это не поможет. Я иду. – Он повесил трубку и взглянул на меня. – Это дама со второго этажа, у нее пятилетняя дочь. С телевизионной антенны слетел шарик. Ребеночек воткнул антенну в штепсельную розетку. Эта кроха должна была бы тут же поджариться, но все обошлось. Только не спрашивайте, каким образом. Может, розетка была обесточена. Мне надо идти вытаскивать антенну. – Он подхватил ящик с инструментами, потом прошел к пустой кабине лифта и нажал красную кнопку. – Так что как бы то ни было… да, насчет всего этого дела с замками там, в том доме: может, они и не входили через парадную дверь, но могли, вполне могли сделать все, что угодно; они могли перебраться с моей крыши на свою, а потом взломать дверь, ведущую на крышу, и прямо там, наверху устроили сабантуйчик.

Я было собрался напомнить ему, что он уверил полицию в том, что никто не мог попасть в дом номер 537 с его крыши, потому что у него в доме дверь на крышу всегда заперта. Но телефон зазвонил во второй раз, и он снял трубку.

– Да, миссис, да, я уже иду.

Он повесил трубку и посмотрел на кабину лифта, боковые кабели которой пришли в движение.

– Слишком медленно идет. Вечно одно и то же.

Он снова повернулся ко мне и небрежно кивнул:

– Ладно, извините меня, но мне надо идти туда. Нельзя же допустить, чтобы деточку дернуло током.

Он направился к лестнице.

– Адам! Оставь этот чертов ящик! Мы пойдем по лестнице. Адам, иди за мной. Я собираюсь в двести четвертую. К миссис Салсинес. Адам? Адам, да перестань же ты попусту терять время.

Я остался там, под землей, с ганглиями труб над головой. Эстрелла Гарсия, шея которой обвисла жирным кольцом, посмотрела на меня.

– Миссис Гарсия, – обратился я к ней, – можно я еще взгляну на ваш садик?

Она утвердительно кивнула, и, как мне показалось, с удовольствием.


Через полчаса, доехав до жилых кварталов, я уже был на первом этаже редакции газеты и, проходя по вестибюлю, кивнул Константину, охраннику из службы безопасности. «Доброе утро, мистер Рен», – обратился он ко мне с добродушной миной, вызвав у меня некоторое смущение. Константин работает в редакции уже около двадцати лет и знаком с сотнями репортеров, редакторов, разносчиков из гастрономов, фотографов и спецов из рекламного отдела. Тремя годами раньше он у всех на глазах постоянно заполнял лотерейные билеты, вырисовывая за своим столом разные кружочки. Вначале он обрабатывал по нескольку билетов в день, но со временем их число возросло до нескольких дюжин в неделю. При этом он продолжал всем улыбаться и кивком приветствовать своих знакомых. Вскоре сотрудники, сновавшие по вестибюлю, уже не могли спокойно пройти мимо, чтобы не остановиться и не обсудить тему Константиновых лотерейных билетов. Они выражали крайнюю обеспокоенность тем, что его увлечение азартными играми приобретает маниакальный характер. Может быть, ему нужна помощь? Психотерапевт? Понимает ли он, что лотерейные билеты есть не что иное, как форма регрессивного налогообложения? Что шансы на выигрыш ничтожны и что он, по всей вероятности, не может позволить себе тратить столько денег на подобный бред? Все это продолжалось до тех пор, пока Константин не выиграл двенадцать миллионов долларов. Однако после этого он, как и прежде, продолжал работать охранником, но только теперь служащие из всех отделов носили ему лотерейные билеты, чтобы он заполнил их своей рукой.

Я ехал вверх на лифте вместе с молодым репортером, державшим в руках бумажный пакет из гастронома напротив. Его прическа была в беспорядке, словно он незадолго перед этим в отчаянии рвал на себе волосы. Погрузившись в размышления, он щурился и отбивал такт ногой.

– Работай, словно кирпичи кладешь, – сказал я, так и не сумев вспомнить его имя.

– Что? – Он с тревогой взглянул на меня.

– У тебя проблемы с материалом?

– Я… да, никак не могу расставить все по местам, а как вы догадались?

– Никаких пальто. Никаких записных книжек. И побольше кофе. Просто: вышел и вернулся.

– А как это вы вначале так хорошо сказали?

– Клади кирпичи.

Он понимающе кивнул:

– Ara!

Мы вышли из лифта, и молодой репортер рванул в другой конец отдела новостей. Я постарался незаметно проскользнуть вдоль дальней стены. Я питал определенные товарищеские чувства к другим репортерам, но только тогда, когда у всех нас дела шли в гору. Обычно мы усаживались кружком и трепались об Эде Кохе, о том, что бы такое пришить ему, чтоб держалось. Но мы никогда не делали этого, и множество людей переходило в другие газеты или бралось за работу по связям с общественностью за втрое большие деньги. Или бесились. Когда рядом немного людей, которые стареют вместе с тобой, остальные от этого кажутся все моложе. Все они норовят отвесить несколько тумаков. Еще есть журналисты, проводящие расследования, которые теряют интерес к этим самым расследованиям. Слишком много беготни ради денег, приятель. У них есть жены, и мужья, и дети, и закладные, и они связаны этим. Им приходится находить громкие истории и продавать их редакторам, и, следовательно, оправдывать всяческие ожидания. Я прошел через это; я бывал в ратуше и полицейском управлении, в канцеляриях прокуроров федеральных судебных округов и в федеральных судах. Я просиживал в приемных. Я тратил время. Когда журналисту осточертевает заниматься расследованиями, он старается стать обозревателем. Все думают, что мне очень много платят. Я читаю это на лицах. Размеры моего жалованья сообщали в журнале «Нью-Йорк». Просочилось с чьей-то помощью. Это мешает. Люди смотрят на меня, и я знаю, что они думают. Они не понимают, как давит имя «Портер Рен». Они могут спрятаться за щитом объективной реальности, а обозревателю приходится отпихивать его, раскрывать дела, производить сенсацию. Газетная колонка трижды в неделю – это стервятник, пожирающий твою печень с той же скоростью, с какой тебе удается ее восстанавливать. Ты прикован цепями к скале, птица приближается, глаза горят, от клюва еще разит последней трапезой, и, внезапно приземлившись, она долбит клювом и раздирает рану, оставленную ею два дня назад, вволю наедается, с жадностью заглатывая куски, а затем улетает. Другие репортеры считают, что им это понятно, но на самом деле ни черта они не понимают, и меня возмущает их негодование в мой адрес. Поэтому я прокрадываюсь в редакцию, не снимая пальто, пробираюсь вдоль дальней стены отдела новостей, нахмурив брови и ни с кем не здороваясь. Ухожу. Не приставайте ко мне. Я только что изменил своей жене.

«Ричард Ланкастер выдрал свои трубки», – гласила записка Бобби Дили, написанная на клочке бумаги необычным для Бобби аккуратным почерком и прилепленная к экрану моего компьютера. «Умер почти сразу». Речь шла о страховом агенте пятидесяти шести лет, убившем Айрис Пелл. Проживи он дольше, сюжет, естественно, был бы лучше. Я просмотрел свои вчерашние записи. Вид небрежно нацарапанных строчек вызвал у меня раздражение: как можно уместить все, что случилось с Айрис Пелл, в восьмистах словах? Подумал об этом хоть кто-нибудь? Какое, в сущности, имеет значение колонка о ней? Я бы лично предпочел мыться в душе у Кэролайн Краули. Я позвонил в больницу знакомому, работавшему в справочной службе, но он сообщил только, что состояние Ланкастера ухудшилось из-за инфекции головного мозга, и не собирался высказываться по поводу того, удалось ли Ланкастеру выдернуть свои трубки – ведь подобным предположением могла воспользоваться семья Ланкастера и обвинить врачебный персонал больницы в том, что они пассивно наблюдали за его действиями, как, вероятно, и было на самом деле.

– Говорят, он выдрал трубки, – заявил я.

– Знаешь, я ничего не берусь утверждать, – ответил мой собеседник, что означало: «Да, но поищи другой источник информации». В этой жиле золота уже не наковыряешь; ведь все телевизионщики будут дежурить у постели Ланкастера. Единственным достоверным источником могли бы стать медсестра или санитар, которым больничная администрация уже наверняка заткнула рот. Я полистал свой репортерский блокнот. Последний телефонный номер принадлежал матери Айрис Пелл. Возможно, ее удалось бы разговорить, узнай она, что Ланкастер уже на пути в лучший мир.

Я лично очень люблю крайние сроки сдачи материала, я флиртую с ними, я ласкаю их, я даю им обещания и обманываю их, а равно и себя. Но поскольку конечный срок все-таки обязательно наступает, значит, пришло время звонить матери погибшей девушки. Делать это приходится крайне осторожно. Кто-то умер, и Бог с ним. Десять лет назад, когда спешил, я мастерски управлялся такими звонками. Теперь же я почти всегда делаю это, как положено; к чужому горю должно относиться с уважением, не приходить из-за случившегося в волнение и не смущаться перед тем, с кем ведешь разговор. Надо уметь держаться и слушать, внутренне раскрываясь, и забыть о крайнем сроке и обо всем остальном, и вот когда вы забудете обо всем, они поймут, что вам интересно, и расскажут вам все, что знают, ведь именно этого они, собственно, и хотят. Я называю это «моментом раскрытия». По телефону миссис Пелл сначала осторожничала, словно прикусывала язык, прежде чем что-то сказать, но потом стала более откровенной. А потом ее вдруг прорвало. Никто с ней не говорил, никто ни о чем не спросил. Ее дочь начала ходить в десять месяцев. Ее дочь обнаружила способности к математике в четыре года. Ее дочь в семь лет вытащила золотую рыбку. Ее дочь с восемнадцати лет сдавала кровь каждые шесть недель. Ее дочь изучала бухгалтерское дело. Ее дочь получила работу, приносившую ей сорок одну тысячу долларов в год, и, проработав несколько лет, вступила в оздоровительный клуб в Мидтауне, где в духе времени пыхтящие профессионалы высокого уровня давили на педали неподвижных велосипедов, не двигаясь с места, или механически взбирались по механическим лестницам. В вестибюле оздоровительного клуба какой-то предприимчивый его член, – несомненно, инвестиционный банкир, – разложил массу проспектов с первоначальным публичным предложением акций какой-то компании. Довольно странное место для подобного проспекта, но, безусловно, это была отличная мысль, так как в него действительно могли заглянуть, и Айрис Пелл, бухгалтер, тоже обратила на него внимание. Разрумянившаяся после тренировки обладательница густых темных волос была, в свою очередь, замечена Ричардом Ланкастером, сотрудником страховой компании. Он обронил какое-то замечание. Она ответила. Выяснилось, что оба одинаково понимают многообразие форм и сложность денег. Они обсудили проспект. Как забавно, что это происходило в вестибюле оздоровительного клуба, что за иллюстрация к нашему теперешнему образу жизни! Ха! Да, ха-ха. И так далее. Что они обсуждали на самом деле, так это проспект любовной связи, и в те первые десять минут, среди согласного кивания, улыбок и осторожного изучения друг друга, все и решилось. Не важно, что Ланкастер был гораздо старше. Вскоре пришел черед вина, постели, планов. Айрис Пелл все рассказала матери. Пятью месяцами позднее фамильное подвенечное платье семейства Пеллов, хранившееся в картонной коробке в отделанном кедром стенном шкафу в пригородном доме в Нью-Джерси, было торжественно извлечено из нафталина. Некоторые тридцативосьмилетние женщины выходили замуж в этом платье. Швы его распарывали и снова зашивали, прилегающий лиф подгоняли либо чтобы открыть, либо чтобы скрыть ложбинку на груди (в зависимости от ее прелести, строгости матери в отношении приличий и кокетливости дочери), но платье, само платье было овеяно чистотой грез тридцативосьмилетних женщин на протяжении девяноста лет – почти целого столетия – матерей и дочерей, кузин и невесток, и несмотря на то, что кружева были запятнаны духами, губной помадой, пеплом от сигарет, шампанским и сахарной глазурью от тортов, и несмотря на то, что обычный процент браков оказался неудачным, само платье оставалось священным для семьи Пеллов; платье напоминало семье, принадлежавшей к рабочему классу Нью-Джерси, что у них есть свои ценности в мире, не имеющем никакой ценности. Да, подвенечное платье Айрис Пелл закружилось в своем последнем танце поздней ночью под лампами дневного света в китайской прачечной в Верхнем Вест-Сайде, а вернее, повторило движение Айрис Пелл, обернувшейся при виде брошенного ею любовника, Ричарда Ланкастера, ворвавшегося в помещение прачечной и выстрелившего из зажатого в руке пистолета. Пули прошли через подвенечное платье и поразили сердце Айрис Пелл, затем – рикошетом – сердце ее матери. Дочь погибла, убийца убежал, прибыла полиция, мать была убита горем. Полиция быстро сфотографировала платье и вернула его матери, которая, обладая свойственным матери умением отличать священное от оскверненного, сожгла подвенечное платье — свое подвенечное платье, подвенечное платье своей матери – дотла. Теперь, плача, рассказывала мне об этом:

– Мне пришлось это сделать, вы же понимаете, его больше нельзя было хранить. Я даже не обсуждала это со своим мужем, мистер Рен, я просто это сделала. Я бы никогда больше не смогла снова взглянуть на это платье, я никогда бы не смогла… я, – пожалуйста, извините меня, я сейчас… Простите меня, она была моей дочерью! Она была моей дочерью. Почему моя дочь умерла? Почему никто не может мне это объяснить?

Да, Бобби Дили был прав, я люблю романтический флер. И если газетная колонка – это стервятник, то она возрождает меня, даже когда этот стервятник вырывает из меня кусок. Слушая, скажем, удручающие признания скромной, порядочной женщины в ее кухне в Нью-Джерси, я обнаруживаю, что наступает момент, когда я возрождаюсь благодаря ее страданию, видя что-то человеческое в незнакомых мне людях, я делаюсь лучше, чем есть на самом деле.


Когда колонка была готова, мои мысли вернулись к предыдущему дню. Я думаю, если мой супружеский грех представить в виде пещеры, то сейчас я собирался пробираться ощупью вдоль темных сырых стен, чтобы нащупать острые места и определить размеры пустоты, которую я открыл в себе. Мне хотелось обдумать это дело, решить, следует ли мне во всем признаться жене, и если да, то когда и в какой форме. А если признаваться не нужно, то какого мнения я должен быть о себе самом? Я полагаю, что другие неверные мужья ломают голову над теми же самыми вопросами. К тому же я надеялся, что Кэролайн Краули догадается о раздвоении моих чувств и о моих колебаниях и не начнет слишком скоро требовать от меня продолжения отношений. Возможно, она и сама испытывает угрызения совести, если учесть, что она обручилась с молодым чиновником, которого я видел на вечеринке у Хоббса. Но я ошибся. Не успел я покончить с колонкой, как она позвонила мне.

Разговор у нас вышел коротким и касался в основном продолжения сексуальных отношений. Себе я пообещал никогда ее больше не видеть, а ей сказал, что буду ждать ее через полчаса в ресторане недалеко от Парк-Авеню, стены которого украшали многочисленные абстрактные изображения разных рыб. Я пришел туда первым и только успел подойти к официанту, чтобы взять у него карту вин, как через окно увидел подходившую к двери ресторана Кэролайн в шубке и синих джинсах и в тот же момент до конца осознал, почему я поступил именно так. Она вошла в холл ресторана, и все мужчины как один сразу развернулись в ее сторону и следили за ней глазами, пока она снимала шубу и отдавала ее гардеробщику. Теперь их день очевидно стал чуть лучше, счастливее и радостнее; они урвали для себя частицу Кэролайн, чтобы спрятать и сохранить ее в недоступном ни для кого уголке души, там, где хранятся их личные сокровища. Она поцеловала меня и, облегченно вздохнув, села напротив со счастливым видом женщины, только что отмахавшей двадцать кварталов под открытым небом Манхэттена. Ее глаза сияли, и от этого она казалась моложе, чем в первую нашу встречу.

– А мне нравится этот ресторанчик, – сказала она, оглядывая зал. – Ты часто здесь бываешь?

– Первый раз.

– Ты что, прячешь меня?

– Да, но только, выходит, у всех на виду.

– А что, если ты увидишь кого-нибудь из своих знакомых?

– Не увижу.

– Но ведь можешь увидеть?

– Да, могу.

Она хихикнула:

– Я могла бы сделать вид, что я твоя жена.

– Не пройдет.

– Ну тогда твоя помощница.

– У меня нет помощников.

– А может, я важный источник.

– Ты и есть важный источник.

– Источник чего?

– Вины.

– Ничего себе, а я вовсе не чувствую себя виновной, – объявила Кэролайн. – Я знаю, что, наверное, показалась тебе задумчивой перед твоим уходом, но я не была ни унылой, ни мрачной или что-то в этом роде, просто я думала о том, каким ты был милым и как я хотела тебе кое-что рассказать, но как же это было трудно… поэтому я и решила, что лучше просто покажу тебе все, что у меня было, а потом заберу оттуда. Я… я ведь… – Кэролайн теребила в руках салфетку, и я заметил, что пальцы ее слегка дрожат. Я сразу вспомнил, как прижимал эти пальцы к простыне.

– Знаешь, Портер, я ведь очень одинока. Я встречаюсь с Чарли, но он такой молодой. То есть он, конечно, очень хороший парень…

Она подняла глаза, с тревогой посмотрела на меня и вновь опустила взгляд.

– Он говорит, мы поженимся в июне, наверное…

Она раздраженно махнула рукой:

– Знаешь, чтобы долго не объяснять, я хочу показать тебе одну вещь, о которой уже говорила. Сегодня днем. Сейчас. Если, конечно, у тебя есть время.

Я кивнул. Нам не хотелось продолжать разговор, и я заказал чай, чтобы согреться. Кэролайн от меня что-то было нужно, но что именно, сказать я не мог… по крайней мере пока. Она явно претендовала на внимание и даже любовь, но у нее не было основания думать, что я мог бы дать ей все это, поскольку вся моя энергия, без сомнения, целиком и полностью принадлежала моей семье и работе. А если речь шла о сексе, тогда… ну что же, думаю, я в этом такой же мастер, как и любой другой, и если она хочет копаться и выбирать, то все, что ей требуется, это повыпендриваться в баре минуту-другую, и она всегда сможет найти любовника на свой вкус. Все это относится также и к более мелким развлечениям; она могла бы подцепить блестящих собеседников, страстных проповедников, мягкосердечных наркоманов, подагрических бизнесменов с дорогостоящими увлечениями, привлекательных активистов по борьбе с трущобами – в общем, кого угодно. Я же был женатым газетчиком, не видел в этом смысла и не нуждался ни в чем подобном, пока.

Мы медленно побрели вниз по Парк-Авеню, мимо «белых воротничков», женщин в шляпках, посыльных, разносчиков из гастрономов и секретарей в удобной обуви.

– Это здесь, – сказала Кэролайн, тронув меня за руку.

Я взглянул на дом, возле которого мы остановились. Это был Малайзийский банк, который, хотя о нем я никогда не слышал, наверняка обслуживал постоянно растущее число богатых малайзийских комиссионеров, работающих на японские и южнокорейские фирмы, организуя производство товаров по старым технологиям с выдачей зарплаты рабочим по феодальной малайзийской системе. Мы вошли в мраморный вестибюль, где, помимо стекла, бросалось в глаза огромное тысячелетней давности изваяние сидящего Будды высотой около восьми футов. Кэролайн, отметил я, посмотрела на статую как человек, хорошо разбирающийся в подобных вещах. Затем она назвала себя трем охранникам в форме, расположившимся за широкой конторкой. Один из них с невозмутимым видом снял трубку, поговорил со вторым и кивнул.

– Ты хранишь деньги в этом банке? – спросил я.

– Нет, – рассмеялась она. – Я храню здесь Саймона.

Проходя через вестибюль, она кивнула регистраторше, которая нажала кнопку на своем столе. Позади нас открылись двери лифта. Мы вышли на четырнадцатом этаже. Там Кэролайн повторила номер счета другой регистраторше. Стоя рядом, я увидел, как на цветном экране появилось ее лицо, производившее странное впечатление, казалось, из него выкачали всю кровь. Затем нас встретила одетая в форму охранница с кобурой на боку, в сопровождении которой мы прошли мимо нескольких бронированных стеклянных дверей и, спустившись вниз, продолжили путь в лабиринте коридоров. Дверь следовала за дверью, пока мы не добрались до одной из них, из полированной стали двух футов толщины и от этого казавшейся надежнее других. Войдя в нее, мы под предводительством миниатюрной женщины-малайзийки прошествовали по узкому проходу без окон мимо дверей с номерными табличками. Из одной такой двери появился господин в чалме с женщиной, закутанной в чадру, и я, мельком заглянув за их спины в небольшую камеру, заметил там фигуру, напоминающую китайского глиняного солдата в натуральную величину. Пара, глядя сквозь нас, невозмутимо проследовала мимо; очевидно, согласно протоколу, посетители не должны были замечать друг друга. В конце коридора служительница набрала код на кнопочной панели дверного замка и, отвернувшись, подождала, пока Кэролайн наберет свой персональный код. На двери замигал точечный зеленый индикатор, и служительница, открыв дверь перед Кэролайн, кивнула нам и удалилась.

Я ни к чему заранее не готовился и ничего не ожидал, но был буквально ошарашен скудостью обстановки, состоявшей из пяти предметов: двух простых рабочих кресел, маленького столика, видеоплеера и огромного чемодана размером с морозильник, стоявший некогда в гараже моего отца, где он держал оленей, которых добывал на охоте каждую осень.

– Знаешь, я обо всем этом догадывалась, когда Саймон был еще жив, но увидела только после его смерти. – Кэролайн нажала на пружинную защелку на крышке чемодана, которая, открывшись, явила нам поддон с видеокассетами. На каждой была белая этикетка с номером 1, 2, 3, 4, 5 и так далее. Кассеты лежали как попало, и всего их там было штук семьдесят пять или сто.

– Ну и какие же ленты я должен посмотреть? – спросил я.

– Сколько сможешь.

– Ты серьезно?

Она взглянула на меня, удивленно подняв брови.

– Но это же займет… они что тут, все часа по два?

– Нет, большинство минут по десять—двенадцать, некоторые, правда, дольше, и только, кажется, две намного длиннее других.

– Я, конечно, постараюсь, но…

– Ты сможешь вернуться и досмотреть остальные.

Она вынула поддон из чемодана.

– Мне их смотреть по очереди или как?

Она покачала головой:

– Не имеет значения.

– Что, никакого порядка, связного сюжета или чего-то там еще?

– Нет, абсолютно ничего. Он не собирался таким вот образом передавать свое видение каких-то вещей. У него была идея, что никакой системы не существует. Это было бы слишком упрощенно. Он считал, что всякие там схемы только для трусов.

– Ты будешь сидеть и смотреть вместе со мной?

– Нет.

Я взглянул на нее.

– Прости, но я больше не могу это смотреть. – Ее глаза потемнели от воспоминаний. – Я видела все это много раз и больше не хочу возвращаться туда. У меня уже просто не хватает сил.

Я подвинул кресло поближе к чемодану и начал рыться в кассетах.

– Я скажу охранниками там на входе, что ты, возможно, задержишься здесь ненадолго.

– Ладно.

Она подошла ко мне поближе:

– Спасибо, Портер.

– Это одна из самых фантастических историй в моей жизни.

– Ты просто помни, что Саймон был очень несчастлив всю свою жизнь и всегда искал нечто такое… искал настоящую жизнь, он хотел узнать истину. Может быть, это глупо, но это так. Эти ленты – чтото вроде личного собрания. Он их отбирал по принципу «там есть нечто, что мне нравится». Но выбросил он гораздо больше. Мы как-то говорили с ним об этом. Он хотел собрать коллекцию заснятых на пленку эпизодов. Но только не целый фильм, который составлен из связных сцен, а просто коллекцию.

– А Чарли видел эти ленты?

– Чарли? Конечно нет! Он ничего бы не понял.

– И поэтому…

– И поэтому я прошу тебя.

– Но зачем?

– Знаешь… – Она открыто посмотрела на меня, и в ее синих глазах я, казалось, прочел ответ, в котором угадывалось прошлое, – не только ее печальная жизнь с Саймоном Краули, но и то, что было до него; она словно давала понять, что одно там цеплялось за другое, а все вместе взятое вытягивало из прошлого нечто еще более важное, причем добраться до истины можно было только одним путем: дать ей возможность объяснить это мне на свой лад, каким бы трудным это ни оказалось. – Мне надо… я хочу, чтобы ты просмотрел их, потому что тогда я смогу рассказать тебе кое-что еще.

Из опыта своей работы я хорошо усвоил, что, когда берешь у кого-нибудь интервью, порой бывает гораздо полезнее принять манеру собеседника уклончиво отвечать на ваши вопросы, чем ловить его на противоречиях и загонять в угол. Уклончивые ответы и неопределенные формулировки создают нечто вроде запретной зоны вокруг того, что стараются обойти молчанием. Поэтому я просто кивнул. Кэролайн наклонилась вперед и поцеловала меня за ухом.

– Мы сможем снова увидеться завтра? – шепнула она мне в самое ухо. – У меня?

Я кивком выразил согласие… и сделал непростительную глупость.

Она вышла, и дверь, тихо щелкнув, закрылась. Этот звук меня почему-то встревожил, потом испугал, а еще через минуту я вскочил, решив проверить, открывается ли дверь и не заперт ли я там насовсем. Проверив и успокоившись, я взял одну кассету с наклейкой «Пленка 26», вставил в аппарат и нажал на «воспроизведение».

ПЛЕНКА 26

[Смутные очертания каких-то фигур, звук работающего двигателя грузовика.]

Первый голос: …Гольфстрим, приятель, лодка была длиной, наверно, футов пятьдесят.

Второй голос: Ну и что ты получил по одному из этих номеров – шесть стульев?

Первый голос: Ara, два прямо впереди в задней части и по паре по бокам. [Двигатель заработал громче. Вспышки солнечного света освещают место действия, обнаруживая нечто вроде огромного металлического козырька; позади него – непрерывная лента дорожного полотна с рытвинами. Слышно переключение передач грузовика, визг тормозов. Отдаленный гул движения, сирены. Грузовик останавливается. Появляется человек в форме мусорщика, волочащий за собой здоровенный мусорный ящик; в кадр попадают мешки с мусором, башмаки, разодранные журналы, потом еще один человек с другим мусорным ящиком и снова первый, теперь уже вместе с этим другим; после полудюжины мусорных ящиков дорога за металлическим козырьком затемняется секунд на десять, затем раздается скрип тормозов; появляются люди и начинают ритмично сваливать в мусорные ящики одно за другим: отбросы, одежду, сырые бумажные пакеты, несколько бутылок, сломанный радиоприемник, газеты, годные для переработки и вторичного использования, мешки, мешки, мешки, старый монитор от компьютера, какие-то детские игрушки, журналы, упаковку из пенополистирола, бумагу…] Даже видел там красивый косяк.

Второй голос: И что они собой представляли?

Первый голос: Желтоперки, около тридцати фунтов. Я поднялся на палубу, было красиво… [Грузовик снова накреняется вперед; люди приносят еще мусорные ящики, разгружая их один за другим и дыша с некоторым усилием; теперь солнце светит им прямо в лица. Под грубыми зелеными рубахами угадываются торсы с широкими плечами и сильными руками. Когда вспышки света проносятся по лицам этих мужчин, они кажутся старше, чем можно было ожидать, принимая во внимание значительные усилия, требующиеся для поднятия тяжелых мусорных ящиков.]

Первый голос: Так вот, я поднялся наверх, и мы видели их. Вода была голубая, ну, знаешь, совсем такая голубая, и тут капитан кричит: «Вот они, приближаются», – а был наверху, на палубе, и внизу эти вспышки… эти тени, и они несутся на всех парах, поблескивая, как сказать, ну, может быть, футах в десяти под поверхностью, и вот красивей этого я в жизни своей ничего не видывал. [Грузовик снова наклоняется вперед. Люди работают размеренно и непрерывно, делая паузу только затем, чтобы потянуть рычаг, приводящий в действие уплотнитель сборника мусоровоза. И снова еще какое-то количество экскрементов общества: мешки, разбитые потолочные облицовочные плитки, велосипед, подстилка для кошки, мешки для мусора, лопнувшие, с вываливающимся наружу содержимым, являющие свету скорлупу от яиц и кофейную гущу, и косточки от свиных отбивных, и модные журналы, и окурки сигарет, и женский лифчик, грязный, полупрозрачный и соблазнительный, на мгновение мелькнувший поверх пены мусора. ] Это было нечто, чего я никогда не забуду, вроде как они уже приближались ко мне, кажись, их была пара сотен.

Второй голос: Да-а.

Первый голос: Говорю тебе, до чего красивая штука. [Мусоровоз в очередной раз наклоняется вперед, скрипит до упора, и люди возобновляют работу. Это продолжается в течение примерно двадцати минут. Они ничего не говорят друг другу. Пленка заканчивается.]

Я вставил в аппарат еще одну.

ПЛЕНКА 32

[На экране заднее сиденье большого автомобиля, лимузина. Ночь. Еле слышно играет радио. Видна нижняя половина бокового окна. Машина движется в транспортном потоке, проезжает мимо такси, огней витрин, людей в длинных пальто на улицах. Это Нью-Йорк.]

Первый голос: Она уже включена, я просто долбанул по кнопке.

Второй голос: Ты очень испорченный парень, ты это знаешь? [Затылок близко к камере. Камера пытается сфокусироваться автоматически на темных волосах. Голова движется, камере приходится фокусироваться повторно.]

Первый голос: Дай мне эту штучку, приятель.

Второй голос: А я выпью еще капельку, может, сблюю, я как раз хочу снять это.

Первый голос: Только прежде окно открой.

Второй голос: Я буду слишком пьян, чтобы сделать это.

Первый голос: Нет.

Второй голос: Дерьмо!

Первый голос: Попроси Макса, или как там его, ехать по Десятой авеню.

Второй голос: Я не готов.

Первый голос: Просто скажи Максу.

Второй голос: Он подумает, что мы – компашка чертовых половых извращенцев.

Первый голос: Ему платят.

Второй голос: Макс! Десятая авеню, Сорок шестая улица. [Шум.]

Первый голос: Что он сказал?

Второй голос: Он сказал «лады».

Первый голос: Он сказал, Буш собирается добиваться переизбрания на второй срок.

Второй голос: Да пошел ты!

Первый голос: Господи, я чувствую себя грандиозно, у меня такое ощущение, словно моя проклятущая башка испытывает маг-лев.

Второй голос: Маг-лев?

Первый голос: Магнитную левитацию, приятель. Японский поезд делает чертову пару сотен миль в час, и это не волнует никого из тех, кто несется над рельсами.

Второй голос: Это не для нас.

Первый голос: Слишком кайфово, чтобы сдохнуть, приятель.

Второй голос: Живей, черт побери!

Первый голос: Мы уже почти на месте, смотри! Вот одна. Скажи Максу, чтобы сбавил скорость. [Шум. Машина идет медленнее. ] Вот одна.

Второй голос: Боже милостивый, нет!

Первый голос: А она была не так уж дурна!

Второй голос: Она была огромной.

Первый голос: А вон там?

Второй голос: Не-а.

Первый голос: Да!

Второй голос: Макс, остановись здесь! Я сказал, останови здесь! [Лицо в окне, блондинка с плохими зубами.]

Девушка: Привет, парни!

Первый голос: И тебе привет.

Девушка: Че творится сегодня вечером? Холодина, а я торчу тут совершенно одна.

Первый голос: Да мы тоже тут вроде как одни.

Девушка: Похоже на то, что у вас, как бы сказать, целый бар.

Второй голос: Ну да, разъездной.

Девушка: Колоссально!

Первый голос: Как она тебе, Билли? [Пауза. Снаружи проносятся машины.]

Билли: Открой дверцу. Я посмотрю. [Дверца открывается. Девица изображает нечто вроде танца, двигая бедрами вперед и назад и задирая вверх короткое платье.]

Первый голос: Ну что, Билли?

Девушка: Все как везде – сто пятьдесят.

Билли: Уж больно ты страшна, чтоб тратить на тебя такие деньги.

Первый голос: Да вовсе она не страшная. Ну, может быть, некрасивая. Ни то ни се. Характерная для данного рода. Определенная утилитаристка…

Девушка: Че он мелет?

Билли: Создается впечатление, что ты, милый мой, заинтересовался.

Первый голос: Мог бы заинтересоваться. Мог бы очень даже заинтересоваться. Но опять же, ты покупаешь. [Девица садится в машину, одна нога внутри, другая снаружи.]

Билли: Дверь закрой, холодно.

Девушка: Я могла бы заняться этим с вами обоими, если это…

Первый голос: Я не участвую в этой мерзости. Видел я Билли голым, страх Господень.

Билли: Да пошел ты знаешь куда, Саймон!

Девушка [стаскивает платье через голову]: Кто из вас, джентльмены…

Билли: Это будет он, но плачу я. Итак, мы договорились…

Девушка: Я сказала, сто пятьдесят, как полагается.

Билли: Ну, это ты хватила. Я не собираюсь столько платить.

Девушка: А чего он в конце концов хочет?

Билли: Чего ты хочешь?

Саймон: Просто трахнуться.

Девушка: Большинство парней требуют, чтоб в рот.

Саймон: Ну-у, в этом нет ни ритма, ни силы. [Делает большой глоток из бутылки.]

Билли: Сто пятьдесят – это невозможно.

Девушка: Это вам обойдется в сотню, но комнатка – двадцать.

Билли: Ты можешь заняться этим прямо здесь, сиденье достаточно большое.

Девушка: Тогда сто.

Саймон: Билли?

Билли: Слишком дорого.

Девушка: Продолжайте.

Саймон: В данном случае вы имеете дело с очень несговорчивым купцом, сударыня. Этот тип работает у Меррил Линч, заработавшей в прошлом году миллион долларов.

Билли [по-настоящему разозлившись]: Чушь собачья, не смей говорить ей об этом.

Девушка [пытаясь придать голосу кокетливое звучание]: А меня вы не хотите?

Саймон: Ну да, конечно, хочу и заплатил бы сотню, но плачу не я. Деньги у него. Он – мужик с деньгами на это дело.

Девушка: Семьдесят пять? Но это моя последняя…

Билли: Нет, черт побери. Ни хрена себе. Кругом полно девок, которые выглядят в тыщу раз лучше тебя и сделают это за тридцать пять!

Девушка: Ну да, правильно.

Билли: Ты что, не веришь мне?

Девушка: Но вы же хотите чего-нибудь получше, вот и должны платить за это.

Билли: Отлично, пойдем поищем кого-нибудь другого; похоже, вон там как раз маячит девица, посмотрим, давай пойдем и посмотрим, сколько она заломит…

Девушка: Пожалуйста, ну прошу вас, мне нужно немного денег. У меня тут проблема с магазинами. Слишком много покупаю.

Саймон: А ты, оказывается, великий человек, Билли! Не плачь, сладкая.

Девушка: Тридцать пять? Я…

Билли: Дааа! Слишком много.

Девушка [плача]: Вы не понимаете, у меня куча пробл…

Билли: Тебе придется снизить цену.

Девушка [кричит, забыв о чувстве собственного достоинства]: Двадцать? Годится? Мне позарез необходимо немножко денег сегодня вечером.

Билли: Пять долларов. Эт-то мое… последнее предложение. [Девица рыдает и бросает взгляды на обоих мужчин.]

Саймон: Ну ты, козел вонючий, она вовсе не собирается…

Девушка [теперь ее лицо полно решимости]: Вы не собираетесь заплатить мне больше?

Билли: Нет.

Саймон: Ты – чертова скотина, приятель. Кусок дерьма. [Пьет.]

Девушка: Двадцатку, а? Ведь это же так мало. Вы, парни, богатые.

Билли: Пятерку, ты, сучка, ха-а!

Девушка: Нет.

Билли: Тогда все. [Девица выглядывает из окна, ища взглядом другие машины. Ни одна не появляется.]

Девушка: Ты, мудак! Сначала гони деньги!

Билли: Нет, сначала залезай в машину. [Девица залезает. В кадре появляется рука, держащая банкноту. Девушка быстро ее хватает.]

Девушка: Собираетесь глазеть?

Билли: Нет, я как раз собираюсь выйти из машины на эту сторону, постоять тут чуток, глядя в другую сторону, и по-философски выкурить сигаретку-другую.

Девушка: Порядок.

Билли: Ну что, Сай-мальчик, у тебя все в порядке с этой цыпочкой?

Саймон: Да, я буду паинькой. Мало того, что ты пьян в стельку, ты еще и засранный импотент.

Билли: Послушай, приятель, сейчас не то время, чтобы кусать меня за яйца. Пока что я в полном порядке, еще тот жеребец. [Дверца машины открывается, Билли выходит. Дверца с грохотом захлопывается.]

Девушка: Ну вот и ладненько, парень. Давай-ка сделаем это по-быстрому.

Саймон: Выпить хошь?

Девушка [оживившись]: Конечно.

Саймон: У нас есть всякие…

Девушка: Дай-ка мне вот это. [Девица берет бутылку. ] Сейчас глотну как следует.

Саймон: Эх, сладкая, я уже вроде отпил половину, так что валяй, делай такой здоровенный глоточище, какой хошь. Вернешь себе какие-то деньжонки. [Девица опрокидывает бутылку в рот, и та на несколько секунд замирает в этом положении.]

Саймон: Ни фига себе.

Девушка: Что это? Виски?

Саймон: Да.

Девушка: Всю дорогу обожаю виски. Снимай штаны, просто совсем их сними, так проще. [Возня с одеждой. ] Смотри, я просто стаскиваю платье.

Саймон: Гм!

Девушка: Давай-ка посмотрим, что у нас здесь.

Саймон: Все чисто.

Девушка: У меня здесь резина.

Саймон: Гм!

Девушка: Погоди минуточку. [Шарит рукой в сумочке. ] Возьму-ка этот. У тебя большущий член.

Саймон: Забавно, сам-то я небольшой.

Девушка: Самый большой член, какой я только видывала, был у этого толстого коротышки, гавайца, или кто уж он там еще. [Заученным тоном. ] Все в порядке, давай, миленький, заводись. У тебя получится.

Саймон: Это здорово! Очень профессионально.

Девушка: Давай, милый, думай о том, как вставить его получше. Чтобы попал куда нужно.

Саймон: Лады.

Девушка: Кто сверху?

Саймон: Я.

Девушка: Давай-ка полегче, а то я от своей поясницы на стенку лезу.

Саймон: Хорошо, учту.

Девушка: Ну, пошел, парень, действуй. Давай мне его.

Саймон: Ara.

Девушка: У-у-х!

Саймон: Что-то я не чувствую резину.

Девушка: А я надела.

Саймон: Точно?

Девушка: Да, говорю, надела, а не чувствуешь резину, потому что чувствуешь меня.

Саймон: У-ф-ф-ф.

Девушка: Давай-ка зажму по новой.

Саймон: Ух. Сила! Да, вот это здорово!

Девушка: Пошел, пошел, парень, ну, пошел. Я тут счетов тебе за минуты не выписываю. [Что-то толкнуло камеру, и теперь на экране лицо девушки; ее глаза открыты, она оглядывается вокруг, пока человек, лежащий на ней, трудится изо всех сил; на полу машины рядом с собой она замечает бутылку, хватает ее и делает большой глоток, пока он, как заведенный, долбит и долбит ее; виски течет по ее подбородку. Она опускает бутылку, делает легкое движение бедрами, приспосабливаясь половчее, и снова опрокидывает бутылку, на этот раз вытягивая из нее с дюйм виски. Она закрывает глаза и роняет бутылку на пол. Затем она стискивает руки на спине мужчины. ] Ну, давай, пошел, живей, дай и мне испытать кой-чего, живей. [Раздается протяжный стон, и голова Саймона на мгновение интимно приникает к ее шее, но она уже выворачивается из-под него, одергивая юбку.]

Саймон: Треклятая резина!

Девушка: Все отлично.

Саймон: Она, видно, свалилась. Я что-то ее не чувствовал.

Девушка: Не-а, я чувствовала. [Указывает на его пах. ] Да вот же она. [Она снова нащупывает бутылку.]

Саймон: Забирай ее с собой.

Девушка: Да не возись ты с ней, просто выкинь в окно.

Саймон: Да нет, я про бутылку.

Девушка: Ой, спасибо! [Она открывает дверцу, и почти одновременно раздается звук другой открывающейся двери.]

Билли: Вы еще не кончили?

Саймон: Блеск! Все в порядке.

Билли: Она уносит наше чертово виски!

Девушка: Он мне его подарил. [Ногой закрывает дверцу.]

Билли: Ты его украла!

Девушка: Да пошел ты знаешь куда, грязный ублюдок.

Саймон: Да что ты ее все дразнишь?

Билли: Макс, Макс, давай сделаем эту тварь! [Машина трогается с места. Билли нажимает кнопку стеклоподъемника и высовывает голову наружу. ] Пять долларов! Эгей, слушайте все! Эта проклятая сучка дает за пя-я-ть долл… [Он быстро втягивает голову в машину. ] У-о-о-о, она догоняет! [Что-то ударяет по машине, слышен звук разбивающегося стекла.]

Саймон: Она бросила бутылку?

Билли: Да. [Смотрит на нос машины. ] Макс, не волнуйся! С машиной все в порядке. Никаких проблем. Все запиши на мой счет. [Машина движется в транспортном потоке. Покачивание городских огней, нескончаемый поток машин. ] Это никуда не годится.

Саймон: Темный эпизод.

Билли: Очень темный.

Саймон: Куда теперь?

Билли: Я снимал Гарлем, снимал Ист-Виллидж, западный выход Центрального парка… Я перепробовал все, что было можно.

Саймон: Эй, нам придется вырубить эту штуковину.

Билли: В ней пленки на два часа, так что вполне…

Саймон: Билли, дай-ка мне вон тот провод. Нет! Ну, давай же, ты, говнюк…[Изображение обрывается. На экране помехи в виде снега.]

ПЛЕНКА 69

[Роскошная комната с высокими потолками и толстыми красными портьерами, свисающими до полу. Повсюду расхаживают хорошо одетые люди. Женщина, держащая пюпитр в виде дощечки с зажимом. Пожилой господин с седыми волосами, окруженный другими, более молодыми людьми. Камера неустойчива, словно ее держат в руках или даже скрывают. Группа мужчин входит как бы между прочим, но все в комнате оборачиваются. Один из мужчин – Билл Клинтон. Он выглядит моложе, его волосы только-только начинают седеть. Он – номер один, он – власть. Некоторые подходят к нему. Они явно привыкли к его обществу. Видно, как он высок. Камера, подрагивая, приближается. Слышится голос, произносящий «господин президент?». Клинтон поднимает взгляд, потом снова переводит его на своего слушателя. Они продолжают разговор; Клинтон ждет ответа, кивает, взгляд скользит по комнате. К нему приближается женщина с пюпитром; ясно, что ей необходимо срочно что-то сказать ему наедине. Теперь камеру загораживают. Такое впечатление, что камера спрятана на человеке, подходящем поближе.]

Женщина с пюпитром: Это всего лишь вопрос планирования.

Клинтон: Я не могу этого сделать.

Женщина [в камеру]: Пол? Вы можете задержать их еще на час?

Голос: Вряд ли.

Клинтон [у него краснеет лицо, выражение сосредоточенное]: У меня нет на это времени.

Голос: Мы могли бы пойти на компромисс и сказать…

Клинтон: Нет, черт побери! Когда вы, наконец, поймете, что когда я говорю «нет», я не шучу? И то, что ваша проблема – это ваша проблема, а не моя? Разрешайте ее. Все вы толковые люди, я читаю ваши резюме. Скажите ему, что мы вправим ему мозги, если он попытается проделать это еще раз. [Рубит рукой воздух. ] Вы достали меня всей этой чепухой. [Клинтон отделяется от них и направляется через комнату приветствовать остальных гостей. Пленка заканчивается.]

ПЛЕНКА 72

[Пригородный поезд, набитый мужчинами и женщинами в деловых костюмах. За окнами темно; ночь. Перед камерой маячат затылки двух мужчин.]

Первый мужчина: …я думаю, одним из показателей в отчетности фирмы являются включаемые в счет часы. Это всем известно. Поэтому я прошу его зайти ко мне в кабинет, он пришел, мы сели, и я сказал: «Джерри, нам необходимо поговорить о том, как обстоит дело с вами». А он тут же перешел к обороне и сказал, что добросовестно отрабатывал время. «Минуточку, минуточку, вы выставили в ведомости за прошлый год полторы с чем-то тысячи часов, это даже ниже среднего». Он ответил, что работает все время, но у него семья и ему приходится видеться с ними. Он проработал в фирме девять лет и поэтому считает, что ему многое позволено. Я сказал, ладно, я понимаю, но создается впечатление, что он работает недостаточно активно. Я имею в виду, сказал я ему, что если он уедет в отпуск, еще не закруглившись с делом Маккейба, оно свалится на меня, а я не сумею обделать его как надо, и когда он вернется из отпуска, начнутся неприятности. Ну, так все и вышло. Джерри говорит, что должен навещать семью и что его маленькая дочка на каком-то званом обеде носилась и влетела в окно из толстого листового стекла и повредила нерв в ноге. Его жена беременна их третьим ребенком, и ему самому приходится водить девочку к физиотерапевту или что-то в этом роде. Я и говорю: «Ну, неужели вы не можете кого-нибудь нанять, чтобы ее возили к врачу, приходящую няню, что ли, или кого-то еще».

Второй мужчина: Это непросто сделать.

