Book: Эмма Браун



Шарлотта Бронте, Клер Бойлен


Эмма Браун

Выражаю глубокую благодарность людям, изучающим наследие Бронте. Без них я бы не смогла написать этот роман. Выражаю также благодарность Айену Стринджеру, который был моим гидом в Йоркшире и поделился со мной своими огромными знаниями об истории этой местности; Джину Хейнсу, который познакомил меня с викторианским Лондоном; Ричарду Бесвику, который помогал мне в изучении оригинальных рукописей. Я благодарю также Донну Кунан, Жульет Баркер, Лукасту Миллер, Джин Бурн, Алана Вилкса, Ноелин Доулин, Патрицию Райен, Хейзел Орм, Вив Редмен, Эндрю Дейвиса, Люси Лак и конечно же моего агента Джилл Колиридж. Я многим обязана библиотеке Гилдхолл, музею персонажей Бронте; благодарю за бесценную дополнительную информацию, которую я в них почерпнула, такие издания, как «Энциклопедия Лондона» (редакторы Бен Вейнреб и Кристофер Хибберт), «Лондон: биография города» Питера Екройда; «Бронте: жизнь в письмах» Жульет Баркер; «Лондон рабочих и бедняков» Генри Мейхью; «Лондон: паломничество» Густава Доре и Бланшард Джеррольд; «Мир за шиллинг» Майкла Липмена.

Глава 1

Все стремятся найти свой идеал в жизни. В свое время и я наивно верила в то, что на светг все-таки больше людей, которым хоть когда-нибудь, пусть даже не надолго, удавалось найти желаемое. В молодости, в этот яркий и полный надежд период жизни человеческой, я не смогла найти идеал, но была твердо убеждена в том, что он все-таки существует, и эта вера помогала мне жить. Не нашла я его и в зрелом возрасте. Потом, смирившись с тем, что мне уже никогда не удастся его найти, я прожила несколько тихих и безрадостных лет. Сейчас же у меня появилось смутное предчувствие, что мой дом ожидают чудесные перемены. Судите сами. Давайте войдем в мою гостиную, и вы решите, права я или нет. Прежде всего, стоит внимательнее присмотреться к самой хозяйке. Мне, наверное, следует представиться и кое-что рассказать о себе. Меня зовут миссис Челфонт. Я вдова. Имею хороший дом и приличный доход и поэтому могу заниматься благотворительностью и оказывать гостеприимство другим людям. Конечно же, в разумных пределах. Я уже не молода, но еще и не стара. Мои волосы уже утратили свой золотистый блеск, но их еще не посеребрила седина. Мое лицо еще не покрылось морщинами, но я уже почти забыла о тех днях, когда оно излучало свежесть и очарование юности. Я очень рано вышла замуж. Пятнадцать лет Я жила жизнью, которую, даже несмотря на все переживания, пылавшие на мою долю, вполне можно было назвать спокойной и размеренной. Потом пять лет я жила одна, ведь у меня нет детей, и мне было очень одиноко. И вот колесо фортуны совершило один из своих непредсказуемых оборотов и наполнило мою жизнь смыслом, послав мне компаньонку.

Я живу в довольно милом местечке. Меня радует красивая природа и окружает приличное, хотя и немногочисленное, общество. Километрах в полутора от моего дома находится женская школа. Ее открыли примерно три года назад. Я знакома с ее владелицами, но должна признаться, что эти дамы мне совсем несимпатичны. Из-за границы, где они прожили несколько месяцев, завершая там свое образование, они привезли невероятное жеманство, вычурные манеры и фантастическую надменность. Но все же я отношусь к ним с определенной долей уважения. Я считаю, что женщины, которые не пасуют перед трудностями и пытаются зарабатывать на жизнь своими силами, заслуживают этого.

Прошел уже примерно год с тех пор, как сестры Вилкокс открыли свою школу, а учениц в ней было все еще крайне мало. Дамы, конечно же, прилагали все усилия для того, чтобы как-то увеличить их численность. И вот в один прекрасный день центральные ворота их школы открылись, и по подъездной дорожке покатился экипаж. Как мне позже рассказала мисс Мейбл Вилкокс, которая была директором школы, это был очень изящный экипаж, запряженный парой великолепных лошадей. Суета на подъездной дорожке, громкий звон дверного колокольчика, беспокойное вторжение в дом, прием по всем правилам этикета, устроенный в залитой солнцем гостиной, – все это вызвало сильное волнение в Фашиа Лодж. Прежде чем выйти к приехавшим, мисс Вилкокс надела новые перчатки и взяла французский батистовый носовой платок.

Войдя в комнату, она увидела, что на диване сидит какой-то джентльмен. Когда он встал, то оказалось, что он высокого роста. Внешность он имел весьма приятную. Во всяком случае, ей так показалось, хотя он в этот момент стоял спиной к свету. Джентльмен представился, назвав себя мистером Фитцгиббоном, и поинтересовался, есть ли у мисс Вилкокс место в школе для еще одной ученицы, сообщив ей о том, что хочет доверить ее заботам свою дочь. Это была приятная новость. В школе сестер Вилкокс было много свободных мест. Пока в их заведении было всего три ученицы, но они надеялись на то, что к концу первого полугодия им удастся как-то улучшить свое финансовое положение. Неудивительно, что, когда мистер Фитцгиббон указал на стоявшую у окна девочку, мисс Мейбл несказанно обрадовалась.

Если бы заведение сестер Вилкокс было одним из самых престижных заведений подобного рода и они уже достигли того уровня материального благополучия, когда человек начинает обращать внимание на внешние детали, то Мейбл легко смогла бы оценить новое приобретение на предмет того, достойна ли эта девочка стать ученицей их школы. Она прежде всего посмотрела бы на то, как эта новая ученица выглядит, во что она одета и тому подобное, и только после этого принимала бы решение. Однако в те тревожные времена мисс Вилкокс не могла позволить себе такую роскошь. Новая ученица означала для нее дополнительные сорок фунтов в год, а именно в такой сумме они и нуждались, и мисс Вилкокс обрадовалась тому, что сможет ее получить. Кроме того, прекрасный экипаж, элегантный джентльмен, у которого была такая звучная фамилия, вселяли уверенность, которой, по ее мнению, было более чем достаточно для того, чтобы считать подобную сделку вполне приемлемой.

Конечно же, она сказала, что в Фашиа Лодж есть свободные места и мисс Фитцгиббон может быть сразу же принята в школу. Она также сказала, что девочка будет изучать все предметы, которые значатся в школьном проспекте, и обязательно будет посещать дополнительные занятия – это означало, что ее обучение будет стоить дорого и несомненно принесет прибыль, о которой Мейбл так мечтала. Все формальности были быстро улажены, и ни у кого не возникло никаких возражений. Во время заключения сделки мистер Фитцгиббон не выказал ни упрямства, свойственного деловому человеку, ни мелочного беспокойства, присущего простым ремесленникам. У мисс Вилкокс сложилось мнение, что он настоящий джентльмен. Все эти обстоятельства настроили ее благосклонно по отношению к маленькой девочке, которую мистер Фитцгиббон, прощаясь, официально оставил на ее попечение; и тут последняя деталь как нельзя лучше довершила это благоприятное впечатление. Это была его визитная карточка, на которой значилось: Конвей Фитцгиббон, эсквайр, Мей Парк, графство Мидленд. В тот же самый день было выдано три распоряжения насчет вновь прибывшей.

Первое: она должна стать компаньонкой мисс Вилкокс.

Второе: за столом она будет сидеть рядом с мисс Вилкокс.

Третье: на прогулки она будет выходить вместе с мисс Вилкокс.

Через несколько дней стало понятно, что к трем указанным пунктам негласным образом был добавлен еще один пункт, а именно: мисс Фитцгиббон следует оказывать поддержку, холить, лелеять и защищать ее при каждом удобном случае.

В школе была одна ученица с весьма скверным характером. Перед тем как прибыть в Фашиа Лодж, она целый год воспитывалась некими миссис Стерлинг из Хартвуда. Эти особы придерживались старомодных взглядов, и девочка, почерпнув от них представление о справедливости, решила дать свою оценку подобной системе выбора любимчиков.

– Миссис Стерлинг, – откровенно сказала она, – никогда не поощряли девочку за то, что она одета лучше и богаче, чем остальные. Они бы посчитали это неприличным. Они всегда ценили девочек за их хорошее отношение к одноклассницам и за добросовестное отношение к урокам, а не за то, сколько у них шелковых платьев, тонких кружев и перьев.

Тут стоит упомянуть, что мисс Вилкокс, открыв сундуки мисс Фитцгиббон, обнаружила в них великолепный гардероб; все эти разнообразные наряды оказались столь чудесными, что вместо того, чтобы отдать распоряжение разложить их в ящиках комода, стоявшего в школьной спальне, она поместила их в шкафу красного дерева в своей комнате. Собственными руками она каждое воскресенье наряжала свою маленькую любимицу в шелковое стеганое пальтишко, шляпку с перьями, боа из горностая, маленькие французские ботиночки и перчатки. Ее переполняла такая гордость, когда она вела эту маленькую наследницу (дело в том, что вскоре после своего отъезда мистер Фитцгиббон прислал письмо, в котором сообщал дополнительные сведения о своей дочери – она является его единственным ребенком и унаследует все его имущество, включая Мей Парк в графстве Мидленд) в церковь и там усаживала рядом с собой на скамье, находящейся на галерее. Беспристрастные наблюдатели, возможно, удивятся, не понимая, чем же здесь можно гордиться. Они будут ломать себе голову, пытаясь отыскать какие-то особенные достоинства, которыми обладает эта маленькая женщина, одетая в шелка. Дело в том, что, по правде говоря, мисс Фитцгиббон была далеко не первой красавицей в школе – миленькие цветущие личики ее школьных подруг были гораздо симпатичнее. Если бы она была девочкой из бедной семьи, то мисс Вилкокс не понравилась бы ее внешность. Причем совершенно бы не понравилась. Скорее, она даже оттолкнула бы ее. Скажу больше: хотя мисс Вилкокс вряд ли признала бы это обстоятельство – наоборот, она всеми силами старалась не сознаваться в этом, но бывали моменты, когда она начинала ощущать некую странную усталость оттого, что ей постоянно приходится поддерживать этот заведенный ею же порядок. Для нее было крайне неестественным выказывать особое отношение к какой-либо из своих учениц. Естественно, она не получала удовольствия, когда ей приходилось льстить и расточать ласки этой новоиспеченной наследнице, ей уже не хотелось постоянно держать ее рядом с собой и проявлять о ней особенную заботу. «Но это необходимо из принципиальных соображений, – возражала она самой себе. – Эта девочка – моя самая знатная и богатая ученица; она, как никто другой, повышает мою репутацию и приносит наибольший доход.

Поэтому, справедливости ради, следует проявлять к ней особое снисхождение». Так она и поступала, но при этом все сильнее и сильнее ощущала некую странность происходящего.

Следует признать, что незаслуженные блага, которыми осыпали маленькую мисс Фитцгиббон, определенно не принесли ей никакой пользы. Положение любимицы делало ее неподходящим партнером для игр, и соученицы не принимали ее в свою компанию, отвергая с такой решительностью, на какую у них только хватало смелости. Впрочем, вскоре проявлять активную неприязнь уже не понадобилось. Со временем стало понятно, что вполне достаточно просто избегать ее общества: фаворитка оказалась ребенком необщительным. Даже мисс Вилкокс никогда не удавалось установить с ней доверительный контакт. Когда она посылала за ней для того, чтобы та пришла в гостиную и показала свои великолепные наряды гостям, и особенно тогда, когда звала ее в свой кабинет, чтобы провести вечер в ее обществе, она частенько чувствовала какое-то странное смущение. Она пыталась быть любезной и приветливой с юной наследницей для того, чтобы каким-нибудь образом разговорить, даже развеселить ее. Себе самой воспитательница не смогла объяснить причину, по которой ее усилия в этом направлении наталкивались на упорное сопротивление, но именно так всякий раз и происходило. Однако мисс Вилкокс была женщиной настойчивой: какой бы ни была ее протеже, покровительница не должна сдаваться. Из принципиальных соображений ей следовало продолжать применять свою систему привилегий.

У ее фаворитки не было подруг; и один джентльмен, который примерно в это же время посетил Лодж и увидел мисс Фитцгиббон, высказал следующее замечание: «Этот ребенок выглядит совершенно несчастным». Он наблюдал за тем, как нарядно одетая мисс Фитцгиббон гуляла в одиночестве в то время, как ее школьные подруги вместе весело играли.

– Кто это несчастное маленькое существо? – спросил он.

Ему назвали ее имя.

Бедная маленькая душа! – повторил он, наблюдая за тем, как она расхаживала взад и вперед по аллее. Гордо выпрямив спину, девочка величественно вышагивала, засунув руки в муфту из горностая. Ее шелковое стеганое пальто ярко блестело в лучах зимнего солнца, а большая шляпа от Легхорна закрывала почти все лицо.

Бедная маленькая душа! – снова произнес этот джентльмен. Открыв окно гостиной, он наблюдал за владелицей муфты до тех пор, пока не поймал на себе ее взгляд. Он поманил ее пальцем, и она подошла. Ему пришлось наклониться к ней, а ей – поднять лицо вверх.

– Неужели тебе не хочется поиграть, малышка?

– Нет, сэр.

– Нет! Почему? Ты считаешь, что ты лучше, чем другие дети?

Ответа не последовало.

– Неужели ты не будешь играть с другими только потому, что все говорят тебе, что ты – богатая девочка?

Юная леди пустилась наутек. Он протянул руку, чтобы задержать ее, но она уже была далеко и вскоре вообще скрылась из виду.

– Она – единственный ребенок в семье, – сказала мисс Вилкокс, как бы извиняясь за такое неучтивое поведение, – и, как вы понимаете, скорее всего, отец избаловал ее; следует простить ей эту слегка вздорную манеру поведения.

– Гм! Боюсь, что такому поведению нет оправдания.



Глава 2

Мистер Эллин, джентльмен, о котором упоминалось в предыдущей главе, был человеком, который любил бывать там, где ему нравилось бывать, и поэтому, будучи досужим

сплетником, бывал практически везде. Его нельзя было назвать богатым – жил он достаточно скромно. И все же он, вероятно, располагал кое-какими средствами, так как, не имея определенного рода занятий, содержал собственный дом и слугу. Он часто рассказывал о том, что когда-то был рабочим; если это на самом деле было правдой, то происходило совсем недавно, так как выглядел мистер Эллин не таким уж и старым.

Когда он был увлечен интересной беседой, то казался и вовсе молодым. Однако он был подвержен частым переменам настроения. Соответствующим образом менялось и его лицо. Его глаза, подобно хамелеонам, могли изменять свой цвет. Временами они были голубыми и веселыми, потом становились серыми и мрачными, а иногда даже зелеными и сверкающими. Роста он был среднего, довольно худощав и жилист. В общем, его можно было назвать привлекательным мужчиной. Он жил в этих краях не более двух дет; о его прошлой жизни ничего не было известно. Однако когда приходский священник – а он происходил из хорошей семьи, имел вес в обществе, и, вне всякого сомнения, среди его знакомых не было людей с сомнительной репутацией – представил его, то мистер Эллин сразу же был принят местным обществом и всем своим поведением доказал, что он достоин подобной чести. Одни называли его неординарным человеком и даже считали экстравагантным, другие, наоборот, полагали неуместным применение подобных эпитетов на его счет. Он казался им человеком очень тихим и безобидным, но не всегда до конца откровенным и понятным, как, возможно, им хотелось бы. У него был тревожный взгляд, и иногда во время беседы он как-то уж очень неопределенно выражал свои мысли, но, тем не менее, все считали, что делал он это без злого умысла.

Сестры Вилкокс часто приглашали мистера Эллина к себе. Он иногда даже пил с ними чай.

Оказалось, что он любит пить чай со сдобными булочками и при этом охотно принимает участие в застольных разговорах, без которых не обходится ни одно чаепитие. Говорили, что он был метким стрелком и хорошим рыбаком. Но главное, он оказался отменным сплетником – ему очень нравилось сплетничать. Словом, ему нравилось женское общество, и он, похоже, не считал, что его знакомые женщины должны обладать какими-то особенными достоинствами и выдающимися умственными способностями. В этом смысле сестры Вилкокс, например, были почти такими же плоскими и ограниченными, как и фарфоровые блюдца, на которых стояли их чайные чашки; несмотря на это, мистер Эллин прекрасно с ними ладил. Он, несомненно, получал большое удовольствие, слушая, как они обсуждали подробности из жизни их школы. Он знал имена всех учениц и всегда здоровался с ними за руку, если ему доводилось встречать их во время прогулок. Он знал, в какие дни в школе проводятся экзамены, какие дни считаются праздничными, ему даже случалось сопровождать мистера Сесила, местного викария, когда тот приходил, чтобы проэкзаменовать учениц по истории церкви.

Эта церемония происходила каждую среду после полудня. Иногда после экзамена мистер Сесил оставался для того, чтобы выпить чая, и почти всегда вместе с ним за столом оказывались две или три дамы из числа его прихожанок, которых приглашали для того, чтобы составить ему компанию. Мистер Эллин тоже никогда не упускал возможности присоединиться к ним. Поговаривали, что одна из сестер Вилкокс собирается выйти замуж за викария, а другая сестра состоит в таких же нежных отношениях с его другом. Таким образом, полагали, что подобные милые светские приемы, которые устраивали сестры, имели весьма интересную подоплеку. На эти посиделки часто приглашали мисс Фитцгиббон. Она всегда была одета в муслиновое платье со струящимся шарфом, а на голове у нее были замысловатые локоны. Других учениц тоже приглашали, но только для того, чтобы они им что-нибудь спели или немного поиграли на пианино. Иногда им приходилось читать стихи. Мисс Вилкокс сознательно организовывала подобные публичные выступления своим юным воспитанницам. Она считала, что таким образом давала им возможность научиться выдержке и самообладанию, и в этом видела свой долг перед ними.

Любопытно было наблюдать за тем, как во время подобных мероприятий истинно природные качества берут верх над фальшивыми, искусственно созданными привилегиями. «Драгоценная» мисс Фитцгиббон, нарядно разодетая и всеми обласканная, только и могла, что с унылым видом, казавшимся естественным ее состоянием, робко обойти всех гостей по

очереди, здороваясь с каждым за руку. Потом, торопливо отдернув свою руку, она быстро и довольно неучтиво прокрадывалась к предназначенному для нее месту подле мисс


Вилкокс, где обычно и просиживала весь вечер неподвижно, словно какой-нибудь предмет мебели. Она не улыбалась и даже не пыталась заговорить – таковы уж были ее манеры, – в то время как ее соученицы, например Мэри Фрэнкс и Джесси Ньютон, вежливые, умеющие держать себя в обществе юные девицы – их невинность придавала им смелости, – обычно входили в гостиную, приветствуя всех улыбкой и раскрасневшись от удовольствия. В дверях они застывали в прелестном реверансе, потом вежливо протягивали свои маленькие ручки гостям и с простодушной готовностью, которая так подкупала сердца присутствующих, садились за пианино, чтобы сыграть свой прекрасно отрепетированный дуэт.

Среди учениц школы была девочка по имени Диана. Я уже упоминала о ней в связи с тем, что когда-то она училась у миссис Стерлинг. Так вот, она была бесстрашной и смелой. Подруги очень любили ее и даже слегка побаивались. Она обладала неплохими умственными способностями, была хорошо развита физически – словом, была смышленой, честной и храброй девочкой. В классной комнате она обычно сурово пресекала показную надменность мисс Фитцгиббон; она также нашла в себе мужество восстать против этого и в гостиной. Однажды случилось так, что викарий, в силу своих обязанностей, вынужден был уйти сразу после чаепития и из гостей в комнате остался только мистер Эллин. В гостиную пригласили Диану, чтобы она сыграла одну длинную и сложную музыкальную пьесу. Нужно сказать, что она мастерски исполняла это произведение. Диана уже сыграла половину пьесы, когда мистер Эллин неожиданно – скорее всего, он только что обратил внимание на присутствие богатой наследницы – спросил эту самую наследницу, не холодно ли ей. Мисс Вилкокс тут же воспользовалась представившимся случаем и начала расточать похвалы сдержанным манерам мисс Фитцгиббон, назвав их скромными и достойными подражания манерами настоящей леди. То ли явное притворство, звучавшее в голосе мисс Вилкокс, выдало, насколько ложными являются расточаемые ею похвалы, а также то, что говорила все это она исключительно из чувства долга, а совсем не потому, что была очарована восхваляемой ею особой, то ли Диана в силу горячности своей натуры не смогла скрыть недовольства – точно неизвестно, что послужило причиной, – однако она внезапно отвернулась от пианино.

– Мадам, – обратилась Диана к мисс Вилкокс, – эта девочка не заслуживает подобной похвалы. Она ведет себя совершенно неподобающим образом. В классе она всегда высокомерна и холодна. Лично я осуждаю ее поведение. Ни одну из нас не станут так хвалить, потому что мы не столь богаты, как она.

После этого Диана закрыла крышку пианино, засунула под мышку нотную тетрадь и, сделав реверанс, исчезла.

Странно, но на этот раз мисс Вилкокс не проронила ни слова; Диану даже не подвергли наказанию за ее выходку. К этому времени мисс Фитцгиббон уже три месяца находилась в школе, и директриса явно устала выказывать ей свое восторженное пристрастие.

Однако ситуация постоянно менялась. Временами казалось, что мисс Фитцгиббон уже утратила свое привилегированное положение, но потом происходило некое незначительное событие из разряда тех, которое обычно возмущают сторонников порядка и справедливости, и пошатнувшееся было положение Матильды Фитцгиббон вновь приобретало прежнюю устойчивость. Однажды в школу в качестве подарка для мисс Вилкокс и мисс Фитцгиббон доставили корзину С фруктами из оранжереи. В этой корзине находились дыни, виноград и ананасы. Может быть, количество ароматных плодов, преподнесенных дарителем, было чрезмерно большим, а может быть, Матильда переела торта, испеченного в честь дня рождения мисс Мейбл Вилкокс, но случилось так, что ее пищеварительные органы пришли в такое возбужденное состояние, что с ней случился приступ лунатизма. Ночью из-за нее в школе случилась жуткая паника: мисс Фитцгиббон и белой ночной рубашке прошествовала через спальные комнаты, вытянув вперед руки и издавая стоны.


Послали за доктором Перси. Вероятно, лекарства, которые он прописал, оказались недейственными. Через две недели после этого сомнамбулического припадка мисс Вилкокс шла по темной лестнице и на что-то наткнулась. Она решила, что это кот, но когда принесли свечи, то оказалось, что это ее драгоценная Матильда лежала на ступеньке, свернувшись калачиком. Она вся посинела и одеревенела от холода, ее полуоткрытые глаза были тусклыми, губы мертвенно-бледными, а конечности неподвижными. Этот приступ продолжался довольно долго. После этого девочка стала какой-то полурассеянной, и у мисс Вилкокс появилась веская причина держать ее целыми днями на диване в гостиной, проявляя о ней усиленную заботу.

Но тут наступил день расплаты как для богатой любимицы, так и для ее пристрастных наставниц.

Однажды ясным зимним утром, когда мистер Эллин завтракал, уютно устроившись в кресле в своей холостяцкой квартире и наслаждаясь чтением свежей, еще пахнущей типографской краской лондонской газеты, ему принесли записку с пометкой «передать лично в руки» и припиской «дело срочное». Впрочем, эту приписку сделали совершенно напрасно, так как Уильям Эллин никогда ничего не делал впопыхах; он не понимал, почему следует опускаться до подобной глупости, каковой он считал спешку. Жизнь и без этого достаточно коротка. Он посмотрел на эту маленькую записку, свернутую треугольником и пахнущую духами. Автором ее явно была женщина. Почерк показался ему знакомым. Оказалось, что это записка от той самой дамы, которую светская молва считала дамой его сердца. Холостяк взял сафьяновую коробку и, покопавшись в ней, нашел среди множества маленьких инструментов крошечные ножницы. Ими он разрезал круглую печать и прочитал записку. В ней было следующее: «Мисс Вилкокс передает свои наилучшие пожелания мистеру Эллину. Если у него найдется несколько свободных минут, то она будет очень рада его видеть. Мисс Вилкокс нужен небольшой совет. Дальнейшие подробности она сообщит мистеру Эллину при встрече».


Мистер Эллин в полной тишине закончил свой завтрак; затем, так как на дворе стоял прекрасный морозный и ясный декабрьский денек (впрочем, нужно сказать, что мороз был не очень сильным), он оделся потеплее, взял свою трость и вышел из дому. Ветра на улице не было, и солнце светило довольно умеренно. Он уверенно шел по слегка припорошенной снегом дорожке. Решив удлинить свое путешествие, он пошел через поля, по извилистым узким тропинкам, на которые редко ступала нога человека. Когда же на его пути попадалось дерево, представлявшееся ему удобной опорой, он останавливался, прислонялся спиной к его стволу, скрещивал на груди руки и погружался в размышления. Если бы досужие сплетники увидели его в этот момент, то они, вне всякого сомнения, решили бы, что он думает о мисс Вилкокс; возможно, когда он доберется до Фашиа Лодж, по его поведению можно будет понять, насколько верно такое предположение.

Наконец он подошел к двери и позвонил. Его впустили и проводили в дом, но не в большую гостиную, а в комнату поменьше, которая принадлежала мисс Мейбл. Хозяйка этой комнаты, сидевшая за письменным столом, встала, чтобы поприветствовать гостя. Ее движения были довольно грациозны. Этому она научилась во Франции. В свое время она провела полгода в одной из школ Парижа, где научилась немного говорить по-французски и освоила многочисленные правила этикета. Что же, вполне возможно, что мистеру Эллину нравилась мисс Мейбл. Она была довольно привлекательной, причем самой привлекательной из сестер Вилкокс, хотя все они были эффектными и элегантными женщинами. Во дыне всего они любили носить платья ярко-синего цвета; для того чтобы создать контраст, к платью неизменно где-нибудь прикрепляли ярко-красный бант; вообще же в одежде они предпочитали сочные цвета, такие как ярко-зеленый, красно-фиолетовый и темно-желтый; о том, насколько все о сочеталось между собой, никто не задумывался. На этот раз мисс Мейбл была одета в голубое платье из тонкой шерсти, а в волосах у нее была лента гранатового цвета.


Многие нашли бы ее довольно милой. В чертах ее лица не было ничего примечательного. У нее был маленький острый носик, довольно тонкие губы, здоровый цвет лица и светло-рыжие волосы. Она была женщиной очень деловой и практичной. Будучи весьма ограниченной, почтенной и самодовольной особой, она понятия не имела о том, что такое утонченность и изысканность чувств и мыслей. Взгляд ее холодных выпуклых глаз был проницательным и твердым. Глаза эти были напрочь лишены какой-либо выразительности. Они были блеклыми, а ресницы и брови – светлыми. Мисс Вилкокс была благопристойной и порядочной, однако не отличалась ни скромностью, ни деликатностью обхождения, потому что от природы была лишена чуткости и отзывчивости. Она всегда говорила спокойным и ровным голосом; лицо ее, лишенное каких-либо эмоций, всегда выражало невозмутимость и бесстрастность; такой же невозмутимостью и спокойствием отличались и ее манеры. Похоже, краска смущения никогда не заливала ее щеки, а голос никогда не трепетал от волнения.

– Чем я могу быть вам полезен, мисс Вилкокс? – спросил мистер Эллин, подходя к письменному столу и садясь на стоявший возле него стул.

– Надеюсь, что вы сможете дать мне какой-нибудь совет, – ответила она, – или, может быть, сообщить мне кое-какую информацию. Я оказалась в довольно затруднительном положении и даже боюсь представить, что будет, если мои опасения подтвердятся.

– Но что же может случиться?

– Я просто сгорю от стыда, – продолжала леди, – но давайте перейдем прямо к делу. Сядьте ближе к огню, мистер Эллин. Сегодня выдался холодный день.

Они придвинулись к камину, и мисс Мейбл снова заговорила.

– Надеюсь, вы помните, что скоро рождественские праздники?

Он кивнул в ответ.

– Так вот, приблизительно две недели назад я, как обычно, написала родственникам своих учениц, извещая их о том, в какой день у нас заканчиваются занятия. Я сообщила им, что если они желают, то могут оставить своих девочек в школе на время каникул. Но в этом случае они обязательно должны прислать мне письменные распоряжения на этот счет. Я довольно быстро получила ответы на все письма, кроме одного. Это письмо было адресовано Конвею Фитцгиббону, эсквайру, в Мей Парк, графство Мидленд. Вы знаете, что это отец Матильды Фитцгиббон.

– Что? Он не хочет, чтобы она приехала домой?

– Не хочет, чтобы она приехала домой, спросили вы, милостивый государь? Так вот что я вам скажу. Я ждала две недели, надеясь получить от него ответ. Но ответ так и не пришел. Меня весьма обеспокоила подобная задержка, так как я просила ответить мне незамедлительно. Сегодня утром я решила написать еще одно письмо, но тут принесли почту. Как вы думаете, что в ней было?

– Мне не терпится узнать об этом.

– Мое собственное письмо. Почтовая служба вернула его мне с пометкой – с этой ужасной пометкой! Впрочем, вы можете сами прочитать.

Она передала мистеру Эллину конверт. Он достал из него уведомление о возврате и записку. Эта записка, написанная наспех небрежными каракулями, содержала всего пару строк. В ней сообщалось, что в графстве Мидленд нет места под названием Мей Парк и что там никто и никогда не слышал о человеке по имени Конвей Фитцгиббон.

Прочитав записку, мистер Эллин удивленно раскрыл глаза:

– Я и предположить не мог, что дела обстоят так плохо.

– Что? Так вам кажется, что все плохо? Вы подозреваете что-то ужасное?

– На самом деле я в полной растерянности. Я не знаю, что и подумать. Все это весьма странно. Как это нет места под названием Мей Парк?! А как же огромное поместье, вековые дубы, убегающие в даль олени? И наконец, как это нет мистера Фитцгиббона?! Вы ведь своими глазами видели его – он приезжал в собственном экипаже!

– В собственном экипаже! – повторила за ним мисс Вилкокс. – Это был самый элегантный экипаж из тех, которые мне доводилось видеть. Да и сам мистер Фитцгиббон выглядел весьма изысканно. Так вы считаете, что здесь какая-то ошибка?



– Конечно же, здесь какая-то ошибка; но, когда все выяснится, я не думаю, что Фитцгиббон или Мей Парк воскреснут. Может быть, мне стоит съездить в Мидленд, чтобы собственными глазами взглянуть на эти два достопримечательных объекта?

– О-о! Вы окажете мне такую любезность, мистер Эллин? Я знала, что вы согласитесь помочь. Что может быть лучше того, чтобы поехать и убедиться во всем лично?

– Ничего. Но что же вы тем временем собираетесь делать с этим ребенком – с этой мнимой богатой наследницей, если она действительно окажется мнимой? Может быть, вам следует изменить свое отношение к ней – так сказать, поставить ее на подобающее ей место?

– Мне кажется, – задумчиво произнесла мисс Вилкокс, – что пока ничего не следует делать. Я стараюсь придерживаться правила, что не нужно делать поспешных выводов; сначала мы должны все выяснить. Если она все-таки окажется той, за кого себя выдает, будет лучше, если мы не сделаем ничего такого, о чем нам впоследствии придется сожалеть. Нет, я не изменю своего к ней отношения до тех пор, пока не получу от вас сообщения.

– Как вам будет угодно, – холодно сказал мистер Эллин. Это самое хладнокровие, по мнению мисс Вилкокс, и делало его весьма полезным советчиком. Она считала, что его бесстрастность и немногословность как нельзя лучше соответствовали ее внешней деловитости и практичности. Она подумала, что если бы он был с ней согласен, то достаточно ясно высказался бы на этот счет. Это же краткое замечание, которым он ограничился, было ей не нужно.


Мистер Эллин «съездил», как он выразился, в графство Мидленд. Похоже, он любил подобные приключения; у него были несколько странные наклонности, и применял он всегда свои, только ему одному понятные методы. Он явно питал пристрастие к тайным расследованиям. В нем было что-то от детектива-любителя. Он умудрялся проводить следствие, не привлекая к себе внимания. Его лицо всегда выражало спокойствие, но при этом его недремлющее око никогда не теряло бдительности.

Он отсутствовал приблизительно неделю. На следующий день после своего возвращения он предстал перед мисс Вилкокс и был так спокоен, как будто бы они расстались только вчера. Этим своим непоколебимым спокойствием он прежде всего хотел дать ей понять, что ему ничего не удалось сделать.

Мистеру Эллину, каким бы загадочным он ни хотел казаться, никогда не удавалось сбить с толку мисс Вилкокс. Она не видела в этом человеке ничего загадочного. Некоторые люди его боялись, потому что не понимали его; ей пока не приходило в голову пытаться постичь его душу или разобраться в его характере. Она уже составила о нем свое мнение и считала его человеком праздным, но обязательным, неагрессивным, немногословным и весьма полезным. А был ли он человеком умным и серьезным или глупым и поверхностным, общительным или замкнутым, обычным человеком или человеком со странностями – она не видела никакой практической пользы в том, чтобы выяснять это, и поэтому ничего не выясняла.

– Почему же вам ничего не удалось сделать? – спросила она его.

– В основном потому, что ничего и не пришлось делать.

– Но вы все-таки можете мне кое-что сообщить?

– Совсем немного. Только то, что и в самом деле Конвей Фитцгиббон является лицом вымышленным, а Мей Парк – карточным домиком. В графстве Мидленд не удалось найти ни единого свидетельства того, что такой человек или указанное имение существуют. Да и в других графствах Англии никто ничего о них не знает. Даже народная молва ничего не смогла поведать ни об этом человеке, ни об этом месте. В старых летописях и регистрационных книгах тоже не нашлось ответа на этот вопрос.

– Кто же тогда тот человек, который приезжал сюда, и кто эта девочка?

– Как раз этого я вам и не могу сказать. Именно поэтому я и вынужден был вам сказать, что ничего не сделал.

– Кто же мне тогда будет платить?

– Этого я тоже не могу вам сказать.

– Кто мне заплатит за проживание и за обучение? – продолжала возмущаться мисс Вилкокс. – Какой позор! Для меня это невосполнимые убытки.

– Если бы мы жили в старые добрые времена, – сказал мистер Эллин, – где нам с вами и следовало бы жить, то вы просто могли бы отослать мисс Матильду в Вирджинию на плантации, продав ее и тем самым возместив свои убытки.

– Матильда, да еще и Фитцгиббон! Маленькая самозванка! Интересно, каково ее настоящее имя.

– Бетти Ходж? Пол Смит? Ханна Джоунс? – строил предположения мистер Эллин.

– Теперь, – громко воскликнула мисс Вилкокс, – можно только отдать должное моей проницательности! Это, конечно, очень странно, но как я ни старалась – а я делала для этого все возможное, – я так и не смогла полюбить этого ребенка. В этом доме потакали всем ее капризам; мне пришлось пожертвовать собственными чувствами ради принципов и выказывать ей свое внимание и заботу. Таким способом я пыталась скрыть от окружающих ту огромную неприязнь, которую я всегда чувствовала по отношению к этому ребенку.

– Да. Я вам верю. Я все это видел.

– В самом деле? Что же, это еще раз доказывает то, что проницательность меня почти никогда не подводит. Однако теперь ее игра окончена. Рано или поздно это должно было случиться. Я еще ничего ей не говорила, но сейчас…

– Позовите ее, пока я еще здесь, – сказал мистер Эллин. – Знает ли она что-нибудь обо всем этом деле? Посвящена ли в тайну? Какую роль играет в этом деле? Она – сообщница или орудие? Пригласите ее сюда.

Мисс Вилкокс позвонила и потребовала позвать Матильду Фитцгиббон. Вскоре мнимая наследница появилась. На ней было платье, украшенное многочисленными оборками, на плечах красовался шарф, а волосы были завиты в красивые локоны. Увы, вся эта роскошь уже стала для нее непозволительной.

– Стой! – суровым голосом сказала мисс Вилкокс, наблюдая за тем, как она направляется к камину. – Вернись к двери. Я задам тебе несколько вопросов, а ты должна ответить на них. И помни – мы ждем от тебя правдивых ответов. Мы не потерпим обмана.

С того времени как с мисс Фитцгиббон случился припадок, ее лицо оставалось необычайно бледным, а вокруг глаз залегли темные круги. Услышав такое обращение, она задрожала и побледнела, словно была в чем-то виновата.

– Кто ты такая? – требовательным голосом спросила мисс Вилкокс. – Что ты знаешь о себе?

Что-то похожее на восклицание сорвалось с губ девочки; таким образом она выразила то ли страх, то ли нервное потрясение оттого, что та беда, которая рано или поздно должна была с ней приключиться, настигла ее в самый неожиданный момент.

– Пожалуйста, успокойся и ответь мне, – сказала мисс Вилкокс. Ее нельзя было назвать ни жестокой, ни безжалостной, но она была женщиной грубой и напрочь лишенной чувства сострадания. – Как тебя зовут? Нам известно, что ты не имеешь права называть себя Матильдой Фитцгиббон.

Девочка молчала.

– Я требую ответа. Рано или поздно, но тебе придется ответить на этот вопрос. Поэтому лучше сделать это сейчас. Этот допрос с пристрастием, очевидно, сильно подействовал на девочку. Она стояла словно парализованная, пытаясь что-то сказать, но, по всей видимости, была не в состоянии дать вразумительный ответ.

Мисс Вилкокс это не разозлило, но она стала еще более суровой и настойчивой; она повысила голос, и сдержанное возмущение, звучавшее в нем, приводило в замешательство и репринтно резало ухо. Ее интересы были ущемлены, а ее карману нанесен урон, и сейчас она защищала свои права, поэтому спокойно и беспристрастно расследовала это преступление. Мистер Эллин, похоже, считал, что он не вправе вмешиваться, и играл роль стороннего наблюдателя. Он просто спокойно стоял возле камина.

Наконец обвиняемая заговорила.

– О, моя голова! – воскликнула она своим низким голосом, поднимая ладони ко лбу. Девочка пошатнулась, но схватилась за ручку двери и удержалась на ногах. Многие обвинители, услышав подобный крик, от изумления потеряли бы дар речи; многие, но не мисс Вилкокс. Глубоко вздохнув, она продолжала свое дело с прежней неумолимостью.

Мистер Эллин, отойдя от камина, медленно ходил по комнате. Казалось, что он просто устал стоять на одном месте и решил немного размяться. Проходя мимо двери, у которой стояла обвиняемая, ему показалось, что он услышал тихий вздох и свое имя, произнесенное шепотом:

– О мистер Эллин!

Произнеся эти слова, девочка упала. Странным голосом, который был совсем не похож на его обычный голос, мистер Эллин попросил мисс Вилкокс прекратить допрос и больше ничего не говорить. Он поднял девочку, которая была без сознания. Она лежала у него на руках, и через несколько минут он услышал тихий вздох. Она открыла глаза и посмотрела на него.

– Ну же, моя малышка, не бойся, – сказал он.

Положив на его грудь голову, она постепенно приходила в себя. Для того чтобы ее успокоить, ему не понадобилось ничего больше говорить. Сейчас она находилась под его защитой, и уже этого одного было достаточно для того, чтобы унять ее сильную дрожь. Невероятно спокойным, но твердым голосом он сказал мисс Вилкокс, что этой маленькой девочке необходимо срочно лечь в кровать. Он сам донес ее до спальни и проследил за тем, чтобы ее уложили. Возвратившись к мисс Вилкокс, он сказал:

– Ничего больше ей не говорите. Будьте осторожны, не причините ей еще большего вреда. По своей природе она очень отличается от вас. Должно быть, вам это не нравится, но тут вы не в силах что-либо изменить. Завтра мы с вами обсудим это дело. Позвольте мне самому поговорить с ней.

Глава 3

Чтобы вам не казалось, что все роскошные особняки – это не что иное, как просто мираж, позвольте мне заверить вас в том, что я, Изабель Челфонт, вдова, живущая в этой округе, провела часть своей жизни в одном из таких особняков. Я родилась в простой семье, но теперь ко мне относились как к особе благородных кровей, и с высоты своего положения я считала себя вправе подвергать сомнению происхождение любого человека из высшего общества.

Некоторые, возможно, считают, что я заняла такое положение в обществе исключительно благодаря тому, что живу в «приличном» доме. Как я уже говорила, мое жилище было уютным, хотя в нем и доминировал коричневый цвет, потому что в доме было огромное количество деревянных панелей. Этому полумраку я предпочла бы более яркие краски, но мой покойный муж постоянно убеждал меня в том, что эти панели очень красивые. Однако с помощью светильни ков и зеркал мне удалось смягчить эту мрачность. На панелях я развесила различные безделушки, которые сделала своими руками. Снаружи же мой дом был весь увит плющом и цветами, что делало его похожим на маленькое гнездышко. Это гнездышко называлось Фокс Кло.

Давайте вместе с вами подойдем к одному из моих зеркал. Мы заглянем в это серебряное озеро и увидим там бессловесные создания, которые копируют походку и жесты друг друга. Какой тайный груз хранится в их душах? Какая тяжесть мешает им свободно ступать по земле? Покровы одежды надежно скрывают этот секрет от посторонних глаз.

Я думаю, что мы с вами чем-то похожи. Вы тоже любите книги. Безмолвное откровение, найденное на их страницах доставляет вам больше удовольствия, чем самоободряющие словесные излияния реальных собеседников. И кто же я, по-вашему? Достойная женщина, отгородившаяся от мира покровом спокойствия? Женщина, в которой смешались покорность и строгость, как цветы в незатейливом букете? Вы считаете, что первое впечатление всегда обманчиво? Очень хорошо. Это значит, что мы уже лучше понимаем друг друга. Та особа, которую я вам представила, является существом вполне реальным. Это миссис Челфонт. И она вам сама обо всем расскажет. Был, правда, еще один человек, и звали ее по-другому, но упоминание о ней теперь можно найти только в летописях. Она тоже могла бы вам рассказать свою историю, но это была бы совершенно другая история. Она утверждала, что смогла найти свой идеал в жизни, но потом его потеряла. Что толку сожалеть о перенесенных в пути опасностях, если путешествие имело счастливый конец? Той юной девушки уже не существует. Она повзрослела и превратилась в женщину. И именно эта женщина, стыдливо скрывая свою ранимую душу и подчинив свои надежды и желания здравому смыслу, сейчас приветствует вас. Возможно, вам тоже доводилось прятать свои истинные чувства под невозмутимой внешностью. Многие, наверное, сказали бы, что подобная юношеская пылкость, сохранившаяся в человеке, чья молодость уже прошла, похожа на нежный тропический цветок, высаженный в суровую почву английского сада. Что я сама думаю по этому поводу? Об этом вы скоро узнаете.

Ну а сейчас давайте пройдем в мой сад. Да, я тоже увлекаюсь садоводством. У меня типичный английский сад. Неяркие цветы, наслаждаясь частыми дождиками, скрашивают своим нежным цветением серые английские деньки. Здесь нет никаких новомодных фуксий и гвоздик, скучающих по своим родным гималайским склонам! Мои клумбы напоминают вышитую ткань. Весной на них цветут колокольчики и примула, а летом – розы и лаванда. В саду я возвела беседку, увитую глициниями. В ней царят безмятежность и спокойствие. Гнев уходит, а печаль зарастает жимолостью, мхом и крошечными голубыми цветочками, похожими на звездочки. Как же они называются? Это незабудки. Очень хорошо. Мы ничего не забудем.

Меня зовут Изабель, а моя девичья фамилия – Кук. Я родилась в городе Н-ске в семье портного. Я была старшей из четырех его дочерей. Самые ранние воспоминания моего детства связаны с тем, как меня по утрам будил звон колоколов. Колокола эти были на огромной церкви, которая находилась прямо возле нашего дома, и лет до шести я считала, что эта церковь принадлежит нашей семье, а ее колокола звонят только для нас и каждое воскресенье созывают прихожан, чтобы они засвидетельствовали нам свое уважение. Жили мы в двух комнатах в старом обветшалом доме. Зато из наших окон открывался грандиозный вид: были видны остроконечные шпили и вход в храм божий. Обычно, умытые и нарядно одетые, мы приходили сюда в воскресенье, чтобы пообщаться с его хозяином, и Он от самых дверей своего дома открывал перед нами обширный и бодрящий душу вид на поросшие вереском луга, холмы и вообще на всю нашу деревенскую местность до самого Касл Хилла. Площадкой для игр обычно служила нам узкая мокрая улочка (тяжелые рабочие будни нашего городка скрашивали лишь такие развлечения, как пение в церковном хоре и травля привязанного быка собаками), но наше воображение не знало границ, и мы уносились туда, где огромные корабли, взяв на борт людей и товары, плыли в далекие страны, и мы представляли, как собираем полевые цветы и ежевику на этих далеких берегах. Я спала в одной кровати со своими сестрами и просто не представляла себе, как можно спокойно уснуть, не чувствуя тепло родных тел. Рядом с нами дремали наши родители, и мы ничего не боялись. Не пугали нас даже сторожившие наш сон похожие на привидения лекала, с помощью которых отец кроил костюмы. Вторая комната служила мастерской, столовой, кухней, а также могла выполнять любые другие функции, жизненно необходимые для нашей семьи. Вы, наверное, решили, что в нашем жилище царил полный хаос, однако это не так. Дом содержался в должном порядке. Все наши вещи висели на гвоздях. Как правило, на одном гвозде висели вещи, которые нужно было стирать, а на другом – те, которые нам следовало надеть. А когда в доме нет ничего лишнего, то и беспорядка быть не может. По утрам после завтрака мы становились в очередь, чтобы помыть посуду. Убрав со стола, отец принимался за работу. Он раскраивал ткань, а мать сшивала детали. Моя мама всегда работала рядом с отцом. Мы, дети, помогали им по мере своих сил. Мы ложились спать, а наши родители работали до поздней ночи.

Наш город был знаменит своими шерстяными тканями и портными, и джентльмены из самого Манчестера и даже из Лондона приезжали к нам шить костюмы, чтобы потом иметь возможность похвастаться изделиями от знаменитых мастеров. Однако портных здесь было так много, что между ними существовала жесткая конкуренция, и мой отец был далеко не преуспевающим мастером, а скорее, едва сводил концы с концами. Наша семья была бедной, но мне казалось, что мы были богатыми людьми. Я и до сих пор так считаю. Окруженные любовью, мы, довольствуясь малым, все же чувствовали себя счастливыми. Уже намного позже я поняла (и у меня до сих пор сжимается сердце, когда я вспоминаю об этом), что жизнь моих родителей была далеко не легкой и приятной. Особенно жизнь моей матери. Я часто вспоминаю ее красные глаза. И были они такими не оттого, что она плакала (ей была совершенно чужда жалость к себе самой), а потому, что ей приходилось долго и напряженно работать в полутемной комнате. У нее была тяжелая жизнь, но ради семьи она была готова пойти на любые жертвы. Я вспоминаю, как однажды мы пришли в гости в одну состоятельную семью. Перед мамой поставили тарелку с мясом, и тут моя: маленькая сестра сказа-ла: «Мама ничего не ест, кроме хлеба и масла». Благодаря тому, что родители во многом ограничивали себя, мы имели возможность ходить в школу. Самым большим удовольствием для меня было читать для них вслух в то время, когда они работали. Ведь им обоим так и не довелось научиться хорошо читать и писать.

Отец часто говорил нам, что когда нас начинают одолевать мысли о том, как нам тяжело живется, то мы должны подумать о тех, кому живется еще хуже, чем нам, и вспомнить все хорошее, что есть в нашей жизни. Он считал, что для него благом является работа. Он говорил, что Бог тоже портной, а наши жизни – это одежда, которую Он сшил для каждого из нас. «Помните, что если земная жизнь кажется вам мрачной и тяжелой, то, возможно, на небесах вам уготована жизнь, наполненная богатством и славой», – говорил он. Я помню его руки в поношенных нарукавниках. Помню, как он разрезал большими ножницами ткань, и при этом слышался тихий, мягкий звук, похожий на то, как чихает котенок. «Если вдруг что-то причинит вам страдание, вы подумайте о том, что в этот момент кто-то пришил к вашему платью жемчужинку», – говорил он. Частенько, когда меня обижали или когда я сдирала себе колени в кровь, я садилась и представляла себе, как на моем простеньком платьице появляется еще одна жемчужина, и в этот момент мне казалось, что я – самая прекрасная принцесса на Земле. Я родилась в удивительной семье и верила, что весь мир наполнен добром, и поэтому, когда я выросла, не испытывала страха перед жизнью.

Что касается семейной иерархии, то, на мой взгляд, я занимала в ней самую выгодную позицию. Старшая дочь всегда имеет двойную привилегию. Она является второй матерью для младших детей и младшей сестрой для своей собственной матери. Во всем этом был только один неприятный момент. Старшая сестра обычно считает себя человеком нужным для семьи, и по этой причине ей не хочется покидать отчий дом. Однако все понимали, что я обязательно буду работать, чтобы прокормить себя, и что, несмотря на любовь, которую я питаю к родному очагу, я все же с нетерпением жду момента, когда жизнь предоставит возможность познать что-то новое. Я окончила школу в четырнадцать лет и провела дома еще два счастливых года, помогая матери шить и управляться с младшими детьми. В то время мы с мамой часто развлекали себя одной нехитрой забавой. Мы пытались представить, что меня ждет в будущем. При этом мы строили самые невероятные предположения, забывая о том, что в действительности у меня был весьма небогатый выбор. У меня было всего три варианта. Я могла или остаться дома и работать вместе с отцом, или пойти на фабрику, или стать гувернанткой. Было бы невероятным везением, если бы мне удалось получить место гувернантки. Такие места обычно предлагали образованным девушкам из средних слоев общества, но мой школьный учитель, который любил меня, всячески старался мне в этом помочь. Его усилия увенчались успехом. Я получила место гувернантки в семье Корнхилл. На моем попечении оказались двое детей, одному из которых было семь лет, а другому – шесть. Этот дом находился более чем в восьмидесяти километрах от моего родного дома. Мне сразу понравилось его название – Хеппен Хис, и с самого начала я называла его про себя Хеппи Хис. Для меня это название ассоциировалось с простором полей, свежим ветром и чистотой девственной природы. Если уж мне пришлось покинуть свой дом, то о более благозвучном названии для моего нового жилища и мечтать было нельзя. Однако расставание с отчим домом было мучительным. Вся семья провожала меня до остановки дилижансов. Мы шли молча, потому что всем было грустно. Младшие дети даже плакали. Отец сшил мне два серых платья, и я чувствовала себя невероятно взрослой. Он помог мне и справиться с волнением, которое я испытывала по поводу начала своей взрослой жизни, и развеять тоску оттого, что мне приходится покидать семью.

А теперь представьте себе юную девушку, которая никогда в жизни не уезжала из своего родного города и ни одного дня не проводила вдали от людей, подаривших ей жизнь, сидящей среди незнакомых людей на верхней площадке открытого экипажа. Уже начали сгущаться сумерки. Все знакомые мне места остались далеко позади. Из-за дождя мои красивые локоны раскрутились. Мы то и дело заезжали в незнакомые города, в каждом из которых кто-то из моих попутчиков покидал экипаж. Тогда я была еще совсем юной и в страхе прятала свое лицо от посторонних взглядов, пытаясь представить себе, что я буду делать, если меня не встретят. Сознаюсь, я даже всплакнула украдкой, но в темноте моих слез никто не заметил.

Я почувствовала несказанное облегчение, увидев джентльмена, держащего в руках табличку с моим именем. Рядом с ним стояли, пританцовывая, двое детей. Я почтительно поздоровалась с мистером Корнхиллом, но тут он сказал мне, что на самом деле он кучер и зовут его Томом. Пока мы ехали в экипаже, дети назвали свои имена – Дороти и Фредди, а потом засыпали меня разнообразными вопросами.

Вы и представить себе не можете, с каким облегчением я слушала лепет этих двух очаровательных детишек. Экипаж проехал через внушительного вида ворота. Полная луна освещала окрестности. Наша лошадь начала подниматься по крутому склону, и в лунном свете

замелькали силуэты деревьев. Я сидела тихо как мышь, сжав в своих руках маленькие ручки детей. Я никогда не думала, что подъездная дорога может быть такой длинной. Дорога выровнялась, и мы въехали на мост. Я услышала какой-то неясный шелест и выглянула из окна экипажа. Под мостом, переливаясь в лунном свете, текла река. И тут перед нами появился дом. Его девять высоких окон отражались в реке. Этот дом показался мне дворцом, и когда я вылезала из экипажа, то думала только о своих мокрых волосах, скромном одеянии и самодельном дорожном сундуке. Мы поднялись на крыльцо, покрытое плитами белого и черного мрамора, которые были расположены в шахматном порядке. Здесь же в огромных вазах стояли зеленые ветвистые растения. Мы вошли в холл. Мне показалось, что он такой же огромный, как и сам дом. В холле ярко горел камин. Только представьте себе – камин в холле! Светло-серые стены украшали лепные гирлянды из разноцветных цветов и плодов. Они выглядели как настоящие. Тут же располагалась невероятной ширины лестница. Я подумала, что если бы мы с моими сестрами все вместе взялись за руки, то свободно смогли бы пройти по этой лестнице. Я была так поражена, что даже не заметила появления хозяев дома.

– Рады приветствовать вас, дорогая Айза, – услышала я мелодичный, похожий на звон летнего дождика голос.

Я только начала привыкать к окружающей меня сказочной обстановке, как тут же была очарована новым видением. Несмотря на свою полноту, Алисия Корнхилл обладала некой изысканностью, которая сквозила во всех ее чертах, начиная с бледно-розовых щек и заканчивая белыми, почти прозрачными, пальцами. Она уже переоделась к ужину. На ней было шелковое розовое платье, и она сама была похожа на распустившийся цветок розы.

– Бедное дитя, вы совершенно промокли, – сказала она, наклонившись ко мне так, что ее щека едва не коснулась моей щеки. – Подойдите же к огню, а потом вы сможете пойти и переодеться.

– Я не привезла с собой вечернее платье, – извинилась я. Она как-то странно посмотрела на меня и улыбнулась:

– Подобные вопросы не должны вас беспокоить. Мы постараемся сделать все для того, чтобы вам здесь было хорошо. Как вы думаете, вам понравится ваш новый дом?

– Очень понравится, – сказала я решительно и добавила, что даже и не мечтала о том, что смогу когда-нибудь жить в таком прекрасном доме. Я призналась, что подобная роскошь испугала меня, но я постараюсь сделать все, чтобы оправдать оказанное мне доверие. Я услышала тихие хлопки. Это хлопал в ладоши юноша, который стоял возле миссис Корнхилл.

– Прекрасные слова, мисс Кук. Теперь понятно, что вы знаете свое место. Вы обязаны показать себя с наилучшей стороны.

– Надеюсь, мне это удастся, – ответила я, хотя меня встревожил тон его голоса. В нем сквозила ирония. Не обращайте внимания на Финча, – сказала миссис Корнхилл. – Он – студент и поэтому считает себя умнее всех нас.

– Я внимательнее посмотрела на этого студента. Это был молодой человек высокого роста, на год или на два года старше меня. На его бледном лице застыло какое-то неодобрительное выражение. Это впечатление усиливали густые черные брови и непослушные волосы такого же черного цвета. Мне показалось, что он вел себя как-то по-ребячески, и захотелось дать ему понять, что для меня он всего лишь младший член этого семейства. Даже усатый и шумный отец семейства не поленился и взял на себя труд поприветствовать меня. Таких богатых людей мне еще не доводилось встречать, и все они, похоже, отнеслись ко мне благосклонно. Все, кроме одного.

И этот человек нарочно взял меня за руку и повел в гостиную.

– Как вы думаете: вам подходит эта должность? – осведомился он.

– Я сделаю все, чтобы быть полезной.

– Берегитесь, мисс Кук! Возможно, такое качество, как полезность, не подходит для этой работы. Дети из богатых семей – особенные дети. Они всегда должны чувствовать свое превосходство над толпой и знать, что при необходимости имеют право даже пройти, что называется, по головам других людей.

– Дети, богатые или бедные, всегда имеют превосходство над остальными людьми. И не потому, что не считаются с интересами других, а потому, что у них есть моральный долг

перед ними. Во всяком случае, так меня воспитывали мои родители – сказала я, стараясь ничем не выдать своего раздражения. Я отняла у него свою руку и вошла в гостиную. Стены

ее были отделаны голубыми шелковыми панелями, гармонировавшими с лазурного цвета потолком, на котором расположилась целая стая райских птиц, вылепленных из гипса.

К счастью, Финча часто не бывало дома. У него была квартира рядом с университетом, в котором он учился, и поэтому он редко приезжал в Хеппен Хис, в основном только на выходные.

От дальнейших грубостей в тот первый день меня спасла миссис Корнхилл. Эта кукла размером с живую женщину удобно устроилась в обитом розовой парчой кресле и томным, почти кокетливым жестом указала мне на другое такое же кресло. Я была вся мокрая, волосы мои были растрепаны, и поэтому я чувствовала себя весьма неуютно. Миссис Корнхилл подумала и предложила мне более подходящее место, после чего попросила всех остальных членов семьи оставить нас вдвоем. С трогательной настойчивостью она объяснила, что женщины обычно чувствуют себя более комфортно, когда им никто не мешает.

Когда мы остались наедине, она молча сидела, с явным удовольствием рассматривая меня. Я почувствовала некоторое облегчение и успокоилась. О чем я думала в тот момент? Размышляла ли над тем, как несправедлива жизнь, которая одним дает все, а другим (таким, как мои трудолюбивые родители) почти ничего? Нет, я просто влюбилась в свою хозяйку и во всю эту роскошную обстановку. Я надеялась только на то, что миссис Корнхилл в скором времени оценит меня по достоинству и подарит мне одно из тех своих платьев, которые уже не носит, чтобы мой внешний вид более соответствовал окружающей обстановке.

– Понравились ли вам дети, мисс Кук? – наконец спросила эта леди. Я ответила, что они очаровательные и я уже успела привязаться к ним. Услышав мой ответ, она с облегчением вздохнула, и я, словно эхо, повторила этот вздох. Затем она спросила, нравится ли мне спокойная и размеренная жизнь. И я представила себя сидящей в тихом садике или гуляющей по берегу реки. Я вообразила, что сижу в этой прелестной комнате (конечно же, на мне совершенно другое платье) с вышивкой в руках. Я почти наяву увидела, как наслаждаюсь изысканными блюдами в благородной компании, и ответила, что я с удовольствием бы приняла такой образ жизни.

Это хорошо, – одобрила миссис Корнхилл. – Это очень хорошо. Я уверена, что мы станем близкими подругами, – сказала она и, наклонившись поближе ко мне, добавила: – К сожалению, я не обладаю достаточным терпением, чтобы управляться с маленькими детьми. У меня такие слабые нервы. Поэтому с ними все время будете находиться вы. Обедать и ужинать вы тоже будете вместе с ними. А в гостиную будете спускаться только тогда, когда это будет необходимо, или для того, чтобы присматривать за детьми. Короче говоря, – сказала она, весело улыбнувшись, – вы станете незримым ангелом.

– Да, мадам, – ответила я, почувствовав некую подавленность после таких откровений. Мне хотелось узнать, Когда же подадут ужин, так как я страшно проголодалась после столь дальней дороги.

– Теперь вы можете идти, мисс Кук. Вы должны накормить детей ужином, проследить за тем, чтобы они прочитали молитву, а потом уложить их спать. После этого я распоряжусь прислать вам что-нибудь из еды. Я думаю, что вы слишком утомлены и взволнованны и поэтому не очень голодны.

– Да, мадам, – сказала я.

– Ваш первый вечер в нашем доме вам придется провести в одиночестве, сказала она. Вы ведь дочь портного, и поэтому, я надеюсь, неплохо шьете. Я пришлю вам кое-что из вещей, чтобы вы привели их в порядок. Вы займетесь работой, и это отвлечет вас от грустных мыслей.

Когда она говорила, то все время лучезарно улыбалась, как будто сообщала приятнейшие известия. Через минуту мои маленькие ученики уже тащили меня вверх по лестнице.

Мы прошли несколько этажей и оказались в детской. И тут я поняла, что дети из бедных семей иногда живут лучше, чем отпрыски богатых родителей. Я оказалась в маленькой неуютной комнате, обставленной странной мебелью, совсем не похожей на ту роскошь, которую я видела в гостиной. Камин в этой комнате еле горел. Тем не менее мне стало жаль тех счастливых молодых людей, покинувших уют родного дома и вырвавшихся из-под опеки родителей, которым приходится строго следить за тем, чтобы никто не пытался урвать кусочек-другой из их пресного ужина. Моя же скудная и давно остывшая еда была подана в положенное время. Но я так устала и была столь расстроена, что даже не прикоснулась к ней, а просто упала в свою холодную кровать, пообещав Создателю нашему, что завтра утром обязательно буду чувствовать себя лучше и немедленно займусь шитьем, которое прислала мне миссис Корнхилл.

Хеппен Хис – этот величественный символ богатства, гордо возвышавшийся над окрестными холмами и устремившийся прямо к солнцу, – приютил в своих стенах никому не известное существо. Многочисленные гости этого дома даже не подозревали о его существовании. Этакая маленькая мышка, живущая под самой крышей. Этой мышке в человеческом обличье уже шестнадцать лет, и однажды она отважилась совершить самый рискованный поступок в своей жизни, но потом поняла, что ей не стоило этого делать.

Из своего гнездышка под крышей я наблюдала за всей той яркой суматохой, которой жил дом. К его парадному входу то и дело подъезжали экипажи. Слышались звуки музыки, доносились запахи восхитительных блюд, которые мне так и не довелось попробовать, поскольку я всегда обедала в детской вместе с детьми. В доме постоянно устраивались приемы, и бесчисленное множество свечей заливало комнаты ярким светом, а нарядно одетые гости казались мне удивительными, тем более что я никогда не подходила к ним близко. Я только и могла, что бросить на них беглый взгляд из-за лестничных перил верхнего этажа. Сюда же иногда доносились обрывки разговоров, которые я жадно ловила. Я была лишена общества взрослых людей. Домашняя прислуга жила в отдельных помещениях. К тому же слуги считали меня человеком, занимающим более высокое положение, чем они, а хозяева, наоборот, считали меня человеком слишком низкого происхождения. Таким образом, я оказалась втиснутой между этими двумя группами людей, как тонкий лист салата между слоями бутерброда. Никто из взрослых никогда не разговаривал со мной, за исключением тех случаев, когда я спускалась в сад, чтобы погулять в одиночестве, и меня там замечала миссис Корнхилл. Обычно она догоняла меня, слегка задыхаясь, и говорила, что для того, чтобы я не скучала, у нее есть для меня дополнительная работа. И мне сразу же приходилось что-нибудь сажать или пропалывать.

Конечно же, я делала все, о чем она меня просила, и мне казалось, что мою хозяйку раздражало то, с какой легкостью я справляюсь со своей работой. И если, проходя мимо, она замечала, что я читаю или собираюсь прогуляться, то тут же находила мне новую работу. Она сбрасывала на меня целые горы простыней и платьев для того, чтобы я все это штопала и переделывала. К вечеру я просто валилась с ног от усталости и мне так хотелось домой, что хоть белугой реви.

Я сказала, что мне не с кем было общаться. Но это не совсем так. Мое одиночество время от времени нарушалось появлением Финча Корнхилла. Мне казалось, что он недолюбливает меня, но, тем не менее, старший сын семейства не пренебрегал моим обществом. Когда мы случайно оказывались рядом, то я ощущала на себе его взгляд. Я была уверена, что он пытался найти во мне какой-нибудь недостаток, чтобы потом посмеяться. Как-то раз он остановил меня и спросил, довольна ли я своим жалованьем. Очень довольна, – солгала я, так как не была уверена и том, что ему можно доверять.

– Вы меня удивили, – ответил он. – Наверное, я переоценил вас.

– Мне кажется, – сказала я ледяным голосом, – вы хотели сказать, что недооценили меня.

Его губы искривились в усмешке:

– Я знаю, что я хотел сказать.

Я знала, что его мать никогда не расточала ему похвал, но, несмотря на это, я не стала относиться к нему лучше. А вот своих маленьких воспитанников я любила. Эти чистые души еще не испортил снобизм их родителей, и я радовалась, что у меня есть возможность передать этим дорогим мне созданиям все те духовные ценности, которые я почерпнула от своих родителей.

В один прекрасный день (прошло уже месяцев шесть с момента моего приезда в этот дом) я находилась в детской с моими подопечными. В этой маленькой полутемной комнате совершенно не ощущался приход лета, хотя через узкое окошко можно было разглядеть приметы этого времени года. Это вызывало во мне двоякое чувство – печали и восторга. Я прочитала вслух отрывок из поэмы сэра Вальтера Скотта «Рокби» и спросила детей, знают ли они, о чем эта поэма. Наступила мертвая тишина. Фредди зевнул, а Дороти с упреком посмотрела на меня (она считала, что заставлять такую прелестную головку думать – непростительная жестокость). И тут я подумала, что мне придется провести лучшие годы своей жизни в этой рабской зависимости, что я буду вынуждена подавлять свой ум, свои силы и желания. День за днем я вынуждена буду сидеть, как привязанная, на этом стуле, в этих четырех стенах, а в это время яркое летнее солнце будет сиять на небесах, в конце каждого дня напоминая мне о том, что потерянное мной время уже никогда не вернется. Эта мысль поразила меня до глубины души. Я сказала детям, чтобы они выучили этот отрывок наизусть, и покинула детскую. Я спустилась по лестнице и проскользнула в сад.

На листьях деревьев еще блестела роса, укрытая от солнечных лучей спасительной тенью. По парку струилась речушка, похожая на серебристую ленту. Я нашла укромное местечко в тени садовых папоротников. Идиллию нарушало только жужжание насекомых.

И тут я услышала чьи-то голоса. Выглянув, я обнаружила, что эти голоса принадлежат миссис Корнхилл и ее старшему сыну. Я решила понадежнее спрятаться среди густой листвы. Медленно прогуливаясь по парку, они приближались к моему укрытию.

– И почему она все время сидит взаперти? – спросил юный мистер Корнхилл. – Какое преступление она совершила.

Интересно, о каком это преступнике они говорили? И леди ответила на этот вопрос:

– Мисс Кук оказывает нам услуги, за которые ей платят. Она не член нашей семьи.

– Но она и не мать нашим маленьким разбойникам, возразил ее сын, – однако она все время обедает вместе с ними. Интересно узнать, почему?

Миссис Корнхилл посоветовала своему старшему сыну не утомлять ее своими надоедливыми вопросами.

– Существует огромная разница между людьми нашего круга и людьми того круга, к которому принадлежит Изабель, – добавила она.

– Я ее не вижу, – сказал Финч. – Может быть, ты боишься, что она начнет распевать за столом непристойные песни или будет пить чай из блюдца?

– Она из рабочей семьи, – сказала миссис Корнхилл, из деликатности понизив голос. – Ее единственной обязанностью в жизни является служение Господу и своей семье. А у нас, в отличие от нее, существуют еще обязанности перед обществом.

– Так как общество состоит из семей, в которых чтят Бога, то мне кажется, что между нами вообще не существует разницы, – сказал юноша, – однако каждому понятно, какая огромная разница существует между интеллигентной девушкой и двумя маленькими детьми, которыми она вынуждена заниматься днями напролет. Я уверен, что она будет рада пообщаться с взрослыми людьми, а я буду рад тому, что за нашим столом появится новый человек.

Благородная леди резко остановилась. Послышался шелест ее шелковых юбок.

– Ты считаешь себя благородным и великодушным. А мне кажется, что тебе просто нравится ее смазливое личико. Что-то я не припомню, чтобы ты проявлял подобную заботу о мисс Хаббард, когда она жила в нашем доме. Может быть, причина в том, что ей было уже за сорок и ее лицо украшали усы?

– Я тогда был еще ребенком, а ребенок должен во всем подчиняться родителям. Теперь я стал мужчиной, а каждый мужчина должен иметь свои моральные принципы, хотя я вполне согласен с тобой в том, что мисс Кук – прелестная девушка.

– Когда ты обзаведешься собственной семьей, – холодно заметила миссис Корнхилл, – то сможешь руководствоваться своими собственными, идущими вразрез с общепринятыми, принципами. Хотя я надеюсь, что ты найдешь себе жену, которая сможет наставить тебя на путь истинный.

– Ты разрешишь мисс Кук обедать с нами по воскресеньям, – сказал юноша. В его голосе сквозило такое же высокомерие, как и в голосе его матери. – Сомневаюсь, что это отступление от правил этикета повлечет за собой падение общественных нравов.

Никто и словом не обмолвился об этом разговоре (что, собственно, меня не очень удивило), но в скором времени миссис Корнхилл сообщила мне, что, по ее мнению, дети уже достигли того возраста, когда им может быть позволено по выходным обедать вместе с родителями, и что я могу их сопровождать. Я думаю, что семья Корнхилл ничем не отличалась от других семейств их круга. Они искренне верили в то, что их высокое общественное положение даровано им по милости Господа. Бедные же люди – это всего лишь рабочий скот, который можно использовать для собственных нужд. Другими словами, ими следует просто пренебрегать. Я же, в свою очередь, поняла, что не стоит за это осуждать моих хозяев. К ним нужно относиться как к порождениям их общества, где никому даже и в голову не приходит усомниться в справедливости подобного отношения. Однако я почувствовала, что Финн Корнхилл на них совершенно не похож. Когда же настало воскресенье, я обнаружила, что за долгие месяцы

одиночества настолько разучилась говорить, что не смогла принять участие в застольной беседе, но зато я очень внимательно слушала, как Финч рассуждал о мировых проблемах, о которых я почти ничего не знала. Его же родителей, похоже, это мало интересовало.

Он говорил о том, что на фабриках и в шахтах используется детский труд, и о том, что в колониях людей продают в рабство. Когда он говорил об этих неприятных сторонах жизни внешнего мира, дети слушали его как зачарованные, а миссис Корнхилл казалась оскорбленной. Ее усатый супруг был явно смущен тем, что за обеденным столом обсуждаются такие ужасные темы. Мне же хотелось просто захлопать в ладоши. «Браво!» – подумала я. В этой атмосфере всеобщего самодовольства появился мятежник.

После обеда, к явному неудовольствию своей матери, Финч пригласил меня прогуляться по саду.

– Айза должна присматривать за детьми, – заметила миссис Корнхилл.

– Она и будет за ними присматривать, – пообещал он.

– Я ведь так мало провожу времени со своими младшими братом и сестрой. Они будут нашими сопровождающими.

Дети явно испугались, услышав о том, какая важная миссия на них возложена, и вели себя на удивление тихо.

– Я должен извиниться перед вами, – сказал мне юноша. – Мне кажется, что я вел себя грубо.

– Мистер Корнхилл, – ответила я, – вам не показалось.

Вы действительно вели себя грубо. В той скромной общественной среде, из которой я происхожу, такое поведение посчитали бы неприличным. Он остановился и внимательно посмотрел на меня.

– Если вы считаете, что меня можно обвинить в отсутствии радушия и сердечности, то в этом случае вас можно обвинить в отсутствии сдержанности и скромности, – сказал он. Казалось, это открытие скорее обрадовало его, чем огорчило.