Первый мужчина: Да, ну так что ж, привести в порядок документацию по делу Маккейба в срок тоже непросто, когда старшего партнера нет поблизости. У меня есть парочка коллег, ты знаешь, Пит – как бишь его? – и Линда, они неплохо работают, но, знаешь, когда они готовили основной договор для Маккейба, возникло несколько серьезных проблем. Эти группы, занимающиеся недвижимостью, которые проработали в городе по двадцать– тридцать лет, знают все уловки. Буквально все. Они устраивают ловушки в виде пустяковых маленьких оговорок, которые, видишь ли, выглядят безобидными, а потом через некоторое время обнаруживается, что это относится к какой-нибудь невразумительной части городского кодекса, после чего ты оказываешься кругом в дерьме, потому что это стоит в контракте. В итоге потребовалась пара миллионов долларов – вот это мы и поимели.

Второй мужчина: Так что ты сказал Джерри?

Первый мужчина: Я сказал ему, что он должен брать более короткий отпуск, обязан активно работать и начать наконец заявлять о себе. Я имею в виду, что мои включаемые в ведомость часы сократились, а все потому, что я больше времени посвящаю бизнесу. Парни из комитета по компенсации убытков это понимают. Ну так вот, Джерри говорит, что не знает, как увеличить свои рабочие часы. Он все время работает по двенадцать часов, жена зудит, требуя, чтоб он бывал дома, он, как и мы все, носится из одного места в другое, ведь так? Вот я и пытаюсь объяснить ему, что у него возникла серьезная проблема в фирме. Я больше не могу, да и не буду его защищать. Он спрашивает: «Что вы имеете в виду?» Да мы оба думаем об одном и том же. Два ребенка в частной школе, третий на подходе, и все дела. Вот я и говорю: «Давайте сначала что-нибудь придумаем, ведь вы, я знаю, собираетесь составлять ведомость, ну, скажем, на тысячу девятьсот рабочих часов в год и вы возьмете только недельный отпуск».

Второй мужчина: Ну и что же он сказал?

Первый мужчина: Он ничего не сказал. Он сделал.

Второй мужчина: Что?

Первый мужчина: Не поверишь! Он начал чудить.

Второй мужчина: Как это?

Первый мужчина: Он молчал. Вскочил из-за стола, постоял и повернулся ко мне задом. Ну, думаю, ладно, это странно. А потом понял, что он делает. Он вытащил свой член и мочился…

Второй мужчина: Что-о-о-о? Иди ты!

Первый мужчина: Клянусь. Он расхаживал туда и сюда, писая на ходу, развернулся и дал струю мочи вверх, брызги попали на мой письменный стол, потом он направился к компьютеру, пописал и на него и на этом закончил. Застегнул молнию. Снова уселся в кресло и посмотрел на меня. Как ни в чем не бывало. Я так и остался сидеть на месте. У меня в голове был полный ералаш. Уволить этого типа прямо сейчас? Нет. Это должно пройти через комитет. Только Карл может увольнять сразу, а он на Бермудах. Меня волновал один вопрос: если Джерри действительно спятил, то не опасен ли он?

Второй мужчина: И что, Джерри так и сидел там совершенно спокойно?

Первый мужчина: Да, он действительно был совершенно спокоен. Ни малейших признаков гнева. А одна капля даже впиталась в протокол с показаниями Мюллера, который я читал. Вот так мы и сидели. Тут я сказал, я полагаю, ему бы лучше задуматься о том, что его вышибут. Я это сказал как можно спокойней. Я хотел сказать, это уже решенный вопрос, он ведь слетел с катушек, верно? А он заявляет: «Я охотно сделаю все возможное, чтобы довести свои рабочие часы до тысячи девятисот в год, Джон, и вы сможете убедиться, что я организую свои отпуска таким образом, что не буду брать больше недели зараз».

Второй мужчина: Странно.

Первый мужчина: После этого он ушел. Через пару дней, в следующий понедельник, вернулся Карл, и мы – он, я и Джерри – собрались в кабинете Карла. Не маленьком, а большом, в том, что на шестом этаже. Я рассказал ему о том, что произошло. Карл обратился к Джерри, а тот сказал, что это смешно и полный бред. Да, мол, мы обсуждали рабочие часы и я собираюсь снова бросить пить, но мочиться в его кабинете? Это, мол, просто безумие, Карл.

Второй мужчина: Постой-постой, так он, стало быть, все отрицает. Неужели после этого не осталось вони или…

Первый мужчина: Нет. В тот же вечер там поработали уборщицы; они вытирают пыль, вытряхивают пепельницы, все основательно протирают и пылесосят. Так что не осталось никакого запаха, вообще ничего. Поэтому у меня не было никаких доказательств. Я сидел, глядя на Карла, и знал, что он думает: «Что больше похоже на бред: то, что один из моих старейших партнеров пописал в кабинете у другого, или то, что один из моих старших партнеров утверждает, что другой старший партнер пописал у него в кабинете? И то и другое звучит одинаково бредово». Я понимал, что Карл думает примерно так. Я долгое время работал у него…

Второй мужчина: Ну и Джерри тоже.

Первый мужчина: Да, Джерри тоже. Поэтому Карл и смотрел на нас обоих. Потом он взглянул на меня такими старыми усталыми глазами… Я читал его мысли. У меня нет доказательств. Только обвинения. Затем он перевел взгляд на Джерри. Итак, Джерри, возможно, и не отрабатывает положенные часы, но этот парень честен и неподкупен, внешне выглядит прилично, и он даже не флиртует с секретаршами.

Второй мужчина: Ну да.

Первый мужчина: Вот поэтому Карл и сидел, размышляя. Потом повернулся к Джерри и спросил: «Как дела у вашей дочурки?» И Джерри ответил что-то вроде: «По правде говоря, ей гораздо лучше. Повреждение нерва оказалось не таким уж серьезным». Дальше Карл рассказал, что его дочь однажды сломала ногу, катаясь верхом; ее пришлось вправлять и потом дважды снова ломать, и он часто слышал, как она кричала от боли у себя в спальне. И Джерри, этот прохвост, только кивал. Потом Карл сказал Джерри: «В наши дни врачи творят просто чудеса. Я думаю, что все будет в порядке». И тут я подумал про себя, минуточку, мы же здесь торчим не из-за этого, мы собрались здесь потому, что этот тип помочился на мой ковер, бумаги и все остальное, и после всего этого мы ведем душещипательные разговорчики о дочке Джерри. Поэтому я и сказал: «Эй, Карл, погодите-ка, мы же говорили о том, что Джерри писал в моем кабинете». [В этом месте второй мужчина смотрит в темное окно. ] Не успел я это сказать, как тут же нарвался на неприятности. Карл повернулся ко мне и отчеканил: «Я вовсе не об этом говорю. Я говорю совсем о другом. Я разговариваю о маленькой девочке, которая плакала в своей спальне, потому что у нее болела нога». Тогда я решил, что лучше быть начеку. Я имею в виду, что это тот человек, который померился силами с «Америкэн Телефон энд Телеграф», так ведь? И победил. И ничего не сказал. Тогда Карл заговорил: «Моя доченька, бывало, сидела у себя в комнате и тихонько плакала наедине сама с собой, потому что не хотела, чтоб мы ее услышали. Мы говорили ей, что она должна быть храброй и не плакать, и это был наш самый глупый поступок по отношению к ней». Он продолжал в том же духе, а я просто не мог этому поверить. И тут я понял, что Джерри наверняка выйдет сухим из воды. Он обоссал весь мой кабинет, а ему за это, теперь я это понял, ничего не будет. А Карл все продолжал разглагольствовать, и Джерри, этот хитрый гад, все кивал и слушал, и даже можно было подумать, что у него в глазах вроде как слезы стоят. А я просто взбесился. Он выкрутится, он действительно…

Второй мужчина [вставая с места, потому что поезд начал замедлять ход]: Моя остановка.

Первый мужчина: Ах да. Ладно. Увидимся… ну, что, в пятницу?

Второй мужчина: Да. [Он пробирается мимо первого мужчины и выходит в проход между сиденьями, держа в руке портфель, идет по проходу и пристраивается в очередь, образованную другими жителями пригорода, возвращающимися с работы из города. Поезд останавливается, заставив их всех слегка податься назад; затем они гуськом направляются к выходу. Звук набирающего скорость поезда. Видно, как первый мужчина трет нос. Возможно, он вздыхает. Затем тянется за своим портфелем, расстегивает его, вытаскивает пачку бумаг и начинает их читать. Поезд идет дальше, от остановки к остановке. В конце концов мужчина откладывает бумаги и начинает смотреть в окно. Снаружи на стекле появились штрихи дождя.]

Я вытащил видеокассету. Саймона явно занимали фрагменты того, что можно было бы назвать «подсмотренной реальной жизнью», даже если эта реальная жизнь включала его самого с проституткой на заднем сиденье лимузина. Я спрашивал себя, неужели он проводил долгие часы за изучением этих видеоклипов; он был кинорежиссером – человеком, который присматривался к нюансам человеческого поведения, движения, голоса, человеком, который, по-видимому, чувствовал, что эти ленты чему-то учат его. Или же они просто нравились ему потому, что удовлетворяли болезненное любопытство к чужим делам; в конце концов мы сейчас не что иное, как нация соглядатаев. Я поднялся со стула, открыл дверь и выглянул в холл. Ничего, всего лишь ряды дверей по обеим сторонам, дорогая персидская ковровая дорожка посредине и ряд светильников на потолке.

Вернувшись внутрь хранилища, я вытащил другую кассету. На наклейке четким почерком было написано «Снято М. Фулджери 5/94».

ПЛЕНКА 67

[Деревушка в стране «третьего мира». Низенькие домики дешевой постройки, сгоревшие автомобили. Камера панорамирует деревню; не видно ни души. Но потом становится ясно, что поперек дороги на земле лежат какие-то фигуры, и камера продолжает двигаться в этом направлении. Звук шагов, идут два человека. Фигуры, неподвижно лежащие на земле, – люди. Черные тела. Они свалены как попало там и сям, словно всю деревню насильно выбросили из постелей и оставили спящих на дороге. Вот мать с ребенком, там два мальчика, старик, младенец, насаженный на толстый кол…]

Неопознанный голос, говорящий с английским акцентом: Я просто держу его заряженным, на всякий случай.

Второй голос, говорящий с итальянским акцентом: Проверь церковь. [Камера движется в направлении большого здания с островерхой, крытой железом крышей и низенькими окошками без стекол, вырезанными в стенах. Камера захватывает лежащую в пыли женщину; у нее отрезаны груди. У дверей церкви картинка внезапно становится темной и неясной; потом изображение корректируется с помощью фотоэлектрического индикатора настройки.]

Голос итальянца: Да, и здесь тоже. [Камера вдвигается в церковь, полную тел. Все мертвы и свалены друг на друга. Их невозможно сосчитать, но там их сотни, а может быть, и тысяча; все мертвы, больше всего детей, смерть сделала их лица безмятежными; мухи, жужжа, перелетают от одного к другому. На стене отпечатки рук – непонятный знак, образовавшийся от сильных ударов и волочения, наводящий на мысль о бешеной энергии безумства. В дальнем конце церкви заметно движение, и камера делает «наезд», приближая объект; это маленькая собачонка, вгрызающаяся в вяленое мясо; она поднимает глаза вверх, ее уши шевелятся; затем она снова опускает глаза, продолжая есть. Камера, перемещаясь взад и вперед, панорамирует мертвецов; они собрались в церкви, явно ища спасения, их было гораздо больше, чем могло рассесться на скамьях, а плотность расположения трупов наводит на мысль о методичной и быстрой расправе. И все же убийцы задерживались то там, то здесь; у некоторых трупов были сильно повреждены рты; это выглядело так, словно у них были вырваны зубы.]

Голос англичанина: Мне показалось, что я слышал выстрелы.

Голос итальянца: Нет, нет, вряд ли.

Голос англичанина: Может, они убивают собак?

Голос итальянца: Знаешь, что все они делают сейчас в моей стране?

Голос англичанина: Нет, а что?

Голос итальянца: Они присутствуют на решающих встречах Национальной ассоциации баскетбола. Знаешь, что это такое? В Италии это очень популярно. Баскетбол. Патрик Эвинг. Любой знает всех по именам.

Голос англичанина: Посмотри вон туда. [Камера снова разворачивается, снимая панораму смерти, а затем выходит из церкви. Приближаются три солдата в голубых шлемах ООН.]

Первый солдат: А теперь мы просим вас уйти.

Голос англичанина: Мы занимаемся здесь документальной съемкой. Полковник Азиз знает, что мы здесь.

Первый солдат: Согласно полученным мою распоряжениям, я должен просить вас немедленно покинуть это место. Пожалуйста! Благодарю вас. Большое спасибо. Выражаю вам благодарность. [Прыгающая панорама церкви, земли и голубого неба. Пленка заканчивается.]

Я выключил видеоплеер. Вентиляция работала бесшумно, и в комнате воцарилась такая тишина, что я, к своему удивлению, услышал собственное дыхание. Почему Кэролайн не сказала мне, что было на этих пленках? Это меня несколько насторожило. Теперь между нами завязался своеобразный диалог, управляемый умелой рукой. Но что, собственно, она собиралась поведать мне о своем покойном муже, а возможно, и о себе тоже? Что Саймон Краули умел разбираться в человеческих страданиях? Что он не нашел в жизни ничего лучшего, кроме как изучать человеческую натуру, собирая образчики всего, что в ней уродливо, мрачно и неизменно? Что он был настоящим художником? Или, напротив, бездарным? Не знаю, да, по сути, и не желаю знать. Возможности кино в наше время безграничны. В смысле великих чудес, фантазий или порнографии все уже сделано. Мы храним в себе энциклопедию шутовских образов; мы способны видеть сны и в замедленном движении, и на полиэкране; и с привлечением сегодняшних спецэффектов, и о завтрашних зверствах. Ничто из отснятого Саймоном Краули, даже пленка из Руанды, не казалось мне более волнующим или реальным, чем программа новостей на Си-эн-эн. И хотя я просмотрел лишь малую толику того, что там было, могу сказать, что Саймон Краули достиг фантастических высот в «достоверном» кино. Но были эти ленты чем-то вроде упражнений для повышения его мастерства или имели некую самодостаточную ценность, ответить на это я не мог. Нет, значимость этих лент заключалась для меня не в том, что они как-то характеризовали Саймона, а в том, что могли кое-что рассказать о Кэролайн.

И только я собрался вставить в плеер следующую пленку, как вдруг запиликал мой пейджер. Вспыхнувшее раздражение мгновенно подавил приступ страха. «Отправляйтесь к мистеру Хоббсу» – прочел я сообщение, за которым следовал номер телефона. «Отправляйтесь к мистеру Хоббсу». Номер моего пейджера знали только моя жена, Джозефина, копы, мой отец, живущий за городом, Бобби Дили, у которого сегодня выходной, и редактор отдела городских новостей. Хоббс, или один из его представителей, позвонил в отдел новостей и узнал номер у редактора, который, хотя и знал, что номер этот частный, не посмел отказать Хоббсу. Не посмел этого сделать, естественно, и я.

Его международная штаб-квартира находилась в Лондоне, но в Нью-Йорке у него был офис, занимавший несколько этажей здания недалеко от Центрального вокзала. Я стоял на площадке перед банком на пронизывающем ветру, размышляя, как лучше поступить: сперва позвонить и попытаться выяснить, что меня ожидает, или просто пойти наудачу. Перевесил звонок. Я нашел телефон-автомат и связался с конторой Хоббса. «Да, мы вас ждем, – сказала секретарша. – Мистер Хоббс хотел бы поговорить с вами».

– А мы не могли бы переговорить с ним по телефону прямо сейчас? – предложил я.

– Мистер Хоббс хотел бы увидеть вас лично, мистер Рен.

Я взглянул на часы, было уже половина шестого.

– Сейчас?

– Сейчас было бы отлично.

Я промолчал.

– Завтра мистер Хоббс будет в Лос-Анджелесе, – продолжила она. – Вам хватит двадцати минут, чтобы доехать к нам?

Единственным приемлемым ответом было «да». Я повесил трубку и пошел ловить такси. Машины неслись по Парк-Авеню, словно подгоняемые ветром; был час, когда мужчины и женщины в пальто, шляпах и шарфах, сгорбившись и втянув головы в плечи, спешили сквозь мрак, словно ощущая, сколь ничтожны они перед силами природы и времени, и понимая, что в одно мгновение их сменят новые люди, ступающие, по той же каменной решетке. И мне вдруг невыносимо захотелось оказаться рядом с женой и детьми и, сидя в теплой кухне, наблюдать, как Салли рисует что-то за обеденным столом, а Томми передвигает магниты на холодильнике. Всю дорогу в такси я обдумывал вопрос, зачем это миллиардеру вдруг понадобилось приглашать к себе скромного репортера, но так и не нашел мало-мальски удовлетворительного ответа. Хоббс никогда попусту не тратил время на тех, кто не был ему хоть чем-то полезен.

Войдя в вестибюль, я увидел, что секретарша уже ждет меня, как часовой, у дверей лифта. Подарив мне казенную улыбку, она проводила меня в обшитый деревянными панелями кабинет, из окна которого открывался вид на возвышавшийся в десяти кварталах к югу Эмпайр-Стейт-Билдинг, и представила Уолтеру Кэмпбеллу, – больше всего напоминающему ходячую лощеную трость в черном костюме; он энергично потряс мне руку, как будто выставлял свою кандидатуру на высокий пост.

– Всегда с удовольствием читаю ваши колонки, – сообщил он с лондонским акцентом. – По-моему, очень живенько.

Я моргнул.

– Ну ладно, а теперь поговорим о том, почему мы с вами находимся здесь и сейчас, – сказал он, наклоняясь вперед. – И учтите, разговор наш не для печати. Вы пришли как сотрудник компании, а не как, – я подчеркиваю, – не как журналист.

Я сел.

Кэмпбелл заглянул мне в глаза:

– Полагаю, вам все понятно?

– Конечно, – ответил я.

Кэмпбелл кивнул:

– Прекрасно. Так вот, вы здесь потому, что у нас возникли некоторые затруднения. Никто из нас специально их не создавал, но тем не менее они существуют. – Он взглянул на меня. – Дело в том… что я… – Кэмпбелл одернул галстук, опустил глаза на листок бумаги на своем столе и перевернул его. Потратив на изучение листка около десяти секунд, он снова поднял глаза. – Вы, сэр, недавно проводили время в компании одной женщины, которая не является вашей женой. Не подумайте, что я собираюсь читать вам нравоучения. Я просто констатирую факт.

Я сидел перед ним в смущении и тревоге.

– Первый раз вы были у нее два дня назад и покинули ее квартиру где-то после половины третьего ночи. На следующий день вы нанесли ей еще один визит и пробыли с ней около трех часов. Сегодня вы встретились с ней в ресторане, а затем проследовали…

– Я сам знаю, где я был.

– Вы правы. Конечно. Мистер Хоббс намерен попросить вас выполнить кое-что от его имени. В этом поручении нет ничего ни противозаконного, ни опасного, ни, как мне представляется, неразумного. Так что характер нашей просьбы вполне… – тут лицо его внезапно стало настолько холодным и хмурым, что я сразу понял, каким специалистом он был в такого рода делах, этакий корпоративный гангстер, – …вполне, я бы сказал, доверительный.

– Иначе вы дадите мне от ворот поворот?

– Ну, мы, скажем так, предпримем ответные действия. – Кэмпбелл взял со стола сшитый скрепками документ и подал его мне. – Мы тут ознакомились с вашим контрактом. Взгляните, пожалуйста, там, на третьей странице, внизу, есть один маленький пунктик; я бы хотел, чтобы вы его прочли.

– Вы имеете в виду «профессиональное поведение»?

– Нет, следующая строчка.

– Нарушение субординации?

– Вот именно, – бросил Кэмпбелл.

– Но я не сделал ничего подобного, – ответил я.

– Да, верно.

– Так чего же вы хотите?

Кэмпбелл пристально посмотрел на меня и решительно кивнул головой, словно поставил точку в нашей беседе.

– На этом первая часть нашей встречи закончилась. А теперь, будьте любезны, следуйте за мной…

Он встал и указал на дверь. Пройдя по короткому коридору, мы вошли в другой кабинет, тоже отделанный деревянными панелями.

Там, в безмятежной необъятности, сидел и пил чай сам мистер Хоббс. Увидев нас, он приветственным жестом поднял гигантскую ручищу:

– А, мистер Портер Рен, хроникер людских скорбей! Добрый день, сэр, входите, не стесняйтесь!

Он пошевелил пальцами в направлении кресла, и я проследовал на указанное мне место, ощущая на себе колючий взгляд его зеленых глаз. С одной стороны кабинета в стену были встроены пять цифровых часов: ГОНКОНГ, СИДНЕЙ, ЛОНДОН, НЬЮ-ЙОРК, ЛОС-АНДЖЕЛЕС. Когда я уселся в кресло, Кэмпбелл церемонно кивнул своему патрону и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

– Сегодня, я слышал, не слишком-то жарко. Ну, ладно! Итак, я рад, что вы пришли и мы можем обсудить с вами один вопрос.

Он погладил огромными ручищами свой шерстяной жилет. Возвышаясь над чайным столом, он походил на гигантский глобус.

– Я очень надеюсь, что мы понравимся друг другу и сумеем достичь взаимного согласия…

Он поднял мохнатые брови, словно желая изобразить, какое у меня будет выражение лица, когда я узнаю, что произойдет, если взаимного согласия достигнуто не будет.

– Перейдем прямо к делу. Вы, сэр, вступили в любовную связь с мисс Кэролайн Краули, и…

– Знаете что, – протестующим тоном начал я, даже не пытаясь подавить поднявшееся внутри раздражение, – это не…

– Я попросил бы меня не перебивать! – Хоббс, растопырив пальцы, громко хлопнул ладонями по крышке стола. – Совершенно отвратная привычка всех американцев. Итак, почему я утверждаю, что у вас с ней любовная связь? Да потому, сэр, что это факт. Должен добавить, что мне на это плевать, если бы не подвернувшаяся в связи с этим одна благоприятная возможность, которой грех было бы не воспользоваться. Жизнь ведь полна разнообразных возможностей, не так ли?

Он явно играл со мной.

– В том или ином роде, – уклончиво ответил я.

– Да, вот именно. Только на сей раз в том самом роде и ни в каком ином. Возможность для меня получить то, что мне нужно, и возможность для вас не получить то, чего вам не нужно. – Он как-то по-особому наклонил голову в мою сторону, словно давая мне этим понять, что собственная сообразительность его раздражает. – Итак, Кэролайн Краули…

Куранты заиграли приятную мелодию, и в дверях снова возник Кэмпбелл.

– Прошу прощения. У вас назначена встреча с антикваром, – сказал он.

– С чем он явился сегодня? – спросил Хоббс, не обращая на меня внимания.

– Кажется, с масками.

Хоббс повертел в воздухе рукой:

– Давайте его сюда.

Через минуту в кабинет вошел невысокого роста, хорошо одетый мужчина лет пятидесяти, толкая перед собой демонстрационный стенд на колесиках размером с классную доску, на которой было развешано около дюжины сильно вытянутых в длину африканских масок жуткого вида, вырезанных из слоновой кости.

– Мистер Хоббс, сегодня у нас превосходный выбор, – начал он (ни дать ни взять мясник, торгующий вразнос). – Обратите внимание вот на эти превосходные образцы шестнадцатого века из Нигерии…

Хоббс, не дослушав его, ткнул пальцем в стенд:

– Я возьму вон ту слева и эти две посередине…

– Ах! – воскликнул хранитель, словно хотел выразить истинное восхищение его выбором. – Обрядовая погребальная маска, очень…

– И вот эту, внизу… да, вот эту.

– Да, плодородие…

– Сколько?

– За все сразу? – пискнул человечек.

– Да, и побыстрее.

Антиквар задумался, переводя взгляд с маски на маску:

– Так, пятьдесят… и восемьдесят два… это будет… около двухсот шестидесяти тысяч… да, кажется, так…

– Сто семьдесят.

Коротышка смотрел на Хоббса, словно пытался улыбнуться, получив выстрел в самое сердце.

– Прошу прощения, но я не…

– Сто семьдесят тысяч за все четыре; забирайте их или оставляйте.

Торговец с жалким видом кивнул:

– Раньше вы были более щедрым.

– По дороге зайдите к Кэмпбеллу.

– Зачем, спасибо, мистер Хоббс, я вполне доволен, что мы сумели…

– Всего хорошего, сэр. – Хоббс повернулся ко мне, его зеленые глаза горели. – Итак, о чем это я говорил… да, Кэролайн Краули… так вот она посылает мне видеокассеты, мистер Рен. И каждый раз с одной и той же записью. Мне это не нравится. Только усилиями лично мне преданных сотрудников эти ленты не покидают стен моего учреждения. Я сам их уничтожаю, но, рано или поздно, она присылает мне следующую. Сюда, на этот адрес. Это меня слегка выводит из себя, мистер Рен, это заставляет меня… – он на секунду замолчал, открыв похожий на огромную пещеру рот и подняв брови дугой, – это сбивает меня с толку, мистер Рен. Вы спросите – почему? Я вам отвечу: по вполне понятной причине, мистер Рен. Просто я опасаюсь, что одна из этих пленок попадет в руки к посторонним людям и ее покажут по телевидению или что-нибудь в этом роде. Это крайне неприятная коротенькая лента и весьма, должен признаться, меня смущающая.

– Вы занимаетесь чем-то недостойным?

Он хмыкнул:

– Эта пленка меня, скажем так, компрометирует.

– Вы намерены сообщить мне, что именно заснято на этой пленке?

– Ни в каком случае.

– А когда эти пленки начали приходить?

– Что, первая? – Хоббс нахмурился. – Первая пришла примерно шестнадцать месяцев назад.

– До или после Саймона…

– После, мистер Рен, вскоре после смерти ее любовника, мужа, или кем он там ей приходился.

– Но могу я узнать, зачем Кэролайн посылает вам эти пленки?

– Нет, на это я не могу вам ответить.

– Вы ее знаете?

Хоббс посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

– Я с ней знаком. – Он подождал, пока до меня дойдет точный смысл его слов. – Так знаю ли я по-настоящему эту женщину? Нет. И вообще, способен ли мужчина узнать женщину? Я лично сомневаюсь.

– Вы уверены, что посылает их именно она?

– Сказать, что это документально подтвержденный факт, нельзя. Но вероятнее всего – да, именно она. Я знаю, что ей известно о существовании этой пленки и о ее содержании, я знаю также и то, что она – единственный человек, у которого, если рассуждать логически, она может быть.

– Она требует за нее денег?

– Явно – нет. Такое требование никогда не предъявлялось. О, вы знаете, это чертовски точный психологический расчет!

Он обладал каким-то странным, сильным обаянием, и с минуту я молчал.

– Почему бы вам не нанять каких-нибудь соглядатаев, чтобы они тайно прошлись по ее квартире, или повсюду следовали за ней, или… ну что там еще делают такие невидимки?

– Ох, все это нами уже было сделано, было, – сказал Хоббс, – и нельзя сказать, что ей об этом неизвестно. Но – ничего.

Я спрашивал себя, знает ли он об арендованной камере в Малайзийском банке.

– Значит, я нахожусь здесь, потому что вы хотите, чтобы я попросил ее перестать посылать вам пленку?

– О, я хочу большего, сэр. – Хоббс поглаживал одной рукой другую. – Гораздо большего. Я сам несколько раз просил ее перестать это делать. Я даже предлагал купить у нее эту пленку за несусветную сумму. Но она всякий раз настойчиво утверждает, что она не посылает эту пленку, чему я, откровенно говоря, не верю.

– Следовательно, я спрошу ее об этой кассете и она сообщит мне, что не посылает ее.

В злобе он подался вперед:

– А вы не отступайте, сэр! Исхитритесь. Немного смелости, немного везенья. Импровизируйте. Мне сообщили, что сегодня после обеда вы с нашей мисс Краули заходили с некий Малайзийский банк. Известно, что она время от времени посещает этот банк, и мне интересно, не там ли она держит эту пленку.

Я взглянул на него:

– Все это – чистейший бред…

– Верно, сэр! – Он резко поднялся, и я обнаружил, что он не только невероятно толст, но довольно высок. – Вы точно выразились, именно бред! Бредовый способ раздражать человека вроде меня, которому приходится вести дела в тридцати с лишним странах. Это вопрос бизнеса, мистер Рен, – ни больше ни меньше. Я не могу допустить, чтобы эта пленка свободно путешествовала по миру. – Он обвел мясистыми ручищами вокруг себя, точно заключая весь космос в пространство, окружающее его громадную тушу. – Вы – мой служащий. Я могу уволить вас, могу уволить ваших боссов… всех скопом и в один момент. Я могу уволить в вашей газете любого, мистер Рен, и уверяю вас, сон от этого я не потеряю. Я найму кого-нибудь другого. У меня в Лондоне уйма превосходных работников, желающих потрудиться в Нью-Йорке. Они, знаете ли, находят удовольствие в том, чтобы виться вокруг манхэттенской свечи! Талант дешево стоит, мистер Рен, и ваш в том числе. Вы думаете, вы единственный, кто способен, понаблюдав какую-нибудь там печальную сценку, сляпать из нее нужную порцию сентиментальной прозы? Я вас умоляю, сэр! Я, если хотите, могу кинуть наживку и набрать из мира журналистики целый штат газетчиков. Я уже проделал подобную штуку в Мельбурне и в Лондоне, могу и здесь. Итак, что же мы имеем? А имеем мы вот что: вы мой наемный работник, и вы трахаете Кэролайн Краули, а это значит, что вы вошли в ее жизнь. Так вот, мне нужно, чтобы вы достали мне эту пленку, мистер Рен. Мне эта чертова пленка нужна немедленно, и я не принимаю на этот счет никаких возражений. Прощайте, сэр.

Я не пошевелился:

– Хоббс, вы сошли с ума.

– Я сказал, прощайте, сэр.

Мы уставились друг на друга.

– Знаете что? Я едва знаком с этой женщиной. И если уж вам не удалось взять ее на испуг или выкрасть эту пленку, то мне, говоря серьезно, тем паче нечего и пытаться. – Я развел руками и пожал плечами. – Так ведь? И к тому же я вообще могу умыть руки и свалить в другую газету.

– Не трудитесь, – сказал Хоббс. – Мы придумаем причину для вашего увольнения. Присвоение денег фирмы, к примеру. Или чрезмерное употребление спиртного на приемах! Можно затеять какой-нибудь грязный затяжной судебный процесс. Предложения и контрпредложения, адвокаты, исходящие слюной за мой счет, с одной стороны, и за ваш счет – с другой. – Мелодраматичность ситуации позабавила его. – Вы могли бы подать встречный иск за тяжебное беспокойство, или как это тут у вас называется, а потом мы сделали бы то же самое. И стали бы продолжать все это годами. Годами! Или пока у вас не кончатся деньги. Поверьте мне, это не такое уж трудное дело. Я, правду вам сказать, в прошлом году вел подобную игру в Австралии. Там один тип пытался пугать меня, и ему это вышло ох каким боком. – Выражение его лица стало сухим и холодным. – Мне кое-что известно о вас, мистер Рен. Так, например, мне известно, как трудно вам было бы отбиться от моих адвокатов даже с доходами вашей жены. Я знаю, сколько вы заплатили за тот дом с участком в центре Манхэттена. Да, довольно много. А дальше вы поступили очень умно, сэр. Вы получили заем под закладную, это делается с незапамятных времен. Вы, сэр, будучи образованным человеком, изучили циклы процентных ставок. Вы поступили вполне разумно. И вы перезаложили ваш дом в декабре 1993 года и попали в точку: у вас самые низкие в Америке за двадцать три года процентные ставки. Держу пари, вам это было на руку, и, судя по размеру ссуды по закладной, вы решили, что чем больше заемные средства, тем лучше. Весьма умно. Бьюсь об заклад, вы выкачали все до последнего пенни из этой недвижимости. Что же вы сделали? Заложили женины туфли? Заложили собаку? – Тут он откинул голову назад и от души расхохотался при мысли о суетных заботах такого ничтожного человечишки, как я. – У вас, сэр, закладная на пятьсот двадцать тысяч долларов! Потрясающая сумма! Вам нужно иметь пять тысяч долларов в месяц для уплаты процентов по ссуде. По моим расчетам, ваша зарплата уходит на дом, а зарплата жены покрывает все остальные расходы. И вы имеете наглость отходить от работы на три-четыре месяца? Думаете, банк будет прощать вам задержку платежей?

Я пожал плечами. Это все были пустые угрозы, и я до поры до времени готов был играть в эту игру. Лайза получала хорошую зарплату; в случае необходимости мы могли бы на нее жить. Можно было бы продать дом.

– Кроме того, мы можем просто сообщить вашей жене про ваши шашни.

Это меня испугало, но я потер глаза со скучающим видом.

– Или, возможно, обнаружилось бы, что ваша жена оперировала какого-то нашего знакомого и, к сожалению, не справилась с такой серьезной операцией; и тогда мы могли бы обеспечить заявление о преступной небрежности врача… – Он заметил, что я быстро взглянул на него. – Да, вероятно, именно это и послужит для вас мотивом.

Когда два человека сидят в комнате лицом к лицу, как сидели мы с Хоббсом, оба их отца тоже незримо присутствуют в ней. В 1940-х годах его отец основал и позднее развернул сеть газет в Австралии, и я знал, что Хоббс, будучи ребенком, сиживал на коленях у самых могущественных людей на континенте. А сам он изучал политические и финансовые науки. Мой отец, владевший двумя магазинами москательных товаров, был сыном фермера-картофелевода, на которого в 1947 году упал мешок с мышьяком. Дед надышался отравой – его легкие наполнились ядом – и так до конца и не оправился, неуклонно слабел и в конце концов лишился фермы, на которой вырос мой отец. Поэтому манерой поведения моего отца всегда было осмотрительное достоинство. Хороший человек, добрый человек, посвятивший себя сыну, выросшему без матери, но неспособный научить меня разбираться в таких земных материях, как деньги и власть, поскольку сам он не имел ни того ни другого. До чего же неприятно ему было бы видеть, в каком положении я очутился!

– Постараемся все же понять друг друга, мистер Рен, – продолжил Хоббс. – Я не стал бы впутывать вас в это дело подобным образом, если бы не был уверен, что вы способны выполнить мою просьбу. Я прочел ваше досье. Давайте будем откровенны. Вы – так и не добившийся успеха поденщик-репортер. В моих газетах в Англии, Австралии и здесь, в Штатах, работает около пятидесяти мужчин и женщин вроде вас. Мне знаком этот тип людей. Некогда честолюбивы и очень хороши для работы, требующей беготни. А теперь? Ну, что ж… гм! Теперь уже не так хороши. Измученные, делающие неплохие деньги… сколько мы вам платим? – Он опустил глаза на цифру, написанную на лежавшем перед ним листке бумаги, и пожал плечами; для него это были жалкие гроши, разовая выручка чистильщика сапог, пух от одуванчика. – У вас всегда наготове шаблонные грамматические конструкции и разные репортерские штучки, вы старательны и аккуратны, когда у вас хорошие новости, и умеете ловко подать что-то скверное; вы допоздна засиживаетесь на работе, желая удостовериться, что редакторы не перекроили вашу статью, сделав из нее нечто бледное и невыразительное. Мне это знакомо. Вы попеременно впадаете то в крайний цинизм, то в безоглядный энтузиазм. Вы испытываете подавленность, когда на вас кричат. Вы любите свою жену и детей, но каждый человек день ото дня стареет, и тут вдруг появляется женщина. Вы воображаете, что не завязнете в этом по-крупному. Но здесь вы ошиблись, мистер Рен. Вы не вполне владеете ситуацией. Я привязался к Кэролайн Краули. И вообразите себе мое восхищение, мистер Рен, нет, вы только представьте себе, какой восторг я испытал, узнав, что последним любовником Кэролайн Краули стал натасканный мастер журналистских расследований! И к тому же один из моих наемных работников! – На мясистом лице Хоббса изобразилось чрезвычайное наслаждение. – Так вот он-то и доставит мне эту пленку! Как я уже говорил, мистер Рен, я прочел некоторые из ваших статей. И знаете что? Вы были вполне на уровне… когда-то. Вы вызывали людей на откровенность, и они рассказывали вам то, что не говорили никому другому. В вас было что-то такое. И как знать, может, есть и теперь? Кто вы в свои неполные сорок лет? Слишком рано переходить в разряд конченых людей. Думаю, вам нужен шанс проверить свои силы. Когда-то вы дотягивали до планки, и теперь вам придется снова подпрыгнуть повыше, сэр. Для меня.

* * *

Суть угрозы сводилась к следующему: от одного человека требуется выполнение некоего задания; если задание выполняется, угроза снимается. Если задание не будет выполнено, тот, кто пригрозил, решает по собственному усмотрению, применять или не применять наказание, понимая, однако, что если к наказанию не прибегнуть, то скоро никто не будет верить в его угрозы. Я это знаю; я изучил это вдоль и поперек и не в последнюю очередь как родитель. Мужья и жены тоже угрожают друг другу, хотя, как правило, не так явно. Достаточно бывает движения бровью. Ворчливого ответа. Лайза, например, громко вздыхает и смотрит на меня в упор. Я давным-давно понял, что к ее угрозам, хотя они и очень редки, следует относиться с уважением: как-никак эта женщина регулярно вонзает скальпель в человеческую плоть. Я воспринимаю ее угрозы с такой же серьезностью, с какой относился к угрозам своего школьного тренера по футболу, настоящего садиста, который, как правило, обещал, что «не даст нам выпить ни глотка» – страшное наказание в августовскую жару, если мы не «дадим жару» на тренировке. Он выработал стройную систему нарастающих угроз, в числе которых было намерение треснуть так, что искры из глаз посыпятся, или покуситься на мужское достоинство семнадцатилетних мальчишек. Во время соревнований на первенство ассоциации спортивных команд Шамплейн-Валли, разыгрывавшегося в Платтсбурге в штате Нью-Йорк 2 декабря 1977 года, когда на трибунах сидели все, кого я знал и любил, мой тренер угрожал мне, что «заставит меня складывать полотенца на скамье для запасных игроков», если я не врежу ловкому принимающему игроку команды противника, чернокожему парню по имени «Доктор права» Пернелл Снайдер, который неуклонно двигался по пути освоения свода законов США, пробегая дистанцию в сто ярдов за 9,4 секунды – ровно на одну секунду быстрее меня. Резвость «Доктора права», высоко поднимавшего ноги во время бега, ужасала моего тренера. «Ты любишь полотенца, Рен? – выкрикивал мой тренер. – Тебе нравятся мяконькие маленькие белые полотенца, которые можно складывать?» Разгорячившийся от игры «Доктор права» все увеличивал темп и, чувствуя, что я его боюсь, принялся отпускать в мой адрес всякие шуточки своим низким голосом: «Берегись, малыш, ты мне еще попадешься, сынок». Лишь неумелость ведущего игрока противников до сих пор спасала меня. Если бы «Доктор права» действительно поймал мяч, он был бы недосягаем, и никакие крылья, никакие молитвы – ничто не помогло бы мне догнать его. В конце концов, в четвертой пятнадцатиминутке, когда наша команда цеплялась за преимущество в три очка, мяч передали точно «Доктору права», и, глядя, как он летит по спирали в голубом небе, увидев вытянутые руки «Доктора права» с черными шевелящимися пальцами, я понял, что мне остается либо ударить его точно под коленками, либо устроить ему какую-нибудь настоящую травму. Я попер на таран всеми своими ста семьюдесятью восемью фунтами. «Доктор права» уронил мяч и крякнул, получив нокаутирующий удар, а я вывихнул плечо, которое так и не вылечил до конца. Оба мы остались неподвижно валяться на холодном поле. Меня оштрафовали, но игру мы все-таки выиграли. В ту ночь, обожравшись болеутоляющими таблетками, я трахался со своей подружкой на переднем сиденье отцовского пикапа. Ее звали Анни Фрей, и она была очень симпатичной девчонкой. Помню, я всегда умолял ее пользоваться ремнем безопасности, потому что, как мне казалось, она ездила слишком быстро. Но она не видела опасности в собственном лихачестве и четырьмя месяцами позже умерла от потери крови, когда ее машина перевернулась на темном участке дороги, по которой я с тех пор никогда не ездил.

Да, что такое опасность и угроза, я понимал, я не мог понять другого: почему я вот уже четыре или пять дней трачу время попусту, выслушав угрозы Хоббса? Меня, естественно, взбесило его вмешательство в мои дела… вернее, в мое дело. Но я, несмотря ни на что, преспокойно искал материал для своей колонки. В городе не было недостатка в происшествиях, но ни одно не привлекло моего внимания. Эпизоды со стрельбой и кровопролитием, убийства на сексуальной почве, шайки, занимающиеся «отмыванием денег», – в общем, ничего занимательного. Редактор раздела городских новостей, как обычно, правил статью для первой страницы, пытаясь соблюсти баланс между событиями государственного и местного масштаба. Никого из знаменитостей не хватил на сцене удар, никто не арестован и не прославился как-то иначе, нарушив все правила приличия в общественном месте. Телевизионщики покинули свои сторожевые посты у смертного одра Ричарда Ланкастера, и тут-то он и скончался. И никому ни до чего нет дела. Преступники сквалыжничают. Политики – все на островах. Пожарные всех подряд спасают. Средства из городского бюджета на уборку снега потрачены. Мой редактор раза два бросил на меня взгляд, словно вопрошая: «Ну, есть что-нибудь приличное?» – но он вполне мог бы сказать, что игра складывается не в мою пользу. Я мусолил язвительные отзывы по поводу ухода престарелого клоуна из дурацкого шоу на Кони-Айленд, потому что ребятишкам надоело смотреть, как он вбивает гвозди себе в нос или глотает дымящиеся сигареты. Они предпочитали дурацкие шоу в интернете. Ирония, насмешки, всякие там шуточки. Чего греха таить, я просто убивал время! Теперь-то я вижу, что те драгоценные дни могли существенно изменить дело, но я позволил им скользить мимо меня, словно паралитик, наблюдающий, как в него вкалывают длиннющую иглу и делают инъекцию, способную вызвать у него прилив бурной деятельности. По утрам я забирал газеты, сваленные в кучу у нашей калитки, и просматривал коммерческие разделы с каким-то болезненным любопытством, выискивая сведения, подтверждающие, что Хоббс сверх головы был занят решением проблем, не имеющих ко мне никакого отношения. Как и предполагал его секретарь, Хоббс улетел на запад, и я мог проследить его маршрут из Лос-Анджелеса в Гонконг, где он встречался с китайскими властями, чтобы обсудить вопросы организации вещания его телевизионной сети, а затем в Мельбурн и Нью-Дели. И каждый раз он давал подробную информацию о своих сделках: по какому делу решение было отложено, а какое полностью завершено, или высказывался по поводу общего направления деятельности компании. А газета «Эйшн Уолл-стрит джорнел» даже цитировала его в связи с медлительностью южнокорейских чиновников, никак не дававших ответа на его предложение ценой в девятьсот миллионов долларов: «Я не жду, когда другие примут мою точку зрения, а излагаю суть своего дела и начинаю действовать». Я понимал, что это не обо мне, но тем не менее ощутил некоторое беспокойство. Ведь мимоходом брошенные слова характеризуют человека не менее, чем внушительные жесты.

Мне, разумеется, следовало связаться с Кэролайн, чтобы поговорить с ней о Хоббсе, и то, что она не позвонила мне после нашего визита в Малайзийский банк, заставляло меня испытывать облегчение и тревогу одновременно. Я желал увидеть ее еще раз (да-да, и желал еще раз трахнуть ее – это сулило неземное блаженство, достичь которого можно было лишь украдкой), но при этом задавал себе вопрос, не будет ли благоразумней поставить точку, пока я не зашел слишком далеко. И как знать, быть может, она опередила меня, быть может, это именно она покончила со мной. Мне представлялось, что она вполне могла это сделать без всяких извинений или объяснений; в ее теплой груди царил холод, и если уж быть честным с самим собой, то приходилось признать, что и это ее качество привлекало меня. Тем не менее такой поворот казался маловероятным, принимая во внимание ее намеки На какую-то таинственную проблему и попытки втянуть меня в ее жизнь. Но, возможно, она нашла, что я ничего собой не представляю в постели, или ее жених снова появился на сцене. Я понятия не имел, как часто они виделись, где и при каких обстоятельствах; терялся в догадках, не узнал ли он обо мне – вот этого мне весьма хотелось бы избежать. Как правило, именно молодые люди особенно подвержены вспышкам ревности. Мужчины постарше, удостоверившиеся в неверности женщины, конечно, тоже приходят в ярость, но воспринимают подобные ситуации более разумно. Молодые люди склонны искать оружие, те, что старше, – выпивку. Так что я мог испытывать вполне обоснованное беспокойство при мысли о Чарли, молодом, крепком и здоровом и к тому же знающем, где меня найти.

Если я и пребывал в некоторых сомнениях относительно того, что будет дальше с Кэролайн, то твердо знал, что мне следует вернуться в Малайзийский банк и просмотреть хранившиеся там видеокассеты все до единой. Я сам не знал, верю ли я, что Кэролайн изводит Хоббса какой-то видеозаписью и отрицает это. Но и просто отбросить эту версию я тоже не мог. А что, если взять и спросить ее напрямик о той пленке, которая нужна Хоббсу? Вряд ли это было разумно, ведь я ее еще недостаточно хорошо знал. Лучше всего, размышлял я, упорно действовать в одном направлении, то есть пытаться понять, что же, собственно, нужно самой Кэролайн. А для начала я решил посмотреть «Ротовое отверстие» и «Минуты и секунды», второй и третий крупнобюджетные фильмы Саймона Краули. По своему стилю и содержанию оба не имели ничего общего с отрывочными видеозаписями, которые я просмотрел, однако и в них чувствовалось пристальное внимание к бесконечным способам, с помощью которых люди терзают друг друга. Была ли между ними еще какая-то связь? Об этом мне оставалось только гадать.

Что касается Лайзы, то она нисколько не замечала моего беспокойства, ведь у нее самой как раз наступило трудное время. Она много плавала; каждое утро она потихоньку выскальзывала из дому и бежала в оздоровительный клуб, где проплывала по сорок—пятьдесят кругов. Все это свидетельствовало о том, что ей предстояла серьезная операция. Однажды вечером, когда дети уже спали, а она умывалась перед сном, я спросил, так ли это.

Повернув намыленное лицо, она отрывисто выдохнула:

– Пересадка пальца.

Какая-то несчастная потеряла большой палец. Пациентка была женщиной тридцати семи лет, работавшей директором инвестиционной компании с капиталом в пятьсот миллионов долларов. Большой палец на левой руке ей отрезало лодочным винтом, когда она прошлым летом ныряла со скубой в Канкуне. Палец сохранить не удалось. Операция была рискованной и напрямую зависела от психологического состояния пациентки. Лайза показала мне историю ее болезни, где кроме обычных записей была еще и фотография руки с начисто отрезанным большим пальцем и множеством мелких разрывов ткани.

– Фото сделано через три недели после того, как с ней это случилось, – пояснила Лайза.

Когда рана зажила, на то место, где был палец, пересадили кусок кожи из паховой области.

– Завтра будет палец? – спросил я.

Лайза кивнула. Ей предстояла операция, поистине эпическая по своим масштабам, длительностью не менее восьми часов. Только двум или трем хирургам было по силам совершить такое. И завтра с шести утра Лайза приступит к «работе над женским пальцем, час за часом она станет тщательно соединять сухожилия, вены и нервы. По сути дела, операция представляла собой трансплантацию, когда реципиент является одновременно и донором. Для пациента одна ампутация заменялась другой, и если операция окажется неудачной… бросьте, микрохирург Лайза Рен не халтурит в операционной, не зря же она заранее плавала столько кругов подряд.

– И все это под микроскопом?

– Да. – Она вытерла лицо. – Сначала тыльный и ладонный сосуды-артерии, затем нейроваскулярные пуки.

– И тогда палец снова оживет?

– Мы надеемся. Потом кость и сухожилия, суставные капсулы и кожу.

– Ты покажешь им класс.

Она пожала плечами:

– Мне нужно сделать несколько новых линз.

– Микроскоп поцарапан?

– Нет, у меня зрение меняется.

– Ухудшается?

– Совсем чуть-чуть. Но я предпочитаю иметь дополнительную разрешающую способность, четкость.

– Ты собираешься сделать великое дело, – сказал я ей. – Ты всегда справляешься с этим и всегда делаешь великое дело.

На следующее утро Лайза ушла рано, и я решил, что если моя жена может пришить палец к руке, то я могу снять трубку. Я позвонил Кэролайн и сказал ей, что хочу посмотреть остальные ленты.

– А какие ты уже видел? – спросила она.

Ее голос спросонья звучал хрипловато. Вспомни, как поздно она встает, сказал я себе, а это значит, что она не спит до глубокой ночи.

– Мусорщиков, двух юристов в поезде, Клинтона, сходящего с ума.

– А номер шестьдесят семь?

– Что там было?

– Руанда.

– Да, и эту тоже.

Я слышал, как Джозефина спускается по лестнице с Салли и Томми.

– А номер три?

– О чем это?

– Люди в тюрьме. Она короткая.

– Нет.

– Когда ты хочешь заняться этим?

– Сегодня. Сегодня днем.

Кэролайн пообещала, что организует мне доступ в банк.

– Ты мог бы после зайти ко мне, – предложила она.

Сегодня у меня не было охоты встречаться с ней.

– Завтра, – пообещал я.

– Но завтра ты должен подготовить свой обзор, – запротестовала она, – значит, сегодня у тебя свободный день.

– По правде говоря, нет.

– Имей в виду, меня это страшно огорчит.

– Сомневаюсь.

– Не боишься, что я сбегу с первым встречным?

– С Чарли?

– А может, с полицейским. Я люблю полицейских.

– Это должно быть забавно.

– Я на это способна… ты меня еще не знаешь.

– Вот это точно, – сказал я и подумал о Хоббсе. А насколько хорошо ему удалось ее узнать?

В комнату вбежала Салли.

– Пап, нам пора в школу! – завизжала она.

– Сейчас, солнышко.

– Это твоя дочь? – спросила Кэролайн прямо мне в ухо.

– Да, – сказал я в трубку. Салли взобралась мне на колени. – Вы позвоните в банк насчет меня?

– Да. Итак, мистер Рен? – добавила Кэролайн.

– Что?

– Делайте скорее свою колонку.

Да, сказал я себе. Да. Но сначала мне надо было отвести Салли в школу. Эта обязанность была весьма приятной, ведь, отправляясь в путь длиною в девять кварталов, я словно уходил от всяческих неприятностей, с которыми успел соприкоснуться. Попрощавшись с Джозефиной и Томми, мы с Салли отправились по привычному маршруту: Салли вприпрыжку, а я степенно, всю дорогу держа ее за руку. Когда мы шли мимо низкой стены, я подсадил ее наверх, чтобы она могла маршировать по ее краю, высоко поднимая ноги. От удовольствия Салли пришла в невероятное возбуждение и настолько увлеклась, что, забыв, где она находится, перестала смотреть себе под ноги и свалилась прямо мне на руки. Затем мы вышли на Восьмую авеню. Там перед одной из прачечных был жутко грязный фонтан, в котором плавали не то четыре, не то пять полудохлых и нагонявших тоску золотых рыбок. Мы, как всегда, понаблюдали за ними, и я объяснил Салли, что китайцы появились из страны, которая называется «Китай», а потом мы миновали пекарню, где на окне часто сидел старый жирный кот и, жмурясь от удовольствия, грелся на утреннем солнышке. Затем мы осмотрели тающий снег и пробежали мимо киосков с прессой – журналы с радостью сообщали о катастрофах, спровоцированных скандалах и набивших оскомину причудах знаменитостей – и, наконец, добрались до небольшого частного детского сада, куда ходила Салли.

Сад выглядел как храм просвещения и радости. Для детей он, по-видимому, таковым и являлся, но для родителей утренняя экскурсия туда была обременительным ритуалом. Несмотря на то что в Манхэттене любой человек, по идее, может, если пожелает, сохранять статус незнакомца, на практике все оказывается совсем не так. Родители разглядывают друг друга, изучают чужие шмотки, супругов и машины. Оценивают. И как у детей возникают мгновенные симпатии и антипатии друг к другу, в точности то же самое происходит и с их родителями, но раздражение, суждения и эмоции взрослых замаскированы вежливостью, диктуемой правилами поведения. Большинство детей приводят в сад матери, которые делятся на два лагеря: к первому принадлежат прирожденные карьеристки, одевающиеся в деловые костюмы и туфли-лодочки, оставляющие своих детей в саду с предписанным общественным мнением чувством вины; второй составляют женщины, работающие внештатно, занятые неполный рабочий день, и домохозяйки; у них больше времени, и тем не менее они взирают на женщин, имеющих профессию и работающих по специальности, со смешанным чувством зависти и материнского превосходства. В каждой из этих двух групп своя иерархия и свои каналы распространения слухов и сплетен. Но между родительницами имелись и различия иного рода. У одних это был первый ребенок, другие были беременны вторым, третьи – благодарю покорно – покончили с этим делом. Кто-то состоял в счастливом браке, кто-то – нет; некоторые были разведены; были среди них и лесбиянки, и такие, которые жили с двумя мужчинами, и бог знает кто еще. Несколько папаш, включая меня, регулярно закидывавшие своих чад в детский сад, понимали, что матери одобряют наше участие в воспитании своих детей или считают, что мы бездельники, или и то и другое одновременно. И действительно, ни один из отцов, занятых настоящей убийственной работой в крупных компаниях, никогда не отводит детей ни в школу, ни в детский сад. Они должны быть в офисе к семи утра и двигать рычаги управления обществом.

Я проводил Салли на второй этаж и напомнил, что надо повесить пальто. В классной комнате воняло рыбой, и в самом деле, у учительниц Патти и Эллен на поддоне лежал красный луциан, совершенно дохлый.

– Мы собираемся его красить! – сказала Салли, потянув меня за руку.

– Да, – подтвердила Патти, добродушная женщина лет сорока. – Дать тебе рабочий халат?

Салли надела желтый халатик и принялась макать толстую кисть в красную краску. Идея заключалась в том, чтобы сначала покрасить рыбу, а потом прижать к ней лист бумаги. После этого рыбу надо было вымыть и подготовить для следующего «художника».

Патти некоторое время наблюдала, как Салли красит рыбу, а затем, повернувшись ко мне, негромко сказала:

– Мистер Рен, я хотела бы показать вам, что вчера нарисовала ваша Салли.

Она раскрыла папку Салли, куда та складывала свои рисунки, вытащила один и показала мне. На листе бумаги я увидел пять прямых как палки фигур: мама, папа, Салли, Томми и Джозефина. У всех были огненно-красные колтуны вместо волос, судорожно трясущиеся тонкие ручки и ножки и широкие – до ушей – улыбки.

– Я всегда спрашиваю детей, что они рисуют, – сказала Патти. – Так вот, Салли рассказала мне, кто есть кто на ее рисунке. Тогда я поинтересовалась, а что это за черная штуковина, – она указала на черную, похожую на паука, закорюку рядом с палкообразной Джозефиной, – и Салли заявила, что это пистолет, который Джозефина хранит в своей сумке.

Я оторопело посмотрел Патти в глаза, похолодев от ужаса.

Патти кивнула:

– Я потом еще раз ее спросила: «А это что такое?» – и она снова ответила то же самое.

– Боже правый! – Я тысячу раз видел эту сумку. Джозефина вечно выуживала из нее разное барахло: какие-то снадобья, религиозные брошюрки, ингаляторы от астмы, старые письма и прочую чепуху того же сорта. Сумка всегда лежала на одном и том же стуле в гостиной, где часто бывали дети.

– Я сочла, что вы должны быть в курсе, – сказала Патти.

– Ну разумеется!

– Мы собирались вызвать вас в школу, но я знаю, что вы и миссис Рен поздно приходите домой…

Я кивнул:

– Теперь я должен выяснить, правда ли все это.

Патти с удивлением взглянула на меня. Она давно работала в школе, повидала на своем веку немало разных родителей и предпочитала, скажем так, доверять их детям.


Лайзу нельзя было тревожить, в то время как она разглядывает через операционный микроскоп свежесрезанный тридцатисемилетний большой палец руки, пытаясь сообразить, как лучше соединить его с тридцатисемилетней культей этого пальца. Мы, конечно, позже обсудим с ней и Джозефину, и ее пистолет, но сейчас мне предстояло самому выяснить отношения с Джозефиной. Из школы я направился прямо домой, от злости изо всех сил шваркнув калиткой. Подумать только, я потратил столько усилий, чтобы оградить свою семью от всяких там психов и кретинов, и вдруг оказывается, что в моем собственном доме Джозефина пять дней в неделю спокойно укладывает в сумку не что иное, как заряженный пистолет. Я нашел ее в гостиной, где она натягивала Томми на ногу резиновый сапожок, а он, сидя на ее необъятных коленях, наблюдал за движениями больших черных рук.

– Вы что-нибудь забыли? – спросила она.

– Нет, Джозефина. Просто я отвел Салли в школу, и учительница показала мне ее рисунок. На нем были и вы, и еще некая штучка, про которую Салли сказала учительнице, что это пистолет. Тот самый пистолет, который вы храните у себя в сумке.

Джозефина окаменела, глядя на меня широко открытыми глазами. Томми вертел в руках второй сапожок.

– Скажите мне прямо, Джозефина, да или нет? Есть в вашей сумке пистолет или нет?

– Ну…

– Джозефина, ответьте на мой вопрос!

– Да.

Слов у меня не нашлось.

– Я ношу его с собой только ради безопасности. – Она надела на Томми второй сапог. – Иногда, вы знаете, я возвращаюсь домой очень поздно, а сейчас на людей так часто нападают и грабят, ну, я и стала ходить на уроки, чтобы знать, что с ним делать. Понимаете, я хотела просто как-то защититься…

– Джозефина! Но ведь кто-то из детей мог вытащить его из сумки и выстрелить! Черт меня побери совсем!

– Но дети никогда не лазят в мою сумку, они знают, что им не положено этого делать.

– Допустим, но как же тогда Салли узнала о пистолете?

Ответа на этот вопрос у Джозефины не было. Она потупила глаза, не зная, куда деваться от стыда, и я подумал, что Салли могла углядеть пистолет, пока Джозефина, открыв сумку, что-нибудь искала в ней.

– Дайте мне взглянуть на него.

– На глазах у Томми? – спросила Джозефина.

Я отвлек внимание Томми кубиками «Лего» и двинулся на кухню вместе с Джозефиной. Она запустила руку в сумку и вынула пистолет, держа его дулом вниз. Он был огромный и безобразный, им вполне можно было забивать гвозди. В детстве я палил из пистолета по воронам в лесу и даже как-то раз подстрелил одну, ее голова превратилась в клуб кровавого тумана и черных перьев.

– Боже мой, Джозефина, это же тридцать восьмой калибр!

– Я очень осторожна.

– Он заряжен?

Она смотрела на меня.

– Отдайте мне пули.

Она не отвечала.

– Я требую, чтобы вы их отдали, Джозефина! Я не смогу пойти сегодня утром на работу, зная, что в доме есть заряженный пистолет.

Она раскрыла пистолет и вынула из него пули, передав их мне по одной. Черная рука, кладущая пули в белую руку. Саймон Краули мог бы запечатлеть этот момент на кинопленке. Я ссыпал их в карман.

– А в сумке нет?

Джозефина покачала головой.

– Точно?

– Да. Я бы не стала врать насчет этого.

– Неужели вы воображали, что мы будем счастливы, узнав, что вы каждый день приносите к нам в дом заряженный пистолет? Нет, конечно же нет, Джозефина! И ведь вы в какой-то мере лгали, разве не так? Бога ради, Джозефина, ну кто вы после этого есть, черт возьми?

Она молчала. В принципе и я, выговаривая ей, чувствовал себя довольно скверно.

– Джозефина, послушайте, вы для детей – просто находка. Они обожают вас. Мы считали большой удачей, что вы с нами, и всегда старались выказать вам свою признательность…

– Вы и Лайза были очень добры ко мне.

– Я хочу, чтобы вы продолжали работать у нас. Вы нам нужны. Но вы никогда не должны приносить пистолет в наш дом. Слышите — никогда! Я не собираюсь попусту терять время, Джозефина! Учтите, если пистолет еще хотя бы раз появится в этом доме, считайте, что вы уволены – сразу и без вопросов. Мне крайне неприятно вам это говорить, но все будет очень просто.

Она тихо плакала, закрыв руками глаза и скривив губы. Мне захотелось немного ее утешить.

– Джозефина, я знаю, у вас никогда не было и мысли подвергнуть детей хотя бы малейшей опасности, но я не могу этого допустить. Я вовсе не собираюсь проверять вашу сумку, карманы или что-то еще, если, конечно, вы дадите мне слово, что это больше не повторится.

– Я больше не принесу сюда пистолет, – бормотала она сквозь рыдания. – Я сделала большую ошибку. О-о-ох, Лайза так на меня рассердится!

Это была чистая правда. Я вернулся в гостиную, крепко обнял Томми и расцеловал его на счастье, вглядываясь в это счастливое личико ни о чем не ведающего ребенка; щеки у него были перемазаны соплями и красным соком, создавшими липкую основу для зеленых крошек хрустящих фруктовых колечек, съеденных на завтрак. О мой чудесный, чудесный мальчик! Окружающий мир и собственный отец не стоят тебя! Я еще раз поцеловал его и на мгновение почувствовал, что мне хочется плакать. Потом я поднялся, схватил портфель и выскочил за дверь. Пули позвякивали в кармане, как деньги. Мог ли я там же на месте действительно уволить Джозефину? Наши дети, искренне любившие ее, не знали никакой другой приходящей няни. Каждый день, когда она собиралась уходить домой, они бросались к ее толстым ногам и крепко обнимали ее на прощание, а Салли требовала от Джозефины «помадный чмок» – огромный след звонкого поцелуя, который оставляли на ее щечке красные губы Джозефины и который красовался там до вечернего купания. Она была для детей второй матерью – терпеливой, строгой, справедливой, неутомимой. Наняв ее, моя жена, как обычно, приняла отличное решение. Мы знали сколько угодно других семей, где отношения с приходящими нянями складывались ужасно, был даже один случай, когда муж, рано придя домой, застал такую картину: дети смотрели видеофильм Барни, а нянька получала маленькие сексуальные радости от общения с газовиком из «Кон Эд».[4] Но Джозефина – это совсем другое дело, и многие родители тактично наводили справки относительно того, когда мы «освободим» ее и сколько мы ей платим. (В Америке белый человек по-прежнему владеет черным, давайте это признаем, хотя бы по секрету от самих себя.) Фактически само существование Джозефины представляло собой своего рода вызов мне как родителю; она гораздо чаще подтирала попы моим детям, гораздо чаще кормила их, гораздо чаще водила на прогулку, чем это делал я. Ей платили за ее работу, а не за любовь, но она отдавала свою любовь моим детям щедро и бесплатно; и время от времени я думал, что ее любовь не менее, а, может быть, и более сильна, чем моя. Она, безусловно, была гораздо терпимей и, конечно, намного теснее соприкасалась с мелочами их жизни, чем я. Мы с ней очень редко разговаривали друг с другом откровенно и серьезно, предпочитая вместо этого поддерживать беседу на уровне банальностей – погоды, новостей, но я испытывал к ней странное чувство. Каким-то образом любовь моих детей к Джозефине преломилась в моем ревнивом и скупом на чувства сердце и задела его, но я не мог признать это открыто. Мы оба понимали, что силы истории сотворили абсолютно различные судьбы и улучшить эту ситуацию может только взаимное уважение людей. Она – гордая женщина с чувством собственного достоинства, и я рад этому, ведь это означает, что ее жизнь не бессмысленна. Мне ничего не было известно о ее прошлом, но иногда они с Лайзой беседовали, делая что-то на кухне, хотя я воображал, быть может, и напрасно, что в эти минуты они из белого работодателя и черного работника превращаются просто в двух беззаботно болтающих женщин. Несколько лет назад Джозефина сообщила Лайзе, что она родила пятерых детей; трое из них принесли ей одно разочарование, один погиб во время пожара в притоне наркоманов. Ее первый муж, за которого она вышла совсем юной, бил ее так же, как и сына, того самого, который сгорел потом в притоне. Они развелись. Второй муж Джозефины, от которого она родила троих детей, был старше ее и скончался от прогрессирующего диабета. Лайза подозревала, что он был ее единственной настоящей любовью, так как купил ей небольшой домик в Порт-о-Пренсе, где Джозефина мечтала дожить остаток дней. Своего нынешнего мужа Джозефина выбрала не под влиянием страсти, а скорее из прагматических соображений, зная о его внутренней порядочности и экономической надежности. По правде говоря, если у Джозефины еще и сохранилась какая-то страсть, то объект ее оставался для нас тайной. Порой она спокойно сидела у окна, читая свою Библию при свете дня. Ее вера в Бога, которая казалась мне по-настоящему искренней, была непоколебима до такой степени, что всегда заставляла меня задумываться, была ли она выкована страданием или только проверена им. Я считаю, что милосердие – это дар, но самый неуловимый и трудный для понимания из всех, и Джозефина, медлительная, молчаливая, суеверная, была одна из милосерднейших женщин, которых я когда-либо видел. В глубине души я понимал, что она более деликатный и тонкий человек, чем я. Да, могу повторить и знаю, что говорю: есть в ее сумке пистолет или его там нет, Джозефина Браун – человек более тонкий и деликатный, чем я; и среди прочих моих переживаний по этому поводу меня мучила мысль, что мои правильные и необходимые действия добавили ей ненужную порцию страданий.

Единственным, что мог мне предложить Бобби Дили в то утро, оказался арест какого-то выжившего из ума старикана, нападавшего на детей со шприцами, из чего, надо признаться, можно было состряпать весьма интересный материал, особенно потому, что старик этот оказался католическим священником, лишенным духовного сана, но только вот жертвы, к сожалению, разбежались по всему городу, а это неизбежно означало сплошную беготню, тогда как я собирался посвятить вторую половину дня Малайзийскому банку. Поэтому я уступил этот материал, и газета отрядила на него молодую пуэрториканку, которая в ближайшие года три обещала стать не хуже других. Я не возражал, на мне была история удалившегося от дел кони-айлендского забивателя гвоздей, поставленная в номер на следующий день, и я хотел побеседовать с молодцами из компании, занимающейся сносом зданий, которая производила работы в доме номер 537 по Восточной Одиннадцатой улице. Эта фирма, насколько я запомнил из досье, которое показала мне Кэролайн, называлась «Джек-Э Демелишн кампени», и я разыскал ее у черта на рогах в Квинсе, неподалеку от стадиона Ши, на одной из тех улочек, где тротуары исчезли, а деревья спилены до половины, где взгляд повсюду натыкается на разбитые вдребезги автомобили и выпотрошенные грузовики, а парни в комбинезонах с измазанными тавотом руками ездят на БМВ по восемьдесят тысяч долларов, и здоровенные собаки спят в маленьких будках, перед которыми в пыли громоздятся кучкой цепи, и знаки «СТОЯНКА ЗАПРЕЩЕНА» указывают, что «ЭТО КАСАЕТСЯ ИМЕННО ВАС». «Джек-Э Демелишн кампени» представляла собой грязный участок, забитый кранами и желтыми бульдозерами, испещренными оспинами ржавчины, в дальней части которого стоял трейлер, служивший конторой. Зачастую в подобных местах занимаются тем или иным незаконным бизнесом – обычно угнанными машинами, – и я задавался вопросом, соблаговолит ли руководство ответить на мои вопросы, но прораб Мак-Гайр, мужчина лет пятидесяти пяти, с засохшей струйкой табачной жижи на подбородке, рассмеялся, стоило мне только представиться.

– Ну вы, блин, даете, командир! Сам Портер Рен! И прямо здесь, у меня! Я прочитываю каждую вашу заметку! – Он до изнеможения тряс мне руку, и я уже начал было сомневаться, что мне когда-нибудь удастся от него отлипнуть. – Сюда, сюда, пожалуйста! Садитесь. – Он порылся в куче разного барахла, наваленного на его столе, и выудил оттуда газету за прошлую неделю: «МАТЬ СОЖГЛА СВАДЕБНОЕ ПЛАТЬЕ». – Помните, это о женщине, у которой застрелили дочь? Ну там еще было про свадебное платье? Ах, чтоб мне ни дна ни покрышки!

Я спросил его, не помнит ли он тот случай, когда нашли труп Саймона Краули.

Он так энергично закивал головой, будто своим вопросом я его обидел:

– Да как же я могу забыть такое? Мой сын его нашел… голова как раздавленный помидор, бедного мальчика аж даже вырвало при виде этого.

Я попросил его рассказать, как вообще происходит снос здания.

Мак-Гайр кивнул:

– Да, вот, значит, как это делается. Ну, вы не забывайте, что мы связаны там всякими инструкциями и прочей чепухой. Мы осматриваем здание. Проверяем, нет ли где каких-нибудь старых чертежей… почти всегда оказывается, что ни у кого нет никаких планов. Может, там было что-то вроде частичного ремонта или реконструкции, или еще чего, лет двадцать назад, но эти здания были как близнецы. Ну, потом мы, конечно, прикидываем, как разломать его на части. Иногда приходится разбирать его этаж за этажом, особенно если в доме много стальных конструкций или места маловато. А еще нужен участок для покатого настила и грузовик, чтоб избавиться от разбитого камня. А в других случаях мы разбиваем его ядром, крепящемся к крану, а потом сгребаем все бульдозерами. Если дом слишком большой, то есть высокий очень, ну, тогда приходится применять особые способы, к примеру, резку автогеном, а иногда и взрывные работы, ну и всякое такое. Мы не вникаем в эти дела… этим занимаются большие шишки. А тот дом, о котором вы говорите, ну что это за дом? Шесть этажей? Нет, мы его просто осмотрели, отправили, знаете ли, бригаду, проверить, не осталось ли там чего. К примеру, украшения на притолоках какие-нибудь необычные. Иногда мы снимаем арматуру, двери, ну всякое такое, или каминную облицовку, или полку – в общем, все, что можно спасти и продать. Люди, знаете ли, любят покупать даже старые радиаторы. Я вот, например, их прямо не перевариваю, уж очень они грохочут. А еще мы из куч битого камня вытаскиваем всякие медные детали, и чтобы достать эту медь, приходится разбивать стены. Перила еще бывают необычные, ну просто сил нет с ними расстаться, или там симпатичное арочное окно… его, правду сказать, уже давно пора списать, но кому-то, видите ли, втемяшилось в голову иметь у себя такое. А потом мы сразу ставим навес со стороны тротуара.

– Кроме вас в такие дома кто-нибудь входит?

– Конечно, много всякого народа. – Он сунул руку в нагрудный карман, выудил оттуда огрызок сигары и сунул себе в рот.

– Кто?

Он вынул сигару изо рта.

– Газовики приходят отключить газ, из «Кон Эд» ребята вырубают электричество. Страховой агент шастает по всему дому, проверяет, может, мы где проглядели какую-то деталь конструкции, которая, блин, возьмет да и свалится кому-нибудь на голову, так что потом костей не соберешь, вот мне, например. Ну, потом, конечно, воду надо отключить… обождите минутку.

Мак-Гайр повернулся к селектору и заорал:

– Бекки, поди посмотри, что мы делали на Восточной Одиннадцатой, шестнадцать или семнадцать месяцев назад, а лучше принеси мне папку с документами на подготовительные работы. – Он посмотрел на свою сигару. – Сейчас мой сын руководит работами. – Тут ему принесли документацию. – Ara, вот он. Август, два года назад. Сначала мы выставили окна. Таковы правила. Чтоб стекла не разлетались. Давайте-ка посмотрим… отключили электричество, компания, которая обслуживает лифты, спустила свой ящик за пару дней до того, как мы начали его сносить…

– Спустили кабину?

– То-то и оно… ведь лифт, прослуживший семьдесят лет, никому не нужен; поэтому мы убеждаем компанию по обслуживанию лифтов сбрасывать их вниз, на дно шахты, а мы потом заваливаем их сверху. Судите сами: большую часть времени подвальный этаж на рабочей площадке стоит полный битого камня, потому что хозяин не хочет рисковать; масса детишек прибегает и ползает вокруг огромной ямищи, за которую вам по закону могут предъявить иск, даже если вы обнесли ее забором, – ну как вам это понравится? Поэтому-то мы и заваливаем все это хозяйство камнем, а сверху еще закладываем довольно много кирпичей. Если за это заплатят, то кирпичную закладку мы покрываем бетоном. А позже, если на этом месте соберутся строить какое-нибудь здание, им придется выкапывать все это дерьмо.

– Не слишком ли много трудов?

– На самом деле нет, потому что в любом случае все равно нужно вынимать грунт под опоры здания. Некоторые из новых опор уходят в глубину футов на пятьдесят—шестьдесят. Так что пятнадцать—двадцать футов битого камня – невелика проблема.

Я кивнул, но ничего из услышанного не имело отношения к моему делу.

– Следовательно, все совершается в таком порядке: забор, отключение всего, что подлежит отключению, осмотр страховым агентом и потом снос?

– Не-а, сначала надо получить разрешение.

– Понятно.

– Дальше имеющий лицензию дезинсектор должен уничтожить крыс.

– На той строительной площадке повсюду были крысы, – сказал я.

– Ну, это просто, вы платите этому спецу, чтобы он сказал, что уничтожил крыс, и все, – подмигнул он мне.

– А что потом?

– Ну и у города, само собой, тоже есть инспектор.

– И все это делается в строгой последовательности?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, все всегда выполняется в одном и том же порядке?

– Нет, бывает, воду отключают раньше электричества, а могут и электричество отключить раньше воды. Ну, знаете, и страховой агент точно так же может явиться на несколько дней раньше или позже, да как угодно. Теперь смотрите, мы знаем всех парней вплоть до министерства строительства. Это удобно. Нам более или менее удается добиться того, чтобы были все отметки о проверках, прежде чем мы начнем сносить.

– Ну и шок, наверно, был, когда нашли тело.

– Как вам сказать… я был во Вьетнаме, а там еще и не такое видел… но мой сын… – Он отвел глаза. – Он на пару дней взял отгул.

– А вы-то что думаете об этом? Как тело попало в кучу разбитого камня?

Мак-Гайр рассмеялся:

– Это и копы хотели узнать.

Я ждал, что он скажет дальше.

– Я-то? Я думаю, во-первых, его не было в доме, его спустили с крыши. Там была веревка.

Об этом факте в досье Кэролайн Краули ничего не говорилось.

– Вы рассказали об этом копам?

– Да.

– Ну и что они сказали?

– Они мне не поверили.

– Почему?

– Не знаю. Просто не поверили, и все тут. – Мак-Гайр выдвинул ящик стола, достал оттуда новую сигару, а мокрый окурок засунул обратно в нагрудный карман. – Знаете что? Я решил сам проверить, а не перебросили ли тело через мой навес над тротуаром. Я взял стремянку и осмотрел каждый дюйм колючей проволоки, не осталось ли там клочков одежды, волос, крови или чего другого, но не нашел там ни хрена. Я, конечно, рассказал об этом копам, а они прямо взбесились и наорали на меня за то, что я, видите ли, «нарушил обстановку на месте совершения преступления». А я заявил им, что это мой навес. Ну они и заткнулись. Тогда я сказал им, что тело никак не перебрасывали через навес. Я думаю, его спустили вниз с крыши. Я им так и сказал, а они только посмотрели на меня как на сумасшедшего, и все.

– Здесь есть один парень, пуэрториканец, он – управляющий из соседнего дома. Вы с ним не встречались?

Мак-Гайр пожал плечами. Мимо окна с грохотом проехал бульдозер.

– Возможно… не помню.

– Ну, ладно, так насчет крыши… ведь, должно быть, очень трудно забросить тело на участок, да еще так далеко?

– Нет. Я не о том. Они прошли с телом по крыше из номера, постойте-ка… – он заглянул в папку с бумагами, – из номера пятьсот тридцать пять до номера пятьсот тридцать семь. И произошло это все, когда дом еще стоял целенький. Потом они взяли ломы или что еще, может, кусок доски, ну, все, что угодно, и выбили одно из окон на верхнем этаже. Там, похоже, расстояние-то всего четыре фута от карниза. Это, конечно, трудновато все проделать, но можно. Как раз в этом месте торчит веревка. Мы нашли там кусок толстой веревки, привязанный к одной из железных опор водяного бака. Вот я и думаю, что они обвязали тело веревкой, отмерили нужный кусок и, знаете, так отклонили тело от стены и впихнули его в выбитое окно. А потом перерезали веревку.

Я попытался мысленно представить себе эту сцену.

– Но тогда другой конец веревки все еще должен быть привязан к телу.

Он снова посмотрел на свою сигару.

– Возможно, так и есть.

– Но на теле не было никакой веревки.

– Знаю, я же его видел, припоминаете? – раздраженно напомнил он. – Но у него не было руки.

Это заставляло меня задуматься.

– Если бы я забрасывал тело сверху через окно, я бы связал вместе кисти или лодыжки или, думаю, даже обвязал веревку вокруг шеи.

Если бы веревка была завязана вокруг шеи Саймона Краули, шея сломалась бы, и следователь заметил бы это. С другой стороны, шея могла бы переломиться и при разборке здания, под тяжестью камня или в результате того, что по телу проехался бульдозер.

– Я все-таки уверен, что веревка была!

– Но у вашей теории есть слабое место.

Он покачал головой и сунул в рот новую сигару.

– Ну, поехали! Тело-то было изрядно переломано. Веревка могла каким-то образом слететь.

– А вы вообще измерили длину веревки, которую нашли на водонапорном баке?

– Не-а, было уже поздно.

Разговор принимал слишком гипотетический характер, и мне осталось только поблагодарить его за потраченное на беседу время.

Тут Мак-Гайр закурил сигару, выпустив голубоватое облачко дыма, и покосился на меня:

– Собираетесь написать об этом деле?

– Проверяю, – заверил я его. – Просто проверяю.


По совести говоря, это было неправдой. И после моего возвращения в Манхэттен, куда я всю дорогу тащился за фургоном с то распахивающейся, то захлопывающейся дверью, я для дальнейшей проверки всей этой истории направился в редакционную библиотеку, представлявшую собой не комнату, уставленную шкафчиками-регистраторами с пожелтевшими вырезками, а помещение, в котором размещаются стеллажи компакт-дисков, продаваемых частными компаниями, делающими свой бизнес на обработке электронного следа, оставляемого каждым из нас. Большинство людей даже не подозревает, сколько сведений может быстро раздобыть о них газета в случае надобности. В нашей библиотеке есть, к примеру, перекрестные справочники на компакт-дисках, которыми можно пользоваться, если известен чей-то телефонный номер, но неизвестно, кому он принадлежит, или если у нас есть адрес, но мы не знаем ни фамилии человека, живущего по этому адресу, ни номера его телефона. Эта система предоставляет прямо-таки исключительные возможности. Дайте мне, скажем, какой-нибудь наспех нацарапанный номер телефона в этом городе, и через несколько минут я смогу сообщить вам адрес, кто по этому адресу живет, кто живет в том же доме или в доме напротив, у кого из обитателей дома есть машина, чьего производства и какой модели, когда хозяева купили эту квартиру и по какой цене, какие налоги на нее они платят, в каком избирательном округе они зарегистрированы, за какую партию голосуют и были ли они вовлечены в какой-нибудь из недавно проходивших в городе судебных процессов. Можно даже получить основные сведения о кредитоспособности. Является ли это вторжением в частную жизнь человека? Отвечаю: безусловно. Станет ли с этим делом еще хуже? Тот же ответ.

Я отыскал главного библиотекаря, миссис Вуд, маленькую чернокожую женщину с чрезвычайно длинными и ухоженными ногтями, снабжавшую в течение последних десяти лет газету свежими новостями. Говорили, что у нее фотографическая память и, возможно, так оно и есть, но только, по-моему, подлинный ее талант заключается в ее способности, узнав какой-то отдельный факт, воссоздать на его основе полную картину события.

– Миссис Вуд, вы не могли бы достать для меня кое-какие сведения?

– Для вас, мистер Рен, я достану луну с неба.

– И я, конечно, не смогу обойтись без того, чтобы предложить вам кофе, и немедленно.

Она кивнула:

– Конечно.

– Черный кофе.

– Как я!

– Как же я мог забыть?

– Никак не могли.

– А все потому, что вы, миссис Вуд, оставили неизгладимый след в моей памяти.

– Перестаньте флиртовать со мной, белый мальчик. Так что у вас за проблемы? – Она подвинула стул к своему компьютеру, и я дал ей адрес дома номер пятьсот тридцать семь на Восточной Одиннадцатой улице. Ей потребовалось около десяти минут, чтобы установить, что этот земельный участок не принадлежал компании «Фуан-Ким Трейдинг Импорт Корпорейшн» из Квинса.

– Как-то странно, – проговорила она.

– Почему? – спросил я.

– Обычно неиспользуемые участки принадлежат городу. Их конфискуют в счет прошлых налогов.

– Но корейцы покупают магазины, а не земельные участки.

Возможно, они просто владели этой землей, и если бы она вдруг превратилась в небольшое поместье, что было весьма сомнительно, тогда цена на нее могла существенно возрасти.

Миссис Вуд встала из-за стола, подошла к картотеке микрофиш и через минуту вернулась обратно к компьютеру.

– Он никогда не принадлежал городу. Компания «Фуан-Ким Трейдинг Импорт Корпорейшн» купила его у корейской же компании «Хуа Ким Импорт энд Риэлти Корпорейшн», а до этого участком, вместе с домом, владела другая компания в Квинсе, но таких старых записей о времени покупки участка на микрофишах нет.

– А два корейских владельца – это, значит, недавно?

– В течение двух последних лет.

– Что насчет цены?

– Первый раз семьдесят шесть тысяч, второй – тридцать одна тысяча.

– Странно, что она снизилась.

– У меня есть одно предположение. – Она вернулась к своим компьютерам, и я некоторое время наблюдал, как она вставляет и вынимает диски из машины. – Вот… все правильно. Две корейские компании имеют один и тот же адрес. Это значит, что одна из них, вероятно, является просто перерегистрированной как юридическое лицо компанией-правопреемником предыдущей. Мелкие предприниматели все время так поступают, чтобы уйти от безнадежных долгов. Снижение второй покупной цены может быть способом создания убытков в балансовом отчете первой компании. Это могло бы помочь владельцу решить вопрос с налогами. Сниженная цена приносит пользу и при передаче в дар или с точки зрения налогов на недвижимость. Совершенно очевидно, что обеими компаниями руководил один и тот же человек или люди. – Она махнула рукой. – Обычные финансовые беспорядки.

– Но зачем корейской торговой компании из Квинса понадобилось покупать заброшенное здание, сносить его, а потом просто сидеть на этом месте, ничего не предпринимая? Это же не какой-нибудь шикарный участок или что-нибудь в этом роде. – Я подумал о миссис Гарсия, медленно передвигающейся по своему замусоренному садику. – Там же нельзя заниматься никаким бизнесом.

– А поблизости есть корейские гастрономы?

– Да.

– Значит, корейцы решили, что это жизнеспособный район.

– Может быть, может быть. Хотя большими деньгами там не пахнет.

– А вы могли бы там построиться?

– Конечно.

– Вы видели участок?

– Да.

– Какого он размера?

– Ну, возможно, четыре-пять тысяч квадратных футов.

Она снова посмотрела на экран.

– Вы не следите за ценами на недвижимость в Нью-Йорке.

– Я не в курсе цен на пустующие участки.

– Тридцать одна тысяча за большой участок, даже в Нижнем Ист-Сайде, считайте, что это задаром.

Я пожал плечами.

– Ну и ладно.

– А много там народу по соседству?

– Полно.

– А супермаркеты есть?

Я кивнул:

– Видел я там один, через пару кварталов к югу. А я, кажется, догадываюсь, о чем вы думаете. Вы полагаете, что они хотят подать заявку на строительство коммерческого центра. Вряд ли: место уж больно неподходящее. Он находится не на авеню, а в середине улицы, в районе жилом, но бедном.

– А как насчет многоквартирного дома?

– Возможно, – протянул я разочарованно. – Просто не знаю, что еще тут можно откопать.

– Я знаю. Эта оценочная стоимость что-то уж слишком мала. – Миссис Вуд уставилась в считыватель микрофиш. – Смотрите-ка, похожий участок через один квартал к востоку… это отнюдь не лучшее соседство… продан за девяносто девять тысяч.

– Интересно, зачем это компании, владевшей этим участком с самого начала, продавать его по цене ниже рыночной? – спросил я.

– Ну вот, наконец-то вы начали задавать стоящие вопросы!

А миссис Вуд между тем уже делала две вещи: искала в протоколах судебных процессов по гражданским делам предыдущего владельца (им оказалась компания «Сигал Проперти Менеджмент» из Квинса) и название компании, которой он продал этот участок: «Хуа Ким Импорт энд Риэлти Корпорейшн».

– Ara, вот оно, – воскликнула она. – Мистер Йон Ким предъявил иск компании «Сигал Проперти Менеджмент» три года назад. А теперь давайте посмотрим вот это… нашла…

Очень быстро ей удалось выяснить, что за два года до этого фирма «Сигал Проперти Менеджмент» из Квинса подала заявление о защите от признания банкротом в Высший суд южного округа штата Нью-Йорк. Потом с помощью перекрестных справочников она установила, что адрес «Сигал Проперти Менеджмент» был также и адресом Нормы и Ирвинга Сигалов, которые управляли адвокатской фирмой «Сигал энд Сигал», находящейся по тому же адресу. «Сигал энд Сигал» также объявила себя банкротом в тот же день, что и «Сигал Проперти Менеджмент».

– У меня есть другая идея, – сказала миссис Вуд, начиная просмотр микрофиши с учетными документами министерства автомобильного транспорта штата Нью-Йорк. По этим документам она смогла установить, что Норме Сигал было шестьдесят восемь лет, а ее мужу восемьдесят. Они водили семилетний «Меркьюри». – Пожилая еврейская чета, имеющая адвокатскую практику в Квинсе и заброшенный многоквартирный дом в Манхэттене, подвергается судебному преследованию по инициативе пронырливого корейского бизнесмена, – задумчиво произнесла она.

Я начал кое-что понимать.

– Может быть, ошибка и крах, автомобильная катастрофа, все, что угодно.

– У пожилой пары нет никакого другого крупного имущества, – предложила она возможный вариант развития событий. – Они соглашаются отдать многоэтажное жилое здание корейцу, чтобы рассчитаться с ним. Это законная продажа, но по цене, значительно ниже рыночной. Они получают некоторую сумму наличными, кореец же, возможно, срывает солидный куш.

– За исключением того, что здание было снесено вскоре после продажи, – заметил я.

– Ну что ж, цена это и отражает. Она же так низка. Кореец стремился заполучить землю, а не повесить себе на шею старый многоквартирный дом. – Она застенчиво улыбнулась.

– Мне бы очень не хотелось узнать то, что вы могли бы выяснить относительно меня, – сказал я.

– Вас? Ну, это совсем просто.

– Я не хочу касаться этого.

– И правильно, что не хотите.

Я помнил, что мне необходимо попасть на окраину города, в Малайзийский банк, и уже собрался было уходить, но тут мне в голову пришла одна мысль.

– Не могли бы вы выяснить еще кое-что? – спросил я.

– Вам не кажется, что вы уже доставили мне достаточно хлопот?

– Как бы мне подсластить пилюлю? Может быть, сандвич?

– Я хочу сандвич с яичницей и беконом из тех, что продают внизу, и два кофе. И последний номер «Экономиста».

– Вы – железная леди, миссис Вуд. Быть может, в один прекрасный день вы назовете мне свое имя.

– Понятия не имею, зачем вам это нужно, а теперь отправляйтесь за моим заказом.

Но прежде чем отправиться за ним, я назвал ей фамилию и адрес Кэролайн на Восточной Шестьдесят шестой улице, а потом спустился в вестибюль, чтобы добыть ей пропитание. Константин, охранник, увидев меня, передал мне конверт:

– Какой-то парень оставил его для вас.

– Что там?

– Не знаю.

– А, случайно, не двенадцать миллионов долларов?

Константин заулыбался:

– Да я ведь просто как заведенный покупал и покупал лотерейные билеты.

Поднимаясь на лифте обратно, я прочел написанное от руки письмо:

Уважаемый мистер Рен,

Если вы хотите получить дополнительную информацию о Ричарде Ланкастере, человеке, который убил Айрис Пелл, пожалуйста, приходите на северо-западный угол 86-й и Бродвея в течение ближайших трех часов. Там вы увидите весьма крупного мужчину по имени Эрнесто в бейсболке «Янки». Пожалуйста, назовите себя и скажите ему, что вам нужен Ральф.

У меня есть весьма интересные сведения о Ланкастере.

Искренне ваш, Ральф.

Если быть искренним, мне совсем не хотелось отправляться в путешествие на окраину города и встречаться там с весьма крупным мужчиной по имени Эрнесто. Может быть, кто-то решил надо мной подшутить? И потом, Ланкастер мертв, а значит, все эти сведения уже устарели.

– У Кэролайн Краули нет водительских прав, действительных в штате Нью-Йорк, – объявила миссис Вуд, когда я вернулся, – ее права действительны в Калифорнии и кончаются через несколько месяцев. Она живет в этой квартире два года. Ее покупная цена два и три десятых миллиона с закладной на два миллиона. Налоги на квартиру – девятнадцать тысяч. Она владеет квартирой по доверенности, оформленной от имени некоего Саймона Краули, а это, насколько я помню, покойный персонаж из мира кино. – Миссис Вуд одарила меня слегка насмешливой улыбкой. – Она не зарегистрирована как избиратель. Она не владеет никакой недвижимостью в этом районе. Она в настоящее время не выступает в роли истца или обвинителя. Но за ней числится одно нестандартное нарушение.

– Какое?

– Она нарвалась на штраф за курение в подземке.

– И вы узнали все это оттуда? – спросил я.

Миссис Вуд кивнула с лукавой улыбкой:

– Она из тех богатых девчонок, которые ездят в подземке.

– Ну и что вы об этом думаете?

Миссис Вуд только фыркнула в ответ:

– Неужели не понятно? Ее терзают денежные проблемы.


Мне давно было пора отправляться в Малайзийский банк и досматривать остальные видеоленты, но я замешкался в вестибюле, перечитывая странную записку от «Ральфа», и уже стал подумывать о том, не стоит ли мне выкроить время для визита к нему. Особенно занимала меня фраза: «У меня есть весьма интересные сведения». Ведь никогда не знаешь, а вдруг получится колонка? Ну а если это окажется ерундой, я отправлюсь прямиком оттуда в банк. Я бы не стал упоминать ни об этом послании Ральфа, ни о дальнейших событиях этого дня, но и письмо, и эти события в конечном итоге подтвердили правоту последних слов, некогда услышанных мною от одного старого спившегося репортера, которого я знавал на заре своей карьеры. Это был человек высокого роста, питавший слабость к хорошим костюмам; его звали Кендел Харп, и к 1982 году он уже был способен исключительно на то, чтобы стаканами глушить шотландское виски. Но и в этом его состоянии, что от него осталось, я находил нечто привлекательное, а он понимал, что, прежде чем его окончательно уберут из отдела новостей, ему придется признать меня. «Ладно, малыш, я имею сказать тебе две вещи, – внезапно объявил он в один прекрасный день, когда, слегка пошатываясь, вернулся с ланча. – Первое, если ты застрял так, что невпротык, просто клади кирпичи. Усек? – Он заглянул мне в глаза, проверяя, внимательно ли я его слушаю. – Второе, нет кучи маленьких историй. Нет, все это одна здоровенная история. Запомни это». И после этого он навсегда ушел нетвердой походкой из моей жизни.

Через тридцать минут я стоял на углу Восемьдесят шестой улицы и Бродвея рядом со ступеньками подземки и высматривал парня в бейсболке «Янки». И он там обнаружился – действительно огромный мужчина, ростом, наверно, шесть футов четыре дюйма и весом не меньше двухсот семидесяти фунтов, причем большая часть этих фунтов приходилась на его плечищи и грудь. Он стоял, вытянув руки по швам, словно пребывая в каком-то трансе. Я осторожно перешел улицу, наблюдая за ним, и ступил на край тротуара.