– Следует ли мне присесть перед вами в глубоком реверансе, сэр? – спросила я, вложив в последнее слово всю свою иронию.


Мне бы это чрезвычайно понравилось, – сказал он и неожиданно засмеялся. – Ведь тогда я смог бы посмотреть на вас сверху вниз. Вы слишком высокого роста как для того, чтобы изображать смирение, так и для того, чтобы мужчины могли чувствовать свое превосходство, восхищаясь вами.

– У вас странная манера выражать свое восхищение, – сказала я.

– Все мои колкости были адресованы матери, а не вам. Увы, при всей ее внешней хрупкости кожа у нее такая же толстая, как и у носорога.

Теперь, когда я уже не боялась его и понимала, что представляет собой его мать, я смогла засмеяться и была награждена за это его восхитительной улыбкой. А надо сказать, улыбался он достаточно редко.

И все же я должен сознаться, – уже серьезно сказал он. Я испытывал вас, думая, что такая прелестная девушка обязательно должна быть самовлюбленной и ограниченной. Я ошибался и теперь вижу, что вас больше интересует окружающий мир, чем ваше собственное отражение в зеркале. Я считаю вас девушкой, которую природа наградила умом и сообразительностью, а также нежной, восприимчивой душой. Я думаю, что мне следует поклониться вам.

И он поклонился, тем самым развеселив детей. Они громко захихикали.

– Надеюсь, теперь мы с вами стали друзьями? – спросил он выпрямившись.

– Я не верю в дружбу, провозглашенную на словах, – сказала я. – Дружба проверяется на деле. Посмотрим, что будет дальше.

– Может быть, начнем с того, что будем обращаться друг к другу так, как это обычно делают друзья? Вы должны называть меня Финч.

– Это будет нарушением всех правил этикета, – заметила я.

– Хорошо! Давайте нарушим правила! Давайте будем с вами вести войну со снобизмом и фальшью.


И только намного позже я смогла оценить по достоинству этого наследника благородного семейства, чья идеалистическая натура была настоящей загадкой для людей, которые растили его для того, чтобы он стал их точной копией. Их расчетливые улыбки и короткие вспышки смеха напоминали холодное зимнее солнце. Теперь я с нетерпением ждала прихода каждого воскресенья, чтобы вновь оказаться на семейном обеде. После одной из таких трапез он подошел ко мне:

– Я беспокоюсь о вас. Мне кажется, что вы чувствуете себя одинокой.

– Сейчас мне уже не так одиноко. Теперь я с нетерпением жду каждого воскресенья, – заверила его я.

– Меня огорчает то, что вы обречены проводить все свое время с двумя избалованными малышами.

– Это не самая плохая компания, – возразила я.

Он засмеялся.

– Я уверен, что вы могли бы найти общество и получше. Я бываю здесь не часто и не могу вам составить компанию, но я думал над тем, как вам помочь, и нашел для вас хороших друзей, – сказал он и передал мне связку книг. Я посмотрела на корешки этих книг, чтобы узнать, кто же будет скрашивать мое добровольное изгнание. Здесь были произведения Байрона, Кемпбелла и Водсворта. Все они были храбрыми людьми. Я даже не представляла себе, какими будут наши молчаливые отношения, какие путешествия нам предстоит вместе совершить, какие трудные философские вопросы разрешить и какая нежная дружба завяжется между нами.

Так началось мое настоящее образование, а вместе ним и более близкое знакомство с моим благодетелем. Он обладал острым умом, и я пыталась привить ему любовь к Босуэлу, Хьюму и Муру. Его же сердце я познала с помощью книг Шекспира, Милтона и Поупа. Но в один прекрасный день я обнаружила более простой способ общения. Между страницами в томике Голдсмита я обнаружила записку, написанную рукой Финча: «Я завидую этому гению, так как понимаю, насколько сильно вы его полюбите». Я совершила невероятно храбрый поступок и вернула ему его записку, написав на ней свой ответ: «Отправитель этой записки мне нравится больше, так как он, подобно этому гению, тоже сеет разумное, доброе, вечное».

Теперь каждая книга приносила мне новую весточку. Жизнь, которая была пустой и безрадостной, наполнилась этой дружбой. Недоставало только телесного воплощения этого бесценного дара. В скором времени я с удивлением (надо признаться, что удивление это было приятным) обнаружила, что скучаю по этому юноше не меньше, чем по своим родителями. Моя жизнь была постоянной борьбой за выживание, поэтому о романтической любви я даже и мечтать не смела. Мне казалось, что любовь должна быть практичной и полезной. И все же в те редкие минуты, когда я оказывалась наедине с Финчем, я испытывала целую гамму самых разнообразных чувств. В его присутствии я чувствовала себя слабой и в то же самое время ощущала невероятную силу. Мне казалось, что, когда он рядом со мной, я могу горы свернуть. В нем не было ни глупости, ни фальши. Я понимала, что если бы я была ему безразлична, то он бы не тратил на меня свое время.

Однажды, открыв очередную посылку с книгами, я обнаружила в ней томик Библии. Должно быть, Финч понимал, что я хорошо знаю эту книгу. Я открыла книгу и нашла новое признание. Предисловием к этой священной книге служила записка, написанная его рукой. «Посылаю тебе эту книгу, – писал Финч, – как зарок того, что моя любовь навсегда принадлежит тебе». Я думаю, что не стоит описывать, какие чувства я в тот момент испытывала. Те, кто познал это благое чувство, помнят то невероятное сияние, освещавшее самые потаенные уголки души. Это чувство вызывает желание стать лучше и добрее и является основой продолжения жизни. Тем же, кому еще не посчастливилось испытать любовь, я не стану портить ту священную радость, которую им предстоит испытать, кратким описанием этого неземного блаженства. Я просто желаю им как молено быстрее испытать все это самим. Да, я почувствовала радость и облегчение одновременно, но вскоре взяла себя в руки и принялась за работу.


Мне не нужны были торжественные признания и сентиментальные уверения в любви. Ведь Финч подарил мне самый дорогой подарок – себя самого. Так как мое сердце давно принадлежало ему, то я считала, что уже ничто не сможет помешать нам быть вместе до конца наших дней.

О, как же беззащитна и наивна молодость! Финчу было всего восемнадцать. Он не мог распоряжаться своими деньгами до тех пор, пока ему не исполнится двадцать один год. Он предупредил меня, хотя я это и сама прекрасно понимала, что его родители не одобрят наш союз. Они лелеют честолюбивые планы найти ему невесту, равную по социальному положению и уровню достатка. Они бы скорее согласились с тем, чтобы их старший сын умер, чем женился на дочери бедного портного.

Финч поклялся, что сделает все, что в его силах, для того, чтобы уклоняться от матримониальных планов своей матери до обретения независимости. А пока же мы решили никоим образом не выказывать своих чувств для того, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений. Однако невозможно было полностью скрывать радость, переполнявшую мою душу и помогавшую преодолевать все тяготы жизни в этом внешне благополучном доме. Встречались мы теперь в основном только в официальной обстановке, но я даже испытывала некое удовольствие оттого, что у нас есть общая тайна. Наши свидания наедине были крайне редки. Приблизительно раз в месяц мы позволяли себе такую «случайную» встречу. Встретившись, мы не могли наговориться. Беседа текла как бурный поток. Мы говорили о книгах и делах с такой страстью, которую далее не подозревали в себе.

В тот день, когда он поцеловал меня, я работала в саду вместе с детьми. Мы высаживали луковицы цветов. Дети так вывозились в земле, что перед обедом я отправила их умываться и заканчивала работу самостоятельно. После того как они ушли, я решила воспользоваться своим одиночеством и, закрыв глаза, наслаждалась теплыми лучами солнца. Я думала о Финче (оставаясь одна, я почти всегда думала о нем). В этот момент он случайно оказался рядом, подошел ко мне, тихо сел на траву и поцеловал. Это было чистейшим блаженством. Такого удовольствия мне в жизни еще не приходилось испытывать. Поцелуй был недолгим. Я открыла глаза, и мы оба засмеялись: меня насмешила его дерзость, а его – мое смущение. Он сжал мою руку и ушел в дом.

– Финч поцеловал Айзу, – важно провозгласила маленькая Дороти во время обеда.

В столовой наступила такая тишина, что даже почти бесшумные движения слуги казались оглушительным грохотом. Миссис Корнхилл словно окаменела, хотя ее глаза внимательно смотрели прямо на меня. В них полыхал гнев.

– Не дразни меня, Дот, – мягко сказал Финч. – Остальные могут просто не понять твоей шутки. К тому же я уверен, что мисс Кук говорила тебе, что лгать грешно.

– Я не лгу! – закричала девочка, защищая себя от незаслуженного обвинения. – Я видела вас. Айза послала нас умываться, но я забыла свою куклу и вернулась. Вы сидели на траве. У нее были закрыты глаза.

Я ждала, что сейчас на меня обрушится праведный гнев. Я была уверена, что заслужила это наказание. Миссис Корнхилл продолжала вести себя чрезвычайно любезно. Богатые люди считают бессмысленным открыто выражать свой гнев. Они прекрасно осознают свою власть над людьми и умеют ею пользоваться. Она спокойно ела мясо и пила вино. Приятным и ровным голосом она сказала: «Должна заметить, Финч, что мисс Кук не тот человек, который может научить Дороти искренности».

Вы и представить себе не можете, какой ужас меня охватил. Естественно, что мне уже кусок в горло не лез, но я должна была сидеть за столом и делать вид, что ем, так как мои маленькие воспитанники во все глаза смотрели на меня, даже не пытаясь скрыть своего непомерного любопытства. После обеда мне пришлось повести их на прогулку. Когда мы вернулись, то я обнаружила, что Финч куда-то исчез. Меня ожидала миссис Корнхилл. Она пригласила меня в гостиную.


Окинув меня взглядом, она повернулась ко мне спиной, и мне ничего другого не осталось, как рассматривать эту прелестную комнату. Стены здесь были серовато-белого цвета, на окнах висели золотистые шторы, а в длинных зеркалах, похожих на огромные вазы, отражалась яркая зелень сада.

– Мой сын, – начала она очень ровным и спокойным голосом, – признался в том, что неравнодушен к вам.

Я стояла, опустив голову, и молчала. Я была невероятно горда тем, что у Финча хватило мужества во всем признаться матери, но мне было страшно.

– Вы, конечно же, понимаете, – сказала она, повернувшись ко мне и насмешливо улыбаясь, – что это нелепо. Вы – дочь портного. Такое происходит в дешевых театральных пьесах, но в жизни – никогда.

Я посмотрела в окно на мирно текущую реку и тихий сад, залитый ярким полуденным солнцем. Здесь меня впервые поцеловали. Я буду думать только об этом чудесном месте и даже не буду пытаться защитить себя, чтобы не попасться в ее сети и не сказать чего-нибудь, о чем мне потом придется пожалеть.

– Он говорит, – продолжала она, гордо вскинув голову, но при этом ее голос по-прежнему звучал спокойно и даже ласково, – что собирается жениться на вас и что, если мы с мистером Корнхиллом не дадим своего согласия, он сделает это против нашей воли.

Меня охватила дрожь. Что ни говори, но именно своим спокойствием, а не криком и упреками она дала мне почувствовать, какую огромную неприязнь ко мне питает. Она словно маятник ходила по комнате, а потом остановилась и пристально посмотрела на меня. Продолжая молчать, она окинула оценивающим взглядом мое простое платье, и это немое оскорбление было гораздо сильнее, чем любое словесное. И совсем неважно, что мое серое платье имело прекрасный покрой (гордость моего отца) и было сшито лучше, чем любой ее роскошный наряд, – ее взгляд говорил о том, что простота моего наряда совершенно не сочетается ни с ее роскошной гостиной, ни с ней самой. Этот взгляд причинял мне почти физическую боль. Мне казалось, что она с меня просто сдирает одежду.

– Вы что-нибудь можете сказать? – требовательно спросила она.

– Нет, мадам, – ответила я. Я чувствовала ее силу и была так испугана, что говорила почти шепотом. Меня успокаивало только то, что она, скорее всего, скоро уволит меня и на этом мои страдания закончатся. Я буду работать с моими родителями до тех пор, пока Финч не станет самостоятельным и не женится на мне.

– Мисс Кук, не стоит брать всю вину на себя, – сказала она засмеявшись, и этот смех заставил меня содрогнуться. – Я вас совсем не виню. Я не думаю, что девушка вроде вас может иметь собственное мнение. Инициатива исходила от моего сына. Именно он должен нести ответственность за всю эту глупую затею. И именно его, – добавила она почти весело, – следует защищать.

Я сделала небольшой реверанс, но так сильно дрожала, что едва удержалась на ногах:

– Я немедленно уеду из Хеппен Хис.

– Ничего подобного, вы никуда не уедете, – резко сказала она. – Это значит совершить еще один необдуманный поступок. Большего беспокойства вы уже не сможете мне причинить. Вы останетесь в этом доме до тех пор, пока не станете благоразумной женщиной, которая не питает пустых надежд.

– Хорошо, мадам, – согласилась я, хотя втайне поклялась, что тут же напишу своим родителям и попрошу их забрать меня домой. В этот момент я почувствовала нестерпимую тоску по своим родителям и сестрам.

– И вы больше не увидите Финча.

Наверное, в моих глазах мелькнуло что-то похожее на протест, так как миссис Корнхилл засмеялась своим совсем невеселым смехом:

– Как это ни печально, но после того, что случилось, нам всем придется крайне редко видеться с нашим мальчиком. Финч вынужден будет оставить университет. Мы с мистером Корнхиллом пришли к мысли о том, что наш сын слишком подвержен либеральным влияниям. Мистер Корнхилл решил выхлопотать для него офицерский чин.

– Офицерский чин? – эхом отозвалась я. Конечно же, я поняла, что она имеет в виду, но предпочла переспросить. Мне не хотелось верить в то, что это правда.

– Он должен поступить в армию. Я жалею, что мы не пришли к такому решению раньше. На самом же деле мистер Корнхилл, сам будучи военным, настаивал на этом, но я не соглашалась, пойдя на поводу у моего сына.

– Это надолго? – прошептала я.

– Думаю, что это вас совершенно не касается. Естественно, мы надеемся, что это станет делом всей его жизни, но в любом случае ему придется пробыть в армии не менее семи лет.

Какое же это разочарование – понять, что любовь бессильна перед властью богатства и времени! Мои глаза наполнились слезами, и, поддавшись естественному порыву, я с мольбой посмотрела на хозяйку. В ответ она так взглянула на меня, что я моментально осознала всю бессмысленность своих надежд на понимание и сострадание. Это был взгляд победителя.

– Мистер Корнхилл пожелал, чтобы наш сын служил заграницей, – поведала она мне. – Я с ним полностью согласна. К сожалению, у Финча беспокойный, я бы даже сказала, романтический характер. Будет лучше, если он полностью изменит свой образ жизни. Естественно, до того момента, пока не женится, – мечтательно улыбаясь, произнесла она.

Потом ее лицо снова стало серьезным. – Не считайте, что с вами поступили жестоко. Вам кажется, что вас лишили надежд на счастье. На самом же деле я избавила вас от унижения и разочарования. Вас с моим сыном связывает только пылкость чувств, свойственная молодости. Очень скоро он прозреет, осознав, что является человеком благородным и возвышенным, и возненавидит вас за то, что вы всего лишь жалкое создание из плоти и крови. Придите в себя. Мы уже полдня потратили на эту бессмыслицу. Пожалуйста, вернитесь к детям и прочтите с ними молитву. Я не хочу, чтобы они выросли такими же глупыми, как их брат.

Я медленно поднялась наверх, где меня уже ждали дети. Они чувствовали себя виновными в том, что, сами того не подозревая, вызвали такую бурю, но в то же время им очень хотелось узнать все подробности этого дела. Я попыталась представить, что на моем платье появилась еще одна жемчужина. У меня было такое чувство, будто бы мое тело лишилось маленького, но жизненно важного органа. Ранка почти не кровоточила, но если не принять должных мер, то со временем она может превратиться в смертельную рану. И все же я не отчаивалась. Я обязательно узнаю, куда отправили Финча, и напишу ему письмо (единственно для того, чтобы сказать ему, что он должен подчиниться воле своих родителей, а я буду ждать его столько, сколько потребуется). Понятно, что при сложившихся обстоятельствах проявлять романтические чувства было совсем неуместно. Теперь нам осталось уповать только на то, что произойдет чудо, и мы снова будем вместе. Я совершенно не поверила миссис Корнхилл. Я была уверена в том, что в целом мире не найти человека, который понимал бы меня лучше, чем Финч. Я, конечно же, слишком молода и беспомощна, но природа наградила меня терпением и упорством. Я верю, что эти качества помогут мне преодолеть все невзгоды.

При первой же возможности я написала длинное письмо отцу. Я уже собиралась запечатать его, но в этот момент появилась миссис Корнхилл. Она принесла кружева и попросила меня пришить их к одному из платьев Дороти. Она вела себя как ни в чем не бывало. Увидев мое письмо, она сказала, что горничная Марта собирается на прогулку и может занести его на почту. Честно говоря, я обрадовалась тому, что у меня появилась дополнительная работа. Это займет мое время и отвлечет от грустных мыслей о моей несчастной доле и о Финче. Хорошо, что миссис Корнхилл решила больше не наказывать меня. Наверное, она подумала, что с меня уже довольно.


И только через неделю я поняла истинные намерения моей хозяйки. Я даже и представить не могла, что она может опуститься до такой низости. Причем действовала она исподтишка, за моей спиной. Я слегка отчитала Дороти за то, что она ела ложкой джем, а она повернулась ко мне и, лукаво посмотрев, сказала: «Ты, Айза, не имеешь права делать мне замечания, потому что ты грубая и неотесанная».

Я онемела от изумления и поэтому ничего не ответила ей, но вскоре поняла, что это была не случайность, а тщательно спланированная кампания против меня. Эти маленькие создания, заниматься с которыми для меня до сих пор было наслаждением, превратились в моих мучителей. Они смеялись над моим акцентом и моими скромными платьями. Когда я делала им замечания по поводу их поведения, они насмехались над моими собственными манерами.

Я прекрасно понимала, кто за всем этим стоит. Эта благородная дама вступила в коварный сговор со своими детишками. Я не могла поверить, что мать подкупила своих детей для того, чтобы с их помощью наказать своего врага, но в каждом слове, произнесенном их маленькими ротиками, я узнавала выражения их матери. Однажды я посадила Дороти к себе на колени и сказала: «Мы с тобой всегда были друзьями. Почему же сейчас ты хочешь меня обидеть?»

Она быстро соскочила с моих колен и, недовольно надув губки, сказала: «Финча отослали из дому потому, что он был твоим другом. Если мы с Фредди будем твоими друзьями, то нас тоже отошлют».

Я лишилась своих единственных союзников в Хеппен Хис. Все это время я чувствовала себя несчастной и подавленной и с нетерпением ожидала ответа из дому.

Примерно через неделю миссис Корнхилл пришла в мою комнату. На ее безупречном лице снова появилась дежурная, притворно-ласковая улыбка.

– Что-то вы загрустили, моя дорогая, – сказала она. – Возьмите, это поднимет вам настроение, – добавила она, передавая мне письмо.


Когда я увидела знакомый, дорогой мне почерк, то от избытка чувств у меня потемнело в глазах. Письмо было написано не рукой моего отца. Он плохо писал и мог делать лишь кое-какие пометки, необходимые ему для работы. Это был почерк моей сестры Салли. Теперь она была старшим ребенком в семье и вела всю корреспонденцию отца. Эти округлые буквы, написанные ее уверенной рукой, казалось, доносили до меня любовь моей семьи.

– Я уезжаю домой, – сказала я миссис Корнхилл.

– Вы даже не хотите прочитать письмо? – ласковым голосом спросила она. Мне не хотелось делить с ней эту маленькую радость, но я не смогла сдержаться и сломала печать на дорогом мне послании.

«Моя дорогая девочка, мы очень рады, что у тебя все хорошо».

У меня замерло сердце. Неужели он не понял того, что я писала ему в своем письме? Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Потом я продолжила чтение.

«Мы часто вспоминаем, как весело ты улыбаешься. Нам тебя очень не хватает. Мы искренне рады твоим успехам. Деньги, которые ты нам присылаешь, помогают нам сводить концы с концами. Береги себя. Бедная мама плохо себя чувствует, но продолжает работать и вести домашнее хозяйство. Будь счастлива, дитя мое, и знай, что мы разделяем с тобой твое счастье. Для родителей нет большего удовольствия, чем видеть, как их ребенок приумножает доброе имя семьи. Мы все тебя очень любим, а особенно твой отец, который очень тобой гордится».

Миссис Корнхилл положила мне на плечо руку:

– Дитя мое, вы так поспешно написали домой. Я понимала, что вы будете жалеть об этом. Нельзя же быть такой эгоистичной и расстраивать своих бедных родителей из-за того, что вы совершили этот досадный промах. Я решила добавить несколько ободряющих слов. Я довольно легко подделала ваш почерк. Вот и все! Неужели же вы не рады тому, что ваш отец гордится вами?

Она тихо вышла из комнаты и оставила меня наедине с моим горем. Хотя медная защелка была открыта, но, должно быть, на этой двери был еще и висячий замок. Я попала в ловушку. И винить в этом мне следовало только себя саму. Несмотря на то что миссис Корнхилл ненавидела меня, я оказалась для нее очень полезным работником.

Я уже говорила вам, как отец обычно в трудные времена подбадривал нас, напоминая о том, что кому-то на этом свете сейчас может быть хуже, чем нам. Сейчас мне казалось, что на всем белом свете не сыскать человека несчастнее меня. В то время я еще не была знакома с девочкой по имени Матильда Фитцгиббон.

Глава 4

Она сидела в углу гостиной Мейбл Вилкокс. Девочка все еще была бледной после приступа, случившегося с ней вчера. Вид у нее был совершенно отсутствующий. Мистер Эллин надеялся, что сможет стать для нее другом, но пока все ограничилось тем, что, когда он попросил мисс Вилкокс покинуть комнату, она поблагодарила его взглядом, а потом снова ушла в себя. Теперь она сидела, нахмурив свое маленькое личико.

Он подвинул свой стул поближе и с самым радушным видом начал разговор.

– Как ты себя чувствуешь, дитя мое? – спросил он мягким голосом, чтобы не испугать ее. – Ты не похожа на девочку из бедной семьи. Когда ты берешь на себя труд заговорить, твоя речь бывает достаточно грамотной.

Сейчас, по всей вероятности, она не испытывала желания общаться. Она продолжала молчать и спокойно рассматривала в окне птицу, сидящую на обдуваемой всеми ветрами прибрежной скале.

– Тебе нужно просто рассказать о том, как ты жила до того, как приехала сюда. Можешь, например, назвать свой настоящий адрес?

Девочка ничего не ответила. Мистера Эллина это расстроило. Ведь, несмотря на все его усилия, она опять замкнулась и сидела с угрюмым видом. Она по-прежнему была красиво одета, но сегодня ее волосы, обычно завитые в локоны, были плотно стянуты на затылке.

– Матильда! – умоляющим голосом произнес он. В ответ она удивленно посмотрела на него и нахмурилась, на какое-то мгновение в ее глазах появился блеск, но тут же угас. Значит, скорее всего, ее зовут не Матильда. Это уже кое-что. Он встал и начал ходить по комнате из угла в угол. Ему нужно было успокоиться. Она так упорно игнорировала его, что он готов был накричать на нее. Каждый раз, проходя мимо, он украдкой поглядывал на нее. В своем шикарном наряде она напоминала ему невесту, которую ведут под венец против ее воли. Он отметил про себя, что ее теперешняя простая прическа идет ей больше, чем прежняя.

– Тот мужчина, который привез тебя сюда и назвался мистером Фитцгиббоном, он действительно твой отец или, может быть, он твой опекун? Не мог же чужой человек привести тебя сюда.

На какое-то короткое мгновение она подняла глаза и посмотрела на него. Это был какой-то странный, совсем недетский взгляд, а ведь на вид ей было лет двенадцать-тринадцать, не больше.

– Ты не доверяешь мне? – продолжал он свои попытки разговорить ее.

Когда же она наконец заговорила, то ее голос зазвучал тихо и размеренно, как голос взрослого человека.

– Почему я должна вам доверять?

Мистер Эллин пришел в ярость:

– Кто же, кроме меня, сможет тебя здесь защитить? Как ты думаешь, что могло бы случиться, если бы я не пожалел тебя?

Девочка отвернулась. Казалось, что она смутилась. На самом же деле она хотела скрыть свое негодование.

Ее мучитель почувствовал, что в нем закипает раздражение:

– Ты ничего не делаешь, чтобы помочь себе. Ни я, ни мисс Вилкокс не виноваты в твоих несчастьях. Бедная мисс Вилкокс изо всех сил старалась угодить тебе, а ты за все ее

добро отплатила полнейшим равнодушием. Можешь ты хоть что-нибудь сказать?

В первый раз за все это время юная леди открыто посмотрела ему в лицо, и он понял: то, что он принимал за угрюмость и злость, возможно, было обычной усталостью. Он заметил также, что хотя ее лицо имело желтовато-болезненный цвет, у нее были прелестные глаза дымчато-серого цвета. Вокруг них залегли такие же темные, дымчато-серые тени. Выражение этих глаз привело его в полное замешательство. У него было такое чувство, как будто бы в витрине ломбарда он увидел драгоценность, которая когда-то была его собственностью.

– Что я должна сказать? – спросила она. Несмотря на усталость, в ее голосе ощущалось волнение. – Если бы я поддалась на ее лесть, то сама оказалась бы обманщицей. А если бы я рассказала всю правду о себе, то меня немедленно бы вышвырнули на улицу. Что же касается доброты мисс Вилкокс, то она напоминает мне эту комнату – здесь много света, но нет тепла.

Мистер Эллин едва не рассмеялся. Когда он расхаживал по комнате, то все время потирал руки, стараясь их согреть. Мисс Вилкокс знала, что они будут разговаривать в этой комнате, но не потрудилась разжечь в ней камин. Однако это не причиняло ему большого неудобства, возможно, потому, что он достаточно разгорячился, слушая дерзкие речи своей собеседницы.

– Неужели вам не говорили, – сказал он, – что леди следует вести себя благоразумно? Нужно вежливо выслушать собеседника и не перечить ему.

– Значит, – констатировала она, – я не леди.

Он с удивлением подумал о том, что ему уже давно не доводилось беседовать с такой незаурядной женщиной. Жаль только, что беседа эта происходит при подобных обстоятельствах.

– Вы можете рассказать мне всю правду, – заверил он ее. – Я не причиню вам вреда.

– Я знаю, что не причините, – сказала она. – Огонь и вода тоже не причиняют никакого вреда, пока из-за какой-нибудь оплошности человек не оказывается во власти этих двух стихий. А значит, им не стоит доверять. Почему же я должна поверить вам?

– Потому что тебе нечего терять, – предположил он.

– Вы ошибаетесь, сэр. Я лишусь своей тайны. А для меня сейчас выгоднее сохранить все в секрете. Неужели же вы не дорожите своими секретами?

Он снова улыбнулся. Эта малышка моментально раскусила его.

– Я человек самостоятельный и ни от кого не завишу. И потом, я считаю, что не стоит докучать людям рассказами о своем прошлом. Тогда как ты…

– Вы ничего не знаете о моем прошлом, – прервала она мистера Эллина. – Может быть, мое положение только ухудшится, если я расскажу о нем.

– В таком случае, что же нам делать?

– Доверие, сэр, должно быть взаимным. Почему бы вам для начала не рассказать мне что-нибудь из своей жизни?

Он не смог сдержаться и рассмеялся. Все-таки она довольно странный ребенок. Несмотря на то что на ее голову свалилось столько несчастий, она держалась с таким достоинством, что его бы даже не удивило, если бы она позвонила и потребовала принести чаю.


– Я холостяк, – сказал он. – Мне тридцать пять лет. Я живу не очень богато, но вполне достойно.

– И у вас совершенно нет никаких желаний и чувств? – не унималась она. – Неужели у вас в жизни нет никаких интересов, нет ничего такого, о чем бы вам хотелось поведать

всем, кого вы знаете?

– Я действительно люблю активный отдых и спорт. Мне нравится ловить рыбу и охотиться.

– На кого же вы охотитесь? – спросила она, широко раскрыв глаза, и он засмеялся.

– Уж никак не на юных леди. В основном ради забавы.

– Это, сэр, не спорт и не забава, – сказала она. – Ведь у птиц нет оружия, чтобы дать вам достойный отпор. Они абсолютно беззащитны. – Она раскраснелась и слегка дрожала, как тогда, когда ее допрашивала мисс Вилкокс.

– Они очень похожи на людей, чьи физические возможности тоже ограничены, – спокойно сказал он. – Но птицы умеют летать.

– И этим даром наградил их Господь для того, чтобы они могли спасаться от всесильных людей.

– Я уловил в вашем голосе иронию, мисс. Но не Господь ли дал и человеку господство над животными?

Она схватилась своими маленькими ручками за края стула, и от негодования у нее даже побелели костяшки пальцев.

– Неужели вы не знаете о том, что Господь запретил нам разъединять то, что он соединил?

– О-о, но он говорил это о супружеских отношениях, о предмете, который, насколько я знаю, дорог для многих юных дам.

– И возможно, о еще более долговечном союзе человека с природой. Его даже смерть не может нарушить, – сказала девочка, не обратив внимания на его уклончивое замечание.

– Вы всегда так раздражительны, мисс, или я задел вас за живое?

– У меня был ручной сокол, – нахмурилась она. – Я сама приручила его.

– Значит, вы у нас сельская девушка, – вздохнув, сказал он, и она как-то странно посмотрела на него, как будто бы подозревала, что он собирается уличить ее во лжи.

– Какие же у вас еще имеются достижения? – мягко спросил мистер Эллин, пытаясь скрыть свое разочарование. – Вы, наверное, прекрасно играете на пианино? Я заметил, что сестры Вилкокс очень гордятся тем, с какой ловкостью их малышки барабанят по клавишам.

– Конечно же нет, сэр, – ответила она. Впервые за все время она действительно выглядела смущенной.

– Чем же вы тогда занимаетесь в свободное время?

– Я размышляю, – опять нахмурившись, сказала она.

– В самом деле? И что же, скажи на милость, это тебе дает? Насколько я знаю, в этом заведении подобные занятия не очень-то поощряются.

На ее лице снова появилось какое-то подавленное выражение.

– У меня из-за этого кружится голова. Иногда я даже теряю сознание.

Он сразу же понял, что ему удалось обнаружить какой-то важный ключ. На ее простодушном личике появилось это знакомое тревожное и решительное выражение. Казалось, что она сейчас снова замкнется в себе. Ему нужно было что-то быстро предпринять. Если завязать с ней какой-нибудь интеллектуальный спор, то она не сможет этого сделать.

– Мне приходилось в жизни испытывать сильные чувства, – сказал он.

Она сразу же подняла голову и посмотрела на него. В ее глазах светился живой ум. Все же эта маленькая девочка довольно странное создание. То она казалась ему обыкновенным упрямым ребенком, довольно трогательным, но лишенным какой бы то ни было привлекательности. То он видел в ней необыкновенную, ни на кого не похожую, женщину, серьезную и взрослую. Одно было очевидным: она не привыкла носить все эти изящные наряды. Да к тому же все они совершенно не подходили девочке. Он попытался представить ее в простом коричневом платье, но, несмотря на ее смиренный внешний вид, в ней чувствовалось какое-то бунтарское начало, дикая цыганская душа, которая никак не сочеталась со скромностью и послушанием. «Кто же ты, малышка?» – спрашивал он себя самого. Кем бы она ни была, но ее явно не заинтересует пустая светская болтовня. Для того чтобы привлечь ее внимание, нужно обращаться непосредственно к ее душе.

– Тогда я был на десять лет старше тебя и на десять лет младше моего теперешнего возраста. Я только окончил изучать право и, по мнению моих работодателей, имел все шансы сделать великолепную карьеру. А потом… я влюбился.

– Поздравляю вас, сэр. Это прекрасное начало жизни. Мистер Эллин вздохнул.

– Нет, дитя. Совсем не прекрасное, – сказал он. У него снова появилось какое-то совершенно необъяснимое чувство, что он беседует не с ребенком, а со взрослым человеком. Но потом он посмотрел на нее. Она сидела на стуле, и ее маленькие ножки даже не доставали до пола. – Единственное, что я могу сказать, так это то, что я отказался и от любви, и от карьеры юриста раз и навсегда. Потому что как в том, так и в другом проявились самые слабые стороны моего характера. Для одного мне не хватало дальновидности и проницательности, а для другого – моральной стойкости. Мне, наверное, повезло, что у меня есть небольшое состояние.

Ему вдруг показалось, что глупо посвящать ее в такие подробности своей личной жизни. Ведь она всего лишь ребенок. Но потом он поймал ее взгляд. В нем было понимание и сочувствие.

– Все-таки лучше познать любовь, сэр, в любом ее проявлении, чем вообще никогда не испытать этого чувства.

– Милое дитя, – сказал он, – ты должна мне все рассказать.

Она пристально посмотрела на него:

– Поверьте, сэр, что мне ничего не следует говорить.

– Если бы мы смогли убедить мисс Вилкокс в том, что в этом деле заинтересован еще кто-нибудь или что у вас есть некоторое денежное обеспечение… У вас есть другие родственники? Ваша мама?

Услышав последний вопрос, она вся сжалась и казалась такой несчастной, что это его обеспокоило.

– Что с вами, дитя мое?

Она посмотрела на него так, будто просила о помощи.

– Мне плохо, сэр.

Ему хотелось успокоить ее, но, посмотрев на ее хрупкое тельце, он понял, что там, где она сейчас находится, ей не найти ни утешения, ни помощи. Он сжал ладони рук. Жест этот был каким-то неестественным.

– Юные девушки подвержены частым обморокам. Я уверен, что вам нужно выпить что-нибудь тонизирующее. Я попрошу мисс Вилкокс послать за доктором.

Девочка слабо улыбнулась, и он понял, какую глупость только что сказал. Доктору нужно будет заплатить за визит. А мисс Вилкокс уже заявила о том, что собирается получить деньги, которые ей недоплатили. Вряд ли она захочет еще раз заплатить за ученицу, которая приносит ей убытки. У этой девочки, сидевшей сейчас перед ним и выказывавшей необычайное спокойствие, скорее всего, нет никого в целом мире, кто мог бы о ней позаботиться. Если она его так интересует, то он должен взять ответственность за нее на себя. Она, наверное, заметила его задумчивый взгляд.

– Пожалуйста, не утруждайте себя, сэр. Мне все равно, что со мной случится.

Мистер Эллин, которому довольно долго самому приходилось подчиняться воле обстоятельств, был очень обеспокоен, увидев, какое необычайное смирение выказывает это юное существо.

– Вы не понимаете, что говорите. У вас целая жизнь впереди. Вам еще доведется познать все земные блага.

– Что касается земных благ, сэр, – сказала она, – то очень немногие люди могут позволить себе наслаждаться ими. В жизни же у всех остальных есть другие заботы. Вы, сэр, думаете, что Господь считает их неблагодарными? – Я не думал об этом, – ответил он.

– Но представьте себе, что некий джентльмен пригласил к себе на обед гостей, а они сидят за столом и совершенно не обращают внимания на все великолепные блюда, стоящие перед ними, и требуют чего-то другого, споря между собой.

Он снова удивился тому, как ловко это маленькое создание увело его от темы, которую ей не хотелось обсуждать.

– Но мне кажется, – сказал он, используя ее же уловку и возвращаясь к прежней теме, – что на этом столе имеется блюдо под названием надежда. Не считаете ли вы, что, отказываясь от этого изысканного яства, вы тем самым отказываетесь от величайшей милости, дарованной нам Господом?

– На тех обедах, где я бывала, это блюдо не подавалось, – сказала она.

Он понял, что на этих хрупких плечиках лежит непомерный груз, и вопреки всем доводам разума испытывал непреодолимое желание помочь ей нести этот груз.

– Значит, мистер Фитцгиббон не ваш отец?

– Нет, сэр.

– Тогда кто же он?

Настойчивые расспросы мистера Эллина испугали девочку. Она подняла голову, и он увидел, что ее лицо было воплощением страдания и смятения.

– Неужели же какой-то незнакомец пришел в твой дом, разодел тебя в дорогие наряды, а потом привез в это заведение? А после этого он даже написал пару писем твоим воспитателям?

Ему так хотелось получить хоть какую-нибудь полезную информацию, что он начал проявлять явное нетерпение. В его голосе чувствовалось раздражение. Он мысленно отругал себя за это, когда увидел, что девочка побелела от ужаса и схватилась руками за края стула, на котором сидела.

– Разрешите мне позвать мисс Вилкокс, – сказал он. – Я попрошу ее принести вам воды.

– Нет, сэр, – сказала она.

– Тогда я сам принесу.

– Нет, сэр, пожалуйста, останьтесь.

– Очень жаль, что вы мне не доверяете, – настаивал он. Она очень серьезно посмотрела на него. Она ничего не сказала, но он все понял. Дав вовлечь себя в беседу и выйдя из привычного для нее состояния молчания, она поделилась с ним этим драгоценным даром. Теперь и он мог понимать собеседника без слов.

– Позвольте мне принести вам перо и бумагу, – спокойно сказал он. – Возможно, вам будет легче все изложить на бумаге.

Он поставил перед ней стол. Она нехотя взяла у него письменные принадлежности.

– Прежде всего, сэр, – сказала она, – вы должны пообещать мне, что никому не расскажете того, что я вам сказала, и того, что собираюсь сказать.

– Но я должен рассказать мисс Вилкокс.

– Ей в первую очередь ничего не следует говорить.

– Но почему, дитя мое?

– Потому что мое прошлое похоже на маленькую и хрупкую вещь, – спокойно и серьезно ответила она. – Если эта вещица окажется в руках мисс Вилкокс, она будет так беспокоиться, что от волнения просто разорвет ее на куски.

Мистер Эллин не смог сдержаться и улыбнулся, представив себе мисс Вилкокс в образе рыжей собаки, в зубах у которой оказался кусок нежного шелка.

– Клянусь вам, сэр.

– Очень хорошо, – сказал он.

Она покачнулась, и ее губы побелели. Потом она быстрой и твердой рукой начала что-то царапать на бумаге. Когда она закончила писать, то выглядела такой усталой, что даже закрыла глаза. Мистер Эллин быстро схватил этот листок бумаги. Прочитав то, что на нем было написано, он замер от ужаса.

«Меня продали, как домашнюю скотину. Я никому не нужна. Теперь только Господь Бог может мне помочь».

Глава 5

Теперь, когда Матильда лишилась своих привилегий, мисс Вилкокс поняла, что она самый обычный ребенок. Даже, можно сказать, весьма посредственный ребенок. Бледное, невыразительное лицо, тоненькие ручки и ножки, волосы какого-то неопределенного цвета и к тому же очень редкие. Неудивительно, что для того, чтобы сбыть с рук, девочку пришлось облачить в роскошные наряды, которые должны были хоть немного приукрасить ее. Мисс Вилкокс ругала себя за то, что, желая заполучить этот подарочек судьбы, она даже не поняла, что состоит он всего лишь из одной дорогой упаковки. Хуже всего то, что теперь ей приходится расплачиваться за это. Чем больше она задумывалась над тем, в каком положении оказалась, тем больше жалела себя. Сначала ее доверчивую душу обманул тот мошенник, который привез девочку, потом сама маленькая лгунья и, наконец, мистер Эллин, который уговорил ее оставить у себя эту несчастную. Более того, он даже настоял на том, чтобы она ни о чем ее не расспрашивала!

Закончив беседовать с девочкой, мистер Эллин отправился прямиком к ней и сказал:

– Уложите ее в постель.

Его высокомерный тон привел мисс Вилкокс в крайнее раздражение. Казалось, он считал ее служанкой этого лживого ничтожества.

– Расскажите мне, что вам удалось узнать, – спросила она.

– Я не могу, – ответил он.

– Это почему же, интересно? – спросила она, пытаясь сдержать негодование.

– Потому что она доверилась мне.

– Но здесь замешана юридическая сторона вопроса, – возразила она. – Мне задолжали некоторую сумму денег. Может быть, мисс Фитцгиббон предпочитает, чтобы я вызвала полицейских, чтобы они допросили ее.

Она, вероятно, плохо знала этого джентльмена, если пыталась его испугать. Он натянуто улыбнулся и сказал, что ей не стоит так утруждать себя, ведь это наверняка повредит репутации ее учебного заведения.

– Скажу вам следующее. Этот ребенок сейчас в критическом состоянии. Я еще не до конца понял причины, приведшие к этому. Но уверяю вас, что я собираюсь это выяснить.

Мисс Вилкокс поняла, что он осуждает ее. Она также почувствовала, что ее самый надежный соратник теперь объединился с ее врагом, хотя не могла понять, почему холостяк так заинтересовался этим ребенком.

– Я считаю, что вам следует рассказать мне больше. В конце концов, из нас двоих именно я имею опыт общения с маленькими девочками. Неужели вам не приходило в голову, что я могу чем-нибудь помочь малышке?

– Нет, – мягко сказал он.

– Позвольте мне самой судить об этом. Вы должны рассказать мне о том, что узнали.

Он снова ответил отказом:

– Признание мисс Фитцгиббон ничего не значит без определенных фактов. Более того, я настаиваю на том, чтобы вы сами не допрашивали девочку.

– Что же мне тогда делать? – спросила она, чувствуя себя раздраженной и обиженной.

– До моего возвращения вы должны заботиться о ней. Я же собираюсь продолжить свое расследование.

– Вы уверены, что я последую вашему совету? Не вижу причины делать это.

– Я уповаю только на ваше доброе сердце, – сказал он, искоса взглянув на нее. – Конечно же, я заплачу за ее проживание. Так вы мне обещаете, что не станете расспрашивать ее?

– Если вы настаиваете, то обещаю. Однако я не понимаю, почему я со своей стороны не могу вам помочь.

– Вы можете помочь. Присмотрите за девочкой, – безукоризненно вежливым голосом сказал он. Прежде чем уйти, он поцеловал ее руку. – Ох, чуть не забыл. Счастливого Рождества.

Лишившись мужского общества (со всеми вытекающими отсюда неприятными и приятными моментами), она почувствовала себя беспомощной. Теперь ей не на кого рассчитывать. Ей показалось, что весь мир ополчился против нее. Но уже через несколько минут она вновь собралась с духом, и ее настроение улучшилось.

Чем, собственно говоря, она обязана мистеру Эллину? Ей часто приходилось идти ему на уступки там, где этого не следовало делать, потому что ходили упорные слухи о том, что он намеревается жениться на ней. Однако до сих пор он ничем не выказывал своих истинных намерений. К тому же она знала его не намного лучше, чем свою незваную гостью.

Она прошла прямо в ту комнату, где, лежа в холодной постели, спало это маленькое недоразумение. Мисс Вилкокс становилась и, глядя на девочку, размышляла о том, на кого ей теперь можно рассчитывать. Управляя большим домом, она привыкла все точно рассчитывать и поэтому сразу же нашла ответ на этот вопрос. Конечно же, она может рассчитывать на поддержку родителей, которые доверили ей своих детей и которые платят за их обучение. Не подрывает ли она их доверие тем, что позволяет другим ученицам общаться с бездомным подкидышем, появившимся неизвестно откуда? Репутация ее школы зиждется на том, что в ее стенах юным леди дают хорошее воспитание и обучают светским манерам. Совершенно очевидно, что у приличных родителей родилась бы более воспитанная и более красивая дочь. Но она должна выяснить, и она непременно выяснит, какие темные силы пытаются очернить ее в глазах общества.

Когда-то сестры Вилкокс питали честолюбивые надежды на то, что они будут вращаться в высшем обществе. Они хорошо (как будто бы это было вчера) помнили то время, когда, как и подобает молодым светским дамам, занимались тем, чем хотели: то замирали от восторга, читая поэмы, то, трепеща от сладостного волнения, пытались вообразить своих будущих возлюбленных, то воображали себя на грандиозных светских приемах, где их знакомят с лордом Байроном или еще с какой-нибудь знаменитостью, а потом представляют родовитым аристократам – и тут они отчетливо понимают, что это их будущие мужья.

Нужно признаться, что никаких конкретных мыслей по поводу того, какими должны быть их будущие мужья, у них не было. Юные сестры Вилкокс были слишком увлечены собой. У них имелось только некое смутное представление о том, что мужчина обязательно должен обладать огромным состояние и родовыми имениями. Очаровательных Мейбл, Люси и Аделаиду больше заботили такие вещи, как танцевальные па, бальные платья и свадебные наряды. Эта славная троица была уверена в том, что, освоив в совершенстве светские манеры, каждая из них сможет легко и быстро покорить Лондон.

Они происходили из семьи, которая имела хорошую репутацию скорее благодаря доброму имени отца, чем благодаря своему социальному происхождению. Мистер Вилкокс был врачом, но не модным и знаменитым, а ответственным и глубоко преданным своему делу. Семья имела достаточно средств для того, чтобы дочери получили образование за границей и после этого имели возможность вести скромное, но безбедное существование. Но дело в том, что их мать была женщиной амбициозной. Ей очень хотелось, чтобы семейная жизнь ее дочерей сложилась лучше, чем ее собственная. Поэтому она постоянно уговаривала мужа, чтобы он расширил свою медицинскую практику, продал клинику, находящуюся в бедном городском квартале, и организовал модную клинику для богатых пациентов. Сестры как раз находились в Париже, когда их отец умер. По возвращении из-за границы они узнали о том, что причиной, повлекшей смерть их отца, было не только его больное сердце, но и то, что его профессиональные дела шли из ряда вон плохо. Такие качества, как лесть и подхалимство, которые ценятся богатыми людьми, у него отсутствовали напрочь. Прежде всего он помогал тем пациентам, которые действительно нуждались в его помощи, а не тем, у которых было больше денег. Среди его состоятельных пациентов поползли слухи о том, что поскольку он лечит всякую бедноту, то от него можно заразиться лихорадкой. Вскоре его фешенебельная приемная опустела. Для того чтобы как-то удержаться на плаву, пока ситуация не улучшится, ему пришлось потратить свои сбережения и даже влезть в долги. Короче говоря, вернувшись домой, юные леди обнаружили, что остались не только без отца, но и без денег.

Но бедность не является чем-то мимолетным. Если она приходит, то это уже надолго. Сначала начинаешь понимать, что запасы сыра и бекона в кладовой не пополняются сами собой. Потом осознаешь, что разонравившиеся платья придется носить до тех пор, пока они не превратятся в лохмотья. Как это ни печально, но трем элегантным юным дамам, каждая из которых была так по-своему прелестна, что это практически исключало всяческую зависть между ними, пришлось осознать, что теперь им придется влачить долгое безрадостное и одинокое существование, напоминающее медленное увядание. Они уже не смогут завязать с кем-нибудь романтические отношения, потому что необходимым условием для развития таких отношений является материально благополучие, а они лишились этого самого благополучия навсегда.

В конце концов сестры поняли, что если не найдут способ зарабатывать себе на жизнь, то в скором времени могут лишиться и крыши над головой. По совету местного викария, мистера Сесила, они начали давать частные уроки. Это приносило весьма скудные доходы, и они вынуждены были ограничивать себя во всем. Так прошло пять лет. За это время их обувь окончательно износилась, а на лицах появилось выражение уныния и безысходности. И вот в один прекрасный день мистер Сесил пришел к ним в гости на чашечку чая со своим новым другом мистером Эллином. Этот джентльмен посоветовал им организовать в Фашиа Лодж школу. Получая с учеников плату за обучение, они смогут покрывать расходы и обеспечить себе скромное, но пристойное существование. Так как это будет школа-интернат, то к ним съедутся ученики из соседних окрестностей, а это значит, что никто из них не будет знать о том, что их учителя испытывают денежные затруднения.

Сестры, которые внешне казались легкомысленными и беспечными, были дамами практичными и рассудительными, и поэтому они сразу же ухватились за эту идею, как за спасительную соломинку. В отличие от них, их мать восприняла эту новость в штыки, сказав, что для нее эта затея равносильна смерти. Она немедленно слегла, и ее принялся лечить весьма состоятельный хирург. К крайнему удивлению своих дочерей, вскоре после болезни она стала леди Хармон Ричардсон. Что же касается молодых дам, чья одежда теперь была постоянно усыпана мелом, то им она объяснила, что ни один мужчина, занимающий солидное положение в обществе, не стал бы терпеть в своем доме сборище старых дев. Она также высказалась насчет того, что им очень повезло, что у них нет брата, который бы скорее всего просто продал этот дом, лишив их крова над головой. После этого она покинула дом, переехав к своему новому мужу, который жил на Квинз Кресент в Бате. Оправившись от испуга, девушки обнаружили, что унаследовали от матери ее честолюбивые устремления, и твердо решили сделать свою школу процветающим заведением. Сейчас школа пока еще не приносит прибыли, но зато есть деньги на еду и на покупку угля, а свои старые платья деятельные сестры до сих пор как-то ухитряются обновлять с помощью разнообразных ленточек, которые блестят так ярко, как ордена на груди старого боевого генерала.

И все-таки бедность причиняет страдания. Она изменяет лицо, душу и характер человека. Страшнее всего то, что часто она заставляет людей, испытавших ее тяготы, презирать таких же бедняков, как и они сами. Наполнив дом милыми и претенциозными молодыми девицами, сестры Вилкокс до некоторой степени исцелили свою уязвленную гордость. Им казалось, что, имея возможность влиять на этих безупречных молодых леди, они как бы разделяют с ними блестящее будущее, которое их ожидает. Глядя на несчастное и бесприютное существо, лежавшее перед ней, мисс Мейбл казалось, что она смотрится в зеркало, когда-то предусмотрительно накрытое ею покрывалом. Но это было не ее зеркало. Нет, в ее зеркале всегда отражались яркие краски.

Она начала тормошить девочку, пытаясь ее разбудить. Девочка прикрыла лицо руками. Казалось, что она была еще во власти сна.

– Нет, мама, – пробормотала она. Окончательно проснувшись, от удивления она широко раскрыла глаза. – О-о, мисс Вилкокс, это вы.

– Тебе удалось обвести вокруг пальца мистера Эллина. Со мной же подобные штучки не пройдут.

– Мистер Эллин был очень добр ко мне, – сказала Матильда, устало потирая глаза. Она уже начала осознавать, что снова оказалась во враждебном обществе. – Ко мне уже давно никто так хорошо не относился.

– Дерзкая девчонка! – сказала мисс Вилкокс, подняв руку. Казалось, она хотела ударить ее по лицу. – Никто так хорошо к тебе не относился, как я. Другие, более достойные девочки, даже обвиняли меня в несправедливости.

Девочка слегка наклонила голову в знак согласия и была теперь похожа на умудренную опытом старушку. Вы притворялись также, как и я. Значит, ты все знаешь! – голосом триумфатора заявила мисс Вилкокс. – Я уже давно подозревала это. А теперь ты кое-что расскажешь или тебе придется искать себе другого покровителя. Матильда – это твое настоящее имя?

– Нет, мадам, – сказала девочка нахмурившись. Казалось, что она пытается сосредоточиться. Потом она глубоко вздохнула. – Это имя кажется мне очень знакомым, но это не мое имя.


– Я хочу узнать твое настоящее имя и фамилию. Не будешь ли ты так любезна назвать мне их? – сказала мисс Вилкокс. Она схватила девочку за плечи и встряхнула ее. Но ее жертва не испугалась и не вздрогнула. Казалось, что она уже давно ничего не боится.

– Вы уверены, что так будет лучше? – сказала Матильда, слегка пожав плечами. – Я вам все расскажу. Можете не беспокоиться.

Мисс Вилкокс отпустила ее. Однако она все еще не понимала, как ей следует вести себя с этой девочкой. Ей еще ни разу не приходилось сталкиваться с проявлением такого явного равнодушия.

– Кто твой отец? – требовательным голосом спросила она. – Только не пытайся убедить меня в том, что это тот мошенник, который привез тебя сюда.

– Нет, мадам, это не он, – сказала Матильда. Она заметила, что когда директриса покраснела от злости, то ее лицо стало такого же цвета, как ее волосы и бант. – Что касается моего отца, то, по правде говоря, я ничего о нем не знаю.

Такого мисс Вилкокс уже не могла стерпеть.

– Неужели у тебя совершенно нет стыда? – гневно спросила она.

– Почему же, есть. Но мне бывает стыдно только за то, что я сама совершила.

– Значит, ты ничего не боишься?

– Я уже ничего не боюсь, – сказала девочка, – и не потому, что поговорила с мистером Эллином.

– Мистер Эллин не сможет тебе помочь.

– Я знаю, мадам. Я говорила ему об этом.

Мисс Вилкокс уже начала побаиваться этого ее стоического сопротивления.

– Почему же тогда ты проявляешь такое упорство?

– Я поняла, что все бессмысленно. Мне уже больше нечего терять.

– Это мы еще посмотрим, – сказала мисс Вилкокс. – Оставайся здесь и никуда не уходи. Я скоро вернусь.

Глава 6

Она поспешила к своим сестрам. Сейчас этих трех женщин объединяла общая тайна, касающаяся их материальной выгоды, хотя каждая из них могла бы жить отдельно, иметь свою семью и заботиться о муже и детях. Разочарование и страх сплотили их крепче, чем любовь и взаимный интерес. Они ничем не могли укрепить свой союз. С годами, если, конечно же, по воле Провидения их жизнь к тому времени не улучшится, появятся чувства горечи и зависти, которые внесут свою лепту в их и без того непрочные сестринские отношения. В настоящее же время они объединились и выступали единым фронтом против всех несправедливостей этого мира. Они в любой момент были готовы осудить каждого, кто хоть чем-то попытается обидеть одну из них.

– Выпей чаю, – сказала мисс Люси. В этом суетливом существе странным образом сочетались такие качества, как заботливость и непомерная любознательность. – Иди сюда, здесь ты сможешь согреться, – добавила она. В комнате горел камин, поэтому было тепло и уютно.

– Какие новости? – спросила мисс Аделаида, усаживаясь удобнее на диване рядом со своей сестрой. – Что мистер Эллин рассказал об этой обманщице?

– Что он хотел бы, чтобы мы приютили ее у себя на рождественские праздники, – сказала мисс Мейбл. Из соображений осторожности, на случай, если кто-нибудь из малышек

подслушивает их разговор, она говорила по-французски. – Он снова отправился в путь для того, чтобы разузнать что-нибудь о ее прошлом.

– Неужели ему до сих пор ничего не удалось узнать? – резко спросила мисс Аделаида. – Ведь он разговаривал с нею целых полчаса.

– Он мне ничего не сказал, – крепко сжав свои тонкие губы, сказала мисс Мейбл. – Мистер Эллин предложил заплатить за ее содержание.

– Сколько? – требовательным голосом спросила мисс Аделаида.

На самом деле не было никакой необходимости называть точное количество шиллингов и пенсов. Они хорошо знали мистера Эллина. Он заплатит истинную цену и ни пенсом больше. Они также понимали, что в их положении даже эта незначительная сумма поможет им достойным образом встретить Рождество. Их оскорбило только то, что им придется пожертвовать своим праздничным ужином ради того, чтобы узнать, что же это за таинственная особа расположилась в их холодной и неуютной гостиной.

– Он просто пользуется нашим добрым расположением, – сказала мисс Люси.

– Это правда, – подтвердила мисс Аделаида. – Сколько бы он нам ни заплатил, это все рано не компенсирует нам тех неприятностей, которые мы вынуждены терпеть, приютив у себя бог знает кого. Мы же до сих пор так ничего о ней и не знаем.

– Нет. Мне кое-что удалось узнать, – загадочно произнесла мисс Мейбл. Она напоминала игрока, который собрался достать из рукава козырную карту. – Я сама с ней поговорила после того, как мистер Эллин уехал.

– И что же тебе удалось узнать?

– Она призналась, что все это было лишь маскарадом. Она никогда не знала своего настоящего отца.

Ее сестры в изумлении сначала отклонились назад, а потом резко подались вперед. Их движения напоминали движения змей, зачарованных звуком дудочки заклинателя.

– И главное, что она совершенно не стыдится этого.

– Какой позор! – прошипела мисс Аделаида. Сейчас она еще больше стала похожа на змею. – Ты же знаешь, что она мне никогда особенно не нравилась. Ее волосы слишком коротки. Это сейчас не модно.

– Да, и к тому же в ней нет детской наивности. Для своего возраста она ведет себя как-то по-взрослому дерзко. Мне кажется, это результат того, что она читала недозволенные книги.

– Мы не можем допустить того, чтобы она продолжала общаться с приличными детьми.

– Нам нужно обратиться за помощью к властям, – предложила мисс Люси. – Интересно, как эта особа отнесется к тому, что ей придется провести Рождество в Бок Хилл? – добавила она, имея в виду работный дом.

Они получили явное удовольствие, представив себе эту изнеженную молодую особу одетой в лохмотья и стоящей в очереди за своей порцией овсяной каши, в то время как они будут сидеть за праздничным ужином, смакуя свиные ребрышки и запивая их водой.

– Но если уж ты пообещала мистеру Эллину позаботиться об этом ребенке, то должна сдержать свое обещание. Конечно, ты поступила весьма неразумно, но теперь на карту поставлено твое доброе имя, – сказала мисс Люси.

– Он вынудил меня дать это обещание, – пожаловалась мисс Мейбл.

– Значит, мы должны устроить все как нельзя лучше, – вздохнула мисс Люси. Надо сказать, что по этой части у них имелся богатый опыт.

– Я совершенно уверена в том, что если мы вместе все хорошенько обдумаем, то сможем найти способ, как извлечь пользу и из этой ситуации, – добавила мисс Аделаида.

Эти три довольные собой особы представляли весьма мрачное зрелище. Они сгрудились вместе, чтобы обсудить, как они могут возместить свои убытки. Но не стоит недооценивать этих дам! Бедность и лишения – прекрасные учителя, а голь, как известно, на выдумки хитра. И вскоре мисс Мейбл сказала:

– Кто сможет упаковать чемодан мисс Фитцгиббон и принести его сюда?

Аделаида согласилась сделать это. Чемодан принесли, поставили на пол в комнате Мейбл и открыли. Затем все прелестные наряды были извлечены из шкафа Мейбл, где они хранились. Послышался восторженный шепот служанки. Аделаида же молчала, плотно сжав губы. Потом она молча начала рассматривать великолепные ткани, перебирая их руками. Мягко шелестел генуэзский бархат, матовый шелк, пестрый муслин и тонкая французская кисея. Аделаида едва не застонала от восторга, взяв в руки платье из тончайшего муара. Лиф этого платья был отделан алесонским набивным ситцем, а на юбке были нашиты оборки из английского кружева. Потом она схватила платье из алой блестящей тафты. По форме оно напоминало темно-красную розу. Все эти наряды были созданы для того, чтобы блистать в высшем свете; их неземная красота сразу же вызывала искренний восторг. Вообще, эти наряды предназначались для того, чтобы обучить юную леди светским манерам. В них она могла научиться двигаться так, чтобы нравиться окружающим. Одеваясь подобным образом, она вскоре начала бы пускать в ход свои чары. Мисс Аделаида подумала о той жалкой девчонке, которая носила все эти платья. Разодеть дуреху в шелка – это же просто смешно! Это все равно, что нарядить крысу или осла.

Она прижала к лицу маленькое платьице, украшенное французским кружевом. На нее нахлынули воспоминания юности, и она успокоилась. Это платье будет принадлежать ей. Она сделает из него кружевную косынку. Лишить нежную, изысканную женщину красивой одежды – это все равно, что лишить воды путника, бредущего по пустыне. Аделаида улыбнулась, представив себя в новом платке. Ей, наверное, придется скрепить его булавкой, чтобы кружево хорошо облегало фигуру. Она приложила к себе эту прелестную вещицу. Да! Именно так она и поступит!

Услышав резкий голос сестры, которая звала ее по имени, она поспешно закрыла чемодан и отнесла его наверх.

– Но зачем тебе понадобились ее вещи? – спросила мисс Люси. – Ты все-таки решила избавиться от нее?

– Конечно же нет, сестрица, – холодно улыбнувшись, ответила мисс Мейбл. – Обещание есть обещание. Если хотите, сделка есть сделка. И потом, будет несправедливо, если я не получу ни пенса после того, как, позволив себя одурачить, сделала из этой юной особы свою любимицу. Поэтому мы имеем право воспользоваться имуществом, которое и так уже принадлежит нам.

– Я не совсем понимаю, какую выгоду мы можем получить, присвоив себе ее вещи. Хотя я согласна, что мы имеем на это право, – сказала мисс Аделаида, пытаясь изобразить безразличие, однако у нее из головы не выходили те прекрасные кружева. – Я думаю, что мы могли бы разрезать эти вещи и сделать из них отделку для платьев.

– Ни в коем случае! – возразила мисс Мейбл, забрав у нее чемодан. – Все эти вещи почти новые. Мы продадим их. Знаете ли вы, сколько может стоить вот такая муфта из горностая?

Однако ей пришлось поумерить свои аппетиты. Она обнаружила, что некоторые вещи были уже достаточно изношены.

– Неаккуратная девчонка! Она обтоптала края платьев.

– О Мейбл! – взмолилась мисс Аделаида. – Может быть, мы оставим себе те вещи, которые она испортила?

– Это неприлично. Что про нас скажут, если мы будем ходить в старых платьях своей ученицы? – укоризненно сказала мисс Мейбл. – У меня есть другие мысли на этот счет. Неподалеку от города живет одна вдова, которая все свое свободное время посвящает благотворительности. Я думаю, что она согласится привести в порядок испорченные вещи, а потом передать их какой-нибудь нуждающейся девочке.

Мисс Аделаида знала, что спорить с сестрой бесполезно. Чемодан плотно закрыли. Аделаида положила руку на шею, и ей показалось, что она совершенно дряблая, как у старухи.

– Что же будет с Матильдой? – поинтересовалась мисс Люси. – Ты хочешь забрать у нее всю ее одежду?

– Меня уже два раза назначали ее опекуном, – объяснила мисс Мейбл, – а значит, я не могу потакать ее лжи. Я найду для нее подходящую одежду.

Когда сестры Вилкокс, обсуждая свое финансовое положение, решили вести разговор по-французски, им даже в голову не пришло, что эта предосторожность не убережет их от маленьких шпионов. От волнения они совершенно забыли, что особой гордостью их школы было как раз то, что в ней обучали французскому языку. В скором времени все три ученицы, исправно вносившие плату за обучение, узнали, что мисс Фитцгиббон обманщица. И эта небольшая делегация отправилась к опальной ученице.

– Почему ты нам ничего не сказала? – спросила храбрая Диана. – Какой бы горькой ни была правда, нам бы хотелось, чтобы ты нам все рассказала, а не строила из себя бесчувственную куклу.

Матильда покачала головой:

– Если бы ты знала всю правду, ты бы так не говорила.

– Что? Ты совершила преступление? Ты – убийца? – с любопытством спросила Мэри Френкс.

– Я не знаю, кто я такая, – печально пробормотала Матильда.

– О бедняжка! – усмехнулась Джесси Ньютон. – Теперь, когда наша богатая наследница разоблачена, она все еще пытается окружить себя ореолом тайны. Пойдемте, девочки, и пусть она изображает из себя кого захочет.

– Да, оставьте меня одну, – попросила Матильда. – Мне нечего сказать. Все потеряно.

– Что потеряно? – немного смягчившись, спросила Диана. – Твое состояние?

– Мое прошлое, – прошептала Матильда.

– Она еще слишком молода для того, чтобы иметь прошлое, – провозгласила Мэри Френкс. – Она говорит это только для того, чтобы порисоваться.

– Если ты можешь нам что-то рассказать, тебе лучше сделать это прямо сейчас, – добавила Джесси. – Мисс Вилкокс хочет отправить тебя в сиротский приют.

– Подождите! – сказала Диана. – Возможно, это мы были к ней несправедливы и плохо с ней обращались. Я думаю, мы должны дать ей шанс.


Но воспользоваться этим шансом не удалось, потому что в этот момент послышались шаги, и дети поспешили скрыться. Вернулась мисс Вилкокс. На этот раз она подготовилась к встрече.

– Раздевайся! – приказала она девочке.

– Что – прямо здесь? – спросила Матильда, оглядев холодную гостиную.

– Где угодно. Сомневаюсь, что кому-нибудь захочется на тебя посмотреть. Надень вот это, – сказала она и положила перед ней старое рабочее платье, грязное и поношенное. Оно когда-то принадлежало помощнице горничной Бесси, которую в целях экономии пришлось уволить.

Директриса уныло смотрела в окно, пока девочка переодевалась. Когда шуршание одежды стихло, мисс Вилкокс повернулась. Было бы несправедливо утверждать, что она получила удовлетворение от увиденного, но она верила, что ей положена моральная компенсация за тот обман, который ей пришлось терпеть.

– Посмотри на себя! – воскликнула она. – Ты превратилась в былинку. В тебе едва теплится жизнь.

– Я существую, – протестующе заявила Матильда, хотя голос ее звучал едва слышно. – Моя душа жива. В Священном Писании сказано, что это самое главное, а все остальное – суета сует.

– Ты еще смеешь говорить мне об этом? – сказала мисс Вилкокс. – Ты одевалась как принцесса, не имея никаких прав на это.

Если роскошные одежды не превратили меня в принцессу, то и этим лохмотьям не сделать из меня нищенку, – прошептала Матильда, пытаясь как-то защитить себя.

– Ты совершенно не сожалеешь о том, что я забрала у тебя все, чем ты дорожила? – с удивлением спросила мисс Вилкокс.

– Разве можно придавать какое-то значение простой куче тряпок?

– В тебя вселился дьявол! – воскликнула мисс Вилкокс.

Она подвела девочку к камину, чтобы та смогла увидеть свое отражение в каминной доске.

– Что скажешь? Ты теперь нравишься себе самой?

Матильда с интересом посмотрела на свое отражение. Ее бледное лицо почти не изменилось, но в глазах появилось какое-то пронзительное выражение. Ей казалось, что на нее смотрел какой-то незнакомый человек.

– Понимаешь ли ты, – спросила мисс Вилкокс, – что если я сейчас выставлю тебя на улицу, то ты превратишься в обыкновенную нищенку?

– Я стану свободной, – выдохнула Матильда.

Мисс Вилкокс не могла понять, почему полемика с таким ничтожным противником отняла у нее столько сил. Она не считала себя жестокой и была уверена, что поступает по справедливости. Она решила, что причина заключается в том, что у девочки совершенно невыносимый характер.

– Ты никого не любишь, ничего не боишься и не стыдишься. На тебя даже неприятно смотреть. О, я больше не могу видеть тебя.

– Куда вы меня ведете? – спросила Матильда, когда она вывела ее из комнаты.

– Туда, где у тебя будет достаточно времени подумать над своим поведением и раскаяться, – сказала мисс Вилкокс.

Она взяла ее за руку и повела вверх по ступенькам. Они не остановились ни на втором этаже, где стояли кровати учениц, ни на третьем, где находилась комната, в которой жила Матильда вместе со своей наставницей. Они поднимались по узкой лестнице дальше, пока не оказались на лестничной площадке перед чердаком. Здесь не было ни света, ни обоев на стенах.

– Ты будешь сидеть тут до тех пор, пока не осознаешь всех своих ошибок. Ты будешь сидеть тут, пока не расскажешь мне всей правды. И поверь мне, что совсем скоро ты сама захочешь во всем признаться.

Мисс Вилкокс открыла дверь в темную комнату. Она втолкнула туда девочку и закрыла за ней дверь.


– Мисс Вилкокс! – послышался слабый взволнованный крик Матильды.

Ответа не последовало. Потом девочка услышала, как поворачивается ключ в замке. Тот, кто считал, что хорошо знает Фашиа Лодж, наверное, очень бы удивился, увидев комнату, в которой находилась Матильда. Она стояла не шелохнувшись, пока ее глаза не привыкли к полутьме, а потом осмотрелась вокруг. На этом маленьком чердаке не было ни очага, ни камина. Здесь стояла узкая кровать, покрытая грубым одеялом, и еще какая-то жуткая мебель, в том числе огромный шкаф, который почти полностью заслонял малюсенькое окошечко.

В этой комнате, новом пристанище Матильды, когда-то жила маленькая горничная Бесси. После того как дом переоборудовали под школу, сюда снесли все ненужные вещи и предметы мебели. Сейчас в комнате царил жуткий холод, сковавший все своими ледяными тисками. Здесь не было ни лампы, ни даже свечи, а на мрачных стенах залегли причудливые тени.

О чем же думала мисс Вилкокс, когда закрывала девочку в таком месте? Она ни о чем не думала. Разве только о том, что теперь уже ничто не будет ее раздражать. Она решила, что одержала небольшую победу над этой несносной девчонкой и над этим надоедливым мистером Эллином. Хотя она и пообещала оставить Матильду в своем доме, но это совсем не означало, что она должна все время попадаться ей на глаза.

А что же девочка? Что она чувствовала, когда ее закрыли в четырех стенах и забрали все вещи?

Она ощутила облегчение. Теперь наконец она сможет свободно вздохнуть и быть самой собою, именно такой, какая она есть. Услышав поворот ключа в замке, она не почувствовала себя пленницей. Наоборот, ей показалось, что с нее сняли кандалы, которые сковывали ее. Последние несколько месяцев она ни разу не оставалась одна. Даже ночью. Ведь она спала в одной комнате с мисс Вилкокс. Ей всегда хотелось погулять подольше одной, чтобы иметь возможность все хорошо обдумать. Но ей не удавалось это сделать. Ей казалось, что даже одежда сковывает ее.

Она долго стояла среди всего этого хлама, а вокруг нее сгущалась темнота. Наконец она подошла к окну. Послышался глухой стук ее шагов по деревянному полу. Она заглянула в окно, которое загораживал шкаф, и увидела блестящие, покрытые снегом поля. Она подумала, что маленьким зверькам сейчас тяжело добывать себе пропитание. Вдалеке она увидела деревню, светившуюся мягкими рождественскими огоньками: в небо поднимался дымок от жарко натопленных каминов, а в комнатах в ожидании прихода гостей ярко горели свечи. До этой деревни спокойно можно было дойти пешком, но она казалась ей чужеземной страной. Матильда не знала о ней ничего, кроме того, что оттуда иногда приходили мистер Сесил и мистер Эллин.

Она подумала о мистере Эллине. Он был первым человеком, который проявил к ней доброту. Она и не догадывалась, что за его внешней манерностью и высокомерием скрывается такая отзывчивая душа. Между ними даже возникла некая симпатия. Им обоим приходилось скрывать свое истинное лицо. Однако в тот самый момент, когда она уже собиралась довериться ему, Матильда почувствовала какую-то тревогу. Наверное, это потому, что ему нравится убивать птиц.