– Я ищу Ральфа.

Он слушал меня внимательно. Я не смог определить, к какой расе он принадлежит. У него были растрепанные вьющиеся волосы темно-русого цвета, зеленые глаза и смуглая кожа.

– Я получил эту записку, – обратился я к нему, вынимая из кармана письмо. – Тут сказано прийти сюда и встретиться с парнем по имени Эрнесто в бейсболке «Янки».

Он кивнул и, повернувшись, пошел прочь, всем своим видом показывая, что я должен следовать за ним. Я догнал его и мы пошли на запад, через Риверсайд Парк, в направлении Вест-сайдской автострады, где машины, главным образом такси, мчались со скоростью семидесяти миль в час. Пройди мы немного дальше, нас бы размазало в лепешку. Эрнесто перепрыгнул через заграждение. Я посмотрел вниз, туда, где он стоял, и, прикинув расстояние, решил, что там будет не меньше десяти футов. Он сделал приглашающий жест рукой, но не мог преодолеть дурацкий страх высоты. Он снова махнул рукой. Я прыгнул и сразу же осознал, какие старые у меня коленки, но, надо сказать, достаточно быстро поднялся на ноги. Взору моему предстали сокровища, типичные для придорожной полосы: отходы жизнедеятельности мобильной и активно борющейся за существование популяции: жестянки и бутылки, зонтики, матрацы, канистры из-под масла, одежда, упаковки всех возможных видов и эпох, перекореженные бытовые приборы. Растительность проникла во все щели и затянула большую часть наваленного там хлама, но при этом стала чахлой и уродливой, словно в борьбе с проявлениями человеческой индивидуальности и суровостью городской среды сама природа претерпела генетические изменения. Эрнесто легко и быстро зашагал по неудобьям этого живописного микроландшафта. Он казался мне существом, не знавшим сомнений, способным и торжественно шествовать, и стремительно нестись сквозь мрак и мерзость запустения. Я прошел за ним через проем, выбитый в каменной стене под автострадой, заросший почти голыми побегами китайского ясеня, из последних сил тянувшимися к живительному свету солнца. На расстоянии нескольких футов от куста начиналась грязная протоптанная тропинка, ведущая к другой стене, но только целой, без проломов. Эрнесто обернулся посмотреть, иду ли я за ним, и быстро двинулся дальше. Какое безрассудство овладело мной! Я шел за Эрнесто вдоль стены, поторапливаясь, чтобы не отстать, и хотя дышалось мне тяжеловато, я все же успевал прочитывать украшавшие стену «граффити»:

Киска просто как конфетка,

Но ей нужны с деньгами;

Так что мастурбируй, детка,

Экономь руками.

Ты любишь джаз в отпад,

Я обожаю свинг, дружок.

Заткни его скорей в свой зад

И помолчи чуток.

Я – пещерный,

А ты – слаб.

Я хозяин,

Ты – мой раб.

Мимо нас в противоположном направлении прошел изможденный беспризорник лет четырнадцати, тащивший мусорные мешки и пустые пластиковые коробки из-под молока. Цвет его лица был землистым. Что-то в его повадке – сгорбленная спина и сомнамбулическая шаркающая походка – наводило на мысль о монотонном изнурительном труде. Стена тянулась еще ярдов сорок. Потом Эрнесто метнулся в узкую щель. Я последовал за ним – в кромешную тьму. Когда мои глаза привыкли к темноте, я обнаружил, что мы находимся в огромном сводчатом помещении футов сто высотой, уходящем куда-то вдаль, возможно, на целую милю. Это был старый железнодорожный тоннель, и на высоте тридцати футов от грязного настила, где некогда проходили рельсовые пути, через каждые ярдов сто или около того висели ржавые трансформаторные платформы. Железные решетчатые конструкции были обиты досками и фанерой и чем-то напоминающим связки тряпья, веревок и пластиковых бутылок из-под воды. И хотя каждая отдельно взятая конструкция отражала индивидуальность своего создателя, все вместе они казались творением огромного и искусного птичьего племени. Оттуда мой взгляд скользнул вниз к лепящимся по стенам лачужкам. Там и сям и вокруг себя и в отдалении я различал движущиеся тени и качающиеся дуги карманных электрических фонариков и мерцающий свет пламени. Я торопливо двигался вслед за Эрнесто по середине тоннеля – как бы главной улице, от которой ответвлялись отмеченные булыжниками тропинки. Под «гнездами» располагались сложенные из разного хлама кольцевые ограды, обозначавшие, как я предположил, клочок земли, принадлежавший к висящему над ним гнезду. Это было целое сообщество своего рода.

– Сюда, – невнятно объявил Эрнесто, и я последовал за ним в темноту. Мы миновали ряд низеньких хибарок, многие из них были открыты для всеобщего обозрения. Внутри спали вповалку человеческие существа мужского и женского пола. Обитатели других, насколько я смог разглядеть, подметали или прибирали, плотно завязывали пластиковые мешки или что-нибудь сколачивали, сидя на стуле. Пробираясь вперед, мы прошли мимо двух мужчин и женщины, стоявших у огня. Женщина лет пятидесяти присматривала за стоявшим на огне котелком, приподнимая его длинной палкой. Языки пламени рвались вверх словно на сильном ветру, и это озадачило меня, пока я не разглядел, что огонь разведен на железной решетке вентиляционной шахты.

– А куда выходит дым? – спросил я Эрнесто.

– В трещины, – ответил он, показывая на потолок.

Продолжив свой путь, мы наконец добрались до кольцевой ограды из всякой дряни, расположенной прямо под очередным «гнездом», сооруженным на трансформаторной платформе.

– Ральф! – выкрикнул Эрнесто.

Над ограждением возникло старое бородатое лицо, и почти тут же в воздухе взметнулся моток веревки, который, разворачиваясь, превращался в веревочную лестницу, сделанную с большим искусством. Эрнесто, поднатужившись, вытащил из кучи мусора длинную железяку и осторожно прижал ею конец лестницы. Затем он, перехватывая веревку руками и ногами, с ловкостью обезьяны полез наверх. Добравшись почти до верха, он остановился и посмотрел вниз:

– Мистер, давайте сюда!

Мне довелось побывать в разных сомнительных и зловещих местах. Так, я хорошо запомнил пропахшую мочой камеру предварительного заключения в «Рикерс-Айленд» и могилу нищего в «Поттер'с Филд», но мне еще никогда не приходилось, находясь под землей, подниматься в такого рода жилище. Я ухватился за лестницу и для начала сильно тряхнул ее, проверяя на прочность, после чего начал подъем. Он, надо признаться, был не из легких, а учитывая, что я не слишком-то страстный поклонник высоты, мне ничего больше не оставалось, как смотреть вверх, где единственным доступным для меня зрелищем был Эрнесто, внимательно наблюдавший за моими упражнениями. Добравшись до верха, я оказался на самодельной площадке перед «вигвамом», сооруженным из досок и прочнейшего материала, используемого для ограждения стройплощадок, по всей вероятности украденного у бригады по обслуживанию городского транспорта. Эрнесто сразу же спустился по лестнице вниз, оставив меня одного.

– Добро пожаловать, мистер Рен, – услышал я голос из «вигвама».

Я прополз внутрь, лавируя между стеллажами, до отказа забитыми книгами. Там я увидел сидящего в глубоком кресле седого мужчину лет пятидесяти или немного старше.

– Меня зовут Ральф Бенсон, – представился он.

Я пожал его руку, оказавшуюся на удивление твердой.

– Спасибо, что отважились на столь дальнее путешествие, – сказал он, – в полном смысле этого слова.

– Да, путешествие веселенькое.

Он с задумчивым видом кивнул:

– Каждый, кто здесь оказался, совершил… гм, как вы говорите… веселенькое путешествие.

Я промолчал, решив, что лучше не мешать ему продолжать монолог.

– Я послал вам записку, потому что регулярно прочитываю вашу колонку вот уже, кгм, несколько лет. Оттуда я и узнал о девушке по фамилии Пелл и уже ничего не мог с собой поделать и все думал о ее родителях… какая нелепая, бессмысленная смерть, мистер Рен, из-за того, что ее любовник оказался трусом… кгм. У меня тоже когда-то была дочь, мистер Рен, и я любил ее… я любил ее, кгм… я не стану рассказывать о том, что случилось… так же бессмысленно… нелепо… я был тогда… дни рождения, и, кгм… ей было всего девятнадцать, когда ее нашли… Все рухнуло после этого, сначала одно, потом другое, дальше – больше, в общем, полный крах. Моя дорогая жена… умерла от горя, по выражению Сола Беллоу, и… и это было ускоряющееся падение по спирали, мистер Рен, я не могу… хм-м-м, это падение… прекратить. Общество слишком хаотично для меня, мистер Рен… Когда-то я был, теперь-то я не имею никакого представления об этом, хм-м-м, когда-то я был профессором античной филологии, мистер Рен, в Колумбийском университете, который я считаю выдающимся даже теперь. Я жил к северу от Нью-Йорка, мистер Рен… В Нью-Рошелле, дом на мысе Код на участке в полакра, грушевое дерево в садике за домом… так красиво, хм-м, удобряешь весной и осенью. Я жил среди… газонокосилок и торговых пассажей, плодов капитализма… небезопасно, нигде не безопасно, насколько мне известно из газет, и когда я прочитал о том трусе, том малодушном говнососе, трусливом зассанном негодяе, которого я действительно мог бы разрезать на тысячу кусков и съесть их сырыми, как изысканный деликатес, как устриц, например, а его кости переработать в клейстер, чтобы я мог размазать его по трещинам… – Он остановился и выглядел удивленным, словно кто-то стоявший поблизости нашептывал ему на ухо. – Хм-м-м. Не тот человек, не тот человек, который… наш… а тот человек, который убил… с подвенечным платьем, Айрис Пелл, кгм, забавная фамилия, напоминает удары свадебных колоколов, хм-м-м, или похоронный звон, а потом у него даже не хватило обыкновенной порядочности, чтобы сразу убить себя, и это стоило налогоплательщикам его больничного счета… как бы то ни было, я просил вас оказать мне любезность и прийти сегодня сюда, чтобы рассказать вам, что молодой Эрнесто бродит по городу гораздо больше, чем многие из живущих здесь. Большинство здешнего люда радо убраться из того мира над нами, который олицетворяет, хм-м-м, неудачу, печаль, смерть, ожесточенность, насилие, наркотики… и тому подобное. Те связи с внешним миром, что у них есть, предназначены исключительно для жизнеобеспечения. Добывания пищи, воды и тому подобного. Пещерные люди, да, хм-м-м. История вечно повторяется, это великая игнорируемая реальность нашей цивилизации, да! Через сотню лет Китай будет смеяться над нами. Как бы то ни было, но Эрнесто живет здесь, потому что нашел людей, которые любят его. Моя новая жена… хм-м-м, я называю ее своей женой, мы вместе уже пять лет, моя жена и я – она вышла, я полагаю, готовит нам обед, – мы заботимся о нем. Я не собираюсь рассказывать во всех подробностях историю его семьи, но достаточно сказать, мистер Рен, что то единственное, что мы с женой можем ему дать – любовь, – есть единственное, что ему необходимо. Пока у него есть любовь одного-двух человек, надежная любовь, он удовлетворен тем образом жизни, который он ведет. Отсутствие привязанности разлагает душу. Как вы могли заметить, он не слишком сообразителен. Доброе сердце и туго соображающая голова. Я полагаю, что ему нравится бродить по городу. Он мои глаза и уши там, наверху, ведь в конце дня он приносит мне все дневные газеты, выброшенные, разумеется. Вот как ко мне попадает ваша колонка. Я читаю, конечно, и Джимми Бреслина, Рассела Бейкера, этого самого Сафира, а еще Морин Дауд, которая, я должен признать, и в самом деле знает… – Он судорожно замигал, посмотрел на меня и неуверенно спросил: – О чем это я?

– Вы рассказывали мне об Эрнесто.

– Да. – Он улыбнулся. – Нет же! – Он нахмурился. – Я говорил о том, что мне интересны газетные репортеры. В целом они очень слабы, совсем неубедительны, хм-м-м, как мне кажется. И вы, кстати, тоже. Бессвязные предложения, не требующие концентрации. Намеренная примитивность. Невыразительные глаголы. Хм-м-м. Нет, это не доктор Сэмюэл Джонсон. Хм-м-м! Но мне все-таки было интересно прочесть ваши комментарии, напечатанные пять дней назад, где вы описывали Бруклинский променад. Если вы помните, женщина, выглядывавшая из окна своей квартиры, увидела, что какой-то человек… вы еще назвали его бомжом… возможно, взял револьвер из руки нашего неудавшегося, истекающего кровью самоубийцы, мистера Ланкастера. Как потом выяснилось, это был Эрнесто. Как раз в тот час он был в Бруклине, поскольку он, как все великие американские поэты, любит Бруклинский мост. Эрнесто забрал и его портфель, который принес мне.

– А куда он дел пистолет? – спросил я.

– Он его продал.

– Кому?

– Кому точно, я не знаю. – Ральф нахмурился. – У него не хватило ума оставить пистолет там, где он был, или принести его сюда и отдать мне. Он побоялся ходить с ним по городу, поэтому он пошел в бар и продал его там кому-то. Он туго соображает, как я уже говорил, но вполне способен ориентироваться в обстановке. Он не преступник, однако может влипнуть в криминал. Необычный поворот, – хм-м-м, – он оказывается в том самом месте и идет прямо к убийце. Итак, да, он продал пистолет, а кому – не знаю, но если бы и знал, вам не сказал бы. Поймите, я не желаю впутывать Эрнесто в эти дела. Он ни в чем не виноват, но за ним числится список мелких правонарушений. Видимо, существует очень старый ордер на его арест на основании, как я предполагаю, какого-то имущественного правонарушения, хотя полностью я в этом и не уверен. У него плохо с памятью, а все из-за того, что отец в детстве бил его и жестоко с ним обращался. Если он в прошлом и совершил какое-то преступление, то уже прочно забыл об этом. Но, так или иначе, я ни во что не хочу его впутывать. Он ступил на стезю добродетели и вполне честен, и отправлять его в «Рикерс-Айленд» по обвинению в давнишней краже автомобиля было бы, по-моему, несправедливо. Общество забрало у Эрнесто гораздо больше, чем он у него. – Он взглянул на меня поверх очков, сидевших на самом кончике его носа, и вернулся к сути дела: – Ну вот, Эрнесто открыл портфель и обнаружил в нем портативный компьютер. Он понятия не имеет, что такое компьютер, знает только, что его нельзя ронять и что он как-то связан с грамотностью. Мы с женой – единственные по-настоящему образованные люди, которых он знает, поэтому-то он и принес компьютер нам. Когда-то я был большим любителем послушать музыку, на высококачественной звуковоспроизводящей аппаратуре, как это обычно называют, это было где-то в семидесятые годы, когда… хм-м-м… все носили брюки клеш, ели сырное фондю и делали вид, что занимаются групповым сексом, и поэтому я сразу сообразил разобраться, как пользоваться ящиком, который мне принесли, и включил его.

– Батарейки еще не сели?

– Нет. Я открыл некоторые файлы и быстро понял, что передо мной. К сожалению, ни одного значительного текста, но, с точки зрения риторики, хм-м-м, убедительно. Вот, позвольте вам продемонстрировать. – Он выудил из беспорядочной груды бумаг и книг портативный компьютер и включил его. – Смотрите, вот датированные файлы… это записки Ланкастера. Я открою вам вот этот, записанный за неделю до того, как он убил Айрис Пелл.

Сегодня я три раза звонил моей любимой на работу, но она ни разу не перезвонила. В полдень послал розы. Цветочная фирма перезвонила в пять и сообщила, что розы не приняли. Я в смятении, не смог сосредоточиться на вечернем совещании. Позвонил любимой, придя домой. Мы могли бы сходить в кино. Никакого ответа. Пошел к ее дому. На улице холодно. Швейцар не разрешил мне войти в здание. Сказал, что таковы инструкции. Я предложил ему сто долларов, но он все равно не впустил меня. Теперь совершенно расстроен. Очень расстроен. Домой идти не хочется. Пошел в кафе, рядом с ее домом. Возможно, Айрис вернется домой. Может быть, она пошла в кино.

– Улавливаете идею? – заметил Ральф Бенсон. – Это его воспоминания о том, как он преследовал ее. Мы могли бы назвать это «Мемуарами Зверя» и продать за миллион долларов. Вы сможете получить права на экранизацию, кгм. Они достаточно подробны. К тому же есть и рассказ о том, как он стрелял в нее.

– Могу я взглянуть?

– Конечно, и вы поймете, насколько извращенным было его мышление.

Отыскал ее. Прачечная. Внутри в голубом платье, которое она носила, у меня был пистолет, и я знал, что она там через улицу, наблюдая и думая, и не мог просто сказать ей, как сильно я всегда любил ее и что никто другой не сможет обладать ею. Никакой другой мужчина, никогда!!! Я вошел в заведение и выстрелил в нее. Она увидела меня, и я выстрелил, чтоб сразу со всем этим покончить. Пули попали, все закричали, а я убежал. Сейчас я в такси, лицензия № 3N82, мчащемся по Бруклинскому мосту из Манхэттена.

Я кивнул. Это определенно тянуло на колонку.

– Вполне убедительно.

– Да.

– Вы можете мне это отдать? – спросил я.

– После того, как договоримся об одном условии.

– Вы хотите, чтобы я опубликовал записки труса и таким образом предостерег невинных девушек против кровожадной натуры всех мужчин?

Ральф прищурился:

– Это, конечно, замечательная мотивировка, но не для меня.

– Так чего же вы хотите?

– Я нуждаюсь в разнообразных благах, мистер Рен, но не могу их обрести. Я не способен добиться даже миллионной доли всех этих благ. Но бутылочка кларета оказалась бы весьма кстати, хм-м. «Вино устраняет чувство голода», – как говорил Гиппократ. Но больше всего мне хотелось бы иметь по паре приличной обуви для моей жены, для себя и для Эрнесто. Люди не выбрасывают и не отдают задаром хорошие новые ботинки. Моя жена в основном ходит в мужских ботинках, которые ей велики. Мне нечего отдать, кроме своей горькой улыбки, своего ума… ха!.. и, наконец, того немного, что я могу выведать у Вавилона, царящего надо мной. – Он посмотрел на меня с выражением отчаяния в глазах. – Я рассчитываю на тысячу долларов.

– Я не покупаю информацию.

– Пять сотен… уверен, это вам по карману.

– Послушайте, я желаю вам, чтобы обстоятельства для вас переменились.

Он взял компьютер и поднял его над головой, словно намереваясь швырнуть его, как волейбольный мяч.

– Я просто выброшу его вот так, как слова на ветер.

– Вы этого не сделаете.

– Неужели? – Похоже, эта мысль заинтересовала его, и он опустил компьютер.

– Скорее вы попытаетесь продать это кому-нибудь еще.

– Я улавливаю в их словах обсуждение условий, мистер Рен. Оттенок возможности! Пятьсот. Должно быть, это близко к вашей цене.

– Это не имеет цены.

– Как это благородно с вашей стороны! – выкрикнул Ральф Бенсон. – Весьма благородно, хм-м-м! Ваша журналистская честность не запятнана и, более того, подобно хорошо одетому джентльмену, может с самодовольным видом пройтись по проспекту благих намерений, восхищаясь чистотой своей обуви и гладкостью своего мундира. – Он воздел руки к небу и в своем гневе на мгновение стал, как мне показалось, тем, кем некогда был. – Очень благородно! Ну что ж, мистер Рен, давайте расставим точки над «i», а? Я – бедняк, неспособный зарабатывать на жизнь. Я настолько не в состоянии действовать в мире наверху, что вынужден жить в темном царстве внизу и заставлять слабоумного гиганта работать мусорщиком ради моего пропитания! Добавление пятисот долларов к моим вкладам увеличило бы эти самые вклады до пятисот долларов. Вы, сэр, практичный, преуспевающий человек, гораздо более могущественный, чем я, занимаете высокое общественное положение, у вас есть доброе имя и капитал. У меня нет ни малейших сомнений, что вам прилично платят за работу. Вы бы даже не заметили вычитания пятисот долларов из ваших сбережений. Эта сумма теперь уже не заслуживает вашего внимания. Пятьсот долларов! Для вас – ничто. Вот я и спрашиваю вас: что было бы более справедливым здесь, в преисподней? Соблюдение вашей самодовольной журналистской этики, которую каждый день нарушают многие ваши коллеги, или пожертвование незначительной суммы бездомному нищему, который предоставит вам за нее найденный клад в виде информации?

Я посмотрел на него, потом на часы. Мне нужно было увидеть видеозаписи Саймона.

– Сколько стоят три пары обуви?

– Хм-м-м, у городских розничных торговцев цена распродажи пятьдесят девять девяносто пять за пару.

– Это около ста восьмидесяти долларов. – Я заглянул в бумажник и проверил содержимое внутреннего кармана пальто. У меня нашлось сто тридцать два доллара, и я протянул их ему. – Это все, что у меня есть, если только вы не принимаете «Америкен экспресс».

– Продано.

Я кивнул, и вид у меня был при этом довольной жалкий.

– Эрнесто! – позвал Ральф Бенсон.

Через минуту Эрнесто резво взобрался по веревке в «вигвам» и, видимо, пользуясь одной рукой, спустил компьютер вниз.

– А как мне связаться с вами, если потребуется? – спросил я Ральфа. – Не проделывая по новой весь этот путь?

– Хм-м-м… да очень просто, – сказал он. – С понедельника по пятницу я отправляю Эрнесто дежурить на углу Восемьдесят шестой и Бродвея в восемь вечера и в полночь. Он стоит там где-то около десяти минут, и всякий, кто хочет связаться со мной или передать мне что-то… по правде говоря, таких немного… просто вручает Эрнесто записку. На следующий день он приносит ответ. Но если у вас срочное дело и вам нужен немедленный ответ, сделайте на вашем письме надлежащую пометку и подождите на углу. Эрнесто, как правило, возвращается минут через двадцать или около того.

Я взглянул ему в глаза и пожал руку на прощание. Он был нормальным стариком и не собирался выклянчивать у меня деньги, а я в свою очередь и не думал их ему давать. Он был человеком со своей философией, каковой у меня, надо признаться не было. Мне, в общем, понравился этот Ральф Бенсон, и, смею надеяться, он понимал, что и я не так уж плох. И очевидно, все обернулось к лучшему, ведь впоследствии мне понадобилась его помощь.


Я миновал Центральный парк с его голыми деревьями, отыскал Малайзийский банк и поставил машину на парковку. Задержавшись на несколько минут перед входом в банк, я сквозь клубы морозного дыхания разглядывал застывшую громаду стекла и стали. Физическое расслоение города редко проявляется столь очевидно; это в прямом смысле был другой город, город высшего класса, мир пентхаусов, дорогих ресторанов и офисов крупных компаний. В Манхэттене вы никогда не удаляетесь от жестоких классовых вертикалей. Войдя внутрь здания, я прошел за сидящего Будду и выяснил, что Кэролайн действительно позвонила и договорилась, чтобы меня пропустили в ее личное хранилище. Ритуал прошлой недели повторился, и, поднявшись на лифте на четырнадцатый этаж и отметившись, я оказался в длинном белом коридоре в сопровождении служительницы, которая открыла мне дверь и удалилась. В хранилище все было так, как я оставил, уходя оттуда.

Я сразу же решил, что если нужная Хоббсу пленка находится здесь, я вынесу ее в кармане пальто, дома сделаю копию, после чего свяжусь с ним. Но сначала мне надо было ее найти. Я достал из стального ящика поддон с видеокассетами, разложил по номерам и, по очереди вставляя кассеты в аппарат, стал быстро прокручивать ленты, нажимая на кнопку воспроизведения и наблюдая, как по экрану судорожно мечутся фигурки, словно сумасшедшие курильщики кокаина, а изображение перерезают две полосы помех. Я все ждал, что вдруг появится кадр с Хоббсом. Как же мне хотелось отыскать его в этой странной куче мусора, сметенного со стройплощадки под названием «человеческая трагедия» и тщательно собранного Саймоном Краули! Насколько бы это облегчило дело! Однако меня ожидало другое открытие, и, рискуя бесполезно потратить время и силы на копание в извращенной чувствительности Саймона Краули, я кратко перечислю сюжеты, которые ему предшествовали.

1. Автомобильная катастрофа, пьяный до беспамятства мужчина, замурованный в том, что осталось от автомобиля, звонит свое жене, на сиденье рядом с ним мертвое тело с многочисленными травмами головы. Он пьян и в шоке. У него весь костюм в крови. Возможно, раздавлены ноги, но он, по-видимому, не знает об этом. Рука пожарного в перчатке на дверной раме. Мужчина обнаруживает, что его жена тяжело осела на сиденье рядом с ним. Плачет и страстно целует ее, берет в руки ее лицо, прижимается к ее окровавленному рту своим ртом. Внезапно решает, что она жива, похоже, настаивает на том, что она жива. Еще и еще целует ее, приподнимает веко, разговаривает с трупом. Пожарный вырезает мужчину из его автомобиля.

– Умственно отсталый мальчик лет двенадцати учится завязывать шнурки на ботинках; множество раз терпит неудачу, но не расстраивается.

– Открытый тюремный двор, снятый с верха башни. Голубое небо, неясные очертания ограждений из свернутой тройной спиралью острой проволоки. Обычная картина тюремной прогулки. Затем драка в глубине двора. Охранники начинают действовать, вытаскивают пистолеты. Заключенные, сплошь чернокожие, лежат. Стражники расхаживают по двору и что-то ищут. Поиски оказываются безуспешными. Стражники расхаживают с пистолетами. Заключенные раздеваются, складывая одежду с одной стороны. Голубое небо. Кадр с обнаженными чернокожими мужчинами. Неясные очертания ограждений.

– Мужчина лет шестидесяти в зеленой форменной одежде с меткой «Фрэнк» спереди и «Квинс эливейтор кампени» сзади. Он присел на корточки на дне шахты лифта. Ящик с инструментами и карманный электрический фонарик. Он что-то там закрепляет и ремонтирует.

– Азиатки, работающие на обувной фабрике «Найк» на Дальнем Востоке; вокруг них кучки различных обувных деталей; швейная машинка и нагнетатели для термоклея; девушка, по-видимому, совершенно измученная, пришивает свой палец к очередной детали, другая женщина помогает ей освободить его; женщины продолжают работать.

– Южная Калифорния. На заднем плане раскачиваются пальмы. Огромный сарай набит газонокосилками и газонными тракторами, их по меньшей мере сотня, большая их часть покрашена в красный цвет, они припаркованы вплотную друг к другу. Мексиканцы ремонтируют газонокосилки. Останавливается полноприводной автомобиль с женщиной-блондинкой за рулем. Солнцезащитные очки. Тонкий ремень. В задней части машины дети. Снабженная ярлыком газонокосилка подготовлена и погружена в заднюю часть авто. Женщина отъезжает. Мексиканцы медленно расхаживают среди газонокосилок. Ни у кого нет солнцезащитных очков.

– Бомбы, сбрасываемые на иракских солдат во время операции «Буря в пустыне». Съемка с земли произведена, вероятно, с помощью дистанционного видеоустройства. Хаотическая беготня, взрывы, песок, падающий на землю как дождь. Изображение не цветное, а странного холодного зеленого цвета, нарушаемое время от времени взрывами, происходящими где-то рядом за кадром. Иракские солдаты пронзительно вопят в тишине.

– Старик на больничной койке, рядом на стуле сидит его жена. Мужчина разглядывает ее, отводит взгляд. С помощью рычагов управления старается поудобней устроиться. Его беспокоит спина. Так проходит минута за минутой. Жена вздыхает, и так далее.

– Камера неотступно следует за негритянкой, переходя из комнаты в комнату. Повсюду тараканы. Она открывает кухонный шкафчик, кишащий тараканами. Камера панорамирует потолок. Тараканы. Женщина вместе с кем-то, скорее всего чиновником по проверке жилищных условий, направляется в спальню; каждая ножка детской кроватки установлена в жестянку из-под кофе, наполненную раствором щелока. В жестянках полно дохлых полурастворившихся тараканов. Чиновник кивает головой. Младенец ревет; мать видит клопа в ухе ребенка. Не может его вытащить. У матери начинается истерика.

– Вечеринка где-то в Лос-Анджелесе. На заднем плане долина огней. Видеосъемка низкого качества. По-видимому, камера закреплена на уровне головы. В кадре появляются лица людей, разговаривающих с Саймоном Краули. Николас Кейдж, Дэвид Джеффен, Шерон Стоун, официант с пустой улыбкой, Том Круз. Снова Шерон Стоун. Разговоры и так далее. Поход в ванную. Саймон Краули разглядывает себя в зеркале. Он проверяет провод. Тонюсенький оптический кабель прикреплен к его очкам вблизи правого шарнира, сбегает под длинными волосами вниз за воротник; в мешковатой куртке спрятано какое-то устройство. Краули в зеркале изучает свое лицо, зубы, глаза. Что-то декламирует самому себе. Хватается за брюки в шагу. Возвращается в компанию. То же самое еще и еще раз, и так далее.

– Сельская местность, съемка с расстояния в несколько сотен ярдов. Человек в комбинезоне, управляющий трактором, тащит за собой под дерево старенький автомобиль. Спрыгивает с трактора на землю. Прикрепляет лебедку к суку дерева. Поднимает капот автомобиля, закрепляет цепи. Поднимает двигатель из машины, при этом ветка дерева опускается все ниже с каждым щелчком храпового механизма лебедки. Двигатель освобождается от капота. Мужчина подгоняет трактор к другой стороне автомобиля, устанавливает цепи, оттаскивает машину. Двигатель свисает с дерева.

– Сумерки или рассвет. Маленькая плоскодонка, управляемая индейцем. Отталкиваясь шестом, он ведет лодку по илистой речке. Он очень худ, кожа да кости, но силен. Лодка скользит вдоль берега мимо древних каменных храмов и ступеней, на которых женщины стирают белье, колотя им по камням. Мимо плывет буйвол. Впереди на берегу виднеется огонь. Человек направляет лодку к нему: огромный погребальный костер, за которыми присматривают два человека с длинными граблями. По земле разбросаны ноготки, а поблизости играют двое детей. Маленькая бурая собачонка охраняет. Лодка подплывает ближе. В пламени угадывается человеческая фигура. Одна из его почерневших рук согнулась вверх от жара. Дети играют как ни в чем не бывало, собака ловит муху. Мимо проплывает еще один буйвол, он втягивает носом воздух и вращает глазами, большими как яблоки.

– Пригородный кинотеатр. Реклама: «Риктус» с Брюсом Уиллисом. Подростки толпами выходят на освещенное место и расходятся. Все белые. Школьницы прогуливаются, смущаясь, школьники сутулятся. В порядке эксперимента курят сигареты. Людской поток выплескивается из кинотеатра: парочки, стайки девушек, группки мальчиков, семейные люди постарше. Ищут ключи от своих машин, разглядывают подростков. Они только что посмотрели фильм. Они лишены какого-либо выражения.

– Очень маленькая женщина с белыми как снег волосами возится в тазу спиной к камере. На ней длинные желтые перчатки, она держит шланг и что-то отмывает в тазу, поливает и отмывает. Она вынимает из таза покрытую маслом птицу, вытирает ее полотенцем, целует маленькую лоснящуюся головку и относит ее во двор. Во дворе находится уже, вероятно, сотня таких же птиц, и все чистые. Женщина исчезает, потом возвращается со следующей замасленной птицей, сажает ее в таз, моет и обсушивает. И снова все повторяется. Все повторяется.

– Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд, ночь, движущийся транспорт. Съемка парка Томпкинс-сквер. Камера панорамирует внутреннюю часть грязного фургона, затем возвращается к съемке парка. Снаружи подходят копы. Потом еще. Наступающая масса людей. Электрические фонарики, горящие факелы. Копы занимают позиции, удобные для сдерживания массовых беспорядков. На расстоянии видны телевизионные осветительные приборы. В сторону полицейских летит град бутылок, консервных банок, палок и мусора. Толпа наступает. Копы встречают ее щитами и полицейскими дубинками, нанося удары по плечам и ногам. Прибывают еще полицейские. На фургон налетают, его раскачивают, протестующие забираются на крышу.


Неожиданно что-то в этих кадрах показалось мне знакомым, и я уменьшил скорость просмотра пленки до нормальной.

Саймон [я узнал его голос по предыдущим пленкам]: Ты запер двери?

Билли [тоже вполне узнаваемый]: Ara. [Звуки топочущих по крыше ног. Пронзительные вопли. Копы проходят мимо фургона, размахивая дубинками. Шум на крыше фургона прекращается. Шум теперь доносится издалека, громкие крики. Яркие вспышки с одной стороны, хотя изображение не в кадре.]

Саймон: Покрышки плавятся.

Билли: Вот сволочи, так их мать!

Саймон: Думаю, ничего страшного.

Билли: Черт бы их побрал с их протестами! [Толпа удалилась. За ней вслед идут трое полицейских старшего возраста, один из них говорит по рации. Вертолет кружит в небе над деревьями; даваемый им узкий конус света скользит по месту действия внизу. Операторы с телевизионными камерами и репортеры берут интервью у полицейских с наружной стороны большого синего передвижного диспетчерского пункта. Мимо едет китаец на велосипеде, спереди к велосипеду прикреплена коробка для доставки товаров. Его останавливают и заворачивают обратно.]

Саймон: Вон там.

Билли: Это полицейский кинооператор.

Саймон: Зачем он снимает номерные знаки?

Билли: Он идет сюда.

Саймон: Мы могли бы смотаться по-быстрому.

Билли: Да нет, они насооружали тут баррикад…

Саймон: Мы проторчим здесь, наверно, часов до четырех утра.

Билли: Я захватил сюда несколько сандвичей и тому подобную дребедень.

Саймон: А я посру на газетку.

Билли: Очень мило с твоей стороны разделить это со мной.

Саймон: Погоди-погоди.

Билли: Он подходит.

Саймон: Не дергайся. [Проходит минута. Женщина-полицейский с маленькой портативной камерой проходит мимо. Еще несколько полицейских идут мимо. Многие стоят вокруг. Взрывается фейерверк, и некоторые полицейские разворачиваются в сторону звука. Один разговаривает по рации. ] Порядок, Билли, я собираюсь вырубить это… [Новое изображение: камеру отрегулировали, и она дала крупным планом изображение тротуара на противоположной стороне улицы. ] Отлично, теперь смотрим… [Какое-то волнение в отдалении. ] Это протестующие – они недовольны тем, что… [Волнение, толпа приближается. Полиция начинает перемещать голубые заграждения, похожие на козлы для пилки дров, на заранее определенную позицию. Уличные фонари над деревьями отбрасывают пятна света и тени. Толпа с гневными выкриками сближается с полицейскими; полицейский фургон дает задний ход и останавливается; телевизионные осветительные приборы включены по периметру парка; шум усиливается, волнение нарастает; кажется, волна протестующих изменила направление движения; теперь камера может показать грубо нарушенную разграничительную линию между протестующими и копами. Мимо бегут люди. В полицейских уже летят бутылки, дальше взрывается еще один фейерверк; справа, ярдах в сорока или около того вслед за ослепительной красной вспышкой появляется красный дымок; общее внимание толпы мгновенно переключается на красную сигнальную ракету. На переднем плане крупный белый мужчина с чем-то вроде длинной бейсбольной биты или дубинки в руках резко прыгает вперед и с размаху бьет чернокожего полицейского, следящего за красным дымком, сзади по шее. ] У, ё!.. [Полицейский падает на землю как подкошенный. Нападавший бежит в направлении камеры под некоторым углом; через четыре шага он уже за кадром. Волна протестующих хлынула вперед; копы выглядят смущенными; некоторые из них заметили упавшего товарища и бросились окружить его кольцом; вот на него падает яркий свет, один из колов передает сообщение по рации; другие подбегают и начинают оказывать первую помощь. ] Ты видишь это? Этот подонок ударил его! [Полицейские в шлемах, находящиеся на рубеже соприкосновения с протестующими, уже услышали по своей радиосвязи, что один из них пострадал, и внезапно ринулись на протестующих и жестко оттеснили их; появляется коп верхом на лошади с винтовкой наготове; он целится в головы отдельных бунтовщиков и орет на них. Протестующие отступают, отступают, отступают, пока не сливаются в темную визжащую массу. ] Они, черт возьми, убили копа!

Билли: Да знаю я, знаю!

Саймон: Подожди минутку, мы должны выбраться из…

Я наклонился вперед и нажал кнопку останова. Мне не было нужды смотреть дальше. Остальное было мне хорошо известно. Ньюйоркцы хорошо помнят, как в начале 1970-х годов парк Томпкинс-сквер превратился в прокопченный лагерь бомжей, самовольных поселенцев (многие из них происходили из и выросли в обедневших районах вроде Аппер-Сэддл-Ривер, штат Нью-Джерси, или Дарьей, штат Коннектикут), наркоманов, всякого рода дармоедов и опустившихся типов, частично занятых проституток й уличных поэтов. В то время я неоднократно освещал эту тему самым подробным образом. Полиция периодически вытаскивала этих поселенцев из их лачуг и палаток, словно только за тем, чтобы они тут же вернулись обратно. Тем временем жители близлежащих домов требовали вернуть им их парк. Представители бездомных заявляли, что им некуда идти, кроме парка, который, во-первых, обеспечивал им безопасность и, во-вторых, позволял бесплатно наслаждаться зеленью. Город занял вполне определенную позицию, а именно: что живущие вокруг парка налогоплательщики и их дети, в свою очередь, имеют право наслаждаться настоящим парком, а не зрелищем людского страдания и нищеты, засравшей то, что осталось от травы.

Конфликт был неизбежен, но мне не хотелось бы углубляться в детали этого вечера или оценивать стратегию, выбранную полицейскими для контроля поведения толпы, или политические умонастроения администрации Динкинса. Важно лишь то, что одного из полицейских, Кита Феллоуза, стоявшего у края тротуара, огрели сзади бейсбольной битой. Как свидетельствовала видеолента Саймона Краули, нападавший метнулся в бушующую толпу и исчез. Я был там, кружил по парку, разговаривал с кем только мог, выпив для бодрости девять или десять чашек кофе и стремясь подзаработать за счет насилия. В какой-то момент мне удалось услышать переданное по полицейским рациям сообщение, что один полицейский сбит с ног и серьезно ранен и у него из носа и ушей хлещет кровь. По логике полицейского командования, подобное сообщение означает: кто-то замахнулся на власть. Когда такое происходит, огромная тыловая структура полицейского управления города Нью-Йорка приходит в движение с ужасающей скоростью: огромные синие машины с личным составом, казалось, материализовались из воздуха; сотни полицейских внезапно затопали по парку, не думая больше ни о каких правах протестующих на свободу собраний, арестовывая их пачками без всяких предлогов и пользуясь пластиковыми наручниками одноразового использования. При ярком свете передвижных прожекторов, придававших всему действу характер какого-то сюрреалистического футбольного матча, играемого ночью, они прочесывали парк. В то же самое время другие полицейские производили тщательный обыск окрестностей, обходя дом за домом во всем районе, забираясь на крыши и в пустующие дома (такие, как дом номер 537 по Восточной Одиннадцатой улице, всего лишь в квартале к северу от парка), на пожарные лестницы и бог знает куда еще. Они подробно расспросили множество людей, и все же эта затея окончилась для полиции полным крахом. В парке находилось порядка тысячи протестующих, ни один из них не пошел на сотрудничество с полицией, и даже угрозы никого не заставили признаться, что они видели, как Феллоузу был нанесен удар по голове. Согласно одной гипотезе, это, по крайней мере отчасти, объяснялось тем, что всего за мгновение до этого протестующие выпустили – и это опять-таки подтверждается видеозаписью Саймона Краули – цветную сигнальную ракету; возможно, в момент удара полицейский Феллоуз как раз повернул голову в направлении внезапной вспышки света.

Наутро от буйной ночи осталось лишь истоптанное грязное поле сражения, охраняемое командой из пятидесяти полицейских. Брошенная бейсбольная бита с начисто стертыми отпечатками пальцев была найдена в сточном колодце. Тем временем полицейский Феллоуз лежал в коме в больнице Бет-Изрейл с опасным отеком мозга. Когда слух о том, что на него напал белый, выдержал более трех выпусков новостей, преподобный Эл Шарптон явился к дверям больницы с толпой своих приверженцев, обвиняя полицейское управление в том, что следствие ведется спустя рукава, «потому что они считают, что жизнь чернокожего копа стоит не так дорого, как жизнь белого», и «город становится театром расовых столкновений», и так далее. Затем последовали обычные пессимистические заявления. По телевидению показали, как жена Феллоуза входит в больницу в окружении их троих детей. Я сообщил в своей колонке, что за предыдущие пятнадцать месяцев полицейский Феллоуз спас никак не меньше четырех жизней, воздержавшись, однако, от упоминания о том, что за свою девятилетнюю карьеру он дважды обвинялся – возможно, несправедливо, а возможно, и по делу – в превышении полномочий. Он не мог ответить на обвинения, и к этому моменту они уже стали неуместными. Кроме того, я поговорил с его женой, пребывавшей в отчаянии по поводу того, что не может объяснить детям, почему полиция не схватила человека, нанесшего удар их папе.

После кончины Феллоуза я в своей колонке дал материал о его похоронах. Полицейское управление хоронит своих покойников с торжественной пышностью, призванной убедить живых, что их тоже похоронят со всеми почестями, если они, не дай бог, погибнут. Служба проходила в Бруклинской церкви Скинии на Флэтбуш-авеню, и полиция по этому поводу расставила по всем окрестным улицам заграждения – нимало не заботясь о возникших в результате транспортных пробках, – чтобы придать району вид, соответствующий скорбным событиям; вдоль всей авеню расставили тысячи полицейских – пять тысяч, если быть точным, – в парадной форме, фуражках и белых перчатках. Все застыло. Огни светофоров последовательно загорались красным, зеленым, желтым, но никто не подчинялся никаким сигналам. Несколько парней с рациями несли службу на плоских крышах. По сигналу цепь полицейских начала уплотняться, окружая могилу и выказывая тем самым достойные подражания благоприличие и уважительность. Мэры приходят и уходят, власть гангстерских группировок учреждается и рушится, наркодельцы достигают процветания и уходят в небытие, меняется все, но только не полицейское управление города Нью-Йорка. На улице, безусловно, была представлена вечная Власть. Затем составляющие основное ядро полиции ирландские ребята с татуировкой в виде зеленого клевера на левом колене с волынками в руках размеренным шагом прошли по улице под мерный бой барабанов; потом на сцену выступили сотни полицейских на громадных мотоциклах в голубых шлемах с зеркальными щитками, ехавшие на своих мотоциклах так медленно, словно законы физики были временно отменены божественным произволением. Следом за ними двигался черный автомобиль-катафалк с цветами, за ним еще полицейские на мотоциклах, далее автомобиль, на котором стоял гроб красного дерева с телом Феллоуза, затем полицейское начальство, полицейские машины и под конец огромный полицейский грузовик-луддит[5] на случай, если какой-нибудь гражданский автомобиль ненароком окажется на пути процессии. И было в такого рода полицейских похоронах, как и во всех, которые я видел, одновременно и что-то стоическое, и отвратительное, и прекрасное.

Со временем почти все, конечно, забыли полицейского Феллоуза, почти все, кроме его семьи и нескольких товарищей – полицейских и детективов, упорно продолжавших расследовать это дело. (Правда, его убийца, скорее всего, тоже помнил о нем, – сразу после того, как орудие убийства обрушилось на голову полицейского, нападавший как безумный метнулся под деревья, врезался в толпу, изо всех сил работая локтями, и, пробившись сквозь нее, убежал по одной из близлежащих улиц.) И теперь у меня была видеозапись этого эпизода, сделанная Саймоном Краули. Было темновато, и камера слегка подпрыгивала, но я знал, что полиция не поскупится на расходы, чтобы увеличить и улучшить качество изображения нападавшего. Просматривая пленку еще раз и нажав кнопку стоп-кадра, я сам смог разглядеть, что это был белый мужчина лет тридцати, ростом шесть футов, с растительностью на лице, весом, вероятно, фунтов двести десять, одетый в старый армейский китель с оторванными рукавами. Он держал бейсбольную биту в правой руке примерно посередине, как участник эстафеты, схвативший слишком большую эстафетную палочку. Я снова и снова останавливал и запускал запись. Там был момент, когда этот человек пересекал сноп света от уличного фонаря, и его можно было разглядеть вполне отчетливо; видна была даже татуировка на его мясистой левой ручище. Я знал, что полиция могла бы многое извлечь из этой информации, возможно, они просто узнали бы этого человека.

И разумеется, они не упустили бы возможности разобраться по полной программе с тем, кто в течение нескольких лет сознательно утаивал подобную информацию, а именно с Кэролайн, если она понимала всю важность пленки. Такой поступок квалифицировался минимум как препятствование отправлению правосудия, а в случае предъявления подобного обвинения ведомство районного прокурора Манхэттена, несомненно, с жадностью ухватилось бы за возможность возбудить против нее дело. Свой интерес был и у меня. Я мог использовать эту пленку. По-настоящему использовать. Она легла бы в основу грандиозного газетного материала; она помогла бы установить полезные контакты с полицией на долгие годы и, возможно, помешала бы Хоббсу уволить меня. По зрелом размышлении я засомневался в этом; он жил в другом измерении и, вознамерившись уволить меня, несомненно, сделал бы это, просто чтобы показать, что его слово тирана было законом. Но после нашумевшей статьи шансы устроиться на работу в какую-нибудь другую газету здорово бы возросли. Все поймут, что у Рена есть еще порох в пороховницах. Я выключил видеомагнитофон и, пытаясь унять участившееся от возбуждения дыхание, вытащил кассету из аппарата и сунул ее в глубокий карман своего пальто. Затем я сунул пустую коробку обратно в стальной ящик с разложенными по коробкам видеокассетами, чтобы не было заметно отсутствие одной из них.

Но что делать? Сбежать из банка с лентой, интересующей полицию, или остаться здесь и хладнокровно продолжить поиски той видеозаписи, которая требовалась Хоббсу? На эти поиски могли уйти часы, ведь мне предстояло просмотреть еще множество кассет, да и потом, я слишком разнервничался, чтобы оставаться на месте. Меня беспокоило и то, что туда могут явиться Кэролайн или один из банковских служащих и что у меня каким-то образом отнимут пленку с заснятыми бесчинствами. В голове билась одна мысль: убраться отсюда, убраться отсюда.

Тем не менее я этого не сделал. Я задержался еще на два часа, быстро прокручивая оставшиеся записи и ища на них Хоббса. В большинстве своем они были достаточно однообразны. В конце концов я закрыл за собой дверь и поспешил к выходу по устланному ковром коридору. Я сдерживал себя, чтобы не идти слишком быстро, и при этом держал руки в карманах, чтобы кассету с Феллоузом нельзя было заметить, – уловка самая примитивная, но охранники и портье, будучи выходцами из низших классов, почтительно относятся к белым людям в дорогих костюмах. Когда лифт оказался на первом этаже и от улицы меня отделяли лишь вестибюль и стеклянные двери, мне пришло в голову, что, если Кэролайн не вылезет с другой пленкой, я смог бы использовать эту новую против нее. Не слишком достойная мысль, но по сравнению со всем тем, что последовало дальше, она оказалась всего лишь мелким прегрешением на фоне великих грехов.


Вернувшись домой, я застал Лайзу на кухне; она стояла, оперевшись на раковину. По ее мертвенно-бледному лицу я сразу догадался, что Джозефина рассказала ей о пистолете.

– Ты знаешь? – спросила она, когда я вошел.

– Про пистолет?

Она кивнула:

– Я хотела тут же ее уволить.

– Я тоже.

Лайза повернулась и подошла ко мне.

– Знаешь, мне трудно на это решиться. Я была… мне кажется, я никогда еще не была так расстроена, даже когда умер папа.

– Ну и как она отреагировала?

– Мы с ней проплакали весь вечер.

– Дети ее обожают, – сказал я.

– Да, и она их любит.

– Я думаю, нам не найти ничего лучше.

Лайза обреченно кивнула, и тут я вспомнил об операции:

– Как у тебя дела?

– Кажется, я сегодня неплохо потрудилась, – сказала она. – Ткани здорово порозовели.

Чуть позднее мы с Лайзой наблюдали за купанием детей. Они визжали от удовольствия и плескались в воде, как две меленькие хорошенькие рыбки. Я, как полагается, покрикивал на них, а они возились с мылом и пластиковыми игрушками, прелестные в своей невинности. Салли, как всегда не стесненная условностями, перекинув ноги через край ванночки, выставила из воды бедра точно таким движением, какое я не раз видел в стриптиз-барах, когда женщины появляются «коленками вперед», чтобы им за бархатную повязку засунули чаевые. Приняв столь фривольную позу, Салли положила руку себе между ног.

– Это моя попка? – спросила она.

Лайза покачала головой:

– Нет, солнышко, это место называется «влагалище».

Девочка смущенно взглянула на меня. «Разве оно называется не Китай?»

– Нет, дружочек, это твое влагалище. А теперь опусти ноги обратно в ванну.

– Но ведь есть же такое место, которое называется Китай.

– Да, есть, но только это нечто совсем другое.

Накупавшись, дети вылезли из ванной и принялись носиться по комнате, еще громче визжа и хохоча. Голый Томми, оседлав свою пожарную машину, начал на ней гоняться за мной, смешно и по-дурацки тряся крошечным пенисом, пока я не сгреб его в охапку, чтобы с ловкостью продавца в магазине деликатесов завернуть в пушистую пеленку. То же самое я проделал и с Салли. За этим следовали пижамы и носочки. Потом питье молока: она из чашки, он из подогретой бутылочки. После того как дети заснули, Лайза позвонила в службу записи информации, чтобы доделать остаток канцелярской работы, связанной с операцией; первую часть сведений она надиктовала сразу же после операции по телефону на стене рядом с операционной, еще не снимая хирургического халата. Это делалось с целью хоть как-то обезопасить себя на случай предъявления иска о врачебной недобросовестности. Из спальни мне было видно, как она, правой рукой расчесывая волосы, разговаривает по мобильному телефону, зажатому в левой:

– Контроль движения в левом плюснефаланговом суставе и межфаланговом суставе. Точка. Ежемесячный контроль экстензии.[6] Точка. Ежемесячный контроль способности к аддукции.[7]

Заметив, что я наблюдаю за ней, она прекратила диктовку и сказала:

– Представляешь, сегодня днем, после операции, ко мне в кабинет явилась очень забавная новая пациентка с жалобами на ревматоидный артрит.

– Но ты ведь хирург.

– Само собой, но она хотела попасть на прием именно ко мне. Она позвонила в больницу и подняла там невообразимый шум.

– А какое отношение ты имеешь к артритам?

– Видишь ли, я иногда устраняю плотные спайки между суставами, если пальцы сильно скрючены.

– А что с той-то приключилось?

– Странное дело, когда она вошла, я прямо обомлела.

– Почему?

– Она ничего себе, – сказала Лайза. – Красивое лицо и глаза, женщина типа Умы Турман, только намного полнее. Причем на вид ей не больше двадцати восьми—двадцати девяти. Ну не бред?

У меня в голове молнией сверкнула мысль: Кэролайн… она, видно, сошла с ума, раз хочет погубить мою жизнь.

– Ну и как ты будешь лечить ее артрит? – спросил я. – Пропишешь ей аспирин или какие-нибудь противовоспалительные средства?

– В ее случае – ничего.

– Почему?

– Потому что у нее нет никакого артрита.

– А что же у нее есть?

– Ничего. У нее совершенно здоровые руки.

– Но, может быть, ее беспокоит боль в руках.

– Да, она сказала мне, что ее мучают сильные боли, но только это неправда.

Я понимал, что Лайза долго размышляла над этим, выстраивая свою аргументацию на результатах наблюдений.

– Почему ты так думаешь?

– Двадцать восемь еще слишком мало для таких приступов, – начала объяснять Лайза ход своих рассуждений. – Вот через десять лет еще куда ни шло. А боли, которые она описывает, не могут быть следствием простого воспаления синовиальной оболочки; это больше походит на деструкцию суставного хряща. И по утрам у нее не наблюдается тугоподвижности суставов, нет ни покраснения, ни опухания, ни симметрии симптомов. Я достаточно сильно давила на ее суставы, а она ни разу даже не вздрогнула. И потом, она вовсе не сосредоточена на своей проблеме. Большинство пациентов требуют дать им какой-нибудь наркотик, ну, понимаешь… чтобы наконец избавиться от боли, или, по крайней мере, все они ждут объяснения. Они хотят знать, что с ними случилось, как это проявляется и все такое прочее, что им можно есть, чтобы стало легче, какие принимать витамины и лекарства и какие делать упражнения и надо ли пользоваться акупунктурой, горячей или холодной водой, а может быть, чем-то еще, что поможет облегчить боль. Эту женщину не мучают боли ни в большом, ни в указательном пальце, ни в первых суставах других пальцев – в общем, нигде.

– А разве у вас не делают нужных анализов?

– Мы можем, конечно, проверить скорость оседания эритроцитов. Это такой анализ крови на выявление воспаления.

Я прислушивался к собственному голосу, пытаясь уловить, не проскальзывают ли в нем нотки лицемерия.

– Ну и что же, ты его сделала?

– Нет.

– А что ты сделала?

– Для начала я решила ничего ей не говорить.

– А потом?

– Потом я увидела, как она вертит в руках свой браслет. Так вот, если бы у нее болели руки так, как она это описывает, она просто не смогла бы этого делать.

– И ты что же, вывела ее на чистую воду?

– Я сказала ей, что не нахожу у нее никакого артрита.

– Это ее удивило?

– Нет, нисколько.

– Нет?

– Но она же знала, что не страдает от артрита и что все это одно только притворство, – сказала Лайза.

Это наверняка была Кэролайн.

– Зачем?

– Загадка.

Не делай этого, – предостерегал я себя. Не спрашивай имя.

– А больше она ничего не сказала? – осведомился я.

– Она расспрашивала меня о профессии хирурга. Почему я занялась этим, ну и так далее. Еще она интересовалась детьми.

– Как это? – ровным тоном спросил я.

– Ну, как я с ними управляюсь, про детский сад и так далее.

– Интересно.

– Еще она спросила, чем занимается мой муж.

– И ты рассказала ей, что он сексуальный монстр.

– Я сказала ей, что он репортер.

– Она читала колонку?

– Не знаю, я не спрашивала.

– А она не сказала, чем занимается?

– Нет, не сказала.

– И?..

– И она дала мне понять, что она знает, что мне известно, что она притворялась. И ни малейшего смущения. Обычно разоблаченные симулянты испытывают хоть какой-нибудь стыд. Но это не ее случай. Я полагаю, что она явилась в мой кабинет, чтобы расспросить меня обо мне и моих детях и показать мне, что ей наплевать, знаю ли я о том, что у нее нет никакого артрита.

– Похоже, чокнутая.

– Вовсе нет.

Я недоуменно покачал головой, показывая, что считаю эту историю совершенно непонятной. Мы молча уселись. В семейной жизни выдаются такие моменты. Молчание представляло собой некую паузу, которую я мог бы заполнить объяснением. Начать сначала и рассказать Лайзе все об этом деле, и она выслушала бы. Пришла бы в ярость, но выслушала до конца, стараясь уловить оттенки слов и интонации, которые подсказали бы ей, как эта история будет развиваться дальше и что она собой представляет – мелкую проблему или катастрофу. Она уже по первой моей фразе поняла бы, к чему все идет. Она знала меня, как самое себя, и, по правде говоря, я ненавидел в ней это свойство. Любил, но и ненавидел. Я видел ценность супружества именно в таком взаимном понимании, но ясно сознавая, что, будучи понятым до конца, остаешься обнаженным, а мне не хотелось обнажаться перед своей женой.

Вместо этого я начал раздеваться.

– Знаешь, я больше не могу говорить о руках, – сказал я ей, – давай займемся другими органами.

Это сработало. Лайза, казалось, вздохнула с облегчением. Оказывается, ее мужу гораздо интереснее было трахаться, чем обсуждать какую-то психопатку. А ведь, если бы дело тут было нечисто, он, разумеется, просто не сумел бы притвориться, что все в порядке, да еще и заняться любовью со своей женой. Не такое же он чудовище!

А он-то как раз таков! А теперь – к постельной сцене: темнота, все накопившееся за день рвется наружу, предвкушение начала, застывшая где-то в глубине спальни далекая музыка тишины ночного города, ты первая или я – первый, решение начать, увертки и, наконец, начало. Мой отец и оба его старших брата перенесли операцию на простате, как в свое время и их отец. Операция, надо сказать, довольно мерзкая, и все они в результате хирургического вмешательства стали импотентами, а поэтому я терзаюсь опасениями, что и меня, по всей вероятности, ожидает та же участь. Возможно, я расскажу об этой частичной смерти моему сыну так же, как в свое время это сделал мой отец. Но, так или иначе, каждая ночь, истекая, приближала меня к неотвратимому, и поэтому я получаю удовольствие, когда и сколько могу, пока я еще достаточно молод, чтобы делать это с легкостью, ибо час наш близок, некая невидимая рука ложится сзади нам на шею и все сильнее начинает давить вниз.

– Ну, иди же сюда, – сказала Лайза.

Я на коленях подвинулся к ее голове, и она открыла рот навстречу мне. Через минуту или около того она просунула одну руку себе между ног. Пока она это делала, я изучал ее, вглядываясь в темноте в ее закрытые или полузакрытые глаза, и ничего не понимал. Я полагаю, что вначале она просто великодушно шла навстречу моим желаниям. Но со временем по тому, как Лайза каждую ночь настаивала на этом, я понял, что она наслаждается близостью, самой возможностью чувственно-грубого совокупления и подбирает для себя какие-то способы расслабления горла. Ей нравилось действовать и зубами, и она стремилась выяснить, с какой силой может кусаться, не причиняя мне боли. Она любила, когда мой член входил в ее рот и выходил из него, преодолевая сопротивление не только ее губ, но и зубов, и не получала удовольствия, если я не загонял его в нее с силой. Она, как правило, давилась, и я тут же давал отбой, но недвусмысленно охватывая рукой мой зад, она снова заставляла меня заталкивать член ей в рот. В результате я начал понимать, что, совокупляясь со мной, моя жена в такой же мере ведет еще и тайный диалог с самой собой, диалог, не нуждающийся ни в каких объяснениях. Диалог, который не требовал объяснений. Ей нравилось вести этот диалог, и найденный ею способ его ведения, по крайней мере, пока заключался в проталкивании моего члена как можно глубже в ее горло.

Теперь я гладил ее волосы, лоб, глаза, нос, ее губы, проводил пальцем по верхней губе. Я чувствовал, как натягивается кожа ее щеки, осязал короткую складочку в уголке ее губ, ощущал тепло ее дыхания через ноздри. Я понимал, что я, мужчина, всего лишь инструмент, на котором играет она, женщина, и находил в этом какую-то странную бесконечную свободу. Затем она издала низкий гортанный крик, ее рот наполнился приглушенным звуком, и я посмотрел на ее закрытые трепещущими веками глаза. Она выгнулась и обмякла. Ее глаза распахнулись, ничего не видя перед собой, и снова закрылись.

Потом она приняла свою любимую позу – на четвереньках, и после того, как я пристроился к ней, оперлась одной рукой о постель, а другую держала на своем лобке. У нее легко наступают оргазмы – пять, шесть, восемь, девять, и иногда я чувствую себя чем-то несущественным, хотя меня это не волнует. И какие бы мысли ни проносились у нас в головах – о детях, о других людях, о неприятностях, о деньгах, о прошлом – все это, к счастью, остается невысказанным; и этой ночью, полностью отдав себя, я рухнул рядом с ней. После такого кажется, что тебя окружает искренность, тепло и надежность.


На самом деле это было не так. Встав с постели, я в чем мать родила прошел к себе в кабинет, не в силах отделаться от тревожной мысли, была ли Кэролайн той визитершей, которая вчера явилась на прием к Лайзе. Если да, то она явно была сумасшедшей и, видимо, опасной. Ну кто еще стал бы настаивать на ненужной консультации за триста долларов, только чтобы расспросить Лайзу о ее муже и детях? Могла ли это быть другая красотка со схожей внешностью, если судить по описанию Лайзы? Я не находил себе места. Закрыв дверь, я сел к телефону. Мне, по-видимому, надо вынудить Кэролайн оставить меня в покое. Я намеревался сообщить полиции о кассете, не ссылаясь на Кэролайн, ведь, назови я ее имя, ей бы мало не показалось.

Я позвонил своему старому другу Хэлу Фицджеральду. При каждом назначении нового комиссара вся верхушка полицейского управления получает повышение, тогда как остальные чины так же внезапно «замораживаются» на неопределенное время. Хэла недавно двинули вверх, назначив помощником комиссара, и я вскоре воочию убедился, как ему повезло. Теперь он носит более дорогие костюмы, у него есть шофер, и в дом проведены три телефонные линии, включая линию срочной связи, каковой я и воспользовался, набрав его номер.

– В чем дело, приятель? – отозвался он.

– Хэл, я тут кое-что достал для тебя и горю желанием вручить тебе эту штуку, но при одном условии.

– Валяй, – сказал он уже совсем другим тоном.

Я в самых общих словах рассказал ему о кассете, умолчав пока и том, что на ней заснят убийца полицейского, и о том, что она имеет прямое отношение к беспорядкам в парке Томпкинс-сквер. Мне надо было пробудить в нем интерес, а не активность. Скажи я ему всю правду, через пять минут у двери моего дома завизжали бы тормоза полицейской машины, и кассету у меня попросту отобрали бы под угрозой ареста.

– Давай твои условия, – сказал Хэл, – хотя я, кажется, догадываюсь, о чем пойдет речь.

– Я не стану тебе сообщать, где взял кассету.

– Ну что ж, с этим, конечно, выйдет загвоздка.

– Понимаешь, тот, у кого была эта пленка, не знал, что на ней.

– Что-то не верится!

– В общем, так: я тебе ничего не скажу. Бери, или до свидания.

Он молчал. Я знал, что он в принципе не имел права вести подобного рода переговоры. Если бы все это получило огласку, то вскоре за дело взялись бы адвокаты газеты, с одной стороны, и адвокаты полицейского управления – с другой, и начали бы дискутировать по поводу вызовов в суд по повестке и законов штата Нью-Йорк, призванных защищать свободу прессы. Ни он, ни я этого, естественно, не хотели.

– Далее: я не желаю выступать в качестве свидетеля.

– Но нам, возможно, потребуется установить всех по очереди ее владельцев…

– Твои ребята вполне в состоянии отдать ее экспертам, а те подтвердят, что это не подделка.

– Пожалуй, – согласился Хэл.

– И последнее! Пусть это будет мой материал.

– Пусть.

– Прошу тебя, не передавай его никому другому.

– Ладно.

– Хэл, ты виляешь.

– Да, я виляю.

Все муниципальные чиновники боялись Джулиани. Он был в курсе всех дел, даже таких. Нет, особенно таких, когда полицейский оказывался жертвой.

– Тебе, видимо, придется заняться проверкой, – предположил я.

– Конечно.

– Ты мне позвонишь? – спросил я.

– При первой возможности. Но мне надо повидаться с комиссаром.

– Сегодня вечером?

– Он в Уолдорфе, на каком-то крупном мероприятии республиканцев.

– А после этого?

– Вряд ли получится.

– Завтра или послезавтра, – сказал Фицджеральд со вздохом. – Я постараюсь вернуться побыстрее.

– У тебя есть номер моего пейджера? – спросил я.

– У меня есть все твои номера.

– Только сделай одолжение, звони мне в редакцию или прямо в кабинет.

– А почему не домой?

– Я только отмечусь на работе. Ты всегда можешь позвать Боба Дили.

– Лайза знает о пленке?

– Я же сказал – на работу!

Спрашивается, где в собственном доме человек может спрятать видеокассету? А что, если пристроить ее среди других кассет? У Салли есть целая полка мультиков. Я вытащил из коробки «Русалочку», поставил на ее место кассету с Феллоузом и, крадучись, вернулся в спальню.

Из темноты раздался тихий встревоженный голос Лайзы:

– Будь добр, скажи мне, что все это значит?

Да, это был вопрос вопросов. А может быть, рассказать ей все, как было? Рвануть на груди рубаху и облегчить перед ней свою нечистую совесть? Нет, ничего хорошего из этого не выйдет. И я ничего ей не рассказал. Вместо этого, по примеру всех мужей, наплел с три короба и, прислушавшись к ее ровному дыханию, понял, что она снова уснула. Лайза устала. Она встала в пять утра, уехала в больницу, где пришила к руке большой палец, потом приняла у себя в кабинете с полдюжины пациентов, в том числе и любовницу собственного мужа, затем отчитывала Джозефину, приготовила обед, выкупала детей, позвонила в службу записи информации и в заключение позанималась любовью со своим мужем. Моя жена была неистощима, знала об этом и каждый день изнуряла себе до предела. Я любил в ней это, но я также и знал, что если бы я выждал какое-то время, причем не очень долго, слушая, как зимний ветер слегка покачивает яблоню за окном, она все равно вскоре заснула бы.

Она и заснула.

А я нет. Мне не давала спать моя тайна. Она ужасала и волновала меня одновременно. Тайна – это клад, сокрытый в лабиринте лжи. Тайна гримирует ваше лицо, превращая его в маску, и заставляет следить за теми, кого вы дурачите своим представлением. Иметь тайну – значит выработать манеру по-новому вести обычные разговоры, заниматься этакой пустой болтовней, ловко скрывающей вопиющую истину. Тайна определяет вашу жизнь. Вам становятся приятны треволнения земного бытия; молча и безропотно перенося их, вы свидетельствуете почтение своей тайне; широко открытыми глазами вы смотрите в темноту.

* * *

В какой момент катастрофа становится неизбежной? Конечно, это выясняется, лишь когда оглядываешься назад. Для меня рассвет откровения забрезжил ближе к вечеру следующего дня, когда с кассетой, посвященной Феллоузу, в кармане пальто я свернул за угол Шестьдесят шестой улицы и Мэдисон-авеню и увидел навес в зеленую и белую полоску над входом в дом Кэролайн и все это потемневшее, но изящное строение из известняка с амбразурами, балконами и окнами с довоенными изысками. Ах, великолепие декаданса! Если вдуматься, тон в этом городе задает декаданс. Я задержался на зеленом уличном ковровом покрытии под навесом, а позади меня проносились такси; я заглянул через двери из свинцового стекла в выложенный плиткой вестибюль, где облачко розовых лилий парило над вазой из граненого стекла, стоявшей в центре приставного столика в георгианском стиле. На табурете восседал Наполеон, хмуро уставясь в детективный роман в бумажной обложке. Я очень живо представил себе, как Кэролайн идет через вестибюль по этим скользким маленьким квадратикам, и ее каблучки самоуверенно цокают по ним, розовые лилии дрожат, когда она проходит мимо них, и ее фигура стократно отражается и искажается в ананасных гранях вазы. Наполеон поднял глаза, и я кивнул ему. Он позвонил по телефону в квартиру Кэролайн, что-то пробормотал и одарил меня полной ненависти улыбкой. Между нами произошел короткий, безмолвный мужской разговор. «Ты мне нравишься, приятель». – «Так я тебе и поверил». – «Я ее трахал, а ты нет».

Но моя цель – отнюдь не эротические забавы, – напомнил я себе, я здесь для того, чтобы сделать три заведомо неприятных дела. Во-первых, выяснить у Кэролайн, не она ли побывала у Лайзы в кабинете накануне. Если да, это весьма осложняет наши отношения; мне придется разъяснить ей, что я не собираюсь в дальнейшем терпеть какое бы то ни было вторжение в ту, другую часть моей жизни. Если она не перестанет выходить за определенные границы, я, вероятно, буду вынужден поставить полицию в известность о том, где я обнаружил видеозапись убийства Феллоуза. Второй вопрос касался непосредственно самой пленки с Феллоузом. Если странной пациенткой в кабинете Лайзы была не Кэролайн или если бы она согласилась больше не допускать ничего подобного, то простая честность требовала сообщить ей, что я рассказал о пленке Хэлу Фицджеральду. И что в разговоре с ним я оговорил право не раскрывать, где я ее нашел. Не имея такой информации, полиции было бы затруднительно установить владельца видеокассеты. Сегодня утром, прежде чем состряпать из бредового дневника Ричарда Ланкастера статью для завтрашней колонки, я еще раз полностью просмотрел запись, однако не только не заметил ничего нового, заслуживающего внимания – кроме нескольких реплик, которыми перебросились участники съемок, – но зато обратил внимание, что Саймона никто не назвал по имени. Нигде даже не мелькнули лица ни его, ни Билли. Хотя нет, к Билли один раз кто-то обратился по имени, но разве мало в Нью-Йорке разных Уильямов? Если бы я написал об этой кассете, полиция, вероятно, могла бы подать на газету в суд, но в таком случае газета защищала бы личность Кэролайн. Газеты, даже похотливые бульварные газетенки, принадлежащие иностранцам, несмотря ни на что, «держат оборону» в отношении прав прессы. Что же касается руководства газеты, то теоретически нарвался на неприятности я один, поскольку именно я сообщил копам о пленке, прежде чем обсудил этот вопрос со старшим редактором. Но с моральной точки зрения все было ясно: хладнокровно был убит человек – именно это определило для меня границу дозволенного. Чем быстрее копы решат, какого рода гарантии они могли бы предложить мне, – а это, как я полагаю, должно произойти в тот же день или в крайнем случае на следующий, – тем раньше они получат пленку и начнут устраивать облавы по всему городу, чтобы найти некоего блондина лет тридцати… ну что же, Бог в помощь! Если говорить о газете, то мы хотели иметь исключительные права – первыми раскрутить материал, попытаться заарканить побольше газетных киосков и за несколько дней выкачать из этой истории все возможное. Это придало бы мне определенный вес в глазах начальства; в свое время некоторые из них, вероятно, побывали в шкуре репортера, но в основном они были старыми, полностью выдохшимися служаками; среди них, конечно, попадались и молодые ребята с дипломами МВА, которые больше знали о еженедельных футбольных матчах, чем о том, как найти материал для газетной статьи. Со всеми мне приходилось не раз обсуждать ту или иную проблему; так, с «ветеранами» обычно начинаешь примерно так: «Привет, вы помните, как раньше…» — после чего их глаза добреют и в них появляется особая нежность, которая, как воспоминание о прошлом, служит мерой будущего – чистого времени ожидания смерти. Если бы они не помнили, как было раньше, тогда что бы они вообще делали в редакциях крупных газет? Им платили за то, чтобы они ходили по судам и избавлялись от всяческих проблем. В общем, с такими было легко. Но были и другие, которым еще не было сорока пяти, и вот они-то, видя мою зарплату, воображали, что за эти деньги могли бы с успехом нанять трех молодых репортеров на роль мальчиков на побегушках. Обычно я добросовестно выслушивал их тирады, а когда они замолкали, спрашивал их, советуются ли они с ветеранами. Или говорил им, что они работают в индустрии развлечений, а чтобы развлекать, надо иметь призвание, и что мое призвание шарить среди нью-йоркских маргиналов в поисках нужного материала. А для этого мне необходимо поддерживать тесную связь с полицейскими. Если бы я проявил уважение к своему начальству, сообщив о попавшей ко мне в руки кассете, я услышал бы: «Ну, приятель, тут в городе всего и наберется-то парней пяток, которым регулярно можно предоставлять первую полосу, и ты по праву попадаешь в их число, как Джимми Бреслин, наш корифей». Я даже мог бы сделать это в то утро, воспользовавшись дневником Ланкастера, проданным мне Ральфом Бенсоном. Я сохранил стиль Ланкастера целиком, чтобы показать, как он превращался из ревнивого параноика в убийцу. Рассказ написался сам собой, и к трем я закончил колонку. Больше ни у кого во всем городе не будет этого материала. Редакторам он понравился, и они теперь подбирали заголовок для первой страницы – что-то вроде «ДНЕВНИКА СМЕРТИ». Нет, если мне и следовало ожидать трудностей, то со стороны Кэролайн. Я не думал, что она станет возражать против того, что я позвонил Фицджеральду, ведь, как и вдова полицейского Феллоуза, она знала, что значит вот так внезапно потерять мужа. С другой стороны, я сделал это, не поговорив с нею, и это был опрометчивый поступок, как ни крути.

Третий пункт составляло весьма беспокоившее меня дело Хоббса. Я твердо решил расспросить Кэролайн о требовавшейся ему записи. Знает ли она, где находится эта пленка? Если она ответит отрицательно, я сообщу об этом Хоббсу. Если же знает, я попрошу ее отдать пленку Хоббсу и облегчить тем самым свою жизнь.

Все это казалось вполне логичным. А почему бы и нет? Как легко мы лжем самим себе! Как весело и свободно это получается, пока не вмешивается правда жизни. Но если я и был дураком, то дураком-доброжелателем. Вот женщина, муж которой, возможно, был убит, сама она, по-видимому, восстановила против себя могущественного денежного туза международного масштаба, и к тому же ей принадлежала видеопленка, на которой было заснято убийство нью-йоркского полицейского. Я был уверен, что она видела пленку с Феллоузом, но хотел во что бы то ни стало показать ее ей, и, оставшись один в лифте, после того как пожилая женщина вышла на втором этаже, я вынул кассету из кармана пальто, чтобы еще раз убедиться, что не сгреб случайно один из мультиков Салли. Кассета оказалась той самой. Надпись на наклейке: «ЗАПИСЬ 15», была выполнена особым шрифтом явно не на скорую руку; выходило, что каким бы импульсивным и неистовым по натуре ни был Саймон Краули, он весьма заботился о том, чтобы его коллекция содержалась в порядке. Убедившись, что ошибки не произошло, я снова опустил кассету в карман.

Кэролайн открыла дверь. В руке она держала стакан, а в зубах – кусочек льда.

– А я готовлю тебе выпить, если захочешь сделать глоточек, – объявила она, бросив лед в стакан. – Ты не против, если немного моей слюны загрязнит твои жизненно важные органы?

Ее взгляд встретился с моим, она опустила его на мои губы и снова подняла глаза.

– Позвони по девять-один-один, – сказал я ей, – и немедленно.

– Что? Зачем?

– Мне кажется, у меня сейчас будет сердечный приступ и я умру прямо здесь, прежде чем успею проглотить хоть каплю твоей прекрасной слюны в…

– Прекрати, ради бога. – Она схватила меня за руку и втащила в квартиру, ничуть не изменившуюся за это время: по-прежнему роскошную, идеально убранную и без малейших признаков индивидуальности. Кэролайн наблюдала за тем, как я осматривался вокруг.

– Я точно знаю, о чем ты думаешь. – Она протянула мне стакан, взяла у меня пальто и отнесла его в стенной шкаф.

– Неужели? – отозвался я из гостиной, стоя у окна и глядя на Центральный парк.

– Представь себе!

– Ты ошибаешься.

Она вошла в комнату и, подойдя ко мне, остановилась рядом:

– Нет, не думаю.

– Уверяю тебя, ты не можешь этого знать.

Кэролайн взяла меня за руку выше запястья и, повернув часами вверх, взглянула на циферблат.

– Ровно пять, – сказала она. – Ты сейчас вроде бы должен работать над своей статьей?

– Она уже готова. – Я заметил тушь на ее ресницах. Чертовски сексуальная вещь эта тушь для ресниц!

– Ты сказал жене, когда придешь домой?

– Нет.

– Ты придумал отговорку, чтобы оправдаться, если придешь поздно?

– Я не разговаривал с ней с сегодняшнего утра.

Она коснулась моего галстука и начала водить по нему пальцем вверх и вниз.

– Когда тебе надо быть дома?

– Когда угодно.

– Ни в какое определенное время?

– Ни в какое определенное время.

– Но ведь материал для колонки ты должен отдать в набор в пять тридцать.

Я кивнул.

– А значит, дома тебе надо быть вскоре после этого?

– Не обязательно.

– Почему?

Я взял ее за подбородок:

– Может найтись причина.

– Какая?

– Дальнейшее развитие событий.

По ее голубым глазам я понял, что мой ответ пришелся ей по душе.

– Но ведь твоя статья уже готова?

– Да.

– О чем она?

– Об одном парне, который неделю назад убил ту несчастную девчонку со свадебным платьем.

Ее это, по-видимому, ничуть не тронуло.

– А я вот научилась распознавать психопатов.

– Ну и как ты это делаешь? – спросил я.

– Они же просто сумасшедшие, – рассмеялась она, – уж поверь мне.

Я кивнул:

– Понимаю.

В ее глазах появилось лукавое выражение.

– Возможно, ты и понимаешь. – Она прижала мою руку к своей груди.

– Давай лучше поговорим; мне надо у тебя кое-что выяснить.

– И мне тоже, – сказала она.

– Кто первый?

– Если ты угадаешь насчет меня, будешь первым.

– Давай наоборот.

– У тебя, – начала она, – что-то вроде этого: ты нашел в банке очень интересную видеокассету и хочешь о ней поговорить.

Я взглянул на нее с удивлением, к которому примешивался страх, и спросил:

– Ты нащупала ее в кармане, когда вешала пальто?

– Да, а что на ней?

– Беспорядки в парке Томпкинс-сквер. Это когда убили полицейского.

– Ах эта!

Я кивнул.

– Давай поговорим об этом попозже, – предложила она.

– Пусть позже, но только поскорее.

– Ладно.

Но я никак не мог остановиться:

– Кэролайн, ведь полицейского же убили.

Она отвела глаза в сторону:

– Я не знала об этом, поверь, совершенно ничего не знала!

– Неужели ничего?

Она нахмурилась:

– Стало быть, мы будем говорить об этом сейчас, а не попозже.

– Ничего не поделаешь, Кэролайн, так уж вышло.

– Я видела ее один раз, несколько лет назад.

– Я рассказал о ней копам, – выпалил я.

– Прекрасно. – Она казалась удивительно спокойной.

– Прекрасно?

– Отдай ее в полицию.

– Я так и собираюсь сделать. – Я вздохнул с облегчением. – Знаешь, я ожидал боле бурной реакции.

Она пожала плечами:

– От меня? Почему?

– Я… – Что-то в ее глазах остановило меня.

– Ты – репортер… Я ожидала, что ты найдешь кое-что интересное для себя.

– Ожидала?

– Да. Если бы этого не случилось, я была бы разочарована.

Кэролайн вышла на кухню, достала из сумки свои бумажки и табак и свернула сигарету. Я никак не мог отвязаться от мысли о кассете с Феллоузом. Кэролайн закурила самокрутку и улыбнулась сквозь дым. Теперь мне нужно было выяснить, ходила ли она на прием к моей жене. Возможно, такой вопрос разозлит ее. Тогда лучше спросить ее об этом позже.


Мужчина и женщина одни в комнате, залитой сумеречным светом. Откуда-то сверху доносятся звуки зажигательной латиноамериканской музыки. Барабаны, гитары, кастаньеты и громкие выкрики.

«Что это?» – спрашивает он. «Афроперуанцы, – отвечает она, – здорово весело, они заводят это все время». Он шепчет ей на ухо всякие нежности о том, какие у нее красивые зубы, изумительный рот, точеная шея, а она, словно побуждаемая уязвленным самолюбием, спрашивает его, а что в ней самое прекрасное? И он отвечает ей, что нет ничего совершеннее симметричной плавности, изящных изгибов тела, идеально сходящихся в ямочке у основания ее шеи, повторяющих изгибы, расходящиеся к плечам, и она улыбается, как бы про себя, одними уголками губ, а потом он прижался к ней сбоку, чтобы по достоинству оценить ее грудь, не знавшую ни детских губ, иссосавших ее до безобразия, ни десяти лишних лет, оттянувших ее вниз, чего, к сожалению, нельзя было сказать о груди его жены. Маленькие соски выглядят такими целомудренными. Что за тайна сокрыта в прикосновении к женщине, которая не является его женой, – думает он. Он занимался любовью со своей женой не далее как прошлой ночью и помнит, какое испытал наслаждение, но сейчас все это кажется ему ненастоящим и далеким. Он провел руками по животу женщины и по ее бедрам, по грудям и под ними, взвешивая их в руках, словно на чашечках весов, поражаясь их тяжести и ощущая при этом легкую узловатую волнистость желез, перекатывающихся под гладкой кожей и жиром. Посмотрев в окно, он заметил, что небо на западе окрасилось в черновато-синие тона с оранжево-розовой оторочкой. Он перевел взгляд на женщину. Она лежала с закрытыми глазами и дышала глубоко и спокойно. Их любовную связь питало исключительно чувственное влечение, что и объясняло, почему он отдавал ей предпочтение.

– Если ты вознамерился меня убить, – прошептала женщина, – ты мог бы уже начать.


Позднее, в темноте спальни Кэролайн первой нарушила молчание:

– Ты не скажешь мне, почему занимаешься со мной любовью?

Ее голос звучал со странной живостью и совсем не сонно.

– Нет.

– Твоя жена привлекательна, так ведь?

Я хмыкнул:

– Держу пари, ты и сама знаешь ответ.

– Может, и знаю.

Я повернулся так, чтобы видеть ее лицо:

– Ты ходила…

– Да.

– К ней на прием?

– Да.

– Зачем?

– Из любопытства.

– Она поняла, что ты притворяешься.

– Я так и думала.

– Черт тебя дернул выкинуть такой финт!

Кэролайн подалась назад:

– Прости, у меня и в мыслях ничего такого не было.

– Она умна и талантлива, пойми это, Кэролайн, она очень-очень умна.

– Умнее меня?

– Да.

Ей явно не понравился мой ответ:

– Почему ты так думаешь?

– Нет человека умнее и способнее моей жены, уж ты мне поверь.

– Даже умнее тебя?

– Вдвое, втрое.

Кэролайн молчала. Я почему-то сразу почувствовал нашу разницу в возрасте.

– Моя жена – необыкновенный человек, Кэролайн, – сказал я, – и, право же, я не хочу причинять ей боль.

– Мне не следовало этого делать.

– Конечно!

– Знаешь, меня толкало какое-то любопытство, как-никак я собираюсь когда-нибудь тоже стать замужней женщиной.

– Но ты уже была замужней женщиной.

– Как-то не по-настоящему. Я не чувствовала себя замужем. Наш брак напоминал некое странное соглашение. Мне кажется, Саймон никогда меня не понимал.

– Неужели никогда?

– Да нет, он знал меня, и довольно хорошо, в некоторых отношениях, но в остальном не имел никакого понятия. Он хотел узнать лучше и все время пытался вывернуть меня наизнанку.

– Но это же не тот случай, когда время тратится просто так, ни на что.

– Я, по сути, никогда не была ему настоящей женой.

– А кем же ты была?

– Чем-то… я была… ну, что ли, образцом.

– Образом чего?

– В том-то и вопрос.

– Полагаю, ты действительно превосходный образец.

– Ты же понимаешь, что я имею в виду, – сказала она.

– Так ты правда образец чего-то?

– Возможно… вероятно. Но никак не замужней женщины. Поэтому я и расспрашиваю о твоей жене.

– Я не намерен читать тебе нравоучения, но только больше с ней не встречайся.

– Ладно.

Я промолчал.

– Я же сказала, ладно.

– Хорошо.

– А можно я задам тебе один вопрос?

– Конечно.

– Она хороша в постели?

– Изумительна.

– Ты любишь ее, а она любит тебя?

– Да, очень.

– Тогда в чем же разница?

– Если у тебя нет детей, я думаю, это трудно понять.

– Попробуй объяснить.

Ее вопрос казался мне наивным, но я попытался ответить на него.

– После рождения детей в секс проникает смерть. Ты начинаешь понимать ясно, как никогда прежде, что рано или поздно умрешь. Я этого не понимал, пока у меня не было детей. Теперь я все время боюсь, что они заболеют или умрут, и я знаю, что моя жена тоже боится. Я думаю: что случится, если я умру? Что случится, если она умрет? И кто умрет первым? Кто останется один? Что случится, если умрет один из наших детей? И вот все это как бы проникает в секс. Я имею в виду, что наблюдал за рождением обоих детей.

Кэролайн снова придвинулась ко мне:

– Ну и как это происходит?

– Голова похожа на маленький мокрый теннисный мяч. Когда Лайза рожала Салли, роды были аномальные.

– Что это значит?

– Ребенок отталкивался от позвоночника, задевая спинномозговой нерв. Лайза обезумела от боли. Я попросил врача сделать ей «эпидурал».

– Это обезболивающий укол?

– Они втыкают длинную иглу в спинной мозг. Им приходится выбирать момент между схватками.

– А ты видел пуповину и все остальное?

– Я ее перерезал.

– На что это похоже?

– Это что-то вроде толстой синеватой веревки.

– А послед очень противный?

– Да ничего там противного нет.

– Плаценту вытаскивают?

– Ее укладывают в трубку из нержавеющей стали, и на нее можно взглянуть. Выглядит как кусок печенки размером с телефонный справочник.

– С обоими детьми все было в порядке, ну и все такое?

– У Салли была желтуха, это не так уж страшно, хотя ее и пришлось потом класть в больницу, а Томми появился на свет посиневшим.

– Почему?

– Пуповина обвилась вокруг его шеи, – при воспоминании у меня от жалости перехватило дыхание, – но тогда все обошлось, а через девять дней он подхватил пневмонию. Нам тогда было не до смеха. Кислородная палатка и тому подобные вещи.

– А сейчас он в порядке?

– Более чем.

Она помолчала с минуту:

– И все это входит в ваши занятия любовью?

– Да вроде того.

– Когда ты с ней, ты думаешь о других женщинах?

– Да.

– О ком?

– О воображаемых соблазнительницах.

– А ты занимался с ней любовью после того раза, когда мы были вместе?

– Да.

– Один раз?

– Да.

– Когда?

– Прошлой ночью.

– Это значит, около восемнадцати часов назад.

– Да.

– Ты принял душ?

– Да.

– Хорошо. А ты думал обо мне, когда был с ней?

– Конечно.

– Но не просто потому, что чувствовал себя виноватым перед ней из-за меня?

– Нет.

– Выходит, ты, трахая ее, представлял, что трахаешь меня?

– Да. – Я посмотрел на нее. – Я умею вроде как переключаться туда-сюда сразу, без перерыва.

– Издеваешься?

– Ничего подобного.

– А ты думал о ней прямо сейчас, когда мы занимались любовью?

– Да.

– Но не из-за чувства вины?

– Нет.

Она повысила голос:

– Ты думал о ней вот только что, несколько минут назад?

– Да.

– Как о других воображаемых соблазнительницах?

– Да…

– А о мужчинах ты думаешь?

– Иногда.

Она задумалась:

– А ты с ними занимаешься любовью?

– Нет.

– А кто они?

– Это мужчины, которые не являются в точности мною, но я – это уж точно они; и я наблюдаю, как они занимаются сексом с моими воображаемыми соблазнительницами.

Мой ответ ее явно не удовлетворил:

– Ну а чем еще мы отличаемся друг от друга?

– Тебе не надо вникать во все это, – сказал я.

– Нет, это тебе не надо вникать в это.

Я пожал плечами.

– А есть какое-нибудь физическое различие? – спросила она. – Ну, внутренне ощущается какая-то разница?

– Да.

– Какая?

– У нее двое детей, а у тебя, насколько мне известно, ни одного.

– Неужели это имеет такое значение?

Вопрос повис в темноте комнаты, а где-то над нами едва слышно звучала быстрая музыка. За окнами повалил снег.

– В том-то и дело.

– И что же, ты смотришь на свою жену, когда вы занимаетесь сексом, и думаешь: «Я собираюсь жить с ней до самой смерти»?

– Да.

– И что ты думаешь об этом?

– Что это одновременно и утешение и ужас.

– Почему?

– Потому что утешительно думать, что мы будем вместе, и при этом я прихожу в ужас от мысли о том, сколько времени отпущено нам, всем нам. Меня это ужасает. Так вот, вернемся к твоему первому вопросу: разница между тобой и моей женой, помимо всех очевидных различий, состоит в том, что с тобой я не чувствую ответственности за наше будущее. Я ничем не обязан тебе, а ты мне. Все происходит здесь и сейчас. На подоконнике лежит только что выпавший снег. Сейчас он просто восхитителен, а потом растает. Ты уйдешь и будешь делать бог знает что, выйдешь замуж за Чарли, я вернусь к Лайзе, и, я полагаю, мы оба это знаем. Ты есть сейчас. И не будешь стареть у меня на глазах в ближайшие сорок лет. Ты будешь здесь, и это будет то, что надо. Я смогу быть с тобой и при этом не интересоваться, любишь ли ты меня.

– А ты любишь меня?

– С той самой минуты, когда увидел тебя.

Она довольно улыбнулась:

– Может, это было просто грубое вожделение?

– Да, скорее всего.

– В самом деле? – Она слегка ткнула меня кулачком. – Ну, что ж, может быть, и я была просто не воображаемой соблазнительницей, поймавшей тебя в свою легкую сеть.

– Для меня это не имеет значения.

– Тебя это не волнует?

– Нет.

– Но, может быть, я строю тайные планы и плету интриги…

– Мне все равно.

Она взяла сигарету и спички со столика рядом с кроватью:

– Почему?

– Я достаточно умен, чтобы улизнуть.

Она чиркнула спичкой:

– Ты уверен?

– Да.

– А ты не допускаешь, что я очень, ну просто очень, умная и ты не выпутаешься из моих сетей?

– Выпутаюсь.

– Почему ты так в этом уверен?

– Я умен.

– Умнее меня?

Перебрав в уме разные ответы, я сказал:

– Пока мы еще этого не знаем, не так ли?

Я повернулся, чтобы увидеть ее реакцию, но глаза ее были закрыты; густые длинные ресницы лежали на нежных щеках двумя пушистыми веерами. Я проклинал себя за то, что до такой степени поддался ее чарам. Ну что за жалкий тупица. Ведь у меня была Салли, которая, возможно, в эту самую минуту резала ножницами с закругленными концами кусок красной бумаги, был Томми, купавший своих замызганных мягких зверушек в луже яблочного сока, который он только что пролил на стол, и была Лайза, наполнявшая ванну теплой водой; а в это время я, отец, муж, защитник, валялся с другой женщиной на широченной кровати в другом конце города, с влажным и вялым членом на ноге. Да, я проклинал свое увлечение Кэролайн, но в то же время был безмерно счастлив.

– Расскажи мне еще что-нибудь о различиях между нами, – сказала она.

Я задумался:

– В общем, есть еще одно неприятное отличие.

– Да ну? – воскликнула она с интересом.

– Мы с женой занимаемся сексом в конце дня. Уставшие. Она устает. Работает как лошадь, дети совершенно выматывают нас – обед, купание, пижамы, сказки и так далее, и мы без сил. Обычно она некоторое время читает, пока…

– Что она читает?

– Какую-нибудь самую жуткую чепуху, какую только ей удается найти. Теперь вот это нечто под названием «Отрава». Как бы то ни было, укладываясь в постель и собираясь проспать всю ночь, мы вместе кое-что делаем, а потом это переходит в сон, в бессознательное состояние, в смерть в будущем. А с тобой… ты не устала, и в твоей жизни не так уж много дел. Может быть, ты потренировалась. Может, почта пришла. Несколько счетов, какие-то каталоги. Возможно, ты смахнула пыль с кофейного столика, или звякнула Чарли, или велела прислуге вымыть душ…

– Ох, да пошел ты!