Но почему она сказала, что приручила сокола? Девочка вдруг представила себе, как на нее не мигая смотрят светящиеся беспощадным огнем глаза; его острые когти вонзились в ее запястье, как тугой серебряный браслет. Возможно, она когда-то знала какого-нибудь человека, у которого был сокол? А может быть, она прочитала об этом в книге и вообразила себя хозяйкой прекрасной хищной птицы? Или она просто хотела казаться достойным противником для такого храброго человека, как мистер Эллин? У нее снова начала болеть голова. Такое случалось каждый раз, когда она что-нибудь обдумывала. В комнате было так темно, что ей пришлось почти на ощупь пробираться к кровати. И тут она поняла, что зря потратила столько усилий: матрас и одеяло были влажными. Она почувствовала, как ей холодно и одиноко. К тому же она очень проголодалась, хотя понимала, то никто даже и не подумает принести ей что-нибудь из еды. А еще она ощущала сильную, почти смертельную усталость. Может быть, ей просто нужно лечь на эту ужасную кровать и подождать, пока ее сознание угаснет? Она с интересом обнаружила, что это состояние невозможно вызвать простым усилием воли. Какой бы несчастной ни была ее жизнь, но ей придется прожить ее. Она не доставит сестрам Вилкокс удовольствия и не позволит им так просто избавиться от нее.

Матильда решила заняться поиском каких-нибудь теплых вещей. Она нашла сундук, который могли использовать для хранения одеял, но, открыв тяжелую крышку, с досадой обнаружила, что в нем хранится лишь пачка старых газет. Она снова на ощупь пробралась к шкафу, который стоял у окна, и с трудом открыла его тяжелую и скрипучую дверь. Покопавшись внутри, она обнаружила большое стеганое одеяло, сложенное вчетверо. Она залезла в шкаф и, закутавшись в это одеяло, удобно устроилась внутри. В этом тесном, пропахшем камфарой шкафу ей наконец удалось согреться, и она почувствовала себя в полной безопасности. Какой-то мягкий голос, звучавший внутри нее, произнес: «Спи спокойно, маленькая Эмма». Она не знала, кто такая эта маленькая Эмма, но должно быть, ее очень любили. Ей так понравились эти слова, что она повторяла их про себя до тех пор, пока не заснула. После этого она спокойно проспала всю ночь, чего нельзя было сказать о тех, кто спал в комнате этажом ниже. Они слышали, как она кричала сквозь сон и звала свою мать. Этот леденящий душу звук был похож не на зов, а на крик ужаса.

Рано утром в комнату явилась гостья. Увидев, что комната пуста, она позвала Матильду по имени. Девочка, лежавшая в шкафу, проснулась. «Пусть мисс Мейбл попробует найти меня», – подумала она.


– Матильда? Ты где? Я не знаю, где ты. Я уже обыскала все комнаты.

Это была не мисс Вилкокс, потому что директриса прекрасно знала, куда она ее поместила. Девочка слегка приоткрыла дверь шкафа и увидела маленькое привидение в белой длинной ночной сорочке. У нее затекло все тело, и, с трудом выбравшись наружу, она спросила у этого видения, что ей здесь нужно. – Как в этой комнате холодно, – воскликнула Диана. – Я принесла тебе еду, – сказала она и передала Матильде хлеб, сыр и кружку молока. – Мисс Вилкокс, наверное, ужасно разозлилась, если оставила тебя здесь. Я расскажу об этом своему отцу.

Матильда поела. Она поблагодарила своего старого врага за то, что та не побоялась пойти наперекор мисс Вилкокс, которая строго-настрого запретила девочкам помогать Матильде.

– Ты добрая и храбрая. Жаль, что мы с тобой не стали друзьями.

– Так, значит, мы еще успеем подружиться.

Девочка тяжело вздохнула, и этот вздох тронул сердце другой девочки.

– Невозможно, чтобы такой человек, как я, стал другом такого человека, как ты.

– Это мне решать, – сказала Диана. – Я сама выбираю себе друзей. И неважно, богатые они или бедные. Единственное, чего я терпеть не могу, – так это неискренности и фальши.

Матильда осторожно вложила свою холодную руку в теплую руку Дианы.

– Тебе тяжело будет поверить, но это не от нас зависит. Мне больше нравится это старое платье, чем те, которые я привезла с собой.

– Но почему?

– Я, как и любой другой ребенок, носила платья, которые мне дали. Я приехала сюда потому, что меня сюда привезли. Ты сама, если бы могла выбирать, тоже предпочла бы учиться в школе, где в учениках ценят совсем другие качества.

Диана сжала руку Матильды.

– Мне нравилась моя прежняя школа, и я там хорошо училась. Я не знаю, почему меня отправили сюда. Но дело сейчас не во мне. Мы должны подумать, чем можно тебе помочь. У нас мало времени. Скоро придет мисс Вилкокс.

– Мой отец очень занятой человек, но он очень добрый. Я уверена, что он сможет помочь тебе во всех твоих несчастьях.

– Нет, это невозможно, – сказала Матильда, покачав головой, и на ее лице снова появилось знакомое выражение безысходности и грусти.

– Это мы еще посмотрим, – твердо заявила Диана. – Давай поедем ко мне домой на Рождество. У меня нет ни братьев, ни сестер, а после смерти матери я чувствую себя совсем одинокой. Ты будешь носить мои платья. У нас с тобой почти один размер. У меня много платьев, хватит и на двоих. Согласна? Поедешь со мной?

Прежде чем Матильда успела ответить, дверь с силой распахнулась и на пороге появилась взволнованная и злая мисс Вилкокс.

– Диана, выйди отсюда, – быстро сказала она. – Ты знаешь, что ученицам не позволено ходить в ту часть дома, которая не принадлежит школе. Матильда! Что это у тебя такое? Ты украла эту еду?

– Это я принесла, – сказала Диана, выступая на защиту подруги. – Я считаю, что это не такое серьезное преступление по сравнению с тем, которое совершили вы. Вы морите свою подопечную голодом. Я думаю, что когда я расскажу обо всем своему отцу, то он согласится со мной.

– Матильда уже не является нашей ученицей, – решительно заявила мисс Вилкокс, демонстрируя свою власть. – Существуют специальные заведения, в которых заботятся

о несчастных и бездомных. И когда же ты собираешься поговорить со своим отцом?

– На Рождество, – сказала Диана.

– Неужели я тебе не говорила? – удивленно произнесла мисс Вилкокс. – У меня сейчас столько забот, что немудрено было и забыть. Ты остаешься на праздники в школе. Твой отец и твоя приемная мать поедут на праздники за границу.

Диана моментально поникла. Она напоминала потухшую свечу.

– Думаю, ты, моя дорогая, хочешь знать всю правду. Так вот, для твоего же блага я расскажу тебе обо всем. Твоя приемная мать считает тебя сущим наказанием. Она говорит, что твое присутствие превращает их жизнь в настоящий ад, потому что ты не можешь спокойно разговаривать и все время споришь и огрызаешься.

– Вы лжете, – сказала Диана уже не таким уверенным голосом. – Моя приемная мать – высокомерная и двуличная особа.

– Это из-за твоей чрезмерной болтливости тебя забрали из прежней школы.

– Я не верю вам, – плачущим голосом сказала Диана. – Миссис Стерлинг всегда поощряли нас за то, что мы говорили правду.

– Не сомневаюсь в этом, – сказала мисс Вилкокс. – И именно по этой причине твоя приемная мать, испугавшись, что ты превратишься в грубую и сварливую девицу, которую трудно будет выдать замуж, уговорила твоего отца перевести тебя в школу, в которой много внимания уделяется воспитанию хороших манер. А сейчас иди в классную комнату и займись чтением произведения миссис Чепоун «Письма о том, как усовершенствовать свой разум». Радуйся, что ты не такая, как мисс Фитцгиббон, у которой нет родителей и ей негде жить.

Глава 7

Должно быть, не только мисс Вилкокс удивилась тому, какое участие принимает мистер Эллин в судьбе незнакомой девочки. Холостые мужчины редко интересуются детьми (возможно, потому, что не хотят брать на себя ответственность). Но наш холостяк несколько отличался от своих неженатых собратьев. По каким-то одному ему известным причинам он всегда глубоко к сердцу принимал страдания детей. Он понимал, что в истории с мисс Фитцгиббон еще многое предстоит выяснить.

Он не сразу отправился на поиски, так как должен был нанести еще несколько визитов. Кроме того, он никогда и ничего не делал в спешке (и конечно же, ему нужен был компас и, так сказать, путеводная звезда). Он часами сидел за своим письменным столом и смотрел в окно, пребывая в подавленном настроении. Наверное, это из-за времени года. В воздухе висела какая-то грязная пелена. Яркие накидки и шляпки особенно четко выделялись на фоне зимней природы, и поэтому деятельная и активная мисс Вилкокс, которая предстала перед его взором в голубом платье и такого же цвета накидке, да еще с корзинкой в руках (она отправилась по делам, связанным с благотворительностью), показалась павлином, нарисованным на сером холсте.

Мистер Эллин не был человеком праздным, как это могло показаться. Его внимательный взгляд, шедший как бы из глубины души, выдавал в нем человека думающего. Когда перед ним появилась мисс Вилкокс, ему показалось, что он увидел яркое и суетливое насекомое. Если он и был с ней резок, то делал это только ради девочки, а не потому, что он плохо к ней относится. Мисс Вилкокс была такой, как и раньше. Она была уверена в том, что нашла свое место в обществе и это место ей подходит как нельзя лучше. По натуре своей она была победителем и поэтому, не задумываясь, устраняла со своего пути все препятствия, мешавшие ей идти к своей цели. Он не испытывал к ней неприязни, а скорее восхищался ею, как восхищался бы какой-нибудь храброй букашкой. Лишившись средств к существованию, она не стала взывать к жалости и не впала в отчаяние. Он не сомневался в том, что благодаря своей практичности она даже из разрозненных лоскутков сможет сшить теплое и прочное одеяло.


Устав от созерцания внешнего мира, он окинул взором свой кабинет. Эта комната была совершенно не похожа на ту квартиру, в которой он проживал до недавнего времени. Стены ее были окрашены в нейтральный темно-желтый цвет, хотя, честно говоря, цвет особого значения не имел, так как стены были увешаны многочисленными книжными полками, на которых теснились книги и газеты. Здесь царил некий творческий беспорядок. Книги располагались именно так, как это было удобно мистеру Эллину, и это было настоящей пыткой для его слуги. Ему запрещалось что-либо трогать или менять. В кабинете стояло коричневое кожаное кресло. В нем не было ничего примечательного, но его почтенный возраст внушал уважение. Что же касается стола, возле которого стояло кресло, то сказать что-либо определенное о его внешнем виде было невозможно, так как он всегда был доверху завален различными ценными предметами – географическими картами, журналами, газетами и письмами. Коричневые бархатные шторы отделяли эту обитель высокого интеллекта от внешнего мира. Свет медной лампы вносил некоторую романтическую нотку в мужское царство, в котором мистер Эллин чувствовал себя как у Бога за пазухой.

Несколько расчистив бумажные завалы на своем столе, он освободил место для предметов, которые сейчас занимали все его внимание, а именно для карты, увеличительного стекла и нескольких листов бумаги. Он разложил карту, закурил трубку и обмакнул перо в чернила. На листке бумаги он ровным почерком вывел слово «Матильда», потом дописал: «Конвей», «Фитцгиббон», «Мей Парк» и «графство Мидленд». Среди всей этой лжи должна быть какая-то ниточка, которая поможет понять, кем же эта девочка была на самом деле.

Она была девочкой из богатой семьи, но выросла в бедности. Хотя она ничего знала ни о своей матери, ни о своем отце, но, тем не менее, не была похожа на ребенка из простой семьи. Нет, она была слишком спокойной и выдержанной. Значит, ее воспитали не для раболепия и низкопоклонства. Кто же, интересно, был ее воспитателем?


Мистер Эллин прервал свои размышления для того, чтобы набить трубку свежим табаком. Он частенько проделывал эту процедуру, когда ему нужно было над чем-то поразмышлять. Он с удовольствием затянулся, выпустил колечко дыма и вспомнил горестное выражение на лице Матильды, когда во время их беседы он пытался завоевать ее доверие. Когда же она спросила у него, почему она должна ему верить, то ему вдруг показалось, что им просто пренебрегают. Это говорило о том, что ее уже не раз обманывали люди, которым она доверяла. Может быть, даже ее родители.

Он положил перед собой трогательную записку, которую написала эта девочка перед тем, как упасть в обморок. Перечитав ее, он содрогнулся от ужаса. «Меня продали, как домашнюю скотину. Я никому не нужна. Теперь только Господь Бог может мне помочь».

Он собирался подвергнуть эти слова логическому анализу. Для этого ему необходимо стереть из памяти лицо этой несчастной девочки и, забыв о чувствах, вникнуть в смысл каждого слова. Как можно было продать юную девушку? Насильно выдать замуж? Но она еще слишком юна для этого! «Я никому не нужна ». Возможно, это намек на то, что ее мать второй раз вышла замуж, сделав девочку несчастной? А может быть, маленькая девочка таким образом выражает свое горе по поводу того, что ее отослали из дому в какую-то школу, и она решила, что дома она уже никому не нужна?

Он вздохнул, решив, что слишком торопится с выводами и поэтому, увлекшись частностями, может пропустить главное. Бессмысленно пытаться разгадать, кто и как продал Матильду, не зная ничего о ее происхождении.

Представьте себе, что юная девушка вдруг загадочным образом появляется из ниоткуда, а потом завеса таинственности, окружающая ее появление, слегка приподнимается. Однако история эта настолько туманна, что может поставить в тупик любого, даже самого опытного полицейского. Но мистер Эллин не обладал талантом сыщика, зато он был прекрасным карточным игроком. Он был уверен, что всякая тайна построена на лжи. Он также считал, что в любой, даже самой правдоподобной лжи, содержится некий код, с помощью которого можно расшифровать всю головоломку. Для этого нужно только иметь терпение и время.

По своему опыту этот джентльмен знал, что человек не может полностью отказаться от присущих ему отличительных черт, он может только замаскировать их. Тщеславие вынуждает даже самого отъявленного преступника привносить некоторую часть своего настоящего «я» в «я» вымышленное. Именно поэтому он или берет себе новое имя, которое начинается с той же буквы, что и его настоящее имя, или перегруппировывает буквы своего имени либо имени своей жены или матери. Даже поддельный адрес содержит некий намек на настоящий.

Возьмем, например, человека, который привез девочку в Фашиа Лодж. Его зовут Конвей Фитцгиббон. Конвей – это, скорее всего, его прозвище, а не имя, данное при крещении. Его адрес – Мей Парк. Возможно, настоящее имя девочки – Мей Парк или Паркс. (К тому же название графства тоже начинается с буквы «м». Может быть, это подсказка?) Он взял лупу и стал внимательно вглядываться в карту, на которой притаился целый легион букв «м». Они были похожи на лягушек, приготовившихся к прыжку. Он прищурился, положил лупу и вновь задумался. Фитцгиббон? «Фитц» похоже на французское слово fils, что означает «сын». Что же такое «гиббон»? А гиббон – это обезьяна.

Мистер Эллин встал и подошел к камину. Он протянул руки к пламени, чтобы согреться. Когда же огонь сделал свое дело, в благодарность за это он взял кочергу и разворошил угли. В ответ огонь зашипел, а в воздух взметнулся целый поток искр, и мистер Эллин тоже ощутил некую искру, свежий прилив вдохновения относительно дела мистера Фитцгиббона. Кем бы ни был этот сын обезьяны, но полиция, возможно, кое-что о нем знает. У нашего детектива-любителя были кое-какие связи среди блюстителей порядка. Он подумал, что можно совместить приятное с полезным и опрокинуть стаканчик-другой в честь Рождества со своими старыми знакомыми-полицейскими. Он снова задумался. Если он привлечет к этому делу внимание полиции, то девочка может пострадать. (Он вспомнил, как Матильда, сжав руками голову, кричала от боли, и испугался.)

Значит, нужно обратиться за помощью к кому-нибудь другому. Он подумал о мистере Сесиле. Викарий был человеком консервативных взглядов, хотя, с точки зрения христианской морали, их скорее можно было назвать традиционными. Однако он может решить, что лучший выход – отправить Матильду в приют. И мистер Эллин подумал, что в этом деле не обойтись без женщины. Причем ему нужна такая женщина, у которой есть свой интерес в этом деле. Он написал записку, в которой сообщал о том, что он приедет к чаю, и передал ее горничной, чтобы она доставила ее по назначению. Потом он аккуратно записал в свою записную книжку все, что знал о мистере Фитцгиббоне, так как был уверен, что этот таинственный джентльмен имеет ключ к разгадке тайны прошлого юной мисс Матильды. Пытливый и дотошный мистер Эллин не учел только одной маленькой детали, а именно того, что этот джентльмен может и не знать ничего о ее прошлом.

Глава 8

В дни рождественских праздников всегда приходят гости, но два посетителя в один день – это немыслимое количество для Фокс Кло. Только я получила записку от мистера Эллина, как на пороге моего дома появилась еще одна важная особа. Это была мисс Мейбл Вилкокс. Ее яркое одеяние смотрелось вызывающе на фоне моих по-зимнему суровых деревянных панелей, а ее деятельная натура была живым укором моей жизни, которая казалась размеренной и праздной. Ее холодная щека коснулась моей теплой щеки, и она окинула быстрым оценивающим взглядом окружающую обстановку и меня. Поговорив о погоде, она поинтересовалась, нет ли в нашем приходе какой-нибудь достойной семьи, имеющей дочь двенадцати-тринадцати лет.

– Да, я знаю несколько таких семей, – ответила я и уже приготовилась к тому, что мне придется потратить пару часов на светскую болтовню и сплетни, но она сразу же дала мне понять, что у нее, как у директрисы школы, очень мало свободного времени. Она хотела, чтобы я передала этой семье некоторые вещи. Я удивилась, почему же, будучи таким занятым человеком, она не прислала ко мне с этим поручением свою горничную. Я тогда еще не знала, что из домашней прислуги у нее имеется всего одна горничная и что именно эта рабочая лошадка, а не мисс Вилкокс, не может даже на короткое время оторваться от домашней работы.

Она извинилась за то, что вещи в плохом состоянии. «Они принадлежали одной очень неаккуратной маленькой девочке», – сказала она. Я сдержала любопытство и не стала расспрашивать, откуда у нее эти прекрасные наряды, которые подошли бы и для маленькой принцессы, а предложила свою помощь. Я сказала, что с помощью иголки и ниток приведу всю эту одежду в порядок. Я также пообещала закончить свою работу до Рождества и преподнести этот щедрый подарок к празднику той, кому он предназначается, чтобы эта семья смогла должным образом отблагодарить дарительницу.

– Нет, не стоит упоминать моего имени. Мне не нужна ничья благодарность, – поспешно произнесла мисс Вилкокс. В этот момент мне показалось, что здесь кроется какая-то тайна.

– А как же юная леди, которой принадлежали все эти наряды? Может быть, она захочет услышать слова благодарности? – с нескрываемым интересом спросила я.

– Эти вещи ей больше не нужны, поэтому ее совершенно не интересует их дальнейшая судьба, – уверила мисс Вилкокс.

Потом она пригласила меня приехать к ней в гости на Рождество. Я поняла, что сделала она это не от чистого сердца, а лишь для того, чтобы что-нибудь сказать, и я, в свою очередь, чтобы не показаться неблагодарной, ответила, что непременно приеду, хотя мы обе понимали, что это просто пустые слова. Она поблагодарила меня и так быстро покинула мой дом, что мне даже показалось, что она, подобно птице, взмахнула своими ярко-голубыми крыльями и растворилась в воздухе. Когда же я внимательно рассмотрела все это приданое, мое любопытство только усилилось. Я не видела таких роскошных нарядов с тех самых пор, как была гувернанткой Дороти Корнхилл. Похоже, что юная дама, которая столь пренебрежительно обращалась с этими вещами, а потом с такой легкостью избавилась от них, так же, как и моя бывшая ученица, не придавала этим красивым вещам никакого значения. Я принесла свою корзинку с рукоделием и приготовилась к работе, собираясь, как обычно, начать с самого трудного. Среди этих вещей было платье, на котором почти полностью разорвались кружева. Я взяла твердую картонную основу, приколола к ней кружева, выбрала подходящую по цвету шелковую нить и принялась за работу.

На самом деле штопка кружев – чудесная работа. Приходится подносить ткань близко к глазам, и это делает рукодельницу похожей на сказочного стрелка из лука. Для выполнения этой тонкой работы нужно пристальное внимание, но при этом она не требует умственного напряжения. Необходимо только медленно и точно делать стежок за стежком, повторяя контуры листочков, веточек и кружочков. Мои руки повторяли рисунок, выбитый на хонитонском гипюре, а мысли унеслись в далекое прошлое, в мое безрадостное и тягостное прошлое.

Я вспомнила тот далекий день в Хеппен Хис, когда так же, как и сейчас, штопала кружева. Я как раз закончила работу над платьем мисс Дороти. Это было платье в складку с огромным количеством кружев. За прошедший месяц моя маленькая подопечная из наивного и восторженного ребенка превратилась в злобную маленькую женщину, раздражительную и придирчивую. В этом доме меня все презирали, а единственный человек, который меня любил, бесследно исчез. Мои нервы были на пределе, но я решила держаться и продолжать выполнять свои обязанности, пока не появится благовидный предлог для того, чтобы покинуть этот дом.

– Посмотри, Дороти! Я закончила работу, и теперь твое платье похоже на подвенечный наряд, – сказала я.

Маленькая негодница с недовольным выражением лица осмотрела платье.

– Тебе следует более тщательно выполнять свою работу, а не забивать голову всякими романтическими бреднями, – вздохнув, сказала она.

У меня аж руки зачесались, так мне захотелось отшлепать ее, но мы обе прекрасно понимали, кто из нас госпожа, а кто всего лишь прислуга.

– Я добросовестно выполняю свою работу, – сказала я. – Думаю, ты сама сможешь убедиться в том, что я прекрасно справилась с этой работой. Не хочешь ли примерить платье?

Она небрежно надела платье. Когда же одна из кружевных оборок треснула, то она, взявшись обеими руками за подол платья, разорвала ее еще больше. Мне еще никогда не доводилось видеть проявление такого яростного раздражения. На такое не способна даже взрослая, уставшая от жизни и пресыщенная женщина.

– Ужасная работа, Айза, – сказала она. – Не понимаю, как мама терпит тебя.

В этот момент я не сдержалась и горько заплакала. Маленькая Дороти растерянно смотрела на меня. Она не понимала, что происходит, и поэтому не знала, как ей следует вести себя. В порыве чувств она подбежала и обняла меня. Когда же я, в свою очередь, тоже обняла ее, она вырвалась из моих объятий и топнула ножкой.

– Тебе следует помнить свое место, – сказала она и вышла из комнаты.

Вечером того же дня я вознесла Господу горячую молитву о том, чтобы он даровал мне освобождение из этой неволи. Мне еще не было семнадцати, а я уже чувствовала себя измученной жизнью. Я успела познать любовь и пережить горечь потери любимого человека. Я находилась далеко от дома в окружении людей, которые ненавидели меня. Я чувствовала, что чаша моего терпения уже переполнилась. Терпеть дальнейшие унижения и разочарования для меня будет смерти подобно.

Вскоре я получила еще одно письмо от отца. «Дорогая дочь, ты должна вернуться домой. Ты нам очень нужна». Пришло наконец долгожданное освобождение. В порыве радости я прижала это письмо к своему сердцу, еще не сознавая, какие печальные обстоятельства заставили отца написать эти строки. «Твоя мать очень больна».

Когда я покидала Хеппен Хис, никто даже не попрощался со мной. Миссис Корнхилл спала дольше обычного. Как будто, если бы она улыбнулась мне еще один раз, то у нее навсегда перекосило бы лицо. Дети наблюдали за мной издалека. Они выглядели растерянными и печальными. Я помахала им рукой, хотя в душе ощущала то же, что и они. Обратная дорога была совершенно не похожа на мое первое путешествие. Тогда я думала, что еду навстречу новой жизни. Какой же я была наивной! Меня переполняли надежды и страх перед будущим. Теперь же мне казалось, что я знаю жизнь как свои пять пальцев. Я была уверена, что уже познала все лучшие и худшие ее стороны, и теперь хотела только одного – снова увидеть людей, которые любят меня.

Однако мне еще многое предстояло познать. Когда дилижанс вернулся в Н-ск и остановился возле Джордж Инн, к нему подошел незнакомый джентльмен. Он приподнял шляпу и в знак приветствия, взял мой багаж и помог выйти из экипажа. Во время моего первого путешествия никто не помогал мне. На меня даже никто не обращал внимания. Неужели за время жизни в Хеппен Хис во мне произошла какая-то невидимая для меня самой перемена? Неужели же помимо моей воли атмосфера изысканности и утонченности, сопутствующая богатству и власти, наложила на меня столь явный отпечаток? Скорее всего, это потому, что моя прическа теперь была в полном порядке, а платье благодаря ревностному отношению моей бывшей хозяйки к модным украшениям выглядело намного привлекательнее. В любом случае я почувствовала некоторое удовлетворение оттого, что из всех несчастий и злоключений, выпавших на мою долю, мне удалось извлечь хоть какую-то пользу.

Моей же бедной маме стало еще хуже. Я просто содрогнулась от ужаса, увидев, как она изменилась за время болезни. Она выглядела совершенно обессиленной. Мама, как обычно, ни на что не жаловалась, а ценой неимоверных усилий поднялась с кровати и старалась казаться бодрой. Я настояла на том, чтобы она снова легла в постель, и села рядом, держа ее за руку до тех пор, пока она не заснула. Эта грубая и истощенная болезнью рука казалась мне более благородной и прекрасной, чем белые и изящные ручки моей бывшей хозяйки. Мама улыбалась мне с такой любовью, что трудно было сдержать слезы. Она извинилась за то, что из-за нее мне пришлось оставить свою новую и яркую жизнь. К счастью, я понимала, что самое тяжелое испытание у нас еще впереди, и не стала ей ни на что жаловаться. Я сказала, что скучала по своей семье и рада, что снова вернулась домой. После того как она заснула, я с удовольствием поболтала со своими младшими сестрами, которые были на седьмом небе от счастья. Я чувствовала на себе озабоченный взгляд отца и понимала, что он очень хочет поговорить со мной. Мне тоже не терпелось побеседовать с ним. Я приготовила детям ужин и пообещала испечь им завтра торт, если они быстро уснут. Наконец они улеглись, и мы с отцом остались одни в маленькой комнате, которая служила нам кухней, столовой и мастерской. Эта комната была обставлена старой, видавшей виды мебелью, но для меня она была самой красивой и уютной, и ни один изысканный салон не мог бы с ней сравниться. К тому же жили в ней самые приятные люди на земле. В мягком свете очага отец внимательно оглядел меня.


– Знаешь ли ты, – спросил он, – что когда-то твоя мать была такой же красивой, как и ты?

– Она и сейчас красивая, – взволнованно ответила я. – На свете нет женщины прекраснее, чем она.

– Да, теперь и ты стала женщиной. Но ты знаешь, она была прекрасной – такой же прекрасной, как ты сейчас. Она пожертвовала всем ради семьи. Разве мог бы кто-нибудь делать больше, чем она?

Я покачала головой. Недавние события моей жизни подтверждали справедливость его слов.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты была похожа на мать не только лицом.

В его голосе звучала легкая грусть, и я надолго задумалась, прежде чем смогла ответить ему.

– Да, я думаю, что тоже смогу пожертвовать всем ради любимого человека.

Он нахмурился и быстро сказал:

– Я не хотел вмешиваться в твою жизнь, но не вижу другого выхода.

– Не беспокойся по этому поводу, – сказала я. – Моя жизнь в Хеппен Хис была совсем не такой, как ты думаешь. Я очень рада, что вернулась домой.

– Ты была там счастлива?

– Мне довелось испытать и огромное счастье, и безмерное страдание. Но счастье было коротким, а страдание нескончаемым.

– О дитя мое, – сказал он, -ты еще не знаешь, что такое страдание. Как бы мне хотелось, чтобы тебе никогда и не довелось познать этого. Но жизнь есть жизнь.

– Все уже в прошлом, отец, – улыбнувшись, сказала я. Я снова дома, и это самое главное. Рассказать тебе мою историю?

И снова он медлил с ответом, задумчиво глядя на меня. Потом взял мою руку и сжал ее.

– Да, расскажи мне все. Но сначала, я думаю, ты должна послушать то, что я тебе скажу. Как ты понимаешь, твоя мать очень больна. Лекарство, которое может ей помочь, стоит очень дорого. Поэтому ты нам очень нужна.

– Чем я могу помочь? – удивленно спросила я. – Я с радостью сделаю все, что в моих силах. Я буду выполнять всю работу по дому и заниматься шитьем, но я уверена, что даже

то скудное жалованье, которое я присылала из Хеппен Хис, больше того, что я смогу заработать шитьем.

Я еще никогда не видела отца таким удрученным. Он коснулся моей щеки:

– Однако какой же ты еще ребенок. Ты до сих пор не знаешь, каким образом большинство женщин зарабатывает себе на жизнь.

– Женщины обычно сами не зарабатывают себе на жизнь, – сказала я, со злостью вспомнив о миссис Корнхилл. – Их содержат богатые мужья, как избалованных домашних животных. Только бедные женщины сами зарабатывают себе на жизнь.

– Да, – сказал он, – женщины, у которых нет приданого. Но если девушка красива, то красота может стать ее приданым.

Я прищурилась, глядя на огонь:

– Обменивать красоту на выгодный брак мне кажется делом несерьезным как для женщины, так и для мужчины.

Брачный союз основывается на единении сердец и душ, а не на таких сомнительных влечениях, как любовь к деньгам и красивой внешности.

Он отвернулся:

– Некоторые считают, что причины, по которым заключаются брачные союзы, даже самые крепкие из них, вначале всегда кажутся сомнительными. Более глубокие чувства, такие как взаимное уважение, нежность и любовь к детям, обычно появляются с годами.

– Мне не нравится этот разговор, отец, – раздраженно сказала я. – Мне он не по душе. Не понимаю, почему вообще мы сейчас говорим об этом. Я не помню, чтобы ты когда-нибудь говорил на эту тему.


Он положил голову на руки, и я увидела, что передо мной сидит смертельно уставший человек. Мне хотелось успокоить его, но я поняла, что мы с ним стоим на пороге сурового испытания и утешения тут не помогут. Он поднял голову и с мольбой посмотрел на меня:

– Это для нее. Для той, которая сейчас спит в соседней комнате.

– Что, папа?

– Есть один джентльмен, которому я шью костюмы. Мы знакомы уже много лет. Он помнит тебя еще ребенком и видел тебя уже тогда, когда ты стала взрослой девушкой. Ему всегда нравились твоя воспитанность и умение держать себя, а сейчас он восхищается еще и твоей красотой.

– Я не знаю никакого джентльмена, – сказала я. Это меня крайне испугало. После возвращения домой я чувствовала себя в полной безопасности, но теперь поняла, что я ошибалась.

– Он хотел бы с тобой познакомиться.

– Я вернулась не для того, чтобы заниматься подобными глупостями, – возразила я. – Я вернулась домой, чтобы помогать своей семье.

– Он хочет жениться на тебе, – произнес отец своим тихим, уставшим голосом.

Я не сдержалась и испустила крик отчаяния. Я была уверена в том, что если не смогу выйти замуж за Финча, то вообще ни за кого не выйду замуж. Я вскочила со стула, на котором сидела, и за билась в самый дальний угол комнаты. Что? Он богатый? Ты собираешься выдать меня замуж за богача? Отец вздохнул:

– Нет, он не богатый, но достаточно обеспеченный человек. Он обещал оплачивать все наши расходы – и лечение мамы, и обучение детей.

Теперь я поняла, какую помощь от меня хотели получить. Будущее всех моих обожаемых родственников целиком зависело от меня. Брак с незнакомым человеком показался мне таким пустяком по сравнению с благополучием целой семьи. В пылу юношеского идеализма я, конечно, была против сомнительных сделок. Хотя, возможно, по сравнению с крепкой любовью моих родителей такими же сомнительными могли показаться и наши любовные отношения с Финчем. И только я одна знала, что это не пустяк. Нам с Финчем были не безразличны страдания других людей. Мы верили, что вместе нам удастся изменить их жизнь к лучшему. И все же то, что мне предлагали совершить, можно было считать самопожертвованием во имя того, чтобы облегчить страдания тех, кого я любила всю свою жизнь.

Пока я размышляла над своей несчастной судьбой, подошел отец и обнял меня.

– Моя дорогая доченька, – сказал он. – Мне не следовало просить тебя об этом. Ты молода. У тебя еще вся жизнь впереди. Я чувствую, что твое сердце уже занято другим человеком. Забудь все, что я тебе сказал. Мы как-нибудь справимся с нашими делами. А сейчас садись к огню и расскажи мне свою историю.

«Так вот она какая – взрослая жизнь, – подумала я, позволив отвести себя к теплому очагу. – Если я не приму это ужасное предложение, то разобью надежды моей семьи на лучшую жизнь, и в то же время может статься так, что я уже больше никогда не увижу Финча. Если же я приму это предложение, то независимо от того, как сложится моя семейная жизнь и как я буду относиться к этому мужчине, мне придется выбросить из головы все мысли о Финче».

Мне казалось, что мне не семнадцать, а целых семьдесят лет. Я подошла к огню и вытянула руки, чтобы согреться.

– Ты прав, папа. Я действительно встретила одного человека, – произнесла я, поворачивая к нему лицо и пытаясь улыбнуться. – Но он мне не ровня, и поэтому у нас нет будущего. Он сейчас за границей. Он женится на какой-нибудь богатой девушке, которую выберет для него его мать.

Так о каком джентльмене ты мне говорил? Если он не богат, то, может быть, он приятный человек?

Глава 9

Когда мистер Эллин приехал ко мне с визитом, то застал меня в несколько необычном состоянии. На моих глазах блестели слезы. На это было две причины. Во-первых, я долго занималась шитьем, и от этой напряженной работы мои глаза устали и начали слезиться. Во-вторых, должна сознаться, что я позволила себе вспомнить о прошлом. Он ничего не сказал, застав меня в таком сентиментальном настроении. В подобной ситуации выражение сочувствия могло бы поставить меня в неловкое положение. Он удобно устроился возле камина, и на его лице появилось счастливое выражение. Он был похож на птицу, усевшуюся на свой любимый насест. Я почувствовала огромное облегчение, вернувшись из своего бурного прошлого в теперешнюю размеренную жизнь, и приготовилась выслушать городские новости от своего словоохотливого гостя. Мне нравилось общество мистера Эллина, потому что наша с ним дружба была искренней и открытой. Она была лишена всяческих подтекстов и недомолвок. Я не охотилась а новым мужем, а он, я была уверена в этом, видел во мне ишь приятного собеседника, с которым можно запросто оговорить за чашечкой чая с булочками. Нам быстро подали и то, и другое, и теперь все было готово для того, чтобы приятно провести этот хмурый зимний день. Мистер Эллин был хорошим рассказчиком. Пересказывая даже самые незначительные сплетни и слухи, он превращал их в увлекательный многотомный роман.

– Миссис Челфонт, – начал он, помешивая ложечкой чай. Он намазал булочку маслом и терпеливо ждал, пока оно станет мягким. – Я хочу рассказать вам довольно странную историю. Надеюсь, что ваша женская интуиция поможет разобраться в этих необычайных событиях.

– Мне не терпится услышать ваш рассказ. Я постараюсь не обмануть ваших надежд, но должна сказать, что всегда больше доверяю здравому смыслу, чем интуиции, – сказала я.

– Тем лучше, – улыбнувшись, ответил он, – ведь вся эта история настолько загадочна и необычна, что мне просто необходимо найти реальное объяснение всем этим событиям.

Вот таким образом я узнала о Матильде Фитцгиббон. Мистер Эллин рассказывал эту историю в своей обычной неспешной манере, начав с того, как он в первый раз увидел Матильду. Он говорил, а я продолжала шить, потому что намеревалась закончить свою работу в тот же день. Меня сразу заинтересовала эта история, но, едва начав свой рассказ, он вдруг замолчал.

– Боже милостивый! – неожиданно воскликнул мистер Эллин. – Откуда у вас эта вещь?

А вещь действительно была не совсем обычная. Это было шелковое детское пальтишко, подбитое мехом и отороченное алым бархатом. Когда я рассказала, как ко мне попала эта вещь, то всегда невозмутимый и спокойный мистер Эллин вдруг сильно разволновался. После того как он поведал мне всю историю до конца, я поняла причину его волнения.

– Грустная история, – заметила я. – Это так благородно с вашей стороны, что вы принимаете в судьбе девочки такое активное участие.

– Все это кажется мне до боли знакомым, – произнес он своим приятным и спокойным голосом, хотя говорил об ужасных вещах. – Мне кажется, что эту девочку ведут на Голгофу.

– У нее нет ни имени, ни денег, ни родителей. А сейчас у нее забрали даже ее одежду, – сказала я, как бы подводя итог.

– Если бы она не была всего лишь беззащитным ребенком, то меня бы просто позабавила вся эта история о том, как искусно можно мистифицировать публику, скрывая свое прошлое. Но здесь столько печали… Меня особенно беспокоит одно обстоятельство. Она так неподдельно выражает свои страдания, хотя при этом почти ничего не говорит. Я не могу объяснить это. Кажется, что она говорит глазами. Говорит со мной, как со старым знакомым. С одной стороны, я чувствую себя как-то неловко, а с другой – мне с ней легко и спокойно.

– Судя по всему, она очень несчастна, – сказала я, открывая коробку с рукоделием, чтобы подобрать похожую пуговицу и пришить ее вместо утерянной. – Однако вы правы, в этой истории много странного. Зачем кому-то понадобилось привозить ее в школу, чтобы потом оставить ее там навсегда?

– Сначала я подумал, что опекун таким образом хотел избавить себя от тягостной заботы, – сказал мистер Эллин, глядя на то, как я высыпаю себе на ладонь маленькие круглые пуговички. Он протянул руку и сразу же выбрал подходящую. Я даже и не предполагала, что мужчина может знать толк в таких делах. – Я уверен, что они не состоят в прямом родстве, так как она внешне совсем не похожа на своего красавца опекуна. Родилась же она в бедной семье, но, похоже, родители очень любили ее. Хотя с их стороны было довольно неосмотрительно отправить ее из дому, не дав с собой никакой одежды.

– Да, этот мнимый мистер Фитцгиббон безусловно жалел ее, хотя и не любил, – сказала я.

Глаза мистера Эллина потемнели от гнева:

– Есть люди, которые совершенно не испытывают жалости тогда, когда в их власти оказываются беспомощные беззащитные существа.

Эта неожиданная перемена в нем меня удивила.

– Да, но все-таки даже ничем непримечательная возлюбленная может привязать к себе красивого и свободного мужчину, иначе с чего бы он стал заниматься устройством ее судьбы. Он просто нанял бы какую-нибудь простую женщину, чтобы она присматривала за ней, и запретил бы им обеим когда-либо напоминать ему о своем существовании.

– Совершенно верно, миссис Челфонт! – обрадовался мистер Эллин, снова становясь самим собой. – Я тоже думал об этом и поэтому решил пересмотреть свою самую первую гипотезу. Я несколько дней ломал над всем этим голову, и у меня появилась еще одна версия. Суть ее вот в чем. Матильда Фитцгиббон – сирота, но она происходит не из бедной семьи. Ее родители были людьми богатыми. И ее вымышленный отец сказал правду – эта маленькая девочка является богатой наследницей, вот только не его наследницей. Теперь я уверен, что Конвей Фитцгиббон – или как там его зовут на самом деле – просто ее бедный родственник. Скорее всего, Фитцгиббон влез в долги, и ему нужно было срочно расплатиться со своими кредиторами. Если он избавляется от своей маленькой и беспомощной родственницы, то тем самым, получив ее наследство, решает все свои проблемы.

– Неужели же он хотел убить ее? Я уверена, что нет, мистер Эллин!

– Я этого не говорил. Даже самый отпетый мерзавец не всегда может решиться на убийство. Есть и другие средства, с помощью которых можно избавиться от того, кто мешает. Например, он может поместить ее в какое-нибудь заведение, а потом просто скрыться. Конечно, для того чтобы завладеть наследством Матильды, ему нужно предъявить ее труп и устроить публичные похороны. Но все это не так уж и трудно устроить. Имея определенные связи, он мог довольно легко приобрести труп ребенка по сходной цене. Точно так же, как мог уговорить какого-нибудь нечистого на руку врача подписать свидетельство о смерти девочки, которую тот никогда не видел и не осматривал. Для того чтобы улеглись нежелательные слухи, новый наследник может уехать на несколько лет за границу. Ну а насчет того, что ожидает эту девочку в будущем, то здесь есть два варианта. Если она умрет – его совесть будет полностью чиста. Если же выживет – будет обречена вести нищенское существование, как и множество других несчастных женщин.

Я была крайне потрясена этим жутким рассказом, и тут меня осенило:

– Почему бы нам не вмешаться и не изменить то, что уготовил ей несправедливый рок? Я могу заплатить за ее обучение в школе.

– И я тоже могу, миссис Челфонт. Я уже думал об этом. Хотя тем самым я становлюсь пособником сатаны и сообщником того, кто сделал так, чтобы она исчезла навсегда. Однако все не так просто. Кем бы ни был тот, кто лишил Матильду ее законного наследства, он должен быть наказан. И к тому же сурово наказан. Я найду этого негодяя и призову его к ответу. Но с чего же начать поиски? Выбрать какую-нибудь точку на карте и с этого места начать поиски родственников и знакомых пропавшей девочки? Да я за одну неделю найду тысячу таких же девочек, оставленных родителями на произвол судьбы. Нет, тут нужно придумать что-то другое. Если бы у меня была какая-нибудь зацепка…

– Что же, самое время применить свою практическую смекалку. У меня есть уже две зацепки, – сказала я ему.

– Как вам это удалось? – спросил он. – Я же только закончил рассказывать вам об этом деле!

– Первая зацепка – она не из нашей местности.

– Почему вы так думаете?

– Эти туфельки слишком изящны для того, чтобы ходить в них по холмам Дирфилда и равнинам Руксбери.

– Тогда где же в них можно ходить?

Я взяла в руки платье, которое уже заштопала.

– Эта маленькая элегантная вещица имеет одну отличительную особенность. Если мерзавец, который привез сюда девочку, хотел замести следы, то ему следовало убрать с одежды все ярлыки, – сказала я и показала ему маленький вышитый ярлычок, на котором значилось имя швеи-модистки, создавшей этот прекрасный наряд.

– А другие платья? – быстро спросил мистер Эллин. – Их происхождение тоже можно установить?

Мы внимательно просмотрели платья. Все они были сшиты одной модисткой, и жила она в городе, который находился очень далеко от графства Мидленд.

– Прекрасно, – радостно воскликнул мистер Эллин. – Теперь мы знаем, с чего можно начать поиски. Из уважения к вашим прекрасным детективным способностям я назначаю вас моим помощником. Но вы сказали, что у вас есть еще одна зацепка.

Я не считала себя опытным сыщиком и поэтому была уверена, что это просто мое личное наблюдение. На самом же деле название города, в котором были сшиты все эти прелестные вещи, привлекло мое внимание только потому, что когда-то у меня был знакомый, который жил недалеко от этого города. Но была еще одна причина, по которой я обратила на это внимание, и причина эта была не такой значительной.

– Так, ничего существенного, всего лишь мои личные догадки. Я думаю, что у человека, который покупал эти вещи, прекрасный вкус. Они не просто модные и красивые. Нет, здесь чувствуется особая элегантность и изящество. Это говорит о том, что тот, кто их покупал, не в первый раз имел дело с изысканными и дорогими вещами. Он в этом деле человек искушенный и совсем не похож на самоуверенного выскочку, у которого много денег, но совершенно нет вкуса.

– Так! Возможно, это какой-нибудь потомственный аристократ?

– Вы уж сами делайте выводы, мистер Эллин, – сказала я. – Я с уверенностью могу утверждать только то, что этот человек обладает хорошим вкусом.

Мистер Эллин положил в рот последний кусочек булочки и встал из-за стола:

– Прошу простить меня, милая леди, но мне нужно срочно заняться этим делом.

Я не стала его задерживать. Хотя я ни секунды не сомневалась в том, что он крайне заинтересован в скорейшем расследовании этого дела, но мне показалось, что сейчас он собирается заняться другими делами. В рождественские праздники такой привлекательный холостой мужчина, как он, просто нарасхват. Надо сказать, что его приглашают не только в те дома, где имеются девушки на выданье. Замужним дамам тоже нравится общество приятного холостого мужчины. В глазах мужчины, которому им не нужно готовить обеды и подавать чистое белье, они могут увидеть себя прежними – молодыми, красивыми и свободными (ведь женщинам самим необходимо ощущать себя красивыми, и это им нужно даже больше, чем признание их красоты другими людьми). Мистер Эллин нравился даже их мужьям. Он никогда не давал им ни малейшего повода для ревности, потому что даже и не пытался флиртовать с их женами. К женскому полу он проявлял только почтительность и уважение – качества, которыми обладает далеко не каждый представитель мужского пола. Поэтому, когда его приглашали на семейный обед, за столом всегда царила легкая и непринужденная атмосфера.

Он был интересным рассказчиком и к тому же обладал удивительным даром увязывать воедино обычные женские сплетни с серьезной мужской беседой. Таким образом, в его компании было интересно и женам, и мужьям. Никто не мог точно сказать, к какому социальному классу он принадлежит, и из этого обстоятельства он извлекал выгоду. Он говорил с легким, едва уловимым акцентом и, вне всякого сомнения, обладал огромным обаянием. Рассказывая свои забавные истории, он придерживался одного важного правила: никогда не говорил ничего плохого о хозяевах дома, в котором перед этим побывал с визитом. Поэтому ему были одинаково рады как в богатых усадьбах, так и в таких скромных домах, как мой. Мистеру Эллину нравился образ жизни странствующего гостя, основным преимуществом которого было то, что ему не нужно было ни о чем заботиться. Он никогда никому не дарил подарков и не ожидал этого от других, никогда ничего не рассказывал ни о себе, ни о своей прошлой жизни и никогда не принимал в своем доме гостей (ведь не может же бедный холостяк, у которого всего один слуга, устраивать у себя званые обеды). В такой ситуации ему оставалось только самому ходить в гости. Женщина не могла бы вести подобный образ жизни. Такое могут себе позволить только мужчины или прелестные маленькие дети.

– И еще пару слов о Матильде, – сказал мистер Эллин, остановившись в дверях. – Конечно, я приложу все усилия для того, чтобы разгадать тайну ее прошлого, но мне не хотелось бы вот так ее оставлять. Я не могу больше доверять заботу о ней сестрам Вилкокс.

– Пришлите ее ко мне, – решительно сказала я. – Я на Рождество остаюсь одна и поэтому буду рада провести праздники вместе с этой девочкой.

Мистер Эллин с радостью принял мое предложение.

– Но должен вас предупредить, что она не совсем обычный ребенок, – сказал он.

Когда мистер Эллин привез это маленькое существо, то мне показалось, что я вижу перед собой сказочного эльфа. Не то чтобы она казалась неким возвышенным существом, нет, скорее существом «не от мира сего». Старое и потрепанное платье служанки, которое было на ней надето, только усиливало это впечатление. На ее бледном лице залегли темные тени, а волосы были причесаны кое-как. Ей было совершенно безразлично, куда ее привезли и как выглядит ее новое жилище. Казалось, что она не человек, а посылка, которую доставили от отправителя к получателю. Я сказала ей, чтобы она не стеснялась и чувствовала себя, как дома. Девочка осторожно села на краешек стула и отвела глаза в сторону. Похоже, она совершенно спокойно восприняла свой переезд, не выказав при этом ни удивления, ни особой радости. Конечно, мне в жизни не раз доводилось иметь дело с несчастными и обездоленными детьми, но эта девочка показалась мне самым оскорбленным и униженным ребенком на свете. Мистер Эллин представил нас друг другу и тут же собрался уходить. Девочка быстро повернулась к нему и посмотрела так, словно просила его о чем-то или о чем-то сожалела. Я проводила его до двери. Он задержался на несколько минут, чтобы поговорить со мной наедине.

– Все еще хуже, чем я предполагал. Мисс Вилкокс продала все ее оставшиеся вещи, чтобы покрыть убытки, которые она понесла.

– Я еще не отдала те вещи, которые переделывала. Я верну их девочке.

– Оставьте мне какую-нибудь вещицу, она может понадобиться для опознания, – сказал мистер Эллин и покинул мой дом, а я вернулась к несчастному ребенку, которого доверили моим заботам.

– У меня есть кое-какие твои платья, – радостно сказала я. – Мисс Вилкокс попросила меня привести их в порядок. Хочешь надеть какое-нибудь из них?

Она слегка покраснела и покачала головой.

– Тебе не нужны твои платья? Они действительно твои?

– Нет, они не мои. У меня ничего нет, – сказала она, но потом, сжав рукой подол своего грубого платья, добавила: – Вот это платье мое. Мне его дали.

Я наклонилась к ней поближе и спросила:

– Неужели у тебя вообще ничего нет? Даже какой-нибудь безделушки, напоминающей тебе о детстве? Может быть, есть какая-нибудь кукла или игрушка, которую подарил человек, любивший тебя?

Казалось, что мои расспросы встревожили ее. Она затаила дыхание и отвернулась.

– У меня есть кольцо, – сказала она.

– Почему же ты его не носишь?

Она бросила на меня быстрый оценивающий взгляд, пытаясь понять, насколько мне можно доверять.

– Тогда бы у меня его забрали. Я спрятала его, – призналась она.

– Скажи, куда ты его спрятала, и мы его найдем.

– Слишком поздно. Я его оставила там, где его никто не сможет найти.

Хотя внешне она оставалась спокойной, но я почувствовала, что она чем-то встревожена. Я села рядом с ней и сидела так, пока она не успокоилась.

– Я хотела бы сшить тебе платье, – сказала я. – Это доставит мне удовольствие. Я отдам его тебе, и оно станет твоим.

Она с некоторым недоверием наблюдала за мной, когда я доставала ткани. Я купила их для того, чтобы обновить свой зимний гардероб, но подумала, что я все-таки лучше одета, чем моя гостья. Так как я была уже не молода, то и вкусы мои соответственно изменились. Теперь в одежде я предпочитала умеренные, неяркие тона. Я положила перед ней кусок темно-зеленой ткани из шерсти альпаки, кусок темно-серого кашемира и кусок шотландки. При виде тканей она несколько оживилась. Я подумала, что ее вкусы не совпадают с моими. Через некоторое время она робко указала пальцем на зеленую ткань.

– Как бы ты хотела, чтобы я украсила платье? – спросила я. – Кружевом или лентой?

Она снова покачала головой.

– Ты можешь выбрать все, что хочешь, – мягко сказала я.

Она заговорила тихим, едва слышным голосом.

– Я хочу, чтобы в этом платье можно было свободно двигаться, – сказала она. – Чтобы я могла в нем бегать и оно не стесняло бы моих движений. Оно должно быть таким, чтобы я его почти не замечала.

Я решила, что с ней не стоит спорить. Да и хвалить ее тоже не стоит.

– Я отделаю его узенькой полосочкой коричневого бархата, – сказала я. – Ты будешь похожа на зеленый листочек.

Я сняла с нее мерки (она была просто болезненно худой), расстелила ткань на столе и стала обдумывать, как ее раскроить. Я радовалась, что у меня теперь есть занятие. Все мои попытки завязать с ней беседу оказались тщетными. К тому же мне не хотелось казаться навязчивой. Если у нее не было потребности говорить со мной, то не стоило и заставлять ее. Разговор не обязательно должен быть обменом репликами между собеседниками. Иногда бывает так, что один человек рассказывает, а другой молча слушает его. Я помнила о том, что мне говорил мистер Эллин, и поэтому не собиралась рассказывать этому ребенку всяческие небылицы. Нет, я расскажу ей историю из жизни. Ту историю, которая близка и дорога мне самой. Короче говоря, я решила поведать ей о своей жизни. Совершая короткий экскурс в мою юность, воспоминания о которой затмевали в моем сердце все другие воспоминания, я была рада, что у меня есть такой непритязательный слушатель.

– Когда я вышла замуж, то была ненамного старше тебя – через месяц мне должно было исполниться семнадцать лет, – сказала я, и она с интересом повернула ко мне свое бледное

личико. – Его звали Альберт Челфонт. Я знала его не больше, чем знаю тебя.

Ее лицо стало задумчивым. Она явно хотела меня о чем-то спросить. А еще ее лицо выражало невероятную усталость. Я прервала свой рассказ, закутала ее в плед, подставила ей под ноги скамеечку и вернулась к своей работе.

– Мистеру Челфонту было сорок два года. Он был невысокого роста и крепкого телосложения. Лицо у него было розового цвета, а волосы редкие и рыжеватые. Он владел маленькой лавкой и небольшим складом, в котором хранились самые обычные товары первой необходимости. Он был уверен, что этих запасов ему хватит на всю жизнь. Он гордился тем, что все, до единой копейки, заработал своим трудом и не прочел за всю жизнь ни единой книги.

У меня теперь была слушательница, хотя и смотрела она на меня весьма скептически.

– Любила ли я когда-нибудь? О да! Моя любовь была сильна. Не каждая девушка способна так сильно любить. Но, к сожалению, я любила совершенно другого человека, а не того, с которым соединила свою жизнь.

Матильда решительно посмотрела на меня. Она даже открыла рот, собираясь что-то возразить, но так ничего не сказала.

– Девушки не могут распоряжаться своей жизнью, – ответила я на ее немой вопрос. – У них, так же как и у мужчин, есть воля, есть душа и разум, но они не могут распоряжаться своей жизнью. Понимаешь, Матильда, родители не заставляли меня выходить замуж. Но капризная дама по имени судьба распорядилась так, что мне пришлось это сделать. Если тебе кажется странным, что я добровольно решила стать женой этого лавочника, что ж, могу сказать, мне и самой это кажется странным. Однако в то время у меня не было другого выхода.

Выражение ее лица изменилось. Теперь Матильда смотрела на меня с симпатией и пониманием.

– Меня представили мужчине, который должен был стать моим мужем. По правде говоря, мне было совершенно все равно и то, как он выглядит, и то, как он ко мне относится. Меня беспокоило только то, что я не люблю этого человека. То, что мне придется соединить свою судьбу не с Финчем Корнхиллом, а с другим человеком, казалось мне противоестественным. Но у меня перед глазами все время стояла моя бедная больная мама, которой день ото дня становилось все хуже и хуже. Это дало мне силы решиться на такой шаг. Я спросила мистера Челфонта, будет ли он оказывать материальную помощь моей семье, и он ответил утвердительно. Тогда я, в свою очередь, согласилась стать его женой. Дело было сделано. Все очень просто. То, что внешне кажется простым (когда мы подчиняем наши чувства доводам разума), на самом деле далеко не просто. Запертые крепко-накрепко глубоко в душе истинные чувства человека не умирают, а продолжают подспудно влиять на его жизнь. У меня в душе бушевала настоящая буря. Я пыталась придумать, как объяснить все это Финчу. Если бы я смогла найти его, то что бы мне следовало ему сказать? То, что собираюсь выйти замуж за другого человека? Ни умом, ни сердцем он не смог бы оправдать такой поступок. Но если я скажу ему, что все еще люблю его? Нет! Я утратила свое право на эту любовь. Да и к тому же, признавшись в этом, я предала бы человека, с которым пообещала разделить свою жизнь.

Я ничего не сделала и ничего не сказала. Меня, как это обычно происходит со всеми молодыми девушками, закружила предсвадебная суета, и вскоре я уже ни о чем другом и не думала. Отец сшил мне красивое платье, а Альберт подарил внушительных размеров кольцо, и в скором времени я уже стояла перед алтарем. Мне казалось, что все это мне просто снится – и эта церковь, и моя клятва уважать и любить до гробовой доски человека, с которым мне даже не удалось ни разу толком поговорить…

Он жил километрах в десяти-двенадцати от нашего города. Я думала, что, уехав из суетного города, попаду в атмосферу размеренной и неспешной сельской жизни. Часто, выходя из Н-ской церкви, я окидывала взором близлежащие окрестности, и меня каждый раз наполняло чувство умиротворенности и покоя. Однако все оказалось совсем не так. В оживленном торговом городке Руксбери имелось огромное количество фабрик, которые работали и днем и ночью. Их трубы постоянно дымили, и казалось, что над городом висит плотная завеса тумана. Фабричные корпуса окружали самые настоящие трущобы, а городские улицы были покрыты слоем черной копоти, которая при влажной погоде превращалась в маслянистую, вязкую слякоть, намертво въедавшуюся в одежду. Хотя церковь в Руксбери была очень красивая, но знаменита она была не своими великолепными архитектурными формами, а жутким запахом, который ее окружал. Дело в том, что она была расположена рядом с железнодорожными складами, где стояли вагоны, груженные нечистотами. Вагоны эти вывозили один раз в неделю. Среди всей этой сажи, мерзкой вони, торговой суеты и жуткой нищеты звон церковных колоколов, изгоняющий дьявола в канун Рождества, казался неким чудом Господним.

Семейная жизнь меня немало удивила. Очутившись в четырех душных комнатах, расположенных над лавкой моего мужа (всю мебель, находившуюся в этих комнатах, покупала еще его покойная мать), и имея в своем распоряжении только свадебное постельное белье и щетку для уборки пыли, я должна была свыкнуться со своим новым статусом и сделать это как можно быстрее.

Итак, давайте попытаемся понять, что же собственно представляет из себя брак. Ведь именно этот общественный институт регулирует наши имущественные отношения, наши чувства, да и народонаселение вообще. Для мужчин брак – это некие рамки, определяющие их жизнь. Для женщин же – это пространство, ограниченное этими самыми рамками, которое необходимо заполнить. Если у семейной пары нет детей и нет никакого полезного дела в жизни, то их союз напоминает дырявую лодку, которая рано или поздно пойдет ко дну. Я не любила своего мужа, но считала это вполне обычным делом, ведь браки по любви – большая редкость. Я и не надеялась на то, что моя семейная жизнь будет счастливой, и поэтому мне не пришлось ни в чем разочаровываться. Меня привело в ужас не само существование супружеских обязанностей, а то, что обязанностей этих было довольно много. Со мною рядом постоянно находился этот пухлый и усатый человек, считавший, что я полностью принадлежу ему и он может пользоваться мной, как любой другой своей вещью, например трубкой или домашними тапочками. Мне постоянно приходилось напоминать себе самой, что это добровольное заточение продлится не неделю и даже не год. Даже преступникам назначают определенный срок наказания, нам же придется жить вместе до тех пор, пока кто-нибудь из нас не отойдет в мир иной.

Мой муж так же ревностно выполнял свои супружеские обязанности, как и свои коммерческие операции, и мне пришлось привыкнуть к его постоянному вниманию и смириться с этим. Такие неудобства испытывают многие женщины. Хуже всего было то, что у меня совершенно не было времени для себя самой. Моей голове требовалась интеллектуальная пища, а мой муж даже никогда и не задумывался над этим. Он решил взять заботы о наполнении этой самой головы на себя. В течение всего дня и даже вечером он излагал мне свои собственные теории и делился своими взглядами и суждениями. Даже ночью он не оставлял мои бедные уши в покое – я вынуждена была слушать его громкий храп.

Но во всем этом не было ничего необычного. Тогда что же меня так удивило? А удивило меня то, что, несмотря на все эти странности семейной жизни, я совершенно не изменилась. Я предполагала, что со временем превращусь в степенную, ни к чему не стремящуюся, довольную жизнью женщину. Но, к моему удивлению, эта полная изоляция только закалила мою душу. Все мои вкусы и привязанности остались прежними. Я была все такой же неугомонной и любознательной. Меня посещали прежние желания и мечты. Они волновали меня, словно свежий морской бриз.

Однако мистер Челфонт обладал одним чудесным качеством. Альберт был так доволен своей жизнью, что этот его восторг почти полностью примирял меня с тем, что мне пришлось отказаться ради этого от своих собственных жизненных устремлений. Он невероятно любил свое дело. Деятельность по созданию видимости благополучия была для него неисчерпаемым источником вдохновения. Теперь же у него появилась еще и жена – молодая, сильная и красивая. Он был в восторге от этого приобретения. Он никогда не спрашивал меня о том, люблю ли я его. И если бы я когда-нибудь спросила его о том, испытывает ли он сам какие-нибудь чувства ко мне, это озадачило бы его не меньше, чем если бы я попросила его высказать свое мнение о последних французских романах. Совсем не важно, что ты чувствуешь, главное, чтобы внешне все выглядело пристойно. Это стало его основным жизненным принципом. Должно быть, я надолго задумалась, глядя на зеленую ткань, лежащую передо мной. Она напоминала мне девственный лес. Рядом лежали серебряные ножницы, похожие на хищную птицу с длинным клювом, которая выслеживала добычу. А в углу, на кресле возле камина, свернувшись калачиком, спала мисс Фитцгиббон.

Я отнесла ее в спальню (надо сказать, что весила она не больше, чем весил бы ребенок десяти-одиннадцати лет). Вернувшись в комнату, я села в кресло, которое еще хранило тепло ее тела, и так просидела почти целый час, глядя на огонь, пока ярко горящие дрова не превратились в тлеющие угли.

Мне понадобилась целая неделя для того, чтобы поближе узнать своего мужа. Он был человеком привычки и напоминал мне листок бумаги, исписанный с одной стороны широким размашистым почерком. Просыпался он рано, завтракал всегда в одно и то же время, за ужином обязательно ел баранину, хлеб с маслом и пил чай. Во время еды ему нравилось развлекать меня рассказами о том, как идет торговля в его бакалейной лавке. Мне все эти истории совершенно не казались интересными, и, как бы в подтверждение этого, мой супруг часто засыпал, не закончив своего повествования. Как-то раз, глядя на его внушительных размеров телеса и слушая, как он мирно похрапывает с присвистыванием, словно закипающий чайник, я подумала о том, что он никогда не раскрывал передо мной свою душу, никогда не злился, никогда не рассказывал о своих детских шалостях. И все же, если бы меня попросили подробно описать, что за человек был мистер Альберт Челфонт, то я наверняка великолепно бы справилась с этим заданием. И это несмотря на то, что я была знакома с ним всего месяц, а замужем за ним была и того меньше – одну неделю.

Прошло достаточно много времени, прежде чем я окончательно привыкла к тому, что я теперь миссис Альберт Челфонт. Мне было странно слышать, когда ко мне обращались «мадам», несмотря на то что я была еще почти ребенком. Так же странно, но, не скрою, приятно было чувствовать себя человеком солидным и уважаемым. Правда, я потеряла свою независимость и даже лишилась своего собственного имени, так как Альберт наотрез отказался называть меня Изабель или Айза. Он звал меня Бель. Бель Челфонт! Так можно было бы называть моложавую, пухленькую, степенную матрону. Когда же я смотрела на себя в зеркало, то видела совершенно противоположную картину. Я видела в нем юную, еще не до конца сформировавшуюся девушку. Мне казалось, что жизненный путь этой девушки еще не определен и она по-прежнему надеется на то, что найдет свое счастье.

Б течение года я сменила три места жительства. Меня не покидало какое-то странное чувство. Мне казалось, что я путешественник, совершающий трудный путь, и что мои странствия еще не окончены. Так как мой муж был старше меня, то я во всем беспрекословно подчинялась ему (нужно признаться, он не был суровым господином). Но подчинялись только мои губы и тело, мое же сердце и душа отказывались подчиняться. Каждый день, выполняя обязанности верной супруги, я все сильнее и сильнее любила другого. Я не смогла бы его забыть, даже если бы искренне хотела этого. Но в моих молитвах не было никаких постыдных желаний. Я молила Господа о том, чтобы он уберег Финча от всяческих бед и несчастий и даровал ему понимание. Я горячо просила небеса о том, чтобы когда-нибудь каким-нибудь невероятным образом неразрывная связь, которая установилась между нами, наконец свела нас вместе.

Естественно, что мой муж не находил ничего подозрительного в моих ежедневных молитвах. Ему нравилось видеть меня коленопреклоненной. Он считал это достойным занятием для жены.

– Умница, Бель, – обычно говорил он и похлопывал меня по голове, когда я, стоя на коленях, возносила свои горячие молитвы создателю. – Молиться – это занятие для женщин. Я человек не религиозный, но чувствую себя лучше, когда вижу молящегося ангела.

Иногда его так умиляло это лицемерное действо, что он сам опускался на колени и начинал целовать меня. Все, как правило, заканчивалось проявлением супружеской любви в ее физическом смысле. Я считала, что это мне наказание за то, что мои молитвы имели неподобающее содержание.

Между тем в моей новой жизни имелся один приятный момент – бакалейная лавка моего мужа. Это был славный маленький магазинчик, находившийся на углу оживленной рыночной площади. В нем было мало света и много черного дерева – материала, который так нравился моему мужу. На полках кроме бакалейных товаров в полнейшем беспорядке располагались разнообразные дары садов и огородов. Мистер Челфонт был человеком трудолюбивым. Каждый день он вставал на рассвете, запрягал повозку и ехал к своим поставщикам. Овощи, которые он продавал, были свежими и имели привлекательный вид. Однако самой лавке явно не хватало женской руки. Помощником у мужа работал неуклюжий юноша, на котором всегда был небрежно надетый рабочий халат. Все полки в лавке были какими-то грубыми. Даже розовощекие яблоки, лежавшие на них, казались тусклыми. Пол в лавке был пыльным, на нем лежала солома. Длинные деревянные половицы ужасно скрипели под ногами. По всему было видно, что хозяином лавки был мужчина – все в ней было как-то уж очень просто и незатейливо. И я решила придать этому месту уют и привлекательность. Я уже представляла себе, как выставлю перед лавкой красивые плетеные корзины, наполненные фруктами и овощами, внутри сразу же станет свободнее и покупателям будет удобнее размещаться. Я также представляла, как на отполированных до блеска деревянных полках стоят ряды стеклянных банок с вареньем. Его я сама буду варить. Картофель будет лежать в деревянных бочках, а не в мешках. Б углу я поставлю баночку с конфетами специально для того, чтобы раздавать их детям наших постоянных покупателей. Сознаюсь, однако, что больше всего мне хотелось как-то украсить это помещение.

Раньше я без особого интереса относилась к людям, которые занимаются торговлей. Сейчас же торговля казалась мне довольно увлекательным делом. В обычной луковице или щепотке чая нет ни снобизма, ни жестокости. Я знала, что Альберт – человек амбициозный и верит в то, что я смогу помочь ему вести его дела. Мои родители всегда работали вместе, и я считала, что это во многом способствовало тому, что они до сих пор сохранили любовь и уважение друг к другу. И наконец, я видела некий добрый знак в том, что я теперь связана с мистером Челфонтом. Это как успокои-тельный бальзам для моей израненной души.

Мне было не привыкать к тяжелой работе, и я была готова сразу взяться за метлу и занять свое место – место жены лавочника – рядом со своим мужем. В одно прекрасное мартовское утро, когда радостное блеяние овец возвестило о том, что они уже вышли на окрестные пастбища, я надела фартук, заколола волосы и приготовилась заняться своим новым делом. Такое утро как нельзя лучше подходит для того, чтобы привести в порядок мысли и начисто стереть из памяти все тягостные воспоминания. Маленькая торговая улочка с несколькими магазинчиками, в конце которой открывался вид на фабрики и близлежащие холмы, так и приглашала взяться за работу. Все люди делятся на тех, кто считает тяжелый труд наказанием, изобретенным Господом для того, чтобы покарать нас за грехи наши, и тех, кто считает, что труд – это дар Божий, которым создатель наградил детей своих. Я принадлежала ко второй категории. Чувствовать, что ты нужна кому-то (да еще если тебя могут оценить по достоинству), – это одно из величайших удовольствий на земле. Теперь, когда я приняла столь важное решение, я почувствовала, что мое сердце, как прежде, беспокойно забилось. Я была готова начать работу. Увидев меня в лавке, Альберт очень обрадовался:

– О, ко мне в гости пожаловала утренняя заря. Дорогая Бель, неужели ты пришла потому, что соскучилась по мне?

Когда же я сказала мужу, что готова начать работу, он несказанно удивился:

– Только не ты! Если бы мне нужна была продавщица, то я выбрал бы простую и сильную девушку.

Мне показалось это хорошим знаком, и я поспешила заверить его в том, что хочу работать.

– И ты будешь работать, женушка, – сказал он и передалмне большой качан капусты. – Отнеси это домой и приготовь мне ужин.

– Я с радостью сделаю это, сэр, – сказала я. – Однако мне всегда хотелось разделить со своим мужем все тяготы его работы.

Лицо Альберта вдруг стало серьезным, и он бросил осторожный взгляд на своего помощника.

– Только не в лавке. Для меня это будет настоящим позором. Мы позже поговорим об этом, а сейчас иди домой.

Вечером мы не затрагивали эту тему до тех пор, пока он не съел свою баранину с капустой и не выпил чашку чая. Покончив со всем этим, он произнес:


– Как я уже тебе сказал, Бель, если бы мне нужен был помощник, я мог бы жениться на любой другой девушке, да к тому же еще взял бы за нее приданое. Я, мадам, человек честолюбивый. Я искал такую жену, которой смог бы гордиться, когда стану преуспевающим человеком. Я очень долго ждал, но, когда увидел тебя, сразу же понял, что нашел то, что мне нужно.

– Что? Я, по-вашему, вещь? – взволнованно спросила я. – Просто украшение, не имеющее никакого предназначения в жизни?

– О, не тревожьтесь, мадам. У вас будет свое предназначение.

– И что же мне уготовано?

– Вы – моя жена, – объяснил он.

Я всегда относилась с презрением к особам женского пола, которые не напрягают ни свою голову, ни свои руки, в то время как остальные тяжко трудятся.

– Быть женой – это не работа, – запротестовала я. – Честный труд всегда вызывает уважение, а мы, насколько я понимаю, ограничены в средствах.

– Это не совсем так, – сказал он, прополоскав рот чаем. Он погладил свой живот для того, чтобы лучше усвоилась пища. Я вздохнула и приготовилась выслушать рассказ о том, что вышла замуж за богатого человека и должна стать бесполезным украшением его жизни.

– Все дело в том, – произнес он, радостно улыбаясь, – что у меня нет даже ломаного гроша за душой.

Пришел мой черед почувствовать себя обманутой. Если мое замужество – это всего лишь дешевая сделка, то нет ни малейшей надежды на то, что он сдержит свои обещания.

Только теперь я осознала весь ужас того, что совершила. Я вышла замуж, поверив пустым обещаниям. Мы вступили в брачный союз, обманув друг друга. Я пожертвовала своей любовью и жизнью ради обещаний человека, который по уши в долгах.


– Вы меня обманули, – сказала я. – Вы убедили меня и моего отца в том, что будете оплачивать все его расходы.

– О да, конечно, – спокойно отозвался он. – И я от своих слов не отказываюсь.

– Может быть, хватит пустых обещаний? Ведь мы с вами – нищие.

– Вне всякого сомнения, моя дорогая. Но это наше личное дело, касающееся только нас с вами. Ведь мы – муж и жена. А для всех остальных главное, чтобы внешне все выглядело вполне благополучно. Да, мое дело не приносит особой прибыли, и мне даже пришлось взять в банке деньги в долг, но если вас увидят в моей лавке с растрепанными волосами и красным от напряжения лицом, то тогда весь мир узнает о нашей с вами тайне. Если же вы останетесь дома, будете заниматься домашними делами и распоряжаться слугами, то тогда я определенно смогу добиться успеха в делах.

– Слугами? – взволнованно переспросила я. Эта новость меня чрезвычайно встревожила. Я живо представила себе, как у нас появится целая толпа иждивенцев, которых мы не сможем прокормить.

– Именно так, мадам. Вы их выберете сами и сами же будете ими распоряжаться. По своему усмотрению сможете их поощрять или наказывать. Верьте мне, моя дорогая. Я разбираюсь в торговле, у меня нюх на это дело. Если мы будем поддерживать видимость благополучия и принимать в своем доме важных людей, это упрочит наше положение в обществе и мои дела пойдут в гору, – сказал он и, как бы в подтверждение своих слов, широко расставил руки.

– Но вы ведь не сможете постоянно покупать все в кредит, – возразила я. Мой отец за всю свою жизнь ни разу не брал деньги в долг, и поэтому план моего мужа показался мне бесчестным и опасным.

Он снова засмеялся. Мне стало как-то не по себе от этого смеха, в котором не было ни теплоты, ни веселья. – Я и вас купил в кредит, моя прелесть, – сказал он.

Глава 10

Направляясь в спальню, я решила посмотреть, как там моя гостья. Она спала, но сон у нее был каким-то беспокойным. Казалось, ее что-то мучило. Ее лицо было бледным и напряженным. Временами она издавала тихие стоны. Я поправила одеяло и положила руку ей на лоб. На какое-то мгновение она открыла глаза и испуганно посмотрела на меня, потом снова закрыла глаза и заснула. Теперь сон ее стал более спокойным. Уже лежа в постели, я подумала о том, что по странному стечению обстоятельств нам обеим, двум беззащитным женщинам, пришлось подвергнуться унижениям. Каждую из нас против воли хотели превратить в красивую и ненужную вещь. Наверное, Провидение Господне послало ее мне. Во всяком случае, мне очень хотелось верить в это, но, будучи женщиной практичной, я понимала, что этому есть довольно простое объяснение. Дело в том, что подобная участь уготована почти всем представительницам женского пола.

На следующий день я проснулась рано и сразу же с усердием принялась за работу. Сегодня у моей гостьи будет новое платье. Я так увлеклась, что не замечала ничего вокруг. Неудивительно, что я не услышала, как девочка легко и бесшумно, словно эльф, спустилась по лестнице. И только когда я почувствовала на шее ее теплое дыхание, то поняла, что я в комнате не одна. Матильда стояла рядом и с интересом наблюдала за моей работой. Я оставила свое шитье, чтобы позавтракать вместе с ней. Я попросила мою служанку Мэри, чтобы она постелила на стол самую лучшую скатерть, принесла фарфоровую посуду и столовое серебро, сорвала несколько еще свежих цветов из сада, поставила на стол варенье и сладкие булочки. Мне хотелось, чтобы жизнь в моем доме для этой маленькой несчастной девочки началась с чего-нибудь радостного.

Моя столовая казалась ярким пятном на фоне зимней природы. Эта была единственная комната в доме, которую я, ослушавшись мужа, не отделала его любимыми деревянными панелями. Стены в этой комнате были окрашены в ярко-голубой цвет – цвет летнего неба. На окнах висели короткие занавески из французского кружева. Эта комната напоминала маленький плывущий по морю корабль. Прежде чем сесть за стол, Матильда внимательно осмотрела комнату своим серьезным и немного печальным взглядом. Она почти ничего не ела, но с нескрываемым интересом рассматривала окружающую обстановку. Мы не спеша пили чай и вели разговоры о погоде, словно две старые матроны. Мне было хорошо и уютно, да и она тоже, похоже, немного успокоилась.

– Не кажется ли тебе, что скоро начнется дождь? – спросила я.

– Не сейчас, немного позже, – задумчиво сказала она, – но мне очень хочется, чтобы сегодня ярко светило солнце.

– Почему? Ты хочешь пойти на прогулку?

– Нет, благодарю вас. Просто мне кажется, что в моей жизни было так мало солнечного света, – несколько странно ответила она. – К тому же в лучах солнца столовое серебро будет светиться.

– Я уверена, что ты не в первый раз пользуешься серебряными столовыми приборами.

Она с упреком посмотрела на меня, и я поняла, что, задав этот провокационный вопрос, нарушила некий этикет. Я тут же пожалела об этом и быстро исправила свою ошибку.

– Каждое время года имеет свою прелесть. Представь себе, что это не скатерть, а белая снежная равнина. Посмотри, как зимнее солнце смягчает ее яркость, добавляя мягкие

оттенки серого цвета, как бы готовя нас к этому спокойному и дремотному времени года. Рассказывая о нашем с Матильдой совместном завтраке, я не упомянула об одном важном обстоятельстве. Когда я описывала прелести зимней природы, глаза Матильды сияли ярко-серым огнем, словно бурное море.

Я подумала, что она все-таки по-своему красива, только эта ее красота не имеет ничего общего с броской внешней красотой.

Я снова вернулась к работе и предложила ей самостоятельно осмотреть дом. С особым интересом она рассматривала вещи, которые я сделала своими руками. Они располагались по всему дому. Это и цветы из перьев, и восковые фрукты, и вышитые подушечки, и картины, собранные из разнообразных семян и ракушек. Все эти забавные вещицы напоминали мне дни моей далекой юности. Они были похожи на сувениры, которые путешественники обычно привозят из далеких стран на память о своих странствиях.

– Тебе они нравятся? – спросила я.

– Очень тонкая работа, – тактично ответила она.

– Это занятие для праздных рук, – ответила я. – Возьми то, что тебе нравится, и отнеси в свою комнату.

– Это не моя комната, – возразила она и осторожно поставила вещицу, которую держала в руках. – Я скоро уеду.

Я не знала, что ответить на это грустное напоминание. Я уже решила попросить мистера Эллина, чтобы он разрешил мне оставить у себя девочку до тех пор, пока все до конца не выяснится. И все же в этот момент я почувствовала, что не имею права вводить ее в заблуждение ложными обещаниями.

– Отныне, Матильда, – пообещала я, – можешь считать эту комнату своей. И она останется твоей несмотря на то, будешь ты в ней жить или нет. Если ты выберешь какую-нибудь вещицу и отнесешь ее в свою комнату, то там она и будет стоять. И где бы ты ни была, помни, что эта комната твоя и все в ней остается по-прежнему.

Хотя она и не улыбнулась, но мне показалось, что ей понравилось мое предложение, и я была рада, что эти символы моего вынужденного безделья все-таки хоть для чего-то сгодились. Она выбрала картину из перламутровых ракушек. Все знают, что каждая картина имеет свою историю. Матильда спросила у меня, связана ли какая-нибудь история с картиной, которую она выбрала. Я сказала, что такая грустная история есть, и она уселась рядом со мной, чтобы ее послушать. Нам было так уютно и тепло вместе, и мы даже забыли о том, что на улице стоит холодная зима и дует сильный ветер.

Мистер Челфонт остался непреклонным и не изменил своего мнения насчет того, чем должна заниматься жена. Я должна была стать чем-то вроде экзотического павлина, некой приманкой, так сказать, символом нашего мнимого благополучия. Моей единственной задачей было изображать праздность и безделье, для того чтобы на нас обратили внимание влиятельные люди. Это оскорбляло меня до глубины души. Я упрашивала мужа, чтобы он разрешил мне найти себе какое-нибудь пристойное занятие.

– У меня ведь тоже есть голова на плечах, – сказала я.

– Тогда мне бы хотелось, чтобы ты ею пользовалась, – грубо ответил он. Это было странно, потому что он никогда до этого не грубил мне.

– Просто я придумала, как улучшить работу в лавке, – ответила я и рассказала мужу о своих планах, о том, как можно устроить витрины для фруктов и овощей, как расположить полки с домашними вареньями и соленьями.

– То, что надо! – обрадовался он. – Это вполне достойное занятие! Ты будешь дома варить варенье, а я буду продавать его в своей лавке. Что же касается других твоих предложений, то я с радостью сделаю все, о чем ты мне рассказала. Именно для этого я и женился на девушке, обладающей вкусом.

Теперь мне предстояло выбрать домашнюю прислугу. Для этом цели в наш дом пригласили целую толпу людей. Сначала я всех отослала обратно и попыталась урезонить моего не в меру щедрого мужа.

– Но, мистер Челфонт, ведь совершенно ясно, что для того, чтобы мы могли позволить себе содержать одного слугу, наш доход должен составлять сто пятьдесят фунтов в год, а чтобы содержать троих слуг – пятьсот фунтов. У нас есть такие деньги?

– Я в этом не уверен, – признался он. – Дело в том, что, вкладывая деньги в дело, да еще в развивающееся дело, трудно точно определить размер годовой прибыли. В то же время наличие слуг в доме упрочит нашу репутацию. Когда наш домовладелец поймет это, он обязательно расскажет об этом владельцу другого дома, и количество наших покупателей увеличится. И не стоит волноваться, моя маленькая принцесса. Лучше займитесь тем, чем обычно занимаются другие жены. Не хотите ли вы купить новые ткани для дома?

– А как же деньги, сэр? Чем я заплачу за них? – взмолилась я.

Альберт засмеялся и поздравил себя с тем, что он, должно быть, обладает отличной интуицией, если смог выбрать себе такую супругу.

– Если бы ты, Бель, была такой же, как я, дело закончилось бы тем, что мы с тобой оказались в долговой яме. Если бы я был похож на тебя, то мы кое-как сводили бы концы с концами и всю жизнь прожили бы в бедности. Но так как я авантюрист по натуре, а ты человек расчетливый, то я могу себе позволить мчаться, как скаковая лошадь, ничего не опасаясь при этом. Ведь ты надежно держишь в своих руках поводья. Мы с тобой вдвоем сможем горы свернуть. О мадам,

мы с вами просто идеальные партнеры!

У меня не было сил, чтобы сдержать этого горячего скакуна, и я в конце концов согласилась, чтобы у нас была одна служанка. Я понятия не имела, как нужно выбирать домашнюю прислугу, и поэтому решила, что главным качеством любого слуги должна быть честность. Именно поэтому я и выбрала Мэри Олдройд. В газете она поместила скромное объявление следующего содержания: «Простая девушка ищет работу домашней прислуги». Итак, в свои семнадцать лет я была уже хозяйкой дома (который, правда, напоминал мне карточный домик), мужем моим был простой человек, у меня была служанка и мне нечем было себя занять. Я попросила мистера Челфонта, чтобы он разрешил мне в выходные посещать своих родителей. К моему удивлению, он согласился.


Он считал, что дочь, которая любит и уважает своих родителей, будет так же относиться и к своему супругу. Для меня же эти визиты стали глотком свежего воздуха. Когда я приходила, маме сразу становилось легче, а отец так светился от радости, что даже глубокие морщины, покрывавшие все его лицо, были не так заметны. Дети все время крутились возле меня и радостно щебетали, словно стайка неугомонных птиц. Что же касается меня, то, приходя в родительский дом, я чувствовала невероятное облегчение. В этом доме жили простые люди, которым было чуждо тщеславие. Здесь я могла заниматься привычными делами и вести беседы на привычные темы.

Отцу казалось вполне естественным то, что я работаю с ним бок о бок. Он спросил меня, как протекает моя семейная жизнь.

– Мистер Челфонт хороший человек, – откровенно ответила я.

– Но счастлива ли ты? – настаивал он.

– Я счастлива, что сейчас здесь, с тобой, – сказала я, сосредоточившись на своей работе. Я как раз занималась тем, что вдевала нитки в иголки.

Он внимательно посмотрел на меня. Глаза его были грустными. Ты недовольна своим замужеством? Все не совсем так, как я себе представляла, – очень осторожно ответила я. Веселая улыбка появилась на его уставшем лице.

– И что же, скажи мне на милость, юная семнадцатилетняя девушка ожидает от замужества? Мне не хотелось обременять его своими тревогами, но он посмотрел на меня так, как обычно умудренные жизнью родители смотрят на своих неразумных детей. И эта снисходительность разозлила меня. Я ожидала, что наша жизнь будет честной и открытой, – сказала я. – Я думала, что мы оба будем много и усердно работать, чтобы со временем обустроить свой дом.

– Он не любит трудиться? – испуганно спросил отец. – Он играет в карты? А может быть, он пьяница?

– Нет, отец. Он очень много работает. Но он не хочет, чтобы я работала.

Отец пристально посмотрел на меня. Казалось, что он взглядом хотел донести до меня какие-то свои потаенные мысли.

– Я знаю, что ты прилежная и старательная девушка. Такой мы и хотели тебя воспитать. Но вот что я тебе скажу: я рад, что твой муж считает, что тебя нужно оберегать от тяжелого труда. Мне было бы больно осознавать, что тебе, как и твоей матери, приходится изнурять себя непосильной работой. Со временем ты найдешь достойное применение своим силам и природным способностям. Ты должна быть терпеливой и довериться своему мужу.

– Я не могу ему довериться, – запротестовала я. – Он женился на мне обманным путем. Я вышла за него замуж только для того, чтобы он помогал моей горячо любимой семье, а он открыто признался мне в том, что у него нет ни гроша.

Отец был потрясен:

– Не возводи напраслину на мистера Челфонта. Ведь он – образец порядочности. Он на самом деле оплачивает все наши счета, да и не только счета.

Это признание отца умерило мое негодование. Откуда же мистер Челфонт берет деньги? Похоже, я так и не смогла справиться со своим удивлением и выглядела несколько озадаченной, потому что позже, когда я сидела рядом с матерью, она взяла мою руку и сказала проникновенным голосом:

– Молодым девушкам поначалу трудно привыкнуть к семейной жизни. Но когда появляются дети, все становится на свои места.

Я была такой наивной, так страдала оттого, что мне пришлось выйти замуж за человека, которого я не люблю и который мне совершенно не подходит, что напрочь забыла о том, что этот противоестественный союз может иметь такие вполне естественные последствия.

– Дети? – переспросила я. – Я не думала об этом.

– Ну так подумай, – сказала мама, – и молись, чтобы Бог послал тебе детей. Но при этом ты должна оставаться самой собою. Будь счастлива и открой свою душу. Старшие дочери всегда очень ответственные, но ты, дорогое дитя, кажется, считаешь себя в ответе за весь окружающий мир. Принимай своего мужа таким, какой он есть, и не пытайся ничего изменить.

Как же это похоже на мою маму! Она никогда ни о чем не выспрашивала, но всегда давала мудрые советы. Я пообещала последовать ее совету. Настала Пасха, и мистер Челфонт предложил совершить поездку к морю. Я с готовностью приняла его предложение. Мне всегда хотелось увидеть море. Мне казалось, что пронизывающий до костей соленый морской ветер унесет далеко-далеко все мои тревоги и печали. Я спросила, могу ли я взять с собой двух своих младших сестер, и он, как всегда, с легкостью согласился. Мы отправились в Барлингтон. Сначала мы ехали на поезде, а потом в маленькой открытой пролетке, вдыхая бодрящий, пропитанный солью воздух.

Похоже, природа создала высокие и скалистые утесы, чтобы сдержать мощь морских волн, готовых обрушиться на город. Меня поразила сила и нежность моря, а также то, как быстро оно меняет свой цвет. Оно могло быть темно-зеленым, голубым и даже белым. Бременами в морскую гладь вплетались яркие солнечные нити, образуя причудливое кружево, и этим кружевом был покрыт весь прибрежный песок. Меня переполняло волнение, и я вынуждена была попросить мужа, чтобы он погулял с детьми. Меня душили слезы, и нужно было успокоиться. Наплакавшись вволю, я ощутила невероятное облегчение. У меня даже улучшилось настроение.

Я шла по берегу, вступив в нереальный и зыбкий мир, простиравшийся на много миль над земной твердью. Под ногами хрустел мягкий песок. Могучие волны с шумом разбивались о берег. На смену им поднимались новые волны. Над головой раздавались пронзительно-радостные крики птиц. Даже воздух казался каким-то изысканным деликатесом, таким он был необыкновенно чистым и нежным. Мне казалось, что я сейчас взлечу в небо, как воздушный змей. Дети же бегали возле самой воды и громко кричали от восторга. Я догнала Альберта, и мы пошли в более спокойное место.

Пройдя по длинной прибрежной полосе, мы присели на камень, а дети принялись строить город из песка. Они украшали свои сооружения ракушками и камнями, а Альберт все время давал им полезные советы по части архитектуры. Наконец он не выдержал, закатал рукава рубашки и начал сооружать какой-то громадный монумент. Я крайне удивилась, увидев, каким по-детски веселым и искренним был мой муж. Я была тронута тем, с какой готовностью дети приняли его в свою компанию, и даже подумала о том, что, наверное, смогу полюбить маленького ангелочка, как две капли воды похожего на моего простодушного мужа. Мы все станем детьми, крепко-накрепко закроем дверь, чтобы тревоги и волнения не проникли в наш дом, где поселятся наивность и простодушие. Хотя мое пребывание в мире взрослых людей было недолгим, но я успела познать все его искушения и ловушки. Сейчас я могу вернуться в прекрасный мир детства, который покинула совсем недавно.

Спустившись с камня, я начала собирать перламутровые ракушки и набрала их столько, сколько смогла унести. Я все могу в этой жизни – быть хорошей дочерью для своих родителей, опекуном и защитником для своих младших сестер, послушной женой для своего мужа и любящей матерью для своих детей. Я подумала, что вот сейчас, в этот день, в этот самый миг поняла, в чем состоит смысл жизни, и что обязательно воспользуюсь этим своим знанием. Господь так и не дал нам детей. Мы прогнали боль и разочарование и молча вдвоем, как и полагается супругам, несли эту тяжелую ношу. Альберт продолжал жить ожиданиями и прославлял свое будущее с невероятным, даже порой пугающим энтузиазмом. Мою маму, которая долго и упорна боролась со своей болезнью, все-таки призвал к себе Господь. Я лишилась своей самой главной поддержки и опоры в жизни. Она подарила мне жизнь и понимала меня как никто другой. Как часто я облегчала душу, рассказывая ей о своих печалях и горестях, ведь мы с ней обе знали, как трудна женская доля. Она терпеливо сносила мой своенравный характер. И вот однажды она вздохнула и отвернулась.

– Отпусти мою руку, дочь, – пробормотала она.

– Зачем? – спросила я и, поцеловав эту слабую руку, еще крепче сжала ее.

– Я должна уйти, – нетерпеливо сказала она.

– Куда уйти, мама? – испугалась я. – Ты ведь больна и должна лежать в постели.

Она снова повернулась и посмотрела на меня. Я ужаснулась, увидев ее лицо. Это было лицо смертельно уставшего человека. Оно выражало полное бессилие.

– Туда, куда нам всем предстоит уйти, моя неугомонная девочка, – сказала она. – Я должна уйти домой. Господь призывает меня. Меня накажут за то, что меня не отпускают те, кого я люблю здесь, в своей земной жизни. А сейчас отпусти меня, пожалуйста. Я отпустила ее руку и накрыла одеялом.

– Ты у меня умница, – сказала она и закрыла глаза. – Пообещай мне, что будешь заботиться об отце и о своем муже.

– Я обещаю, мама. – Я не могла поцеловать измученное лицо моей бедной мамы так, чтобы она не заметила моих слез.

Мама сразу успокоилась, и на ее лице даже появилось некое подобие улыбки. Она тихо вздохнула, так обычно вздыхают люди, которым снятся тревожные сны, и заснула навечно. Отлетели прочь все мирские заботы, и на нее снизошла тихая благодать. Теперь я осталась одна, и мне предстояло взвалить на свои плечи все ее земные обязанности.

Хотя я и пообещала принять все ее заботы на себя, но эта утрата была слишком тяжела для меня. Если бы мне удалось спасти ее жизнь, то этим я смогла бы оправдать свое собственное существование. Сейчас же моя жизнь напоминала мне воздушный шар, который рвется в небеса, но прочная нить удерживает его на земле.

Мистер Челфонт считал, что от всех бед и несчастий существует одно очень действенное лекарство. Когда он увидел, в каком унылом и подавленном состоянии я пребывала, то тут же назначил мне это лечение – организовал званый ужин.

– Я познакомился с несколькими важными людьми нашего города. Было бы очень полезно для нашего дела, чтобы они увидели, как мы хорошо живем.

Он самостоятельно составил меню, скопировав его из раздела светской хроники. Для человека, которому каждый день на ужин подают только баранину, хлеб с маслом и чай, это было значительным событием. В начале ужина планировалось подавать бульон и камбалу под соусом из омаров. Затем следовали пирожки с мясом, баранина с артишоками и, наконец, десерт из карамели со взбитыми сливками. И в дополнение к этому – виноград, грецкие орехи и груши. Мистер Челфонт был в восторге от своего меню, но в еще больший восторг его приводил список приглашенных на ужин особ. Ему удалось заманить в гости адвоката, члена городского совета, владельца одной фабрики, какого-то священника и одного дальнего родственника, герцога. Все эти господа со своими супругами и составили нам компанию за столом.

На этот вечер мы наняли повара и лакея. Моя же собственная прислуга, состоящая из одной горничной, искренне удивлялась количеству еды, которой уважаемые люди нашего города собирались наполнить свои желудки. Я же опасалась, что некоторым из наших гостей это пиршество может показаться не столь уж обильным. Но несмотря ни на что, все выражали восторг по поводу ужина, а также по поводу нашего жилища и далее меня. Отдав должное гостеприимству хозяев дома, общество перешло к обсуждению тем, которые, по всей вероятности, принято было обсуждать в кругу таких уважаемых людей. Миссис Вейнрайт, жена владельца фабрики, позволила себе сделать несколько замечаний по поводу поношенного костюма молоденького викария. Она выразила надежду на то, что он будет лучше одеваться, когда женится. И тут в разговор вступила миссис Харгрейв, жена приходского священника. Она сказала, что у него есть сестра и это ее обязанность – следить за его гардеробом.

– О да, ведь он же священник, – согласился мистер Харгрейв.

– Дело не в этом. Просто она женщина, а он мужчина, – возмутилась миссис Харгрейв. – Женщина не должна позволять брату надевать поношенное белье. И никакая уважающая себя женщина не позволит брату заниматься женской работой.

Тут некоторые из гостей тоже высказали свое мнение по поводу того, чем следует заниматься женщине. Мистер Рюбен Гринвуд, адвокат, поведал ужасные новости о том, что есть женщины, которые хотят овладеть профессией юриста.

Я сказала, что не вижу в этом ничего предосудительного, если, конечно, у них есть способности к юриспруденции и они обладают достаточными средствами для того, чтобы изучать право. Однако впоследствии они могут претендовать на должности, которые могли бы занять мужчины, имеющие семьи.

– Совершенно верно, – сказала миссис Вейнрайт. – Подобное потворство своим капризам обычно характерно для одиноких женщин, которым нечем заняться, кроме самих себя.

– Да, но одинокие женщины тоже должны иметь возможность зарабатывать себе на жизнь, – возразила я. – Должности, которые сейчас для них доступны, приносят такой скудный доход, что они едва могут сводить концы с концами.

– Мужчина – добытчик, женщина – хранительница домашнего очага. Оружие мужчины – меч, оружие женщины – швейная игла, а все остальное от лукавого, – с пафосом процитировал мистер Харгрейв и, смущаясь, добавил, что эти мудрые слова принадлежат не ему, а известному поэту – лорду Теннисону.

И этим раз и навсегда эти уважаемые люди определили место женщины в обществе. Однако моя ближайшая соседка, миссис Шофилд, тут же призналась, что она много путешествовала и ей довелось побывать в лучших дома Европы. Ее рассказ состоял из длинного списка стран и их столиц. Она трещала без умолку, но мне нравилось ее общество. И тут она вдруг упомянула Хеппен Хис. Я промолчала, но чуткое ухо мистера Челфонта уловило знакомое название. Еще бы, это же место прежней, весьма престижной работы его жены, и он не смог сдержаться, чтобы не упомянуть об этом.

– Хеппен Хис? Бель там жила, – сказал он.

Рассказчица была явно заинтригована, но ни о чем не стала расспрашивать и только удивленно вскинула брови.

– Значит, вы знакомы со старшим сыном этого семейства? – спросила она.

Бесполезно закрывать перед любовью двери дома, если она уже поселилась в нем. Упоминание о Финче привело меня в полное замешательство. Я не могла говорить и просто кивнула в ответ.

– И вы, наверное, знаете последние новости о нем? – спросила миссис Шофилд. Не знаю, что в этот момент выражало мое лицо, но она продолжала с интересом на меня смотреть.

– Нет. Расскажите, пожалуйста, – сказала я как можно спокойнее, хотя мои нервы были взвинчены до предела.

Мне казалось, что моя собеседница говорила очень медленно, и мне хотелось взять и встряхнуть ее.

– Все это так ужасно, – сказала она и отвернулась, как будто больше не могла выдерживать мой пристальный взгляд. – Лихорадка. Вся семья просто обезумела от горя.

– Что? Он болен? – прошептала я.

– Моя дорогая миссис Челфонт, его больше нет с нами, – сказала любительница путешествий.

Теперь она смотрела прямо на меня. Я почувствовала, что все взоры обращены ко мне. Как можно реагировать на известие о смерти? Что сказать, когда в тот момент, когда твоя страдающая душа лишилась последней надежды, на тебя смотрит множество горящих любопытством глаз в предвкушении драматической развязки? Разве что какую-нибудь банальность.

– В какой части света он умер? – спросила я.

– Конечно же в Англии, – ответила миссис Шофилд. Ее явно разочаровала моя реакция.

Как долго он находился в Англии? Я была замужем немногим более года и уже достигла, как я считала, довольно зрелого возраста. Мне было восемнадцать лет. Смирение и покорность, выработанные за это время, теперь казались мне обычным самоуспокоением. Если бы я по-настоящему любила его, то прошла бы через огонь и воду для того, чтобы найти его, и моя любовь спасла бы ему жизнь.

Я просидела до самого конца этого званого ужина, наблюдая за переменами блюд, потом простилась с нашими гостями, затем еще полчаса терпеливо выслушивала радостные вопли Альберта по поводу того, что наш обман удался на славу.

– Ты демонстрировала такую аристократическую скуку, – торжествующе воскликнул он, – что они поверили тому, что ты привыкла к более изысканному обществу. Да так оно и есть. Достаточно вспомнить Хеппен Хис. – Он схватил меня за талию и начал радостно вальсировать со мной по комнате. Мне показалось, что прошла целая вечность до того счастливого момента, когда я наконец осталась одна. Той ночью я не ложилась спать. Я дождалась, когда в темноте раздался громкий храп Альберта, и предалась своему горю. Когда же наступило утро, я почувствовала себя вконец обессиленной. Я была такой бледной, что Альберт, посмотрев на меня, пришел к выводу, что я склонна к умственному перенапряжению. Он попросил меня беречь себя и выразил надежду на то, что я смогу продемонстрировать свои изысканные манеры дамам, с которыми мне еще предстоит познакомиться.

В то утро я достала морские раковины, которые собирала в Барлингтоне. Потом долго выкладывала из них узоры. Закончив свою работу, я приклеила все это к деревянной картинной раме. Затем я подумала о том, что могла бы поместить в эту рамку какую-нибудь дорогую моему сердцу безделицу. У меня не было ни портрета матери, ни портрета Финча, поэтому я решила, что у меня должен быть портрет человека, которого я потеряла навсегда. Сидя возле того самого зеркала, возле которого я провела бессонную ночь, я нарисовала свой собственный портрет. Тем самым я сказала последнее прости своей юности. Полужена, полуневеста, эта девочка исчезла навсегда. Она уступила место замужней женщине.

Глава 11

Тихо падал снег, покрывая землю белым кружевом, и птицы молча сидели на ветках деревьев. Природа надела серую траурную мантию и дохнула на деревья ледяным холодом. В саду все еще цвела одна-единственная роза. Она повернула свои беззащитные лепестки навстречу неумолимой судьбе и храбро ожидала смерти.

Вокруг все словно замерло. Слышен был только докучливый грохот поездов, их пыхтение и беспокойный вой. Подобно богам, они способны преодолевать реки и глубокие пропасти. Они проносятся сквозь большие города и маленькие поселки и штурмуют высокие горы. Железные дороги, словно стальные ленты, пересекают всю землю, добираясь до самых отдаленных уголков, и одиночество отступает.

В одном из этих чудес техники ехал сейчас мистер Эллин. В отличие от других пассажиров, нагруженных многочисленными пакетами и свертками и пребывающих в приподнятом настроении, у него не было ничего, кроме небольшого чемодана, в котором наряду с его любимой трубкой, книгой, которую он собирался читать в дороге, и самого обыкновенного нижнего белья лежало красивое женское пальто. Все эти весело настроенные люди возвращались домой, он же, наоборот, покидал родной очаг. И это ему определенно нравилось. Он провел несколько необычайно приятных дней, общаясь с интересными людьми, и сейчас мог не бояться самого, по его мнению, скучного дня в году. Для человека, у которого уже давно не было ни близких людей, ни родственников, Рождество утратило свою привлекательность. Более того, ему даже доставляло удовольствие то, что на фоне всей этой суеты он может оставаться незамеченным.

«Я невидимый, словно моль, – не без удовольствия думал он.

– Я не являюсь сногсшибательным красавцем, но и уродом меня тоже не назовешь, я не обладаю сказочными богатствами, но и не прошу милостыню. Я ни за кого не в ответе и ни от кого не завишу. Мне повезло. Я обладаю такой внешностью, которая позволяет мне полностью скрыть свое истинное лицо. Никто даже и не догадывается, что происходит в моей душе, потому что если у человека такая неброская внешность, то никто не сможет заглянуть ему в душу».

Сделав такое полезное наблюдение, он взял свой чемодан, чтобы достать роман и за чтением скоротать время, оставшееся до обеда. Доставая книгу, он случайно коснулся рукой бархатной ткани. Он вздрогнул так, словно дотронулся до горящей свечи. Заглянув в чемодан, он понял, что это всего лишь упомянутая выше вещица – отороченное бархатом пальто, которое принадлежало Матильде Фитцгиббон. Он надеялся, что ему удастся познакомиться с тем, кто его сшил, и таким образом найти человека, купившего эту вещицу.

Он улыбнулся, посмотрев на ярлычок с именем портнихи. На нем было вышито «мадам Люсиль». «Интересно, – подумал он, – что представляет собой эта английская леди, рискнувшая взять себе такое звучное французское имя». Ему очень хотелось с ней познакомиться. Это будет еще одним маленьким и ни к чему не обязывающим приключением среди всей той рутины и скуки, называемой его жизнью. Он подозревал, что она одна из тех женщин, которые любят выражать свои тайные желания и устремления в работе. Она, скорее всего, человек прилежный и трудолюбивый, но, по всей видимости, недалекий, ведь она сделала это детское пальто похожим на пышный театральный костюм. Он же лично был уверен в том, что нарядная одежда не подходит для детей. Дети, как и мужчины, исходя из своего общественного положения, пользуются определенной свободой, и, для того чтобы сохранить эту самую свободу, им следует быть как можно более незаметными. Неброская одежда подходит для этого как нельзя лучше. Женщины же, наоборот, должны привлекать к себе внимание яркой внешностью. Ему казалось, что им это нравится.

Но так ли это на самом деле? Некоторые птицы, должно быть, сожалеют о том, что имеют яркое оперение, ведь по нему так легко найти их гнездо. Есть ли среди женщин такие, которые считают, что яркая внешность только оскорбляет их скромную и независимую душу? И он снова подумал о мисс Фитцгиббон. Она, конечно же, еще ребенок, но он почему-то был уверен, что с годами Матильда не сможет превратиться в разряженную легкомысленную куклу. А может быть, жизнь превратит ее в незаметную серую мышку? Нет, такого тоже не случится. Очень уж страстная натура скрывается за этой непримечательной внешностью.

И тут он подумал, что позволил себе задуматься над тем, что ожидает девочку в будущем, хотя он предпринял эту поездку с единственной целью: выяснить все о ее таинственном прошлом. Он размышлял над тем, в каком необычном положении она оказалась, и ему вдруг в голову пришла странная мысль. «Многие люди забывают о своем прошлом, а некоторые даже делают это сознательно ». Его собственное прошлое похоже на корабль, разбившийся о рифы и затонувший в пучине морской. Сестры Вилкокс тоже надежно скрывают нежелательные подробности своей прошлой жизни. Так обычно заботливая кошка-мать прячет своих котят от посторонних глаз. Он подозревал, что даже его неизменному другу миссис Челфонт пришлось разорвать все связи со своей далеко не безмятежной прошлой жизнью. «Неужели же таким способом Мы пытаемся обмануть самих себя, – подумал он, – выдавая себя за тех, кем мы есть сейчас, и отметая в сторону наше прошлое?»

Однако если люди будут помнить все, что с ними случилось в этой жизни, то они просто сойдут с ума и станут неуправляемыми. Обществу нужны послушные граждане. Любое проявление непослушания считается опасным и подлежит искоренению. Мистер Эллин от нечего делать посмотрел в окно и сквозь снежную пелену увидел, как какой-то мальчик идет по полю, с трудом преодолевая сугробы. Это был крестьянский парень, но, когда он всмотрелся в него, ему показалось, что вместо него появился кто-то другой. Мистер Эллин представлял себе худенького белокурого мальчика лет десяти, который шел, согнув голову, медленной, но уверенной поступью. Похоже, он привык стойко переносить страдания. Казалось, что он парень из хорошей семьи. Его нежное личико выражало тревогу и печаль. Бремя от времени он останавливался, чтобы стереть с лица кровь – именно кровь, а не слезы. Вероятно, он был сильным парнем, а может быть, знал, что его уже никто не сможет пожалеть, потому что людей, которые его любили, больше нет на этом свете. И все же невзгоды в конце концов сломили его. Мистер Эллин тоже чувствовал его боль и страдания, но ни сейчас, ни в прошлом он ничего не смог сделать: этого мальчика уже не существовало. Бедный парень! Он даже и не надеялся убежать от своего мучителя, который был втрое старше его и втрое сильнее. Мистер Эллин потер руками лицо и снова посмотрел в окно, но уже никого не увидел. И тут он заметил на фоне бесконечного поля светящуюся дугу. Это был ястреб. Наверное, эта птица надеялась, что ей удастся сегодня поймать крупную добычу. Маленькие мышки быстро бегают по полю также в поисках пропитания. Мистера Эллина внезапно охватила жалость, когда он увидел, как птица резко устремилась вниз. Однако этот хищник убивает своих жертв не ради удовольствия, а только для того, чтобы прокормить себя и своих птенцов.

Поезд мчался дальше, и воздушный охотник исчез из поля зрения наблюдавшего за ним человека. Мистер Эллин достал свои часы. Пришло время обеда, и нужно было идти в вагон-ресторан. Он так и не прочитал ни единой строчки из книги, которую держал в руках. «И винить в этом нужно только вас, язвительная мисс Матильда. И все это потому, что, когда я увидел в чемодане маленькую вещицу, которую вы когда-то носили, мне в голову полезли всякие тревожные мысли».


Все же он даже нашел некое странное утешение в том, что это маленькое пальто теперь находилось у него. Девочка, которая носила его, превратила эту вещь в талисман правды, хотя сама по себе она была всего лишь хитрой уловкой, которая помогла скрыть эту самую правду. Вспоминая ее печальное и серьезное лицо, невозможно было не проникнуться к ней искренним состраданием.

В М., скромный городок, расположенный у подножия Пенинских гор, который славился своими кружевами, мистер Эллин прибыл только к вечеру. Он оставил багаж в ближайшей гостинице, закурил трубку и заглянул в небольшой ресторанчик. В нем было столько народу, словно здесь давали банкет по случаю дня рождения королевы. Мистер Эллин нашел себе тихое местечко и заказал кружку пива. Дав официанту чаевые, он спросил, не знает ли тот, где живет портниха по имени мадам Люсиль.

Нужный ему дом располагался на маленькой, но богатой улочке. Судя по свежей отделке дома и по тому, что на окнах висели массивные шторы, а на двери красовалась блестящая медная дощечка с именем владелицы, эта дама дорого ценила свою работу и недостатка в заказчиках у нее. Так как вокруг царила кромешная темнота, он решил, что в доме никого. Приглядевшись внимательнее, на одном из оконных стекол он обнаружил маленькую белую карточку, на которой было написано по-французски: «Madame Lucille est en vacances – 20imе dec au 1 jan» [Мадам Люсиль не работает с 20 декабря по 1 января].

Нашего детектива это не очень расстроило. Он никогда не пасовал перед трудностями. Столкнувшись с неожиданными препятствиями, он всегда с двойным упорством брался за расследование. Значит, мадам все-таки была француженкой! Она, безусловно, многое сможет рассказать. Он решил, что ещё рано возвращаться в гостиницу и стоит походить по городу, чтобы размяться после долгой дороги. Через полчаса он уже знал каждую улочку и каждый дом в этом городке. Вернувшись в гостиницу, мистер Эллин присоединился к веселой компании, праздновавшей Рождество, и заказал всем спиртное. Сделал он это по вполне определенной причине – ему нужно было что-нибудь узнать об этой француженке. – Моя сестра шьет перчатки для мадам, помоги ей Господь! – сказал один паренек. Он был похож на маленького жалкого оборванца. Мистер Эллин так и не понял, кому же нужна была помощь Господа – перчаточнице или портнихе, но вскоре все выяснилось.

После вечерней прогулки по этому городу наш джентльмен решил, что он теперь знает здесь каждую улочку. Когда же он попал на Бетс Лейн, то понял, что сильно заблуждался. Эта улочка находилась на самой отдаленной окраине города, до благоустройства которой не дошли руки ни у городского архитектора, ни у устроителей городской канализации. Казалось, что дома здесь наспех сколочены из досок, найденных на развалинах других домов. Покосившиеся лачуги клонились друг к другу, а между ними, словно связующие нити, были натянуты веревки, на которых сушилось белье. Босоногие дети играли в сточных канавах, которые не замерзали даже зимой. Холодная зима забралась и внутрь домов. Она поселилась в них вместе со своей безобразной сестрой по имени сырость и подстерегала своих жертв – слабых и болезненных детишек и дряхлых и немощных стариков.

Перчаточницу, которая была ему нужна, он нашел в небольшой мансарде. Кроме нее там работали еще пять женщин. Из мебели здесь были только стулья, на которых они сидели, и длинный стол, на котором лежала целая груда разнообразной одежды. Все они были заняты шитьем и работали с невероятной быстротой. Мистеру Эллину еще никогда не доводилось встречать таких жалких и измученных женщин. Ни одна из этих худых, неряшливых, состарившихся раньше времени женщин даже не поздоровалась с ним. Они продолжали работать не поднимая головы. Он сразу же узнал перчаточницу, так как она единственная из всех шила перчатки. Работая, она все время тихо плакала. Периодически она откладывала в сторону перчатки, чтобы высморкаться и утереть слезы, а потом внимательно осматривала свои пальцы, дабы убедиться в том, что на них не осталось никаких следов ее горя.

– Сара Эллис? – тихо позвал он.

Она подняла голову и посмотрела на него. Перед ним сидело живое воплощение вины и страдания.

– Я могу с вами поговорить? Меня зовут Уильям Эллин.

Она беспокойно взглянула на свою работу, и он понял, что для беседы у них очень мало времени. Однако она привыкла повиноваться приказам, поэтому быстро поднялась и кивнула в сторону окна. Только тут они могли стать и поговорить, потому что в комнате не было свободного стула и присесть ему было некуда.

– Я собираю сведения об одном заказчике мадам Люсиль. Я вам заплачу, – сказал он.

Услышав о деньгах, она еще сильнее заплакала.

– Почему вы плачете? – спросил мистер Эллин. Он обратил внимание на то, что окно заледенело даже изнутри, а пальцы молодой женщины были синими от холода. Ему сначала показалось, что ей лет тридцать пять, но при более близком рассмотрении он понял, что на самом деле ей не больше двадцати пяти.

Она рассказала ему, что взяла домой пару перчаток, чтобы дошить, но они попали в руки ее ребенка и он их пожевал.

– Но почему вы работаете, ведь ваша хозяйка уехала на праздники? – удивленно спросил он.

– Мадам получила много заказов для новогоднего бала, – объяснила она, поспешно вытирая влажным носовым платком свое лицо. – Она приказала выполнить все эти заказы до Рождества.

– Успокойтесь, – сказал он. – Не стоит так горевать из-за одной испорченной пары перчаток.

– Вы не понимаете! – воскликнула она и снова залилась слезами. – Мне платят по два шиллинга и шесть пенсов за дюжину перчаток, но если хотя бы одна пара будет испорчена, то я обязана выплатить ее полную стоимость, а это целых три шиллинга и шесть пенсов. Мистер Эллин посмотрел на свои руки, на которых были надеты лайковые перчатки. Рукам в них было тепло и уютно. Мягкая кожа была соединена тоненькими, но прочными нитями. Никогда еще джентльмену обыкновенная пара перчаток не казалась такой важной вещью. Он спросил, не могла бы она показать ему эти злосчастные перчатки. Она послушно подала ему пару светло-голубых лайковых перчаток. Некоторые пальцы были мягкими и липкими, так как побывали во рту у зубастого малыша. Такие перчатки расправятся через пять минут после того, как их наденут на руки, однако изделие со столь незначительным дефектом почему-то нельзя продать по более низкой цене. И несчастной мастерице, которая сшила их, придется заплатить их полную, а для нее просто немыслимую, цену.

– У моей тети есть перчатки, очень похожие на эти, – осторожно сказал он. – Она потеряла одну из них, а это ее любимые перчатки. Я вам буду весьма признателен, если вы продадите мне эту пару. Я хочу сделать ей подарок на Рождество.

Перчаточница зашмыгала носом и укоризненно посмотрела на него сквозь слезы. Она поняла, что он неспроста проявляет такую невиданную щедрость.

– Лучшего хозяина для них и придумать нельзя, – сказала она. – Возьмите их.

– Тогда вы должны мне разрешить заплатить за них их полную цену, – сказал он и аккуратно отсчитал три шиллинга и шесть пенсов. – Кстати, совсем забыл. Скажите, вы когда-нибудь видели эту вещь? – спросил он и вытащил из коробки уже упоминавшееся ранее пальто.

Некоторое время Сара изумленно молчала. Потрясение оттого, что за нее заплатили ее долг, было не меньшим, чем горе, причиненное ей этим самым долгом. Наконец, придя в себя, она сказала:


– Я хорошо ее помню. Такая прелестная вещица для маленькой девочки!

– Вы случайно не помните, кто заказал мадам эту вещь?

Она снова задумалась.

– О, я помню. Тогда было столько суеты и волнений, ведь мадам не хотела шить для ребенка, и заказчик сказал, что один предмет женской одежды не отличается от другого точно так же, как одна портниха не отличается от другой. И если ей не нужны его деньги, то он заплатит их кому-нибудь другому. Мадам же на самом деле очень любит деньги. Она не могла позволить ему унести свои деньги в другое место, а у него, похоже, их было предостаточно. Он сразу же согласился заплатить ту сумму, которую она ему назвала, только попросил сшить полностью весь гардероб для девочки.

– Вы видели этого джентльмена? – поинтересовался мистер Эллин.

– Да, сэр. Я шила перчатки для этой девочки. Он очень спешил, и мне пришлось нести перчатки к мадам домой. Они были такими крошечными! Я считаю, что это пустая трата денег, ведь ребенок испортит их через пять минут после того, как начнет играть в них.

«Только не этот ребенок», – подумал мистер Эллин.

– И как этот джентльмен выглядел? – спросил он. – Он с вами разговаривал?

– Он был хорошо сложен, такой сильный и крепкий, сэр. Лицо у него было бледное, а волосы темные. Я даже испугалась, когда он заговорил со мной. Он пристально уставился на меня и начал расспрашивать про моих детей.

– О чем он вас спросил?

– Он хотел знать, ходят ли они в школу. Я сказала, что ходят. Я испугалась, что меня могут посадить в тюрьму за то, что я плохо о них забочусь. Какой смысл отправлять детей в школу, если у них нет ни еды, ни одежды?

Мистер Эллин не знал, что ей на это сказать, и только подумал о том, что нет никакой пользы держать детей дома, если они просто сидят на шее у матери.


– Если они не ходят в школу и ничему не учатся, то как же они потом смогут зарабатывать на жизнь? – осторожно спросил он.

– Они будут работать, сэр, – сказала она. – Сколько детей и калек работают на фабриках, и никто не возражает против этого. Такая же жизнь ожидает и моих детей. Если они могут ходить, то могут и работать, если же нет, то им остается только просить милостыню.

Нашего сыщика так поразила ее прямота и невежественность, что он далее забыл, зачем пришел сюда. Он бы с радостью покинул это место, но вспомнил о другом ребенке, оставленном на произвол судьбы.

– Вы случайно не знаете, как мадам заплатили за эту работу? Может быть, этому джентльмену выписывали счет? Может быть, он оставил свой адрес?

– Он сразу же расплатился наличными, – сказала перчаточница. Она явно оживилась, вспомнив об этом. – В тот самый день, когда я принесла эти маленькие перчатки. Я никогда не видела столько денег. Он достал эти огромные деньжищи из своих наружных карманов. Он был набит деньгами, словно огородное пугало соломой.

– Может быть, вы еще что-нибудь можете вспомнить?

– Почему бы и нет, сэр. Сейчас припомню. Я не напрасно упомянула об огородном пугале. Он говорил как джентльмен и манеры у него были приличные, но внешне он не очень походил на джентльмена. Хотя на нем была дорогая одежда, но во всем его облике чувствовалась какая-то небрежность.

Он положил ей в руку гинею. Она хотела отказаться от этих денег, но, увидев, что на нее смотрят другие швеи и их глаза, похожие на глаза диких кошек, светятся алчным огнем, положила монету в свой карман.

– Я очень благодарен вам, Сара, – сказал он. – Вы мне очень помогли.

– Я старалась, сэр, – сказала она. – Но я почти ничего не знаю об этом джентльмене.

– Вы мне сообщили полезные сведения о мистере Конвее Фитцгиббоне.

– Но, сэр, – сказала она, – у него было другое имя.

Тут он ощутил такое волнение, какое обычно чувствует рыбак, когда туго натянутая блесна уходит под воду под тяжестью рыбы, или охотник в тот момент, когда держит палец на курке и готовится выстрелить в летящую птицу.

– Как же его звали, Сара?

– Я не знаю, сэр. Но точно могу сказать, что не так, как вы его назвали.

Глава 12

Рождественским утром я сказала Матильде, что нам сегодня придется выйти в общество.

– Как вам будет угодно, – ответила она.

– Это означает, что тебе этого не хотелось бы.

– Нет, мадам.

Когда же я спросила ее о причине такой нелюбви к выходу в общество, Матильда ответила, что она уже разочаровалась в людях. Тем, кто не видел, какое уныние и отчаяние выражало в этот момент ее лицо, ответ этот может показаться несколько необдуманным. Но, несмотря ни на что, у нас с ней сложились хорошие отношения. Хотя было бы преувеличением утверждать, что она уже привыкла к новому месту жительства и успокоилась. По ночам она спала очень беспокойно – часто вздрагивала и просыпалась. Казалось, что ее преследуют кошмары. Днем же она почти все время проводила в своей комнате, находя в этом какое-то особое удовольствие. Она перенесла туда книги, стоявшие на полках в гостиной, и положила их возле кровати. Кроме книг она также сносила в свою комнату различные безделушки – камеи, декоративные вещицы, всяческие поделки – для того, чтобы придать комнате какое-то особое значение. Изменения коснулись даже кровати, на которой она спала. Она поменяла светло-голубое одеяло на то, которое я когда-то вышила своими руками. Она, словно птичка, сидела в этом своем гнездышке и читала книги. Часто, сидя за туалетным столиком, она подолгу всматривалась в свое отражение в зеркале. Но делала это совсем не потому, что ей, как всем девочкам, нравилось любоваться собой, и даже не потому, что она чувствовала некоторую неуверенность в своей внешней привлекательности. Нет, она просто смотрела и задавала себе тот же самый вопрос, который ей уже неоднократно задавали другие люди: «Кто же я на самом деле?»

Тем не менее, мы с ней даже предприняли небольшое путешествие. Мы побывали в Руксбери, и я показала ей бакалейную лавку, которая когда-то принадлежала моему мужу. Она несколько расстроилась, что эта процветающая лавка принадлежит теперь другому владельцу и на вывеске уже нет фамилии Челфонт. Потом мы походили по другим магазинам, купили подарки для моих многочисленных друзей и знакомых, приобрели также для моей гостьи ткань на платье и пару крепких ботинок, подходящих для прогулок по нашей холмистой местности. Она, конечно, сначала отказывалась что-либо покупать, но потом все-таки согласилась. Матильда оказалась человеком экономным и, прежде чем купить какую-нибудь вещь, все тщательно обдумывала и взвешивала. Ей нравились тонкие ткани мягких, неярких тонов. Я похвалила ее выбор и сказала, что теперь она стала больше похожа на себя настоящую. Она ответила, что если бы можно было создать саму себя с помощью одежды, то нам следовало бы возносить молитвы платяному шкафу. В наших отношениях наметился значительный прогресс. Мы с ней уже долго и помногу беседовали. Больше, правда, на отвлеченные темы, а не о чем-то конкретном. Хотя наши беседы напоминали извилистые тропинки, изобилующие знаками «Осторожно! Запрещенная территория», тем не менее по многим вопросам наши с ней мнения совпадали.

– Не могу поверить в то, что ты так сильно утомилась от общения с людьми, – мягко сказала я, так как уже знала по опыту, что она сама должна справиться со своим плохим настроением. – Ведь ты можешь встретить кого-нибудь, с кем тебе приятно будет познакомиться. Ну же, скорее надевай шляпку. Сначала мы зайдем в церковь и помолимся о том, чтобы это испытание было не слишком суровым.

Когда мы вышли из божьего храма, ко мне подошли некоторые из моих соседей, чтобы поздравить меня с праздником. Только меня одну. Они словно не замечали мою спутницу. Хотя на ней было новое пальто и новая шляпка, этого было явно недостаточно, чтобы произвести на них впечатление. Лишь сестры Вилкокс не обошли ее своим вниманием. Они молча пожирали глазами маленькую и неприметную девочку. Это так встревожило ее, что она буквально спряталась за мои юбки. Я строго посмотрела на них, и они сразу же отвели глаза в сторону, занявшись кем-то из своих знакомых.

Я так и не поняла, чем был вызван их пристальный интерес – то ли их совесть замучила, то ли они кипели от негодования, – меня это, собственно говоря, совсем не интересовало, зато мне доставляло истинную радость то, что рядом со мной стоит это маленькое существо. Ее личико было хмурым, брови задумчиво сдвинуты. Испугавшись, она крепко сжимала мою руку. Сейчас я чувствовала то же, что чувствует любая мать, когда ее дети находятся рядом с ней, – спокойствие и огромную гордость. И мне было совершенно все равно, что об этом думают остальные.

Должна сознаться, были у меня и маленькие неудачи. Несмотря на все мои усилия, мне так и не удалось развлечь Матильду и улучшить ее аппетит. Она по-прежнему продолжала нехотя ковыряться в своей тарелке. Когда я пыталась накормить ее различными деликатесами, она всегда повторяла одну и ту же отговорку, что у нее, мол, немного болит голова и она поест тогда, когда эта боль пройдет. Хотя в моем обществе она уже чувствовала себя гораздо спокойнее и даже полюбила мой дом, однако ее душа была надежно упрятана в ее маленьком тельце. Мне казалось, что что-то ужасное не дает ей покоя, разъедает ее изнутри. Я рассказала ей множество историй из своей жизни, чтобы как-то подбодрить ее и заставить рассказать что-нибудь о ее прошлой жизни. Но я понимала, что даже сейчас, когда она крепко держала меня за руку, она еще не доверяла мне.

И все же, несмотря ни на что, сейчас я чувствовала себя такой же счастливой, как и много лет назад. Странно, но это утешение мне было послано тогда, когда я уже не ждала от жизни никаких чудес. Я иногда думала о том, что если бы те тринадцать лет, которые прожила на свете Матильда, она провела рядом со мной, то на ее хрупкие плечики не свалилось бы столько горя и несчастий, а мне не довелось бы испить горькую чашу одиночества. Прежде чем покинуть обитель Божью, я поблагодарила Создателя за эту счастливую перемену в моей жизни.

Следует сказать, что свой следующий визит нам предстояло нанести в дом, в котором не было и малой толики набожности и чистоты, присущей храму Господнему. На окраине городка Беттл Инг, располагавшегося по соседству с нашим городом, находилась прядильная фабрика. Рядом с этой фабрикой стояли обыкновенные бараки, в которых жили рабочие. Мой покойный супруг высоко ценил хозяина этого предприятия, но когда фабрикант умер, то все пришло в упадок, а дома, в которых жили ткачи, превратились в настоящие трущобы. Некоторые из этих домов теперь были не пригодны для жизни, в других же бараках, которые еще можно было хоть как-то приспособить для жилья, ютились бедняги, которые не смогли найти себе другую работу.

Когда мы приехали в это унылое место, Матильда удивленно посмотрела на меня своими темно-синими глазами. Дом, в который мы вошли, был в настолько жутком состоянии, что казалось просто невероятным, что его можно отмыть и отчистить до такого состояния, чтобы он стал пригодным для жилья. Обитатели этого дома с утра до вечера гнули спину на хозяина, и у них уже не хватало сил, чтобы привести в порядок собственное жилище.

Здесь жила вдова по имени Ли Сайкс с тремя детьми: у нее была дочь Джесс одиннадцати лет и двое малышей. Джесс начала работать, когда ей исполнилось восемь лет. Я как-то спросила у нее, верит ли она в Бога, и она ответила, что верит, потому что видит, как он помогает богатым, но она считает, что он злой, потому что бедных он оставил на произвол судьбы. Семья Сайкс действительно жила в ужасной нищете, потому что, хотя мать с дочерью и работали все дни напролет, их заработок был таким мизерным, что они едва сводили концы с концами.

По случаю праздника они немного приукрасили свое жилище. В камине ярко горел огонь (голову даю на отсечение, что за этот вечер они сожгли недельную норму угля). Стол накрыли скатертью и расставили тарелки. Они знали, что я приду не с пустыми руками. Я познакомила их с Матильдой. Мне было весьма неловко, когда девочка начала вести себя так, как обычно вела себя на людях – осторожно пожала руку хозяйке и быстро удалилась в самый дальний угол комнаты. Я испугалась, что Джесс и ее мать подумают, что она просто высокомерная девчонка. Для того чтобы как-то сгладить эту неловкость, я достала из своей корзинки пирог, фрукты, вареный окорок и бутылку портвейна. Тут также были сладости для младших детей, игрушечный поезд для мальчика и кукла для девочки. Так как Джесс осталась без подарка и уже не надеялась что-нибудь получить, то она с удовольствием смотрела на то, как радуются ее младшие брат и сестра.

– Я принесла кое-что и для тебя, Джесс, – сказала я. Она неуклюже присела в реверансе и сказала, что мне не стоило тратиться ради нее.

– Я ничего и не тратила, – призналась я. – Твои подарки попали ко мне от других людей.

Джесс открыла еще одну корзину. В ней лежали вещи из прежнего гардероба Матильды, которые я привела в порядок и выгладила. Она начала быстро перебирать вещи, но потом, смутившись, вдруг отдернула руки и спрятала их за спину. Она испугалась, что ее руки слишком грязны для такой красоты.


– О мама! – воскликнула она. – Посмотри, какие они восхитительные!

Вдова укоризненно посмотрела на нее.

– Благослови вас Господь, мадам, – поблагодарила она меня. – Эти вещи не для такой, как моя дочь. Ведь Джесс – простая рабочая девочка. Они слишком изящные и не продержатся больше одного дня.

– Значит, весь этот день Джесс будет их носить, – сказала я. – Она заслуживает этого больше, чем кто-либо другой.

– Можно, мама? – умоляющим голосом спросила Джесс.

Ее мать посмотрела на меня, и я утвердительно кивнула головой.

– Что ж, в нашем доме отродясь не бывало такой красивой одежды, – сказала она. – Но если наша жизнь преподносит нам одни только несчастья, то должны же в ней быть и свои маленькие радости. Надень эти вещи, Джесс.

И тут, к моему удивлению, заговорила Матильда.

– Давай я помогу тебе. Я уложу твои волосы, – предложила она Джесс.

Для этой цели Матильда вытащила ленту из своей прически. Обе девочки скрылись в дальнем углу комнаты. У них теперь было много работы. Джесс была очень худой и жилистой, у нее были большие и грубые руки. Платье, которое она на себя надела, конечно же, больше подходило его прежней владелице. Джесс была довольно симпатичной девочкой, но у нее были грубые черты лица и жесткие волосы, а обута она была в тяжелые деревянные башмаки. И вообще эти две девочки были очень разными. Если Матильда чувствовала себя неловко в пышном наряде, то Джесс откровенно радовалась всей этой красоте. Я уже собиралась сказать девочке, как она чудесно выглядит, но тут вдова прижала руки к лицу и воскликнула:

– О Джесс! Моя маленькая красавица Джесс! Она прямо как с картинки, не так ли, мадам? Теперь любой принц согласится взять ее в жены! Я подумала, что далеко не всякий принц сможет найти себе такую прекрасную жену, как эта маленькая девочка, и что если изысканная одежда не смогла наделить ее красотой, то во всяком случае она подарила ей уверенность в себе. Маленькая, измученная тяжелой работой Джесс просто расцвела на глазах.

– Я надену все эти красивые вещи только один-единственный раз, а потом спрячу их до поры до времени. Я сохраню их, чтобы показать своим детям. Я не думаю, что мне когда-нибудь удастся поехать на бал или званый ужин. Но у меня, как и у всех женщин, будут муж и дети. Им-то я и покажу всю эту красоту, и они поймут, что у Джесс Сайкс в жизни тоже были счастливые времена, – сказала она.

Наконец все эти многострадальные вещи обрели достойного владельца. Мы с Матильдой вернулись домой весьма довольные своей работой. У меня теперь осталось только одно желание. Я очень хотела, чтобы в тот день, когда Джесс решится надеть эти пышные наряды, она обязательно попалась бы на глаза сестрам Вилкокс.

Целый день у меня было хорошее настроение. Я решила устроить день отдыха, чтобы не испугать мою маленькую птичку. В этот день я дала своей горничной выходной, и нам самим пришлось готовить себе обед. Мы превратили это нехитрое занятие в пышную церемонию. Чтобы не расстраивать меня, Матильда даже немного поела. После обеда мы с ней играли в разные настольные игры, а потом даже устроили небольшой импровизированный концерт.

Я тщательно спланировала этот день, и он удался на славу. К восьми часам вечера мы обе уже начали зевать, наспех поужинали и улеглись спать.

Добившись в чем-нибудь успеха или совершив какое-нибудь благое дело, мы потом часто вспоминаем об этом. Вот и я в конце этого праздничного дня решила снова вспомнить о наших утренних занятиях.

– Джесс была великолепна в этих прекрасных нарядах, не так ли? – спросила я. – И хорошо то, что она ни на минуту не усомнилась в том, что эти платья ей подходят и она имеет право их носить.


Лицо девочки снова стало печальным.

– Я тоже не имею права носить эти платья, – пробормотала она. – Что же, честно говоря, и я тоже, – напомнила я. – Помнишь, я рассказывала тебе о том, что выросла почти в такой же бедной семье, как и семья Джесс. Женщины вообще не должны украшать себя пышными нарядами. В любом случае это похоже на хитрую уловку. Что касается тебя – я понимаю, что тебе не нравятся эти платья, но это совсем не означает, что ты не заслуживаешь иметь красивую одежду.

К моему ужасу, Матильда опустила голову на руки и заплакала. Я положила руку ей на плечо, пытаясь успокоить. Похоже, у нее сегодня был трудный день.

– О мадам, вы ведь ничего обо мне не знаете, – произнесла она сквозь слезы. – Во мне все – сплошное притворство.

– Мне совсем не интересно, кто ты. Я просто рада, что сейчас ты рядом со мной.

– Я – самое презренное существо на этом свете, – содрогаясь от рыданий, сказала она. – Я появилась на свет на помойке. Я никому не нужна. Даже собственной матери.

– Дорогое дитя! – сказала я, обхватив руками ее лицо. – Ты ошибаешься. И все же хорошо, что ты не стала держать это в себе. Расскажи мне обо всем, и тебе сразу станет легче.

– Я не могу! – закричала она рыдая. Похоже, у нее начиналась самая настоящая истерика. – Все это так ужасно, что я не могу об этом говорить.

Девочка была на грани нервного срыва, и я не могла ей ничем помочь. Она казалась мне маленькой птичкой, рожденной на дереве, растущем возле бурной реки. Его сплетенные ветви надежно удерживали ее и все же не могли защитить от суровой стихии.

– Расскажи мне обо всем, – убеждала я ее. – Уверяю тебя, ты можешь говорить со мной на любую тему. Я ничего никому не скажу, и все будет так, как ты захочешь. Но если сейчас тебе трудно говорить, постарайся отвлечься от этих мыслей и подумать о чем-нибудь другом.

Она меня внимательно слушала. Я даже поверила, что она последует моему совету. Потом ее лицо стало бледным, как полотно, и ее охватила жуткая паника. Я смотрела на нее, будучи не в силах помочь. Она смотрела куда-то отсутствующим взглядом, а все ее тело дрожало от напряжения.

– Эмма, – пробормотала она и посмотрела мне в глаза. – Эмма! – закричала она.

Наконец милостивая природа пришла на помощь этому маленькому страдающему существу: она застонала и схватилась руками за голову, затем ее лицо побледнело, и она вся обмякла, потеряв сознание. Что ж, во всяком случае, теперь я смогу добавить еще один маленький фрагмент в ту головоломку, которую взялся разгадывать мистер Эллин. Ведь я была уверена в том, что девочка забыла свое прошлое.

Утром я послала за доктором. Я вкратце рассказала ему обо всем, что произошло накануне, и он прописал уксусные примочки и успокоительное. Он настоятельно рекомендовал отправить девочку в больницу, где ее смогут тщательно обследовать.

– Мне бы не хотелось этого делать, – сказала я. Увидев, какую панику вызвал у Матильды совет врача, я решила, что смогу сама о ней позаботиться.

– Ее нельзя оставлять одну в таком нестабильном состоянии, в котором она сейчас находится. Она верит в то, что так для нее будет лучше, но на самом деле подвергает себя смертельной опасности. Ее рассудок может не выдержать страха и смятения. Кто-то должен успокоить ее и вывести из этого состояния.

– Я попытаюсь ей помочь, – пообещала я.

– Если ваши попытки не увенчаются успехом, – предупредил доктор, – ее состояние может ухудшиться.

Мне доводилось видеть людей, которые настолько ушли в себя, что прекратили всякое общение с внешним миром. Вот такой тяжелый груз лег на мои плечи. Я сидела у постели девочки, которая после ухода врача впала в тревожное забытье, и думала о том, что же мне теперь делать. Когда она пришла в себя, я немного ей почитала. Через некоторое время она смогла сесть, и я принесла ей молоко с медом. Потом она даже попыталась встать с постели, но я не разрешила:

– Тебе нужно отдохнуть, Матильда! Я позабочусь о тебе.

Она как-то смущенно посмотрела на меня, как будто бы ей не хотелось меня видеть, и это меня крайне обеспокоило. Потом вдруг она успокоилась, ее лицо прояснилось, она посмотрела на меня и с удивлением произнесла:

– Меня зовут Эмма!

– Не Матильда? Откуда ты знаешь?

– Я слышала, как какая-то женщина обращалась ко мне по имени. Она произнесла одно-единственное слово: «Эмма». Там больше никого не было, и все-таки я поняла, что ко мне обращался кто-то, кого я хорошо знаю и люблю.

– Кто назвал тебя Матильдой? – очень осторожно спросила я.

– Он назвал! – крикнула она, и ее снова охватила тревога.

– Твой отец?

– Он мне не отец.

– А что с твоей матерью? Она жива или умерла?

Она испуганно покачала головой. Ее глаза смотрели куда-то в темноту.

– Надеюсь, что она еще жива.

Я подумала о том, что сказал доктор. «Она должна узнать всю правду о себе, и это ее спасет».

– Мы найдем ее. Что бы между вами не произошло, мать всегда все прощает своему ребенку.

Она с сожалением посмотрела на меня, снова легла в постель и плакала до тех пор, пока не заснула. Я провела весь день у ее постели. Я должна освободить ее из этого тягостного плена, и я сделаю это.


Я и сама не заметила, как заснула. Проснувшись, я увидела, что она внимательно смотрит на меня.

– Я знаю, где можно найти мою маму, – сказала она.

– Это хорошо, – спокойно отозвалась я. – Значит, тебе нужно туда поехать.

Девочка так испугалась, что я поспешила уверить ее в том, что, конечно же, не отпущу ее туда одну.

– Я поеду с тобой. Мы с тобой вместе выясним все о твоем прошлом. И что бы мы ни узнали, с чем бы нам ни пришлось столкнуться, знай, что я всегда буду с тобой.

– А вы не боитесь?

– Боюсь, но совсем не того, чего боишься ты. Я опасаюсь, что когда твоя мама увидит свою маленькую девочку, то она заберет тебя у меня.

– О нет! – закричала Эмма. Ее лицо выражало такой неподдельный страх, что мне очень захотелось узнать, что же такого ужасного эта дама сделала своей дочери.

– Успокойся, – уверенно сказала я. – Сейчас для нас главное, чтобы ты как можно быстрее выздоровела.

На следующий день она сказала, что хочет прогуляться. Я решила не отговаривать ее. Мы тепло оделись и направились в сторону кладбища. Если вам кажется, что мы выбрали странное место для прогулки, значит вы просто не знаете нашего кладбища. Это тихое и красивое место находится рядом с великолепной старой церковью, построенной в романском стиле. С этого места открывается прекрасный обзор. Видно все на целых десять километров вокруг. Долины Коли и Колдер оказываются перед вами как на ладони. Единственным неприятным моментом было то, что сразу за кладбищем лежали колодки, в которые, обычно заковывают преступников, для того чтобы все негодяи и мошенники, которые еще живут на этом свете, задумались о том, какие страшные мучения их ожидают после смерти. В общем же это было чудное уединенное местечко.

Дети любили играть здесь, потому что рядом находился маленький домик, в котором когда-то была школа, а сейчас он напоминал сказочное жилище фей и эльфов. Им нравилось читать поучительные наставления, вырезанные на надгробных камнях. Жаль, о эти мудрые строки не смогли спасти души тех, кому они предназначались. Мы с Эммой целых полчаса бродили среди могил уснувших вечным сном лучших людей нашей округи, а потом пошли домой через лес. Когда мы подошли к подножию холма, Эмма подобрала руками свои юбки и начала карабкаться на его вершину. Взобравшись наверх, она минут двадцать стояла там не шевелясь, и только ветер трепал ее одежды. Потом я крикнула, чтобы она возвращалась назад, потому что было очень холодно.

– Что ты там увидела? – спросила я у нее.

– Я увидела мир – тот мир, который так долго отвергал меня, что я даже почти разучилась дышать. И я слушала ветер. Он говорил со мной.

– И что же он тебе сказал?

– Он назвал мое имя – Эмма. Всего два слога выдохнул ветер, и вздох этот затерялся в чаще деревьев. Теперь я уже не безымянное существо. Ведь меня знает ветер.

Она замолчала и прислонилась к дереву. Я с удовольствием заметила, что ее щеки покрылись здоровым румянцем. Значит, она пошла на выздоровление, и это не могло не радовать. Я помогу тебе, девочка, преодолеть это суровое испытание и начать новую жизнь, в которой не будет ни тревог, ни печали. Для того же, чтобы у нее выработалось противоядие ко всем несчастьям и бедам, я решила устроить ей небольшую проверку и как бы невзначай обмолвилась, что хочу, чтобы завтра она доставила одно послание. Она послушно взяла пакет и только потом спросила:

Кому его нужно доставить? Сестрам Вилкокс. Она посмотрела на меня так, словно просила о помощи, по быстро отвела взгляд.

– Как ты думаешь, что в этой посылке? – спросила я.

– Вы снова отсылаете меня к ним, – тихо сказала она.


Совсем наоборот, – радостно заявила я. – В этой посылке деньги. Это полная плата за твое обучение. Ты не должна нести ответственность за чужие долги.

Мистер Эллин сказал бы сейчас, что я искушаю судьбу, но я была готова даже навлечь на себя кару Господню, только бы Эмма не сошла с ума от горя. Когда я зашла в ее комнату, чтобы пожелать ей спокойной ночи, то застала ее коленопреклоненной. Она молилась.

– Господи, благослови миссис Челфонт, – произнесла она.

Она даже плотно зажмурила глаза, для того чтобы ничто не отвлекало ее от такого важного дела. – Храни ее, Господи, и сделай так, чтобы она никогда не узнала всю правду обо мне.

Глава 13

Мистер Эллин провел сочельник в городе М. в полном одиночестве. Он заказал себе ужин в номер и, рассеянно пережевывая жесткое мясо, что-то быстро царапал карандашом в своей записной книжке с черным переплетом.

«1) Он джентльмен, но по его внешнему виду этого не скажешь. А это означает, что он а) самозванец, выдающий себя за человека из высшего общества или б) изменник, отрекшийся от своего сословия.

2) Он действовал тайно и в большой спешке».

Интересно, он живет в этой местности или приехал издалека? «Нет, – подумал мистер Эллин, – так как он спешил, то вряд ли заехал бы далеко от своего родного города (возможно, он не хотел быть узнанным)».

Так как он довольно правдоподобно изображал из себя аристократа и ввел в заблуждение даже таких проницательных дам, как сестры Вилкокс и мадам Люсиль, то мистер Эллин решил, что в этом его аристократизме есть доля правды. Прежде всего, нужно будет выяснить названия всех больших поместий, расположенных в радиусе тридцати километров от этого городка. Потом он попытается определить, названия каких из них хотя бы отдаленно напоминают адрес, оставленный мистером Фитцгиббоном. Как там, Мей Парк? Это может быть что-то вроде Джун Корт или Эйприл Арбор.

Однако как же все это выяснить? Не может же он ходить и расспрашивать людей о мистере Конвее Фитцгиббоне. Тем более что такого человека не существует. Нужно найти человека, который знает все, что происходит в округе, – как хорошее, так и плохое, а также то, чем дышит каждый из ее жителей. Что же, это может быть только Господь Бог. А кто у нас является следующим по старшинству после этого мудрого и почти недоступного властителя душ наших? Конечно же, приходский священник. Священники делятся на три типа. Первый тип – это так называемые одержимые. Они очень веселы, но так погрязли в грехах и так одержимы поддержанием собственной репутации, что от них мало толку. Второй тип – сознательные и заботливые. Эти, как правило, бедные, обтрепанные и скромные. Они помогают только бедным и нуждающимся. И третий тип – это самозваные князья церкви, которые частенько используют свой священный сан в корыстных целях. Они превращают себя в верных слуг сильных мира сего. Они выслуживаются перед каждым лордом и каждой леди для того, чтобы втереться к ним в доверие и стать завсегдатаями их роскошных домов. А к бедным людям они заглядывают только для того, чтобы напомнить им, что нужно быть послушными и не грешить. К последнему типу относился и мистер Доллан.

Мистер Эллин застал мистера Доллана на его, так сказать, рабочем месте после утренней службы. Священнику не понравилось, что его задерживают. Он как раз собирался нанести визит одному высокопоставленному джентльмену. Мистер Эллин объяснил, что хочет поговорить с ним по весьма неотложному делу и не задержит его надолго.