– Дай мне договорить. Суть в том, что я – развлечение, игра. Пустячок. Конфетка после обеда. Я это знаю. Я не вожу тебя туда, куда ты хочешь пойти. Я увожу тебя из того места, где ты не хочешь находиться. Я не воображаю, что ты много думаешь обо мне, когда меня здесь нет. Ты посещаешь гимнастический зал, болтаешь с друзьями и ходишь в «Блумингдейл» или в кино или куда-то там еще, но я не составляю часть твоей жизни и вовсе не являюсь в ней чем-то важным. Мы просто трахаемся друг с другом. Вот что это такое, Кэролайн. Ни больше ни меньше. И ты это знаешь. Все на поверхности, и ничего в глубине. В наших отношениях нет ничего знаменательного, никакой летальности.

– Это довольно грубо.

– Я поднимаю тебя на следующий уровень.

– Ну, конечно.

– У мужчин более зрелого возраста это единственное преимущество.

Она улыбнулась, повернулась и поцеловала меня:

– Ну, раз уж тебе взбрело в голову, что смерть-есть-жизнь, то расскажи мне какую-нибудь историю о смерти, дорогой.

Теперь она, догадался я, пожелала узнать меня. Я посмотрел за окно и снова увидел снег:

– Налей мне еще выпить.

Она налила и себе тоже, и мы натянули на себя голубое одеяло; я вдруг припомнил по ее просьбе одну зиму в моем маленьком городке в северной части штата Нью-Йорк. Мне было тогда двенадцать лет. Три дня шел сильный снег, и мы с друзьями прослышали, что грузовые вагоны примерзли к рельсам. Для двенадцатилетнего воображения это звучало захватывающе, ведь мы проводили целые часы, наблюдая за поездами, проносящимися вперед и назад, швыряли в них палками и камнями, подкладывали на рельсы монеты в один цент, а один раз даже дохлого енота, останки которого мы долго изучали со всей серьезностью, на какую были способны. В тот день мы топали по глубокому снегу в дальний конец станции, где было много запасных путей. Там, в пятнадцати ярдах к югу от станции, давно стояли рядом два товарных поезда, и мы бродили вокруг них, осматривая локомотивы в поисках хотя бы малейших признаков жизни. Но их не было. Мы знали, что нам нельзя находиться рядом с поездом, но никто из нас не перелезал ни через какие заборы или ворота, чтобы попасть туда, но, так или иначе, мы пребывали в блаженной мальчишеской уверенности, что город принадлежит нам и создан для наших расследований. Мы взобрались на локомотив и стали ползать по крыше, сбрасывая сверху толстые пласты снега и пытаясь через узкие, обтекаемой формы окна разглядеть датчики и рычаги управления и то, что, видимо, было небольшим и неудобным сиденьем. Потом мы слезли вниз и обнаружили, что ветром намело массу снега, который забил пространство между смежными вагонами обоих поездов почти до самой крыши на высоте около шестнадцати футов. Тоннель! Вот о чем в первую очередь думают мальчишки, и мы принялись рыть проход между двумя крытыми вагонами, освещая углубление в снегу карманным фонариком. Вот о чем думают мальчишки, а вовсе не о том, что они могут там найти, раскапывая снег, к примеру башмак…

– Ой, – громко выдохнула Кэролайн.

…который, через мгновение обернулся башмаком на окоченевшей ноге, и вдобавок кончики пальцев чьей-то руки. Двое моих приятелей, пронзительно закричав, отскочили назад. Я стоял в стороне и ничего этого не видел. Остальные с воплями побежали прочь через товарный двор, неуклюже проваливаясь в снег, не в силах скрыть охвативший их ужас и взывая к помощи кого-нибудь из взрослых служащих вокзала. Оставшись в одиночестве, я попытался убежать, но не смог, вернулся в безымянной ноге, встал между вагонами одного из поездов и, балансируя на перемычке, отодрал голую ветку с молодого клена. Этой веткой я смахнул снег с тела. Башмак и нога превратились в две ноги, а кисть руки – в целую руку и плечо. Я осторожно смахнул снег с одной стороны лица. Голова была низко опущена на грудь. Подбородок. Щека. Замерзший остекленевший глаз. Это был старик; снег скопился на его непокрытой лысой голове и на глазах. Второй глаз был почти закрыт, и в оба глаза набился снег. К воротнику примерз окурок сигареты. В этот момент я испытывал ужас, но к нему примешивалось какое-то странное нервное возбуждение. Я продолжил сметать веткой снег с тела, иногда даже чуть-чуть помогая себе руками. Мы, казалось, вступили в близкие отношения друг с другом. Я снял перчатку, оглянулся через плечо, а потом коснулся пальцем его щеки. Она была твердой как лед. Я разглядел, что он разложил рядом с собой небольшой бесполезный костерок. Маленькая бутылка в бумажном пакете, газета недельной давности, без сомнения выуженная из одной из урн на станции, шляпа, валяющаяся на земле. Это была яркая картина крайнего отчаяния, и я долго смотрел на нее, страстно желая выведать таящиеся в ней секреты и не надеясь понять, что происходит со мной самим, пока я смотрю на эту картину. Потом за моей спиной раздались возбужденные возгласы моих друзей, бежавших впереди начальника станции, тучного мужчины лет, наверно, пятидесяти, который пыхтел как паровоз и вопил на меня в пылу раздражения, требуя отойти от тела. Вскоре после этого городской шериф велел нам убираться и топать по домам, и я держался отдельно от своих друзей, чувствуя, что как-то изменился после всего случившегося.

Я замолчал и взглянул на Кэролайн.

– Это потрясающая история. – Она придвинулась в темноте вплотную ко мне, по улице внизу пронеслась сирена. – Расскажи мне что-нибудь еще.

– Это у нас такое развлечение? Валяться всю ночь и рассказывать истории про покойников?

– Да. – Она стряхнула пепел со своей груди. – Это забавно, и ты это знаешь. Во всяком случае, меня вполне устраивают твои извращения.

Сигаретный дым проникал в мои ноздри сладкой отравой.

– Ты знаешь меня не настолько хорошо, чтобы разбираться в моих извращениях.

– Нет, знаю, – рассмеялась она.

– Так расскажи мне о них.

– Ты же не хочешь знать.

– Рассказывай!

Молчание. Потом она проговорила:

– Ты ищешь смерти. Я думаю, это своего рода извращение.

– Ты была права, – сказал я, немного подумав.

– В чем?

– Я не желаю в этом копаться.

– Расскажи мне еще что-нибудь, – сказала она.

– Хочешь, я расскажу тебе о первом трупе, который я увидел, будучи репортером?

– Давай.

– Мне тогда было девятнадцать.

– Ну и многое ли ты к тому времени узнал?

– Нет, – ответил я, – а ты много успела узнать к девятнадцати годам?

– Я узнала, как нажить себе неприятностей. Но сначала давай свою историю.

– Я тогда работал в Джексонвилле, во Флориде, летним репортером в крупной региональной газете «Флорида таймс-юнион». Мы с моей девчонкой ехали на ее заржавленном «Эм-Джи» шестьдесят девятого года, с откинутым верхом, чтобы ничто не мешало наблюдать, как дорога убегает под колеса. Мы сняли небольшую квартиру с тараканами. Она нанялась официанткой в коктейль-бар, а я работал в газете. Вначале меня определили в отдел новостей, но потом перевели в отдел очерков и статей, потому что местных новостей было немного, и они все больше были связаны с махинациями с недвижимостью и летчиками морской авиации, гробящими свои самолеты; а до кого-то там в руководстве дошло, что я могу писать неплохие очерки. Так вот, какой-то из моих очерков был посвящен одному дню работы бригады «скорой помощи». Вполне банальная история, но я в этих делах был ребенком и ни в чем еще толком не разбирался. Мы катали по городу в машине «скорой помощи». Вызовов было невпроворот: сердечные приступы, всякого рода…

Я проследил за ее рукой:

– Ты что, занимаешься тем, чем, по-моему, ты занимаешься?

– Да, у тебя очень сексуальный голос.

– А ты не хотела бы?..

– Продолжай свою историю.

Я уставился в потолок.

– Ну, пожалуйста, милый, рассказывай дальше.

Я вздохнул:

– Поступил вызов, и мы поехали в парк трейлеров. Место, надо сказать, унылое до предела. Кругом песок и низенькие кривые сосны, а между ними старые машины и разбитые трейлеры. Мы остановились возле одного из них… Тебе и в самом деле так нравится?

– Да, я слушаю и занимаюсь этим самым… получается самое оно.

– Когда мы подошли ближе, я увидел, что сосед уводит от трейлера маленького мальчика. Этот высокий тощий парень щеголял в брюках клеш. Он был моряком. В том районе располагалась крупная военно-морская база. На высоком малом не было рубашки. Он помахал нам рукой, чтобы мы подошли поближе. Это был невозможно тощий блондин примерно одного со мной возраста. Я хочу сказать, что он точно был моим ровесником, но только жили мы совершенно по-разному. Так что мы быстро выгрузились, а он был очень встревожен и расстроен и бормотал: «Мой ребенок, моя доченька». Господи, я не могу рассказывать об этом, ты лежишь там и мастурбируешь.

– Рассказывай дальше.

– Это же гнусное святотатство.

– Да говори же!

– Мы по ступенькам взобрались в трейлер, а там внутри оказалась хорошенькая пуэрто-риканская девушка; она плакала, поднимала свои кулачки высоко над головой и била ими себя по ногам – со всей силы; она действительно причиняла себе боль. А моряк провел нас по всему этому тесному трейлеру в крошечную детскую без единой картинки на стенах, без Микки-Мауса или чего-нибудь в этом роде, где в детской кроватке лежала лицом вверх шестимесячная девочка. Бригада неотложной медицинской помощи немедленно занялась ребенком, они пытались спасти ее в течение некоторого времени, пока женщина стенала в другой комнатенке. А я просто стоял там как самое нелепое чучело на свете.

Рука Кэролайн коснулась моего пениса.

– Они давали ребенку кислород и старались заставить сердце биться, а потом сдались и позвонили по коду; один из них вышел поговорить с матерью и отцом. В детской остались только я и этот пожилой мужчина из бригады неотложной помощи, и он принялся очень внимательно разглядывать ребенка, даже развернул пеленку. Я спросил его, что он делает, понимаешь, я все еще был совершенно не в себе, но должен был расспросить его. Он ответил, что проверяет, нет ли на ребенке следов жестокого обращения, синяков – словом, чего-нибудь в этом роде. Тогда я поинтересовался, что он видит. Он объяснил, что белье в кроватке чистое, ребенок упитанный, на нем нет никаких кровоподтеков, порезов или шрамов; у девочки были чистые волосы, ногти подстрижены, пеленка чистая, малышка… Тебе обязательно нужно это делать?

Теперь она действовала ртом. Подняв голову, она сказала:

– Говори, я слушаю.

Я перевел дух.

– Младенец был чистым, никакой опрелости, ни малейшего пятнышка. Врач неотложной помощи посмотрел на меня и сказал, что ребенок получал отличный уход. Отличный. Затем он перевернул девочку на животик и указал на две багряных полоски по обе стороны от позвоночника. Это была синюшность, осаждение крови в трупе. Он перевернул девочку обратно, закрыл ее глаза, убрал маленькие кусочки оберток, трубки и лекарства из кроватки и велел другому члену бригады позвать родителей. Я был там, когда они вошли, и лицо женщины… она увидела свою дочь… ох… она увидела свою дочь, это выглядело… в общем, на ней лица не было… Я перевел взгляд на мужчину, отца; он был военным, его научили не показывать своих чувств; он так сильно кусал нижнюю губу, что у него на зубах была кровь. Я видел – ах… я видел это и никогда – никогда – не забывал.

Мои слова, казалось, отдавались эхом в темноте. Возможно, лучше было бы сказать, что мой рассказ в конце концов отравил наше вождение, но это было бы неправдой, а репортер обязан говорить правду. Кэролайн уселась на меня верхом и, ритмично двигаясь, по-видимому, задалась целью доказать, что никакие истории о женах, замерзших пьяницах и мертвых младенцах не могут притупить ее половых потребностей. И в этом отношении я воспринимал ее как свою учительницу. Я нисколько не сомневаюсь, что если бы на стенах спальни возникали картины Холокоста, полные грузовики изнуренных тел землистого цвета, как попало сброшенные в братские могилы трупы, я все равно без зазрения совести овладевал бы ею, а на моем лице выражалось бы при этом удовлетворенность и торжество. Быть может, это превращает меня в отвратительного безбожника. Но я так не думаю. Потому что я считаю, что, когда мы занимаемся сексом, пространство нашего воображения всегда наполняется телами, медленно и скорбно соскальзывающими в братскую могилу времени. Да, в этом я уверен. Эти тела всегда там; они – люди за стенами комнаты и ушедшие люди, грядущие люди, наши родители и наши дети; они – наши потерянные в юности «я», наши сиюминутные «я» и «я» завтрашнего дня, и все они обречены.

Мы в изнеможении откинулись на постель.

– Я – всё, – сообщил я ей. – Ухайдакался.

– Пыл иссяк?

– Нет, завод.

Она встала, провела щеткой по волосам, задержавшись у туалетного столика, и взяла наши стаканы.

– Проголодался?

– Да.

– Пойду приготовлю что-нибудь. – И она вышла из комнаты.

Было уже около восьми. Лайза наверняка укладывает детей спать и ждет моего звонка. Но я не был к нему готов. Голос мог меня подвести. Возможно, стоило выпить, а может быть, и нет. Но было тут и кое-что еще. Если вы репортер, то вам приходится разговаривать с тысячами незнакомых людей. Одни разговоры проходят легко, другие выматывают все душу. Но в удачном интервью всегда наступает четко уловимый момент, который, как я уже говорил, можно назвать моментом откровения, когда говорящий раскрывается. Собирался ли я брать интервью у Кэролайн? В некотором смысле да. Момент откровения приближался, я это чувствовал. Я знал, что теперь, когда я разговорился, она тоже заговорит. Именно поэтому люди и откровенничают друг с другом. Им хочется, чтобы о них знали. История – это что-то вроде валюты. Если ты расскажешь что-нибудь, то и в ответ почти наверняка услышишь какой-нибудь рассказ. Я не хотел звонить Лайзе, потому что боялся все испортить с Кэролайн; либо она нечаянно услышит телефонный разговор, либо, положив трубку, я буду подавлен сознанием вины. Шанс будет упущен, и, может быть, навсегда.

Но кое-какие звонки я вполне мог себе позволить. Я поднял трубку телефона, стоявшего рядом с постелью, и набрал номер Бобби Дили, который только что заступил на ночное дежурство.

– Что слышно? – спросил я.

– Горит здание в Гарлеме, тревога первой степени, женщина утверждает, что у нее сгорел сандвич с жареным сыром. – Его голос звучал монотонно и скучно. – Мужчина забыл змею на автобусной остановке у собора Святого Патрика. Коп ранен в ногу в Бронксе. Несколько нубийцев арестовано как вызвавшие подозрение. Так, посмотрим, что дальше. Два парня из Нью-Джерси набросились на двух гомосексуалистов в Виллидже, обозвав их «педиками», а те здорово им врезали. Да, вот еще, в одной частной лечебнице девица, пролежавшая в коме лет двадцать, оказалась беременной.

– Изнасилована?

– Точно. Дело в том, что у нее глаза движутся. Следят за теми, кто находится в палате.

– Какой-то парень изнасиловал женщину в коме, а она, может быть, все еще следит за ним?

– Там все забито телевизионщиками.

Я вздохнул:

– Что еще?

– В Рокфеллеровском центре в отделе паспортов арестован философ с ножом.

– Что еще за история?

– Это произошло в очереди за срочным оформлением паспортов, – ответил Бобби. – Этот малый хотел рвануть из Соединенных Штатов. Страна, которая катится в тартарары, не может стоять в одном ряду с другими.

– Дальше.

– На скоростной автомагистрали Вайтстоун найден труп.

– На или рядом?

– На.

– Передозировка наркотика, в машине?

– Верно.

Кэролайн вернулась в комнату с двумя бутылками красного вина и двумя стаканами.

– Есть еще что-нибудь? – с надеждой спросил я у Бобби.

– Считай, что завтра первая полоса твоя.

– Дневник Ланкастера.

– Да, где ты раздобыл его?

– Один тип увел его у Ланкастера. – Я взял одну из бутылок. На ней все еще красовался ценник. Сорок пять девяносто пять.

– Тут еще приятный пустячок, – сказал Бобби.

– С дневником, что ли?

– Нет, тебе звонил Фицджеральд.

– Он дома?

– Да.

Я позвонил Хэлу.

– Мы согласны на твои условия, – сообщил он.

– Это решено?

– Да.

– Никаких свидетельских показаний, никаких упоминаний об источнике информации, ни слова об этой истории в первые двадцать четыре часа.

– Согласен.

– Я закину кассету в твою контору завтра утром.

– Отлично, – сказал Хэл. – Так в чем там дело?

Я рассказал. Хэл оживился:

– Ну, знаешь ли, это грандиозно!

– Конечно, Хэл.

– Ты уверен, что это Феллоуз?

– Парк Томпкинс-сквер. Громилы дрались с копами. Полицейский Феллоуз стоял у края тротуара. Высокий негр лет тридцати. Где-то за парком пускали фейерверки. Феллоузу здорово врезали сзади, преступник смылся, толпа хлынула мимо тела, копы заметили его и оттеснили толпу. Остальное ты знаешь.

– Я сейчас пришлю машину за кассетой.

– Нет.

– Это самое простое.

– Я не дома.

– А где?

– Не важно!

– Мы можем прислать машину и туда.

– Последовала пауза, пока до него доходило, что я не собираюсь распространяться на эту тему.

– Завтра утром, обещаю.

– Первым делом!

– Считай, что пленка у вас.

– Спасибо, Портер.

Порядок. Я положил трубку, потому что Кэролайн вернулась в комнату, неся поднос с горячим супом и хлебом. Обнаженная женщина с серебряным подносом в руках.

– Есть новости? – спросила она.

– Еще какие!

Она поставил поднос:

– «Еще какие» – это хорошо?

– Иногда.

– А я думаю, что всегда.

– Маленькая проблема лучше, чем большая.

– Пожалуй. – Она протянула мне миску. – Звонил кому-нибудь?

– Да, в полицию.

– Зачем?

– Поболтать.

– Обо мне?

– Нет.

– Честно?

– Честное слово, нет.

– Ты меня не выдашь?

– А разве есть за что?

– За правонарушения, разумеется.

– И за какие?

– Ну, например, за непристойные выражения.

– Ни одного не слышал.

– Ты просто не слушал.

– Я слушал все, что ты говорила, и помню каждое слово.

– В самом деле?

Я глотнул немного супа.

– Можешь проверить.

– Что первое я сказала тебе сегодня вечером?

– Ты сказала: «Сейчас приготовлю тебе чего-нибудь выпить».

– А что последнее я сказала тебе вчера по телефону?

– «Заканчивай свою колонку».

Она покачала головой:

– Это какой-то ужас.

– Вовсе нет.

– А не припомнишь ли самые первые слова, которые я тебе сказала?

Это было уже чуточку труднее. Я вспомнил вечеринку у Хоббса и то, как Кэролайн прошествовала через всю комнату, направляясь ко мне, и села рядом.

– Вы паршиво выглядите, мистер Рен, – вот что ты сказала.

– Неужели?

– Точно.

Дальше мы ели молча, а потом поставили тарелки на пол.

– Мы еще никогда не проводили столько времени вместе, – сказала она.

– Да.

– Это здорово.

– А что делала ты, – спросил я, – когда я был начинающим репортером и написал о том младенце в трейлере?

– Наверно, мне тогда было лет девять, – ответила Кэролайн, допивая свой стакан. – Мы жили в Южной Дакоте. Моя мать забеременела мною, когда ей было семнадцать. Она из Флориды и как-то зимой переспала с мальчиком из богатой коннектикутской семьи, который проводил там каникулы. Жениться он не захотел, и она осталась жить со своими родителями, а потом, через пару лет, она познакомилась с этим пугалом Роном Гелбспеном, дальнобойщиком. Потом они переехали в Южную Дакоту, и у них родился мой брат. Сначала у меня была девичья фамилия матери, затем она заменила ее фамилией моего отца – Келли, а потом еще раз поменяла ее, выйдя замуж за Гелбспена, которого я ненавидела. Я всегда считала себя Келли. Мне и в голову не приходило менять свою фамилию на Краули. Иногда я думаю, что если я выйду замуж за Чарли и возьму его фамилию, то у меня будет пять фамилий, а это уже просто смешно. Полагаю, что через некоторое время фамилия вообще перестает иметь значение. Как бы то ни было, а моя мать работала в «Визе».[8] Она целыми днями сидела на телефоне, рассказывая людям о предоставляемых ими кредитах. Мы жили в маленьком домике милях в десяти от города. Я получила два письма от своего настоящего отца, последнее пришло, когда мне было около десяти лет – ну, да, так оно и было. А Рон был просто сумасшедший, он хотел стать владельцем компании, занимающейся дальними перевозками грузов. Он, видите ли, пытался заняться бизнесом. Совершенный псих. У него дома был алтарь Джекки Онассис, этакий уголок, где он собрал уйму книг о ней и ее фотографий. А еще у него было множество ружей, особенно дробовиков. Он поколачивал нас, а однажды, когда мы катались на катере, он швырнул брата за борт. – Она снова наполнила стаканы, сначала свой, потом мой. – Ну, как бы то ни было, а к тому времени, когда мне стукнуло лет, наверно, восемь, я захотела иметь лошадь, так захотела, ну просто до смерти. Некоторые девчонки в то время уже катались верхом, и мне тоже понадобилась лошадь. При общении с Роном надо было знать одну важную вещь. Я приспособилась изводить его этой лошадью, и… – Она сделала паузу. Ее голубые глаза сверкнули. – Ну, в общем, это не сработало. В школе у меня были приятели и все такое, но я принялась расспрашивать мать о своем настоящем отце – кто он, где он, ну и все остальное; сначала она не хотела говорить, но я не отставала, и она сказала, что, кажется, он жил в Санта-Монике, в Калифорнии. Это звучало для меня как музыка. Санта-Моника, Калифорния. Я отрастила длинные, очень длинные волосы, где-то до середины спины; и мама, и брат, и сестра, и Рон были шатенами; поэтому я спросила маму, как выглядит мой отец. Она ответила, что он – блондин с голубыми глазами; он не попал во Вьетнам, потому что у него был сколиоз позвоночника, этого оказалось достаточно, а может, врачу заплатили, чтобы он поставил такой диагноз. Его отец был руководящим работником «Этлэнтик ричфилд ойл кампени» здесь, в Нью-Йорке, ну, знаешь, это прежнее название ЭРКО. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, ему должно было быть около тридцати семи. Мама не видела его почти пятнадцать лет. Я спросила ее, скучает ли она по нему, и она сказала, что ей интересно, как сложилась его жизнь. Она рассказала мне, какой необыкновенной красавицей была его мать, и с таким же фасадом, как у меня. Моя мать была такой забитой. Целыми днями она отвечала на вопросы о кредитах. Я сказала ей, что хочу поехать навестить своего папочку, и спросила, есть ли у нее номер его телефона в Санта-Монике. Она не знала его телефон, а вот его сестра в Нью-Йорке вполне могла знать. И летом после окончания двенадцатого класса я отправилась автобусом в Лос-Анджелес.

Уже через два дня, – продолжала Кэролайн, – впервые увидев океан и вдохнув его запах, она стояла на большой автостоянке в Венис-бич, разглядывая тощего человека с длинными светлыми, уже седеющими волосами, который мыл древний, изъеденный ржавчиной жилой автофургон «Фольксваген», поставленный там, по-видимому, на вечную стоянку. Когда она подошла и остановилась перед фургоном, он ни о чем не догадался, но с явным интересом разглядывал, как покачиваются под блузкой ее груди, как переступают ее длинные ноги. «Эй, чем могу служить?» Он расправил плечи, пытаясь придать себе более привлекательный вид, хотя это вряд ли было возможно при его дряблом, казавшемся истощенным теле с худыми руками и ногами и впалой грудью. Она остановилась футах в пятнадцати от него и спросила, как его зовут.

– Все зависит от того, кто спрашивает, – ответил он.

– Ну, допустим, ваша дочь, – сказала она.

Мужчина напрягся:

– Что это вы, черт побери, болтаете?

Она отметила про себя, как сильно обгорело его лицо на солнце, опалившем кожу головы сквозь редеющие волосы, нос и плечи.

– Я сказала, допустим, ваша дочь.

Он поморщился:

– Хотел бы я знать, что ей нужно.

– Возможно, она хочет познакомиться с вами.

– Тогда я посоветовал бы ей забыть об этом.

– Почему?

– Потому что я знать ее не желаю.

Так они и стояли под сияющим безоблачным небом. Неподалеку бездомная собака рылась в отбросах, валявшихся вокруг мусорного ящика. Она снова взглянула на отца:

– Вы – мой отец. Меня зовут Кэролайн Келли Гелбспен, а вас – Джон Джей Келли-третий, вы выросли в Гринвиче, в штате Коннектикут; ваш отец работал в компании «Этлэнтик ричфилд ойл кампени». Вы познакомились с моей матерью во время каникул, когда учились в колледже, и она забеременела мной – от вас. Она помнит о вас все. И рассказывала мне все это раз пятьдесят.

Он по-прежнему стоял на месте, только руки вытер о шорты.

– Убирайся отсюда!

– Вас считали моим отцом.

– Я не шучу. – Он взмахнул рукой, словно отталкивая ее. – Я не знаю ни тебя, ни того, что ты мне тут заливаешь.

Собака что-то отыскала среди отбросов и теперь пожирала, глядя на них.

– Я приехала сюда из Южной Дакоты. Хотела повидаться с вами.

– А мне плевать, хоть с дерьмового Марса! Я знать не знаю ни кто ты есть, ни ту чушь собачью, которую ты тут несешь. А ну, пошла вон отсюда. Мне никакого дела нет до всего этого бреда.

– У меня не слишком много денег.

– А это не мои трудности. Между прочим, у меня их тоже мало.

Она взглянула ему прямо в глаза:

– Когда-то вы сказали маме, что собираетесь…

– Эгей, я говорил тогда многим цыпочкам много чего, а больше всего, что могу их трахнуть.

Это было почти признание.

– Но, повторяю, я не знаю, кой черт надоумил тебя припереться сюда и лезть тут со своими претензиями, что вроде бы я твой отец, а мне вообще до хрена все это.

Она не двинулась с места.

– Убирайся! Проваливай ко всем чертям, и чтоб я тебя больше не видел!

Она помедлила еще с минуту.

– Разве что ты не прочь заняться со мной минетом.

Кэролайн рассказала также, что всю следующую неделю она спала на песке вместе с другими подростками, обретавшимися вдоль Венис-бич и болтавшимися вокруг магазинчиков, торгующих футболками, и пунктов проката велосипедов, стараясь, чтобы ее длинные волосы всегда оставались чистыми, и стирая вещи в общественных уборных. Впечатление новизны океана быстро стерлось. Ей все время твердили, что она могла бы стать моделью, ведь у нее красивые волосы. Там была другая девушка, похожая на Кэролайн; так она получила такую работу, и с тех пор от нее больше не было никаких известий. Все разговоры вертелись вокруг музыки, татуировок, полиции, того, какие наркотики лучше, как заняться торговлей на пляже и как стать артистом. Это была обычная школьная болтовня, не слишком отличавшаяся от той, которую она слышала в Южной Дакоте. Она позвонила домой, но мать не застала. Рон сказал, чтобы она заботилась о себе сама, ведь у матери теперь неполный рабочий день. Над взморьем возвышалась огромная новая гостиница, этакая многоэтажная розовая бонбоньерка, «Лоуэс Санта-Моника». Неожиданно для себя она начала наблюдать за людьми, которые не спеша выходили из нее на прогулку. Обычно они брали на прокат велосипеды или тратили деньги в магазинах. И она дала себе слово, что станет такой же. Она зашла в ресторан при гостинице и спросила, не найдется ли для нее работы. Вежливая женщина в костюме сообщила, что они нанимают на работу только через профсоюз. Направляясь к выходу, она обратила внимание на большую группу белых молодых людей с отличными данными, рассевшихся вокруг бассейна-джакузи. «Парни из «Монреаль Канадиенс», – шепнул мальчик, подававший полотенца, – они всегда здесь останавливаются, когда приезжают в город». Один из игроков кивнул Кэролайн, подзывая ее, но она даже не остановилась.

Через час, очень туго заплетя волосы в косу, она уже стояла в кафе, находившемся в двух милях ниже по бульвару, и спрашивала у пожилой женщины насчет работы. «Дома в Южной Дакоте я работала на стоянке грузовиков», – солгала Кэролайн. «Такие хорошенькие девушки, да еще с такими прическами сроду не работают», – ответила женщина. «Позвольте мне обслуживать столики, ну хоть неделю, и если от меня не будет толку, если я не справляюсь, вам не придется мне платить. Просто дадите мне чего-нибудь поесть». Она решила, что сможет оставаться опрятной в течение недели, и оказалась права.

Таким образом она удачно сняла комнату за сотню долларов в неделю, и ей удавалось кое-как сводить концы с концами, но и здесь ей, как оказалось, ничего не светило. Один из постоянных посетителей ресторана, подтянутый мужчина лет тридцати с уже тронутыми сединой волосами, назвал ей свой номер в гостинице; он собирался пробыть там неделю, так что, если она захочет, сказал он, то пусть зайдет навестить его. Она зашла и осталась у него, валяясь в комнате, пока он обсуждал свои дела по телефону. Он купил ей кое-что из одежды и был ласков с ней. Она наблюдала, как он делает зарядку по утрам. В нем было что-то внушавшее доверие. Он был чистоплотен. И у него была «платиновая» карточка «Америкен экспресс». В конце недели он сказал, что знает, что никогда больше не увидит ее, но искренне хочет дать ей добрый совет. Тебе необходима программа действий. Ты красива, но тут полно красивых девчонок, и большинство из них сбивается с пути. «Знаю», – ответила она. «Нет, не знаешь, – возразил он, – не можешь знать. Если у тебя не будет программы действий, тебе придется туго. Постепенно это заведет тебя в такие места, в которых ты не захочешь бывать». – «Откуда ты все это знаешь?» – поинтересовалась она. «Знаю, поверь мне, мне уже достаточно лет, чтобы знать такие вещи. Тебе уже приходится несладко». – «Откуда ты знаешь?» – «Ну-ка, скажи, со сколькими мужчинами ты спала?» Она задумалась. С ним, наверно, наберется с десяток. «Это уже много, – заявил он. – Тебе нужно учиться, выбрать этот путь, ты достаточна умна, и у тебя хватит для этого способностей». – «А где ты учился?» – «Я учился в Йельском университете, – ответил он. – На юридическом факультете». – «А я достаточно способная, чтобы поступить в Йель?» – спросила она. «Да, – подтвердил он, – но у тебя нет подготовки». – «Я могла бы подготовиться». Он взглянул на нее с грустью, и она вдруг чуть не задохнулась от презрения к нему. «Ненавижу богатых! – заявил она. – Они воображают, что они лучше других». – «Но они действительно лучше – в некоторых отношениях, – возразил мужчина. – И ты ведь хочешь быть богатой, не так ли?» – «Ну разумеется», – ответила она. «Ладно, тогда последний совет», – продолжил он. «Что еще?» Она понимала, что разговор становится невыносимым. «Мужчины всегда будут стремиться только получать от тебя, помни об этом». – «Мне это уже известно», – заявила она ему. «Что ж, может быть, и так». – Он пожал плечами. «И ты хотел получить от меня?» – спросила она. «Конечно», – подтвердил он. «И получил?» – «Да, вполне». – «Да?» – «Да, но я стараюсь и хоть что-нибудь дать взамен».

Она решила, что он – ничтожество с большим самомнением, и пожалела о времени, проведенном с ним, но то, что он сказал, встревожило ее. Через несколько недель она узнала о барах и клубах, расположенных в других районах города, и ее в равной степени заинтересовало и то, что там происходит, и возможность заработать. Одна из официанток знала некое местечко рядом с аэропортом – ночной клуб «Команчи»; днем это была всего лишь дверь в стене, с наружной стороны которой неизменно торчал какой-нибудь парень; но в одиннадцать вечера там закипала ночная жизнь – мотоциклисты, иранцы, полицейские, свободные от дежурства, местные бизнесмены, не носившие на работе галстук, никому не нужные сценаристы и чернокожие парни в хороших костюмах. Девушки попадали туда в трех случаях: либо это были чьи-то подружки, либо с милостивого разрешения клуба они рассчитывали стать чьими-нибудь подружками хотя бы на ночь, либо щеголяли в коротких маленьких красных платьицах и черных чулках в сеточку, разнося полные стаканы на подносах в одном направлении и деньги и пустые стаканы в другом. Субботними ночами пятьдесят женщин работали для удовлетворения сексуальных потребностей мужчин и тридцать – для удовлетворения их потребностей в спиртном. За год это заведение превратилось в настоящий стриптиз-клуб, рассказывала Кэролайн, причем вовсе не подходящий для нее, потому что они стремились поправить свои дела, но в то время это заведение представляло собой нечто среднее между дешевым баром и закусочной. Она позвонила туда, и ей велели прийти, когда будет Мерк, парень, который беседовал с каждой новой девушкой. Она провела утро в мучительных раздумьях, что ей надеть, и в конце концов появилась там дождливым субботним вечером в свитере и джинсах с подколотыми длинными волосами. В проулке ожесточенно спорили мужчина и женщина, и это отнюдь не добавило ей уверенности, но она все же постучала в дверь, портьеры раздвинулись, и ее впустили. Мерка еще не было, но ей сказали, что она может подождать в задней комнате, где официантки держали свои вещи. В стенном шкафу висело несколько форменных платьев. Ей разрешили примерить одно из них, так как Мерк все равно попросил бы ее об этом, чтобы посмотреть, как она будет в нем выглядеть. Поэтому она разделась в комнате, в которой не было ничего, кроме двери, нескольких запирающихся шкафчиков, драной кушетки, трех раковин и трех туалетных столиков. Мусорная корзина была набита пустыми пачками от сигарет, коробками из-под «тампаксов» и пивными бутылками. Не успела она выбрать платье шестого размера, выглядевшее не слишком грязным, и стояла в одних трусиках и лифчике, как вдруг вошел Мерк, уже придерживая рукой пенис, и велел ей лечь на кушетку. Он был невысок, но его мощные телеса сразу вызывали мысль о насилии. О, да ты прелесть, в жизни не видел таких телок, пропел он, ой, какие большие сиськи, ох, черт побери, здорово, а когда она попробовала сопротивляться, он схватил ее за руку и повалил на кушетку. «Подними ноги», – скомандовал он, и ей и в голову не пришло сопротивляться. Он знал все с самого начала, наверно подсматривал, пока остальные ее готовили. «И лифчик сними!» Она повиновалась, и он снова воскликнул: «О, вот это да! Очень больно не будет, – добавил он, – я помазал тут вазелином». И в самом деле все так и было, он медленно вводил свой член в ее влагалище, проявляя при этом гораздо больше умения, чем мальчики в Южной Дакоте и те двое парней на пирсе Санта-Моники, с которыми она имела дело уже после приезда в этот город. Но это вовсе не значило, что это ей нравилось, и так как он лежал на ней, то она вызывающе уставилась на него. «Что ты пялишься?» – спросил он, переводя дыхание. «Привет, – сказала она, – меня зовут Кэролайн Келли, и я пришла сюда по поводу работы». Мерк расплылся в улыбке, превратившись в сплошные зубы. «Ну, держись, малышка, мне только дай!» – И он принялся за дело уже довольно грубо, так что она почувствовала боль в пояснице; ей было уже достаточно известно о способности мужской половой системы к дозаправке, чтобы понять, что совсем недавно он трахал кого-то еще и теперь собирался еще немного потрудиться. Напрягаясь и решительно сопя, он доводил начатое до конца, ведь клубная жизнь – это не самый здоровый образ жизни, и когда вершина была уже почти взята, на его лицо вернулась уверенность; и он принялся рассказывать ей, что собирается трахать ее каждый день, который она там проработает, потому что она самая красивая деваха, какую он когда-либо имел, – и именно в этот момент в проулке за клубом раздались пронзительные крики. Это кричала женщина, когда в нее всадили нож и почти так же резко вытащили его; она просила: «Пожалуйста, не делай этого, ну пожалуйста, умоляю!» – но кого бы она ни умоляла, он сделал это еще три раза. Мерк грязно выругался, и у него тотчас же прекратилась эрекция, по-видимому, в этой распущенной скотине все еще сохранились какие-то крохи морали. В расстегнутых штанах, придерживая член рукой, он с грохотом распахнул дверь пожарного выхода как раз в тот момент, когда женщина, спорившая с мужчиной на улице, тяжело ввалилась в дверной проем. Из раны на ее шее хлестала кровь, лицо побелело, а глаза, словно ища сестринской поддержки, безумно уставились на Кэролайн.

Полиция допрашивала ее, и, стоя рядом с Мерком, она рассказала им все, что видела, ни разу не упомянув об изнасиловании. Когда они ушли, она повернулась к нему и сказала: «Теперь тебе придется дать мне работу». Он кивнул и сдержал обещание. Так завершилась первая часть лос-анджелесского образования Кэролайн.

Она сидела, подтянув колени к груди и погрузившись в воспоминания. Это была совсем скверная история, и я вполне отдавал себе в этом отчет, но мне нужно было расспросить ее о записи, интересующей Хоббса, мне было просто необходимо вновь вернуть наш разговор к этой теме. Тем не менее интуиция подсказывала мне, что надо еще немного подождать, возможно, это произойдет само собой. Но вначале мне пришлось уладить еще одну мучившую меня проблему. Я спросил разрешения и вышел в кухню, чтобы наконец позвонить домой, намереваясь оставить короткое сообщение, которое Лайза прослушает утром. На третьем гудке трубку подняла Джозефина.

– Квартира Рена, – сонно промямлила она.

– Это Портер, – сказал я удивленно.

– Лайза попросила меня прийти, – тихо ответила Джозефина. – У чьей-то маленькой дочки отрезало палец.

Дочки кого-то достаточно важного, чтобы пригласить специалиста среди ночи. Так бывает: если пострадавший достаточно богат или важная персона, то может затребовать себе лучшего манхэттенского хирурга. Пребывающая в панике особа звонит кому-нибудь, кто знает председателя правления больницы, вращаясь с ним в одних кругах, а тот в свою очередь главному управляющему врачебным персоналом и объясняет ему, что у весьма важной персоны возникла проблема. Если речь идет о травме руки, управляющий врачебным персоналом позвонит заведующему ортопедическим отделением, который сообразит, какому микроваскулярному хирургу звонить, у кого ночью окажется легкая рука, кто не напился и кто произведет на родителей благоприятное впечатление. Поэтому он и звонит Лайзе. Все может произойти так быстро, что хирург прибудет в больницу раньше вертолета. Я знаю, что, когда поступил вызов, Лайза согласилась, проклиная меня за отсутствие, и набрала номер Джозефины.

– Передайте, пожалуйста, Лайзе, что я вернусь домой очень поздно, – попросил я. – Скажите, что у меня все хорошо, просто я работаю над статьей для газеты.

Джозефина – я всегда этого опасался – читает все мысли, мелькающие у меня в голове.

– Я передам, Портер.

– Ну, тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Повесив трубку, я обвел взглядом кухню Кэролайн и неожиданно задержал его на холодильнике, на дверце которого, кстати, не было ни магнитика, ни фотографии, ни календаря, ни открытки – ничего. Он был девственно чист, как и все остальные предметы в кухне. У меня возникло мучительное желание повыдвигать ящики и пораспахивать дверцы шкафчиков, чтобы узнать, что скрывается за всей этой стерильной чистотой.

Но в этот момент из темного коридора, ведущего к ее спальне, донесся голос Кэролайн, и когда я вернулся, она спросила:

– Ты звонил домой?

– Да.

– И что ты сказал?

– Неправду.

Она кивнула. За время моего отсутствия она успела открыть вторую бутылку вина.

– Ты рассказывала, как ты дошла до жизни лос-анджелесской телки. Полагаю, что в тот раз ты получила работу в клубе и в течение двух-трех лет позанималась сексом со многими, включая, возможно, и нескольких девиц – для освежающего контраста с мужчинами, перепробовала множество наркотиков и повидала множество бассейнов в Бель-Эйр или Малибу. Возможно, с несколькими кинозвездами, продюсерами или профессиональными спортсменами.

– Да пошел ты!

– Разве я не прав?

– Не прав. Совсем.

– Не может того быть!

– Ну, был Волшебник Джонсон. – Она вздохнула, словно пытаясь вспомнить фильм, который когда-то видела. – Со мной и еще одной девушкой по имени Шари. Он велел нам называть его Эрвином. Он, как ни странно, был очень славный. Мы все валялись на огромной кровати. Я, правда, не слишком много помню, за исключением того, что мне было очень, ну очень скверно от мексиканского кваалюда.[9] Я пошла в ванную, там нашлась пара домашних туфель; я сунула в них ноги и просто расхохоталась, такие они были большие. Кажется, меня тогда вырвало прямо на его комнатные туфли.

– Очень красиво. – Я начал действовать более энергично. Был уже час ночи. Мне следовало наконец заняться делом Хоббса. – Зачем ты приехала в Нью-Йорк?

– Ну, вроде как из-за знакомства с Мерком. – Это звучало довольно странно, но между ними, по словам Кэролайн, возникло нечто вроде дружбы. – Мне он действительно нравился. Он даже подарил мне татуировку. Заплатил за нее. Чтобы ее сделать, понадобилась уйма времени. И крылышки переливались множеством разных красок. Это было здорово. – Она рассмеялась. – Мне ее не хватает.

– Зачем же ты ее удалила? – поинтересовался я.

– О, это все Чарли. Знаешь, это особый мир, а Мерк говорил, ему было жаль.

– Я думаю. Все это на самом деле страшно запутано.

Мерк снабжал ее одним наркотиком, к которому она по-настоящему пристрастилась – кристаллическим метедрином, продолжала она, и вскоре они уже со смехом вспоминали, как он ее изнасиловал.

– Знаешь, я здорово пристрастилась к кристлу,[10] вовсю трахалась, а потом по пять часов приводила себя в порядок, такая вот фигня, – вспоминала Кэролайн. – Он тоже смолил крэк. Мы пару раз попробовали двойной мастер-бластер,[11] когда я, ну, ты знаешь, делала ртом, и когда он почти кончил, он как следует затянулся. У него сразу все получилось. Мы попробовали и со мной. Он начал работать языком, но ничего не вышло. Он не сумел по-настоящему сконцентрироваться на мне. Еще что мне хотелось попробовать, так это героин, но я сказала ему, что не хотела бы колоться. Он достал немного героина, который можно курить. Понимаешь, так можно покурить раз или два, ну, может, три раза, и не привыкнуть.

– Ну и сколько же раз ты пробовала?

Она хихикнула:

– Три.

Как-то раз апрельским вечером, когда они баловались наркотиком перед открытием клуба, продолжала Кэролайн, приехал знакомый Мерка байкер, известный как Чейнз, и предложил прокатиться до Южной центральной телефонной станции. Чейнз слыхал, что на пересечении Флоренс и Норменди-авеню начинается какая-то заварушка, и хотел взглянуть. Он сказал, что черномазые собираются спалить город дотла. Никогда не знаешь, когда-то еще удастся воспользоваться удобным случаем и поглазеть на такие бесчинства. А уж посмотреть на буйство, нанюхавшись кристла, – это, брат, вообще бывает раз в жизни. Они плюхнулись в машину Мерка вместе с каким-то приятелем Чейнза и покатили от одной бандитской территории к другой: Ист-Коустс, Бримс, Гувере, Андерграунд-Крипс, Реймонд-авеню-Крипс, Вотергейтс, Роллин-Сикстиз, Эйт-Трейз. За исключением красных из «Бладз» и голубых из «Крипе», никто не смог бы держать их всех в рамках, если он не был членом банды или копом. В небе было полно дыма и вертолетов, и сирены завывали вблизи и вдали. «Ребята, кроме меня кто-нибудь захватил пушку?» – спросил Мерк. Остальные покачали головами. Они ехали мимо горящих машин и мародеров, и тут черный малый в голубом платке, стоявший на краю тротуара, крикнул им какую-то мерзость. «Давайте остановимся здесь и разберемся с ним», – объявил Мерк. «Нет, приятель, – возразил Чейнз, – не стоит». Но Мерк подкатил к стоянке, и как раз в этот момент в капот угодила банка с пивом. Еще один черномазый подскочил с дробовиком, прицелился из него через открытое окно в Мерка, рванул дверцу, вытащил Мерка из машины и принялся пинать его ногами, держа под прицелом всех остальных. Чейнз с ножом выскочил с переднего сиденья и обогнул нос машины, а парень, ухмыляясь, выстрелил и отстрелил Чейнзу кисть руки. Кэролайн в это время, визжа, пыталась спрятаться на заднем сиденье. Следующий залп дробовика высадил боковое стекло. Она знала, что это двустволка, по коллекции ружей Рона, и подняла голову, чтобы посмотреть, не перезаряжает ли этот малый ружье. Убедившись, что нет, она выбралась из машины, пока парень спокойно стоял и читал Чейнзу нотацию об уважении к чернокожему человеку. Кэролайн втащила Мерка на заднее сиденье, по его лицу текла кровь. Из кармана его рубашки выпал пистолет, и она подняла его. «Эй, сучка, – рассмеялся юноша с дробовиком, – что это с ним?» Кэролайн выстрелила, не целясь. Пуля пролетела мимо парня, но на противоположной стороне улицы другой человек схватился за лодыжку и пронзительно закричал. Тем временем Чейнз обрел присутствие духа, впрыгнул на переднее сиденье, прижимая к себе окровавленную культю руки, и стал взглядом искать жгут. Какие-то люди перебегали широкую улицу. Бандит с ружьем хлопал себя по карманам в поисках патронов. Устроив Мерка на заднем сиденье, Кэролайн подала машину назад и пригнула голову. Развернувшись посреди Норменди-авеню, она помчалась прямиком в больницу. Остаток ночи она следила за беспорядками по телевизору с другими девушками из своего дома, покуривая марихуану. В глазу у Мерка образовался сгусток крови, и его хотели оставить в больнице на пару недель. Она позвонила матери, чтобы сообщить ей, что у нее все в порядке, и выслушать плач на другом конце провода. Для слез не было никаких особых причин, просто ее мать плакала почти каждый раз, когда они разговаривали. К телефону подошел Рон и сказал, что видел эти бесчинства по телевизору, потом проверил по карте, не оказалась ли она поблизости от событий. Нет, ответила она как во сне, у нее все отлично.