– Я не смогу оказать вам должного гостеприимства, – предупредил мистер Доллан. – У моей служанки выходной, а я собираюсь обедать у лорда и леди Элдред.

– Мне необходимо только, чтобы вы оказали мне самую обычную услугу, – заверил его мистер Эллин.

– Я так понимаю, что кто-то умирает, – вздохнул мистер Доллан.

– Нет, не умирает, – мягко сказал мистер Эллин, – но одному человеку – а это маленькая девочка – угрожает опасность. Я предполагаю, что этот ребенок имеет отношение к вашему приходу. – Мистер Эллин решил пока не раскрывать всех подробностей этого дела, но сказал, что по невыясненным обстоятельствам ребенка разлучили с его родителями.

– Нельзя ли это дело отложить до завтра? – поинтересовался мистер Доллан.

– Если вы полагаете, что можно оставить беззащитного ребенка еще на один день в таком ужасном положении, тогда давайте отложим это до завтра, – любезно согласился мистер Эллин.

Мистер Доллан был напрочь лишен чувства юмора, и каждый раз, когда ему казалось, что над ним насмехаются, у него возникало чувство вины. Он нехотя проводил незваного гостя в свой уютный, увитый плющом дом. Мистер Эллин удобно расположился на низком зеленом диване, а священник то и дело беспокойно поглядывал на часы.

– Я все-таки не понимаю, чем же я могу вам помочь? – нетерпеливо спросил он.

– Все очень просто. Дело в том, что эту девочку – ей лет тринадцать, не больше – устроил в школу некий джентльмен, который живет в этой местности или, может быть, по соседству. Похоже, что это весьма приличный и уважаемый джентльмен. Я думаю, что вы должны его знать.

И тут мистер Доллан забыл о том, что он куда-то торопился. Ему доставляло истинное наслаждение рассказывать о богатых и влиятельных людях. Он на радостях даже предложил своему гостю тоник и газированную воду. Мистеру Эллину не пришлось ничего спрашивать. Он быстро записывал все, что говорил ему священник, стараясь не упустить ни единого слова. Тот же вылил на него целый поток разнообразной информации, называя богатых прихожан, величину их земельных угодий, а также имена их любезных жен и прелестных детишек. Вскоре было составлено подробное досье на четырнадцать семей и четырех уважаемых холостяков. Мистер Эллин взял на особую заметку незамужних женщин.

– Удалось ли вам узнать среди этих уважаемых людей того, кого вы ищете? – поинтересовался священник. – Может быть, вы хотите, чтобы я вас ему представил? Я не слышал о том, что кто-то из моих прихожан потерял ребенка, но если такое несчастье и в самом деле произошло, то я буду счастлив помочь этой семье вновь воссоединиться.

Теперь, когда мистер Эллин узнал от священника все, что ему было нужно, он решил рассказать ему все подробности этой истории. Мистер Доллан был явно разочарован и даже не скрывал этого.

– Так, значит, тот, кого вы разыскиваете, – преступник? – спросил он.

– Как я вам уже говорил, я не знаю всех подробностей, но все указывает на то, что вы правы.

– Тогда ни в нашем приходе, ни в соседнем вы его не найдете. Все мои прихожане – кристально честные люди. Однако если вы ищете какого-то негодяя, то я могу указать вам на одного.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного? – спросил мистер Эллин.

– Я имею в виду девочку, о которой вы рассказывали, и ее сообщника. Он не джентльмен, уверяю вас. Неужели вы, сэр, никогда не слышали об этом старом, как мир, трюке? Мужчина наряжается калекой и оставляет девочку в каком-нибудь приличном доме. Она живет в этом доме и присматривается к тому, какие в нем имеются ценные вещи. А потом снова появляется этот негодяй и грабит почтенное семейство. У леди Кэрол жила подобная девочка, она впустила в дом мужчину, который украл мясо. Возможно, это тот самый мужчина, о котором вы рассказывали. Нет, по этой девочке определенно плачет тюрьма.

– Но эта девочка не сделала ничего плохого, – сказал мистер Эллин. – Она очень несчастна. У меня есть написанная ею записка. Она просила меня никому ее не показывать, но так как вы не знакомы с ней, то вам я могу довериться, – сказал он и передал священнику записку, нацарапанную дрожащей рукой Матильды. Он всегда носил ее с собой.

– «Меня продали, как домашнюю скотину. Я никому не нужна», – процитировал вслух мистер Доллан, поморщившись. К удивлению мистера Эллина, он вдруг громко засмеялся. – Да она настоящая актриса. Можете мне поверить. Этой маленькой мерзавке не удастся провести меня. Так она утверждает, что ее продали? Все это шито белыми нитками. Ее сообщник сбежал, и теперь ей приходится выкручиваться самой.

– Все это, возможно, и так, но зачем ему понадобилось снабжать ее такой роскошной одеждой? Ведь в этой школе ни у одной из учениц нет таких дорогих вещей.

– Не будьте так наивны, сэр. Вы действительно думаете, что он сам купил все эти вещи? Держу пари, что одежда этой юной дамы была украдена.

– Будьте же милосердны, мистер Доллан! – взволнованно воскликнул мистер Эллин.

Впрочем, у него не было доказательств того, что мужчина, который привез шикарно одетую девочку в Фашиа Лодж, был тем самым джентльменом, который заплатил за всю эту роскошь.

– Эта школа хотя и имеет хорошую репутацию, но ее владелицы – они сестры – живут весьма скромно. Вряд ли вор смог бы чем-нибудь поживиться в их доме. Это просто бессмысленно.

– Совсем наоборот! Все как раз точно продумано, – взволнованно сказал мистер Доллан. – Эта вероломная парочка была замешана в каких-то темных делишках, но, похоже, они потерпели неудачу. Теперь их разыскивает полиция, и они подались в бега. Девочка стала для мужчины обузой, ведь ему гораздо легче скрыться одному, чем если он будет тащить за собой еще и ребенка. Поодиночке их будет явно труднее поймать. Итак, мужчина – я все-таки склонен думать, что он ее отец, – скорее всего сбежит за границу. Что же он может предпринять такого, чтобы надежно спрятать свою сообщницу? Конечно же, поместить ее в частную женскую школу. Это великолепная маскировка. Никому и в голову не придет искать преступницу в частном пансионе. Никто даже и не подумает, что эта ничем неприметная, как вы утверждаете, девочка – преступница. Признаюсь, я готов снять шляпу перед этим парнем, хотя он мне и противен. Печально осознавать, что некоторые светлые умы нашего времени занимаются преступными делами, а не работают на благо общества. На самом деле я часто думаю о том, что мог бы найти лучшее применение своим умственным способностям, чем служение Господу нашему. Нет, мой дорогой друг, меня меньше всего привлекают преступные дела. Я хотел сказать, что мне следовало бы стать детективом, – сказал он и весело рассмеялся. – Мне все-таки кажется, что я занимаюсь не своим делом.

– Так и есть, – ехидно сказал мистер Эллин, но собеседник не уловил в его словах никакого сарказма. – Я с вами вполне согласен.

Глава 14

Попросив Эмму доставить мою посылку, я не собиралась оставлять ее один на один с сестрами Вилкокс. Я думала незаметно последовать за ней и неожиданно появиться в тот самый момент, когда получатели откроют мою посылку и обнаружат ее содержимое. Это был несколько хитроумный план, но он имел свои преимущества. Сестры Вилкокс получат свои деньги, Эмма же будет оправдана даже, возможно, испытает некоторое удовольствие, увидев краску смущения на лицах, которые от природы не отличаются свежестью красок.

После того как мы уладим это дело, я планировала устроить нам с Эммой небольшие каникулы. Я собиралась повезти ее в Барлингтон, в то место, где я впервые увидела море. Тогда рядом со мной был мистер Челфонт. Я надеялась, что она получит такое же огромное удовольствие, как и я когда-то, а свежий морской воздух поможет восстановить ее здоровье.

Пребывая в приподнятом настроении, я решила принести завтрак Эмме в ее комнатку. Постучав, я вошла и увидела только пустую кровать. Юная фея исчезла! Похоже, она проснулась раньше меня.

Сначала я искала ее в доме, а потом, набросив шаль, быстро обошла весь сад. Девочки нигде не было. И тут меня осенила догадка. Я снова вернулась в дом и заглянула на каминную полку, где вчера оставила свой пакет. Сейчас его там не было. Итак, она перехитрила меня. Храбрая девочка решила одна пойти в логово горгон. Мне пришлось признать свое поражение. Она оказалась умнее и гораздо смелее меня. Если бы мы пошли туда вместе, все было бы намного интереснее. Однако юная мисс была самостоятельной и независимой, словно островок в безбрежном океане.

К завтраку был накрыт пышный стол, но я выпила только чашечку кофе, а фруктовый рождественский пирог решила сохранить до ее возвращения, чтобы отпраздновать ее победу. Я не знала, в котором часу она ушла, но отсюда до дома сестер Вилкокс приблизительно час пути. Я не думала, что она задержится там надолго, – просто отдаст пакет и уйдет. Я решила скоротать время за работой и взяла в руки шитье, но, рассеянно делая стежок за стежком, думала совершенно о другом.

Кофе уже давно остыл. Часы пробили два. Я упрекала себя за излишнее беспокойство. Она ведь не маленький ребенок. Может быть, она просто решила прогуляться по городу и встретила кого-нибудь из своих школьных подруг. Пытаясь утешить себя такими размышлениями, я только усиливала тревогу. Я ведь знала, что Эмма не любила выходить куда-нибудь без меня. Настало время обеда, и я пошла в Фашиа Лодж. Мисс Мейбл холодно поздоровалась со мной.


– Девочка приходила к вам? – спросила я, решив обойтись без долгих приветствий.

– Если мы имеем в виду одну и ту же особу, то ее здесь не было, – ответила она. – После всего, что произошло, эта девица вряд ли посмеет сунуть сюда свой нос.

– Теперь это уже не имеет значения, – сказала я. – Она пропала. Я утром послала ее сюда, чтобы она доставила вам пакет. Есть ли у вас какие-нибудь соображения по поводу того, куда она могла пойти?

– Какой пакет? – удивленно спросила мисс Мейбл. Ее больше занимало содержимое пакета, который она не получила, чем исчезновение моей подопечной.

– Должна вам сообщить, что там были деньги, которые она задолжала вам за обучение. Я решила заплатить за нее этот долг.

При этих словах всегда невозмутимая и спокойная директриса явно заволновалась. Ее волнение быстро перешло в самую настоящую ярость. Гнев и разочарование сделали ее похожей на старую злобную фурию. Сколько раз она мечтала о том, чтобы случилось чудо и она смогла покрыть свои убытки, и вот, когда желаемое уже почти свершилось, судьба снова сыграла с ней злую шутку.

– Вы уверены, что она пропала? – спросила она. – Вы проверили – ее вещи на месте?

– У нее ничего нет, – ответила я. – Вы же об этом позаботились.

Моя соседка одарила меня взглядом, в котором светилась открытая неприязнь. Она просто кипела от негодования, и вдруг ее озарила неожиданная мысль.

– Значит, она к тому же еще и воровка! Она скрылась с вашими деньгами – вернее, с моими деньгами, – воскликнула она.

Меня вдруг как будто громом поразило. Я предполагала все что угодно, но только не кражу. Меня это крайне огорчило, во-первых, потому, что она действительно взяла деньги, а во-вторых, потому, что теперь все будут считать ее воровкой.


– Меня удивляет то, – сказала мисс Вилкокс, – что вы так легко попались на удочку этой прожженной мошенницы.

– А меня удивляет то, – ответила я, – что вас совсем не волнует, что юная особа, которую когда-то доверили вашим заботам, сейчас подвергается опасности.

– Не беспокойтесь за нее, дорогая миссис Челфонт. Я не сомневаюсь в том, что она вернулась в то логово, из которого ее привезли к нам. Поверьте мне, вам лучше забыть о ней. И чем скорее, тем лучше. У этого ребенка нет сердца. Она мошенница и притворщица. На вашем месте я бы благодарила Бога за то, что он избавил вас от нее, и на всякий случай проверила бы свое столовое серебро.

– Я отдала бы и свое серебро, и свое состояние, – сказала я, – если бы это могло хоть как-то облегчить ее участь. Меня волнует только ее благополучие. Что мне следует предпринять? Может быть, стоит обратиться в полицию, чтобы они помогли ее найти?

– В полицию? Почему бы и нет? Не сомневаюсь в том, что у полиции на нее имеется длинное досье. Этим вы только поможете предотвратить другие преступления.

После такого обмена любезностями я вернулась домой. Этот тихий приют, в котором я смирилась с одиночеством и научилась любить уединение, теперь весь был наполнен воспоминаниями о той, которая так недолго гостила под его крышей. Здесь она, уютно устроившись, читала книги, а там становилась на стул, чтобы поправить ветки елки, стоящей на каминной полке. А на этом самом месте она спокойно и торжественно, словно ангел, пела слабеньким голоском балладу и растрогала меня до слез.

Наверное, мисс Вилкокс права. Нет, не в том, что считает девочку воровкой и мошенницей, ведь Эмма совершенно не способна причинить кому-нибудь зло. Она была права, когда прямо заявила о том, что для меня будет лучше как можно скорее забыть о девочке. Однако я успела слишком сильно привязаться к ней. Я знала, что ее всего лишь на короткое время доверили моим заботам. Мы договорились с мистером Эллином о том, что, как только он найдет ее семью, мы сразу же вернем ее родителям. Я это хорошо понимала, Но сердцу не прикажешь. Мне хотелось, чтобы она навсегда I осталась со мной. Я часто думала о том, как буду воспитывать ее и на моих глазах она превратится во взрослую женщину. Мои мечты уносили меня в далекое будущее. Иногда я даже представляла себе маленькие ручки, гораздо меньшие, чем у моей юной подопечной, – ручки детей Эммы, которые тянутся ко мне, чтобы получить свою долю моей любви и заботы.

Почему я так привязалась к ребенку, которого все считают недостойным любви? Что ж, у меня на это были причины, и вы о них скоро узнаете.

Она исчезла, не оставив записки и даже не попрощавшись со мной. Я винила в этом себя саму. Я слишком сильно давила на нее и разрушила то хрупкое доверие, которое с таким трудом было завоевано. Она больше не чувствовала себя в безопасности рядом со мной и предпочла уйти в холодный и опасный мир.

Мысленно я все еще была вместе с ней. Сидя возле камина, я не могла не думать о том, что Эмма, возможно, бредет сейчас сквозь непогоду, голодная и холодная (она, наверное, и позавтракать смогла), ничего не имея за душой. Ложась спать, я молилась о том, чтобы и у нее была крыша над головой в эту ночь. У нее ведь не было друзей, а о жизни она знала не больше чем монах-отшельник, всю свою жизнь проведший в келье. Денег же, которые она взяла у меня, хватит ненадолго.

Что же мне делать? Если я сообщу в полицию и выяснится, что она, как предположила мисс Вилкокс, не в ладах с законом, то у нее могут быть еще большие неприятности. Я не придумала ничего лучше, чем сделать то, что обычно в таких обстоятельствах делают женщины, – села у окна и стала придумывать всевозможные несчастья и беды. Потом я представляла, что все это происходит наяву и в самой гуще всех этих событий находится ребенок, у которого такая же чувствительная душа, как и у меня. Короче говоря, я испытывала все те муки, которые испытывает мать, чей ребенок слишком рано покинул дом, не успев окончательно вырасти и окрепнуть.

Глава 15

Я уже говорила, что у нас с мистером Челфонтом не было детей. Это правда, но я должна вам сказать еще кое-что. Приблизительно через год после смерти моей мамы я почувствовала некое приятное недомогание. Все замужние женщины обычно молят Господа, чтобы он послал им эту счастливую болезнь. Вскоре после этого я уже точно себе представляла, как будет выглядеть мой будущий ребенок. Я была уверена, что это будет девочка – но не миленькое златокудрое создание, о котором обычно мечтают все родители, а серьезный, чуткий, смышленый маленький человечек. Я буду обучать ее всему, что знаю и умею, а она, в свою очередь, будет учить меня. Вспоминая об этом сейчас, должна признаться, что я хотела, чтобы мой будущий ребенок был больше похож на Финча Корнхилла, чем на нас с мистером Челфонтом. Впрочем, наследственность всегда вещь непредсказуемая. Я не только ясно представляла себе, как будет выглядеть мой ребенок (этот образ уже давно хранился в моем сердце), но и была уверена в том, что моя дочь станет мне другом, тем другом, которого я когда-то очень давно потеряла и теперь смогу вновь воссоединиться с ним. Только сейчас, с высоты своих прожитых лет, я, умудренная жизнью женщина, понимаю, что мое состояние в то время было следствием того, что молодая, неопытная и страстная женщина, хранившая в себе всю свою нерастраченную, нежность, наконец обрела надежду, что скоро появится тот единственный человек, которого она сможет любить, не боясь быть осужденной за это, и все богатства своей души она решила отдать этому маленькому человечку.

Альберта же все эти тонкости не особенно занимали. Ему было все равно, родится мальчик или девочка, какого цвета будут у него волосы, будет ли он серьезным или веселым. Он хотел иметь полноценную семью. Муж потакал всем моим капризам и относился ко мне так, как будто я была величайшей драгоценностью на земле, а не просто женщиной, которая носила под сердцем его ребенка. Увидев, что у меня совершенно пропал аппетит, он решил, что мне будет полезно сменить обстановку и подышать свежим горным воздухом. Вспомнив мудрые советы матери, я не перечила ему, и мы отправились в путь, оставив дом на попечение нашей скромной служанки, а в бакалейной лавке должен был управляться подручный моего супруга, который так не нравился мне из-за своей небрежности.

В день нашего отъезда стояла изнуряющая жара. Когда же мы добрались до места, началась самая настоящая гроза. Мы остановились в маленьком, ничем не примечательном отеле, который, как утверждали, располагался в самой высокой точке Англии, и, похоже, по этой же причине и цены здесь были достаточно высокие. При других обстоятельствах я бы настояла, чтобы мы нашли более дешевую гостиницу, но я так устала, что сразу же пошла в свою комнату, а Альберт (заботливо порхавший надо мной, пока я заставляла себя съесть хоть немного супа) отправился в бар в поисках подходящей компании.

И только следующим утром я смогла оценить всю прелесть этого маленького отеля. День (а это было самое начало осени) был чудесным. Солнце стояло низко, и его лучи мягко скользили по поверхности земли. Из окон отеля открывался прекрасный вид на величественные вершины гор. Сначала горы были укутаны легкими облачками, но вскоре они исчезли и все вокруг заиграло мягкими осенними красками. В это утро я чувствовала себя так хорошо, что мне не терпелось прогуляться по окрестностям. Альберт, будучи по натуре человеком обстоятельным и спокойным, объявил, что сначала мы должны хорошо позавтракать, а потом уже наслаждаться красотами природы. Мне было так хорошо, что за завтраком я даже немного поела, чем заслужила огромную похвалу от мужа.


Альберт планировал нанять экипаж для того, чтобы мы могли не спеша добраться до соседнего городка, пообедать там и вернуться в отель.

– О, давай пойдем пешком, – умоляла я. – Я хочу подышать свежим воздухом.

Хозяин отеля сказал, что для того, чтобы насладиться местными красотами, лучше всего совершить прогулку верхом.

– Вам нужно проехать через Баттертабс Пасс, и тогда перед вами откроется необыкновенная панорама, – предложил он.

– А это не опасно? – забеспокоился Альберт. – Мы никогда не ездили верхом.

– О, в этом нет ничего опасного, – заверил нас хозяин. – Джон Кил – опытный проводник, а его лошади очень спокойные и передвигаются медленно, словно черепахи.

Неуклюже взгромоздившись верхом на больших и смирных животных, мы медленно поехали по узкой горной тропе.

– Какой крутой спуск! – воскликнул Альберт. – Это не опасно?

– Вам не стоит волноваться, – заверил нас мистер Кил. – Эти животные привыкли передвигаться с грузом на спине, поэтому им вполне можно доверять. Лошади обладают природным чутьем.

– И все-таки мне бы хотелось, чтобы по обеим сторонам были твердые камни, – пробормотал мой муж.

– Как ни странно, но лошади не любят это ущелье, – признался хозяин. – Я всегда прошу путешественников спешиться, когда мы к нему подходим. Это место как-то нехорошо влияет на животных.

Я была настолько очарована окружающей природой, что даже и не задумывалась над тем, что здесь может таиться какая-то опасность (моя лошадь так медленно переставляла свои копыта, что я могла пересчитать все камни и ветки, попадавшиеся на моем пути). Далеко впереди с шумом неслась по камням бурная река. В том месте, где она впадала в горное озеро, образовывалась густая пена. Возвышающие по обе стороны холмы зачаровывали причудливой игрой тени и света. От этой красоты просто дух захватывало. И я вдруг подумала о том, что должна подарить жизнь новому человеку, чтобы он смог увидеть всю красоту этого мира.

Поглощенная созерцанием окрестных красот, я не заметила, как все вдруг куда-то исчезло. Совершенно неожиданно, во всяком случае, мне так показалось, мы погрузились в кромешную темноту. Объяснение этому было простым: мы въехали в горное ущелье. Высокие каменные стены подходили так близко, а тропа была настолько узкой, что я от страха даже затаила дыхание. Создавалось впечатление, что ты находишься в пасти огромного доисторического животного. Во всем этом было что-то необычное. Казалось, что здесь каждая скала пропитана страхом и отчаянием. Когда наш проводник попросил меня спешиться, его голос был едва слышен. Звуки тут моментально умирали, но при этом скалы издавали какой-то тихий, монотонный звон, скорее похожий на стон.

Меня неожиданно охватил панический ужас. Альберт уже спешился и протянул руку, чтобы помочь мне слезть с лошади. Я поняла, что не смогу передвигаться без посторонней помощи, потому что ноги не держали меня. Тоннель был очень коротким, и я молча ехала, прижавшись к спине лошади, пока снова не увидела яркий свет. Я резко вскинула голову, услышав пронзительный голос Джона Кила. Он приказывал мне спешиться. Я не знаю, что послужило причиной дальнейших событий – то ли мое энергичное движение напугало бедное бессловесное животное, то ли оно почуяло что-то неладное, – но оно вдруг стало неуправляемым. Встав на задние ноги, лошадь начала махать передними копытами, как будто пыталась отогнать от себя что-то. Через секунду я уже лежала на земле. Испуганное животное в жуткой панике снова встало на дыбы и, резко ударив меня копытом, швырнуло на острые камни.

Когда я открыла глаза, то подумала, что все еще нахожусь в горном ущелье, потому что продолжала слышать этот тихий монотонный стон. Потом я поняла, что источником этого стона являюсь я сама. Я испуганно осмотрелась по сторонам и увидела радостное лицо мужа. Рядом с ним был еще какой-то незнакомый джентльмен. Они смотрели на меня с невыразимым состраданием, и вскоре я поняла причину их жалости.

Я потеряла ребенка. Зловещие горы забрали у меня эту маленькую жизнь. Незнакомец, который оказался доктором, объяснил мне, что я получила тяжелую травму и уже не смогу выносить другого ребенка.

Мне дали лекарство, и я снова заснула. Когда я проснулась, то увидела, что ярко сияет солнце и шторы на окнах открыты для того, чтобы я могла насладиться красотой природы. Но я ничего не замечала. Я все еще находилась в том ужасном темном месте, в котором я лишилась последней надежды на счастье. Моя жизнь стала такой же черной и холодной, как это горное ущелье.

Теперь я поверила в то, что каждый человек знает, как выглядит одиночество. Те, кому довелось там побывать, знают, какое это унылое место. Там все время темно и пусто. Жизнь не проникает туда. Там люди становятся похожими на тени. Они пребывают в постоянной тревоге, вокруг них кружатся злые демоны, доводя их до безумия. И никогда этим людям не найти покоя, потому что они постоянно слышат плач, похожий на стон. Это плачет одинокая душа.

Можно ли убежать из этого места? Нет, оттуда нет возврата. Почему я не умерла от горя? По той же причине, что и все остальные люди, которым довелось там оказаться. Я делала то, что обычно делают животные, вынужденные жить в суровых природных условиях. Я медленно шла вперед, едва передвигая ноги, твердо решив найти место, где мне будет тепло и уютно. Но мне казалось, что эта бесплодная пустыня никогда не закончится. Пришло время, и я свила гнездо. Здесь меня будут посещать только приятные мысли, здесь я буду посвящать свое время благородным делам. Здесь у меня будут любимые книги. Сюда ко мне будут приходить друзья. Здесь я устрою камин и посажу сад. Я обустрою все так, чтобы моя душа смогла здесь обрести покой.


Должна признаться, что в одиночку я бы никогда не справилась с этой трудной работой. Приблизительно через три месяца мы снова вернулись в наше жилище, расположенное над магазином (оно казалось мне таким же унылым, как и любое другое место). И тут Альберт нашел лекарство, которое, по его мнению, должно было помочь мне выздороветь.

– Тебе нужно обзавестись своим собственным домом, Бель. Я построю для тебя дом, в котором ты снова обретешь счастье. Я уже подобрал для него прекрасное место. Оно расположено километрах в трех от города. Там растут тенистые деревья и течет ручей. Если ты захочешь посадить сад, то из него можно будет брать воду, – сказал он.

Я ему честно сказала, что это только увеличит наши долги и вряд ли сделает меня счастливой.

– Нет никаких долгов, Бель, – мягко сказал он. – Мало того, мы даже получаем прибыль. Этот год был для нас весьма удачным. Теперь у нас есть счет в банке.

Я так обрадовалась этой новости, что у меня снова появился интерес к жизни.

– Почему же ты раньше не сказал мне об этом? Ты же знаешь, как я беспокоюсь из-за наших долгов, – сказала я.

По его лицу я поняла, что он тоже глубоко переживает наше общее горе.

– Мне казалось, что это не имеет теперь особого значения, – сказал он и накрыл своей рукой мою руку. – Однако деньги смогут нам помочь. И ты скоро убедишься в этом, моя дорогая.

Я думаю, что Альберт затеял это дело еще и потому, что это занятие помогало отвлекаться от грустных мыслей и ему. Как бы там ни было, он взялся за это дело с таким энтузиазмом, с каким обычно брался за все свои рискованные предприятия. И я восхищалась тем, как стойко муж переносит свалившееся на нас горе. В первый раз мне совсем не хотелось ехать на место нового дома, но когда я попала туда, оно мне сразу понравилось. Это был небольшой участок земли на Дирфилд Мур. Половина участка была залита солнечным светом, а вторая его половина пряталась в тени деревьев. Эти большие старые деревья будут защищать дом от ветра. (Я полюбила это место всем сердцем. Отсюда открывался такой же прекрасный вид, как и из церкви города Н-ска, в которую я ходила в детстве. Из нее был отлично виден весь Касл Хил и даже можно было разглядеть вдалеке Блек Хил. Нашими единственными соседями было семейство лис, в их честь я и назвала наш новый дом – Фокс Кло («кло» местные жители называют долину). Что касается дома, то Альберт сказал, что я смогу обустроить его по своему вкусу, хотя у него на этот счет имелись свои соображения, а он терпеть не мог, когда с ним спорили. Впрочем, мне было абсолютно все равно. Я позволила себе сделать только одно замечание.

– Шесть комнат – это непозволительная роскошь для семьи, которая состоит из двух человек и одной служанки, – сказала я.

– Однако подумай о том, какое это произведет впечатление на моих друзей и моих конкурентов, – парировал Альберт. – Главное, Бель, – это создать видимость! Сразу будет ясно, что в этом доме живет преуспевающий человек.

Люди будут толпиться у моих дверей, предлагая мне выгодные сделки. У меня больше не было сил спорить с ним. Кроме того, как показала жизнь, в его теории, правоту которой он всегда упорно отстаивал, было свое рациональное зерно.

Через полгода строительство дома было закончено. В результате получилось солидное строение с большими окнами и массивными кирпичными стенами, которое, казалось, сможет простоять не один век на этих девственных, поросших вереском торфяниках. Наш дом был расположен достаточно далеко от города, и теперь моему мужу, для того чтобы добраться в свою лавку, приходилось ежедневно преодолевать пешком расстояние почти в шесть с половиной километров. Но, будучи оптимистом по натуре, он и из этих своих прогулок извлекал определенную пользу. По дороге он знакомился с людьми, а каждого нового человека он всегда рассматривал как своего потенциального покупателя или поставщика. Из нашей прежней квартиры, располагавшейся над его бакалейной лавкой, он сделал склад, и это позволило ему расширить предприятие. Я теперь стала хозяйкой большого (но почти пустого) дома.

Поначалу мое новое жилище меня совсем не радовало. Все эти темные панели создавали какую-то тяжелую, гнетущую атмосферу. Дом казался мрачным и пустым, а у меня не было ни желания, ни сил заняться его обустройством.

– Найми еще одного слугу, – сказал Альберт, – или даже двух. Теперь мы можем себе это позволить.

И вскоре у нас появились экономка и повар. Вся прислуга добросовестно трудилась, выполняя разнообразную работу по дому. Повар готовил умопомрачительные обеды, а мне по-прежнему ничего не хотелось есть.

– Займись чем-нибудь, Бель, – настаивал Альберт. – Подбери, например, мебель. Ты можешь обставить здесь все по своему вкусу.

– Без детей большой дом всегда будет казаться пустым, – сказала я.

– Так сделай так, чтобы в этом доме появились дети, – ответил он.

– О Альберт, не будь таким жестоким. Где я их тебе найду?

Он нетерпеливо вздохнул:

– Ты, наверное, забыла, что у тебя есть трое младших сестер? Может быть, они согласятся жить вместе с нами в этом прекрасном доме?

Я изумленно посмотрела на него:

– И ты готов взять на себя заботу обо всей моей семье?

Мистер Челфонт кивнул:

– Дражайшая женушка, я уже давным-давно делаю это. Мне будет намного легче и дешевле, если все мы будем жить под одной крышей. Займись этим, дитя мое. Напиши своему отцу, что теперь в нашем доме хватит места для всех.

Не знаю, что в этот момент отразилось на моем лице, но он вдруг засмеялся:

– Дорогая Бель, в этот самый момент я бы даже мог поклясться, что нравлюсь тебе.

– Конечно, сэр, – смущенно пробормотала я.

– Уволь меня от этого твоего «конечно». Я прекрасно знаю, что я не тот человек, за которого тебе хотелось бы выйти замуж. Тебе хотелось иметь молодого, красивого и утонченного мужа. Однако любая женщина может со временем полюбить своего супруга, если он к ней хорошо относится. Я в этом не сомневаюсь! Я пообещал твоему отцу, что стану достойным твоей любви. Я знаю, что мне особенно нечего тебе предложить, но все, что у меня есть, – это твое.

Я отвернулась, чтобы он не увидел моих слез. Я всегда считала своего мужа человеком практичным и расчетливым, однако его безграничная доброта тронула меня до глубины души.

Этот огромный дом впитывал в себя часть его доброты. Хотя я все еще оплакивала потерю своего ребенка, но вскоре мысли об этом отошли на второй план. Мои сестры остались без матери, а отец был уставшим и измученным жизнью человеком. С тех пор как они переселились в наш дом, я посвятила свою жизнь заботам о них. Альберт, похоже, ничего не имел против этого. Он относился к моим сестрам так, как относился бы к своим собственным детям, и они просто обожали его. Он всегда с радостью играл с ними и никогда не делал замечаний, когда на дорогом деревянном полу или красивой мебели замечал следы их грязных ботинок или липких рук. Мой отец всегда любил его и считал человеком честным и простым. Они подолгу и с удовольствием беседовали, обсуждая деловые вопросы.

Так я стала счастливой и любящей женой для человека, которого раньше считала не совсем достойным себя. Я даже полюбила все его маленькие причуды и странности (но у него все же хватало мудрости, и в самых ответственных делах он всегда следовал моим советам). Со временем он стал казаться мне таким же милым и уютным, как мои любимые домашние тапочки. Его простодушная болтовня напоминала тихое урчание ручейка. Теперь я знала, что только с годами мы начинаем осознавать, насколько мудры все эти прописные истины, которые в молодости кажутся нам жестокими и отвратительными.

Что же касается этого странного союза двух разнополых людей, который мы называем браком, то я, как и многие другие женщины, с годами стала считать себя знатоком этом вопросе. Привычка, привязанность и преданность – вот что составляет его прочную ткань. Ну а страсть – это только вышивка, украшение на этой ткани. Требуется огромная доля здравого смысла, недюжинные организаторские способности и достаточная смелость для того, чтобы этот союз не распался, поэтому скрепить его может скорее глубочайшая любовь и нежность, чем самая сильная страсть, которая, как известно, быстро проходит.

Думаю, что для сложного организма брачного союза больше подходит умеренный климат, а в условиях знойных тропических страстей он может просто задохнуться. Всепоглощающая страсть, объединяющая супругов в одно целое, вытесняет из их сердец любовь к родным и друзьям, сострадание к плачущим детям, хромым собакам и бездомным кошкам, которые приходят к порогу их дома, чтобы погреться у очага.

Жизненная мудрость говорит о том, что страсть не может согреть. Она может только сжечь дотла. Любил ли меня Финч так же сильно, как любила его я? Если любил, тогда почему же он не разыскал меня? А те счастливцы, чьи признания в вечной любви нашли отклик в сердцах любимых ими людей, как долго могут жить их чувства? Может ли их любовь длиться так же долго, как и их семейный союз? Если любовь уходит, то что же тогда остается? Безразличие? Отвращение? Я позволю себе усомниться в том, что мужчина способен хранить свои чувства вечно. Что же касается женщины, то помоги ей, Господи, перенести эту муку – жить дальше, сохранив в сердце свою страстную любовь, человеком, чьи чувства уже угасли.

Надеюсь, что мне удалось вас в этом убедить. Или я очень хотела убедить в этом саму себя? Очень скоро мы это выясним.

С тех пор как к нам переехала моя семья, у меня уже не было времени на то, чтобы пребывать в мечтательной задумчивости или изводить себя сентиментальной жалостью к себе самой. Теперь у меня был настоящий дом и настоящая семья, и я всю себя без остатка посвятила домашним заботам и хлопотам. Время от времени я выглядывала из своего убежища и радовалась тому, что оно простирается так далеко, насколько может видеть глаз. Мой дом был теплым и надежным, а сад – тихим и уединенным. Окруженная всеми этими благами, я никогда не осмеливалась уезжать далеко от своего дома, потому что наконец поняла, что мне нужно в этой жизни. Мне нужен был покой.

Однако все наши печали живут вместе с нами. Мои печали надежно прятались до тех пор, пока дом был полон людей, а потом они осторожно выползли из своего убежища. Мои сестры получили хорошее образование, за которое, конечно же, заплатил мистер Челфонт, вышли замуж и покинули наш дом. Мой отец прожил со мной приблизительно десять лет до того, как не стало моего мужа, и еще пять лет после его смерти.

Альберт умер, выполняя благое дело. Как-то раз холодной зимней ночью в наш дом постучал сосед с больным ребенком на руках. Мой муж сам лежал в постели – у него был сильный грипп. Но, тем не менее, он настоял на том, что сам отвезет этого ребенка в больницу на своей двуколке. Такой уж он был человек. Это доброе дело закончилось тем, что он заболел воспалением легких. Альберт всегда был крепким и бодрым человеком, и я была уверена, что он сможет побороть болезнь. Однако на сей раз он предстал перед самым суровым судьей: перед ним ему нужно будет держать ответ за каждый свой шаг. В поразительно короткое время мой муж, этот могучий источник жизненной энергии, иссяк. Альберт испустил короткий вздох и похлопал меня по руке. Он даже не мог говорить, чтобы попрощаться со мной. Я держала его за руку до тех пор, пока она не стала мертвенно-холодной. Я не могла поверить в то, что ветер и снег могут превратить крепкого и выносливого бакалейщика лишь в смутное воспоминание, а меня – в добровольную отшельницу.

Но давайте посмотрим на все это спокойно и беспристрастно. Вмешались силы небесные, и жизнь, такая бурная жизнь моего мужа прекратилась. Мои мечты развеялись как дым. Конечно, мои юношеские надежды на счастье были вдребезги разбиты известием о смерти Финча, но все-таки я (естественно, после того как закончится мой траур) еще надеялась на то, что в будущем смогу быть счастливой. И вот новый удар судьбы. И этот удар называется горем.

Мы с Альбертом свили свое гнездо, вырастили наших птенцов и многому друг у друга научились. Мы утешали друг друга в горе. Он любил меня терпеливо и снисходительно, и любовь эта не знала границ. Человек, которого я когда-то считала простым и ничем не примечательным, оказался одним из самых лучших созданий господних. Он всегда радовался жизни и этой своей радостью заражал других. На улице, уже после его смерти, меня часто останавливали бедные люди и рассказывали о том, что в трудные для них времена он даже прощал им долги. Я еще долго оглядывалась по сторонам, как бы ища его поддержки и одобрения, пока наконец не поняла, что лишилась их навсегда. В свое время я долго не могла привыкнуть к тому, что стала женой, но намного дольше я привыкала к этому ужасному слову – вдова.

Мой дом снова опустел, и ко мне вернулись все мои прежние печали. Самой горькой из них, конечно, было воспоминание о нашем с Альбертом ребенке, который так и не появился на этот свет.

Теперь вы понимаете, какие радостные надежды возродились во мне, когда у меня поселился (пусть даже на очень короткое время) этот странный и не по годам серьезный маленький подкидыш, который совершенно неожиданно появился в моем доме и так же неожиданно исчез, словно растворился в морозном зимнем воздухе.

Глава 16

Однако твердые тела, как известно, не растворяются в воздухе. Хрупкая маленькая девочка упорно шла по направлению к Фашиа Лодж. Она остановилась возле церкви, чтобы вознести молитву Господу, а потом прошла на кладбище, где остановилась возле одной из могил, чтобы поговорить с тем, кто в ней покоился.

– Вы были простым человеком, Альберт Челфонт. Наверное, я могла бы поговорить с вами. Вы были отцом чужим детям. Вы могли бы и мне стать отцом, – произнесла она. Несмотря на странные обстоятельства ее жизни, она, как и все дети, хотела иметь отца, мать и дом – надежный фундамент своей будущей взрослой жизни.

Если бы тот, к кому она обращалась, мог бы ей ответить, то он, наверное, сказал бы следующее: «Иди домой, девочка. Тебе нужно попарить ноги в горчице». Или он мог бы сказать: «Дорогу осилит идущий». Вот и она, несмотря ни на что, продолжила свой путь. Подойдя к школе, она немного постояла, положив руку на ворота. Ах, если бы то небольшое послание, которое она несла, могло бы избавить ее от прошлого! Если бы кто-нибудь увидел ее в этот момент, то непременно запомнил бы ее встревоженное лицо и тот глубокий вздох, который она испустила, прежде чем снова пуститься в путь. Она медленно брела, пока наконец не вышла на дорогу, ведущую из города.

Даже ее крылатые спутники-птицы не смогли бы отличить эту маленькую фигурку на фоне зимней природы – коричнево-зеленое пятнышко, зимний листочек, унесенный ветром. Не было слышно ни шороха шагов, ни скрипа попутной телеги – она была совершенно одна. Все остальные люди наслаждались отдыхом и приятным обществом в своих домах. Даже природа казалась одинокой и брошенной. Поля, как будто стыдясь наготы, повернули свои ощетинившиеся спины к дороге. Слышно было только жалобное блеяние овец. Но у этих овец все же имелся хозяин, и они могли надеяться на то, что весной все возродится вновь. Где же ей следует искать обновления? С каждым шагом она все сильнее и сильнее ощущала свою потерю. Ведь она еще совсем ребенок. Ей нужна материнская любовь и отцовская забота. Она была слишком юна и слаба, и эта независимость была ей совершенно не нужна. Доброе слово, ласковое прикосновение казались ей дыханием небес. Сейчас же ее безжалостно обдувал своим морозным дыханием резкий зимний ветер. У нее дрожали ноги, и каждый шаг давался ей с неимоверным трудом. И все-таки она продолжала идти так быстро, как только позволяла ей природная стихия. Она не знала, как долго ей еще придется идти до железнодорожной станции, не знала она и расписания поездов, но ей хотелось поскорее попасть в теплый зал ожидания и укрыться там от холода. Как только она пустилась в этот далекий путь, небо сразу нахмурилось, стало свинцово-серым и посыпались маленькие колючие градинки. Они больно били ее по лицу, и ей пришлось поднять воротник.

Для того чтобы эта ужасная непогода не так сильно досаждала ей, она решила укрыться в лесу. Девочка шла параллельно дороге и пыталась как-то упорядочить те разрозненные события и факты, которые помнила. Она, например, помнила, что, прежде чем добраться в Дирфилд, они ехали о шумным улицам какого-то города. Она спросила, как называется этот город, и ей ответили. Их экипаж (он был закрытым, в таком обычно ездили только богатые пассажиры) двигался по узкому и грязному переулку. На углу стояли две молодые женщины в потрепанных бальных платьях. «Бедные девушки, им, должно быть, холодно», – пробормотала она, и ее спутник ответил, что холод для них еще не самое большое несчастье. Она не понимала, почему никто даже не пытался им помочь.

Она так усердно пыталась все вспомнить, что у нее начала болеть голова. В лесу было очень темно, и она решила вернуться на дорогу. Она бросалась из стороны в сторону, пытаясь найти дорогу, при этом ее одежда цеплялась за густые ветки деревьев. Сердце девочки учащенно билось, и она тихо и печально всхлипывала. Прошло не меньше часа, пока ей снова удалось выбраться на дорогу, которая теперь была покрыта жидкой грязью.

Она не прошла и половины своего пути, когда почувствовала, что почти совсем выбилась из сил. Ее пальто намокло и стало непомерно тяжелым. Она на несколько минут опустилась на мокрую землю. Ей нужно было отдохнуть. Затем девочка вновь отправилась в путь, еле передвигая ноги, пока наконец не увидела вдали, на пригорке, очертания какого-то дома, из трубы которого поднималась слабая струйка дыма. Эта полуразвалившаяся лачуга принадлежала Эли Хэрсту, который вел отшельнический образ жизни и зарабатывал браконьерством. Помогал ему в этом грозный охотничий пес по кличке Демон.

«Должно быть, здесь живут бедные люди, – подумала Эмма. – Я не буду просить у них хлеба, только попрошу, чтобы они пустили меня в дом». Внутри дома было темно и мрачно. Похоже, что его освещал только слабо горящий очаг. В тусклом мерцании огня она пыталась понять, что за люди здесь обитают, когда перед ее глазами возникло леденящее душу зрелище. Буквально в нескольких сантиметрах от своего лица она увидела красные челюсти с огромными зубами, по которым текла слюна. Их громкий лязг сопровождался зловещим воем. Она увидела маленькие злые и голодные глазки и огромную лохматую морду. Девочка закричала от страха и отступила назад.

Охотничий пес – а это была собака браконьера – остался на месте, и она поняла, что он посажен на крепкую цепь, которая не давала ему свободы, но в то же время позволяла не впускать в дом посторонних. Когда Эмма немного успокоилась, ей стало жаль пса. Ведь его специально держали полуголодным, чтобы он был злым. Пес начал громко лаять, прыгать и рваться с цепи, при этом слышался громкий металлический лязг и бряцание. Сквозь весь этот шум она различила звук, от которого у нее кровь застыла в жилах. Это был смех, напоминающий сухой, отвратительный скрежет. Что же это был за человек, которого так развеселило то, что она испугалась этого несчастного голодного создания? Всмотревшись в темноту, Эмма увидела, что из дома вышел мужчина и нацелил на нее ружье.

– Похоже, что тебе еще не удалось поужинать, Демон? – произнес он и снова засмеялся. – Я должен подстрелить ее для тебя. Ты быстро управишься с этим мешком костей.

– Сэр! – произнесла Эмма, пытаясь говорить спокойно. – Я не хотела причинить вам беспокойство. Я просто искала место, где можно переждать непогоду. Не могли бы вы впустить меня в дом? Я только немного отдохну и продолжу свой путь.

– Будьте уверены, мисс, – сказал он и, опустив ружье, снова издал этот протяжный дребезжащий звук, отдаленно напоминавший смех, – если вы будете продолжать в том же духе, то скоро успокоитесь навечно.

– Я пришла как друг.

– У меня никогда не было друзей, – сказал он. – Я прожил такую долгую жизнь потому, что каждое живое существо, включая и этого пса, считал своим врагом. Я даю вам десять секунд, а потом буду стрелять. И с удовольствием посмотрю, как вы будете прыгать, словно кролик, перед тем как упасть замертво.

Его голос был холодным и враждебным. И это его полнейшее безразличие убедило ее в том, что он не шутит. Она повернулась и побежала. Она почти не видела дороги и, не успев добежать до подножия пригорка, споткнулась и упала. Некоторое время Эмма лежала неподвижно, а потом посмотрела вверх. Дома уже не было видно. Казалось, что исчез даже слабый огонек, горевший в его очаге. Хозяина дома тоже не было видно. А дождь тем временем шел сплошной стеной, и было так темно, что даже если бы поблизости был еще какой-нибудь дом, то она все равно не смогла бы его разглядеть. Девочка осторожно пробралась к дому, но уже с другой стороны. Сейчас она уже вообще ничего не видела и двигалась на ощупь, и тут перед ней, словно скоростной поезд из тоннеля, возник пес. Она почувствовала на своем лице его горячее дыхание и снова увидела прямо перед собой его огромные клыки. Она посмотрела в сторону дома, но, похоже, его хозяин скрылся внутри своего жилища. На этот раз Эмма не отступила. Ей почему-то уже было не страшно. Она осталась стоять на том же самом месте и прошептала прямо в открытую пасть собаки:

– Не бойся, мой маленький брат. Я просто твой друг, а ты – мой.

Пес немного отступил назад и дружелюбно заскулил. Эмма осмелилась протянуть руку и погладить его по лохматой гриве. К ее удивлению, животное заскулило и наклонило голову. Она гладила пса до тех пор, пока он не успокоился, а потом прижалась лицом к его шевелюре. Как же было спокойно рядом с этим лохматым созданием! Животное вздохнуло и легло возле стены дома, а Эмма, свернувшись калачиком, прижалась к этому теплому клубку шерсти. Почему она назвала пса маленьким братом? И почему она его не боится? Его кто угодно мог бы испугаться. Какая-то потерянная частичка ее души помнила, что по своей природе собаки добрее людей. Как же было интересно узнать, что эта часть ее души не потерялась вместе со всеми прежними воспоминаниями. Постепенно дождь прекратился, а ей было тепло и уютно рядом с этим с виду суровым, а на самом деле добрым и ласковым животным. Она даже заснула. Проснувшись утром, она обнаружила, что ее голова лежит под большой, лохматой собачьей мордой. Эмма села, потом погладила пса, и он в знак благодарности облизал ей лицо. Девочка подумала, что, похоже, каждый из их очень странной пары почувствовал, как же это хорошо, когда рядом находится еще одно живое существо.

Из дома донесся какой-то шум, и она спряталась за стеной. Появился хозяин собаки, в руках у него была миска, в которой находились какие-то скудные куски.

– Вот твой обед, Демон, – сказал браконьер и засмеялся. Он постучал миской, заставив собаку дернуться на цепи, а потом поставил миску так, чтобы животное не смогло ее достать. Пес жалобно заскулил. Когда Эли Хэрсту надоела его жестокая игра, то он, спотыкаясь, пошел обратно в дом. Эмма осторожно вышла из своего укрытия и поставила миску с едой перед голодным псом. Но животное не притронулось к еде, а только попятилось назад и взволнованно смотрело на девочку.

– Ешь, мой друг, – сказала Эмма, ласково потрепав собаку по голове для того, чтобы подбодрить ее. – Не бойся.

Демон склонился над миской, но потом снова поднял голову и вопросительно посмотрел на нее.

– О мой дорогой! – воскликнула Эмма. – Ты хочешь, чтобы я поела первой. Но даже когда я очень голодна, как сейчас, например, я все равно ем очень мало. У меня в кармане лежат деньги. Я свободна. Этой же еды ровно столько, чтобы ты не умер с голоду, и она принадлежит тебе.

Она говорила и одновременно гладила пса, чтобы успокоить его. Эмма поняла, что животное больше истосковалось по ласке, чем по еде, и только когда она отошла от пса, он подполз к миске и жадно расправился с ее содержимым за несколько глотков.

Девочка снова пустилась в путь. Теперь она чувствовала себя более легко и уверенно. Солнце светило еле-еле.

– У меня в кармане есть деньги. Я свободна, – повторила она себе самой, пройдя через шлагбаум и заплатив пошлину.

Приблизительно километра через полтора ей на глаза попалась гостиница «Три сестры». Она тщательно почистила свою одежду и заказала завтрак. Выпив несколько чашек крепкого чая, она снова продолжила свой путь. Еще километра через полтора Эмма попала на железнодорожную станцию, купила там билет в один конец, потом села у огня, чтобы высушить одежду, и стала ждать поезда.

Глава 17

Прошли рождественские праздники. Праздничные украшения снова спрятали в шкафы, а кое-что сожгли за ненадобностью. В магазинах разобрали праздничные витрины и возобновили торговлю. Прекратились праздничные приемы и званые обеды, и жизнь вошла в обычное русло. Сестры Вилкокс снова открыли двери своей школы, и к ним опять вернулись две их маленькие ученицы для того, чтобы продолжить свое образование (третья девочка провела этот праздник в школе, тоскливо и нудно в полном одиночестве). Мистер Эллин вернулся из города М. Впервые за все время нашего знакомства визит этого, похожего на хамелеона, джентльмена не доставил мне никакого удовольствия, потому что мне предстояло сообщить ему о том, что я не уберегла тот драгоценный объект, который он доверил моим заботам. Я рассказала ему все, как было, подчеркнув, что во всем случившемся виновата сама.

– Мне не следовало устраивать ей это испытание. Тем самым я причинила ей страдание и внесла еще большую смуту в ее израненную душу, – сказала я.

– Однако она взяла ваши деньги, – сказал он и надолго задумался. – Вам нужно обратиться в полицию, – решительно предложил он.

– Но зачем? – удивленно спросила я. Его совет привел меня в смятение. – Из-за того, что пропали деньги?

– Конечно нет. Она может попасть в беду. Настало время прекратить эти игры в детективов-любителей.

Я, как всегда, оценила его разумный совет, но мне стало интересно, а не послышалось ли мне, что он произнес это не вполне искренне.

Мы решили составить заявление в полицию. Но о чем, собственно, нам следует заявить? Мы не знали ни полного имени Эммы, ни ее домашнего адреса. У нас даже не было никакого изображения этой юной особы – ни медальона с ее портретом, ни дагеротипа.

Кроме того, как нам любезно сообщил констебль, ее местонахождение нас совершенно не должно было волновать. Эта девочка не является нашей родственницей. Она уже достаточно взрослая и может работать. Она даже может выйти замуж. К тому же ему было совершенно непонятно, зачем уважаемым людям нужна эта маленькая негодница, которую уже разыскивает полиция.

– Что вы имеете в виду? – спросила я, и у меня даже сердце замерло в груди.

– Девочку, которая по описанию очень похожа на нее, обвиняют в воровстве.

– Кто обвиняет?

Он назвал имена обвинителей и обвиняемой.

– Они назвали ее Матильдой Фитцгиббон, но предупредили о том, что это имя вымышленное. Вне всякого сомнения, речь идет об одной и той же юной негодяйке.

Это замечание разозлило всегда спокойного и благодушно настороженного мистера Эллина.

– Вы сказали, что она – преступница. Тогда почему же вы ее не ищете, эту опасную злодейку?

Констебль пожал плечами:

– Наша нация изобилует мерзкими и безнравственными уродцами. Они похожи на полчища крыс – так же многочисленны и неуловимы. Зачем их ловить? Их может найти только

смерть. Искать по всей стране одного несовершеннолетнего подкидыша – это все равно что искать иголку в стоге сена.

Мы попросили вызвать представителей пострадавшей стороны. Они явились все трое и говорили одновременно и так громко, что нам стало казаться, будто мы слышим крики голодных морских птиц, парящих над водой в поисках пищи.

– Вы понимаете, брошь по форме напоминала звезду. Это очень необычная вещица.

– И очень ценная! Сказать вам, сколько она стоит?

– Нет необходимости говорить ей об этом. Можешь мне поверить, что она хорошо это знает.

Мистер Эллин попросил сестер Вилкокс не кричать всем вместе, а говорить по очереди.

Мисс Мейбл рассказала, что в канун Нового года они собирались навестить мистера Гловера, владельца лавки и отца четверых дочерей. Они хотели убедить его в том, чтобы он отдал двух своих старших девочек в их школу. Сестры Вилкокс желали произвести на него хорошее впечатление и поэтому собирались надеть свои лучшие платья, а в доме у Гловера играть на пианино и обильно приправлять свою речь французскими фразами. Короче говоря, они должны были продемонстрировать, какое прекрасное образование смогут получить сестры Гловер в их школе. Мисс Люси и мисс Аделаида надели свои самые яркие платья, а мисс Мейбл специально облачилась в платье из алого бархата, чтобы продемонстрировать красоту единственного принадлежавшего сестрам ювелирного украшения. Это была брошь в форме звезды. В центре ее располагался рубин, а лучи этой звезды были украшены маленькими жемчужинами и бриллиантами. Эта прелестная вещица когда-то принадлежала их бабушке и досталась в наследство сразу всем троим. Сестры носили ее по очереди.

Мисс Люси и мисс Аделаида как раз украшали свои платья бантиками и накладными рукавами, когда мисс Мейбл обнаружила пропажу. Она сидела за туалетным столиком и держала в руках черную шкатулочку, в которой обычно хранилась их брошь-звезда. Сейчас она была пуста.

Сестры на всякий случай тщательно обыскали весь дом, хотя понимали, что вещица украдена, так как она всегда хранилась именно в этой шкатулке. Хуже всего, что они знали, кто это сделал.

Этот день был просто ужасным. Они явились к мистеру Гловеру в таких расстроенных чувствах, что он посчитал их тремя несчастными неврастеничками и поклялся, что отдаст своих дочерей только в ту школу, которой управляют замужние дамы. На следующий день три сестры, заливаясь слезами, пришли в полицию и сообщили о краже.

– Что вы думаете об этом, мистер Эллин? – спросила я, когда мы вернулись ко мне домой после посещения полицейского участка.

Обычно он ухитрялся во всем находить забавные моменты (и каждый вечер у нас был спектакль театра одного актера), но сейчас ему было совсем не до веселья.

– Миссис Челфонт, эта девочка брала вещи, которые ей не принадлежат. Сначала эту брошь, потом деньги. Возможно даже, что все те вещи, которые она носила, тоже были украдены, – сказал он.

Он рассказал мне о своем расследовании и о том, что услышал от приходского священника мистера Доллана.

– Вы действительно поверили тому, что сказал этот странный человек? Он просто не может быть объективным судьей.

Он вздохнул:

– Невозможно не верить фактам. Против нее возбуждено уголовное дело. Ее разыскивает полиция.

– А как же ваше собственное мнение? Вы же общались с ней, и она вам понравилась.

– Что касается особ женского пола, то я могу и ошибаться, – сказал он с такой легкостью, которая совершенно не сочеталась с грустным выражением его лица.

– И вы готовы отказаться от своей прежней версии о том, что она является жертвой своего бесчестного опекуна?

– Ни в коем случае, – заверил он меня. – Мое расследование еще не закончено. Думаю, что сейчас она нужна мне больше, чем кому-либо другому. Теперь она уже не кажется мне воздушным эльфом, так как в ней открылось столько новых качеств, которыми обладают лишь земные существа.

– Мне бы хотелось, чтобы она все-таки была человеком, а не бесплотным видением.

– И все же вы осмотрите ваш дом: не пропало ли и у вас что-либо из вещей? – посоветовал он.

Я сделала то, о чем он просил, хотя и без особого энтузиазма. Как ни странно, но я вынуждена была сообщить о том, что все мои вещи находились на месте. В моем доме не стало только одной ценной вещи – самой маленькой девочки.

Глава 18

Не успела Эмма войти в вагон, как один из ее попутчиков сразу же с ней заговорил. Она как раз в этот момент пересчитывала деньги и была очень обеспокоена тем, сколько ей пришлось уже потратить. Путешествие на поезде действительно дорогое удовольствие. Вначале у нее была одна гинея и одна крона, а сейчас осталась только одна пятишиллинговая монета и горстка мелочи.

– Сколько же денег сжимает эта маленькая ручка? – спросил ее попутчик. – Ну-ка покажи мне.

– Не покажу, сэр, – сказала она и, отвернувшись, посмотрела в окно. Поезд уже отъехал от станции, и пейзаж за окном сменился.

– Очень мудро с твоей стороны. Никому не показывай свои деньги, – сказал он. У него был какой-то своеобразный акцент, придававший словам мягкость, поэтому было трудно понять, что он говорит, – а то к тебе может пристать какой-нибудь мошенник.

Это замечание ее так удивило, что она повернулась к своему докучливому попутчику и обнаружила, что рядом с ней сидит маленький человек с невероятно большим чемоданом. Эмма подумала, что теперь он, наверное, оставит ее в покое – ведь он увидел ее лицо, а она знала, что обычно ее мрачное и подозрительное выражение лица отпугивало от нее людей.

Но, к ее удивлению, этот человек улыбнулся и протянул ей руку.

– Артур Каррен, – представился он. – А сейчас спрячь свои деньги. Спрячь их, пока я наблюдаю за тобой.

Эмма не сдержалась и улыбнулась:

– Но сэр, это просто нелепо.

– И все-таки, мисс, – спокойно сказал он, – это довольно оскорбительное замечание. Хорошо, пусть вы не желаете показать мне свое сокровище, но не хотите ли взглянуть на то, что имеется у меня?

– Я очень устала, сэр, – взмолилась она. – Мне хотелось бы побыть одной.

– Как вы думаете, что у меня в чемодане?

Она вздрогнула от страха, подумав о том, что этот чемодан такой большой, что в него запросто можно поместить даже труп.

– Мне это совсем не интересно.

– Не может быть! – воскликнул он и взмахнул рукой. Затем он мгновенно открыл крышку чемодана. – А что вы теперь скажете?

Эмма не знала, что и подумать. Она решила, что ее попутчик, очевидно, сумасшедший, которому кажется, что его чемодан доверху набит всякими удивительными вещами.

– Он пустой, – произнесла она.

– Конечно! – радостно подтвердил он. – А знаете ли вы, почему он пустой?

– Откуда же мне знать?

– Потому что я продал все эти удивительные вещи. Все до одной. Я – разносчик и торгую товарами в розницу. Каких только товаров у меня не бывает – ленты, пуговицы, пояса, головные уборы, одежда, ткани, обувь и зонтики. Я покупаю товары в Лондоне, а потом продаю их в сельской местности. Иногда же поступаю наоборот – покупаю товары в деревне и продаю их в городе, но в основном я торгую в сельской местности. А знаете ли вы, юная леди, почему мне удалось распродать все до единой вещицы?

Она покачала головой.

– Потому что сейчас Рождество. В это время люди покупают все, что угодно. С ремнем и кепкой в придачу они могут купить даже живую крысу. Не хотите пообедать со мной? – сказал он и вытащил из кармана бутылку пива и пакет с хлебом и сыром. – Как насчет этого? Угощение, достойное короля! Как вы думаете, что я хочу вам сказать? Вот смотрите, я приехал сюда, не имея даже гроша ломаного за душой. И как вы думаете, чего мне удалось добиться?

Видя, как он взволнован, Эмма подумала, что сейчас он признается в том, что ему удалось найти место лакея в Букингемском дворце.

– Работный дом! – радостно воскликнул он.

– Работный дом? Но ведь все боятся идти туда работать!

– Есть люди, которые скорее умрут с голоду, чем пойдут в работный дом. Что же касается меня, то я скорее пойду в работный дом, чем буду умирать с голоду. Там тебя обеспечивают ночлегом и едой, пусть даже очень скудной. Но ты можешь постепенно стать на ноги и начать свое дело.

– Но разве можно начать свое дело, не имея денег? – удивилась Эмма. – У вас, наверное, были деньги.

– Да, но всего лишь жалкие гроши.

– И как же, сэр, вам удалось получить эти деньги?

– А как вы думаете? – спросил он, нетерпеливо качая головой. – Конечно же, я их украл.

– Так вы вор! – воскликнула она. – И вы посмели просить меня, чтобы я показала вам свои деньги? Вы гордитесь тем, что вы бесчестный человек?

– Если бы я был честным человеком, то давно был бы уже мертв. А если бы я был трупом, то наверняка был бы очень скромным, потому что мне нечем было бы гордиться.

– Некоторые предпочитают скорее умереть, чем стать бесчестным человеком, – заявила Эмма.

– Умирающему от голода человеку особенно нечем гордиться, – сказал он. – Жизнь в нищете губительна для души человека, – сказал он и запел какую-то грустную песню. У него был приятный голос, хотя не все слова он выговаривал четко. – Вам нравится эта песня? – спросил он. – Хотите, я вам еще что-нибудь спою? – предложил он. Глядя на его молодое, но уже морщинистое лицо, она подумала, что у него, должно быть, очень обширный репертуар. И Эмма закрыла глаза, чтобы прекратить этот концерт.

Артур Каррен продолжал рассказывать свои истории, причем все они были какими-то странными. Сначала она слушала его, но потом заснула. Когда же она проснулась, в вагоне уже никого не было. Жаль, что она осталась одна, ведь в компании этого чудаковатого иностранца время бежало как-то незаметно. Потом она вдруг с ужасом вспомнила о деньгах и засунула руку в карман, чтобы убедиться в том, что они в целости и сохранности.

Выйдя на платформу, она сразу же почувствовала странный запах. Это была какая-то жуткая смесь – запах бензина и железа смешивался с гнетущим зловонием, источаемым грязными людскими телами, и, как ни странно, с аппетитным запахом кухни. Задыхаясь от этой вони, она хватала ртом воздух, чтобы восстановить дыхание, и тут ее оглушил невероятный шум: скрежет колес и гудки поездов, громкие крики носильщиков сливались с оглушающими воплями уличных торговцев и пронзительными жалобами попрошаек и нищих. Железнодорожная станция поразила ее своими огромными размерами. Здесь царила невероятная суета, однако каждый был занят своим делом. Она же никак не могла решить, что ей теперь предпринять. Наверное, ей следует нанять кеб и попросить, чтобы ее отвезли в какой-нибудь ночлежный дом. Интересно, как долго туда придется ехать и сколько это будет стоить? Если извозчик затребует все ее деньги, то придется заплатить. У нее закружилась голова. Так всегда происходило, когда она обдумывала какое-то сложное дело. Она огляделась вокруг, пытаясь найти какого-нибудь внушающего доверие человека. Но кто в этой суетливой и шумной толпе мог обратить внимание на такую, как она? К своему удивлению, она заметила, что на нее смотрит какая-то женщина. У нее была приятная внешность, неяркая, но изысканная одежда.

И тут она услышала знакомый голос.

– Маленькая леди! – позвал ее Артур Каррен. – Неужели вас никто не встречает? Тогда я позабочусь о вас, – сказал он.

Эмма немного успокоилась, увидев его радостное лицо. Она вспомнила те странные истории, которые он ей рассказывал. Он говорил ей, что собирался сколотить состояние, устроившись работать на выставку мировых сокровищ и достижений промышленности. Все это будет выставлено в стеклянном доме. Когда же Эмма спросила у него, какой глупец согласится выставить сокровища в доме, построенном из стекла, куда любой вор может пробраться без особого труда, то он ответил, что эта идея принадлежит одному иностранцу, женатому на маленькой богатой женщине, которая украшает свою голову бриллиантами. Артур утверждал, что недавно вернулся из родной Ирландии, где миллионы людей умирают от голода, потому что у них нет картошки. Судя по всему, его очень огорчал этот факт. Нет, она не должна никому доверять, а особенно этому вороватому ирландскому торговцу. И она пошла прочь, преследуемая Артуром.

– Маленькая леди! Если у вас не останется даже корочки хлеба и вам совсем нечего будет есть, приходите на Петти-коут Лейн. Там живут добрые евреи, и они поделятся с вами хлебом, который не доедят их дети.

– Благодарю вас, – сказала она. – Но я не одна.

– О-о, это неправда! А если вы окажетесь в работном доме, то держитесь ирландцев. В их головах частенько полным-полно вшей, но они не так порочны и безнравственны, как англичане.

Эмма убежала от него и подошла к даме, которая внимательно смотрела на нее.

– Марджори Хэммонд, – представилась дама, протянув ей руку в перчатке. – Я наблюдала за вами. Вы показались мне такой одинокой.

Вначале Эмма решила, что во всем будет полагаться только на собственные силы, но сейчас она настолько устала и была так испугана, что ей показалось, будто бы эту добрую женщину ей послало Провидение.


– Благодарю вас, – пробормотала она. – Я ищу какое-нибудь жилье.

– Ничего не бойся, – произнесла женщина мягким низким голосом. – Я из христианской общины. Моя работа заключается в том, чтобы встречать юных девушек, которые путешествуют в одиночку. У тебя есть какой-нибудь багаж?

– У меня ничего нет.

– Несчастное дитя. У тебя нет друзей и тебе даже негде преклонить свою голову. Кому-нибудь известно о том, что ты здесь? – спросила она. Ее мягкий голос, словно целебный бальзам, завораживал и успокаивал.

– Никому.

И Эмма послушно пошла за этой женщиной. Они покинули вокзал, пройдя через ряд великолепных дорических колонн, и оказались на Нью-роуд. Эту улицу специально проложили для того, чтобы прогонять по ней из Аксбриджа на рынок Смитфилд несчастных животных, предназначенных на убой. Эти ужасные шествия превратили улицу в грязное болото, которое не успевало высыхать. Зловещий запах смерти исходил от находящегося по соседству рынка, на котором продавали субпродукты и конину. Но, несмотря на эту ужасную вонь, улица представляла собой необычайное зрелище, и Эмма замерла от удивления. Здесь было светло почти как днем, хотя уже наступила ночь. Несмотря на шумную суету, создаваемую пассажирами, которые метались из стороны в сторону в поисках кебов, мягкий свет газовых фонарей превращал эту улицу в загадочное и таинственное место, где островки света окаймляла темнота и безмолвие.

По обе стороны от великолепного здания вокзала располагались довольно респектабельные отели. Похоже, что все они были построены совсем недавно. Эмма в конце концов успокоилась и уже ничего не боялась, но ее компаньонка постоянно поторапливала ее.

– Они будут брать с тебя всего пять шиллингов за ночлег и завтрак, – сказала она.


Это замечание обрадовало девочку: с такими расценками ее денег должно было хватить на те четыре или пять дней, которые требовались ей для того, чтобы осуществить свои поиски.

Они повернули на Гравер-стрит. Вдоль этой улицы тянулись аккуратные похожие друг на друга домики. От них веяло домашним теплом и уютом, и Эмма, подумав о том, что скоро и сама уляжется в постель, сладко зевнула. Она, наверное, глупо поступила, отказавшись от хлеба с сыром, которые предлагал ей Артур Каррен. Утром она как следует позавтракает и начнет свои поиски. Если все пойдет хорошо, то она сможет вернуться в Дирфилд еще до наступления нового года. Но Говер-стрит совершенно не устраивала ее спасительницу. Когда они проходили мимо великолепного здания с внушительных размеров парадным входом, мисс Хэммонд сказала только, что это колледж, в котором обучают безбожников.

Может быть, мы могли бы найти жилье где-нибудь поблизости? – умоляющим голосом произнесла Эмма. – Я очень устала.

Как только здесь построили вокзал, бессовестные хозяева отелей тут же пооткрывали рядом свои заведения, для того чтобы заманивать к себе доверчивых путников. Цены здесь запредельные, а многие отели превратились в настоящие воровские притоны. Нам осталось пройти совсем немного.

Теперь домов стало намного меньше. Вскоре показалась широкая торговая улица, которая была залита таким ярким светом, что создавалось впечатление, будто бы вся огромная дорога объята огнем. Когда же они подошли поближе, то выяснилось, что это сияние исходит от многочисленных палаток уличных торговцев. Возле них лежали вязанки дров, в каждую из которых были вставлены горящие свечи. Огонь сверкал и из отверстий, проделанных в днищах печей, в которых пекли каштаны. Улицу освещали старомодные масляные фонари, внутри которых виднелось красное коптящее пламя. Но были здесь и новые газовые фонари, горевшие ярким белым огнем. Торговцы наперебой громко нахваливали свой товар: «Жареная рыба, горячие угри, бараньи ножки, мясная запеканка, горячий зеленый горошек, таблетки от кашля, чай, кофе, имбирное пиво, горячее вино, парное молоко». От этой большой улицы периодически в разные стороны отходили мрачные переулки, кишевшие всяческим бедным людом. Эмме казалось, что это жуткое мерцание освещает какую-то темную дорожку, ведущую в ее прошлое. И тут она услышала тихий голос:

– Теперь мы уже в городе. Скоро у нас будет ночлег и еда.

Она с благодарностью посмотрела на свою спасительницу, но мисс Хэммонд молчала. Что же за призрак говорил с ней? Она напрягла свою память и была награждена за это ставшим уже привычным приступом головной боли. Ей просто необходимо отдохнуть. Вскоре после того как они покинули торговую улицу, она увидела таверну под названием «Маркиз Гренби».

– Самое неподходящее место для маленькой девочки! – произнесла мисс Хэммонд, и Эмма издала тяжелый вздох.

Трудно было сказать, как долго продолжалось их путешествие, но девочка была такой уставшей, что ей показалось, будто бы они шли уже несколько часов. Они прошли мимо красивой церкви, за которой притаились ужасные трущобы, а вскоре после этого оказались на площади, заполненной шутами и скоморохами.

– Они говорят по-французски, – удивленно сказала Эмма. Неужели они уже покинули пределы Англии? Эта ночь длится целую вечность, а они все идут и идут.

– Мы в Сохо, – объяснила мисс Хэммонд. – Здесь живут выходцы из Франции.

Наконец они подошли к высокому величественному зданию, на котором висела вывеска «Дом Сайласа, приют для бездомных женщин».

«Наверное, это то самое место, – подумала она. – Как это мудро со стороны мисс Хэммонд привести меня сюда, ведь я действительно бездомная и нуждаюсь в приюте». Однако и здесь они не остановились. Спустя некоторое время они прошли через главные городские ворота и вышли на убогую улочку. Защитное стекло единственного газового фонаря, освещавшего улицу, было разбито, и его мерцающее пламя освещало сцены нищеты и отчаяния. Обветшалые дома, стоявшие в ряд вдоль улицы, кишмя кишели людьми, которые лезли из всех дверей и окон, как полчища крыс. На веревках, натянутых между столбами, сушилось грязное белье. Здесь было очень шумно и жутко воняло. Странные фигуры в лохмотьях, с трудом передвигавшие ноги, проходя мимо, удивленно глазели на них. Хотя Эмма и ужасно устала, но она была бы очень рада, если бы они как можно быстрее покинули это место. Однако, к ее ужасу, мисс Хэммонд остановилась. Она повернулась к девочке и ободряюще улыбнулась ей. И тут ее как молнией поразило. Вся эта нищета была ей до боли знакома. «Я снова дома», – подумала Эмма.