Спустя два дня, после того как Лос-Анджелес подсчитал своих покойников и на Южной центральной телефонной станции прозвучали последние выстрелы, Кэролайн приехала в Нью-Йорк.


За годы работы репортером я понял, что людей, видимо, гораздо больше волнуют события, спровоцированные ими самими, чем подлинные неожиданности. Непредсказуемое происшествие не может вызвать истинного сожаления, тогда как событие, которому кто-то поспособствовал, может бесконечно вызывать гнев или раскаяние. Так было и с Кэролайн. Насилие, совершенное над ней Мерком в клубе, было жестокой неожиданностью, но никоим образом не ее виной; однако последующие события проистекали из цепи осознанных поступков. И все же эти два события связаны между собой; эти два типа событий связаны между собой. Первое было зверским, и тем не менее оно показало Кэролайн, что с ней могут обойтись по-скотски, и она это переживет, – если и не совсем целой и невредимой, то, по крайней мере, без функциональных нарушений. Таким образом расширялся спектр пережитых ею оскорблений и унижений. Если она по-прежнему боялась насилия, то уже какого-то иного. Если она столкнулась с тем, что другое человеческое существо воспринимает ее всего лишь как вещь, то могла, если хотела сама, воспринимать себя лишь как вещь; выражаясь языком феминистской теории, она могла «принять свое овеществление», и это очень точно и правильно. Если с ней обошлись по-скотски, то теперь она могла, по крайней мере, оценить различие между самим изнасилованием и восприятием его.

Есть люди, которые получают удовольствие от унижения или стремятся к нему, думая, что будут наслаждаться им. В конце концов, проверка опытом в их власти. Возможно, они пережили унижение и даже нашли в нем удовольствие. Или, может, они обнаружили, что в процессе унижения происходит своего рода самоосвобождение; человек недееспособен; ответственность снимается. Я описываю не то, что составляет содержание подлинного события, а последующие мысли по поводу этого события, накапливающиеся в голове человека. Один товарищ-репортер как-то рассказал мне, что, когда ему было семнадцать лет, его изнасиловали в парке три мужика. Они проделали с ним все, что могли, и он пролежал в больнице две недели. Теперь этот юноша стал взрослым мужчиной, у него четверо детей и вполне довольная жена. Он ничем не провоцировал нападение. По просьбе матери он отправился в бакалейную лавку на велосипеде. Мужчины стащили его с велосипеда и отволокли в парк. И вот что странно: он не жалел об этом инциденте. Он признался, что если бы ему представилась возможность стереть этот случай из памяти, он не стал бы этого делать. Он по-прежнему думал об этом случае; этот эпизод оказался важным для него и дал ему возможность поразмышлять о других проявлениях сексуальности. Он стал болезненно любопытен – факт, который он без всякого сожаления связывал с этим инцидентом.

В случае с Кэролайн взаимодействие случайностей и событий, у истоков которых стояла она сама, оказалось слишком сложным для моего понимания, но тем не менее оно имело место. Я полагаю, именно это предвидел выпускник Йельского университета, когда предупреждал Кэролайн, что ей придется трудно. Он знал, что раз она так легко переспала с ним, она точно так же будет спать и с другими, и поэтому можно с уверенностью предсказать, что другие не будут так добры, как он. Когда мы становимся родителями, у нас быстро наступает отрезвление: мы видим, как впечатлителен ребенок и как легкое новое впечатление быстро превращается в привычку, которая в итоге наносит ущерб личности. Слушая рассказ Кэролайн о ее одиссее из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, я не мог не испытывать странные смешанные чувства беспристрастного журналиста, любовника и отца. Без сомнения, я рассуждал с некоторой долей самодовольства, но все мои рассуждения рассыпались из-за слабых мест в аргументации, и все же они начали объединяться вокруг одного решающего вопроса. Погрузившись в размышления, я догадался, что еще задолго до приезда в Лос-Анджелес Кэролайн должна была пережить некое грубое насилие, некий стресс, сорвавший ее с нормальной траектории, по которой протекает жизнь большинства маленьких девочек, и загнавший в странный зигзаг насилия и половой жизни, который она описала. Это переживание, должно быть, оказалось переносимым – ведь она выжила – и все же необычным даже для девочки из сельской семьи, принадлежащей к нижним слоям среднего класса, с затюканной матерью и отчимом с сомнительными намерениями и ненадежной психикой. Я вдруг понял, что это событие – хоть и ужасное – было таким же типичным, как кровосмешение или какое-нибудь аналогичное противоправное половое сношение. И все же я чувствовал, что было что-то еще, что-то, не вписывающееся в социологические построения, но обладавшее для маленькой девочки поэтическим единством и силой. Умы детей не загромождены житейским мусором. Мир сверкает новизной, язык могуч и ярок, образы пока еще не сформированы. Какой была та девочка, гадал я, которая превратилась в эту женщину? И если что-то произошло, то что именно?

Но потом, выглянув из окна квартиры Кэролайн, я проклял себя за то, что в полупьяном состоянии развлекался такими дурацкими рассуждениями. В данном случае сентиментальное воспитание было ни при чем; просто я, как полнейший болван, оказался в одной комнате с непотребной женщиной, которая спит со всеми подряд. В этом городе в других комнатах всегда есть люди, занимающиеся другими делами. Теперь я стал одним из них. С этой мыслью я и вернулся к постели, чтобы выслушать что-нибудь еще из того, что собиралась поведать мне Кэролайн. Тогда я еще не знал, что вопрос относительно детства Кэролайн, сформулированный мною в процессе таких утомительных размышлений, был до жути похож на тот, за который инстинктивно ухватился Саймон Краули перед смертью. Одно из существенных различий между нами заключалось в том, что я интересовался ответом, а он его требовал. И тем не менее, как это ни странно, именно Хоббс услышал его – от самой Кэролайн. Таким образом, между нами троими существовала связь, не известная ни одному из нас; таким образом, нить из клубка наших отношений непостижимым образом тянулась к событию, в котором ни один из нас не участвовал.

Но только позднее, намного позднее, все это прояснится для меня; пока же я слушал Кэролайн, которая описывала первое время своей жизни в Нью-Йорке. Был апрель, и вначале она остановилась в дешевой гостинице прямо у парка Вашингтон-сквер; подходя к окну, она наблюдала, как распускаются листья, разглядывала лица, здания, уличное движение, тени, скользящие вдоль авеню и пересекающие улицы, особенно Мидтаун, где по улицам ходили деньги, воплотившиеся в человеческие существа. Она сказала бы, что в Нью-Йорке женщин воспринимали серьезнее; выглядели они хуже, чем женщины в Лос-Анджелесе, но у них было больше прав; они участвовали в игре. Куда бы она ни пошла, она понимала, что той Америке, которую она знала до сих пор, недоставало сплоченности и целеустремленности. Даже Лос-Анджелес казался распутным, разодранным автострадами, вывернутым напоказ, песчинкой под солнцем. В Нью-Йорке же все было шито-крыто. Даже бедные и несчастные наделены были каким-то особым величием в своих страданиях. Безобразного вида мужчины в лохмотьях шли подобно великанам сквозь толпу, протискиваясь мимо, ну, скажем, похожей на ястреба женщины лет сорока пяти, которая могла бы перечислить по памяти все квартиры, продающиеся за миллион долларов и выше в данном квартале на Парк-авеню, разговаривающей по мобильному телефону с мужчиной, каждый вечер составляющим видеоряд крупнейшего в стране послеполуночного ток-шоу, определяющим по одиннадцати мониторам телекамер плавную последовательность дальних и крупных планов, – панорамный план массовки, предельно крупный план улыбающегося гостя, быстрое переключение на ведущего, насмешливо играющего бровями; здесь делались состояния, и Кэролайн поняла, почуяла, что происходящие дробление и распад Америки хоть и проявлялись в Лос-Анджелесе, но предопределялись и в Нью-Йорке. Здесь были культурные разрывы, разломы, ниши, были люди, которые знали, как ворваться в них со своими программами, образами, словами и анализом. Она видела людей, торгующихся в ресторанах, фотосъемки на улицах, отношения, говорившие о том, что общество ничего не раздает задаром, что-то хорошее приходится покупать или совращать или в открытую воровать. А где она найдет себе применение в этом городе, она не знала, но в тот момент это ее и не беспокоило; в первое время она чувствовала себя свободной от всего, от чего она уехала, свободной даже от себя самой, и хотя в Лос-Анджелесе она жаждала доставлять удовольствие, смеяться и трахаться с другими, теперь она взяла себя в руки и блюла себя. Много лет назад она жила в прохладном климате, и это ей нравилось, нравилось, что приходится кутаться в пальто, нравилось бывать в кафе и музеях, нравилась ее первая манхэттенская квартира на Западной Девяносто седьмой улице, из которой она могла глазеть на толпы, движущиеся внизу вдоль мокрой ленты Бродвея, с его жалкими продавцами книг, мокнущими под моросящим дождем, с его скоплениями такси, останавливающихся и едущих и снова останавливающихся и снова едущих, с его хмурой сосредоточенностью; на старые здания и глубоко въевшуюся грязь и сознавать, что на ее памяти это первый раз, когда она может назвать себя счастливой.

Она рассказала мне, что первая любовная связь в этом городе была у нее с молодым врачом, с которым она познакомилась однажды ночью на улице у корейской бакалейной лавки, и в течение тех нескольких недель, что она встречалась с ним, он неизменно был несчастным и измученным. У него было стройное тело, возбуждавшее ее, но у него то и дело возникали затруднения с эрекцией; он работал врачом-стажером в онкологическом отделении больницы и целыми днями смотрел в глаза страдающих и умирающих, вдыхал испарения живых трупов, наблюдал красноту опухолей, разжижение костей, божественную прелесть морфина. Каждый день он тратил свои душевные силы в больнице, и хотя она и полюбила его, правда не слишком сильно, она не удивилась, когда он ушел от нее и больше ей не звонил.

В течение некоторого времени она оставалась одна, не работая и тратя сбережения.

– Ты работала? – спросил я.

– По правде говоря, нет.

– Как же ты жила?

– Я отказалась от своей квартиры, – ответила она.

– А где ты жила?

Объяснение крылось во внешности Кэролайн и ограниченных возможностях богатства. Ведь даже самые богатые люди могут находиться одновременно лишь в одном месте. Хотя у них может быть две, три и более резиденций. И однажды, находясь в квартире подобной персоны, она сообразила, что люди порой уезжают на шесть месяцев в Италию или их, например, переводят в Гонконг. Это были люди, принадлежавшие не к какой-то определенной нации, а к стране богатства. И они нуждаются в том, чтобы кто-нибудь передавал сообщения, пересылал корреспонденцию или поливал плакучие вишневые деревца в пентхаусе. Соглашения всегда бывали временными, и упоминание о том, что Кэролайн пребывала «между квартирами», «еще не устроившись в городе», еще больше упрощали их. Владельцы квартир, разумеется, знали правду или догадывались о том, что единственным ходатаем Кэролайн выступает ее красота, но им было также известно, что ее привлекательность наводит на мысль о том, что хозяин апартаментов – человек щедрый и утонченный. Присутствие Кэролайн было чем-то вроде лести самому себе.

Так она и перемещалась из одной квартиры в другую, едва сводя концы с концами среди роскоши, постоянно испытывая недостаток в наличных деньгах и все же тем или иным образом удерживаясь на плаву. В каждом месте она пристально изучала ковры, книги и фарфор. Еще она всегда прочитывала найденные письма и дневники и поражалась, какими несчастными бывают богатые или какими несчастными они себя воображают. Она знала, что ей надлежит быть осторожной относительно тех, кого она приводит в квартиру, чтобы до владельцев не дошли слухи о том, что она марает их доброе имя и ковры вместе с мужчинами, топающими по ним. А в многоквартирных домах всегда попадались мужчины «в возрасте», находившие ее интригующей, которые не могли не предложить ей «совет относительно капиталовложений» или маленькие подарки, стоившие больших денег, пока она помнила, что не стоит здороваться с мужчинами в присутствии их жен.

Тут я прерву изложение длинного рассказа Кэролайн, чтобы упомянуть, что даже слушая описание первых дней ее пребывания в Нью-Йорке, я не мог отделаться от странной мысли, что придет время, когда постаревшая Кэролайн будет кому-нибудь живописать эти дни. Если она не упомянет меня прямо, то, по крайней мере, распишет период, когда в возрасте чуть за тридцать она жила в двух шагах от Центрального парка и была обручена с Чарли. Я предполагал, что не захочу встретиться с нею в будущем, и в этом мне чудился отзвук печали, ибо сейчас, когда мне почти сорок, я нахожу женщин, всех женщин прекрасными. Нет, это неправда – не всех женщин. Но многих из них. Конечно, маленьких девочек, подростков и девушек между двадцатью и тридцатью годами. Но и женщины постарше, шестидесятилетние, семидесятилетние и даже восьмидесятилетние, бывают в равной степени неотразимыми. Кажется, что они знают так много. Они взирают на всех, кто моложе, мужчин ли, женщин, не важно, с мягкой ясностью во взгляде. Они прожили свой век или большую его часть и, наблюдая, как другие борятся за любовь, за самих себя, за уверенность в будущем, они вспоминают свою собственную борьбу. А еще есть пятидесятилетние женщины, они достигли возраста мудрости; они опустошены, и в них иногда ощущается горечь, но чаще они бывают сильными и выносливыми от долгого восхождения. В конечном счете они кажутся более уверенными в своих возможностях, в то время как мужчины их возраста начинают сдавать, потихоньку превращаясь в развалины, и остаток пути приносит им грузность или, наоборот, костлявость, сутулость, шишковатые и больные пальцы ног. Ну и, конечно, сорокалетние женщины. Этих воспламеняет сила желаний. Возможно, нет никого более сексуально привлекательного для мужчин, чем женщина от сорока до пятидесяти лет. Ей доступна безграничная свобода, и все же она знает, что время многое отнимает у нее даже тогда, когда преподносит более щедрые дары. Когда я был молодым человеком двадцати пяти лет от роду, я не мог разглядеть сексуальность – часто добытую ценой больших усилий – женщины лет, скажем, сорока трех. Но теперь я ее вижу. Это что-то вроде ореола.

Глядя на Кэролайн, я вполне мог представить себе, как она будет выглядеть в пятьдесят лет – рот и зубы по-прежнему изумительны, солнцезащитные очки и губная помада, черточки в уголках глаз, лодыжки все так же тонки, а вот чтобы ее волосы оставались белокурыми, требуется все больше денег, – но я знал ее недостаточно хорошо, чтобы угадать, какими окажутся ближайшие два десятилетия. Я задавался вопросом, неужели она каким-то непонятным образом достигла момента сведения счетов с самой собой. Нет, она рассказывала свою историю не только мне. Ее собственное будущее «я» тоже слушало ее.

Это случилось примерно через год после ее приезда в Нью-Йорк, сказала Кэролайн. Она получила письмо от матери, в котором та сообщила ей, что ее отец умер в Калифорнии. О причине смерти не было известно ничего, за исключением того, что он в течение нескольких месяцев медленно умирал в своем стареньком автофургоне. Кэролайн просидела, уставившись в письмо, почти час и все пыталась понять, почему это известие причинило ей такую боль. Она совсем не знала своего отца и видела его всего лишь раз в жизни, в тот день в Венис-бич, и все же его смерть потрясла ее; даже Вселенная, казалось, стала меньше. Теперь их неудачная короткая встреча принадлежала вечности. Если она в глубине души надеялась, что в один прекрасный день они снова встретятся и так или иначе спасут друг друга, то теперь этой возможности больше не существовало. И она умрет, так и не узнав своего отца; она умрет, не зная, любил ли он ее, скучал ли по ней и думал ли он о ней хоть когда-нибудь.

После этого появился некий израильский бизнесмен, весь в курчавых черных волосах и золоте. Казалось, он черпает энергию в ненависти, ненависти к тем, над кем он взял верх в торговле, к арабам, к малодушным американцам, к черномазым, к мошенникам русским, ко всем, кто живет не так круто, как он. Она не знала, почему она вообще терпела его, возможно, потому, что один его рассказ ранил ее в самое сердце. Однажды ночью, после занятий любовью, он поведал ей, что однажды, еще будучи мальчишкой, он услыхал взрыв, раздавшийся дальше по улице, и когда подбежал к автобусу, в который палестинцы бросили бомбу, первое, что он увидел, была верхняя половина тела его матери, заброшенная как тряпичная кукла на голое дерево. После этого признания Кэролайн почувствовала, что готова простить ему его жестокость. Но как-то раз ночью он в ярости дал ей увесистую оплеуху, и она поняла, что этому конца не будет, что взрыв бомбы, прогремевший двадцать лет назад, повторяется снова день за днем и что его погубит бушующая в нем ярость.

К настоящему времени она поняла, что ее тянуло к мужчинам, в каком-то смысле не знающим меры. В барах, оздоровительных клубах и административных зданиях было полно благовоспитанных и скучных мужчин, в чьей рассудительности и здоровом чувстве юмора не было для нее ничего привлекательного. Они интересовались взаимными фондами и профессиональным футболом и были слишком остроумными при первом знакомстве и слишком вежливыми в постели. Они называли себя политиками, но не понимали жизни улиц. Они казались штамповкой; они блистали бессильной иронией своего поколения; они являли собой продукт телевидения. Она обнаружила, что мужчины на грани куда интереснее; они больше рискуют и вынуждены жить с большим осознанием.

Следующим был Саймон. Почти все время он проводил на Западном побережье и не хотел брать ее с собой. Бывая в Манхэттене, он исчезал вместе с Билли. Или врывался в город со списком встреч, людей, с которыми надо увидеться, вечеринок, номеров программ в ночных клубах, представлений, шоу с одним действующим лицом. Она ходила с ним, и временами он, казалось, забывал о ее присутствии в комнате, настолько громко спорил он с другими. А она восхищенно наблюдала за ним. Он воплощал некую долгоиграющую мелодию. Он занимался разговорами, нюансами и наблюдениями, и тем лучше, если это происходило в ресторане с дюжиной других людей и счет исчислялся тысячами долларов. А потом, в час, два или три ночи, они плюхались в такси и мчались домой.

– Мы приезжали домой, ложились в постель и, бывало, занимались сексом, – вспоминала Кэролайн. – Но, как правило, Саймону хотелось посмотреть кино. Его интересовало освещение сцены или как были смонтированы кадры, составлявшие эпизод, – с «длинными» кадрами или с «короткими». – Она поняла, что ему лучше всего думается по ночам, что только загрузив голову дневными разговорами и образами, он мог сосредоточиться, чтобы днем снова выдать все это обратно. – А потом он отправлялся в Лос-Анджелес, не обременяя себя багажом. Он просто брал лимузин до аэропорта и улетал. Ему нравились самолеты…

– Ну, ладно, – прервал я ее.

– Что это значит?

– Это значит «ладно».

– Тебе надоело меня слушать и ты хочешь, чтобы я замолчала?

– Нет, я хочу узнать…

– Ну что, что ты хочешь узнать? Что я…

Она не закончила фразу, и с минуту, а может быть, и больше мы оба молчали. Ночь достигла апогея, и по-прежнему шел снег. Я часто думал об этих долгих часах, проведенных в комнате квартиры стоимостью миллион долларов (в которой теперь живет кто-то другой), с мерцающим за окном Манхэттеном и нескончаемым потоком машин внизу, перебирая в памяти мгновения той ночи, ее фазы и уровни. Эта ночь была в своем роде театральным действом, и мне думается, до конца я ее еще не понял. И, как оказалось, наши отношения отнюдь не кончились, нет. Кэролайн в конце концов встала и пошла в уборную, а я, голый, стоял у окна, и в моей голове бродило дорогое вино. Каким-то образом я вдруг разглядел красоту темных контуров домов на фоне неба, чего со мною прежде не бывало, ощутил огромные размеры и тяжесть каждого здания, вырисовывавшегося передо мной, призрачные силуэты, вырезанные случайно вспыхнувшим окном, жизни, обнаруживающиеся там с той же самой предсказуемостью и таинственностью, что и моя собственная.

– У твоей истории есть еще одна глава, которую я хотел бы услышать, – сказал я, когда Кэролайн вернулась.

– Скверная?

– Вероятно.

– У нас кончилось вино.

– Я мог бы вернуться к джину, продолжить пить вино или переключиться на виски.

– А вдруг ты пожалеешь об этом?

– Я мог бы пожалеть о многом.

Она скрылась в кухне и вернулась с бутылкой и двумя стопками. Наполнила их.

– Так о чем идет речь?

– Я хочу услышать ту часть истории, в которой ты знакомишься с Хоббсом и это заканчивается тем, что ему присылают видеоленту, на которой запечатлен он сам.

– Себастьен Хоббс? – спросила она.

– Ты его знаешь? – поинтересовался я.

– А ты его знаешь?

– К сожалению, да. – Я рассказал ей о нашем разговоре в его офисе: об угрозах, африканских масках – в общем, обо всем.

Кэролайн опустилась на постель:

– Продолжай!

– Нет, я серьезно. Ты мне не веришь?

Кэролайн начала смеяться как сумасшедшая, а потом откинулась назад, и ее смех перешел в какой-то жуткий кашель.

– Я не могу поверить в это, – воскликнула она, – я не могу, черт возьми, поверить в это!

– О чем это ты? А? – спросил я.

Она подняла на меня огромные испуганные глаза:

– Я хочу, чтобы ты нашел эту пленку для меня.

– Что?

– Для меня.

Я взял ее лицо в ладони. Но это ничего не дало. Она с силой закусила нижнюю губу, ее глаза наполнились слезами. Она смотрела на меня с ужасом.

– Мне действительно необходимо найти эту пленку, – выдавила она между глубокими вздохами. – Он продолжает угрожать мне, говорит, что собирается возбудить против меня дело о причинении беспокойства, что собирается купить права на фильмы Саймона и изъять их из магазинов. Он сказал, что все расскажет Чарли. Я думаю, у него есть люди, следящие за мной. Те, что рылись в моей квартире. Это звучит как бред, но это правда.

– Что заснято на пленке?

– Я не знаю, – выкрикнула она. – Я хочу сказать, я знаю, нечто вроде, ну, в общем, это не вполне пристойно. – Она жалобно посмотрела на меня. – Это нехорошо. Это было нечто, что Саймон… – Она отвернулась и уткнулась в подушку. – Вот почему я хотела, чтобы ты просмотрел все ленты Саймона. Я думала, тебе нужно было увидеть, какие именно вещи ему нравились, как он собирал пленки со всякими извращениями… людей в Руанде и всякое такое… как он испытывал болезненное любопытство к гениталиям.

– Да, я понял.

– Это очень трудно объяснить, ведь это выставляет меня как какую-нибудь шлюху или что-то в этом роде. Мы почему-то оказались в «Уолдорфе», на каком-то вечере на верхнем этаже, который устраивала студия, и мы с Саймоном сбежали с него. Он все говорил мне, что много путешествует и не знает, а как я, сумею ли я быть не хуже его. А я, естественно, злилась из-за этого, и мы ссорились, а тут мы оказались в баре, в задней его части, в одном из отдельных кабинетов, и он заговорил без обиняков. Он сказал, что сделал бы все, о чем бы я его ни попросила, пока это никого не задевает, и он попросил меня ответить ему тем же. Я хочу сказать, это было смешно, но цели он достиг. Я имею в виду, мне это понравилось, я думала, ладно, этот парень, этот человек интересуется, насколько я сильная, и если мы это сделаем, то мы что-то сделаем вместе, значит, будет такой уговор, и поэтому я сказала: идет, прекрасно, черт с тобой, Саймон, я согласна. Ну и он ответил: порядок, нам надо добыть доказательства. Я сказала: отлично. После этого он спросил: когда мы приступим к этому? Я сказала: сегодня вечером, мы оба сделаем это сегодня вечером, здесь для этого масса возможностей – клубы, бары, улицы. Было еще довольно рано, часов одиннадцать, наверно. И тут я принялась гадать, что же это за дело такое, которое он действительно не хотел делать. Поэтому я спросила что-то в этом роде, ты, мол, уверен, что хочешь этого? Я имею в виду, что я знала, чего он хочет от меня: чтобы я пошла и занялась с кем-нибудь сексом или что-нибудь в этом роде. Довольно предсказуемо. Ну, он и сказал: знаешь, о чем я собирался попросить тебя? Я ответила: да, ты хочешь, чтоб я пошла и трахнулась с кем-нибудь. И он сказал: верно. Все, что мне нужно, – чтобы это был кто-то совершенно неожиданный. Ты должна удивить меня, ты должна по-настоящему удивить меня. Он сказал: понимаешь, этим человеком не может быть коридорный в гостинице или один из продюсеров или ребят со студии тут, наверху. Потом он сказал, что это не может быть и женщина, это не будет считаться. Должен быть мужчина. Я хочу сказать, психология всего этого вполне очевидна, я понимаю, но дело в том, что если ты на самом деле собираешься сыграть в такую игру, то это становится весьма интересным, это начинает возбуждать, что ли. Может, я не умею это объяснить. Ну, как бы там ни было, я согласилась. Трахнуться. Но тогда и он должен что-нибудь сделать для меня. Я не собиралась просить его пойти и заняться сексом с какой-нибудь женщиной, это было слишком просто, это ничего не стоило. Тогда я было решила попросить его пойти и трахнуться с мужчиной, но тут я вспомнила про СПИД и побоялась. Я делала анализы на СПИД, слава богу, что все отрицательные. Кроме того, Саймон, вероятно, просто напился бы в стельку, а потом затрахал бы кого-нибудь до полного изнеможения в Ист-Сайде или что-нибудь в этом роде. Или пошел бы в какой-нибудь бар геев и просто… ну, ты знаешь что. Может, он и испытал бы омерзение, но это бы его не потрясло. Я решила придумать что-нибудь, что поразит его, может быть, даже окажется поучительным в каком-то отношении, так чтобы мы перестали играть в эти мудацкие игры друг с другом. Поэтому я вроде как решила, что это удобный случай, и тут меня осенило, и я сказала: хочу, чтобы он был сегодня ночью с кем-нибудь, когда этот человек – он или она – умрет. Я желаю, чтобы ты находился прямо там и даже, если это возможно, касался этого человека. А еще я сказала, что не хочу, чтобы он ушел и кого-нибудь задавил машиной или чем-нибудь, а чтоб действительно попал в какое-то место или ситуацию, ну вроде, может быть, палаты для безнадежных больных, что-то в этом роде, и просто побыл с кем-нибудь, когда этот кто-нибудь будет умирать. Я хочу сказать, что Саймон мог бы договориться, чтобы его пустили куда угодно. И когда я сказала ему это, это вроде бы поразило его, это как бы заставило его осознать, что раз он смог попросить меня торговать собой ради него, ради его прихоти, ради его развлечения, то я собираюсь дать сдачи, я собираюсь сыграть еще круче. И я думаю, это был единственный известный мне способ завоевать его уважение. Наши отношения не сдвинулись бы с мертвой точки, если бы он не зауважал меня. Ну, я все это ему и выдала, он с минуту помолчал, потом посмотрел на меня, и я увидела, что он все понял. Он видел, что я делаю, и принял вызов. Что ж, прекрасно! Он послал одного типа со студии в свой офис и велел принести два микровидеомагнитофона с проводами и маленькими батарейками, безумно дорогие штучки, и засунул одну в мою сумочку; он вырезал в ней отверстие и показал мне, как запускать ленту и начинать запись, когда я буду готова. Потом мы договорились встретиться там же на следующее утро в девять часов. Он покажет мне свою запись, а я ему свою. Учти, мы оба напились пьяными, были в раздражении и возбуждении. Он позвонил Билли из бара и велел ему заехать за ним. Билли – я полагаю, ты уже понял это по видеозаписям, – Билли был кем-то вроде его помощника, они вместе делали материал. Они прятали камеру в пальто Билли или где-то там еще. Короче говоря, Билли приехал и припарковался на улице, а потом они вместе уехали. А я была там. В какой-то момент я подумала, что вся эта затея идиотская, унизительная и смешная. И так оно и было. Но если бы я не довела это до конца, он бы взбесился. И у меня вроде было такое чувство, что я его разочаровываю. И себя тоже. Что, собственно, случилось бы, если бы я и не довела все это до конца, а он довел? Тогда дело было бы дрянь, получилось бы так, что я его обманула. Ну конечно, я подумала и о том, что все может получиться с точностью до наоборот. Я выйду, подцеплю какого-нибудь парня, пересплю с ним, а потом окажется, что Саймон ничего не сделал, отправился себе в клуб или что-нибудь еще в этом роде. Тут я начала размышлять об этом. В гостинице было полно туристов и бизнесменов, и все мужики как мужики. Я могла бы и пойти куда-нибудь и найти парня, но которого? Я имею в виду, найти какого-нибудь бывалого парня было раз плюнуть. Я подумала, что могла бы наведаться в один из баров, куда, как я знала, заходили некоторые из «Янки» после своих игр, но и в этом не было ничего особенного. Многие из этих парней не прочь поразвлечься. Все это я уже видела в Лос-Анджелесе. Я взяла такси и велела шоферу покатать меня по городу, а сама пыталась что-нибудь придумать. Я даже заставила его проехать мимо резиденции мэра, но все огни были погашены. В конце концов я просто-напросто вернулась в гостиницу. Мне пришло в голову посидеть в вестибюле и понаблюдать за входящими. Я просидела там, ну, может, полчаса. Ко мне подошли двое мужчин, и я поболтала с ними, выяснив, кто они такие. Они оказались вполне приятными бизнесменами из Филадельфии, или чиновниками из Вашингтона, или чем-то в этом роде. Я продолжала там сидеть, и тут появилась группа людей, энергичных и очень суетливых. Похоже, они освобождали кому-то дорогу. Я заметила, что парень за конторкой повесил телефонную трубку и подал знак рукой парочке других служащих гостиницы, я хочу сказать, они сильно нервничали, это было очевидно, и тут вошел этот громадный жирный человечище…

– Хоббс?

– Да. Но тогда я этого не знала. Все, что я смогла разглядеть, это то, что он был огромен и к тому же высок, а его костюм стоил, должно быть, никак не меньше десяти тысяч долларов. На голове у него был надет здоровенный котелок. Он даже не взглянул ни на конторку, ни на кого вообще, а прошествовал прямиком к лифту. Потом он исчез. Его люди зарегистрировались у стойки администратора и направились к другому лифту. Все стихло. Это продолжалось не более минуты. Он просто не мог ходить очень быстро и все же пробыл в вестибюле самое большее секунд пятнадцать. Я спросила одного из посыльных, кто это был. Он ответил – Хоббс, австралиец, которому принадлежат газеты по всему миру. Миллиардер, добавил он. Я помню это. Я переспросила: миллиардер? И он посмотрел на меня как на идиотку. Он всегда останавливается здесь, когда бывает в городе, добавил он. Тогда я сказала, что хочу кое-что узнать. А посыльный вдруг говорит: нет, мадам, ни в коем случае, не могу. И качает головой. И вы даже номера комнаты не знаете? – спрашиваю я. О, знаю, конечно, мадам, но не могу сказать. Я пообещала ему заплатить, если он скажет. Хватит об этом, заявил он, а то я могу остаться без работы. Пятьсот баксов, говорю. Он опять – нет, черт возьми, мадам. Тогда я ему – тысяча. А он в ответ: у вас нет тысячи. А вот и есть. Знаешь, Саймон делал такие деньги, что у нас при себе везде была чуть ли не тонна, просто так, на всякий случай. Я показала ему деньги. Он был смуглый, невозможно тощий, наверно, пакистанец или что-то в этом роде. Он назвал номер, сказал, это главный номер люкс, а где там спальня, он не знал. Я спросила, как узнать, правду ли он говорит, и он ответил, что если он лжет, я спущусь вниз, все расскажу управляющему и он потеряет работу. Звучало это вполне здраво, так что я дала ему деньги. Я рассчитывала, что поднимусь туда раньше, чем Хоббс отправится спать. Если он приехал из Англии или еще откуда-нибудь, тогда он действительно устал, а если с Западного побережья, то ляжет спать не сразу, а немного погодя. Я рассуждала примерно так, а еще хотела бы знать, что, черт возьми, поделывает Саймон. Так вот, я поднялась наверх и постучала в дверь. Она открылась, там торчал парень, говоривший по телефону. Я улыбнулась и сказала, что я к мистеру Хоббсу. Парень взглянул на меня и просто махнул рукой, чтобы я вошла. Это был большущий, ну просто огромный люкс, комнат, наверно, шесть. Парень знаком показал мне, чтобы я прошла в следующую комнату. Там сидел Хоббс и читал газету. Он сказал, ну, чем мы тут займемся, что-то в этом роде, ну, ты знаешь, а остальное ты вполне можешь представить сам или, по крайней мере, хоть что-нибудь из этого. Он бывал разным, и приятным в том числе.

– И ты засняла это на пленку?

– Это оказалось очень просто. Я положила сумочку на туалетный столик и включила камеру. Она работала бесшумно, и у нее был объектив «рыбий глаз». Она брала всю комнату.

Я ничего не сказал, только кивнул.

– Я вернулась в квартиру на следующее утро, и Саймон тут же вцепился в сумочку. Он вынул пленку и так никогда и не дал мне ее посмотреть. К тому же оказалось, что он и не думал выполнять свою часть уговора. – Она с горечью вздохнула. – Я ненавидела его за то, что со мной случилось, за то, что я зачем-то захотела сделать что-то. Я простояла под душем, наверно, часа три, не меньше, и сказала себе: больше никогда. Мы крупно поцапались из-за пленки, но он ее не вернул, а после того, как он просмотрел ее, мы на самом деле разругались в пух и прах. Чего он ждал? Позднее, после смерти Саймона, я думала найти эту запись в его коллекции, но ее там не оказалось.

– Ну почему я? – спросил я, пытаясь не поддаваться раздражению.

– О, ну я не знаю, – выдохнула Кэролайн, ее голос звучал устало и исповедально. – Я думала, может, хоть ты поможешь мне. Ну, просто посоветуешь что-нибудь, что ли. Я нанимала частных сыщиков, или как они там себя называют, и они не могут мне помочь. Я не знаю, где пленка. Я не знаю, я правда не знаю, что на ней такого ужасного.

Я пристально смотрел на нее.

– Все, что было между нами, понадобилось только для того, чтобы заставить меня помочь тебе найти эту запись?

– Ну…

– Скажи мне правду.

– Да.

Я посмотрел в сторону окна.

– Ты прощаешь меня? – спросила она.

– Нет. И себя тоже.

– Ты мне нравишься, Портер, мне нравится быть с тобой. Но я надеялась, что мне удастся заставить тебя помочь… Я хочу сказать, если я не найду эту пленку… Я полагала, что могу не обращать на нее внимания, просто не думать о Хоббсе. Смотри, у меня есть…

С этими словами она щелкнула выключателем настольной лампы и, нервно пошарив в ящике, вытащила связку документов по крупному долговому обязательству. Занимавшаяся этим адвокатская фирма находилась в Лондоне и имела крупную контору в Нью-Йорке.

– Я получила это на прошлой неделе, – сказала она. – А это еще раньше, и…

Дорогая миссис Краули,

Согласно нашему последнему уведомлению от 12 января, мы по-прежнему стремимся довести до вашего сведения всю серьезность этого вопроса. Ваше решительное нежелание позвонить в данную контору или ответить на прямые запросы мистера Хоббса вызывают большое беспокойство. Мы все еще придерживаемся того мнения, что вы владеете…

Ну и так далее.

– Почему бы тебе не нанять адвоката, чтобы он занимался всем этим? – спросил я. – У Саймона наверняка был поверенный, который распоряжался имуществом.

– Да.

– Значит, имелась полная отчетность по имуществу, не так ли?

– Да.

– Почему бы не попросить этого адвоката ответить Хоббсу? Напиши ему и объясни, что в момент смерти у Саймона не было никакой такой пленки, ну, что-нибудь в этом роде. Я хочу сказать, что это довольно простое дело.

– Я не хотела иметь дела с адвокатами. С этим имуществом все было так запутано. – Она взглянула на меня с надеждой и взяла за руку. – Пожалуйста, помоги мне, Портер.

Но я не чувствовал ничего, кроме затаенной ярости; я молча встал и пошел в ванную. Там я умылся и посмотрел в зеркало. Я уловил ложь в голосе Кэролайн, и, может быть, не один раз; так что мне хотелось внимательно обдумать то, что она мне рассказала. Но я устал, и голова кружилась от выпитого. И сейчас домашний очаг казался мне лучшим место в мире.


Наполеон сменился с дежурства и без своих впечатляющих пуговиц и воротничка превратился в простого парня в футболке, спящего в дешевой квартирке и видящего мрачные сны, навеянные депрессией. На его месте в вестибюле многоквартирного дома сидел старик с настолько отвисшими нижними веками, что казалось, он не спал лет двадцать—тридцать. Один из персонажей нью-йоркской ночи, словно сошедший с полотна Эдвада Хоппера. Он наблюдал, как я шел по коридору к выходу, мимо давешних лилий, несколько розовых лепестков которых теперь валялись на столе, намекая на то, что время, как всегда, предательски утекает. Он квакнул: «Такси, приятель?»

Я кивнул; его глаза казались слишком усталыми, чтобы оторваться от моего лица, тогда как рука проползла по истертой столешнице красного дерева к круглому медному выключателю, который он принялся дергать взад и вперед с раздражающей энергией, как человек, настойчиво возвещающий конец света. К этому времени я выбрался на улицу, там стояло такси, а кружащийся снег создавал светлый ореол; водитель прихлебывал кофе.

– Ну и холодина, приятель, – сказал он, когда я влез в машину. – Я говорю, ночь холодная.

– Угу.

– Ну, сейчас начнем реально зарабатывать.

Я мотнул головой в знак согласия. Из приемника лился спокойный джаз, нежный и убаюкивающий, и я плотно запахнул пальто и сонно откинулся на спинку сиденья. Я был измучен и непонятно почему встревожен. Было около пяти утра. Таксист тронулся с места, вливаясь в редкий поток машин, и бросил взгляд в зеркало:

– У вас там сзади все в порядке?

– Ааа, и да, и нет.

– И да, и нет? Уж не собираетесь ли вы тут меня обгадить или еще чего, а? Мне как-то раз попался парень с сердечным приступом. Мало не показалось, доложу я вам.

Такси плавно катило мимо просвечивавших сквозь снежную завесу огней светофоров, мимо редких теней, бредущих, сгорбившись, по белым тротуарам, по городу, приснившемуся во сне городу, в котором никогда не наступит утро. Я следил, как водитель меняет полосы движения, не сигналя. Внутренность такси заливал голубоватый свет, из приемника еле слышно доносилось соло саксофона. Вся эта ночь казалась мне невероятной, невероятной и реальной. Мы проплыли мимо белого безразмерного лимузина. Парни в нем – юнги или футболисты из школьной команды – сняли рубашки и высовывались из окон и сидели на крыше. «Вы только посмотрите на этих гаденышей», – пробормотал таксист.

Мы остановились в двух шагах от моей кирпичной стены. Улица была тиха и безлюдна. Я расплатился с водителем и, тяжело ступая, побрел к воротам. Подняв глаза, я увидел, как футах в десяти резко остановилась машина. Из нее выпрыгнули двое мужчин в дорогих шерстяных пальто, один, я помню, был без шляпы. Мне не понравился их интерес ко мне, и я достал ключ.

– Рен!

Я не успел запереть калитку, как они оказались рядом со мной. Тот, что покрупнее, просунул ногу в створ калитки. По виду они походили на бизнесменов и точно не копы. Никто не мог видеть меня в тоннеле.

– Чем могу быть вам полезен, парни, в этот дивный вечер?

– Отдай нам кассету.

Снег заставлял меня часто моргать.

– У меня ее еще нет.

– Кассета у тебя в пальто.

Я был поражен.

– Это не та.

– Сейчас же отдай нам кассету, и все будет в порядке.

Тот тип, что был ближе ко мне, что-то выхватил из-под пальто и замахнулся на меня. Я отпрыгнул назад, но потерял равновесие и упал. Другой ударил меня между ног, и я мгновенно обделался, а кал так и остался прямо у меня в брюках. После чего я отправился в нокдаун, глубокий нокдаун. Рука в перчатке уперлась мне сзади в шею, прижимая правую щеку к холодной кирпичной дорожке. Они обшарили пальто и забрали пленку.

Над самым моим ухом раздался голос:

– Эй, Рен, ты – вонючий засранец, понял?

Я услышал шипение аэрозольного баллончика, а затем мой левый глаз, нос и горло обожгла боль, рот превратился в огромное дыхательное отверстие, и, корчась, я слышал собственные завывания, доносившиеся словно издалека. Они нанесли мне еще несколько ударов – раз по голове, пару раз в живот и еще раз по яйцам, а я, изо всех сил сжавших в клубок, умолял о пощаде, и каждый звук громко прокатывался по тоннелю. Ответа не последовало, и, в ожидании новых ударов, я сжался еще сильнее, закрыв голову и подтянув ноги к груди. И вдруг я понял, что ничего не происходит. В мой правый глаз, тот, что был прижат к холодному кирпичу, газа попало немного, так что я сумел приоткрыть его до размеров слезящейся и моргающей щелки и начал подползать к открытой калитке. До нее было от силы футов шесть. Мне хотелось плакать. Я пытался ползти дальше, но не продвинулся ни на шаг. Многие части моего тела нуждались во внимании. Я рухнул на живот. В конце концов мне удалось осторожно придать былую форму яйцам, убедившись заодно, что они более или менее на месте. Я перекатился на спину, чувствуя, как экскременты перемещаются у меня в штанах. Жжение в носу почти прекратилось. Я снова заставил все тот же правый глаз открыться и посмотреть с водянистой ясностью сквозь открытую калитку в январское небо, где одна припозднившаяся звезда мерцала на фоне рассеивающейся тьмы, холодная и прекрасная. Это был как раз тот момент, когда ночь уступает место дню. Все еще падал снег. Мне было видно, как его заносит во входной тоннель и он садится на рукав моего пальто. Я ощущал его на щеке, на ресницах. Я вспомнил, что рассказал Кэролайн о том, как в снегу нашли мертвеца. Шел снег, но я не был покойником. И у меня все будет отлично. В общем, я слишком много пил, занимался черт знает чем и был избит, но чувствовал себя превосходно. Да, я буду чувствовать себя превосходно через несколько минут. Но странная штука минуты. Ничего не делаешь, а они проходят. Ничего не делаешь, просто лежишь себе на выложенной кирпичом дорожке, да и калитка все еще открыта, в шерстяном пальто довольно тепло, лицо замерзло, лежишь и ждешь чего-то, возможно, ответа. Я очень надеялся, что мои яйца не перестанут действовать. Теперь я понял, что больше не владею ситуацией. События проносились мимо и надо мной. Я испытывал какую-то тревогу, а это означало, что все, что сейчас было плохо, скоро станет еще хуже.

Потом за воротами остановилась машина. Мне был слышен шум работающего двигателя. Дверь открылась, звук шагов по снегу, шаги все ближе и ближе, звуки отчетливо раздаются в неподвижном холодном воздухе. Калитка осталась незапертой. Неужели эти люди возвращаются? Я изо всех сил пытался подняться. Безрезультатно. Руки совершенно онемели. Звук шагов все приближался. Ну, вставай же, пьяная тварь, спасай свою шкуру! Будь героем. Шаги. Один человек. Я кое-как встал на колени.

– Пожалуйста, – выкрикнул я.

Ответа не последовало. Что-то влетело через открытую калитку и ударило меня в грудь. Я грохнулся на землю.

Газета. Первая страница. ПОРТЕР РЕН. «ДНЕВНИК СУМАСШЕДШЕГО».

* * *

Доброе утро! У вас разъяренная жена, кровь в моче и еще та история в газете. Но после того, как Лайза бросила на меня ледяной взгляд, направляясь к выходной двери вместе с Салли, я не мог думать об этих вещах. Нет, Хоббсу определенно не стоило посылать двух своих бизнесменов. Нетрудно догадаться, что, поняв, что к ним попала не та видеопленка, они не преминут устроить еще что-нибудь похлеще. Известно ли им, что именно теперь, когда Лайза ушла и Джозефины с Томми тоже нет, я один в доме? И как они узнали, что у меня с собой видеопленка? После того, как я вышел из Малайзийского банка и за исключением того короткого промежутка, в течение которого пленка была спрятана дома, она оставалась в кармане моего пальто. Я никогда не доставал ее оттуда на людях и никому не показывал. Мне пришло в голову, что Кэролайн лгала насчет Хоббса и насчет почти всего остального и позвонила Хоббсу или Кэмпбеллу или двум сотрудникам и сообщила, что я с видеопленкой еду вниз в лифте. В конце концов ей единственной было известно, что она лежит у меня в кармане. Но после нашей долгой беседы предыдущей ночью я не был готов поверить в подобное; это не имело смысла. Возможно, Хоббс прослушивал ее квартиру с помощью установленных в ней потайных микрофонов. Это было слегка притянуто за уши, хотя и возможно. Можно подкупить администрацию дома и попасть внутрь. Очевидно, швейцарам уже заплатили и они следили за входящими и выходящими людьми – просто это не было очевидным для меня. Потом я вспомнил, что вынимал пленку из кармана, пока ехал в лифте наверх, чтобы убедиться, что это не одна из пленок Салли. В таком крутом здании, как дом Кэролайн, в лифте наверняка была скрытая камера внутренней системы видеонаблюдения, которой при необходимости можно воспользоваться для слежки. Они видели, как я поднимался, вероятно, заметили, как я глупо улыбнулся пожилой женщине, вышедшей на третьем этаже, а затем сунул руку в карман пальто за кассетой. А значит, это был вопрос всего лишь телефонного звонка. Поджидали ли они меня у дома, рассчитывая завладеть ею, когда я выйду из такси? Это не имело смысла: я мог запросто оставить кассету у Кэролайн.

От этой последней мысли мне хотелось завыть. Как им пришло в голову следовать за мной? Они должны были сначала нанести визит Кэролайн. Я позвонил ей и ждал ответа, слушая гудки. Пять, десять, пятнадцать мерзких гудков. Было одиннадцать тридцать утра. Кэролайн не включила автоответчик. Я подождал еще пятнадцать гудков. И тут, когда я уже было собрался повесть трубку, на другом конце провода ее подняли.

– Да?

– Кэролайн?

– Что? – Я не узнал ее голос – глухой, полный ненависти, гораздо грубее, чем я когда-нибудь слышал.

– Это Портер.

– Да?

– Я тебя разбудил?

– Да. И я не желаю, черт побери, чтобы кто-нибудь трезвонил по восемьсот раз, когда я сплю.

– Привет, это…

– Позвони мне позже.

Она грохнула трубку. Я тут же судорожно нажал кнопку повторного набора. Она сняла трубку, но ничего не сказала.

– Кто-нибудь заходил поискать…

– Да. Я сказала, что у меня ее нет.

– Они ушли?

– Ну, сначала они мне не поверили.

– А потом?

– А потом поверили. Им для этого хватило всего лишь пары минут. Эти сволочи могли бы меня убить. – Она тревожно всхлипнула. – Теперь ты понимаешь, почему я так боюсь Хоббса. После их ухода я чуть не позвонила тебе.

– Но у тебя нет моего домашнего номера, – напомнил я.

– Странно. – Ее голос звучал горько. – Но я беспокоилась. Я проверяла по справочной.

– Телефон не включен в телефонную книгу.

– Да. Совершенно недосягаем.

Нужно было изменить характер разговора, а то она снова бросила бы трубку. Мне не приходило в голову ничего оригинального.

– Ладно, почему ты так злишься на меня?

– Почему? Ты еще спрашиваешь почему? – взвилась она. – Да потому что до тебя только полдвенадцатого утра дошло, что у меня, возможно, возникли некоторые затруднения. Ты, вероятно, раскладывал чертовы сахарные кукурузные хлопья и лил молочко в мисочки для кашки своим детишкам и целовал на прощание свою очаровательную женушку, отправляясь на работу, а я в это время могла бы валяться на кухне мертвой с ножом в шее!

– Да, такое вполне могло случиться.

– Ну?

– Но ведь не случилось же.

– Тогда что же, черт возьми, так задержало тебя?

– Мне пришлось объяснить жене, почему я не хочу завтракать.

– Что? – заорала она. – Это все?

– Еще мне пришлось объяснять, почему в нашей постели оказалась кровь, кровь на снегу у дома, в лопнувших капиллярах моего левого глаза, на волосах, на рубашке, на галстуке и в унитазе.

– Ох, вот черт!

– Вот именно!

– Заткнись!

– Я полагаю, мне действительно придется заткнуться на несколько дней, пока моя яичница не превратится снова в яйца.

Она рассмеялась:

– У тебя все в порядке?

На моем туалетном столике стояла фотография Лайзы. Я взял ее в руки.

– Я трюхаю на трех колесах, но со мной все в порядке.

– Ну и хорошо. – Она вздохнула, и я услышал, что она закурила. – Что ты сказал жене?

– Я сказал, что трое парней набросились на меня и отняли деньги.

– И она поверила тебе?

– Не знаю.

Я слышал, как она выдыхает дым. «Я никогда бы не смогла снова выйти замуж».

– А как же Чарли? Что с этим недотепой?

– С этим недотепой? Ну…

– Подожди, давай поговорим о пленке, которая нужна Хоббсу.

– Давай.

– Скажи мне наконец правду – ты действительно не знаешь, где она или у кого?

– Не знаю, – прошептала она. – Понятия не имею.

– Ты можешь солгать мне еще миллион раз в других вещах, но, пожалуйста, на этот раз скажи мне правду.

– Я готова.

– Отлично. Что Саймон делал со своими записями?

– Таскал их с собой повсюду, оставлял в своей машине, они были с ним в Лос-Анджелесе и в его офисе здесь. Ну не знаю я, не знаю.

– Следовательно, кто-нибудь мог бы сделать копию?

– Думаю, это возможно. Но он не терял вещей. Он был безалаберным, но ничего не терял. К тому же он здорово ревновал меня, поэтому просто не допустил бы, чтобы именно та пленка ходила по рукам.

– Что на ней заснято?

– Уф…

– Предполагаю, что это вы с Хоббсом трахаетесь, что-нибудь вроде этого?

– Но я действительно никогда не видела эту пленку. Мы не… ну, главным образом мы просто разговаривали.

– Что в ней самое компрометирующее? Я имею в виду Хоббса.

– Не знаю. Правда мы в основном просто разговаривали. Пустая болтовня между девушкой и австралийским миллиардером – типичный, видишь ли, случай.

Это было скверно.

– Кто заправляет всеми делами Саймона?

– Адвокаты.

– Это сложно?

– Очень.

– Здесь, в городе?

– Да.

– У него есть состояние?

– Ну…

Она явно темнила, не будучи уверенной, стоит ли рассказывать мне о финансовой структуре своей жизни.

– Кэролайн, я уже знаю, что твоя квартира принадлежит доверительному фонду, который распоряжается от имени Саймона, и что она стоит два и три десятых миллиона долларов. Между прочим, ежегодные налоги на нее составляют девяносто тысяч.

– Откуда ты все это знаешь?

– Репортеры знают все. Итак, я хочу просмотреть распоряжения Саймона в адвокатской фирме. Ну, скажем, сегодня в час дня. Позвони им, пожалуйста, объединим усилия.

Она сообщила мне название фирмы.

– Одна из лучших.

– Не понимаю, чем может помочь адвокатская фирма, – сказала она. – Это просто куча счетов и бумаг.

– Ну что ж, взгляни на это дело так: ты сняла что-то на пленку, потом Саймон ее забрал. Если бы он ее уничтожил, у нас не было бы сейчас неприятностей. Если бы он отдал ее, это, по твоим словам, противоречило бы его характеру. У него не было причин продавать ее, денег ему хватало с избытком. По-моему, это означает, что он сохранил пленку, он ею дорожил. Быть может, в своем финансовом плане он сделал…

Кэролайн рассмеялась:

– Саймон? Да он ничегошеньки не мог держать в порядке. Он ужасно относился к деньгам. Ничего в этом не смыслил.

– А ты-то сама что-нибудь смыслишь в денежных делах?

– Нет, но я сразу вижу, если кто-то смыслит.

– Например?

– Например, Чарли, – быстро ответила она.

– Понимаю. Это, несомненно, еще одна причина выйти за него замуж. – Это был идиотский разговор; я валялся в своей спальне, смотрел на фотографию жены и слушал женщину, с которой спал, как она сравнивала своего покойного мужа с женихом. – Возможно, фирма оплачивает сейф для хранения ценностей или что-нибудь, о чем ты не знаешь.

– Возможно.

В ее ответе слышались сомнение и нежелание иметь дело с юридической фирмой.

– Почему ты сама не распоряжаешься деньгами? – продолжал настойчиво расспрашивать я. – Я хочу сказать, они могли бы обокрасть тебя подчистую, понимаешь?

– Ты думаешь?

– Конечно, они на этом собаку съели.

Это подействовало. Время – час. Угол Пятой авеню и Сорок девятой улицы.

– Как я тебя узнаю? – спросила Кэролайн.

Шутки. Мы по-прежнему шутили.


Я стоял на парадном крыльце, наблюдая за паром, образующимся на холоде от моего дыхания, и прикидывал, каких неприятностей мне следовало вскоре ожидать. Мне определенно предстоит крупный разговор с Хэлом Фицджеральдом. Наверно, и с Хоббсом у меня скоро состоится неприятная беседа. Однако я надеюсь, что хотя бы мы с Лайзой обойдемся без такого разговора. Возможно, мужчинам нравится стоять на крыльце, размышляя о скверных новостях; возможно, во время оно какой-нибудь фермер – противник отделения американских колоний от Англии стоял на этом же самом крыльце или на том, что находилось на этом месте ранее, прилаживая свои деревянные челюсти или почесывая сифилитическую промежность и терзаясь по поводу революции, и смотрел свысока на грунтовую дорогу или поле и видел, как генерал Джордж Вашингтон проезжает мимо верхом на лошади. История пожирает лучших из них. У меня болели пах, ребра и голова, но как после игры в футбол; после нее все чертовски болит, но испытываешь тайное удовольствие. Боль напоминает вам, что вы трехмерны и занимаете место во вселенной, вы – некто, с кем миру приходится считаться. С другой стороны, я совершенно не хотел общаться с миром со своего парадного крыльца. Двое деловых ребят могли вернуться, а за моей стеной никто не увидит и не услышит, что они будут делать. Они знали, где я живу.

Поэтому я решил провернуть одно небольшое дельце, прежде чем отправиться в адвокатскую фирму Кэролайн. Я проковылял по дорожке, по тоннелю и через калитку и завернул за угол Восьмой авеню. Шел ли кто-нибудь за мной по пятам? Наверняка существовал способ выяснить это. Я нырнул в один из тех книжных магазинов, торгующих альтернативными видеокомиксами, которые специализируются на японской мультипликационной порнографии. Я пробыл в магазине несколько минут, купил дешевый видеомагнитофон, содрал упаковку и этикетку, выбросил мусор и вышел с видеомагнитофоном в руках. Потом я отправился в гастроном и попросил бумажный пакет; меня могли видеть выходящим из гастронома на зимнее солнышко и запихивающим видеомагнитофон в бумажный пакет, который я сунул под мышку; так я брел в течение минут пятнадцати прочь от своего квартала.

Этот ресторанчик был скромным заведением с кафельным полом, влажным от снега, и тесно стоявшими маленькими столиками. Его постоянную клиентуру составлял главным образом персонал расположенных неподалеку крупных галерей или туристы, желавшие видеть персонал расположенных неподалеку крупных галерей. В баре торчал мужик в костюме с прической «конский хвост» лет, наверное, сорока пяти. Я точно разговаривал с ним дважды; у него имелась одна история, которую он рассказывал туристам и которая начиналась так: «Этот город, позвольте вам заметить, этот город бросает тебе вызов, парень. Он, черт подери, все время бросает тебе вызов. Так-то вот. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как какой-нибудь туз поманит тебя пальчиком. Да что там, и со мной случилось такое, давно, правда, еще в восемьдесят седьмом. Я тогда был не последней спицей в колеснице Моргана Стелли». В этом заведении на стене были развешаны лицензии на алкогольные напитки, восходившие к 1883 году. Там много говорили об искусстве, и все эти разговоры вертелись вокруг денег. Я набрал номер нью-йоркского офиса Хоббса из телефона-автомата. Три передачи через последовательные ряды секретарей. Мне сообщили, что он в Бразилии. Но я уже беседовал с мэрами, сенаторами и бандитами; до «шишек» всегда можно добраться; это просто вопрос того, кто сегодня сидит на телефонах. Я повесил трубку, перезвонил и попросил к телефону Кэмпбелла. «Я его сосед по дому. Ничего особо важного, – сказал я, – просто наш дом горит, и я подумал, что ему, быть может, это небезразлично».

Это сработало.

– Кэмпбелл, – сказал я, когда он подошел, – пленка, которую ваши парни отняли у меня прошлой ночью, вовсе не та, которая нужна Хоббсу. Сейчас, вероятно, вам это уже известно. Это пленка с полицейским, получившим неслабый удар. Так вот, копы знают об этой пленке. И она им нужна. Я собираюсь рассказать им, что она у вас и что вы отобрали ее у меня.

Паузы для размышлений не последовало.

– Мистер Рен, меня не интересует ваша весьма странная история. Между тем сегодня я очень занят и…

– Послушайте вы, несчастный британский идиот! Вы не знаете полицейское управление города Нью-Йорка. Все, что мне нужно сделать, это сообщить им, что пленка с избитым копом у ваших болванов, и это их весьма порадует. Они любят разбираться с парнями в костюмчиках. Это классовая война. Помощник комиссара полиции знает о пленке. Нужен всего один телефонный звонок, чтобы он узнал, что она у вас. А потом об этой истории узнают все. Особенно другие газеты в Нью-Йорке.

– Значит, у нас сложится очень интересная ситуация, мистер Рен. – Кэмпбелл говорил с тихой яростью человека, которому платили большие деньги за то, чтобы возвращать проблемы тем, кто их создавал. – Получится, что владелец вашей газеты возбудит против одного из своих бывших обозревателей дело о диффамации. И выиграет его. Он будет также преследовать судебным порядком любую другую газету, которая наймет этого обозревателя, чтобы он поведал свою клеветническую историю. Но опять-таки все это, как говорится, пустая болтовня, потому что я убежден, что дело не дойдет до такого несчастливого финала. Я полагаю, что вы проявите благоразумие и осторожность.

– Верните мне пленку, Кэмпбелл. И передайте Хоббсу, что мне на вас положить.

– Насколько я могу судить, нам нечего больше обсуждать в данном случае, мистер Рен. – И он повесил трубку.

Я бросил в автомат еще один четвертак и позвонил Хэлу Фицджеральду:

– Нам надо поговорить, Хэл. У меня возникла проблема.

– Проблемы проблемами! Пленка все еще у тебя?

– Нет.

– Где ты находишься?

Я объяснил ему, затем попросил у официантки место у окна. Я вышел из ресторана и мимоходом бросил бумажный пакет с видеомагнитофоном в мусорную урну на углу. Не оглядываясь назад, я вернулся в ресторан, заметив мельком, как солнечный свет падает на окно. Мне будет удобно смотреть наружу, но с другой стороны улицы никто не разглядит меня, сидящего в ресторане. Со своего места я наблюдал со слетающимися на ланч ранними пташками. Кто-то из них уселся рядом с мужиком с «конским хвостом», созерцавшим дымок своей сигареты.

Через двадцать минут полицейский автомобиль без опознавательных знаков, на заднем сиденье которого сидел Хэл, остановился перед рестораном. Я следил, как он выходит из машины; он закрыл дверцу и поправил галстук. Эту привычку он приобрел, поднимаясь по служебной лестнице. С годами он становился франтом; скоро появятся итальянские мягкие кожаные туфли типа мокасин и рубашки с монограммой. Мы обменялись рукопожатием без особого энтузиазма.

– Мне удалось сюда добраться вроде бы, – он высунул запястье из рукава и взглянул на крупные золотые часы, – вроде бы за сорок пять минут.

– Возьми чили.

– Да. Хорошо, слушай, эта история с пленкой? Нам нужна эта пленка, Портер.

– Это мне нужна пленка.

– Что, кто-то отнял ее у тебя?

Я кивнул:

– Вчера ночью. Они приняли ее за нечто другое. Они думали, это другая пленка.

– Они отобрали ее прямо у тебя?

Я бросил взгляд на улицу. Если за мной кто-нибудь следил, то он наверняка видел, что я что-то положил в мусорный ящик.

– Да.

– Как они это сделали, показали тебе пушку?

– Они показали мне и пушку, и свои ботинки.

– Избили?

– Я кивнул:

– Со мной-то все обошлось.

– А что на другой пленке?

– Вряд ли это представляет для вас интерес. Я имею в виду, с профессиональной точки зрения.

– Кто-то трахается?

– Может быть, точно не знаю.

– Я всегда интересовался траханьем.

– Мы заказали чили.

– Ты их знаешь?

– Более или менее.

– Кто они?

– Я не могу ввязываться в это.

– Не можешь?

– Нет, Хэл, не могу.

– Мне необходима эта пленка.

– Когда я раздобуду ту, другую вещь, ту самую другую пленку, я смогу обменять ее на эту, с Феллоузом. Они вернут ее мне. Им она не нужна.

– Ты видел запись с Феллоузом?

– Да.

– Может, ты мне скажешь точно, что там заснято?

– Здоровенный белый бугай ударил Феллоуза бейсбольной битой и убежал.

– Что еще?

– Он бежал прямо на камеру.

– Дальше.

– Блондин лет двадцати восьми—тридцати. Здоровенный амбал. Все произошло очень быстро. Я видел запись только один раз. Вашим парням пришлось бы…

– Они перевели бы эту запись на стандартную пленку, и все. Они бы разобрались, что к чему. А ты не мог бы опознать кого-нибудь по картотеке?

– Нет. Все произошло очень быстро.

– Нам нужна эта пленка.

Рядом с мусорной урной стоял мужчина в костюме. Он вполне мог быть одним из участников ночного представления.

– Посмотрим, как пойдут дела через неделю, – сказал я.

– Портер, ты не понимаешь. Я должен вернуться туда с чем-нибудь.

– Пять дней.

– Три.

Тот тип запустил руку в урну, касаясь мусора рукавом своего элегантного костюма. Быстро опустившись на колени, он завладел бумажным пакетом и удалился.

– Я делаю все, что могу, Хэл, – промямлил я. – Тут на меня сильно жмут.

– Ну уж нет, Портер, я не желаю начинать разговор о нажиме. – Хэл подался вперед над своей порцией чили. Если бы он захотел, у него вмиг нашлись бы детективы, которые за пятнадцать минут обыскали бы мои водосточные трубы. – Ты, черт побери, звонишь нам и сообщаешь, что у тебя есть пленка, раскрывающая картину убийства Феллоуза, и ты можешь ее нам отдать, а потом вдруг заявляешь, что не можешь ее отдать. Уж очень запутанно получается. Я хочу сказать, что поручился за тебя, сказал, знаете, этот парень хорошо относится к копам, он честный и все такое прочее, а теперь дело обрастает сложностями. Это выставляет меня в дурном свете и даже компрометирует, а я не таков. Знаешь, приятель, все, что я сделал, так это снял трубку, когда ты позвонил; потом, естественно, пошел к своему начальнику, у которого своих проблем невпроворот, ты, надеюсь, и сам это понимаешь; я сообщаю ему что-то хорошее, ободряю его, мы собираемся схватить подонка, который убил полицейского Феллоуза пару лет тому назад; это отличная новость для копов и детективов, которые по-прежнему занимаются этим делом. Благотворительная ассоциация патрульных считает, что было ассигновано достаточно средств, потому что это – один из пятидесяти восьми пустячков, которые им досаждают. Я хочу сказать, у нас тут убили молоденького парнишку в районе патрулирования неделю назад, и отчасти из-за неисправной работы радио, понятно?

Я утвердительно кивнул.

– Ты должен понять: после того, как ты рассказал мне все это, я, естественно, отправился к своему начальнику и сообщил ему хорошую новость, и тут мне придется снова топать к нему и сообщать плохую? Уж больно сложно. Он посмотрит на меня так, словно вот-вот вырвет мои несчастные глаза и, может, даже проглотит их, доволен? Ты не понимаешь, что такое бюджетный пресс. У Джулиани вообще денег нет ни хрена; Динкинс отдал их профсоюзу учителей. Так что потом я начну ему мозги пудрить, извините, мол, произошла задержка, у моего парня возникло что-то вроде небольшой проблемы, была какая-то другая пленка, где кто-то кого-то трахает, и эти пленки перепутались, и поэтому мы в конце концов, возможно, так и не получим пленку с Феллоузом? Ты думаешь, это кончится добром? Ничего подобного. Тебе известно любимое выражение моего начальника? Изволь, он повторяет его все время, он говорит: «Извинениями кошку не накормишь». Вот так-то вот. «Извинениями кошку не накормишь». Я явлюсь к нему ни с чем, и он наверняка скажет это мне.

– Хэл…

– Нет-нет, это ты меня послушай. Не считай меня другом, Портер. – Он размахивал у меня перед носом руками так, словно приказывал самолету не приземляться. – Вот что важно. Считай меня растертым плевком. Это тебе поможет. Я по другую сторону черты. Я хочу сказать, ты знаешь, что бывает, когда подается сигнал десять-тринадцать? Когда застрелен полицейский? Радио замолкает, болтовня прекращается. Становится чертовски торжественно и тихо. Потом копы начинают выходить на связь – выяснили что-нибудь, поймали этого подонка?

– Я все это знаю, Хэл.

– Ты знаешь, но не чувствуешь этого. Ты не коп, Портер, Ты не знаешь жизни. – Я знал, что он должен сказать все это; это было частью переговорного процесса. – Ты не знаешь, что такое преданность, Портер.

Я вытер мисочку куском хлеба.

– Расскажи-ка мне поподробней о том, чего я не понимаю.

– А тебе известно, что коп может уйти в отставку, оставить свой значок в специальном хранилище, а потом распорядиться так, чтобы его значок носил его сын или внук? И на самом деле несколько парней ходят со значками с трехзначными номерами, значками, которым, может быть, лет сто. Это ведь кое-что значит, а? Это в жизни. Коп нанимается на службу, он знает свое дело. Копы ненавидят друг друга, белые ненавидят черных, черные ненавидят белых, мужчины ненавидят женщин, мужики ненавидят гомосексуалистов. Система пропитана этой проклятой ненавистью. Кабинетные парни ненавидят патрульных, и наоборот. У нас постоянно эдакий иерархический стресс; куда ни глянь, всюду коррупция, у нас трения между профсоюзом и командованием, мы испытываем всяческое давление и ненависть, будь они неладны, но, черт подери, Портер, есть же, мать их, и преданность! Любому полицейскому из этих мест известно, что за много лет где-то около восьмисот копов были убиты на посту, и каждое такое убийство раскрывается! У нас сейчас всего два нераскрытых случая, включая Феллоуза. И мы их обязательно раскроем! Оба, раньше или позже! Не промахнемся и не спустим на тормозах. Это как камень на шее, Портер. Это висит на мне, это висит на тебе. Это единственное, что я действительно могу сделать в этой ситуации. Игра уже началась, понимаешь? А теперь ты хочешь притормозить ее, перевести часы? Не выйдет. Тебе придется взять трудный мяч. Двенадцатиметровый удар и всего три секунды времени. И не моя вина, если это кажется почти невозможным. Усек? Кое-кто из этих начальников полицейских округов тертые калачи, и они гроша ломаного не дадут за такого человека, как ты. Для них это война, и она будет продолжаться всегда. Я не всегда могу управлять ими, этими ребятами. Я имею в виду вот что: ты говоришь мне, что кассеты у тебя нет, но если завтра копы обнаружат у тебя в портфеле наркотики, я ничего не смогу с этим поделать. И да поможет тебе Бог, если мой человек выложит все Джулиани. Будем надеяться, что этого не случится. Если тебе приспичит помолиться, молись об этом. – Хэл отправил в рот ложку чили. – Это слишком серьезно, Портер, и развивается слишком быстро. Я хочу сказать, что согласен с этой теорией насчет того, что общество в самом деле идет на рысях.

– В самом деле?

– Если не контролировать свою скорость, попадешь в беду.

– Звучит весьма разумно.

– Подумай об этом.

– Непременно.

Он встал, швырнул салфетку на стол и взглянул на часы.

– Пять дней.

– Три, Портер, три.

– Мне нужно пять, в крайнем случае четыре.

– Три.

Он сверлил меня взглядом.

– Ладно, – сказал я. – Пусть будет три.


В вестибюле адвокатской фирмы стояла жена руководящего работника. Туфли лодочки, жемчуг, шерстяной костюм. Кэролайн. Косметика и аксессуары были выдержаны в строгом стиле. Вид невозмутимый и сверхрассудительный. Я думаю, она даже сменила наручные часы. Передо мной, без сомнения, было видение, на котором хотел жениться Чарли, а не женщина, которая напивалась до потери сознания, пока ее трахал Волшебник Джонсон.

Нас проводили в кабинет, недостаточно большой, чтобы быть кабинетом владельца фирмы, где мы оказались лицом к лицу с Джейн Чжун, адвокатом, управляющим имуществом Саймона Краули.

Кэролайн представила меня, и я заметил, как насторожилась Джейн Чжун.

– В каком качестве он здесь присутствует? В качестве репортера?

– Просто в качестве друга, – ответила Кэролайн.

– И у него нет финансовой заинтересованности в этом имуществе?

– Ни малейшей.

– Вообще никакой, – подтвердил я.

Джейн Чжун села за письменный стол, и я понял, что она снова вполне овладела собой. Она имела дело со всевозможными странными семейными соглашениями по имущественным вопросам, и мудрые «бороды» из адвокатской фирмы, несомненно, выбрали ее за такт и рассудительность.

– Как я уже упоминала по телефону, – начала Кэролайн, – мы здесь потому, что мне хотелось бы взглянуть на отчет о расходах по управлению имуществом, обо всех, даже мелких, издержках, ну и так далее.

– У меня есть распечатка. – Джейн Чжун протянула каждому из нас по пачке бумаг толщиной в полдюйма. – Как вы можете заметить, платежей довольно много.

Так оно и было на самом деле. Я бросил взгляд на первые:

«Салли Жиро Инк.», Нью-Йорк [служба связи с общественностью] $15 000,00

«Салли Жиро, Лим.», Лондон [служба связи с общественностью, Европа] $15 000,00

Лечебное учреждение по уходу за больными «Гринпарк», Квинс, Нью-Йорк [личное] $6 698,19

«Блумингдейлс», Нью-Йорк [личное] $3 227,03

«Рэго Парк Хиэринг Эйде, Инк.», Квинс, Нью-Йорк [личное] $1 267,08

Фотодубликаторы, Нью-Йорк [служебные расходы] $174,23

Налог на неакционерное предприятие города Нью-Йорка [налоги] $23 917,00

Услуги прачечной ФК [личное] $892,02

«Федерал Экспресс», Нью-Йорк [служебные расходы] $189,45

Обслуживание закладной в «Ситибэнк» [личное] $17 650,90

«Мясные продукты от Харви», Нью-Йорк [личное] $217,87

– К состоянию прибавляются доходы и авторские гонорары в результате постоянного лицензирования и повторного проката фильмов мистера Краули. – Джейн Чжун прищурилась, словно прислушиваясь к собственным словам. – Это поступления. Расходы включают затраты на содержание производства и деловые операции, взносы в платный интернат, где находится его отец, ежемесячные выплаты вам, Кэролайн, плата за квартиру, ну и так далее.

Кэролайн быстро просматривала длинную распечатку. Казалось, она была растеряна и даже потрясена. Помню, я тогда подумал, что она вряд ли способна разобраться во всех этих цифрах и записях.

– Все это очень сложно, – наконец проговорила она.

– А как насчет вещественного содержания имущества? – спросил я. – Есть какое-нибудь упоминание об этом в завещании Саймона?

– Нет, – ответила Чжун, – его завещание касается только состояния в целом, никакие конкретные объекты не упомянуты.

Я кивнул:

– Тогда давайте вернемся к распечатке.

Кэролайн вздохнула:

– Давайте.

Джейн Чжун раздраженно наблюдала за Кэролайн:

– Я в вашем распоряжении. Итак, у вас есть какие-нибудь конкретные вопросы?

Кэролайн уставилась на распечатку.

– Кэролайн! – окликнул я ее.

– Ну что же, кажется, здесь есть все, – сказала она с покорностью в голосе, словно смирившись с судьбой.

Я повернулся к Джейн Чжун:

– Мы пытаемся кое-что отыскать здесь, Джейн, поэтому мы сюда и пришли. Мы ищем свидетельства определенных деловых операций Саймона, когда он еще был жив.

– Пожалуй, мы можем… а могу я вас спросить, какого характера были эти операции или с кем он их вел?

– О нет, – сказал я.

Она взглянула на Кэролайн:

– Я ничего не понимаю.

Кэролайн выпрямилась:

– Просто я поручаю Портеру решать здесь все проблемы за меня. Все это, честно говоря, так утомительно.

Джейн снова повернулась ко мне:

– Мистер Рен, но я действительно не могу понять, что…

– Джейн, послушайте меня, я попробую вам все объяснить как можно понятнее. Мы, Кэролайн и я, ищем некоторые сведения, касающиеся Саймона. Нам позарез нужна эта информация, но мы не намерены сообщать вам зачем. Это наше личное дело. Уверяю вас, что наше расследование не навлечет неприятности на вашу адвокатскую фирму и не возложит на вас никакой ответственности, хотя, как мне кажется, если наши поиски не увенчаются успехом, это, возможно, создаст ответственность за его состояние. Так вот, мы действуем сейчас, можно сказать, наобум, поскольку толком не знаем, стоит ли дальше копаться в этих записях или нет; более того, мы даже не представляем, с чего начать. А сегодня нам хотелось бы посмотреть индивидуальные счета, полученные вашей фирмой по каждой статье этих колоссальных расходов, просто просмотреть каждый счет и попытаться понять…

Но она, даже не дослушав меня, покачала головой:

– Простите, это крайне необычно. Эти записи, вероятнее всего, уже в архиве, и потребуется немало времени, чтобы сделать подборку. Этой суммарной сводки расходов обычно вполне достаточно, чтобы установить…

– Почему бы вам просто не дать нам посмотреть исходные документы?

– Потому что нет…

– Нет чего?

Она прикрыла глаза, стараясь подавить раздражение.

– Все-таки это совершенно невероятно.

– Итак?

– Итак, мистер Рен, у нас существует определенная процедура, которую мы разрабатывали специально и довольно долго, чтобы достичь максимальной оперативности в нашей работе. Я уверена, что вы меня понимаете.

– Для фонда управления имуществом все это время подлежит включению в счет, так в чем же затруднение?

– Знаете, честно говоря, у меня весь день расписан, и я не смогу проследить…

– Следить нет никакой надобности. Все мы взрослые люди. Просто оставите нас в комнате с ящиками, а мы сами посмотрим.

– Извините, но столь необычное требование действительно должно рассматриваться комиссией по контролю деятельности имущественного отдела, которая заседает раз в месяц. – Она пожала плечами и улыбнулась. – Этот вопрос касается методов работы фирмы.

– Это потому, что я репортер?

– Нет.

Я посмотрел на Кэролайн:

– Ну что ж, теперь я собираюсь поговорить начистоту, разумеется, от твоего имени, Кэролайн. Ты согласна?

Она кивнула, и я снова повернулся к Джейн Чжун:

– Джейн, давайте сразу договоримся, что состояние Саймона Краули – это не типичное состояние. Говоря вашими же словами, это «совершенно необычное» состояние. Оно приносит деньги. Оно делает деньги для себя, для своих кредиторов, для присутствующей здесь Кэролайн и главное – с моей точки зрения – оно делает их для вашей фирмы, для вас. Когда вы, Джейн, покупаете зубную пасту, какая-то толика этих денег берется из состояния Саймона Краули. Мне кажется просто необъяснимым, что вы не хотите пойти навстречу вдове Саймона Краули.

– Мистер Рен, подобные угрозы бесполезны.

Я наклонился к самому уху Кэролайн и прошептал:

– Помнишь ту невероятно несговорчивую бабу, о которой ты мне рассказывала прошлой ночью?

– Кто? – переспросила она, удивленно вытаращив глаза.

– Ты, – сказал я. – Мне необходимо здесь ее разоблачить.

В ее голубых глазах появилось радостное удивление, но когда она повернулась к Джейн, ее лицо приняло холодное выражение.

– Джейн, помогите нам, или я передам состояние другой фирме.

Джейн издала сухой короткий смешок:

– Думаю, вы не представляете себе, насколько это сложно. Подобная процедура обычно занимает несколько лет. Вам придется подать ходатайство о…

– Нет, не придется, – прервала ее Кэролайн каким-то стервозным от нескрываемого раздражения голосом. – Я всего лишь позвоню своим знакомым в студию и скажу им, что в этой идиотской адвокатской фирме творится нечто незаконное и не будут ли они так любезны прислать этот идиотский чек прямо мне, чтобы я могла оплатить мои идиотские счета.

Через несколько минут я уже сидел в небольшом уставленном книжными стеллажами конференц-зале на другом этаже. Кэролайн, после нервной разрядки, решила покинуть контору, и мы договорились с ней встретиться через час в кафе неподалеку. Дверь зала отворилась, и через нее вкатилась уставленная ящиками ручная тележка, которую толкал появившийся вслед за ней рыжеволосый парень с прыщавым лицом.

– Приветствую вас, уважаемый клиент нашей почтенной фирмы, – сказал он, сложив руки вместе и отвешивая мне поклоны. – Меня зовут Боб Доул. Ох, нет, простите, не то. На самом деле я Рауль Мак-Карти.

– Как у рыжего парня могло появиться такое имя, как Рауль? – спросил я.

– А что такого? Моя мать, если хотите знать, в семидесятые годы жила в Верхнем Вест-Сайде.

– Понятно.

– Ну так! Вот то, что вам нужно. Здесь ценности за последний год.

– А где они были? – спросил я.

– О боже, они уже давно были… – Он закатил глаза. – Мы называем это место Сараем. Там складывается все старье.

– Ты что, юрист без диплома, так сказать, полуюрист?

– Полураб, хотите вы сказать. У Джейн есть три полураба. – Он начал ставить ящики на стол. – Я лично просто переставляю бумаги с места на место. Кучи бумаг в таком вот месте, я имею в виду Сарай. Там можно было бы снимать фильм о Фредди Крюгере. У нас тут на прошлой неделе на одного малого ящики свалились, так он чуть сразу коньки не откинул. Адвокаты туда никогда не ходят.

– Так уж и никогда? – спросил я.

– Да вы что, шутите, что ли? Это же Сарай.

– А как насчет компьютеров, сканеров для считывания документов и тому подобных штучек? – поинтересовался я. – Все ж таки новое тысячелетие.

Он воззрился на меня:

– Ну, вы точно шутите!

Я пожал плечами.

– Вам следовало бы понять, что все эти компьютерные файлы, во всяком случае, все важные, дублируются на бумаге. Все эти письма, ходатайства, заявления и документы об обнаружении фактов и все эти материалы по-прежнему пишут на бумаге. И масса этих файлов возвращается. У нас тут есть скоросшиватели с имеющими силу документами, которым по сорок лет. Но беда в том, что этот материал пропадает. У нас тут случилось одно маленькое приключеньице в прошлом месяце, когда уборщик случайно взял что-то около девяти ящиков с действительными досье да и выбросил их. – Рауль позволил себе хитро улыбнуться. – Им пришлось найти и грузовик, и мусорную свалку, а потом кодла мальчиков на побегушках отправилась на Стейтен-Айленд искать бумаги. Нам пришлось сделать уколы против дизентерии. У них нашелся парень с фронтальным погрузчиком, и все…

– Так вы нашли их?

Рауль подтянул штаны:

– Ara, под почти десятью миллионами использованных пеленок.

– Похоже, Джейн Чжун сильно нервничала по поводу этих документов.

– Как я уже говорил, в последнее время у нас была куча проблем. Материалы обычно не то чтобы действительно пропадают, они только как бы пропадают. Судите сами, у нас есть комната для регистрации и хранения документов и комната для перерегистрации документов, и дела могут застревать там на несколько недель…

Я отмахнулся от его излияний:

– Ладно, лучше скажи мне, а здесь что?

– Ну, в качестве вашего главного наемного работника на положении почти что раба я бы сказал, что здесь находится пачка счетов. Они подшиты в хронологическом порядке, но это как раз то, что надо.

– Кто фактически оплачивает счета? – спросил я.

– Ну, я.

– Ты выписываешь чек?

– Я выписываю требование на чек.

– Джейн сама здесь все проверяет?

Он посмотрел на дверь и немного понизил голос:

– По правде говоря, нет.

– Она предпочитает находиться где-нибудь в другом месте?

– Я думаю, ей все равно, где находиться.

– Итак, ты и есть тот парень, который занимается оформлением платежей из состояния Саймона Краули.

Рауль пожал плечами:

– Ага.

– Значит, ты.

– Так точно. В качестве полураба я выписываю счет на пятьдесят пять долларов в час, а фирма может переписать его и увеличить до трехсот десяти долларов в час, как будто это время потратил совладелец фирмы.

– Превосходно.

Он кивнул и открыл первый ящик:

– Вы хотите все их просмотреть?

– Придется.

– А почему бы вам не спросить у меня о том, что вы ищете?

– Интересно…

– Да просто я могу рассказать вам обо всем, что находится в этих ящиках.

– Неужели?

– Точно.

– Ну, тогда поведай мне о Салли Жиру.

– Кинорекламная фирма по организации общественного мнения, – начал он речитативом. – Есть отечественная компания и есть одна европейская, которая в Лондоне. Она… или оно, или… в общем, то, что вам нужно, занимается всякого рода информационными опросами, рекламой, предваряющей повторный прокат, к примеру, они передают видеоклипы на телевидение, ну и тому подобная чепуха. Одно время она работала на киностудии, а пару лет назад стала консультантом. Она выписывает счета раз в три месяца и каждый год прибавляет себе гонорар. По-моему, это напрасная трата денег. Знаете, ведь никто никогда не устраивал этим людям проверок или чего-то в этом роде.

– Вы просто оплачиваете счета.

– Все до единого. Щелкаем их как орешки.

Я открыл дипломат:

– Придется кое-что записать.

И мы принялись разбирать, какие счета были личными, а какие имели отношение к деловым операциям.

– Мы оплачиваем квартиру миссис Краули, – объяснил Рауль. – Закладную на нее плюс содержание и техническое обслуживание и все связанные с этим расходы. По правде говоря, я знаю, что происходит в ее жизни, в известной мере, конечно. Если она установит новую раковину, я увижу счет. Я действительно помню, что в прошлом году она установила новый душ. Девять тысяч долларов – за душ. – Он покачал головой, а я вспомнил, до чего хорош этот самый душ. – Мы оплачиваем все. Ее телефонные счета, ее электричество, ее кредитные карточки, все.

В этом чувствовалась странная беспомощность, которой я никак не мог понять.

– Какой-то бредовый образ жизни. Ни за чем совершенно невозможно проследить.

– Надо думать.

– А у нее вообще есть текущий счет?

– Формально – возможно.

– Но?

– Но выписки из банковских счетов приходят сюда, и я должен их выверять, так что я знаю, что она делает.

– И что же?

– Да просто снимает наличные через банкомат.

– И сколько в месяц?

– Ну, может, пару тысчонок в месяц.

– А какова тенденция поступлений?

– Снижаются.

– Валовой доход за прошлый год?

– Наверно, тысяч восемьсот.

– За этот?

– Шестьсот двадцать тысяч, может, чуть больше или чуть меньше. Это потому, что графики выплат заканчиваются и авторские гонорары уменьшаются. Кинофильмы приносят большие деньги в первые несколько лет, но уже прошло некоторое время, с тех пор как последний фильм Краули…

Я кивнул, подтверждая, что мне все ясно:

– Как насчет будущего года? Можешь прикинуть доходы?

Он вытащил ручку и записал колонку чисел, затем сложил их.

– Вероятно, четыреста десять тысяч.

– Снижение продолжится?

– Да.

– А как насчет чистой стоимости имущества?

– Уменьшается.

– Состояние теряет в весе.

– Похоже на то.

– Миссис Краули знает об этом?

– Ну и вопросы вы задаете.

– Так как?

– Да, знает. Она иногда мне звонит.

– А почему, собственно, уменьшается стоимость имущества?

– Ну как почему, одни ее затраты на жизнь, включая квартиру, расходы на техобслуживание и тому подобные вещи, около четырехсот тысяч. Потом налоги на доход от состояния – это еще пара сотен тысяч. Знаете, структурирование собственности – хуже некуда, очень неудачное помещение капитала в отношении налогов. Все инвестиции – в средствах обеспечения дохода, которые облагаются налогом по более высокой ставке, чем в тех, что дают прирост капитала. К тому же еще некоторые выплаты на содержание матери миссис Краули из…

– Сколько?

– Две тысячи в месяц.

– Что еще? Какова, к примеру сказать, плата за услуги адвокатской фирмы?

И вот тут в его голосе послышался холодок, и он неохотно ответил:

– Она рассчитывается по проценту от суммарной стоимости активов, проценту от брутто-дохода за год и перечисленным по пунктам законным расходам на ведение всех этих дел.

– Да хватит тебе, давай цифру.

– Ну, может, тысяч пятьдесят.

– Что еще?.

– Еще платный интернат для престарелых, где находится мистер Краули, отец. Это что-то около шести тысяч в месяц. У них много пациентов «Медикейда»,[12] за которых они не получают приличной компенсации от федерального правительства, и поэтому выставляют бешеные счета на пациентов, за которых платят частным образом, и мы должны оплачивать буквально все: лишние носки, посещения врачей-специалистов и тому подобную ерунду. К примеру, новую трость. Сюда приходят все служебные документы и медицинские отчеты. Поначалу меня это сильно беспокоило, но Джейн спросила миссис Краули, не желает ли она, чтобы все это пересылали ей, но та отказалась. Здесь есть и другие счета, за отца. Ну, там всякие персональные медсестры, слуховые аппараты, посещения опекуна, ящики с фруктами на Рождество, челюстная хирургия…

– А кто у него опекун? – спросил я. – Какая-нибудь соседка за мизерную плату?

– Да нет, адвокатская фирма.

– Не понял.

– Ну, ладно, давайте объясню. – Он вывалил на стол содержимое одного из ящиков и аккуратно разложил бумаги. Через несколько секунд он выудил документ, в верхней части которого стояло название фирмы «Сигал энд Сигал», находившейся в Квинсе. Я похолодел. Фирма «Сигал энд Сигал» объявила себя банкротом в тот же самый день, что и «Сигал Проперти Менеджмент», бывший владелец дома номер 537 по Восточной Одиннадцатой улице. – Вот, смотрите, здесь перечислены посещения мистера Краули.

Я проверил эту бумагу. Там были дотошно перечислены визиты миссис Нормы Сигал дважды в неделю за период помесячного выставления счетов. Каждый визит обходился имущественному фонду в пятьдесят пять долларов. Это должна была быть та самая престарелая Норма Сигал, которую миссис Вуд обнаружила в своих базах данных.

– Пятьдесят пять долларов за посещение, а я понятия не имею об этих платежах, – заговорил Рауль. – Что-то вроде районной адвокатской конторы. Взглянув на счет платного интерната для престарелых, нетрудно понять, что он находится по соседству. Тот же самый почтовый индекс.

– Похоже, деньги тратятся разумно, – заметил я.

– Вероятно, – отозвался Рауль. – Иногда они выставляют счета за другие дела. Обычно на пять тысяч долларов, но это бывает нерегулярно.

– За что же это?

– Понятия не имею. Я просто оплачиваю их.

– А как насчет платы за какой-нибудь сейф в банке для хранения ценностей, всяких там складов, личных почтовых ящиков и тому подобного?

– А никак.

– Ну а если вернуться к прочим личным расходам, есть здесь какие-нибудь платежи другим сторонам, ну, знаешь, людям, которые не выписывают счетов за услугу или доброе дело, то есть просто вознаграждение?

– Да, и таких много. Они проходят через миссис Краули. Мы просто получаем от нее записку, в которой говорится, так, мол, и так, заплатите, пожалуйста, столько-то.

– Я полагаю, она могла бы сама расплачиваться с ними со своего текущего счета.

– Да, но ее доходы от состояния облагаются налогом. Расходы же, связанные с состоянием, уменьшают налоги. Ну, вроде того, что если она починит разбитую раковину и заплатит за это со своего текущего счета, то этот расход в конце года будет считаться карманным расходом, который она оплачивает долларами, остающимися после уплаты налогов. Если она пересылает счет в имущественный фонд и он его оплачивает, расходы вычитают из общего дохода от состояния, чуть-чуть уменьшая тем самым общую сумму годовых задолженностей по федеральным и штатным налогам.

– Быть тебе юристом, – сказал я.

– Я стараюсь.

Мы двинулись дальше, и я добросовестно просмотрел все ящики, выискивая любую мелочь, которая сообщила бы мне, почему кто-то посылает Хоббсу эту чертову пленку. К концу изысканий я чувствовал себя как выжатый лимон, но ящики с бумагами как были, так и остались просто ящиками, где лежали документы, безжизненные символы мелких финансовых операций, примечательные лишь сведениями о расходах на обеспечение роскошной жизни, которую вела Кэролайн, и больше ничего.

Я нашел Кэролайн в кафе внизу. Она сидела за столиком и читала «Вог».

– Не представляю, сумеешь ли ты хоть что-то там раскопать, – сказала она, откладывая журнал в сторону. – Ситуация просто бредовая. Почему бы тебе не позвонить Хоббсу и не сказать ему, что это невозможно?

– А почему бы тебе самой этого не сделать?

– Я делала, я уже пыталась ему дозвониться.

Ее ответ меня очень заинтересовал.

– Когда и как?

– Я только что ему звонила.

– Куда, собственно, ты могла ему сейчас позвонить?

– Куда-то в его офис.

– Куда это «куда-то»?

– Ну, я точно не знаю, просто в его офис.

Обычно у нее хватало ума быть точной, и я понял, что она лжет.

– Ты хочешь, чтобы я нашел пленку?

– Конечно.

– А тогда перестань вилять.

– Я и не думала.

– Неправда. Если ты не звонила Хоббсу в офис, то куда ты ему звонила? Домой? И тут у Портера Рена невольно возникает вопрос: а почему так, почему это она звонила Хоббсу не в офис, а куда-то еще? Ответ напрашивается сам собой: потому что у нее есть его домашний телефон. Но тогда, интересуюсь я, откуда бы это у нее взялся его домашний телефон? Полагаю, что эти люди – враги. Или это сейчас они враги, а раньше было иначе. Возможно, они были немножко знакомы и виделись чаще, чем однажды ночью в отеле?

У нее было красивое лицо, но порой оно превращалось в безобразное, и именно это произошло сейчас.

– Ах ты, дерьмо!

– Нет, Кэролайн, нисколько. Ты втянула меня в это. Ты решила, что можешь быть просто милой похотливой киской и провести меня. Но ты недостаточно хорошо изучила меня, Кэролайн, ты не поняла, как мальчик из захолустного городка, вроде меня, не имевший никаких связей в Нью-Йорке, должен был крутиться и прокладывать себе