Глава 19

Год назад, после того как пропала Эмма, я решила заняться генеральной уборкой в Фокс Кло. Я подрезала свои розовые кусты настолько, что они стали похожими на остриженных арестантов. Я посадила так много саженцев в теплице, что ими можно было бы засадить даже Гималайские горы. Когда и с этим делом было покончено, я решила придумать какой-нибудь замысловатый узор для нового стеганого одеяла. Никто бы не мог назвать меня ленивой. Я крутилась целыми днями напролет, хотя в январе, как известно, дни коротки. Я хваталась то за одну работу, то за другую, пытаясь ускользнуть от него, своего настойчивого преследователя, моего злого гения по имени Отчаяние. Днем я суетилась, а по ночам меня одолевало беспокойство, и я иногда даже плакала. Хотя все свое время я проводила в трудах и заботах, но, тем не менее, ощущала себя бесполезной и никому не нужной. Я не была дряхлой и немощной, но чувствовала себя беспомощной.


Тем временем мистер Эллин был вполне спокоен. Он писал письма всем своим влиятельным друзьям в Лондоне, прося у них совета насчет пропавшей девочки. И все они советовали ему немедленно приехать в столицу, погостить у них несколько дней и отобедать в их компании. Потом он связался с несколькими уважаемыми людьми, о которых упоминал священник мистер Доллан, уделив при этом особое внимание неженатым джентльменам. Мистер Эллин просил разрешения нанести каждому из них визит, если возникнет такая необходимость, и теперь с нетерпением ждал момента, когда сможет предаться зимним развлечениям в приятной компании.

Я же, оставшись в одиночестве, размышляла над тем, как бездарно сложилась моя жизнь. Ведь Эмма нуждалась в моей помощи, а я бросила ее в беде и не смогла ей помочь. Мне казалось, что я причиняла одни только страдания тем людям, которых любила. Ведь это именно из-за меня отослали из дома Финча. Именно я была виновна в смерти собственного ребенка. Мне, видите ли, захотелось подышать свежим воздухом вместо того, чтобы просто проехаться в экипаже. Я была так горда собой, что даже и не подумала о том, чтобы поблагодарить Господа за то, что он послал мне такого хорошего мужа. И вот я снова переоценила собственные силы. Я была уверена в том, что смогу вылечить Эмму, потому что считала себя умнее любого опытного врача. Получалось так, что, за что бы я ни бралась, я все только портила.

Новый год принес с собой яркие снежные деньки. И скромный мистер Эллин превратился в настоящего денди. Для выезда в свет он облачался в новый костюм для верховой езды и новые ботинки, не забывая и обо всех прочих аксессуарах. В каждый уважаемый дом, который мистер Эллин посещал, он привносил некую атмосферу таинственности, которая обычно его окружала. И в каждом доме его приглашали остаться и погостить подольше (и он, естественно, никому не мог отказать).


Он с удовольствием наслаждался гостеприимством хозяев. Так проходила неделя за неделей, и в конце концов он был вынужден спросить себя самого о том, действительно ли он хочет продолжить свои поиски. А что, если он вдруг узнает страшную правду об Эмме? Тайна, окружавшая этого несчастного ребенка, сейчас уже потеряла свою привлекательность из-за некоторых неприятных моментов, которые, возможно, так никогда и не удастся выяснить.

Мистер Эллин относился к тому типу мужчин, которые считают, что женщины, с которыми они общаются, должны быть безупречны во всех отношениях. Причиной этого отчасти стала смерть его матери. Он тогда был еще совсем юным и наивно полагал, что ее чистейшая душа вознеслась прямо в рай. Сам же он не очень заботился о душе. Он возносил молитвы и верил в то, что Господь воздает каждому по заслугам. Он считал себя не таким уж плохим человеком (хотя и не таким уж и хорошим) и был убежден в том, что дела духовные являются уделом женщин. Если ему когда-нибудь встретится женщина, обладающая исключительными качествами, то он приложит все усилия для того, чтобы понравиться ей, а потом позволит ей взвалить на свои плечи эту тяжелую работу по его усовершенствованию.

Эмма, конечно, еще совсем ребенок, но во время их первой встречи ей удалось так быстро подчинить его своей воле, что он почувствовал себя побежденным. Сейчас же его мнение о ней совершенно изменилось. Теперь ему хотелось понять, было ли тогда в ее поведении что-то еще помимо холодного расчета. Какой бы сообразительной она ни была, но все-таки слишком уж умна для своих лет. Интересно, как ей удалось так хорошо узнать этот мир? Такое возможно только в том случае, если человек сам прошел через все его ужасы и мерзости. Эта девочка смущала его и сбивала с толку. Он ругал себя за то, что проявил такую глупость, приписав подобные качества обычному подростку. Все это потому, что он по природе своей был человеком доверчивым. Однажды он уже собирался довериться особе женского пола, но тут обнаружил, что ангел, которому он хотел поручить заботы о своем моральном совершенствовании, оказался нравственно испорченным, а душа его была черна как ночь.

Он решил больше не думать об этом. Ему нужно было посетить еще три дома, а его расследование не принесло пока никаких существенных результатов. Господа, у которых он гостил, обожали сплетничать о своих соседях (мистер Доллан был бы несказанно удивлен, если бы узнал, какие шалости позволяли себе самые достойные из его прихожан) и специально, чтобы сделать ему приятное, усаживали за стол своих сестер и кузин. Среди всех этих дам мистер Эллин мысленно выделял незамужних девиц приятной наружности и должен был признаться себе самому в том, что эта наружность становилась еще более привлекательной на фоне прекрасного имения с большим озером, кишмя кишащим рыбой, и конюшнями с породистыми лошадьми. Все эти девицы так и светились от осознания того, что обладают внушительным приданым.

Теперь пришло время рассказать еще об одном препятствии, мешавшем мистеру Эллину отказаться от своей холостяцкой жизни. Он любил жить на широкую ногу, хотя его скромных доходов было явно маловато, чтобы обеспечить подобную жизнь. И поэтому ему нравилось чувствовать себя джентльменом.

Нет, Уильям Эллин не охотился за богатым приданым и никогда не волочился за состоятельными девицами. Его вполне устраивала холостяцкая жизнь без всех этих обязательных знаков внимания, проявлений взаимной симпатии и бурных чувств. Но если случится так, что стрела Амура поразит его в самое сердце и это чувство принесет с собой невероятную терпимость к светским пересудам и сплетням, без чего невозможно представить себе семейный союз, то почему бы избраннице его сердца не вознаградить его за это некоторыми материальными благами? Хотя он не занимался активными поисками невесты, но, тем не менее, время от времени предавался мечтам о том, как он полюбит какую-нибудь милую даму, владеющую земельными угодьями.


Однако на пути к алтарю существовало еще одно препятствие. Мистеру Эллину уже однажды в жизни довелось испытать любовь. Правда, случилось это так давно, что можно было бы и не принимать этот опыт во внимание. Вы, уважаемый читатель, вероятно, знаете одну простую истину. Она состоит в том, что мужчины обычно стараются как можно быстрее забыть тех женщин, которых им не удалось покорить или хотя бы приручить. Но в жизни каждого мужчины бывают моменты, когда воспоминания берут верх над амбициями и они снова, будто бы наяву, переживают события давно минувших лет.

Когда он встретил Терезу Веллес, то ни о любви, ни о женитьбе он даже мысли не допускал. Тем более что в то время ему было всего десять лет. Кроме того, когда он в первый раз увидел ее, она ему совершенно не понравилась. Его, маленького мальчика, эта скучная гостья совсем не заинтересовала – девочка была слишком взрослой для того, чтобы он мог с ней играть, а значит, совершенно недостойной его внимания. Что же с ней стало потом? Нет, он не будет думать об этом. Он поклялся себе, что никогда не будет больше думать об этом.

Сегодня мистер Эллин должен был нанести последний визит. Он выехал рано утром, когда все вокруг было окутано прохладной туманной дымкой. Даже солнце казалось маленькой жемчужиной, которую прикрепили на серую шерстяную мантию. Природа была такой прелестной и такой обманчивой, словно женщина, которая специально надела в день сватовства свое самое лучшее платье. Копыта лошади громко стучали, выбивая снежные серебряные искры из скованной морозом земли. Как же приятно среди всей этой красоты чувствовать себя человеком мыслящим, созданным из плоти и крови, человеком, который первым может нарушить эту девственную тишину.

Перед поездкой мистер Эллин немного волновался. И на это имелась особая причина. Никто из тех уважаемых людей, чьи дома он уже успел посетить, не мог сказать ничего определенного о человеке, в гости к которому он сейчас направлялся. Доподлинно было известно только то, что он часто отсутствовал и совсем не занимался своим прекрасным домом. Ему рассказали также и том, что он был опекуном маленькой девочки. Тусклое солнце скрылось за облаком, и его мягкий свет превратил это облако в блестящий зеркальный шар. Но тут огненная звезда снова выглянула из укрытия во всем своем величии и блеске, окрасив все вокруг яркими разноцветными огнями. Мистер Эллин подумал, что природа просто потешается над ним. Она ослепляла его, демонстрируя свою силу и превосходство. Он признал поражение и свернул на лесную дорогу. Но она продолжала игриво преследовать его. Солнце выглядывало из-за деревьев, и его розовые лучи слепили глаза. Солнечный луч коснулся сухого папоротника, превратив его в яркий золотой шар. Заметно потеплело, и влажная скользкая земля переливалась бриллиантовой россыпью.

Его больше не беспокоили воспоминания о прошлом. Когда вокруг такая красота, то не хочется думать о плохом. «Природа имеет целительную силу», – подумал он. И к тому же она демократична. Своими сокровищами, такими, которыми она одарила его сегодня, она осыпает и бедняков, и богатых. И вдруг тишину нарушил какой-то резкий звук. Это был отчаянный крик животного, попавшего в капкан. У мистера Эллина сразу же испортилось настроение. В стра-даниях живых существ нет ни радости, ни красоты. Он нашел животное, но раны его были слишком серьезными. С каким-то щемящим чувством он освободил кролика из плена. Тот не сопротивлялся, а терпеливо смотрел на него с удивлением и покорностью. Смирение, с каким животное ожидало своей участи, невольно вызвало в его памяти образ другого существа. Светловолосый мальчик по имени Вилли, страдающий юноша, чей образ пригрезился ему на заснеженном поле, когда он смотрел в окно поезда, ехавшего в город М. Этот маленький призрак, так долго находившийся в тени, наконец выбрался на свет божий, обретя плоть и кровь и черты, которые ему были до боли знакомы. С ужасом и жалостью мистер Эллин взирал на это маленькое отважное существо. Он больше не будет прогонять воспоминания о своем детстве. После смерти матери Вилли Эллин остался сиротой, и его переселили из родного дома в странное и неприветливое место, называвшееся Голпит, предоставив заботу о нем его сводному брату Эдварду.

Эдвард не любил Вилли, потому что он презирал и ненавидел мать брата, которая была второй женой его отца. Оказавшись под опекой Эдварда и его жены, мальчику пришлось привыкнуть к тому, что его каждый день били. Он терпел эти побои, потому что считал, что они помогут ему закалить волю и стать настоящим мужчиной. Но больше всего он боялся угроз брата, который обещал сделать его торговцем и тем самым лишить единственной оставшейся у него привилегии – ведь он происходил из благородной семьи и считал себя джентльменом. Однажды, когда он уже не мог сносить постоянные избиения, он убежал в дом, где жил раньше. В тот же день Эдвард нашел его. Только присутствие мистера Бо-саса, с которым Эдвард вел коммерческие дела, избавило Вилли от проявлений гнева брата. Этот джентльмен попросил своего партнера проявить сдержанность. Так мальчик снова оказался в доме, где терпел унижения и оскорбления.

В этом доме у мальчика была своя комната – что-то наподобие мансарды, в которой стояли только детская кроватка и табурет. Однако какой бы убогой ни была эта комнатка, она все же нравилась ему больше, чем роскошная гостиная, располагавшаяся двумя этажами ниже. Все, что было хорошего в жизни этого несчастного и всеми заброшенного мальчика, было связано с маленькой холодной комнатушкой под самой крышей дома. Вилли укрылся в своем маленьком убежище сразу после отъезда мистера Босаса. Он был удивлен тем, что его до сих пор не наказали, и лелеял смутную надежду на то, что брат все-таки простил его. Была уже половина девятого вечера, но за окном было еще светло. Вилли предусмотрительно захватил с собой книгу и теперь, устроившись возле маленького окошечка, начал читать. Приблизительно год назад он неожиданно пристрастился к чтению. Сначала он читал все подряд, но постепенно у него появились свои пристрастия. В данный момент ему больше всего нравился «Робинзон Крузо». Именно эту книгу он сейчас и читал.

Его мысли унеслись далеко-далеко на необитаемый остров, и тут он услышал шаги на лестнице. Вначале он подумал, что это, наверное, одна из горничных, которые жили на верхнем этаже, поднимается в свою комнату. Но тут же с ужасом понял, что это были тяжелые мужские шаги. Он услышал громкий скрип. Дверь его комнаты резко открылась, и на пороге появилась дородная фигура ростом за метр восемьдесят.

Вилли не помнил такого случая, чтобы брат приходил в его комнату, тем более поздно вечером. Как бы ему не было одиноко и страшно, к нему никто ни разу не приходил, да еще и тайно под покровом темноты. Однако нужно признать, что еще не совсем стемнело, но уже вовсю светила луна. Эта ночь была приятной, тихой и теплой, и только легкие облачка скользили вдоль яркого диска луны. Дверь плотно закрыли, и над тщедушным мальчиком, сидевшим на стуле, нависла гигантская фигура мужчины.

– Наконец-то я добрался до тебя, и сейчас ты получишь сполна, – это были первые слова, которые произнес грубый мужской голос. Вилли, впрочем, и не надеялся, что Эдвард усмирит свой гнев и заговорит мягким и спокойным голосом.

И вот он стоял перед ним – сильный, жестокий и несдержанный. Ребенок понял, что пощады ему не будет.

Мальчик попросил его только об одном-единственном одолжении:

– Подожди до завтра. Не бей меня ночью. Ты сможешь сделать это завтра в конторе.

Но его сводный брат только молча закатал рукав своего пиджака, обнажив толстую и сильную руку. Такая рука не знает устали. Брат принес с собой кнут. Он поднял его вверх и помахал им.

– Остановись, – быстро сказал Вилли. От неожиданности его палач замер на месте.


Почему я должен остановиться? Не стоит хныкать и умолять о пощаде – ты все рано получишь по заслугам. Ты сбежал от меня, и ты за это заплатишь. В таком случае и ты, Эдвард, тоже будешь наказан. Ты взрослый человек, и тебе следует быть умнее. Этот кнут очень тяжелый, а я маленький и худой. В гневе ты можешь нанести мне очень глубокие раны. И что же тогда? Кого это вообще волнует?

– А если за то, что ты изобьешь меня очень сильно, мировой судья оштрафует тебя или вышлет из города? – предположил Вилли.

Такая перспектива не обрадовала брата. Он, взрослый и сильный человек, совершенно не понимал, почему этот мальчишка так нахально себя ведет. И Эдвард Эллин просто завопил от ярости:

– Ах ты, наглый маленький плут! Ты еще смеешь пугать меня штрафами и мировым судьей? Так получай же! Получай! И он приступил к работе.

Похоже, ему нравилось это занятие, потому что он очень долго не мог остановиться. Хуже всего было то, что Вилли не издал ни единого крика и ни единого стона. Пронзительные крики и отчаянное сопротивление, возможно, заставили бы мистера Эдварда остановиться. Но мальчик упорно молчал, и он спокойно продолжал свое дело. Наконец Вилли тяжело вздохнул и упал на пол. И только это прекратило экзекуцию. Ребенок лишь раз или два еле слышно застонал от боли и затих. Мальчику было очень больно и обидно, но он нашел в себе силы сдержать свои страдания.

– Надеюсь, что ты получил по заслугам.

Он не ответил.

– И учти: если ты еще раз сбежишь или будешь пресмыкаться перед Босасом, то получишь в два раза больше, чем сегодня.

И снова никакого ответа. Мальчик даже не всхлипнул.

– Ты произнесешь хоть слово? – несколько встревоженно спросил экзекутор.


Упорное молчание Вилли свидетельствовало о том, что наказание действительно было тяжелым. Возможно, он потерял сознание. Этого Эдварду совсем не хотелось, потому что придется теперь еще возиться с мальчишкой.

– Я сегодня больше не выдержу, – наконец сказал Вилли, когда сильная боль улеглась и он смог говорить.

Старший Эллин поверил ему, приказал немедленно лечь в постель и вышел из комнаты, что-то тихо насвистывая.

Оставшись один, Вилли постепенно пришел в себя. Он не хотел, чтобы брат видел, как он раздевается и, сгибаясь от боли, ложится в постель. Еще больше ему не хотелось, чтобы он прочитал его мысли. Он упорно молчал, закусив губы, и только его глаза стали влажными от слез. Он молча лежал, продолжая страдать. Так продолжалось около часа. И вот наконец пришло долгожданное облегчение. Слезы хлынули потоком из его глаз, и, громко зарыдав, он достал из-под подушки свой носовой платок. Он рыдал, вытирая слезы платком, и что-то невнятно бормотал о том, что жизнь его тяжела и он больше не в силах выносить подобные страдания. Затем он опустился на колени. Казалось, что он молится, но обычно при этом устремляют глаза к небу, складывают вместе ладони и тихо произносят слова молитвы. Он же просто стоял на коленях, закрыв глаза, и о чем-то напряженно размышлял. Потом его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза. Видимо, мальчик решил, что мольба его услышана.

Вилли не был святошей: сдержанность в выражении страданий была отличительной чертой его характера, а молитва в его ужасном положении стала для него необходимостью. Он был обижен и попран людьми, и сама мать-природа тихо прошептала ему: «Обратись к Господу». И он подчинился. Многие люди думают, что молитвы редко находят отклик, однако некоторые, особенно проникновенные молитвы обладают такой силой воздействия, что, преодолев все препятствия и преграды, доходят по назначению.

Вилли так и стоял на коленях возле своей кровати, прижав лицо и руки к матрасу. Его жестоко избили, но, тем не менее, не покалечили и не нанесли серьезных увечий, по крайней мере телесных, чего нельзя было сказать о душевных ранах.

Может показаться, что всевидящий Господь Бог временно лишил этого маленького сироту своей защиты, и он, беспомощный, самостоятельно пытался отвратить от себя руку тирана, а потом стонал в одиночестве. Жалкий, слабый и несчастный, он, тем не менее, собрался с силами и стойко перенес это непомерное горе. Люди могли бы подумать, что от этого ребенка все отвернулись, что его просто забыли. Ведь даже если маленький, неоперившийся птенец выпадет из гнезда, то его не оставляют в беде. Вилли и самому было очень страшно. Его взор был объят кромешной темнотой, а тело сковал ледяной холод – все были глухи к его страданиям. Он даже не услышал, что кто-то тихо поднялся по лестнице и открыл дверь в его комнату. Посетителю, который пришел отвлечь мальчика от непомерных страданий и боли, потребовалось даже зажечь свечу, чтобы в этой кромешной темноте отыскать его.

Этот таинственный кто-то поставил свечу на узкий подоконник, потом подошел к Вилли и сел рядом с ним на кровать. Затем погладил его рукой по голове, прижал к своему теплому плечу и поцеловал в лоб. И Вилли ощутил на своей щеке чьи-то слезы.

– Бедный мальчик! Бедный невинно пострадавший ребенок!

Эти слова произносил человек, который сам был не намного старше Вилли. Это была девушка лет семнадцати. И если бы не его непомерное горе, то Вилли наверняка бы сразу заметил, что она была самой настоящей красавицей. Какими же прекрасными были глаза, проливавшие слезы жалости к Вилли, какие прелестные руки и губы нежно ласкали его, пытаясь успокоить!

– Я слышала все, что здесь произошло. Моя комната находится этажом ниже. Скажи мне, тебя сильно избили? – спросила она.

– Я не чувствую боли – моя душа страдает гораздо больше моего тела, – произнес мальчик и застонал. Этот резкий переход от жестокости к нежности заставил его на некоторое время утратить контроль над собой. – Успокойся, мой хороший, успокойся, мой маленький! Тихо, Вилли, забудь о нем. Он больше никогда не обидит тебя, – сказала юная утешительница. Она, обняв его, прижала к своей груди и качала, как младенца. Вилли как-то весь обмяк и тут же разрыдался. Теперь го уже больше ничего не сдерживало, и он плакал свободно и легко. Девушка заботливо уложила его в кровать и сидела рядом с ним, пока он не уснул. Потом она поцеловала спящего мальчика и ушла. Она всю ночь не могла уснуть, думая о нем и прислушиваясь к каждому шороху, готовая, если потребуется, моментально броситься на его защиту.

Глава 20

Мистер Эллин положил на землю мертвое животное, сел на свою гнедую кобылу и быстро поскакал из лесу. Поднявшись на холм, он увидел цель своего путешествия. Потом он медленно спустился с холма и оказался в запущенном, а когда-то явно прекрасном парке, который теперь полностью зарос травой. Похоже, за деревьями уже давно никто не ухаживал. Проехав по длинной липовой аллее, он оказался на подъездной дороге, ведущей к дому. Дом этот имел унылый вид – казалось, что он никому не был нужен. Он решил, что в доме никого нет. И тут вдруг что-то привлекло его внимание. Это было какое-то пятно голубого цвета. По размеру оно было больше птицы, но меньше человека. У него даже перехватило дыхание, когда он понял, что это была маленькая, изысканно одетая девочка, которая неспешно прогуливалась перед домом. Он остановил лошадь. Девочка посмотрела на него и убежала.


Он постучал, и дверь ему открыла экономка. Он сказал ей, что хотел бы поговорить с хозяином. Она ответила ему, что в доме только она и девочка. Ему очень хотелось попасть внутрь, но, оглядевшись вокруг и внимательнее присмотревшись к служанке, он понял, что здесь не любят посетителей.

– Я родственник девочки, – быстро сказал он, – проделал долгий путь, да и она непременно расстроится, если ей не удастся увидеть своего дядю.

– Несчастная малышка. Мне приказано никого не впускать, но мне так жаль ее.

Он шел за этой женщиной по дому и рассматривал великолепные комнаты, в которых никто не жил. Вся мебель в них была накрыта пыльными чехлами.

– А что, в доме давно никто не живет? – спросил он.

Экономка снова строго посмотрела на него, и он понял, что его любопытство просто неуместно.

Как я уже вам сказала, дом не пустует. Здесь живем мы с девочкой.

– А почему она не в школе? – спросил он, стараясь придать голосу должную строгость, чтобы ему все-таки ответили на его вопрос.

– Она посещала школу, – ответила экономка. Она привела его в маленькую гостиную. В этой комнате мебель не была закрыта, но все же вид у нее был какой-то нежилой.

– Что же случилось? – спросил он.

– Пусть она сама ответит на ваш вопрос, если захочет.

Он уже собирался спросить, как зовут девочку, но передумал. Так можно и выдать себя. Дядя ведь должен знать, как зовут его племянницу. Однако экономка уже удалилась, чтобы привести его мнимую родственницу.

Мистер Эллин осматривал комнату, пытаясь обнаружить в ней признаки жизни, когда вдруг раздался крик:

– Дядя! Дядя! – и он услышал громкий топот шагов на лестнице.

Открылась дверь, на пороге появилось юное создание и принялось внимательно его осматривать.


– Вы совсем не тот, кого я ожидала увидеть, – решительно заявила девочка.

По правде говоря, вы тоже совсем не та, кого я ожидал увидеть, – ответил он. У этой маленькой кокетки были огромные голубые глаза и густые золотые кудри. – Теперь мы квиты, и я могу уйти, – добавил он.

Нет, – обиженно сказала она. – Останьтесь и поговорите со мной. Прекрасно. Тогда скажи мне, где твой отец? Он мертв. Он умер в Индии. Его съел бенгальский тигр. О-о, и когда же произошло это несчастье?

– Восемь лет назад. Я тогда была еще совсем маленькой.

Мистер Эллин, конечно, усомнился в том, что этот джентльмен умер именно таким образом, но теперь, по крайней мере, он мог исключить его из числа подозреваемых.

– Я ошибся адресом и поэтому должен уйти, – сказал он. Она закрыла дверь и заслонила ее собой:

– Если вы сейчас уйдете, то я скажу миссис Хэддон, что вы солгали ей и что вы вор, который хочет украсть наше серебро. Она, скорее всего, вызовет полицию.

«Скорее всего, она так и сделает», – подумал мистер Эллин. Чудесно, – воскликнул он. – Значит, у нас скоро будут гости. Как тебя зовут? Ванесса. А кто вы, сэр? Меня зовут Уильям, и так как я теперь твой гость, то должен подчиняться твоей воле. Чем же мы займемся?

Она задумалась на секунду, а потом решительно заявила:

Мы будем пить чай. Я сама его подам. Неужели миссис Хэддон не может приготовить чай? – спросил он. Она может это сделать, но будет крайне недовольна, – сказала Ванесса.

Она вышла из комнаты и быстро вернулась обратно, неся поднос с красивыми чашками. Но на нем не было чайника. Она открыла шкаф и вытащила оттуда графин бренди, наполнила им чашку и подала ему.


– Мама говорит, что на самом деле джентльмены не любят чай. Они пьют его только из вежливости, – сказала она.

– Я надеюсь, что ты не станешь пить со мной за компанию этот напиток?

– Конечно нет, я тоже не люблю чай.

А почему ты не в школе, Ванесса? – спросил он. – И где твоя мама? – Моя мама в Швейцарии. Она там лечится. Школу же я считаю ужасным местом. Ведь там мне приходилось спать в одной комнате с другими девочками. К нам скоро должна приехать гувернантка, чтобы обучать меня. Я думаю, что она настоящее чудовище. – Ванесса все время двигалась по

комнате, выполняя балетные па, довольно манерно и чопорно. Когда она повернулась к нему спиной, то он подумал, что в ее спине торчит ключик. Она действительно очень напоминала заводную куклу. – А теперь вы ответите на мой вопрос, – потребовала она. – Почему когда вы меня увидели, то сказали, что ошиблись? Многие люди, увидев меня, очень хотят со мной познакомиться.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказал он. Оказавшись в этой странной ситуации, мистер Эллин вдруг почувствовал, что ему необходимо как-то взбодриться. – Я не ожидал вас здесь увидеть. Я приехал, чтобы повидаться с хозяином дома, так как не знал, что он мертв. Он жив, – сказала Ванесса. Что? Разве его не съел бенгальский тигр?

– Тигр съел моего отца, но он не хозяин этого дома. Дом принадлежит моему дяде – моему настоящему дяде. И где же он, позволь тебя спросить? Он уехал. У него есть дом в Лондоне, поэтому ему приходится часто туда ездить. – Как я могу его найти? – Это невозможно. Он – шпион и сейчас выполняет одно секретное поручение, которое дало ему правительство. Его никто не может найти.


– Так ты живешь одна в этом большом доме. Тебе здесь не одиноко? Совсем нет! – воскликнула она, встряхнув своими кудрями. – У меня столько всяких занятий. Например, у меня очень много красивых платьев, и все их мне нужно примерить. Вам нравится платье, которое сейчас на мне? Я выбрала его потому, что оно такого же цвета, как и потолок в этой

комнате. Я считаю, что все в этой комнате должно быть такого же цвета. Как вы думаете, я красивая? – спросила она и снова сделала изящный поворот. – Некоторые считают, что я почти такая же красивая, как мама. Как вы считаете, я слишком высокая для своего возраста? Мне только Десять лет, но мой дядя говорит, что мне можно дать двенадцать или даже тринадцать лет. Ты любишь своего дядю? – спросил мистер Эллин. – Он хорошо к тебе относится?

Она вздохнула:

– Он добрый человек, но какой-то печальный. Сейчас мне даже кажется, что я его совсем не люблю.

– Почему?

– Он привез мне подарок, но потом забрал его.

– Ты, наверное, была непослушной девочкой.

– Я всегда очень послушная. Я всегда ем капусту и все остальные противные вещи, потому что мама учила меня, что леди не должны привлекать к себе внимание тем, что они слишком разборчивы в еде, или тем, что слишком много едят.

– Твоя мама хорошо тебя воспитала, – похвалил ее мистер Эллин. Хотя она казалась ему просто идеалом во всем, что касается женских прелестей и достоинств – такая себе

по-детски непосредственная маленькая голубоглазая красавица, хорошо разбирающаяся во всем, что касается светских манер, – однако он понял, почему ее дядя, который сейчас был в отъезде, не мог долго терпеть ее общество.

– К сожалению, я должен уйти, – сказал он. – Дело в том, что я сегодня приглашен на обед.


– Это был самый прекрасный подарок на свете, – сказала она, пытаясь его заинтересовать. – Разве вам не хочется узнать об этом?

– В другой раз. Мое неудовлетворенное любопытство послужит предлогом для того, чтобы посетить ваш дом еще раз.

В ее огромных глазах отразилось какое-то сомнение. Это даже можно было назвать уязвленной гордостью.

– Благодарю за чай, – сказал он и поклонился.

– Было очень приятно с вами познакомиться, сэр, – сказала она, сделав реверанс. – В следующий раз, возможно, будет еще и торт.

Наконец он покинул этот дом. Ему было жаль эту маленькую красивую и никому не нужную куклу, но он тут же подумал о том, что ему не раз приходилось встречать таких же кукол, которые превратились во взрослых женщин. Он прекрасно знал, что рано или поздно этот прелестный котенок станет взрослой кошечкой, которая жестоко отомстит какому-нибудь беззащитному и уязвимому мужчине за свою испорченную жизнь. Он ведь и сам успел побывать в когтях бенгальского тигра.

Отъехав от дома, он еще раз оглянулся, чтобы посмотреть на него. «Некоторые люди совершают убийства для того, чтобы завладеть такими вот имениями», – подумал он. Да, есть на свете люди, у которых вообще нет крыши над головой, а есть счастливчики, которые владеют прекрасными домами, но не живут в них, и эти огромные дома пустуют. Как это, однако, странно и несправедливо, что подобный памятник величию человеческого гения стал клеткой для маленькой одинокой девочки.

Эта маленькая девочка смотрела на него из окна. Ей было грустно потому, что он не обратил на нее никакого внимания. Ей было жаль, что она зря потратила на него время. Ведь мама учила ее, что она всегда должна уметь заинтересовать собеседника, особенно если этот собеседник – мужчина. И она изо всех сил старалась ему понравиться. Ей также говорили о том, что на конец беседы следует приберечь что-нибудь очень интересное, для того чтобы собеседник, покидая дом, сохранил воспоминание о том, какая она обворожительная и пленительная женщина. Но как удержать джентльмена подольше, чтобы он выслушал все, что она собиралась ему сказать? Она была уверена, что ее история о подарке понравилась бы ему. Сколько девочек ее возраста могут похвастаться тем, что могут заказать себе целый гардероб разнообразной одежды? Кого из них матери берут с собой к своей портнихе, чтобы выбрать прекрасные шелка и кружева, из которых потом им сошьют такие платья, какие только они захотят?

Глава 21

В совершенно другом доме пришлось провести свою первую ночь в Лондоне мнимой Матильде Фитцгиббон. Дом, в который добрая христианка мисс Марджори Хэммонд привела эту бездомную девочку, был высоким и узким полуразвалившимся строением. Все его деревянные перекрытия покосились и осели, а водосточные трубы прохудились и из них капала вода. Можно было бы подумать, что в этом доме никто не живет, если бы не надпись на одном из окон. «Комнаты для приезжих – три шиллинга за ночь. Имеется кипяток для чая» – гласила эта надпись. В некоторых окнах вообще не было стекол, и они были забиты досками или заклеены обычной бумагой. Эмма, конечно же, понимала, что жилье за три шиллинга будет весьма скромным, но она и подумать не могла, что это будет такая убогая лачуга. Мисс Хэммонд постучала в дверь. Прошло некоторое время, и дверь открылась. На пороге стоял заросший и грязный мужчина.


– Добрый вечер, Джон, – сказала мисс Хэммонд своим мелодичным голосом. – Я привела к вам маленькую девочку. Позаботьтесь о ней, пожалуйста.

Вы собираетесь оставить меня здесь одну? – испуганно спросила Эмма у своей защитницы.

Конечно, моя дорогая, – сказала мисс Хэммонд. – У меня еще много работы. Утром я вернусь.

Эмма заглянула внутрь и обнаружила, что там столько народу, как будто бы все отбросы общества собрались сейчас в этом доме.

Кто эти люди? – испуганно прошептала она. Такие же несчастные и одинокие души, как и ты, – сказала мисс Хэммонд. – Не стоит относиться к ним с презрением.

Когда же леди ушла, девочку завели в дом, и здесь в тусклом свете свечи она обнаружила, что все комнаты в доме, за исключением одной, которая служила кухней, были большими спальнями. В каждой комнате стояли кровати, застеленные каким-то странным постельным бельем. Они стояли так плотно друг к другу, что между ними практически вообще не было свободного места. Почти все кровати были заняты, а на некоторых из них ютились сразу по три-четыре человека.

– Есть ли здесь комната для детей? – поинтересовалась Эмма.

– Дети, мисс, размещаются вместе с женщинами, – ответил хозяин. Вид у него был ужасный. – Но так как вас привела мисс Хэммонд, у вас будет отдельная кровать. Но сначала вам нужно немного подкрепиться.

Он привел ее в кухню, где все было грязным, засаленным и засиженным мухами. Здесь были люди, которые готовили себе ужин, а кое-кто спал на полу.

– Неужели для этих людей не нашлось свободных кроватей? – спросила она.

– Им просто не нужны кровати. Если они спят на полу, то таким образом экономят один пенс.


Хозяин принес ей хлеб и чай, а какое-то существо, возившееся у плиты, предложило ей сварить селедку всего за один пенс. Она была голодна, но, посмотрев на эту женщину, отказалась от ее предложения. Чай был очень крепким и сладким, но кружка, в которую его налили, грязной и треснувшей, тем не менее, она заставила себя сделать несколько глотков и съесть немного хлеба. Она решила, что не сможет здесь спать. «Я только выпью чая, съем немного хлеба и посижу возле стола, – подумала она. – По крайней мере, у меня есть крыша над головой» . Но, к своему большому удивлению, она моментально начала дремать. Чтобы не заснуть, она решила попить еще немного чая, но ее руки уже не могли удержать кружку, она закрыла глаза, и все это ужасное окружение исчезло.

Она проснулась на рассвете, почувствовав, что кто-то легонько к ней прикоснулся. Она быстро села на кровати, и от этого у нее закружилась голова. К своему ужасу, она обнаружила, что лежит на кровати. Было еще слишком темно, и она не могла осмотреть комнату, но постоянно слышала то чей-то кашель, то храп, то стоны и поняла, что в комнате не одна. Рядом с ней никого не было, и она так и не смогла понять, кто же к ней прикасался. Все постояльцы этой комнаты крепко спали, и в воздухе стоял густой запах немытых людских тел. И тут у Эммы возникло какое-то странное и неприятное ощущение. Ей показалось, что по ней марширует целое полчище каких-то маленьких существ и эти существа колют ее своими маленькими сабельками. Для того чтобы удобнее было спать, она поправила этот странный полуузел-полуком, заменявший ей подушку, и закричала от отвращения, увидев, что по нему ползают какие-то насекомые. Спавшие рядом с ней женщины начали громко ругаться и кричать, чтобы она не мешала им спать. Она ощутила такую слабость, что решила поспать еще. Но нет, она больше не ляжет в эту постель, кишащую паразитами. Она вдруг с ужасом подумала, что ей в чай подсыпали опий.

Она тихонечко встала с кровати и начала пробираться на кухню. Было темно, но она решила не зажигать свечу, чтобы не разбудить тех, кто спал на кухонном полу. Дрожа от ужаса, она села за стол. Она будет сидеть здесь до утра. Чтобы не заснуть, она решила думать о том, чем займется завтра. Прежде всего она пойдет в баню, потом найдет себе пристойное жилье, выспится в чистой постели и начнет свои поиски. Для того чтобы убедиться в том, что деньги на месте, она засунула руку в карман. Но ее пальцы нащупали только холодную подкладку и ничего больше. Она в панике обыскала другие карманы и поняла, что у нее не осталось ни пенни, ни даже фартинга.

Примерно в девять часов вернулась мисс Хэммонд. Она нашла свою подопечную на кухне. Облокотившись на стол, та крепко спала.

– Просыпайся, Эмма, – произнесла она и легонько потормошила ее.

Увидев мисс Хэммонд, Эмма обняла ее и разрыдалась.

– О мисс Хэммонд, меня обокрали, забрали все мои деньги. Мне вчера вечером в чай подсыпали снотворное.

– Кто же сделал это? – спросила мисс Хэммонд.

Отстранившись от нее, Эмма увидела, что в комнату вошел хозяин этой ночлежки.

– Это сделал он! – закричала Эмма, указывая на Джона. – Он подавал мне вчера ужин и подсыпал что-то в чай, чтобы я ничего не почувствовала.

Кроме мисс Хэммонд, Эммы и хозяина на кухне больше никого не было. Все остальные постояльцы покинули ночлежку в восемь часов утра. Таковы были правила. Комнату успели немного прибрать и разожгли очаг. Несмотря на всю обшарпанность, в ней появилось даже некое подобие уюта. Во всяком случае комната уже не казалась ей такой ужасной, как вчера.

Что скажешь, Джон? – требовательным голосом спросила мисс Хэммонд.

Юным леди иногда бывает трудно уснуть в таком месте, – сказал он. – Из жалости к ней я подлил немного снотворного в чай. Потом я уложил ее в постель. Клянусь, что я не трогал ее деньги. Я хотел как лучше. Прошу меня извинить за то, что все так вышло.

Он плохо поступил, Эмма? – спросила мисс Хэммонд.

У меня украли деньги. Теперь я лишилась всего, что имела, – в отчаянии сказала Эмма.

Мисс Хэммонд взяла ее руку:

– Не печалься так, дитя мое. У меня для тебя есть хорошие новости. Я нашла тебе работу. У тебя будет чистая одежда, хорошая еда и теплый дом.

Эмма поцеловала ее руки:

Вас послали мне небеса. Мне немедленно нужна горячая вода и мыло. Там, куда нам с тобой предстоит отправиться, дитя мое, ты сможешь сколько угодно принимать ароматные ванны, – улыбнулась мисс Хэммонд. Что же это за работа? – удивленно спросила Эмма.

Ты будешь находиться в обществе таких же молодых девушек, как и ты сама. Работа очень легкая. Тебя оденут в нарядное платье. От тебя будет требоваться только все послушно выполнять.

Если мне придется выполнять какую-то работу, то я должна быть одета так, чтобы мне удобно было в ней работать, – сказала Эмма, вспомнив о тех изысканных платьях, которые она носила, когда училась в небезызвестной школе. – Мне бы это больше подошло.

Не хмурь личико, дитя, – сказала мисс Хэммонд. – Ты некрасива, однако у тебя прелестный цвет лица. Главное, чтобы ты не хмурилась.

Эмма испуганно посмотрела на свою спасительницу. На душе у нее было очень тревожно. Мисс Хэммонд и хозяин ночлежки переглянулись.

Теперь я понимаю, что вы что-то задумали, – выдохнула Эмма. – Я знаю, что вы заодно.

Так вот какова ваша благодарность! – произнес хозяин ночлежки и отвернулся, чтобы скрыть презрительную улыбку.


Мисс Хэммонд протянула руки к девочке:

– Бедное дитя, ты утомлена и расстроена. Пойдем со мной, и ты увидишь свой новый дом. Ты сразу же успокоишься после того, как примешь ванну и переоденешься.

Эмме очень хотелось упасть в ее объятия, но она больше ей не доверяла.

– Я никуда не пойду, – заплакала она.

– Будь же благоразумна, дитя мое, – сказала мисс Хэммонд. – Ты не можешь больше здесь оставаться, ведь тебе нечем платить за ночлег. В этом городе невозможно выжить без денег.

Голос ее изменился, и Эмма окончательно убедилась в том, что ее подозрения верны.

– Вы специально привели меня сюда, чтобы здесь ограбить, – сказала она. – Вы сделали то же самое и с другими девочками. Вам не удастся меня обмануть. Я смогу найти выход из этого ужасного положения.

Мисс Хэммонд пригладила под шляпой волосы и натянула перчатки.

– Я понимаю, что ты сейчас очень расстроена, но не стоит говорить то, о чем тебе потом придется пожалеть. Я оставлю тебя ненадолго. Подумай как следует над тем, в каком положении ты оказалась, – хорошенько подумай! В этом городе каждый человек наживается на несчастье других людей. Тебе больше не попадется такой сердобольный человек, как я.

Когда она, облаченная в свой темно-голубой плащ и такого же цвета юбку, вышла из комнаты, Эмма почувствовала себя жалкой и смешной. Она пытается держаться достойно, а у самой под одеждой вся кожа чешется, и лицо измученное и заплаканное. Мужество покинуло Эмму. Ей было холодно и страшно. Неужели же она так глупа, что не смогла распознать волка в овечьей шкуре? Слезы лились градом по ее лицу. «Я уже ничего не смогу сделать, – подумала она. – Ведь я знаю то, о чем другие девочки и не догадываются».

Глава 22

Она имела вполне определенный план. Сначала она намеревалась найти себе жилье, а потом отправиться на поиски матери. Однако, покинув ночлежку, она вскоре оказалась на каком-то сумасшедшем перекрестке, где сходились семь многолюдных и шумных улиц. На одной улице был целый ряд магазинов, продававших поношенную одежду. По правде говоря, эти развалы больше напоминали музей, чем рынок, потому что некоторые вещи были такими старыми, что казалось, они принадлежали давно ушедшей эпохе. Здесь были старые высокие шляпы, нижнее белье, которое носили слуги, и истертые до блеска меховые накидки. На другой улице были выставлены поношенные ботинки и туфли, причем все они были выстроены в ряд вдоль окон подвальных этажей домов, откуда высовывались любопытные и взъерошенные головы. На третьей улице продавали всякие съестные продукты, сырые и вареные, самых различных видов. Уличные торговцы громко и наперебой расхваливали свой товар, а соседи перекрикивались друг с другом через улицу. Вокруг было так шумно и стояла такая нестерпимая вонь, что ей тут же захотелось вернуться на вокзал. Однако она зашла уже так далеко, что его красивое здание казалось ей просто призрачным видением. К тому же у нее не было денег. Она теперь ругала себя за то, что сразу не купила обратный билет.

Эмма попыталась вспомнить совет, который ей дал Артур Каррен, но она очень устала и была так расстроена, что могла думать только о еде, которая лежала на прилавках, и палатках и повозках, располагавшихся на торговой улице, находившейся справа от нее. Она чувствовала, как пахнет вареное мясо, пироги с мясом, вареная картошка, чай и кофе. От нищих и попрошаек, которые голодными глазами смотрели на все это изобилие, она узнала, что продукты можно приобрести только за деньги и поэтому они недоступны для бедных и нуждающихся. Она вспомнила, как Артур Каррен рассказывал ей историю о том, что в Ирландии люди умирают от голода. Неужели же и она тоже умрет от голода? Зря она не последовала его совету и не спрятала деньги в надежное место. Если бы она положила несколько монет в ботинки или в лиф платья, то сразу бы проснулась, если бы кто-то попытался ее обыскать. Она печально вздохнула. Как жаль, что она не поверила этому чудаковатому ирландцу. Какое она вообще имеет право осуждать его? Она ведь тоже самая настоящая воровка. А этот человек был так добр к ней, что даже предложил хлеб и сыр.

Вспомнив о еде, Эмма снова почувствовала, как у нее от голода свело желудок. Тут она натолкнулась на людей, которые собрались вокруг прилавка с вареной картошкой. Здесь витал такой аппетитный, теплый, домашний запах, что она стояла как завороженная. Она вдыхала этот аромат, пока не почувствовала, что с ней сейчас случится голодный обморок.

– Прошу вас, сэр! – взмолилась она, схватившись заприлавок руками, чтобы не упасть.

Продавец протянул ей большую горячую картофелину.

– Вот эта стоит полпенса, – сказал он. – Если вы возьмете еще масло и соль, то это будет три фартинга.

– У меня нет денег, – сказала она, – но я очень голодна.

Торговец забрал картофелину назад.

Чтобы съесть это, нужно заплатить, – возмущенно сказал он.

Но как же я смогу заплатить? Заработай честным трудом, – безразлично ответил он. – Найди себе работу.

Эмма хотела сказать, что она еще ребенок, но вокруг было столько детей, многие из которых были даже намного младше ее. Правда, они выглядели не по-детски озабоченными, потому что вся их жизнь была подчинена единственной цели – заработать несколько пенсов, чтобы не умереть с голоду и прожить на этом свете еще один день. И тут одна девочка, поставив на землю клетку, где сидели такие же маленькие грязные птенцы, как и она сама, стремительно, словно кошка, рванулась вперед, схватила лежавшее на мостовой яблоко и моментально исчезла. Эмма увидела, как на мостовую выбросили пищевые отходы, и так, чтобы никто не заметил, подобрала несколько грязных фруктов и принялась с жадностью их есть. Вдруг ее схватило какое-то страшное существо. Это была женщина. Ее руки были огромными и мускулистыми, как у мужчины, а грязное лицо все в синяках ссадинах. Издав крик ужаса, Эмма вырвалась из ее цепких рук и пустилась наутек. Она мчалась по улице, которая находилась слева от нее, так как здесь было меньше всего покупателей и торговцев за прилавками с товарами. Пробежав несколько кварталов, она очутилась на длинной и широкой аллее, соединявшей две улицы с помпезными названиями Краун-стрит и Касл-стрит. Несмотря на такие звучные названия, улицы были мрачными и грязными. В конце этих улиц находились старые полуразрушенные дома, сдававшиеся внаем. Она еще не видела таких больших улиц и с интересом осматривалась вокруг. Она так устала, что едва передвигала ноги. Ей казалось, что она бредит. Эмме чудились какие-то звуки, казалось, что ее преследует какая-то тень. Все это было ей до боли знакомо – такое уже происходило в ее жизни. «Все так же, как раньше», – с ужасом подумала она. У нее вдруг все поплыло перед глазами.

– Пожалуйста, помогите мне, – с мольбой прошептала она, обращаясь к прохожему. Но он даже не посмотрел в ее сторону, как будто бы она была невидимой. Мимо проходили люди, спешившие куда-то по своим делам. Должен же хоть кто-нибудь из них проявить к ней сострадание. – Помогите мне, – произнесла она сквозь слезы.

Никто так и не откликнулся на ее отчаянный призыв, но вскоре к ней подошла девочка лет четырнадцати. На ней была заплатанная шаль, накинутая поверх каких-то лохмотьев. Она ударила Эмму по лицу.

– За что? – удивленно спросила та, коснувшись своей щеки.

– Эти улицы не для тебя, а для нищих и бездомных.

Эмма горько заплакала:

У меня сегодня во рту даже маковой росинки не было, да и вчера я тоже почти ничего не ела.

Если ты хочешь есть, то продай свое красивое пальто и шляпку.

Но у меня нет другой одежды, – сказала Эмма. – Что же я тогда надену? Мне даже сейчас холодно.

Нацепишь на себя такие же лохмотья, как и все остальные попрошайки, – рассердившись, сказала девочка. Казалось, ее злило нарядное одеяние Эммы, как будто им та позорила представителей этой достойной профессии.

На одном из домов Эмма увидела вывеску «Галантерейные товары» и, с тоской вспомнив о мыле и теплой воде, пошла в сторону Оранж-стрит. Тут в одном из домов находилась общественная баня. Но за то, чтобы помыться, нужно было заплатить один пенс, а у нее в карманах было совершенно пусто. Она пошла дальше и оказалась на огромной площади с двумя фонтанами. Вся Трафальгарская площадь была усеяна нищими и попрошайками, казалось, что кто-то взял и вытряхнул их сюда, как картофель из пыльного мешка. Ей так захотелось освежиться, что она прошла сквозь эту толпу прямо к фонтану, но кто-то вдруг сказал ей, что в фонтане грязная вода.

Незаметно наступила ночь, положив конец этому длинному и безрадостному дню. Она все еще надеялась на то, что ей удастся отдохнуть, ведь на улице стало еще холоднее, да и бродить среди ночи по городу было страшно. Эмма уселась на ступеньки лестницы, находившейся рядом с площадью, как вдруг на нее налетело какое-то дикое существо, от которого разило винными парами, и схватило ее за волосы. – Давай сюда свои деньги, или я перережу тебе горло, – свирепо зашипело оно прямо ей на ухо.

– У меня нет денег, – задыхаясь от страха, сказала Эмма.

Его страшные глаза с удивлением посмотрели на нее. В ее же глазах он увидел только унижение и боль. Все еще держа ее за волосы, он швырнул девочку на землю.


– Не стану пачкать о тебя свой нож. Ты просто ничтожное существо. Нечистый приберет тебя к себе, – пробормотал он.

Она пробралась в церковь. Это было огромное здание, увенчанное острым шпилем. Но когда она села на церковную скамью, к ней подошел привратник и сказал, что он должен на ночь закрыть церковь. Лишившись последней надежды, она бесцельно бродила по городу и вдруг, к своему удивлению, оказалась на большой и красивой улице. «Здесь наверняка живут хорошие люди, и они сжалятся надо мной, – решила Эмма. – Я постучу в какой-нибудь дом и попрошу о помощи». Она так и сделала. Все закончилось тем, что какой-то злой лакей прогнал ее, угрожая метлой.

Уличные фонари освещали все это великолепие, в то время как бедные бездомные люди продолжали слоняться по городу в поисках приюта. Эмма же окончательно разуверилась в людской доброте. К ней подошла молодая женщина, одетая в лохмотья. К своей груди она прижимала ребенка.

– Где обычно ночуют такие бедняки, как вы? – спросила у нее Эмма.

– Возле реки, мисс, – прошептала девушка.

Несчастной девочке пришлось еще долго идти, пока она не оказалась возле огромного моста. В лунном свете белели паруса кораблей, а на ступеньках лестницы, ведущей к реке, свернувшись калачиком, спали нищие и бездомные люди. Она села на ступеньки, выбрав место подальше от них, и обхватила себя руками, чтобы согреться. И только тут Эмма окончательно поняла, в каком ужасном положении оказалась. Без денег она не сможет вернуться туда, откуда приехала. Она не сможет ни помыться, ни найти себе пропитание. Она даже не имеет возможности купить листок бумаги и марку для того, чтобы написать тем, кто смог бы ей помочь. Она не сможет выжить в этом жутком холоде и умрет, как и предсказывал ей тот ужасный человек, который напал на нее. Она просто исчезнет, как в лучах солнечного света исчезает предрассветный туман. Сначала исчезло ее прошлое, потом ее опекун, затем исчезла ее одежда, ее деньги и вот настала очередь исчезнуть и ей самой. Кто она такая, кем была раньше и что совершила, уже не имеет никакого значения. Она слышала, что умирать от холода не так уж и страшно. Несколько раз ей казалось, что она уже умирает, но каждый раз тревожные мысли отгоняли от нее эту приятную смерть. Первой ей в голову пришла мысль о том, что смертью она не сможет искупить своего греха, – ей все равно предстоит предстать перед судом Божьим. «Господи, прости мне мои прегрешения, – шептала она. – Убереги и сохрани тех, кто был добр ко мне». Теперь ей казалось, что она уже почти не чувствует холода. Возле реки воздух был влажным и морозным, и края ее шляпы покрылись толстым слоем инея, но она этого даже не заметила.

Ее разбудил грубый голос, кричавший ей что-то на ухо.

– Я твоя мать! – произнес этот голос.

Сначала она до смерти испугалась, но потом постепенно пришла в себя. «Мама! Не может быть», – подумала она. С трудом подняв голову, она увидела какое-то существо, от которого исходила сильная вонь. Это существо уселось прямо рядом с ней. Внимательно осмотрев эту странную и грубую женщину, она немного успокоилась, но в то же время ей было грустно оттого, что ее обманули.

– Я не знаю вас, – сказала Эмма. – Вы не моя мама.

– Нет, конечно, но я специально сказала, что я твоя мать, – прошептала эта женщина. – Посмотри туда – видишь мужчин? Они уже давно наблюдают за тобой. Я знаю их, они – бандиты.

– Что они могут мне сделать?

Женщина пожала плечами:

– Здесь все покупается и продается. Таков этот город. Уголь, дрова или живой человек – все можно продать и купить. Хочешь чего-нибудь выпить?

– Я бы выпила воды, – сказала Эмма.

Женщина вытащила из-под своих лохмотьев флягу.


– Попробуй вот это. Ну же, давай. Это поможет тебе согреться. Я спасу тебя от смерти.

Эмма заставила себя сделать один глоток. Это был просто жуткий напиток. Ей показалось, что она обожгла себе язык, но после этого, как ни странно, ей стало немного теплее. Сейчас наступило самое ужасное время. Девочке казалось, что острые и холодные ножи вонзаются глубоко в ее тело. У нее замерзло лицо. Она не могла пошевелить губами. Руки и ноги стали тяжелыми и непослушными. Но ее мысли унеслись далеко от ее несчастного тела.

– Почему вы так добры ко мне? – спросила она эту старую женщину.

– Я подумала, что мы с тобой могли бы работать вместе. Ты кажешься таким несчастным ребенком. На этом можно неплохо заработать.

Каким же это образом?

– Мы могли бы придумать какую-нибудь трагическую историю о том, что с тобой случилось ужасное несчастье. Это заставит народ раскошелиться.

В другой ситуации Эмма от одной только мысли об этом содрогнулась бы от ужаса, но сейчас она не могла даже пошевелиться, чтобы как-нибудь согреться.

– Мне кажется, что это нечестно, – сказала она.

Старуха злобно взглянула на нее:

– Женщине в этом мире приходится тяжело. Все, что люди болтают о добродетелях и чести, для женщины лишь красивые слова. Так, театральная пьеска. Будь она хоть невеста, хоть нищая попрошайка, все равно ей придется стиснуть зубы и, спрятав подальше свои истинные чувства, разыгрывать грандиозные спектакли перед тем, кто проявил к ней милость.

Эмма хотела возразить, но у нее от холода так сильно стучали зубы, что она не могла говорить. Ей самой не раз приходилось видеть, как совсем еще юных девушек обучали лицемерию. И все же, если женщины не находят в этом ничего предосудительного, то делают они это не без тайного умысла.

Ты что-то подозрительно притихла, – закряхтела старая дама. – Ты там еще жива?

Жива, – ответила Эмма, наблюдая за тем, как огромное грузовое судно складывает свои чаруса, чтобы проплыть под мостом. Ей стало интересно, как долго она еще сможет противостоять холоду и нужде, оставаясь честным человеком. Ее сердце сжималось от ужаса, когда она видела, как страдают все эти незнакомые ей люди – эти души человеческие, оказавшиеся в зловонной клоаке, именуемой общественным дном. Никто их не любит, никому их не жаль. Никому нет дела до того, как они живут и от чего умирают. Кто напишет истории их жизней?

Вы были замужем? – спросила она у старой женщины. – У вас есть дети?

– Я была замужем за человеком, который чаще пускал в ход свои кулаки, чем находил работу для своих рук. У меня был маленький мальчик – самый прекрасный парнишка на всем белом свете. Он умер.

Так они и сидели в грустном молчании, пока Эмма не заметила, что уже начало светать. Наступало утро. Она была крайне удивлена, что ей удалось пережить эту ночь.

– Ну, так как насчет того, чтобы провернуть несколько делишек? – наконец спросила старая нищенка.

– Я приехала в этот город с определенной целью, – решительно заявила Эмма. – Я должна попытаться довести свое дело до конца.

Значит, мне придется работать самой. Но вам нельзя здесь оставаться, мисс. Вы должны найти какое-нибудь безопасное место.

– Но где же мне найти такое место?

– Да где угодно. Если хотите, я могу вам показать.

Старая женщина тяжело поднялась со ступенек. Эмма хотела последовать за ней, но оказалось, что она не может сдвинуться с места. Ночной холод так сковал ее руки и ноги, что они уже не шевелились. Она отчаянно пыталась разогреть свои ноги, но скатилась со ступенек и упала в реку. Ее несчастная соседка вытащила девочку на берег, но она тут же снова упала. Старуха огляделась вокруг, обхватила руками свое лицо и пронзительно закричала:

– Моя маленькая девочка! Эта калека – мой единственный ребенок! Я воровала и попрошайничала только для того, чтобы обеспечить ей достойную жизнь, чтобы потом, когда

я состарюсь, она могла ухаживать за мной.

Проходивший мимо джентльмен остановился и подошел к ней. Двигался он как-то неуверенно, а его лицо раскраснелось после ночных развлечений. Старуха крепко схватилась руками за его пальто.

– Будьте так добры, сэр, помогите нам, пожалуйста, а то мы умрем! – воскликнула она.

Мужчина с отвращением пытался освободиться от нее. Когда же она еще сильнее вцепилась в его пальто, то он даже слегка ударил ее своей тростью. Она громко застонала и упала на землю. Он бросил ей несколько монет и поспешил прочь, чтобы найти экипаж. Когда он скрылся из виду, старая женщина спокойно подобрала монеты, встала и подошла к Эмме.

– Это все потому, что ты спала на холоде, – сочувственно сказала она. – Мне иногда после холодной ночи приходится ползать на коленях. – Она помогла Эмме подняться на ноги. – Будь осторожна и не делай резких движений. Попытайся сначала размять ноги.

Постепенно кровообращение восстановилось, и Эмма снова смогла ходить. Однако каждый шаг отдавался болью, и ей казалась, что она такая же старая, как и ее компаньонка. У нее возникло ощущение, что в ее тело вонзилось множество маленьких иголок и булавок. А еще у нее кружилась голова и появилось какое-то странное ощущение, будто бы она стала невесомой. Ей было себя очень жалко, но еще больше ей было жаль эту старую женщину.

– В вашем возрасте, наверное, тяжело все время жить на улице, – сказала она.

Старая женщина пожала плечами:


– Постепенно ко всему привыкаешь, в том числе и жить на улице.

– Да, но остаться в старости одной – это невыносимо, – посочувствовала Эмма.

– Я всю жизнь была одиночкой, – сказала старая женщина. – Я не могу долго находиться в обществе – неважно, среди женщин или мужчин, детей или даже собак. Особенно не люблю детей.

– Но вы же сказали, что у вас был маленький мальчик.

Старуха засмеялась:

– Да, кажется, я именно так и сказала. У меня столько всяких хитрых трюков, что я иногда сама забываю, где правда, а где ложь.

Они вышли на улицу, вымощенную булыжником, но камни были такими скользкими, что казалось, будто под ногами у них находится огромная стая лягушек. Старая женщина сказала, что она уже пришла туда, куда ей нужно. Прежде чем они расстались, она дала Эмме монету.

Сначала Эмма решительно отказывалась брать деньги, но нищенка настояла:

– Это твой заработок. Ты должна взять эти деньги.

Эмма поблагодарила ее и взяла монету. Сегодня она сможет делать то, что ей захочется. Она подошла прямо к прилавку, где продавали кофе, купила себя чашку этого горячего напитка и быстро ее выпила. На сдачу она купила себе еще и сандвич с ветчиной. Но когда она откусила кусочек, то почувствовала какую-то горечь во рту. Она не могла глотать. Ей было больно есть.

Лицо Эммы покрылось испариной. Ей вдруг стало так жарко, что даже захотелось расстегнуть пальто и снять шляпу. Еще через минуту ее начала бить сильная дрожь. Ей нужно было куда-нибудь присесть, чтобы отдышаться. Она решила, что нужно найти место, где можно было бы отдохнуть. Девочка вспомнила о том доме, мимо которого они проходили вместе с мисс Хэммонд, – доме святого Сайласа. На его двери было написано, что это приют для бездомных женщин. «Именно туда я и должна пойти, – решила она. – Почему же я не подумала об этом еще вчера?» Там она будет в полной безопасности. Непременно нужно найти этот дом. Она так замерзла и устала, что ей сейчас было не до слез и вздохов. Она шла по улице, с трудом передвигая ноги и пробираясь сквозь толпы незнакомых людей. Здесь было столько лошадей, что это даже пугало ее. Несколько раз она сбивалась с пути, и ей приходилось спрашивать дорогу. Наконец она добралась до нужного места. У нее едва хватило сил, чтобы нажать кнопку дверного звонка. Дверь ей открыла какая-то женщина.

– Дорогое дитя! – воскликнула она.

Услышав эти слова, Эмма сразу же расплакалась.

– Мне негде жить, – сквозь слезы пробормотала она. – У меня нет ни семьи, ни друзей.

– Да, но ты еще совсем ребенок, – взволнованно сказала женщина. – Мы не размещаем у себя детей. Что ж, заходи. Побудешь здесь некоторое время. Существуют специальные заведения для таких, как ты. Я постараюсь тебе помочь.

Ей так хотелось зайти в этот дом, чтобы хоть немного согреться, однако что-то ей подсказывало, что здесь ее ожидает то же, что было в школе сестер Вилкокс. В подобных заведениях ее лишат свободы. Ей придется всю жизнь выполнять какую-нибудь однообразную работу. Такая судьба уготована для всех бедняков. Но тогда она навсегда утратит возможность узнать свое прошлое.

– Благодарю вас, – сказала она. – Я знаю, куда мне нужно идти.

Однако ноги ее уже не держали. Когда закрылась дверь этого теплого дома, Эмме показалось, что это она испустила свой последний вздох. Собрав всю свою волю в кулак, она дошла до церкви, которая находилась по соседству. Это было странное и мрачное здание. Везде стояли статуи на пьедесталах, словно мертвенно-бледные призраки, а вдоль стен располагались какие-то коробки, по форме напоминающие гробы. Она поняла, что это католическая церковь. Сестры Вилкокс предупреждали ее о подобных опасных религиозных течениях, но сейчас она уже ничего не боялась. Она осмотрелась вокруг, пытаясь найти место, где могла бы спрятаться, и увидела, что вдоль стен располагаются какие-то кабинки, похожие на платяные шкафы, и у каждой из них по обеим сторонам имеются двери. «Должно быть, внутри них очень темно и тихо», – подумала Эмма. Она улучила момент, когда никто на нее не смотрел, и проскользнула внутрь одной из этих кабинок. Однако внутри не было никакого сиденья, и ей пришлось положить руки на какой-то выступ, а потом на руки склонить голову. Ей было очень тесно и неудобно, но она примостилась, словно птичка на веточке, и заснула.

Ей снилось, будто бы какой-то человек просит ее покаяться в грехах. Потом он повторил свою просьбу громче и настойчивее, пока она не поняла, что это вовсе не сон.

– Какие грехи ты совершила, дитя мое? – голос доносился из-за маленькой решетки, которая находилась прямо перед ее лицом.

– Кто вы? – спросила она. Ее собственный голос звучал как-то глухо и резко. – Зачем вы спрашиваете меня об этом?

– Я твой исповедник, – сообщил печальный призрак. – Покайся в своих грехах, и ты будешь чиста.

Эмма сначала решила, что он имеет в виду чистую одежду и чистую постель, и ей вдруг очень захотелось спать. Наверное, прав был Артур Каррен, когда говорил, что люди, вынужденные влачить жалкое существование, уничтожают свои души, потому что материальные желания становятся для них важнее, чем духовные потребности. Она вдруг ощутила, какой непомерно тяжелый груз лежит у нее на душе.

– Я покаюсь, – сказала она.

– Тогда признайся в том, какие грехи ты совершила, – настаивал он, – и властью, данной мне Господом нашим, я отпущу их.

– То, что я совершила, уже не исправишь, – вздохнув, сказала девочка и вдруг вся задрожала. Ей пришлось подождать, пока пройдет эта дрожь. Потом она снова заговорила: – Но я не могу признаться в них – особенно священнику.

Господу известны секреты любой души человеческой, дитя мое, – назидательно произнес невидимый оратор. – Он знает все твои тревоги. И это он, а не я имеет право карать или миловать.

– Это ужасные вещи, – сказала она. – Я не могу говорить об этом.

– Позволь мне помочь тебе, – мягко произнес голос. – Я буду задавать вопросы, а ты будешь на них отвечать.

И вдруг ей так захотелось освободиться от тайны, которая терзала ее душу. Эмма знала, что этот человек будет ругать ее, однако она не видит его и поэтому ей все равно, возненавидит ли он ее после того, что она ему расскажет, или нет. Ее бросало то в жар, то в холод, и она плохо понимала, что происходит. Ей даже казалось, что все это ей просто снится.

– Я могу покаяться, – сказала она хриплым голосом, – но я не уверена, что мне удастся найти для этого подходящие слова.

– Давайте начнем с десяти заповедей, – предложил священник. – Я буду цитировать каждую из них по очереди, а ты остановишь меня тогда, когда поймешь, что именно эту заповедь ты и нарушила.

Да, священники знатоки душ человеческих, а этот человек – знаток человеческих грехов.

– Теперь перейдем к семи смертным грехам, – предложил он, закончив длинное перечисление. – Может быть, ты сможешь отыскать что-нибудь среди них.

Когда он назвал один из грехов, с ее губ сорвался крик отчаяния. Священник вздохнул:

– Видишь, как отягощают грехи душу твою. Человек создан для радости, а не для страданий. Его душа пребывает в глубоком отчаянии, когда тело обрекает ее на страдания.

– Я знаю это, – сквозь слезы сказала маленькая грешница. – Я, должно быть, очень грешна.

Какой же ты еще ребенок!

Пожалуйста, не смотрите на меня, – попросила она.


– Не беспокойся, – сказал он. – Могу сказать только одно: безнравственные поступки – это еще не грех. Человек должен ясно осознавать, что он делает, и совершать это по своей доброй воле, а не по принуждению. Сознавала ли ты, дитя мое, что ты делала? По своей ли доброй воле ты это совершала?

– Я не могу ответить, – сказала Эмма.

– Подумай, – приказал он. – Как следует подумай. Это чрезвычайно важно.

Она плотно зажмурилась, пытаясь проникнуть в самые сокровенные уголки своей памяти. Это занятие закончилось тем, чем оно обычно заканчивалось, – сильной головной болью. Но на этот раз боль была такой, что ей показалось, что голова раскалывается на две половины. Она подумала, что это карающий меч правосудия протыкает ее насквозь. Громко крича и сжав руками голову, она выскочила из исповедальни. Люди, пришедшие на утреннюю службу, тревожно оглядывались на маленькую девочку, охваченную страданием. Ее лицо было пунцовым, она, спотыкаясь, брела по проходу между рядами, но потом остановилась на секунду, подняла к небу глаза и тяжело упала на пол.

Она потеряла сознание, – прошептал кто-то. Но у нее открыты глаза, значит, она в сознании. Ты слышишь нас, дитя? Ты можешь что-нибудь сказать?

Эмма слышала их голоса и свое прерывистое дыхание, но не могла даже пошевелиться.

– Расстегните ее пальто! О небо! Она вся мокрая от пота. Ее лоб горит огнем.

– Не прикасайтесь к ней. Она может быть заразной.

– Что же нам с ней делать?

– Она выглядит вполне прилично. Наверное, у нее есть семья. Нет, у нее грязная одежда. Это бездомный ребенок. Она все еще не двигается. Что же это с ней – приступ или лихорадка?

Посмотрите, как сильно она вспотела. Это, должно быть, лихорадка. Мы должны отправить ее в изолятор.

Глава 23

Для тех, кому посчастливилось родиться в приличной семье, проживающей в респектабельном районе Лондона, этот город кажется прекрасным, особенно в то время, когда заканчивает править бал холодная зима и весна, расправив крылья, ждет своего часа, чтобы воцариться в природе. Мистер Эллин встретился со своими друзьями в клубе «Биг-енд-Пен» на Стрэнде. Конечно, нельзя не согласиться, что воздух в этом огромном мегаполисе не такой чистый, как там, где он теперь живет, но в определенном смысле здесь дышится намного легче. Широкие улицы и огромные проспекты, величественные дома, возвышенные и благородные люди – все это оказывает благотворное влияние на любого, кто приезжает в Лондон. В клубе никто не говорил о таких банальных вещах, как несварение желудка или зубная боль. Отменное пиво и прекрасные вина, обильная и здоровая еда и отсутствие женщин, в обществе которых приходится тщательно выбирать темы для разговора и воздерживаться от чрезмерного употребления спиртных напитков, заставляли английских мужчин чувствовать себя избранной расой.

Со времени последнего приезда мистера Эллина в городе произошли большие перемены. Теперь здесь все готовились к одному необычному событию, и его друзья, бывшие коллеги, только об этом и говорили.

Промышленная выставка в самом сердце Белгравии, устроенная иностранцами, лишает нас национальной гордости! – считал сэр Роберт Уолбрук. Он был судьей.

Весь Гайд-парк и, возможно, все Кенсингтонские сады будут превращены в бивуак для лондонских нищих и бродяг! – высказал свое мнение мистер Томас Моллорд, адвокат.

Вековые вязы Гайд-парка срубят под корень ради самого величайшего обмана, самого величайшего мошенничества и самой величайшей бессмыслицы, которую когда-либо видел этот мир! – негодовал мистер Титус Бентли, адвокат.


– Я бы настоятельно порекомендовал людям, живущим возле парка, тщательно охранять свое столовое серебро и прислугу женского пола! – снова вступил в разговор судья.

Мистер Эллин уже успел осмотреть гигантское стеклянное сооружение, в котором будет происходить эта грандиозная выставка. Зрелище было изумительным. Выставочный павильон занимал восемь гектаров земли, отвоеванных у природы. Деревья, между прочим, никто не вырубал. Наоборот, этому сооружению специально придали форму изогнутого поперечного пролета, для того чтобы под его крышей спокойно могли разместиться высокие ветки деревьев. На вид оно казалось очень хрупким, словно воздушное пирожное, но его прочность была проверена тремя сотнями солдат королевских саперных войск. Все они одновременно маршировали, выдерживая ритм, под стеклянными сводами сооружения. Это грандиозное сказочное здание вызвало одновременно и интерес, и страх, и восхищение. Однако главное восхищение вызывала не невероятная прочность и гигантские размеры павильона, а, если так можно выразиться, универсальность выставки. Всадникам, едущим по Роттен-Рау, теперь приходилось объезжать арабский лагерь (он представлял собой обнесенный деревянным частоколом палаточный городок), который возвели тунисцы, для того чтобы охранять свои экспонаты. Каждый день в лондонский порт прибывали огромные пароходы из Португалии, Индии, Турции и Франции. Все дороги, ведущие в Гайд-парк, были забиты тяжелыми фургонами, доверху заполненными различными экзотическими товарами. Эти фургоны тянули длинные упряжки лошадей. Алые фески и темно-синие шаровары оживляли серую городскую толпу. Возле хрустального дворца выстраивались длинные вереницы вагонов, нагруженных археологическими находками, промышленными товарами и различными хитроумными изобретениями. Мистеру Эллину казалось (и надо признаться, многие этого боялись), что после этой выставки Лондон уже не будет таким, как прежде. Удивительнее всего было не то, что на


этой выставке будут представлены товары, всякие диковинные вещи и сокровища, собранные со всех уголков огромной Британской империи. Главное чудо заключалось в том, что в этот город, населенный представителями одной национальности, съедутся люди со всего мира, люди, отличающиеся цветом кожи, говорящие на различных языках и имеющие разные обычаи.

Журнал «Панч» назвал это сооружение «Хрустальным дворцом». Мне нравится это название, – рискнул он высказать свое мнение.

Этот парень, Раскин, – мастер своего дела. Я думаю, что он имеет на это право, – сказал судья.

Мистеру Эллину пришлось подождать, пока его друзьям не надоест обсуждать это любимое детище принца Альберта, и только потом он рассказал им о потерявшейся девочке. В силу своих профессиональных привычек его друзья сначала всегда выясняют все обстоятельства дела и только после этого высказывают свои симпатии и антипатии.

Мой дорогой друг, прежде всего ты должен спросить себя: почему сбежала эта юная леди, что она хочет узнать – свое прошлое или свое будущее?

Мне кажется, – сказал мистер Эллин, – что в ее случае одно зависит от другого.

Не обязательно. А вы не допускаете такой мысли, что здесь может быть замешан некий юный джентльмен? Юные дамы, пораженные стрелой Амура, частенько убегают из дома.

Чепуха, – сказал мистер Эллин. – Она еще совсем ребенок – и довольно бесхитростный ребенок. Она никого не знает.

Она знает вас, знает миссис Челфонт. Вы сами сказали, что вы оба предложили ей свою помощь и защиту. Она, должно быть, бессердечная и своенравная молодая особа, если покинула вас, не сказав ни слова и присвоив чужие деньги.

Итак, у мистера Эллина снова возродились прежние сомнения и подозрения. У него была одна отличительная черта – он всегда старался забыть то, что причинило ему боль.


И сейчас он собирался сделать то же самое. Он бы с радостью вернулся к обсуждению всемирной выставки. Однако он взял на себя определенные обязательства и должен их выполнить.

– Если она найдется, тогда ее можно будет призвать к ответу, – сказал он.

– Да, но найти ее будет совсем непросто. У вас есть какие-нибудь мысли насчет того, в какой уголок нашей большой страны она могла отправиться?

Понятия не имею.

Хорошо, тогда давайте предположим, что это какой-нибудь город. Все большие города похожи друг на друга. Возможно, она нашла себе работу и сейчас живет в какой-нибудь семье. Но у нее нет рекомендательных писем, поэтому такой вариант почти не возможен.

А если она не нашла работу?

Тогда она либо бродяжничает, либо попала в работный дом. Если же она попала в работный дом, то, поскольку ей уже исполнилось двенадцать лет, ее отдадут в услужение в какую-нибудь семью, где ее будут кормить. Вот так. Во всех работных домах существуют архивные записи. Как ее зовут?

Эмма.

А как ее фамилия? – Я не знаю.

Когда она сбежала?

Мистер Эллин подсчитал, что это произошло восемь недель назад. Его старшие коллеги были крайне удивлены.

– Дорогой друг, забудь о ней. Оказавшись на улице, дети обычно живут недолго. Может быть, она приехала в Лондон?

У меня нет оснований так думать. Я знаю только то, что она исчезла. Однако она не может вот так взять и исчезнуть навсегда, – спорил он с самим собой, вспомнив о том, какой сильной личностью была эта маленькая девочка.

Может, – послышался тихий голос, принадлежавший джентльмену, чье лицо было скрыто газетой. Когда же он отложил ее в сторону, то оказалось, что это мистер Арнольд Сиддонс, еще один представитель юридической братии. – На улицах Лондона молодые девушки исчезают каждый день – причем исчезают в буквальном смысле слова. Это могут быть девушки, которые приехали из сельской местности, либо служанки, которых хозяева отправили куда-то по поручению. Вот сейчас они занимаются своей привычной работой, а через минуту их уже нет.

– Что? Не хотите ли вы сказать, что мостовые Лондона проглатывают их? В таком случае нужно предупредить об этом иностранных гостей, которые приедут на всемирную выставку, – отпустил язвительный комментарий мистер Эллин. Однако мистеру Сиддонсу было не до смеха: Нет, сэр. Их похищают и увозят во Францию. Но с какой целью?

В комнате воцарилась напряженная тишина. Наконец ее нарушил какой-то маленький и толстый представитель их уважаемой профессии.

– Ерунда! Мистер Сиддонс пересказывает сплетни, которые печатают бульварные газетенки. Как выяснилось, все это сплошное надувательство. Парень, который напечатал эти статьи, – настоящий мерзавец. Его посадили в тюрьму за эти его фантазии.

Тут мистер Эллин припомнил, что как-то прочитал в одной из лондонских газет жуткую статью о том, как один человек специально купил ребенка, чтобы показать, что такое происходит сплошь и рядом. Мистер Эллин тогда не обратил на это особого внимания, посчитав статью очередной газетной уткой. Сейчас ему тоже не хотелось обсуждать эту тему, поэтому он сказал:

Очень хорошо. Если девочка все-таки приехала в Лондон и ее не похитили прямо на улице, то где же тогда ее следует искать?

На небесах, мистер Эллин, – сказал мистер Уолбрук. – Я так и не понял – эта странная малышка похитила ваш бумажник или ваше сердце? Создается впечатление, что вы придаете слишком большое значение этому делу. Но это я так, к слову. Не обращайте внимания. Если ваша маленькая беглянка, потратив все свои деньги, до сих пор разгуливает по улицам, то рано или поздно она должна будет переступить порог приюта для бездомных на Криплгейт.

– Я прямо сейчас туда и отправлюсь, – решительно заявил мистер Эллин.

– Прежде вам стоит посмотреть на градусник, – посоветовал ему мистер Уолбрук. – Этот приют открывается только тогда, когда температура падает ниже нуля градусов.

Друзья мистера Эллина перешли к обсуждению пожара, который случился в здании парламента, а точнее, в башне, на которой располагаются часы. Когда же он выходил из комнаты, они дружно выражали свое негодование по поводу крайне несправедливых налогов на окна и почтовую бумагу. Он покинул эту теплую комнату, в которой горел камин, ощущался запах хороших сигар и царила атмосфера спокойствия и праздности, это пристанище розовощеких джентльменов, которых больше всего волнует, что же им сегодня подадут на обед. Эта клубная комната стояла у него перед глазами, когда он шел к упомянутому выше приюту. Смотреть на градусник не было никакой необходимости – на мостовой поблескивал тонкий ледок.

Путь ему предстоял неблизкий, но ему хотелось размяться и проветриться. Он был так погружен в свои мысли, что даже не заметил, как покинул знакомую часть Лондона и попал в лабиринты маленьких двориков и узких улочек Олдвича. Прилично одетые джентльмены предпочитают не появляться в этом районе, чтобы лишний раз не подвергать свою жизнь опасности. В свете уличных фонарей появлялись призрачные женские лица и что-то шептали ему ласковыми голосами, а грубые мужские голоса изрыгали ругательства и угрозы. Вскоре он дошел до здания юридического института. Каким гордым и полным честолюбивых надежд он был, когда впервые переступил порог этого заведения. Однако в его памяти сейчас воскресли такие печальные воспоминания, что никакие несчастья Вайлдс Рентс и Бантчес Pay не могли с ними сравниться.


В половине пятого он добрался до Криплгейта. Заведения с более подходящим названием ему еще не доводилось встречать. Среди этого сборища всяческого больного люда были маленькие дети, женщины и даже грудные младенцы. Полчище людей в лохмотьях заполнило всю узкую улочку. Они дрожали от холода. Многие из них подпоясались веревками. Веревки также были у них на запястьях и лодыжках, они нужны были для того, чтобы холодный ветер не задувал под одежду. У некоторых из этих людей не было даже обуви, и они стояли, переминаясь с ноги на ногу. На их ноги было страшно смотреть – это была одна сплошная кровоточащая рана. Они стояли молча, и только изредка раздавался глухой кашель и плач голодных младенцев.

Наконец дверь открылась, но внутрь впустили только определенное количество людей. Те же, кому сегодня не повезло, смиренно вверили себя власти ночного холода. Счастливчики, нашедшие пристанище на ночь, грелись у жарко натопленной печи. Они не разговаривали друг с другом, а жадно поедали хлеб, который им дали. После ужина они легли на узкие соломенные тюфяки и укрылись овечьими тулупами. Вокруг воцарилась такая мертвая тишина, что если бы эти несчастные время от времени не кашляли, то, глядя на их неподвижно лежащие тела, могло показаться, что вы попали в морг.

Только один человек не спал. Это была молодая женщина. Она сидела возле очага и задумчиво смотрела на огонь. Он спросил у этой женщины, не видела ли она девочку, и описал, как выглядит Эмма. Женщина в ответ отрицательно покачала головой.

– Вам не хочется спать? – снова спросил он у нее.

– Я не могу спать, – ответила она. – Я здесь уже целую неделю и завтра должна уйти.

– Вы приличная молодая женщина. Я уверен, что вы сможете найти работу.

В ответ она слегка приспустила со своих плеч черный платок, и он увидел, что ее платье было таким истрепанным, что почти не держалось на ней.


– В такой одежде я не осмелюсь показаться в приличном месте. Мне остается только одно – скитаться по улицам.

Он спросил ее о том, как она оказалась в таком ужасном положении, и она ответила, что когда-то у нее была работа. Она работала портнихой целых три месяца.

Когда же у меня закончились деньги и мне стало нечем платить за квартиру, хозяйка забрала у меня всю мою одежду. И я вынуждена была уйти вот в этих лохмотьях. Я ходила по улицам, пока мои ботинки не промокли, а чулки не примерзли к ногам, – сказала она и заплакала. Слезы катились по ее щекам, и она долго не могла успокоиться.

У вас есть семья? – спросил мистер Эллин. Она ответила, что отец бросил их с матерью, когда она была еще ребенком, а потом умерла и мама.

Мистера Эллина глубоко поразило то, в каком ужасном положении оказалась эта достойная девушка. Ведь ей даже нечего было надеть. Ему вдруг стало так совестно, что он решил дать ей деньги. После этого вернуться в теплый и уютный клуб он уже не мог. Он решил погулять по тем районам города, в которые до настоящего времени его еще не заносила судьба, по районам, где располагались ночлежки, работные дома, наводящие ужас заброшенные полуразрушившиеся строения. Но пока он решил обойти приют. Протиснувшись через низкую черную дверь, он оказался на кухне. Там возле очага сидели три ужасные старые ведьмы. Он поднялся в одну из комнат по шаткой деревянной лестнице и увидел, что на грязной кровати лежала молодая женщина, а рядом с ней ее новорожденное дитя. Оба – и женщина, и младенец – были мертвы. «О несчастные дети!» – в ужасе воскликнул он. Ему хотелось произнести молитву, ему хотелось спросить у Господа, за что же он обрек эту беззащитную женщину на такую ужасную смерть? Он закрыл глаза и выбежал из этой комнаты. Он был в таком подавленном состоянии духа, что даже не замечал всех этих несчастных людей, преследовавших его по пятам.

Он был рад, что в этом ужасном месте не нашел Эмму. Ему бы не хотелось, чтобы она оказалась в таком же отчаянном положении, как и все эти люди. Он вспомнил о том, как в первый раз встретил ее в Фашиа Лодж. Она показалась ему такой избалованной и высокомерной в этих своих изысканных одеждах. Он увидел огромный купол собора святого Павла и почувствовал некоторое облегчение. Его беглянка больше всего на свете дорожила своим добрым именем. Оно было ее единственным богатством, осознал он. Теперь мистер Эллин был уверен в том, что она ни в чем не виновата. И совсем неважно, каким было ее прошлое, ведь по натуре своей она добрый и честный человек. Интуиция подсказывала ему, что он прав. Эта бессознательная уверенность даже насмешила его, и он снова мысленно повторил фразу: «Ведь по натуре своей она добрый и честный человек». И вдруг ему стало стыдно. Чего же ему следовало стыдиться? Наверное, того, что ему нравились только те женщины, которые красиво одевались. Ему никогда и в голову не приходило, что все их изысканные наряды были сшиты несчастными женщинами, которые были вынуждены влачить полуголодное существование и одеваться в лохмотья и которые, возможно, умерли нищете из-за того, что не смогли найти себе работу после ого, как изменилась мода. «Лучше бы наши тела так же, как тела животных, были покрыты перьями или мехом, – раздраженно подумал он, – а не этими искусственными покровами, разделяющими нас на бедных и богатых».

Глава 24

Наконец наступил тот день, когда маленькая Джесс Сайкс смогла облачиться в свои изысканные наряды. До этого момента она не осмеливалась прикоснуться (она очень боялась все испортить) к содержимому сундучка, который ей подарили на Рождество. Но она часто любовалась всей этой красотой. Джесс доставала сундучок из-под кровати, открывала его, смотрела на красивые вещи, которые теперь принадлежали ей, и вздыхала от счастья. Когда от непосильного труда она стирала себе руки в кровь, или когда ее мать так уставала, что не могла даже разжечь огонь, или когда женщина, на которую она работала, изливала на нее свой гнев и раздражение, Джесс вспоминала об этих прелестных нарядах и ей уже было не так больно и обидно. Казалось, что в этом сундуке жила другая Джесс – красивая, грациозная, беззаботная девочка, которую в один прекрасный день выпустят на волю.

Возможность облачиться в эти прекрасные наряды появилась у Джесс через двенадцать недель после того, как они к ней попали. Дело в том, что в первый день весны любитель всяческих развлечений мистер Эллин, к удивлению мистера Сесила, предложил организовать небольшой праздник для детей из бедных семей. Еще больше он поразил священника тем, что взял на себя все расходы по организации этого торжества и даже уговорил своего приятеля, лорда Ловелла, разрешить провести этот праздник в его имении Ловелл Парк. Мистер Сесил заметил, что за последнее время его друг несколько изменился. Он стал более серьезным и задумчивым. Теперь мистер Эллин часто сопровождал викария, когда тот посещал своих бедных и нуждающихся прихожан. Казалось, что это ему нравилось больше, чем проводить время в обществе местных дам, которые любили приглашать его к себе на чашку чая.

Мистер Сесил, правда, считал, что нужно совместить приятное с полезным и во время праздника особое внимание уделить молитве, чтобы эти несчастные дети смогли поблагодарить Господа за счастье, которое выпало на их долю. Но он не хотел вмешиваться в планы своего друга, и мистер Эллин энергично занялся подготовкой к этому мероприятию, намереваясь доставить как можно больше удовольствия тем, чья жизнь была тяжела и безрадостна.

Если деяния человеческие получают одобрение у Всевышнего, то он всегда находит способ показать это людям. И в день, на который был назначен этот праздник, небо было необычного ярко-голубого цвета. Казалось, будто бы весна уже в полном разгаре. Во всех бедных домах царила невероятная суета. Все занимались приготовлениями к торжеству – матери купали и причесывали своих детей. Хотя многим детям не во что было даже обуться, их глаза так светились от счастья, что они казались самыми прекрасными созданиями на всем белом свете.

Наконец Джесс Сайкс была готова одеваться. Перед этим она тщательно выкупалась и накрутила волосы на папильотки. Девочка достала сундучок со своими нарядами и разложила их на кровати. Она пыталась выбрать, какое же платье ей надеть – из голубого шелка или из разноцветного муслина? Нет, ни то и пи другое! Было еще платье, украшенное кружевами, и она решила, что оно подойдет ей как нельзя лучше. Она надела платье и довольно улыбнулась, увидев свое преображение. Джесс провела руками по наряду и вдруг нащупала в кармане какую-то маленькую остроконечную вещицу. Вытащив ее, она остолбенела от восторга. Но тут же ее восторг уступил место страху. Она показала вещицу матери.

– Какая чудесная брошь! Похоже, Джесс, что юная леди, которая носила это платье, специально оставила ее в кармане. Для нее, наверное, это безделушка. Мы ведь не знаем,

кто эта леди, и поэтому не сможем ей ее вернуть.

– Я знаю хозяйку броши. Это та дама, которая приходила на чай к миссис Корбетт, я видела на ней эту брошь, – сказала Джесс. Она прошептала на ухо матери, что это директриса школы. Та самая высокая дама с рыжеватыми полосами.

Мисс Вилкокс? – испуганно прошептала женщина. – Но как же ее украшение оказалось в кармане этого платья? Да, тебе нужно обязательно его вернуть. Но не подумает ли она, что я украла эту вещицу? Что ты, Джесс! Просто расскажи, как она к тебе попала. Она, может быть, даже отблагодарит тебя.


В парке лорда Ловелла вовсю шли приготовления. Майское дерево [Майское дерево – украшенный цветами столб, вокруг которого обычно танцуют 1 мая в Англии] обвязали яркими лентами, трое мальчиков играли на флейте и на скрипках, длинные столы накрыли скатертями и поставили на них тарелки с пирожными, булочками и апельсинами, а также прохладительные напитки.

Никогда раньше жителям нашего города не доводилось видеть в одном месте такое количество маленьких причесанных и приукрашенных оборванцев. Мальчиков дочиста отмыли и привели в порядок их непослушные волосы, что же касается девочек, то это зрелище скорее напоминало театр абсурда. Поношенные платья их матерей и старших сестер были перешиты и украшены всевозможными бантиками, которые ради такого случая срезали с других вещей. Эти детишки могли бы показаться жалкими и смешными, если бы не гордость, которая светилась в их глазах. Теперь было понятно, какими могли бы стать эти несчастные создания, если бы жизнь не была к ним так сурова.

Дети, в отличие от взрослых, могут радоваться жизни, не задумываясь о завтрашнем дне. С возрастом же люди меняются. Они начинают бояться будущего, потому что уже успели познать обиды и разочарования. Когда им улыбается счастье, то они обычно говорят: «Жаль, что все это так мимолетно». Когда же им доводится испытывать удовольствие, они обычно недовольно ворчат: «Все это очень хорошо, но завтра снова наступят трудовые будни». Только дети могут радоваться своему счастью, ни о чем не задумываясь. Этот праздник внес в скучную жизнь Дирфилда смех, оживление и шумный восторг. Все вокруг было переполнено радостью.

Мистер Эллин попросил своих знакомых женщин помочь ему во время торжества. В их обязанности входило разливать лимонад, вытирать детям носики и ручки и следить за тем, чтобы они не подрались. Среди этих женщин была я и, конечно же, сестры Вилкокс. И я наконец была вознаграждена за долгое ожидание, наблюдая, как изменилась в лице мисс Мейбл Вилкокс, когда увидела Джесс Сайкс в кружевном платье, которое раньше принадлежало мнимой наследнице.

От удивления она вытаращила глаза и открыла рот. Сначала она стала бледной как полотно, а потом залилась ярким румянцем. Мисс Мейбл повернулась и стала что-то тихо говорить своим сестрам. Девочка же, увидев такую реакцию, решила, что вызвала у них безмерное восхищение, и поэтому уверенно направилась прямо к ним.

– Я ничего не могу тебе дать, – сказала мисс Вилкокс.

Она явно волновалась. – Напитки и угощения подадут только после одиннадцати часов.

– Зато я могу вам кое-что дать, – сказала девочка. Она радостно улыбалась, показывая свои зубы. Несмотря на ее юный возраст, они уже начали портиться. Джесс протянула руку и разжала ладонь.

Мисс Вилкокс чуть не лишилась чувств. Меня разбирало любопытство. Я забыла про свои булочки и подошла к ним поближе. Теперь я видела, что протягивала девочка. Эту вещицу просто вырвали у нее из рук.

– Где ты ее взяла? – требовательным голосом спросила мисс Вилкокс.

Я быстро спряталась за большой дуб, услышав, что произнесли мое имя.

– Что? Миссис Челфонт отдала ее тебе? – спросила мисс Вилкокс. Она лихорадочно осматривалась по сторонам, пытаясь найти меня.

– Да, но она не знала об этом, – сказала Джесс, пытаясь защитить меня. – Она отдала мне некоторые старые вещи. Я нашла эту вещь только сегодня утром. Я знаю, что она ваша. Я видела ее на вас. Эта вещь очень красивая.

Джесс явно была смущена и даже опустила глаза. Мисс Вилкокс же окончательно пришла в себя, своим обычным, спокойным голосом она похвалила Джесс и сунула ей в руку несколько пенсов. И девочка радостно побежала к майскому дереву, расталкивая всех на своем пути. Она так прыгала и крутилась из стороны в сторону, что я подумала, что если она не успокоится, то ее платье разорвется еще до наступления вечера. Я заметила, как один мальчик смотрит на нее с явным восхищением. И это меня несказанно обрадовало.

Когда брошь наконец снова оказалась на груди своей прежней владелицы, мисс Вилкокс начала громко оправдываться. Она сказала, что очень рада, что не ошиблась в своих подозрениях. Она также заявила, что любой из этих полуголодных детей имеет более высокие моральные устои, чем виновная в этом преступлении молодая леди. Мисс Люси энергично закивала головой в знак согласия. Обе они казались чрезвычайно довольными собой.

В этот момент я подошла к ним, так как мне очень хотелось узнать, чем же закончится вся эта драма. Мисс Мейбл и мисс Люси откровенно радовались своей победе, а вот третья сестра, мисс Аделаида, была явно чем-то озабочена.

– Я видела, что ваша брошь нашлась, – произнесла я.

– Да, и мы теперь точно знаем, кто ее украл, хотя уже и не сможем поймать этого вора, – сказала мисс Мейбл. Ее светло-голубые глаза сияли от восторга.

Что вы имеете в виду? – спросила я.

Но это же очевидно. Я имею в виду Матильду Фитцгиббон – или как там ее настоящее имя. Это она украла брошь и спрятала в карман платья, чтобы никто ничего не заподозрил.

И вы все с этим согласны? – поинтересовалась я, приветливо улыбнувшись этой прелестной троице. Конечно все. Нужно быть последним глупцом, чтобы не понять этого, – раздраженно сказала мисс Люси. Вы, должно быть, крайне рады такому повороту событий. Благодарим вас, миссис Челфонт. Мы действительно очень рады. Однако мисс Аделаида, похоже, не разделяет вашей радости, – сказала я, обращаясь к третьей сестре. – Уверена, что вы не испытываете никаких симпатий к этой воровке:


Ее глаза вдруг стали влажными от слез.

– Какое трогательное сочувствие, – сказала я. – Однако я согласна с вашими сестрами. Если девочка действительно украла эту драгоценную вещь, то ее нужно непременно найти и наказать. Вы со мной согласны?

– Я клянусь, что я совершенно забыла об этом и вспомнила только сегодня утром, – вскричала мисс Аделаида, повернувшись к своим сестрам. – Я так замоталась, что у меня все это просто вылетело из головы.

Что у тебя вылетело из головы, дорогая Ада? – резко спросила старшая из сестер.

Это я приколола брошь на платье. Я хотела отпороть от этого платья кружева и сделать кружевную косынку для своего фиолетового шерстяного платья. Но ты мне не разрешила этого сделать, – обиженно взвизгнула мисс Аделаида. Она сейчас напоминала маленькую испуганную комнатную собачонку.

– Держи себя в руках, Ада. Вдохни поглубже. Это поможет тебе успокоиться, – приказала мисс Мейбл. – Постарайся нам все внятно объяснить.

Расстроенная мисс Аделаида, продолжая всхлипывать, несколько раз глубоко вздохнула. Она вспомнила тот день, когда мисс Мейбл решила продать все вещи мисс Фитцгиббон и приказала принести их.

– Я пошла их складывать и когда увидела это кружево, то решила отпороть его от платья и сделать из него кружевную косынку. Мне так захотелось посмотреть, подойдет ли наша брошь-звезда к этим кружевам. А потом ты позвала меня. Ты так громко крикнула, сестра, что я испугалась. Я быстро засунула все обратно в сундук и принесла его в гостиную. Так как я собиралась оставить кружево себе, то положила брошь в карман этого платья, но ты сказала, что мы не оставим у себя ни одной из этих вещей. Я так расстроилась, что обо всем сразу забыла, – произнесла она еле слышно. Она казалась столь несчастной, выглядывая из-за большого кувшина с лимонадом.


После ее рассказа воцарилась такая тишина, что музыка и громкий смех, доносившиеся из парка, казались звуками из другого мира. Первой заговорила мисс Мейбл:

Что же, теперь все выяснилось, и с этим делом можно покончить. Ничего ужасного не произошло.

Извините, конечно, – вмешалась я, – но это дело еще не закончено.

Что вы имеете в виду? – спросила мисс Люси.

Нужно восстановить справедливость и репутацию Матильды Фитцгиббон. Вы должны пойти в полицию и снять обвинения, которые вы так поспешно выдвинули против этой девочки.

– Мы непременно это сделаем, – холодно ответила она.

– Я обязательно проверю, выполнили ли вы свое обещание, – сказала я.

Веселый праздник продолжался, и я поспешила вернуться к своим обязанностям – я раздавала булочки. С какой жадностью эти дети ели и как весело они танцевали! Они радостно резвились и прыгали, и их маленькие и слабенькие ножки не знали устали. Смех и настоящая музыка были редкими гостями в жизни этих детей, но сейчас они увлеченно танцевали, пытаясь двигаться в такт мелодии, исполняемой струнным квартетом. В самом центре этого веселья находился мистер Эллин. Он стоял, заложив руки за спину, словно важный государственный муж, который не привык находиться среди шумной детворы. Он тихо радовался, видя, каким восторгом сияли лица детей. В этот день он был просто великолепен, и я откровенно любовалась им.

Только после четырех часов дня, когда веселье немного успокоилось, я смогла отдохнуть. Мы вместе с другими дамами упаковали остатки еды, чтобы дети смогли забрать их домой и угостить своих родных. Потом я подошла к нашему холостяку:

– Мистер Эллин, вы сделали хорошее дело и заслуживаете награду.

Вы меня заинтриговали, – улыбнулся он. – Чем же вы порадуете старого холостяка?

Это будет такой же подарок, который вы часто преподносите мне, – забавная история.

Мне, наверное, следует присесть где-нибудь? – спросил он.

– Думаю, что не стоит. Это короткая история, – ответила я и рассказала ему о том, как нашлась брошь, и о том, что мисс Аделаида во всем призналась.

Вы бы видели ее лицо в этот момент. Никогда не наблюдала более несчастного человека, – призналась я. Как же при этом изменилось его лицо! Очень жаль, дорогой читатель, что вы не видели его лица. Привычное выражение загадочности и таинственности моментально исчезло, и он смотрел на меня с по-детски откровенной радостью. Я и сама улыбалась, ведь такое проявление счастья не могло оставить меня равнодушной.

Вы сейчас замурлыкаете от удовольствия! – сказал он.

Замурлыкала бы, – ответила я, – если бы не одно обстоятельство. Сегодня действительно чудесный день, и мы проделали огромную работу, но девочку-то мы так и не смогли найти.

– О! Вы меня не только наградили, но еще и пожурили, – сказал мистер Эллин и поклонился мне.

– Я вас ни в чем не упрекаю, – сказала я. – Ведь вы приложили столько усилий, чтобы спасти этого ребенка. Упрекать мне нужно только себя саму. Я до сих пор не нахожу себе места. И все-таки этот чудесный праздник принес радость и надежду не только этим несчастным детям, для которых он, собственно говоря, и устраивался. Я хочу возобновить поиски девочки, хотя понятия не имею, с чего следует начать.

– Все это очень странно, – сказал мистер Эллин. Отобрав у меня корзину, он взял меня под руку, и мы вместе вышли из комнаты, при этом мисс Мейбл Вилкокс не сводила с меня своего ястребиного взгляда. – Каждый раз с приходом весны я ощущаю небывалый прилив энергии и оптимизма, хотя по натуре своей я человек спокойный и уравновешенный, – признался он.

– Советую вам пока ничего не предпринимать, – сказала я. – Подождите, когда эта весенняя лихорадка несколько ослабеет и вы поймете, что же конкретно вам нужно.

Мы прошли еще немного, и он остановился.

А знаете, у меня появилась одна идея. Расскажите мне, – попросила я, указав на длинную дорожку. Я специально выбрала именно ее, чтобы у нас было достаточно времени обстоятельно обо всем поговорить. – Давайте пойдем медленнее, потому что я должен рассказать вам одну историю. До недавних пор я верил – и нужно сказать, искренне верил – в то, что если человек выбирает правильную дорогу в жизни, то он никогда уже не совершит ничего плохого. Если же человек осознал, что его жизненный путь сопряжен с обманом и предательством, то ему нужно изменить свой образ жизни и пойти по другому, возможно, более длинному и менее интересному пути.

– Я что-то ничего не могу понять. Вы говорите загадками, – сказала я.

– Терпение, мой дорогой друг. За эти два месяца, прошедшие с начала года, мне многое пришлось обдумать, и я пришел к выводу, что самый опасный и тяжелый путь предстоит пройти нашей душе. Мне знаком этот путь, – тихо призналась я. Более того, я уверен, что люди, которых мы считаем недостойными нашего общества, скорее всего, стали жертвами тех же страхов, которые и нам с вами мешают дышать полной грудью. Эти люди появились в нашей жизни не для того, чтобы мешать нашему дальнейшему развитию. Им самим нужна помощь, чтобы выйти из этого ужасного состояния. Короче говоря, те, кого мы считаем нашими противниками, в определенном смысле являются нашими верными союзниками.


Странные рассуждения мистера Эллина больше напоминали мне некую старую притчу, но ему не удалось меня переубедить. Я считаю, что есть такие безнадежные люди, которых не исправишь, сколько бы вы им не помогали. Хотя в данном случае я была с ним полностью согласна. – Интересно, что заставило вас задуматься над этими вопросами? – осторожно спросила я.

– В Лондоне мне довелось увидеть такое, что невозможно вычеркнуть из своей памяти. Я считал, что в детстве со мной плохо обращались, но сейчас мне кажется, что я просто трачу время впустую, укрывшись от жизненных невзгод и проблем в своем уютном мирке, в то время как мне следовало бы вести себя так, как подобает вести себя настоящему мужчине. Я воображал себя искушенным знатоком людских душ. На самом же деле я всего лишь играл в интеллектуальные игры, не имевшие ничего общего с реальной жизнью.

Расскажите мне, что вы видели в Лондоне. Он отрицательно покачал в ответ головой:

Все это слишком тяжело. Я не хочу вас обременять. Но я уже не ребенок, – твердо сказала я.

Мистер Эллин зашел вместе со мной в мой дом. В этом уютном месте мы пили чай с булочками с маслом, сидя в удобных бархатных креслах, и он рассказывал мне о тех ужасах, которые ему довелось увидеть в Лондоне.

– Я всегда считала, что моя семья жила в ужасной нищете, – сказала я и помолчала немного, утирая слезы с глаз. – Если неведение – это грех, то я еще более грешна, чем вы.

Он покачал головой:

Вы еще не все обо мне знаете. Я совершил однажды ужасную вещь и теперь всю жизнь жестоко расплачиваюсь за это.

Вы слишком строги к себе.

– Я это вполне заслужил. Бог свидетель тому, как я жестоко поступил с одним человеком.

– Это невероятно. Я всегда считала вас добрым и порядочным человеком, – сказала я.

– Много лет назад я бросил женщину, которую любил, – женщину, которая одарила меня своей любовью и преданностью в тяжелый момент моей жизни.

Вот таким образом я узнала тайну Уильяма Эллина, а также причины, по которым он так привязался к одинокой девочке. Я услышала рассказ о мальчике-сироте и о его жестоком опекуне, которых свел вместе злой рок, вырвав этого несчастного ребенка из родительского дома, который назывался Эллин Белкони. Мистер Эллин начал свой рассказ с описания именно этого дома.

Мне кажется, что мужчины рассказывают о своих домах точно так же, как женщины о своих детях, – восторженно и самозабвенно, стараясь убедить слушателя в том, что они обладают какими-то исключительными, присущими только им одним, особенностями. И женщины реагируют на это точно так же, как мужчины реагируют на излияния их материнских чувств. Мистер Эллин продолжал свой рассказ об Эллин Белкони, а я делала вид, что меня очень заинтересовало это архитектурное сооружение.

– Дом ничем особенным не отличался, – откровенно признался он, – но он стоял в очень живописном месте. Он был расположен на возвышенности, и из его окон можно было наблюдать восход и закат солнца. На верхнем фронтоне дома располагался каменный балкон. Только наш дом имел такой специфический архитектурный элемент, который и дал ему название. Моим первым детским воспоминанием было то, как, стоя на этом балконе, моя мама высоко поднимала меня и говорила, что я хозяин всех близлежащих земель.

– Этот дом принадлежит вам? – спросила я.

– Дом унаследовал Эдвард – мой старший, сводный брат по отцу. Я помню, как однажды в детстве сбежал от брата и вернулся в тот старый дом, в котором родился. Но брат нашел меня и за побег жестоко избил. Он бил меня до тех пор, пока я не сказал, что больше не выдержу.

– Он был по натуре своей добрым человеком?

– Доброта была ему совершенно не свойственна. Сострадание ко мне проявил другой человек.

Как звали этого человека?

Ее звали Тереза, – сказал он и надолго задумался. Мне показалось, что мысленно он ищет ключ к какому-то сундуку, который закрыли на замок много лет назад. В этом сундуке хранилось его прошлое. Ему пришлось потрудиться для того, чтобы отыскать этот ключ и вставить в замочную скважину. Он глубоко вздохнул и обратился к своему прошлому. На его лице появилось тревожное выражение – словно из морских глубин на свет божий извлекли затонувшие сокровища. Я расскажу вам все, что он тогда поведал мне.

Юная леди по имени Тереза – она была родственницей Вилли – занимала в то время все его мысли. Однако он ни разу ее не видел. Их разделял огромный океан, ведь она принадлежала к той части их семейства, которую называли «американскими кузенами». В семнадцать лет она в первый раз покинула родную землю и отправилась в Англию со своими родителями.

Несколько месяцев в Голпит-хаусе царила невообразимая суматоха – все готовились к приезду заморских гостей. Все ковры в доме выбили и вычистили, а на окна повесили новые шторы. Приехали портнихи и привезли множество разнообразных тканей, чтобы сшить новый гардероб для миссис Эллин. Вы спросите, к чему вся эта суета? Все дело в том, что, как гласило семейное предание, эти заморские родственники были богатыми людьми. К тому же считалось, что все жители Нового света привыкли к роскоши и разнообразным удобствам. Правда, родители девочки были англичанами (ее мать была сестрой жены Эдварда Эллина), и только Тереза Веллес родилась в Америке. Хотя эта страна и принесла семье благосостояние, родители все же хотели, чтобы дочь вышла замуж за англичанина. Поэтому после того как она окончила учебу, родители решили отправить ее на землю своих предков. Для Вилли же приезд дальних родственников был необычайным событием. Ведь он никогда не бывал в Америке и только

читал об этой стране в книгах. Америка казалась ему очень интересной страной, в которой живут исключительно храбрые люди. Он знал, чем отличаются коренные жители этой страны от переселенцев, и думал, что девушка будет похожа на Покахонтас [Покахонтас – известный исторический персонаж периода колонизации Северной Америки (XXVII век), принцесса, дочь верховного индейского вождя. Ее родное племя проживало на территории современного штата Виргиния (США)].

Американская кузина разочаровала Вилли. Она приехала одна и была вся закутана в одеяла. Хотя ей и было уже семнадцать лет, но она была очень маленькой. Вообще, Тереза была похожа скорее на призрак, чем на девушку. Как только она приехала, то сразу же удалилась в свою комнату. Ее постоянно посещали врачи. Мальчику было интересно, почему она плачет, если ее никто не бил, и где ее родители. У него было еще много вопросов, но так как никто не собирался ему на них отвечать, то он осмелился и постучал в дверь ее комнаты.

Что тебе нужно, малыш? – спросила девушка. Она уже почти выздоровела, и он сам смог убедиться в том, насколько справедливы были слухи о ее исключительной красоте. Такой красивой девушки ему еще не доводилось встречать. У нее были незабываемо прекрасные серые глаза.

Я хотел узнать, почему ты такая бледная? – спросил он. – Я думал, что у тебя коричневая кожа и волосы заплетены в косу. А еще мне интересно, что случилось с твоими родителями?

Услышав его слова, Тереза расплакалась. Она объяснила ему, что корабль под названием «Алмаз», на котором они плыли из Нью-Йорка, сел на мель в Кардиган Бей и почти все матросы и сорок пассажиров, в том числе ее родители, их служанка и капитан Мейси, утонули.

– Значит, теперь ты, так же как и я, стала сиротой, – объяснил он ей. Он представился, назвав свое полное имя, и сообщил ей, что он ее дядя. – Что же ты теперь будешь делать?

– Я собираюсь вернуться домой, – сказала она.

Мне не хотелось бы, чтобы ты уезжала, – робко признался он.

– Но я должна уехать, – сказала она, заливаясь слезами. – Без родителей я чувствую себя одинокой и очень скучаю по дому.

– Если бы ты не была такой взрослой, то я бы попытался утешить тебя, – предложил он.

После этих слов девушка вытерла глаза и даже попыталась улыбнуться.

– Я уже взрослая, но еще не очень толстая, и я бы не отказалась полакомиться хорошеньким маленьким мальчиком. Если ты обнимешь меня, то сможешь сделать то, что хотел.

И он решил последовать ее совету. Сначала он развел руки в стороны, словно пытаясь измерить ее, а потом несколько неловко положил руки ей на плечи. Для тех, кто не привык к такому проявлению чувств, теплое человеческое тело может показаться чем-то удивительным и пугающим. Как только он прикоснулся к Терезе, моментально вспомнил свою маму. Она, как живая, стояла у него перед глазами и уговаривала его: «Ты должен утешить меня». И он произнес тихим, но очень уверенным голосом:

– Мне тоже очень одиноко. С тех пор как умерла моя мама, меня больше никто не любит.

У Терезы было счастливое детство, ведь ее родители очень любили свою дочь. И для нее было вполне естественным погладить человека по голове. Два осиротевших ребенка стаяли, обняв друг друга. Тереза плакала, а Вилли молился: «Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы она осталась, пожалуйста, пусть она останется».

И именно в этот момент в комнату вошла миссис Эллин. Она вырвала Вилли из ласковых рук девушки.

– Как ты посмел побеспокоить мисс Веллес?

– Он меня совсем не беспокоит, – сказала Тереза. – Наоборот, я очень рада, что он составил мне компанию.

– Не стоит его поощрять. Он негодный мальчишка, – предупредила ее тетя и вытолкала Вилли из комнаты. – Он больше никогда не побеспокоит тебя, – пообещала она.

Однако для Терезы это было приятным беспокойством. Ей нравились мальчишеские игры, поэтому она любила и маленьких мальчиков. Несмотря на ее хрупкость и кроткое выражение лица, она был весьма веселой и шаловливой. Юность озаряла Терезу своим блеском, как восходящее солнце. Она еще не успела привыкнуть к английскому образу жизни (и еще не превратилась во взрослую женщину со всеми вытекающими отсюда ограничениями и запретами) и поэтому стала для мальчика самым привлекательным наставником. Она учила его играть в карты, свистеть и, что было удивительнее и одновременно ужаснее всего, стрелять по мишеням из пистолета.

Как-то вечером, когда Тереза ушла на прогулку, Эдвард выпил изрядное количество бренди и позвал к себе Вилли. Он сказал мальчику, что пришло время ему начинать работу в торговой лавке.

– Я не буду там работать, – возразил Вилли, – ведь я – джентльмен.

– Ты просто ленивый бездельник. Работа пойдет тебе на пользу, – сказал брат и угрожающе поднял деревянный табурет.

– Я расскажу Терезе, – заявил мальчик, пытаясь хоть чем-нибудь урезонить брата.

– Неужели? Тогда поторопись, потому что она скоро вернется в Америку.

– Это ложь! – воскликнул Вилли, но уже не так уверенно.

Брат показал ему билеты на поезд и на пароход. Вилли молча уставился на них. Он увидел дату на этих билетах. Значит, это правда – через неделю она уезжает.

– Ну, что ты теперь скажешь? – поинтересовался Эдвард. – Ты даже не извинился за то, что назвал меня лжецом. Джентльмен такого бы себе не позволил, а раз ты не джентльмен, то и обращаться с тобой я должен по-другому, – сказал он, снова поднял табурет и сильно ударил им Вилли в висок. И снова мальчик не проронил ни звука. В полной тишине он вышел из комнаты. Сойдя по лестнице вниз, он остановился, чтобы стереть кровь со лба. Он задрожал, увидев, что его ладонь стала алой от крови. Он понимал, что в порыве гнева его брат запросто может убить его. Подчиняясь какому-то инстинктивному порыву, он вышел на улицу и пошел туда, где когда-то был его дом.

Вилли решил, что никогда уже не вернется в дом брата. Но ему было всего десять лет, и он еще не мог зарабатывать себе на жизнь. В тот же день его нашли и вернули в Голпит, а вечером, после отъезда компаньона брата мистера Босаса, Эдвард жестоко наказал Вилли. Мальчик, как всегда, молча принял наказание. Однако громкие удары хлыста о тело и грубые ругательства человека, осуществлявшего эту экзекуцию, были слышны даже этажом ниже. Тереза все слышала. Она тихо пробралась в комнату к несчастной жертве, утешила Вилли и пообещала защитить. Через день она отменила свой отъезд в Америку.

Юные незамужние девушки похожи на весенние цветы – и у тех и у других короткий век. Нет, девушки, конечно, не увядают, как цветы, но подобно цветам их срывают с клумбы, на которой они выросли, и переносят в другое место – в дом мужа, и для них начинается новая жизнь. Юноши же, как правило, над этим не задумываются, поэтому Вилли Эллину и в голову не могло прийти, что может наступить такой день, когда он должен будет расстаться со своей нежной подругой.

Прошло четыре года. Как-то раз к ним в дом приехал гость. Это был молодой мужчина – необычайно худой, с желтовато-болезненным лицом и черными кудрявыми волосами, который постоянно смеялся. Феликс Осборн был карточным партнером Эдварда. Он приехал в Голпит, чтобы посоветоваться со своим более практичным приятелем по поводу каких-то финансовых дел. Он был явно чем-то крайне обеспокоен, но стоило ему увидеть Терезу, как все его тревоги

моментально улетучились. С того самого дня, как их представили друг другу, он начал ухаживать за девушкой. Ей каждый день передавали от него цветы, записки и перевязанные яркими лентами коробки конфет. После гибели родителей Тереза жила тихо и скромно, и теперь влюбленный молодой мужчина внес в ее жизнь приятное волнение и необычайное оживление. Собственно говоря, такой и должна быть жизнь красивой девушки в двадцать один год. У нее совершенно не было опыта общения с противоположным полом, и поэтому она с восторгом принимала ухаживания и считала Феликса таким же надежным, как и своего маленького друга Вилли. Только этот мужчина был более жизнерадостным и энергичным, чем этот мальчик. Кроме того, женской половине семейства Эллинов Феликс казался полной противоположностью хозяина дома. Эдвард все время руководствовался только собственными желаниями, и его боялись даже те, кому не доводилось испытывать на себе силу его гнева. Феликс же всегда был веселым и беззаботным. Он любил танцевать, играть в карты, выезжать в свет. Через месяц после их первой встречи он сделал Терезе предложение, и она согласилась стать его женой.

Счастливые и спокойные времена закончились. После отъезда своей защитницы мальчик остался бы один на один со своим мучителем. Однако он повзрослел, возмужал и мог теперь постоять за себя, поэтому издевательства Эдварда приобрели совершенно другой характер. Перед свадьбой Терезы Вилли чувствовал себя самым несчастным человеком на всем белом свете. Так плохо ему еще никогда не было. Он был как раз в том возрасте, когда дети, не зная, как справиться со своими страданиями и тревогами, замыкаются в себе и начинают совершать всякие необдуманные поступки. Наконец Эдварду надоело такое его поведение, он схватил его и закрыл в комнате, пообещав, что позже обязательно займется его воспитанием. Вилли торжественно поклялся себе самому в том, что, когда явится его брат, чтобы в очередной раз наказать его, он убьет Эдварда. Сидя взаперти, он обдумывал план мести и был очень удивлен, когда увидел человека, который вызволил его из заточения. Это был мистер Босас, торговец, который приехал из Португалии на свадьбу Терезы.

Что вам нужно, Босас?

Хочу узнать, почему вы себя так неразумно ведете. Ваше поведение не достойно джентльмена, – ответил он.

Потому что всю мою жизнь мне внушали, что я не джентльмен и такая жизнь мне совсем не нужна. Что ж, я с радостью расстанусь с этой жизнью.

Это почему же?

– Я не знаю, сэр, – сказал юноша. Его лицо при этом выражало невообразимое страдание.

Мистер Босас не был англичанином, хотя и родился в Англии, поэтому по своей натуре он был более чувствительным человеком, чем жители туманного Альбиона. Он сразу понял причину страданий юноши.

– Ты влюблен и ревнуешь эту прелестную девушку, которая защищала тебя, потому что она теперь принадлежит другому.

Услышав эти слова, юноша бросился на кровать и горько заплакал:

– Все это совершенная ерунда, сэр. Ведь мне всего четырнадцать лет, а она уже взрослая женщина.

– Бедный парень, – сочувственно произнес мистер Босас. – Как же ты не понимаешь, что сердце не подчиняется голосу разума.

После того как она покинет этот дом, я больше не смогу здесь оставаться. Я не переживу, если… – он замолчал и начал отчаянно мотать головой из стороны в сторону. Похоже, что он и сам не знал, чего же он не переживет.

Ты просто не можешь смириться с тем, что она теперь с другим мужчиной – и этому мужчине она дарит свое внимание и ласку. Сейчас тебе кажется, что, потеряв свою любовь, ты лишился всего, что имел. Ты много страдал, и эти страдания закалили твой характер. Вы вырастешь и станешь крепким и сильным, как дуб.


– Я так не думаю, сэр, – ответил Вилли. – Моя душа во власти страдания, а оно словно плющ, который обвивает ствол могучего дуба и высасывает его жизненные соки.

Однако мистер Босас совершенно правильно определил причину страданий мальчика:

Хотя ты еще очень юн, но уже рассуждаешь, как взрослый мужчина. Это потому, что твое сердце разбито. Я бы хотел, чтобы ты поехал со мной в Португалию, но на данный момент я могу предложить тебе только должность помощника конюха.

Возьмите меня с собой, сэр, – взмолился мальчик. – Если вы этого не сделаете, то в следующий свой приезд в Англию узнаете, что либо я убил своего брата, либо он меня.

Мистер Босас задумался.

– Собирай вещи. Ты поедешь со мной в Лиссабон. Если ты будешь прилежным и старательным, то я научу тебя ездить верхом и дам тебе образование, а как ты будешь жить

дальше, ты уже решишь сам.

Эдвард был рад, что сможет избавиться от сыночка своего отца. Но особенно ему нравилось то, что мальчик будет работать на конюшне. Вилли сел на корабль и, совершив путешествие по морю, прибыл в эту солнечную страну. В большом доме, распложенном на холме, возвышавшемся над городом Лиссабоном, Вилли Эллин учился работать, ездить верхом, говорить на чужом языке, пить вино и радоваться жизни. Он подружился с Люси, двенадцатилетней дочерью мистера Босаса. Вскоре она уговорила родителей, чтобы Вилли выделили комнату в доме. Ведь до этого ему приходилось спать на конюшне. Из окон его маленькой комнаты было видно море. В этом прекрасном доме, где царила добродушно-веселая атмосфера, он забыл все несчастья и ужасы своего детства. Правда, Терезу он из виду не потерял: они вели переписку. Обычно она почти ничего о себе не рассказывала, зато засыпала его вопросами о том, как ему живется на новом месте. Однажды она сообщила ему, что у нее родился ребенок. Случалось, что он забывал отвечать на ее письма, ведь юность так беззаботна и легкомысленна. Когда же он все-таки садился за письмо, оно обычно напоминало наспех составленный отчет о погоде: своих поездках верхом. Он постепенно вырос и из мальчика превратился в молодого мужчину, а Тереза Веллес превратилась в молодую матрону по имени Тереза Осборн. Он всегда вспоминал о ней с благодарностью и любовью, но сейчас его мысли были полностью заняты его настоящей, полной удовольствия жизнью.

Возможно, он бы навсегда остался жить в Лиссабоне и стал бы деловым компаньоном этого добродушного иностранца, если бы не письмо, которое он однажды получил от Терезы. Она сообщала о том, что ее муж умер. «Ваш брат был так добр ко мне, что разрешил мне поселиться в Голпит-хаусе», – писала она.

Это письмо его чрезвычайно встревожило. Почему она вернулась в Голпит, когда у нее остался родительский дом в Америке? Почему она назвала Эдварда добрым? Он, конечно, никогда не был с нею груб, но она прекрасно знала, какой он жестокий и бессердечный. Никому бы и в голову не пришло назвать его добрым и отзывчивым.

Хотя его жалованье было довольно скромным, он делал сбережения, и за все это время ему удалось собрать значительную сумму. Этих денег ему хватило на дорогу до Англии. По дороге в Голпит он все время успокаивал себя. Он боялся (нова увидеть места, связанные с его несчастным детством. Однако, добравшись до места, он понял, что все его страхи были сильно преувеличены. Голпит, который когда-то казался ему гигантской тюрьмой, теперь превратился в кучку ничем не примечательных бараков. Он спешился, посмотрел на дом и вместо страха ощутил глубокое отвращение, вспомнив, как С ним здесь обращались. И тут дверь этого мрачного дома открылась, и на пороге появилась любовь всей его юности. Оба они замерли от удивления. Три года назад Тереза оставила здесь печального и замкнутого четырнадцатилетнего мальчика, а теперь перед ней стоял высокий и загорелый семнадцатилетний молодой мужчина. Вилли же, в свою очередь, когда-то попрощался с молодой женщиной, которой тогда был двадцать один год. Теперь перед ним стояла бледная и печальная дама, которая казалась гораздо старше своих лет. А ведь ей было всего только двадцать четыре года. На ней было черное траурное одеяние, а глаза выражали непомерную усталость, и от нее веяло скукой и безразличием. Поначалу он не смог скрыть своего разочарования. Они обнялись, но эти объятия не вернули ей ее былую легкость и непринужденность. «Как же это несправедливо, – подумал он, – что моя юная прелестная американская кузина превратилась в скучную матрону».

Погостив примерно неделю, он уже собирался возвращаться обратно, но случайно столкнулся с ней и увидел, что она заливается слезами. Ему стало стыдно за то, что он собрался покинуть ее. Она, должно быть, так страдает из-за смерти мужа. Любая женщина состарилась бы от горя, если бы потеряла своего любимого мужчину. Он обнял ее и выразил сочувствие.

Она отстранилась и посмотрела на него. Ее взгляд выражал нежность и тоску.

– Мой дорогой маленький друг, я так благодарна тебе за утешение и поддержку. Мне это действительно сейчас очень нужно. Но смерть моего мужа тут совсем ни при чем, – сказала она.

– Я твой друг, – сказал Вилли, – но я уже не маленький. – Конечно, ты уже не маленький, Вилли. Я теперь буду называть тебя Уильямом. Что ж, я рада, что ты уже вырос.

Ты почти взрослый, поэтому я буду говорить с тобой как с мужчиной. Меня совершенно не печалит смерть моего мужа. Он никогда не любил меня и всегда плохо ко мне относился. Феликс женился на мне только из-за моих денег. Он играл в карты и вскоре после нашей свадьбы промотал все мое состояние. В жизни он любил только развлечения и находил их везде, где только можно. Даже после того как мы поженились. Он… – Тереза замолчала, увидев, что юноша смотрел на нее широко открытыми глазами. Он же еще совсем мальчик, и ей не стоит рассказывать ему о тех ужасных унижениях, которые ей довелось испытать.

– Я сказала тебе, что он не любил меня. Но он хотя бы мог относиться ко мне с уважением. Он же говорил, что я должна уважать его потому, что у меня нет ни гроша, и если я не изменю своего к нему отношения, то он отправит меня в работный дом. Я просила его, чтобы он разрешил мне уехать в Америку и дал мне денег на дорогу. Он согласился отпустить меня, но сказал, что денег на дорогу не даст и мне для этого следует продать свои драгоценности. Я так и сделала, но когда приехала в Америку, то обнаружила, что дом моих родителей мне уже не принадлежит. Там живут чужие люди. Оказалось, что Феликс продал его. Мне негде было жить, и я снова вернулась к нему. Однажды он на целую неделю закрыл меня в комнате, оставив лишь немного пищи и воды. Феликс был бессердечным и аморальным человеком, но, тем не менее, умел втереться в доверие к людям, и они до самого последнего дня давали ему деньги в долг. – Что же с ним случилось? – спросил Уильям Эллин.

Смерть его была ужасной, – сказала она и закрыла лицо веером, чтобы он не видел ее слез. Она присела на кресло и разрыдалась. Слезы омыли ее лицо и она снова превратилась в юную девушку. – Его нашли мертвым в одном доме. Там случился пожар. Меня вызвали для того, чтобы я опознала его тело. Он так сильно обгорел, что его невозможно было узнать. Я смогла опознать его только по золотым часам.

И он оставил тебя совершенно без денег?

– Да. Я лишилась всего, что имела. Он заложил даже дом, в котором мы жили. Теперь, Уильям, я, как и ты, сирота, которая зависит от милости других людей.

Вилли сел рядом с ней и взял ее за руку. Его сердце переполнял праведный гнев. Господи, как же ему хотелось защитить эту женщину от всех бед и несчастий!

– Жаль, что после смерти матери я лишился всего, ведь Эдвард мой старший брат и поэтому все досталось ему. У тебя нет ни братьев, ни сестер. Когда ты приехала в Голпит, то была богатой девушкой. Неужели не существует закона, который бы защищал имущество жены от расточительства ее мужа?

Закон-то существует, – тихо сказала она, – но он гласит, что все имущество жены принадлежит ее мужу. Теперь-то я знаю, что умные женщины, для того чтобы защитить свое имущество, заключают брачные контракты. Но я рано лишилась родителей и мне не у кого было спросить совета.

Моя маленькая Тереза! Какие же тяжелые испытания выпали на твою долю! – воскликнул он и с нежностью посмотрел на нее. – Чем я могу тебе помочь?

Мне придется остаться в Голпит-хаусе. Дело в том, что моя тетя серьезно больна и дядя Эдвард любезно разрешил мне поселиться в этом доме при условии, что я буду за ней ухаживать, – сказала она. В ее голосе звучало смирение и подавленность.

Как же это подло! – возмутился Уильям. – Он сделал из тебя бесплатную сиделку, причем получил самую заботливую и внимательную сиделку на свете. Как же мне не хочется, чтобы ты зависела от этого ужасного человека.

Тише, – умоляюще прошептала она. – Не стоит ворошить прошлое. Я знаю, что Эдвард жестоко с тобой обращался, но ко мне он всегда был очень добр. У меня есть ребенок, которого я не в состоянии прокормить. Сейчас моя дочь живет у моих друзей. Из родственников у меня осталась только тетя. И если такова на то воля Господня, то я буду заботиться о ней.

– Тогда я буду заботиться о тебе, – заявил Вилли. – Я останусь здесь, в Голпит-хаусе, и буду помогать тебе так же, как ты когда-то помогала мне.

Тереза по вечерам обычно занималась шитьем, а Вилли устраивался рядом и читал ей вслух. В те дни, когда была хорошая погода, они обычно катались верхом и совершали длинные прогулки. Он очень гордился тем, что благодаря его заботам к ней вернулась ее былая красота. Прошло несколько месяцев, и она снова стала прежней, веселой и прелестной девушкой, и Вилли даже стало казаться, что теперь они выглядели ровесниками. Он уже чувствовал себя взрослым и умудренным опытом мужчиной. Ему даже казалось, что он года на два старше своего возраста. Между ними снова возродились те нежные и доверительные отношения, которые связывали их в детские годы. Они ходили, взявшись за руки, или целовали друг друга в щеку, получая истинное удовольствие оттого, что они снова были вместе. Они знали друг о друге все и понимали друг друга с полуслова. Они любили друг друга искренней и простодушной любовью. Он был уверен в том, что нашел свою настоящую любовь и что кроме этой девушки ему больше никто не нужен.

Если вы по-настоящему кого-нибудь любите, то кроме безмятежного счастья, которое дарит вам эта любовь, вы должны еще чувствовать ответственность за любимого человека. Уильям понимал, что если он хочет быть вместе с Терезой и стать ее защитником, для этого ему нужны деньги. Так как по натуре он был человеком честным и справедливым, то решил, что ему стоит заняться юриспруденцией. Но за обучение нужно платить, и, если он не найдет для этого деньги, его планы так и останутся пустыми мечтами. И тут ему помог счастливый случай. В одной из лондонских газет он увидел объявление.

«Юриспруденция – для родителей и опекунов. Адвокат, имеющий большую юридическую практику в городе, объявляет о том, что у него в конторе есть место служащего, который будет выполнять свою работу в счет оплаты за обучение профессии юриста. Он возьмет на работу того молодого человека, опекуны которого передадут ему все права по опеке над ним, и будет руководить его обучением. От молодого человека требуется послушание и усердность в работе».

Юный джентльмен приехал на интервью и лично ответил на все вопросы, которые ему задавали господа Эванс и Бейтмен. Сам же этот джентльмен задал только один вопрос: может

ли он дополнительно изучать право в свое свободное время и за свой собственный счет? В ответ ему сказали, что если он будет старательно выполнять свои обязанности в адвокатской конторе, то они ничего не будут иметь против его дополнительных занятий.

Итак, целый день он работал в конторе, а по вечерам занимался. Он был так загружен работой, что в Голпит приезжал крайне редко. В его скромной комнатенке было холодно, иногда ему даже приходилось голодать, однако он ни на что не жаловался. Ведь он знал, за что страдает, – на кону стояла любовь и счастье всей его жизни. Он ни на секунду не сомневался в правильности выбора своего жизненного пути. Сейчас у него была интересная работа, а в будущем его ожидает счастливая жизнь с любимой женщиной.

Однажды он получил телеграмму, извещавшую о том, что умерла жена его брата. Он не стал оплакивать женщину, которая не проявляла к нему не то что любви, а даже обыкновенного сострадания. И только ради Терезы он послал ответную телеграмму, сообщив о том, что не сможет приехать на похороны, так как чрезвычайно занят по работе. Со свойственным ему терпением он до поры до времени держал свою любовь в секрете, не открывая чувств даже предмету своей любви из боязни, что его признание сочтут романтическим бредом. Он ждал подходящего момента. И такой момент наступил, когда ему исполнилось двадцать лет. Через год он станет совершеннолетним и завершит свое юридическое образование. Сейчас был самый подходящий момент для того, чтобы рассказать Терезе о своих чувствах. Они станут женихом и невестой, и у них будет еще целый год для того, чтобы подготовиться к долгой и счастливой совместной жизни. Для того чтобы перебороть свою природную застенчивость, он приобрел скромный подарок, который поможет ему признаться в своих чувствах, и с нетерпением ждал того дня, когда сможет поехать в дом брата.

И в это самое время он получил письмо, которое навсегда изменило его жизнь. Это было письмо от Терезы – обстоятельное и полное надежд, как и все ее послания. Он с удовольствием читал его, пока не дошел до того места, где она писала о том, что у нее есть для него важная новость – она снова собирается выйти замуж.

Ему вдруг стало так плохо, что он даже не мог сдвинуться с места. Уильяму показалось, что он сейчас потеряет сознание. Он неподвижно сидел за столом и смотрел в одну точку. В таком положении его и нашел работодатель.

– Вы случайно не заболели, Эллин? – спросил он.

Уильям даже не сразу смог ему ответить.

– Я получил плохие известия из дома, сэр, – сказал он.

– В таком случае вам нужно съездить домой. Я вас отпускаю. Вы действительно много и усердно работали.

Странно, почему он назвал Голпит своим домом? Это ужасное строение никогда не было его домом. Наверное, потому, что там жила Тереза. Она была его домом. Он сразу же отправился в дорогу, даже не взяв с собой никаких вещей. Его заботила единственная мысль: нужно добраться как можно быстрее,' чтобы предотвратить это событие, а потом… Что же потом? Ведь у него не было денег. Они бы ему сейчас очень пригодились. Надо обратиться за помощью к мистеру Босасу и попросить у него денег в долг. Только в долг. Он отдаст ему их, когда завершит свое образование.

Он немного успокоился и тут вспомнил о том, что не знает, за кого Тереза собралась выйти замуж. Интересно, кто этот человек? Кто посмел украсть сокровище, которое должно принадлежать только ему одному?

Увидев Терезу, Уильям очень удивился: несмотря на предстоящее приятное событие, она вела себя очень спокойно. Никакой предсвадебной суеты, никакого блеска в глазах… Она даже ни разу не упомянула имени своего будущего мужа.

– Моя дорогая девочка! – воскликнул Уильям, сжав ее холодные руки. – Новость, которую ты мне сообщила, чуть не убила меня. Скажи мне, кто этот негодяй, который хочет красть мою прекрасную розу. Она даже не попыталась улыбнуться его шутке.


– Эдвард, – тихо произнесла она.

Он чуть было не засмеялся. Но какой же Эдвард мужчина, он уже старая развалина. Его тяжелое чувственное лицо говорило о том, что в юности он обладал необузданным темпераментом (это обычно нравится женщинам определенного сорта). Но со временем черты его лица огрубели и стали какими-то резкими. У него были черные волосы и такого же цвета усы, потому что он их постоянно подкрашивал, красное лицо и дородная фигура.

По выражению лица Терезы он понял, что она не шутит.

– Ты не можешь выйти замуж за Эдварда, – запротестовал он. – Он в два раза старше тебя.

Возраст для мужчины не имеет значения, – сказала она.

Ты любишь его? – спросил он.

Не знаю. Во всяком случае у меня нет причины, чтобы его ненавидеть. Он никогда не был груб со мною.

Но ты бы могла сказать, что любишь другого человека.

Это кого же? Ты действительно считаешь, что вокруг мня толпами увиваются красивые молодые люди?

Неужели ты хочешь сказать, что не любишь меня? – спросил он дрожащим голосом.

Сказать, что я не люблю тебя – это значит перестать дышать, – быстро произнесла она.

А Эдвард? Он признался тебе в любви?

Эдвард, как ты и сам прекрасно знаешь, никогда не был сентиментальным человеком. По его глазам я прекрасно понимаю, что ему от меня нужно. Ты еще слишком молод и не знаешь, что на свете есть различные разновидности любви. Кроме нежной любви, которую обычно испытывают друг к другу братья и сестры, например как мы с тобой, существует еще наиболее распространенный вид любви. Это любовь, которая возникает из взаимной симпатии между мужчиной и женщиной.

Так ваша симпатия взаимна? – почти простонал он.

Это не имеет значения, – тихо сказала Тереза. – Я во всем от него завишу. У меня нет своего дома. Сейчас, когда умерла моя тетя, у меня больше нет причин здесь оставаться. Эдвард хочет сына. Он очень переживает из-за того, что жена не смогла родить ему наследника. Он оказал мне честь, разрешив мне и моему ребенку жить в его доме, и поэтому я не вижу причины для отказа.

И тут юноша упал перед ней на колени.

– Сейчас у тебя такая причина появится. Если ты хочешь выйти замуж, то выходи за меня, – произнес он. Тереза нежно подняла его с колен:

– Но ведь ты мой любимый маленький кузен и навсегда им останешься. Ты еще совсем мальчик. Я на семь лет старше тебя.

Она была так прелестна, что упоминание о годах было совершенно неуместным.

– Кем бы ты меня не считала, я – мужчина и к тому же еще, – напомнил он, – твой дядя. И я люблю тебя, но не как сестру, а как мужчина женщину. Так же, как для тебя совершенно неважно, сколько лет Эдварду, так и мне совершенно безразлично, на сколько лет ты старше меня. Я больше всего на свете хочу быть с тобой и сделать тебя счастливой.

Мысль о том, что ты можешь стать подругой и спутницей жизни Эдварда, человека, которого я ненавижу, – для меня словно нож в сердце. Я скорее умру от боли, чем позволю,

чтобы тебя во второй раз забрали у меня.

Лицо Терезы стало мертвенно-бледным. Она прижала руку к губам, словно не желая произносить то, что уже готово было сорваться с ее губ:

– Дорогой Уил…

Уильям подошел и обнял ее. Она неуверенно оттолкнула его:

– Почему же ты ничего не говорил мне о своих чувствах – ни слова, ни поцелуя, ни нежного письма?

– Я привез тебе вот это. – Он протянул ей маленький подарок. Она развернула этот крошечный сверток, и у нее вырвался возглас удивления.

– О! – так тихо выдохнула она, что могло даже показаться, что это скорее расстроило ее, чем удивило.

– Я был плохим поклонником, – сказал Уильям. – Но все еще можно исправить, и мы сможем быть счастливыми. Удивительно, но, когда попадаешь в непредвиденные обстоятельства, начинаешь как-то быстрее соображать. Я уже придумал план, как нам с тобой выжить. Ты поедешь со мной в Лондон. Мы найдем свидетелей и священника, который обвенчает нас. Я буду продолжать работать и учиться. Нам с тобой придется спать на одной узкой кровати, да и еды у нас будет не очень много, но зато мы сможем заключить друг друга в объятия так же, как тогда, когда мне было десять лет. Я уверен, любимая моя, что это будет самый лучший поступок в нашей жизни.

Признавшись ей во всем, он был уверен, что она ответит ему согласием. Ему вдруг стало так легко, словно его озарило яркое солнце. Однако казалось, что она совсем не рада. Наоборот, Тереза выглядела какой-то испуганной и растерянной.

– Пожалуйста, не смотри на меня так, – взмолился он. – Возможно, я был никудышным поклонником, но я стану тебе хорошим мужем, а ты будешь для меня самой лучшей женой на свете.

– Я не могу, – тихо выдохнула она.

Но если ты любишь меня, то почему не можешь выйти за меня замуж?

Потому что я уже вышла замуж за Эдварда.

Уильям Эллин, однако, был стойким и мужественным человеком. Он вернулся в Лондон и с удвоенным прилежанием продолжил учебу и работу. Его друзья даже начали беспокоиться, что такой самозабвенный труд может плохо отразиться на его здоровье, ведь он почти не отдыхал. Те же, кто помнил его по тем временам, когда он жил в Португалии, скорее всего, не узнали бы этого сурового и аскетичного юношу, у которого под глазами залегли огромные черные тени – следствие ночных бдений за чтением книг. Никто (кроме Терезы) даже и подумать не мог, что он испытывает тяжелые душевные страдания. Он никому ничего не рассказывал и никогда не жаловался. Тереза, как и подобает любящей сестре, постоянно писала ему письма. Но Уильям решил наглухо запечатать свое сердце, чтобы избавить его от мучений, поэтому он не отвечал на ее письма. Мало того, он их даже не распечатывал. Однако если бы он прочитал хотя бы одно ее письмо, то узнал бы о том, что Эдвард был крайне разочарован тем, что она не смогла родить ему сына и что полная финансовая зависимость от мужа превратила ее в очередную жертву его необузданного нрава.

Именно тогда в характере Уильяма Эллина появилась некоторая отчужденность, осмотрительность и неторопливость. Он решил, что больше никогда не будет проявлять сильных эмоций и чувств, а в своих суждениях всегда будет умеренным и сдержанным, окружит себя простыми людьми, головы которых заняты обычными житейскими вопросами. Со временем он действительно стал человеком спокойным и уравновешенным, и когда спустя четыре года он получил известие о смерти брата, то не выказал по этому поводу никаких особенных переживаний. Он даже не почувствовал удовлетворения оттого, что его давнего врага постигла наконец заслуженная кара. Он понимал, что теперь Тереза освободилась от своего ненавистного мужа, но его это уже совсем не радовало. Вспоминая о Терезе, он чувствовал то, то обычно чувствуют люди, которым посчастливилось выздороветь после смертельной болезни. Если он снова впустит ее в свое сердце, то опять будет страдать от того же самого тяжелого недуга – опять к нему вернутся болезненные галлюцинации, его будет бить лихорадочный озноб, а его тело станет безвольным и неподвижным.

Окончив учебу, он получил звание адвоката и, как все молодые и амбициозные люди, мечтал сделать себе достойную карьеру. В общем, он не поехал на похороны Эдварда. – Только глупец способен оказывать внимание и почтение тому, кто его унижает, – устало объяснил Уильям Эллин. Мне интересно было узнать, встречался ли он после этого с Терезой.


Он покачал головой.

– Я подумал, что ее брак с Эдвардом был для меня предостережением свыше о том, что общение с этой женщиной не принесет мне ничего, кроме разочарования и непомерных страданий.

Исключением является только ваша первая встреча, – осторожно прервала его я, – когда она утешала маленького мальчика-сироту.

Вы правы, – пробормотал он. – За это я обязан ей многим – возможно, даже своей жизнью.

Итак, бездомная девочка по имени Эмма, которая неожиданно появилась в нашей жизни и так же неожиданно исчезла, стала причиной того, чтобы мы вспомнили все свои прежние страдания и печали. Наступило долгое молчание, каждый из нас теперь думал о своем. Когда же я снова вернулась из страны воспоминаний в реальную жизнь, то увидела, что в комнате уже темно, в камине почти погас огонь, а чай давно остыл. Я позвала горничную, и она зажгла лампы, развела огонь в камине и принесла свежие булочки с кремом. И тут я вспомнила, с чего, собственно, начался этот наш разговор.

У меня совершенно вылетело из головы – утром, когда мы покидали город, вы сказали, что у вас есть какой-то план, – напомнила я.

Сегодня утром я почему-то был склонен читать назидательные проповеди. Теперь, когда вы уже меня знаете лучше, вам, наверное, мои рассуждения о жизни покажутся просто забавной болтовней.

Совсем наоборот, – заверила его я. – Вы показали себя человеком мыслящим, человеком, которому не чуждо сострадание и раскаяние. Мне нравятся такие люди.

Прекрасно. Насколько я помню, мы говорили о трудностях, которые встречаются на нашем жизненном пути. Для того чтобы проверить свои чувства, нужно испытать какое-нибудь сильное потрясение и быстро повернуть на другую жизненную дорогу. Не могли бы вы назвать препятствие, которое встретилось на вашем пути?


– Это мисс Мейбл Вилкокс, – призналась я. Он ничего не сказал, только загадочно улыбнулся. – Мистер Эллин! – взмолилась я. – Уж не думаете ли вы, что у нас с ней есть что-то общее? В этой женщине собраны все те качества, которые мне глубоко неприятны. Он не стал возражать.

И все же, – произнес он своим обычным размеренным голосом, – мне кажется, что я понимаю, почему она вас недолюбливает. Но я всегда относилась к ней с уважением, – возразила я.

Несомненно, но при этом вы одеты лучше, чем она, и дом у вас лучше, чем у нее. По ее мнению, вы купаетесь в роскоши, в то время как ей приходится тяжко трудиться, чтобы как-то свести концы с концами. Вы много лет прожили в браке, а она лишилась возможности создать семью. Я не удивлюсь, если ваше к ней уважение она расценивает как своеобразную форму демонстрации собственного превосходства.

– Я совершенно не заслужила такого отношения, – сказала я. – Я никогда и ничем не хвасталась. Кроме того, если она так ко мне относится, то почему пытается завести со мной приятельские отношения?

– Я думаю, из практических соображений. Вы хороший художник и искусная портниха. Кроме того, вы, должен вам сказать, обладаете особым даром – умеете обращаться с детьми. Маленькую, школу сестер Вилкокс, не вдаваясь во все деликатные подробности, можно смело назвать делом, обреченным на провал. Вы же красивая, образованная женщина…

– Не пытайтесь с помощью лести повлиять на меня.

Я сейчас вступила на тернистый путь, но сойти с него не могу – на всех воротах висят крепкие замки.

– Сестры Вилкокс со всеми их недостатками так же, как и вы, – женщины. Вы никогда не задумывались над тем, миссис Челфонт, что чувствует хрупкая и красивая женщина, рожденная и выросшая в состоятельной семье, оставшись без средств к существованию и не имея возможности обратиться к кому-нибудь за помощью?

На моей дороге оказалось срубленное дерево. Оно очень напоминало мистера Эллина.

Если им нужны деньги, то я с радостью помогу им материально, – сказала я. – И все же ваши домыслы мне кажутся нелепыми. Кроме того, я не смогу заниматься ничем другим, пока мы не выясним всю правду об Эмме.

Так и должно быть! – воскликнул мистер Эллин. Он был явно доволен собой, и мне показалось, что я прямиком угодила в расставленные умелым охотником сети. – Вспомните, где в первый раз появилась эта юная леди? Где она жила, где спала и где, между прочим, ходила во сне? Кому-нибудь приходило в голову тщательно осмотреть этот дом? Может быть, она что-то рассказывала другим ученицам? Что же касается вашего предложения помочь сестрам Вилкокс материально, то могу сказать, что эти дамы слишком гордые – они не возьмут у вас деньги. Они примут от вас единственную жертву – вас саму, целиком и полностью.

Не думаю, что я им нужна, – неуверенно возразила я.

В таком случае, это избавит вас от дальнейших хлопот, – сказал он.

И в один холодный мартовский день я пришла в Фашиа Лодж. Меня, как вы понимаете, приняли далеко не с распростертыми объятиями. Мисс Мейбл слегка приоткрыла дверь и, не приглашая меня в дом, заявила, что если я пришла по поводу «этой юной особы», то ей ничего не известно и она не хочет о ней даже слышать.

– Нет, я пришла по другому делу, – сказала я, стараясь быть как можно любезнее. – У меня есть к вам одно предложение – выгодное для вас предложение. Может быть, вы

разрешите мне войти, чтобы мы смогли поговорить?

Она впустила меня с явной неохотой. Я заметила, что в гостиной, несмотря на то что на улице было холодно, камин едва горел. Я не могла не заметить, с какой завистью хозяйка дома смотрела на мою меховую накидку от Чемборда.

Сразу перейду к делу, – сказала я. – Дело в том, что у меня много свободного времени и я бы очень хотела найти себе достойное занятие. В молодости я работала гувернанткой, и, как вы знаете, я хорошая портниха. Может быть, я могла бы обучать ваших девочек?

Юных леди! – поправила меня она и быстро добавила: – Нам не нужны учителя. У нас есть один педагог и две мои сестры, а я вполне справляюсь со всеми остальными обязанностями. Мы уже уволили учительницу швейного дела.

– Конечно же, я не очень надеялась, что вы согласитесь принять мою помощь, – сказала я, сделав вид, что спокойно восприняла ее отказ, но продолжала стоять на своем. – Я буду вам очень благодарна, если вы примете мое предложение – вернее, оба предложения.

Но вы пока сделали мне только одно, – любезно заметила мисс Вилкокс.

Мое второе предложение я вам уже высказывала раньше, – сказала я и протянула ей небольшой пакет, который она сразу же развернула. Когда она увидела его содержимое – деньги, которые я предлагала, чтобы компенсировать затраты на обучение Матильды Фитцгиббон (причем сумма была больше той, которую требовалось заплатить), – вся ее напускная холодность моментально улетучилась. Она опустилась в кресло, и мне даже показалось, что на ее глазах выступили слезы.

– Эта зима была не из легких, – пробормотала она.

Как же мне не хотелось, чтобы эта грозная директриса, расчувствовавшись, начала жаловаться на свою тяжелую жизнь.

– Для меня это время тоже было тяжелым. Хотя мы с вами никогда не питали взаимной симпатии, но, тем не менее, могли бы быть полезны друг другу, – сказала я.

Чему еще, кроме шитья, вы могли бы обучать? – спросила она, и я увидела, что ее глаза удивительным образом опять стали сухими.

Поэзии, – сказала я. – Я очень люблю стихи и думаю, что у меня это получится. И еще я довольно хорошо рисую.

К моему большому удивлению, мне очень понравилось новое занятие. Мистер Эллин должен был быть невероятно доволен, потому что этому джентльмену удалось, образно говоря, одним выстрелом убить сразу нескольких зайцев. Он обеспечил мне доступ в дом, где раньше жила Эмма, помог увеличить количество учителей в Фашиа Лодж (причем расходы на содержание школы при этом не увеличились) и, что самое главное (как я теперь понимаю, это и было его основной целью), я перестала чувствовать себя одинокой и никому не нужной.

Итак, я стала преподавать в этой маленькой школе. Моей первоначальной целью было найти хоть что-нибудь, что подтверждало бы существование Эммы. Однако я прекрасно понимала, что должна приложить все усилия для того, чтобы оправдать свое присутствие в Фашиа Лодж. Но, как выяснилось, для этого мне даже не понадобилось предпринимать что-то особенное. Детям было так интересно все то, что я им рассказывала, что они впитывали информацию, словно губки.

Я приходила в школу три раза в неделю и обучала девочек всем трем своим предметам. Иногда я по утрам пекла что-нибудь, а потом несла свои изделия в школу. Их с удовольствием ели не только дети, но и хозяйки школы. Дома я готовилась к урокам, стараясь сделать их как можно интереснее. Я обнаружила, что, хотя сестры Вилкокс пагубно влияли на девочек, насаждая им мнимые ценности, они все-таки еще не успели испортить своих воспитанниц. Однако надо признать, что по основным предметам ученицы были подготовлены хорошо. Должна еще сказать, что мой покойный супруг был бы сейчас чрезвычайно доволен моей новой работой, потому что здесь, как нигде более, нужно было уметь создавать видимость.

Глава 25

Эмма проснулась. Она не могла дышать, и ей хотелось пить. Она попыталась закричать, но не смогла произнести ни звука. Здесь чем-то очень сильно пахло, причем так сильно, что этот запах вызвал у нее приступ удушья. Но что же это за запах? Пахло щелоком и еще чем-то. Это был кислый запах болезни, плотный, как туман. Постепенно приходя в себя, она услышала шум, похожий на шум неисправных фабричных станков. Что-то постоянно скрежетало, дрожало жуткой дрожью, и прерывисто завывал какой-то механизм. Она с трудом подняла голову, чтобы посмотреть, что же это такое, и увидела длинную темную комнату. Голубые стропила крыши украшали надписи на религиозные темы. «Бог – это истина, Бог священен, Бог справедлив», – процитировала она. Откуда она это знает, ведь она не успела прочитать надписи? В комнате в два ряда, одна возле другой, стояли кровати. Она лежала на одной из этих узких коек. На других кроватях тоже находились какие-то люди. Кто-то из них лежал совершенно неподвижно, а кто-то неистово поднимал вверх исхудавшие руки, как будто прося о помощи. Теперь она поняла, что это был за звук. Это были бессвязные стоны людей.

«Почему у меня пересохло во рту и почему моя сорочка мокрая от пота?» – удивлялась Эмма. Потом она снова заснула.

Ей снилось, что она находится в саду с какой-то красивой женщиной, которая держит ее за руки. Она очень маленькая и только учится ходить. Она смеется, делая шаг за шагом, и эта женщина тоже смеется. Когда она проснулась, ее лицо было мокрым от слез. Однако от сухости в горле она не могла произнести ни звука.

Эмма начала различать звуки – стоны, тяжелое неровное дыхание, лихорадочную дрожь и непрерывный кашель несчастных обитателей этой комнаты. Словно в каком-то хороводе эти звуки неслись по комнате – то резкие и хриплые, как лай собаки, то низкие и глухие, словно мычание, то слабые и дрожащие, напоминавшие блеяние.

Лежавшая на соседней кровати мужеподобная женщина сказала ей, что ее осудили на четырнадцать лет ссылки за какой-то жалкий кусочек тряпочки.

– Знаешь, что это такое? – спросила женщина.

Эмма отрицательно покачала головой, потому что не могла говорить. Рассказчица собралась еще что-то сказать, но у нее начался приступ кашля. Она кашляла так сильно, что все ее могучее тело билось словно в конвульсиях. Она потерла большой палец об указательный, показывая, что имеет в виду подделку денег. Когда приступ прошел, она сказала:

– После того как меня сослали, я как-то украла чашку муки, и меня наказали плетьми. Мне всыпали пятьдесят ударов. Любой мужик после такого сразу бы коньки отбросил, но только не я! Я потерлась спиной о стену, чтобы у меня открылись раны. Потом я им все это показала. Теперь меня никакой кашель не сведет в могилу!

Она засыпала, потом снова просыпалась. Возле соседней кровати происходило какое-то тихое движение. Женщину, которая лежала на этой кровати, завернули в ее же грязные простыни, и двое сильных мужчин куда-то ее унесли. «Она мертва, – поняла Эмма. – Значит, вот почему я здесь. Меня принесли сюда умирать. Впрочем, какая разница, где умереть», – подумала она и снова заснула.

Еще через некоторое время Эмма пошевелилась. Ей показалось, что она слышит музыку. Где я? – быстро спросила она. Ей по-прежнему было трудно говорить – ее язык почти присох к небу. – Воды, дайте мне немного воды! – громко крикнула она. Умница! – произнес кто-то.

Она открыла глаза. Эмме показалось, что она бредит, потому что перед ее взором предстал маленький человек, одетый в больничные одежды, который играл на флейте. Его лицо показалось ей очень знакомым.


– Артур! – произнесла она и села. – Артур Каррен! – повторила она. Это действительно был тот чудаковатый ирландец, которого она встретила в поезде. – Что вы здесь делаете?

Ангелы-хранители, дорогой читатель, обычно принимают различные обличья и всегда появляются неожиданно, однако этот ангел подробно рассказал ей, как очутился здесь.

– У меня сильный кашель, – сказал он и потер ладонью свою узкую грудь. – Но скоро я буду здоровым как лошадь! Знаете ли вы, юная леди, что вас буквально вытащили с того света?

В этот момент в больничную палату вошел высокий человек в белом халате. Он строгим голосом приказал Артуру окинуть женскую палату и сел возле Эммы.

– Кто вы? – спросила она.

– Я тот самый врач, который вытащил тебя с того света, – сказал этот человек и протянул ей стакан. Она с жадностью выпила воду. – Хотя, по правде говоря, я всего лишь помог тебе. Похоже, тебе совершенно не хотелось умирать.

– А я думала, что умру, – призналась она.

– По всем признакам ты должна была умереть, никто не надеялся, что тебе удастся выжить. Но ты оказалась крепким орешком. Мне еще никогда не доводилось видеть, чтобы человек так отчаянно сражался со смертью.

– А что с моим другом мистером Карреном?

С этим ирландцем? Он, похоже, вообразил себя бессмертным, потому что решил, будто бы можно вообще не отдыхать. Если он и дальше будет так себя вести, то вскоре действительно отправится на тот свет.

Ему, наверное, очень одиноко, ведь он так далеко от своего дома, – задумчиво произнесла она.

Совсем наоборот. Он привез сюда половину своих соотечественников. Дело в том, что в Ирландии голод. Те люди, которые выжили и имели хоть какие-нибудь средства, сели на корабли и отправились в другие страны. Все наши работные дома переполнены иммигрантами. Эти люди не ропщут на судьбу и благодарны за все, что им дают.


– Как долго я здесь нахожусь? – спросила она.

– Восемь недель.

– Так долго? Мне казалось, что всего несколько дней. Какой сейчас месяц? – Уже март.

– Значит, на улице стало теплее?

– Да, но по ночам все еще холодно. Куда ты собираешься пойти? У тебя есть родственники?

Ей очень захотелось рассказать о том, что с ней приключилось, этому хорошему человеку, но она все-таки решила этого не делать.

– Я думаю, что, как и у всех остальных людей, у меня должны быть мать и отец, – ответила она.

Итак, одним туманным мартовским днем она, все еще очень слабая, снова оказалась на улице. Доктор дал ей шесть пенсов для того, чтобы она купила себе что-нибудь поесть. Теперь, когда судьба дала ей еще один шанс, она решила, что не станет больше попусту тратить ни времени, ни денег. Она купила две полезные вещи – путеводитель с раскладной картой города, чтобы не заблудиться, и чашку горячего кофе, чтобы согреться и взбодриться. После этих покупок у нее осталось только два пенса. Она решила, что будет неразумно потратить оставшиеся деньги на еду. Однако к полудню Эмма так проголодалась, что ноги сами привели ее к прилавку с горячей и ароматной печеной картошкой. На этот раз она ничего не просила у продавца. Она просто стояла и ждала, пока покупатель заплатит полпенса и отойдет от прилавка. Затем она пошла за ним, даже не пытаясь прятаться. Через некоторое время этот прилично одетый джентльмен повернулся и спросил у нее, что все это значит.

– Я иду за вами, сэр.

– Но с какой целью? – поинтересовался он.

– Я жду, когда картошка, которой вы греете руки, совсем остынет. Тогда она уже не будет вам нужна, и вы отдадите ее мне.

– Черт тебя подери! – сказал он и пошел дальше. Она молча последовала за ним. Так они прошли еще с полкилометра. – Картошка сослужила свою службу и больше мне не нужна, – сказал он, швырнув ей картошку, которую она ловко поймала.

У нее уже имелся небольшой опыт, и она поняла, что законы городских улиц сродни законам джунглей. В городе, как и в джунглях, выживает тот, кто хитрее, проворнее и выносливее других.

Подул сильный ветер, и начался дождь. Она решила, что ей нужно найти какое-нибудь убежище, пока не промокла ее одежда, так как переодеться ей было не во что. На той удивительной карте, которую она купила, кроме всех прочих достопримечательностей, были отмечены все городские церкви, и она быстро нашла месторасположение ближайшей из них. Эта церковь представляла собой грандиозное сооружение с витиеватой башней и причудливой внутренней отделкой. В такие места обычно не пускают бедняков с улицы, но у Эммы на этот счет имелся свой план. Она быстро помолилась за здоровье Артура Каррена и вошла внутрь. Ей нужно было найти дом приходского священника.

Эмма увидела строение, похожее и на паука, и на паутину одновременно. Узкая черная ограда охраняла вход в это небольшое серое здание, а на окнах имелись длинные черные решетки. Возле него росло одно-единственное дерево, его ветки трепетали на ветру, словно легкая паутинка. Интересно, кто же хозяин этого паукообразного дворца? На тусклой медной дощечке было написано: «Его преподобие Клемент Хиббл». Она смело позвонила в дверь. Раздался громкий звук, который постепенно затих в мрачных глубинах дома. Появился мужчина, одетый во все черное. Его землисто-серое лицо и плотно сжатые губы свидетельствовали о том, что у него были проблемы с желудком. Увидев на пороге своего дома маленькую, дрожащую от холода девочку, он ничем не выказал своего удивления.


– Мистер Хиббл? – спросила Эмма, призвав на помощь все свое мужество.

Слегка опустив голову, он внимательно посмотрел на нее, но так ничего и не сказал в ответ.

У вас есть экономка? – спросила она.

По какому делу вы пришли? – отозвался он. – Вы прервали мою молитву. Говорите, что же вас ко мне привело?

Тогда возьмите меня, – сказала она. Он долго ничего не отвечал, и она решила, что его молчание означает отказ.

– Я не возьму вас, – наконец произнес он. – Что я буду с вами делать?

– Я грешница, ищущая избавления от грехов. Вы можете спасти мою душу, сэр. Ведь в этом и состоит ваша миссия.

Ты еще совсем ребенок, – сказал он.

Мне уже почти пятнадцать, – уточнила Эмма. Не зная точно, сколько же ей на самом деде лет, она решила, что названная цифра увеличит ее шансы получить работу.

Священник несколько оживился:

В нашем приходе есть специальное заведение, где таких, как вы, могут накормить.

Едой удовлетворяются лишь разные выродки и дегенераты. Хорошо известно, что молодые женщины, которые водят знакомство с подобными людьми, губят свои души.

Он беспокойно оглядывался по сторонам, будто бы хотел позвать на помощь полицейского.

Неужели же вы без посторонней помощи не можете побороть искушение?

Исходя из того, что мне известно о моем прошлом, я, скорее всего, не смогу этого сделать. Прошу вас, сэр, разрешите мне войти, чтобы мы смогли продолжить нашу беседу. Я разведу огонь и приготовлю вам обед.

Мистер Хиббл недавно уволил свою экономку. Сделал он это потому, что ему не хотелось нести лишние расходы (хотя на это имелась и другая причина). Он побеседовал с несколькими женщинами, претендовавшими на эту должность, и выяснилось, что все они были еще более корыстные, чем его прежняя экономка, да к тому же еще и весьма преклонного возраста. В настоящее время он не разжигал очаг и довольствовался холодной едой. Он сказал Эмме, что она получит кусок хлеба с маслом, если разожжет камин и приготовит ему обед.

Так она снова попала в дом – дом, лишенный уюта, – где все напоминало ей о том, что сейчас больше всего занимало ее мысли, – о быстротечности человеческой жизни и о тяжелом бремени грехов. Она разожгла очаг, помыла посуду и начала искать съестные припасы. Ей удалось найти мясо, которое еще не успело до конца испортиться, остатки холодной запеканки и кусочек сыра. Готовя из всех этих припасов обед, она не осмелилась положить в рот ни крошки. Она отчетливо понимала, что этого не следует делать.

Мистер Хиббл не сразу принялся за еду. Сначала он – при этом на его лице застыло страдальческое выражение – внимательно проверил содержимое своего буфета, аккуратно открывая каждый кувшин, заглядывая в каждую миску и разворачивая каждый сверток. Затем он молча намазал кусок хлеба тоненьким слоем масла и подал его Эмме.

Она сидела на кухне, поглощая свой обед, а священник трапезничал в гостиной. Закончив есть, он пришел на кухню и внимательно осмотрел Эмму с головы до пят.

– Теперь я могу уйти, сэр? – спросила она.

– Только из милости я дам тебе приют в своем доме, – сказал он. – Убирая дом сверху донизу, ты отпугнешь от него нечистого.

Прежде чем принять такую несказанную милость, она из соображений предосторожности осмотрела свою будущую комнату. В комнате, в которой до нее жила прежняя экономка, не было ни окон, ни камина, но она была сухой и чистой. Она заявила, что ей нужна рабочая одежда, чтобы не пачкать свою. Он передал ей темную робу, которая принадлежала высокой и непомерно толстой женщине. Она потребовала ножницы и нитки, для того чтобы подогнать это одеяние под свой размер.


Эмма готовила ему еду, убирала дом, стирала и штопала его одежду. Опять же из милости он разрешил ей молиться вместе с ним.

При первой встрече ей показалось, что у него больной желудок. Однако она довольно быстро поняла, что это не так. Он регулярно ел три раза в день и не ощущал после этого никаких болезненных признаков. У него был другой недуг – он постоянно всем был недоволен. Его серые глаза осуждающе смотрели на Эмму, если она отрезала слишком много хлеба на обед, а в другой раз упрекал ее, что хлеба мало. Он был постоянно недоволен тем, сколько угля Эмма сжигала в камине. Ни днем ни ночью он не оставлял ее в покое, постоянно засыпая упреками. Единственное, чего он не доверял Эмме, так это делать покупки. Он взял эту обязанность на себя, объясняя тем, что на городских улицах таится множество различных искушений. Мистер Хиббл считал себя знатоком по части всевозможных искушений. Каждый раз, когда у Эммы выпадала свободная минутка, он сразу же принимался читать ей лекцию по этому вопросу. Он поведал ей, что женщины – слабые существа, а все мужчины делятся на две категории – тех, кто вводит женщин в искушение, и тех, кто спасает их от подобной напасти.

Эмма же понимала, что истинная причина, по которой мистер Хиббл сам делал все необходимые для дома покупки, заключалась в том, что он хотел быть уверенным в том, что она не расходует слишком много денег и не крадет их, а еще в том, чтобы за пределами дома она не смогла завести себе друзей. Ее жизнь в этом доме была скучной и безотрадной. Гости в дом не приходили, а библиотека священника состояла из одних только скучных религиозных памфлетов. Он разрешал ей по воскресеньям ходить с ним в церковь, но там он сразу же вручал ее заботам добродетельной вдовы миссис Воган. Эта женщина, одетая во все черное, была чрезвычайно набожной, и ее высохшие губы постоянно шептали молитвы. Она только один раз соизволила заговорить со своей подопечной, и то только для того, чтобы гордо поведать ей о том, что семья ее покойного супруга ведет свой род от средневековой христианки миссис Абигайль Воган. Эта дама заставила четырех своих детей целый год служить церкви и сжигать на кострах еретиков.

Выглядывая из узкого окошка своей комнаты, она видела широкую величественную улицу, и ее забавляло то, что всего в нескольких минутах ходьбы от всего этого великолепия ходят полуголые, отчаянные и неунывающие люди, жизнь которых проходит на улицах города. Хотя у них нет ни одежды, ни обуви, а зачастую даже куска хлеба, их умы и души намного богаче, чем душа этого высохшего холостяка, который считал себя слугой божьим. Однако во всех его проповедях имелся один интересный момент. Он считал себя настоящим знатоком того, какое пагубное влияние имеют грехи человеческие. По его убеждению, все пьяницы, воры и падшие женщины собираются в определенных районах города и образуют целые очаги заразы, которая потом поражает все население города.

Между тем прошел месяц. Как-то раз в воскресенье Эмма с интересом узнала о том, что одну из проповедей, которые он читал ей в то время, когда она штопала его рясу, он решил прочитать публично. Она почти гордилась им. Еще бы, ведь такого вдохновения, такого всплеска эмоций ей ни разу не доводилось наблюдать у этого вялого и скучного человека. Проповедь касалась падших женщин. Мистер Хиббл называл определенные адреса, с негодованием стучал кулаками о паперть, называя их гнойными язвами, которые так быстро распространяются, что вскоре покроют всю столицу. В определенный момент святая вдова миссис Воган, сидевшая рядом с Эммой, глубоко вздохнула. Она беспокойно огляделась по сторонам и потом подозрительно скосила глаза на свою подопечную.

– Сегодня его преподобие просто в ударе. Я никогда еще не видела его таким! – произнесла она. – Должно быть, он попал под чье-то приятное влияние.

А его преподобие тем временем с горячностью говорил о том, что ни один мужчина, который не хочет подвергать опасности свою душу, не должен посещать эти районы, даже если у него имеется на то веская причина.

Возвращаясь с мистером Хибблом домой под проливным апрельским дождем, она почувствовала себя здоровой и сильной. Это и понятно – ведь она жила в теплом доме и регулярно питалась. В воздухе же, несмотря на сильный дождь, чувствовалось теплое дыхание весны, и ей, как и всем здоровым молодым существам, захотелось насладиться этой весной. Кроме того, ей не терпелось возобновить поиски, ради которых она и приехала в этот город. К тому же у нее теперь имелись кое-какие полезные сведения. Ей поведал их человек, от которого она меньше всего ожидала их услышать.

После того как мистер Хиббл съел приготовленный ею прекрасный обед – жаркое и яблоки, запеченные в тесте (себе же Эмма выделила очень маленькую порцию и ничего не взяла на десерт), она смиренно попросила разрешения обратиться к нему с просьбой. Прежде всего она поздравила его с тем, что он прочитал прекрасную проповедь, и от всей души поблагодарила за то, что он приютил ее.

Это был мой долг, – неприятно поежившись, сказал он и выразительно посмотрел на нее, как бы давая понять, что пора подавать кофе.

Надеюсь, что я свой долг тоже выполнила, – сказала она.

Более или менее, – признался он.

Однако мое положение в вашем доме все еще остается каким-то неопределенным, – настаивала она.

– Я думаю, что я вполне ясно определил его.

Нет, сэр. Если я ваша экономка, то я должна получать жалованье и иметь свободное время, как и все другие слуги.

Но ты не моя экономка, – раздраженно сказал он. – Ты слишком многое возомнила о себе. Мне не нужна экономка.

Если я не ваша экономка… – она замолчала и смущенно опустила глаза.


Ну же, я слушаю тебя.

Простите меня, сэр, однако люди сплетничают по поводу меня. Ведь я живу в доме холостяка.

Сомневаюсь, что кому-то придет в голову распространять подобные сплетни, – заявил он. – Ведь вы собой ничего не представляете.

Это правда, сэр. Я-то не обращаю на них внимания, однако… – Она рискнула посмотреть прямо ему в глаза. – Ваша репутация может пострадать, если возникнет хотя бы малейшее подозрение.

На его желтовато-сером лице отразилась целая гамма чувств: сначала оно стало ярко-красным от гнева на эту дерзкую девчонку, потом бледным от волнения и испуга. Он открыл рот, но так ничего и не сказал. Потом он посмотрел на Эмму. Эта маленькая и невзрачная девочка вдруг показалась ему похожей на Шехерезаду. Его охватила жуткая паника.

– Теперь я ясно понимаю, что мне следует уйти.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как она уходит, но не чувствовать этого он не мог.

Подожди! Я не отпускал тебя!

Мне не хотелось прерывать ваши раздумья, – сказала она.

Но я ни о чем не думал! Я молился, – гневно возразил он, вложив в последнее слово столько страсти, что весь задрожал. Вместо торжественного звучания, присущего речи священника, его голос сейчас больше напоминал резкий крик осла. – Господь смилостивился и ответил мне.

Тогда благодарю и вас, и его, – сказала Эмма. – Меня бы удовлетворило небольшое жалованье и один выходной в неделю.

Его преподобие отец Клемент Хиббл нахмурил брови:

Но Господь дал мне другой ответ.

В таком случае я должна уйти.

Мистер Хиббл подошел к двери. У него даже слегка дрожали руки. Он прикрыл дверь – сам по себе его поступок был вполне понятен, если бы не один нюанс – он остался стоять возле двери, а потом и вовсе закрыл ее на замок. Эмму эту чрезвычайно встревожило.

– Если вы не хотите предложить мне должность в вашем доме, то мне следует уйти. Прошу вас, сэр, откройте дверь и позвольте мне выйти.

Но он только молча моргал глазами, чтобы пот, струившийся по лбу, не попал ему в глаза.

– Сядь, Эмма. Мне нужно с тобой поговорить. Ничего не бойся. Моими устами сейчас говорит Господь.

Она присела. Он же осторожно примостился на диване, который находился довольно далеко от того места, где сидела она, и это ее успокоило.

Ты простая женщина и хороший работник, – сказал он.

Все так и есть, – согласилась она, – кроме того, что я еще не женщина.

Тебе уже пятнадцать лет, – сказал он. – Через год исполнится шестнадцать.

Так оно и будет, – согласилась она.

Простая, не имеющая честолюбивых устремлений женщина может стать хорошей женой для священника. Ты работящая, скромная и непритязательная. Ты не будешь меня отвлекать, но и не станешь отлынивать от своих обязанностей.

Когда придет время, то я не стану возражать против брака со священником, если он будет ко мне хорошо относиться. Однако все это еще не скоро произойдет и не стоит пока над этим задумываться.

Почему бы и не подумать о твоем будущем прямо сейчас? – сказал он и присел поближе к ней. – Таким образом, мы сразу убьем двух зайцев. И твое будущее будет обеспечено, и ты сможешь навсегда изгнать нечистого из своей души.

Вот что я вам скажу, сэр. У меня нет подходящего мужчины, за которого я бы хотела выйти замуж.

Он снова пересел на другой стул, но все еще находился достаточно далеко от нее. Эмме очень хотелось вскочить и убежать, однако бежать было некуда.


– Ты меня не поняла. Я милостиво предлагаю тебе свою кандидатуру.

Его мрачное лицо оказалось вдруг почти рядом с ее лицом. В этот момент она увидела в его глазах лишь холодный огонек жестокости.

Мне это не нужно, сэр, – сказала она.

Что? – воскликнул он. – Ты считаешь, что я не слишком хорош для тебя?

– Думаю, что скорее наоборот. Это вы, сэр, считаете, что слишком хороши для меня. С самого первого дня, когда я переступила порог этого дома, вы пренебрегали мной и ни разу даже не похвалили за мою работу. Мы с вами так и не стали друзьями. Вы никогда не поинтересовались, хорошо ли мне, как я себя чувствую. Вам нужно было только, чтобы я добросовестно выполняла свою работу. Я думаю, сэр, что вам не нужна жена. Вы просто хотите, чтобы, став вашей женой, я бесплатно выполняла работу экономки.

Похоже, что ее слова окончательно добили этого человека, потому что он даже не попытался возразить ей.

– Ты еще совсем ребенок, – сказал он. – Да, ты слишком юна и не знаешь, что обязанности жены не ограничиваются только ведением домашнего хозяйства. Еще ни одной замужней женщине не платили за это.

Она немного помолчала, пытаясь осмыслить его слова. – Но ведь я вам совсем не нравлюсь, да и вы мне тоже, сэр. Может быть, вы мне просто дадите немного денег за мою работу и разрешите уйти?

Его скорбное лицо серо-белого цвета казалось совершенно безжизненным, и она подумала, что, наверное, неправильно поняла то, что он ей сказал.

– Нет, дитя мое. Я не могу этого сделать, – ответил он. – На тебе лежит печать греха, и я опасаюсь, что этот грех уже поразил твою душу.

Он протянул свою длинную, цепкую, покрытую черными волосами руку и положил ее Эмме на колено. И ей вдруг опять, как и тогда, когда она в первый раз увидела этот дом и самого мистера Хиббла, показалось, что он похож на паука. В ужасе она убрала эту ужасную конечность со своего колена.

– Я ничего плохого не сделала. Если из нас двоих кто-то и грешен, так это вы, – сказала она.

Он с упреком посмотрел на нее. Его глаза выражали скорбь. Потом он тяжело опустился на колени и начал громко молиться, чтобы Господь наставил на путь истинный этого несчастного испорченного ребенка. Похоже, Бог снова вознаградил его за такое пылкое проявление религиозного рвения, быстро дав нужный совет. Он встал с колен и, прежде чем снова сесть в кресло, быстро поправил свою рясу.

– Для того чтобы сохранить чистоту душ наших, мы должны вступить в брак. Завтра я сам обвенчаю нас, – провозгласил он. – Церемонию мы проведем без свидетелей. А для того чтобы пресечь нежелательные слухи, я официально объявлю, что нанял тебя в качестве экономки. Потом, через год, а может быть, даже через два, в зависимости от того, как сложатся обстоятельства, я объявлю всем, что ты – моя жена.

Прежде всего вам нужно спросить меня, хочу ли я этого, – сказала она. – Я не выйду за вас замуж, даже если передо мной появится ангел и попросит об этом.

Будь ты мне хоть женой, хоть служанкой, – сказал он, – но я жестоко накажу тебя за подобную дерзость. Так как ты всего лишь маленькая несчастная грешница, которую Господь предал моим заботам, то я буду охранять тебя до тех пор, пока ты не откроешь Богу свою душу, – сказал он, и на его лице появилось застенчиво-участливое выражение. Потом Клемент Хиббл вышел из комнаты и закрыл дверь на замок.

Теперь я понимаю, почему у вас не было экономки, – сердито закричала Эмма сквозь закрытую дверь. – Всем несчастным женщинам, которые работали здесь до меня, вы говорили то же самое, – выпалила она, но ей уже никто не ответил. За дверью было тихо. Похоже, он рассердился и ушел. «Интересно, – подумала она, – ее предшественницы покидали этот дом через дверь или, как она, через окно?»

Избавившись от его ненавистного присутствия, она сразу успокоилась. Хотя дверь была закрыта на замок, но комната находилась на первом этаже. Она жалела о том, что ее самое лучшее платье осталось в ее комнате, находившейся на верхнем этаже, но больше всего ее страшило то, что она снова окажется на улице, тем более что у нее опять не было ни гроша в кармане.

Совершенно не испытывая угрызений совести, Эмма обыскала комнату, пытаясь найти хоть какие-нибудь деньги. Она целый месяц работала не покладая рук и поэтому считала себя вправе взять все, что сможет найти. Она прекрасно понимала, что такой человек, как его преподобие отец Клемент Хиббл, не станет хранить деньги там, где их легко смогут найти другие люди. Тем не менее в одном из ящиков его стола она нашла коробку, в которой лежало пять шиллингов и записка «На покупку угля». Она взяла эти деньги и положила коробку обратно в стол.

«Еще три месяца назад, – подумала она, – я бы испугалась этого двуличного тирана, но сейчас я чувствую только… Что же я чувствую? Жалость? Отвращение? Скорее всего, и то и другое, и даже, как ни странно, некоторое сочувствие. Теперь я понимаю, что люди становятся несчастными, потому что не хотят признаваться себе, кем являются на самом деле». Сделав такое философское умозаключение, она с ужасом поняла, что и сама не является исключением. На том же самом столе она нашла несколько листов почтовой бумаги, взяла перо мистера Хиббла и обмакнула его в чернила. Теперь она сделает то, что собиралась сделать еще в тот день, когда приехала в Лондон. Она изложит на бумаге все, что знает о себе, и отошлет это свое признание тем, кому не безразлична ее судьба.

Глава 26

Я уже месяц преподавала в Фашиа Лодж, и вот как-то раз одна из учениц сказала, что ей нужно поговорить со мною наедине. Эта юная дама была моей самой лучшей ученицей по всем предметам, кроме шитья. Оно ее просто не интересовало. Она была храброй и честной девочкой, и имя у нее было соответствующее.

– Я бы хотела кое-что узнать о нашей бывшей ученице мисс Матильде Фитцгиббон, – сказала Диана. – Мисс Вилкокс никогда не говорит о ней. Я знаю, что она некоторое время жила у вас.

Я вкратце рассказала девочке все, что мне было известно.

– Это все, что я знаю, однако мне тоже хотелось бы узнать больше. Ты мне можешь еще что-нибудь рассказать?

– Я тоже больше ничего не знаю, – задумчиво сказала Диана. – Я разговаривала с ней за день до того, как она уехала отсюда. Признаюсь, до этого я считала ее высокомерной и невоспитанной девочкой, но, поговорив с ней, я поняла, что она очень ранимая и несчастная. Мне бы, конечно, следовало познакомиться с ней получше. Я знаю, что мисс Вилкокс говорит о ней, но я все-таки верю, что она хорошая.

Я всегда верила в то, что дети гораздо лучше, чем взрослые, разбираются в людях, и так обрадовалась словам Дианы, что даже обняла ее, чем немало удивила девочку.

– Я в это тоже верю. Расскажи мне о ней еще что-нибудь, – попросила я.

– Когда другие девочки обвинили ее в том, что она высокомерная и замкнутая, она призналась в том, что у нее есть… прошлое. Именно так она и сказала – прошлое. Но больше всего меня удивило то, что она совсем ничего не помнила из этого своего прошлого.

«Какая умная девочка», – подумала я, слушая ее. Диана между тем продолжала свой рассказ:

Есть еще кое-что. Но я думаю, что это не имеет особого значения.

Все равно расскажи.

Когда Матильда приехала к нам, у нее было кольцо. Я уже, можно сказать, совсем забыла об этом, но потом заметила след от кольца на ее пальце – это все, что от него осталось. Когда она волновалась, часто потирала палец, на котором прежде носила кольцо. Мне показалось странным, что разодетая в богатые наряды девочка не носит свое единственное ювелирное украшение.

– Да, это действительно странно, – согласилась я. – Совершенно непонятно, почему у владелицы таких шикарных туалетов не было других драгоценностей.

Перед тем как вернуться в классную комнату, Диана вдруг порывисто обняла меня.

– Миссис Челфонт, – сказала она, – я рада, что вы с нами. Мы все этому рады. Теперь мы уже не чувствуем себя такими одинокими, как прежде, когда нам приходилось во всем подчиняться мисс Вилкокс и выслушивать ее нотации о том, как подобает себя вести настоящей леди.

– Сестры Вилкокс – твои воспитательницы, – напомнила ей я. – Они образованные дамы и очень преданы своему делу.

– Я знаю, но я бы не осмелилась заговорить с вами, если бы не чувствовала, что вы так же, как и я, не любите их.

Да, мне действительно не нравились сестры Вилкокс. Однако за четыре недели тесного общения с ними я поняла, что недооценивала их. Они были не просто хищницами в ярком оперении, они были женщинами – молодыми и красивыми, – которые изо всех сил старались занять достойное место на этом празднике жизни, но в один не очень прекрасный день все их надежды на прекрасное будущее рухнули и они оказались в крайней нищете. Они уже не могли блистать в обществе, но сумели сделать так, чтобы их внешний вид не вызывал у окружающих сочувствие и жалость. Да, им суждено было распрощаться со своими честолюбивыми мечтами, но им, во всяком случае, удалось сохранить свою гордость.

Если бы им пришлось закрыть свою школу, то я бы от души порадовалась тому, что больше ни один ребенок не попадет в это ужасное заведение. А если бы они окончательно разорились и были вынуждены жить на подаяния прихожан, то на собственной шкуре почувствовали бы все то, что довелось пережить Матильде Фитцгиббон по их милости.

Что стало бы с Эммой, если бы она осталась в Фашиа Лодж? Я думаю, что сестры непременно пригласили бы местного викария, мистера Сесила, а он уж наверняка нашел бы какой-нибудь благовидный предлог, чтобы отправить девочку обратно в родительский дом. Я уверена, что сестры Вилкокс и мистер Сесил, объединившись, смогли бы справиться с девочкой.

Я, конечно, не питала симпатии к сестрам Вилкокс, но, тем не менее, не могла не уважать их и не сочувствовать им. Я от всей души желала им удачи и, как могла, помогала.

Прежде всего я расспросила их о том кольце, которое упомянула Диана.

Помните ли вы то кольцо, которое было на пальце у Матильды Фитцгиббон, когда она приехала в этот дом? – спросила я.

Миссис Челфонт, – пылая праведным гневом, сказала мисс Вилкокс. – Не хотите ли вы обвинить нас…

Ни в коем случае! – успокоила ее я. – Кольца часто теряются. Дети особенно грешат этим.

– Да, я помню, что у нее было кольцо, – вмешалась мисс Люси. – Это было самое обычное золотое колечко. Я помню, что вскоре после ее приезда я увидела, как она сидела одна в укромном уголке и печально смотрела на это кольцо. Я заговорила с ней и спросила об этом кольце. Она сказала мне, что это просто дешевая безделушка и она не помнит, как колечко у нее оказалось. После этого разговора я больше никогда его у нее не видела.

– На кольце была какая-нибудь гравировка? – спросила я.


Мисс Люси сморщила свой лобик.

Мне кажется, что была. Да, я даже спросила ее об этом. Она ответила мне, что это какая-то бессмыслица.

На кольце было выгравировано чье-то имя или только инициалы? – спросила я, пытаясь унять волнение.

Там не было никакого имени. Какая-то сентиментальная надпись, – сказала она, качая головой. – Я точно не вспомню, но что-то наподобие «Два сердца вместе».

Вы уверены, что там не было никаких инициалов?

Абсолютно уверена, миссис Челфонт. Дело в том, что в то время мы как раз пытались сделать так, чтобы девочка не замыкалась в себе. При любом удобном случае мы пытались как можно больше узнать о ней.

Теперь, когда я выяснила все, что могла, об этом таинственном украшении, я решила как-то отблагодарить сестер и помочь им сделать свою школу процветающим заведением. Согласитесь, что три – это не очень хорошее число, я имею в виду количество учениц в их школе. Подобная цифра может вызвать у родителей сомнения по поводу качества обучения в этом храме науки. Опять же, это приносит весьма скудные доходы и приводит к тому, что приходится покупать дешевые продукты и экономить уголь. Итак, прежде всего я предложила увеличить количество учениц в школе.

Но каким образом? – поинтересовались сестры. На их лицах застыло уныние и отчаяние. – У нас нет денег для рекламы.

У меня есть план, – сказала я. – Попрошу вас выслушать меня до конца, потому что мое предложение вначале может показаться абсурдным, и лишь потом высказывать свое мнение. Мне кажется, что для того, чтобы повысить престиж любой школы, необходимо, чтобы ученики этой школы имели великолепные знания, а значит, и отличные оценки.

Это мое высказывание вызвало бурную реакцию – они говорили мне, что именно к этому всегда и стремились, к тому же сами были наглядным примером того, каких прекрасных результатов можно достичь, если прилежно учиться. Они всегда получали только самые высокие оценки, что свидетельствовало о замечательных способностях, которыми одарила их природа.

Но как же, дорогая миссис Челфонт, имея только трех учениц (причем двое из них имели весьма посредственные способности), можно достичь того, о чем вы говорите? – спрашивали они.

Нужно привлечь в школу больше способных учениц.

Но как? – в один голос воскликнули они.

Очень просто! Нужно учредить стипендию для способных учениц.

А ведь я просила их не перебивать меня и выслушать до конца! Они снова принялись громко кричать, перебивая друг друга.

Это же значит взять и подарить им свободные места! Миссис Челфонт, вы, наверное, сошли с ума? Вы предлагаете, чтобы мы приняли в школу новых учениц бесплатно? Вы хотите, чтобы мы окончательно разорились?

Они не будут платить за обучение, за них это сделают другие люди.

– Кто же, например?

– Я.

Они даже несколько растерялись, увидев, как легко разрешились все их сомнения.

И как же мы привлечем этих способных учениц? – спросила мисс Вилкокс, пытаясь понять, в чем же тут дело. – Не могут же они вот так просто взять и появиться из ниоткуда.

Естественно, не могут! – воскликнула я, пытаясь скрыть свое удивление. – Точно так же, как и оборванцы и хулиганы! Я думаю, что в этом нам может помочь мистер Сесил. Он, как приходский священник, должен хорошо знать всех своих прихожан. Наверняка среди них есть такие, которые имеют способных дочерей, но не могут платить за их образование.

Но ведь учебный семестр уже подошел к середине, – произнесла мисс Аделаида, обдумывая мое предложение.

Какое количество новых учениц мы смогли бы принять? – спросила мисс Люси, перейдя к практической стороне вопроса.

– Я думаю, стоит принять еще трех учениц для ровного счета, – сказала я. – Все-таки шесть – это лучше, чем три. К тому же это позволит получить даже небольшую прибыль.

Они не очень обрадовались моему предложению, но согласились обдумать его. Когда же я в следующий раз появилась в школе, они вышли ко мне втроем и объявили, что примут мое предложение, но у них есть два условия. Первое – деньги, которые я буду платить за этих учениц, будут считаться ссудой, которую они обязуются вернуть, как только школа начнет приносить прибыль. Я сказала, что согласна, если это не создаст для них дополнительных трудностей. Второе условие было не из простых. Они предоставят в своей школе места для моих стипендиаток только в том случае, если я также смогу привлечь в качестве ученицы дочь какой-нибудь титулованной особы. Меня удивило, как ловко они превратили мое бескорыстное желание помочь им в выгодную сделку.

Среди представительниц прекрасного пола чаще встречаются индивидуумы, обладающие недюжинными умственными способностями, чем особы, которые обладают недюжинными финансовыми возможностями, поэтому умных женщин везде хоть пруд пруди. Мы быстро нашли трех одаренных девочек, а затем перешли к поискам отпрыска аристократической фамилии. И тут я обратилась за помощью к мистеру Эллину.

– Я состою в хороших отношениях с несколькими титулованными особами, которые имеют дочерей, – сказал он. – Я бы очень хотел помочь вам, но как убедить этих людей отдать своих драгоценных дочерей сестрам Вилкокс?

Я надолго задумалась.


Мы должны предложить им такой лакомый кусочек, от которого эти породистые щенки не смогут отказаться, – предположила я.

Например?

Например, выписать из Испании учителя танцев, а из Италии – учителя пения с блестящими волосами, узкими бедрами и в лаковых туфлях! Еще лучше, если бы и имя у него было какое-нибудь такое, которое могло бы затронуть романтическую душу мамаши нашего аристократического отпрыска.

Похоже, что это должен быть какой-то шарлатан! – засмеялся мистер Эллин.

Как раз то, о чем страстно мечтает большинство юных герцогинь! Знаете ли вы какого-нибудь подходящего шарлатана?

Раз уж вы об этом заговорили, то могу сказать, что слышал о некоем синьоре Энрико Моффо. Это тенор, который дает частные уроки пения. Он как раз то, что вам нужно. Распутный, утонченный и элегантный. Несмотря на свой возраст, он хорошо сохранился, чего нельзя сказать о его карьере. Возможно, он несколько толстоват, но мы можем уговорить его, чтобы он носил корсет.

Грандиозно! – воскликнула я. – Я сейчас же напишу ему!

Вскоре в Фашиа Лодж появились новые обитатели – четыре новых ученицы и учитель пения. Три ученицы-стипендиатки были умными и серьезными молодыми особами, и я получала огромное удовольствие, помогая им развивать свои способности. Маленькая наследница аристократической фамилии (на этот раз настоящая наследница) была добродушной, живой и глуповатой. Девочка была пухленькой, довольно некрасивой, но при этом всегда облачалась в пышные наряды. Ее жеманные манеры, ребяческие крики тоненьким голоском и забавные выходки приводили сестер Вилкокс в такой неописуемый восторг, который разве что мог сравниться с тем несказанным удовольствием, которое


им доставляли визиты синьора Моффо, появлявшегося в Фашиа Лодж каждую неделю. Все их прекрасные (материнские) чувства и все остальные, менее прекрасные, чувства касались исключительно ее, и она вознаграждала их за такое пристрастное отношение. Она улыбалась, постоянно делала реверансы, разглагольствовала о своем родовом поместье, о том, что, когда вырастет, собирается много путешествовать, и о своем богатстве. Она демонстрировала свои скромные достижения всем и каждому. И сестры Вилкокс были просто счастливы, хотя ученицы-стипендиатки приносили им более ощутимую пользу, чем присутствие этой молодой леди.

В то время как умные и послушные девочки-стипендиатки старательно учились (а как известно, требуется некоторое время для того, чтобы появились какие-нибудь реальные результаты), леди Милли во время, отведенное для подготовки домашнего задания, обычно писала письма всем своим родственникам и друзьям. В этих письмах она подробно описывала свою новую школу, то, каким особенным вниманием ее здесь окружили, но больше всего строк было посвящено прекрасному, непревзойденному учителю пения, который так сумел поставить ей голос, что теперь она пела почти как профессиональная певица. Эта ее любовь к эпистолярному жанру имела определенные последствия. Все дело в том, что одна из ее подруг по переписке, не менее знатная юная леди, начала завидовать ей такой черной завистью, что родители быстро перевели ее из школы, где она до этого училась, в Фашиа Лодж.

Мне казалось, что я уже многое успела узнать и многому научиться, однако, обучая этих трех девочек, которые выказали поразительное понимание и глубокое проникновение в тайны мироздания, я поняла, как много еще мне предстоит познать. Я испытала некое новое, доселе неведомое мне чувство. Один ум притягивает к себе другой ум, но процесс этот может быть медленным и почти неощутимым. Деньги же быстро притягивают другие деньги. Теперь у мисс Вилкокс было целых две маленьких знатных леди, а это уже был твердый фундамент, на котором можно построить престижную и доходную школу.

Признаюсь, что сестры Вилкокс оказались мудрее меня в этом вопросе. Похоже, они знали немного больше, чем я, но я была обязана им своим теперешним счастьем. Сейчас у меня в жизни появился интерес и я почувствовала себя нужной. Я никогда не прекращала искать Эмму, но, так как она бесследно пропала, у меня теперь хотя бы было занятие в жизни. Одиночество, окружавшее меня все эти годы, испарилось. Я приходила домой, занималась своим садом при теплой весенней погоде, а потом готовилась к следующему уроку. Однажды, придя домой, я обнаружила письмо и подумала, что его, вероятно, прислала одна из моих сестер. Я решила, что прочту его позже, позвонила горничной, попросила ее принести чай и пошла переодеваться.

Когда же у меня дошли руки до этого послания, то я увидела, что почерк на конверте мне незнаком. Почерк был красивым и ровным, однако в нем не хватало уверенности, что ли. Поэтому я решила, что оно написано ребенком. Мое сердце забилось сильнее, когда я увидела имя, стоявшее в конце письма.

Мне показалось, что внутри меня зазвенела надежда, словно колокольчик. Эмма! Бумага, на которой было написано письмо, была хорошего качества. Значит, ей удалось найти надежный приют. Я пыталась себе представить, как ей сейчас живется, а душа моя при этом пела от радости. Эмма жива!

Я села возле камина, налила себе чаю и снова обратилась к ее письму. О каких приключениях хотела рассказать мне моя почти уже приемная дочь? О чем хотела поведать? По мере того как я пробегала глазами строчку за строчкой, меня постепенно охватывал ужас. Чай мой тем временем давно уже остыл. Историю, которую она поведала мне в письме, я не в силах повторить. У меня просто не хватит на это мужества. Вы сами сможете здесь ее прочитать.

Глава 27

10 апреля 1851 года.

Это я, Эмма. Именно вы, дорогая миссис Челфонт, помогли мне найти этот маленький кусочек моей прошлой жизни. Остальное я должна выяснить сама.

Все, что я знаю хорошего в этом мире, всему этому научили меня вы. Я завернулась в эти теплые воспоминания, чтобы они согревали мне душу, хотя со временем они несколько поблекли. Вы были ко мне чрезмерно добры, а я взяла ваши деньги и исчезла, не сказав ни слова. Это, наверное, вас очень огорчило. Поверьте, что я сама не меньше вашего страдала из-за этого. И знайте, что у меня была на то причина. Я отправилась на поиски своей матери. Если бы вы поехали со мной, то у вас могли бы возникнуть отвращение и неприязнь ко мне. Поэтому я решила все изложить на бумаге, чтобы вы смогли все прочитать. Меня в этот момент не будет рядом с вами, и вы сами решите, как вам ко мне после всего этого относиться.

До сих пор вы считали меня несчастным и страдающим ребенком. Теперь вы, наверное, решите, что не так уж я невинна и наивна. А это значит, что я смогу прожить самостоятельно и найти свой путь в жизни. Я еще не знаю, чему собираюсь посвятить свою жизнь, но у меня есть одно существенное преимущество – я познала самую ужасную сторону жизни, опустилась на такое дно, что ниже уже и не бывает. Но были в моей жизни и приятные моменты: теперь я знаю, какое это счастье – иметь свой дом и семью. В каких бы ужасных условиях мне не пришлось жить, я всегда буду помнить, какое это счастье – иметь собственную комнату.

Начну со своего самого первого воспоминания. Теперь мне кажется, что все это началось примерно полгода назад. Прежде всего я вспоминаю грязную комнату. В ней было темно, холодно и неуютно. Там стоял стол, несколько стульев, доверху заваленных какими-то вещами, была печь, буфет и большая кровать. На этой кровати лежала я, укрытая какой-то кучей тряпья. Я пришла в себя, почувствовав сильный запах алкоголя и чего-то еще более мерзкого. Этот запах исходил от чьего-то лица, которое нависло надо мной.

Между мною и этим жутким лицом горело яркое пламя. Оно находилось так близко, что мне стало страшно. Это была свеча, которую кто-то держал перед моим лицом для того, чтобы удостовериться в том, что я еще дышу. В этом ярком свете я смогла рассмотреть женщину, которая склонилась надо мной.

Мне еще никогда не доводилось видеть такую огромную и крупную женщину. Сначала я подумала, что она очень старая. Ее лицо было морщинистым и грязным, а кожа имела ярко-красный цвет. Седые волосы старухи беспорядочно торчали в разные стороны, а те несколько зубов, что остались еще у нее во рту, напоминали желтовато-коричневые болотные кочки.

– Кто вы? – спросила я.

Она ответила мне вопросом на вопрос:

Как ты думаешь, кто сидел возле твоей кровати, когда ты находилась между жизнью и смертью? Кто согревал тебя собственным телом, когда ты была холодная, словно труп? Кто заворачивал тебя в мокрые простыни, когда ты горела, словно адский огонь?

Моя мама? – сказала я. – Но…

Что? Я не слишком хороша, чтобы быть твоей матерью? – спросила она. У нее были странные глаза, похожие на два темных омута, которые почти не отражали свет.

Но она была слишком старой для того, чтобы быть моей матерью. Только потом я поняла, что дряхлое морщинистое лицо принадлежит еще довольно молодой женщине. Похоже, жизнь ее изрядно потрепала, и теперь она выглядела лет на пятьдесят, не меньше.

– Где я? – снова спросила я.

В постели, где я родила тебя и где ты провалялась уже бог знает сколько времени, – грубо ответила она. Эта постель напоминала кучу грязного тряпья. Мне стало ее жалко.

Где мой отец? – спросила я.

Умер и попал прямиком в ад, и ты сама это прекрасно знаешь, – получила я от нее такой вот странный ответ.

Я напряглась, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить, но в моей голове была сплошная путаница. Там теснились обрывки каких-то смутных воспоминаний и неясных видений. Все закончилось тем, что у меня ужасно разболелась голова. Боль была просто невыносимой, я обхватила голову руками и закричала.

– У тебя не все в порядке с головой, – сказала моя мать. – Ты больна. У тебя была лихорадка.

Похоже, что я действительно стояла одной ногой в могиле, потому что, вернувшись к жизни, совершенно ничего не помнила. Я подумала, что, может быть, во сне ко мне вернется память, потому что в присутствии этой женщины чувствовала только смущение и холод. Я осмотрелась вокруг, пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку. И тут я увидела, что на одном из стульев сидит девочка, которую я тоже поначалу приняла за груду тряпья, так как она совершенно не двигалась. На ней было красивое, но очень грязное платье. Я подумала, что ей, наверное, холодно, потому что она казалась какой-то несчастной.

Ты моя сестра? – спросила я у нее. Она была приблизительно такого же возраста, как и я, может быть, даже на год младше, и я решила, что с ней мне будет легче разговаривать. Девочка повернулась ко мне, но ничего не сказала. На ее лице застыло какое-то унылое выражение.

Она не имеет к тебе никакого отношения, – сказала моя мать. – Она здесь работает. А сейчас вставай, лентяйка. Я на тебя потратила слишком много времени и денег, пока ты все эти месяцы валялась в кровати. Умывайся и одевайся. У меня есть для тебя работа.

Моя первая попытка встать с кровати закончилась тем, что я упала на пол. Я была так слаба, что ноги не держали меня. После нескольких попыток мне наконец удалось надеть какие-то грязные вещи, которые она мне подала. Все они имели довольно неприглядный вид. Потом мне дали мыло и воду, чему я была несказанно рада. Пока я приводила себя в порядок, в дверь постучали, и в комнату вошел какой-то мужчина. Я очень испугалась, ведь в этот момент я была еще не совсем одета. Этот мужчина, совершенно не стесняясь, нагло уставился на меня.

– Не она! Другая девчонка, – сказала моя мать. Я заметила, что девочка, молча сидевшая на стуле, почему-то задрожала от страха. Моя мать передала этому мужчине бутылку, завернутую в какую-то тряпку. В этой бутылке была какая-то прозрачная жидкость. – Она еще совсем молоденькая. Дай ей вот это, – приказала она.

Мужчина взял девочку за руку и повел в другую комнату. Уходя, девочка посмотрела на меня так, как будто просила о помощи. Мне очень захотелось улыбнуться ей или сказать что-нибудь хорошее, чтобы подбодрить ее.

Моя мать приказала мне умыться и подвела к грязной лохани с водой, за которой располагался осколок мутного зеркала. И тут я увидела в зеркале свое отражение. «Кто же я все-таки такая? – размышляла я, размазывая холодную воду по своему лицу. – Почему моя мать не любит меня?» Я решила, что этому есть только одно объяснение (и, как потом выяснилось, я была права). Наверное, я совершила что-то очень плохое.

Пока я ломала голову над этими вопросами, из соседней комнаты донесся жуткий крик. У меня просто кровь застыла в жилах. Это был приглушенный крик отчаяния, так кричит животное, попавшее в капкан.

– Это девочка! – сказала я. – С ней что-то случилось.

Моя мать злобно посмотрела на меня (нужно сказать, она всегда так на меня смотрела), но не сдвинулась с места.

Скотина, – сказала она. – Он не воспользовался хлороформом.

Что такое хлороформ? – поинтересовалась я.


Он ответила, что это новое медицинское средство, и мрачно усмехнулась.

– После этого удивительного лекарства доктор может отрезать тебе ногу, а ты ничего и не почувствуешь.

Что? Этот человек – врач? – спросила я.

Так оно и есть, – сказала она. – Похоже, что все уже закончилось. Хватит болтать языком. Приведи себя в порядок. У одного джентльмена есть для тебя работа.

Вскоре девочка и мужчина вернулись в комнату. Девочка дрожала еще сильнее, чем до того, как покинула комнату. Она тяжело опустилась на стул.

Моя мать и этот мужчина посмотрели друг на друга, и она назвала его бессердечной скотиной.

– Она же еще совсем молоденькая. Почему ты не воспользовался тем средством, которое я тебе дала?

Мужчина презрительно посмотрел на свою пациентку.

– Если бы мне нужен был труп, то я бы сделал это. Я бы с радостью избавил мир от такой, как она.

Я подошла к девочке и спросила, не холодно ли ей. В ответ она обхватила руками плечи и начала раскачиваться из стороны в сторону.

Не успел один посетитель покинуть наши роскошные апартаменты, как тут же появился следующий. Природа наградила этого мужчину красивой внешностью, но суровая жизнь превратила красавца в страшное чудовище. С нескрываемым презрением он осмотрел комнату и всех, кто в ней находился.

– Элиза Браун? – обратился он к моей матери. – Которая из них? – спросил он, высокомерно оглядев обеих несчастных девочек.

Вот она, – сказала моя мать, указав на меня. – Она, конечно, так себе, но не доставит вам никаких хлопот.

Сколько ей лет?

Четырнадцать, – сказала моя мать.

Она выглядит моложе.

Он обошел вокруг меня, как будто бы собирался ткнуть в меня своей тростью.

Она больна? У нее нездоровый вид.

У нее отменное здоровье, – сказала моя мать. Она незаметно подошла к шкафу, быстро вытащила какую-то бутылку и поднесла ее ко рту.

Хорошо, подойдет, – сказал мужчина, поморщившись. – Сколько?

Она знает столько всяких забавных штучек, – сказала моя мать. Утерев рот, она подошла к нам. – Она стоит целой гинеи.

Он не стал спорить и протянул деньги.

Мне нужно от вас письменное подтверждение акта продажи.

Вы шутите, сэр? – спросила моя мать, хотя обеим сторонам было явно не до шуток. – Изложить все это на бумаге? Это всего лишь небольшое семейное дельце. Причем здесь коммерция? Да к тому же я неграмотная.

– Девочка может писать или хотя бы читать? – спросил он. Этот вопрос явно озадачил ее.

Зачем вам это? – спросила она. – Вы же собираетесь обучать ее грамоте.

У нее есть братья или сестры, с которыми она хотела бы попрощаться?

Подобострастно улыбаясь, моя мать сказала, что Господь наградил ее только одной дочкой.

И вы так легко расстаетесь с вашим единственным ребенком? – спросил он.

Вы несносный человек, – сказала она. – Не все ли вам равно, разрывается сердце старой вдовы от горя или нет?

– Соберите ее вещи, – приказал он. – Я забираю ее с собой.

За все это время никто из них даже не посмотрел в мою сторону. Несчастная девочка в кружевном платье встала со стула и легла на кровать, на которой еще недавно лежала я, и тихо заплакала. Ей все-таки больше повезло, ведь она останется в этом благословенном доме, а мне придется уехать с этим незнакомцем. Несмотря на то что я дрожала как осиновый лист, я все-таки осмелилась заговорить. – Я буду работать на вас, сэр? – спросила я.


Джентльмен вопросительно посмотрел на мою мать:

Что вы ей наговорили?

Кто-нибудь мне что-нибудь объяснит? – снова спросила я. – Какая у меня будет работа?

Они как-то странно смотрели друг на друга, и я поняла, что это необычная сделка. Я смотрела то на мать, то на этого мужчину, и понимала, что они от меня что-то скрывают. Когда же мужчина подошел ко мне, я задрожала от страха. Я чувствовала себя совершенно беспомощной и поэтому начала громко кричать. Девочка, лежавшая на кровати, открыла глаза и с интересом посмотрела на меня.

– Вы можете оставить ее себе, – сказал мужчина. – Я найду другую. Верните мне мою гинею.

Моей матери, похоже, это очень не понравилось.

– Выйдите, пожалуйста, сэр, – попросила она. – Позвольте нам без посторонних сказать друг другу последнее «прости». Уверяю вас, что все будет хорошо.

Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Мне даже показалось, что он уже не вернется. Мне так хотелось, чтобы он не вернулся, но когда я увидела, с какой злостью смотрит на меня моя мать, то не знала уже что и подумать.

– Даже и не надейся, что ты сможешь найти приют в этом доме. Ты недостойна такой милости, – сказала она.

Что же я сделала? – взмолилась я.

Ты опозорила приличную семью. Если бы был жив твой отец, он бы вышвырнул тебя из дома, чтобы ты там умерла от голода. Твои ухажеры убили его, сделав меня бедной беспомощной вдовой.

И она рассказала мне о том, что я совершила. Однако она изъяснялась таким странным языком, что я ничего не поняла. И все же где-то в глубине души я осознавала, что я уже не маленькая девочка. Я чувствовала себя совершенно обессиленной, но не из-за тяжелой болезни, а потому, что в жизни моей уже не осталось ничего хорошего и доброго. Я горько заплакала от стыда и раскаяния. Я обняла свою мать и начала просить у нее прощения.


Возможно, я и совершила что-то ужасное, но ведь теперь все это уже в прошлом, – взмолилась я.

Ты вдруг возомнила себя слишком приличной для того, чтобы заниматься тем, что обязана делать любая замужняя женщина. Жаль только, что ты слишком поздно почувствовала угрызения совести. Я бы не пожелала такой участи никому из своих дочерей, но ты сама сделала свой выбор, причем никто тебя в шею не толкал.

Неужели же ты не дашь мне возможности покаяться и начать новую жизнь? – упрашивала я.

В ответ моя мать отвесила мне пощечину.

– У тебя теперь только одна дорога. Ты должна благодарить меня за то, что я отдаю тебя такому приличному джентльмену, а не какому-нибудь драчуну и пьянице.

Я оставила ее и подбежала к девочке, которая лежала на кровати.

– Помоги мне. Я очень боюсь. Я не знаю, что со мной может случиться.

Девочка подняла голову с грязной подушки и равнодушно посмотрела на меня.

– Иди, глупая девчонка, – сказала она. – Хуже, чем здесь, тебе уже нигде не будет.

И я ушла вместе с незнакомцем, униженная и подавленная. В экипаже он сел как можно дальше от меня и открыл окно, хотя на улице было холодно. Мне казалось, что он просто презирает меня. Через некоторое время я набралась смелости и сказала ему, что проголодалась. Он спросил меня, когда я в последний раз ела, и я ответила, что не знаю, потому что болела и все время была без сознания.

– Ты скоро поешь, – сказал он, смягчившись.

Я заметила, что на улице было много несчастных девочек, и сказала ему об этом. Меня очень удивило, что в его ответе я уловила нотки сочувствия и даже жалости.

– Пожалуйста, сэр, – произнесла я, пытаясь воспользоваться тем, что он был в хорошем расположении духа, – скажите, где мы?


Он удивленно посмотрел на меня.

В Лондоне, конечно, – ответил он.

Не могли бы вы сказать мне, куда мы едем и зачем?

– Было бы лучше, если бы ты больше не задавала мне вопросов, – сказал он, закутав меня в плед. Он сказал, чтобы я попыталась немного поспать. Несмотря на то что в экипаже спать неудобно, да к тому же я была очень взволнована, я все-таки заснула.

Проснувшись, я обнаружила, что нахожусь в огромной роскошной комнате. Меня нес на руках лакей, а этого джентльмена нигде не было видно. Потом появилась горничная, которая накормила меня, после чего без всяких церемоний стащила с меня одежду и окунула в горячую ванну, которая была заранее приготовлена.

– Что за мерзкий запах! – сказала она. – Ты что, никогда не мылась? – спросила она. Меня возмутило то, как она со мной разговаривала, но тут мой нос тоже почувствовал какой-то мерзкий запах, и я промолчала. Она вымыла меня, и мне показалось, что после этого как-то подобрела. – Бедная малютка, – сказала она. – Ты худенькая, как былинка, а твои волосы так ужасно подстрижены, будто бы их стригли в каком-нибудь работном доме.

И я решила воспользоваться ее сочувствием ко мне.

– Скажите, зачем меня привезли сюда? – спросила я.

– Я не могу сказать, – ответила она. – Хозяин приказал мне никому не говорить о том, что ты здесь. Да и потом, что я могу тебе сказать, если и сама ничего не знаю? Могу сказать тебе только, что он у нас странный. У него имеются некоторые милые странности, не свойственные джентльмену. А ты кто такая? – спросила она, осторожно завернув меня в теплое полотенце. – Не хочешь ли что-нибудь рассказать о себе?

Она оказалась доброй и по-матерински заботливой женщиной. Мне сразу же захотелось рассказать ей все и таким образом избавиться от ужасных воспоминаний, связанных с моей матерью.

– Я могу вам довериться?

– Конечно, можешь. Мне все доверяют, – сказала она.

Я поведала ей все, что рассказала мне моя мать, и спросила ее, знает ли она, что все это означает. После этого она резко изменила свое отношение ко мне:

Неужели же все, что рассказала твоя мама, правда?

Мне очень неловко признаваться в этом, но, наверно, так оно и есть. А иначе зачем бы ей нужно было выгонять меня из дома и отдавать незнакомому человеку?

Мерзкая девчонка! – с негодованием воскликнула горничная. – Я пришла в этот уважаемый дом не для того, чтобы прислуживать таким, как ты, – сказала она и повернулась, собираясь выйти из комнаты.

Пожалуйста, не уходите! – упрашивала я. – Пожалуйста, останьтесь и поговорите со мной!

Мне не о чем говорить с такой, как ты.

Расскажите мне, что моя мама имела в виду, – взмолилась я.

И ты не боишься слушать подобные вещи? Любая порядочная девушка просто умерла бы от страха.

Мне было очень страшно, но еще больше меня пугала неизвестность.

– Расскажите мне все, – приказала я. В моем голосе была такая уверенность, будто бы я была хозяйкой этого дома.

Я ушам своим не поверила, когда слушала ее рассказ. Все это напоминало дешевый бульварный роман. Она подробно описала всех персонажей этого романа, рассказала о том, в каких порочных связях они состоят друг с другом, расписала в красках о грехопадении каждого из них и о том, что подобный образ жизни неминуемо приведет каждого из них к полному моральному разложению и болезням. И как это ни странно, но я теперь понимала смысл каждого слова.

– Теперь ты знаешь все, – сказала горничная. Казалось, что она совсем лишилась сил, испытав такой взрыв эмоций. – Да ты все это и раньше знала, не так ли? Будь на твоем месте любая другая девочка, она бы закрыла руками уши и убежала из комнаты.


Сказав это, она натянула на меня чистую женскую ночную рубашку и толкнула в кровать. И это показалось мне единственной милостью, которую может оказать мне жизнь, но я старалась не предаваться горю. На какое-то время я даже убедила себя в том, что это мой настоящий дом, и, проснувшись завтра, я окажусь среди людей, которым не безразлично то, что со мной происходит.

Когда я проснулась, то увидела, что возле моей кровати стоит какой-то незнакомый мужчина и смотрит на меня. Он сказал мне, что он врач и что я не должна бояться его. Он так и сверлил меня взглядом, и я оцепенела от ужаса, решив, что горничная ему все рассказала. Я хотела пожелать ему спокойной ночи, но мои губы так дрожали, что я не смогла произнести ни слова. Он снова попытался успокоить меня. Но после того, что мне рассказала горничная, я теперь всех людей видела совсем в другом свете и была уверена, что он задумал сделать со мной что-то ужасное. Когда же он попытался подойти ближе, я просто потеряла сознание.

Придя в себя, я услышала, что кто-то тихо разговаривает.

– … это постепенно пройдет. И еще она перенесла воспаление легких. Ей стоит поберечься и некоторое время полежать в постели. А все остальное в полном порядке, – произнес какой-то голос. Открыв глаза, я увидела доктора и того человека, который купил меня.

Я снова увидела этого человека утром после завтрака. На мне все еще была огромная, не по размеру ночная рубашка, принадлежащая горничной. У меня не было никаких других вещей, кроме того потрепанного платья, в котором я приехала. Комната была огромной, в ней стоял обеденный стол и стулья, а еще там были кресла и много книжных полок. В этой комнате не было особого уюта, но в ней было чисто, и меня это обрадовало. Мой хозяин снова подверг свое новое приобретение тщательному осмотру. На этот раз я спокойно выдержала это испытание и даже попыталась выразить свое недовольство.

– Ты не красавица, – пришел он к заключению, закончив осмотр.


– Вы правы, сэр, – согласилась я. Мне показалось, что он уже начал жалеть о том, что потратил на меня целую гинею.

– Ни природа, ни судьба ничем тебя не одарили.

– Я с вами согласна, – сказала я.

Он глубоко вздохнул.

– Ты самый заурядный человек. Таких, как ты, миллионы, – сказал он так, как будто бы я собиралась ему возражать.

Он спросил, как меня зовут, и я сказала, что не могу вспомнить своего имени. Он молча смотрел на меня изучающим взглядом.

– Матильда, – сказал он. – Это имя тебе знакомо? – спросил он. Это имя пробудило во мне какие-то смутные воспоминания. Он спросил, какой у меня размер одежды, и я сказала, что не знаю этого наверняка. – Интересно, ты хоть что-нибудь знаешь? – пробормотал он и вышел из комнаты.

Позже пришла горничная и сняла с меня мерки. Обмеряя меня, она презрительно молчала. Казалось, что ей было противно ко мне прикасаться. Когда она ушла, мне стало очень грустно. Я была одна в этой огромной комнате, уставленной книжными шкафами, и чувствовала себя маленькой и глупой, даже несмотря на то, что сегодня мне пришлось многое узнать о том, каких пределов может достичь людская развращенность. Мне нечем было заняться и не с кем было поговорить, поэтому я взяла с полки книгу. К моему удивлению и огромному удовольствию, буквы превратились в слова, а слова эти имели смысл. Остаток дня я провела за чтением повести «Франкенштейн», написанной Мери Шелли.

Наступило время обеда, и в дверях комнаты появился уже знакомый мне джентльмен. Он снова пристально посмотрел на меня.

– Ты умеешь читать? – спросил он.

– Да, сэр.

– А писать ты можешь?

– Давно уже этим не занималась, – призналась я.

– Напиши вот это! – приказал он и передал мне листок бумаги и перо. Он начал вслух читать стихотворение. У меня появилось странное ощущение – мне показалось, что я уже слышала его. Я начала писать и с удивлением обнаружила, что пишу быстрее, чем он читает.

Решив посмотреть, как я пишу, он так близко наклонился ко мне, что я почувствовала его дыхание, и у меня задрожала рука. Он вдруг разозлился и быстро вышел из комнаты, что-то бормоча о несправедливости и пороках.

– Вы меня считаете порочной, сэр? – спросила я. Он снова пристально посмотрел на меня. Я начала привыкать к тому, что он меня постоянно рассматривает, и уже почти не дрожала от страха.

– Думаю, что нет, – сказал он. – Молись, чтобы я не оказался таким.

Он вышел из комнаты, и я снова осталась в одиночестве. Через некоторое время я услышала, как он покинул дом. Похоже, что не таким уж и порочным я была человеком, потому что мне было жаль, что он покинул меня. Ведь он т