Book: Топор правосудия



Топор правосудия

Вячеслав Денисов

Топор правосудия

Купить книгу "Топор правосудия" Денисов Вячеслав

Все события, герои и персонажи в романе вымышлены. Совпадения с реальными лицами случайны.

Пролог

Я хочу рассказать вам одну историю, которая случилась с моим старым знакомым, Антоном Струге. Я сознательно не называю его другом, потому что Антон Павлович человек определенных понятий и правил. Друг, в его представлении, у человека может быть лишь один. Все остальные – хорошие знакомые. Пусть так. Я не претендую на роль истинного, в понимании Антона, друга и не собираюсь низвергать с этого места Вадима Пащенко, моего начальника. Я просто рад тому, что со мной общается такой странный, но очень порядочный человек, как судья Струге. Я, Пащенко и Струге выросли в одном дворе, вместе учились на юрфаке нашего института и вместе же работали в транспортной прокуратуре следаками. Потом наши дороги разошлись. Вадим стал прокурором, я поднялся на ступень выше и стал «важняком» – старшим следователем по особо важным делам, а Антон и вовсе ушел из прокуратуры.

Для меня не стала большим открытием новость о том, что он стал судьей. Все к этому и шло. В суд людей приводят различные обстоятельства. Струге туда привели природная душевная чистоплотность и стремление к истине.

Вся жизнь Антона проходит перед моими глазами. Она загадочна для многих и почти для всех недоступна. Когда Струге трудно, он, следуя своим понятиям о дружбе, зовет на помощь Пащенко. Но следующим, кого эти двое зовут в трудную минуту, являюсь я. Так произошло и на этот раз.

Я не силен в написании романов и совершенно не имею литературных навыков изложения своих мыслей. Для меня всегда было проблемой придать протоколу допроса или обвинительному заключению лаконичный и упорядоченный характер. Поэтому мой текст в этом романе лишь тот, который вы читаете сейчас. Сама же история – дело рук Смышляева.

В середине апреля 2003 года – спустя две недели после описанных ниже событий – я встретился со старым знакомым, Серегой Смышляевым. Мой одноклассник работает журналистом в «Вечерке» и иногда, для поддержания штанов, печатает в журналах короткие и интересные детективы. Я не большой знаток литературы, но те десять страниц, что я ежедневно прочитываю в журнале «Заря Тернова», приводят меня в восторг.

Конечно, такую работу можно было бы поручить более известному писателю, но я никого из них не знаю лично. А никто из них знакомиться со мной сам почему-то не рвется. И потом, никого из них не удастся впоследствии кинуть так, как я планировал кинуть Смышляева. Так вот, в один из вечеров, когда я был у Сереги дома, я рассказал ему эту историю. Уже на следующий день, как следует выспавшись, Сергей позвонил мне на работу и попросил рассказать ее еще раз, ибо тема его заинтересовала, но подробностей он не помнил.

– Пермяков, – сказал он сипящим от возбуждения голосом, – тема горячая, настоящая!

Подумав для приличия два дня, я согласился. Однако запретил Смышляеву вести черновики и приставать с расспросами к действующим лицам.

– Иначе зубы вышибу, – предупредил я, придавая ситуации ореол секретности.

Господи, какие журналисты доверчивые люди…

Два месяца я рассказывал Смышляеву о всех подробностях поимки Перца, отвечал на самые безбожные и глупые вопросы нудного журналиста и уже подумывал о том, чтобы прекратить эту, показавшуюся в начале интересной, затею. Однако Смышляев меня доканал. Он не давал мне покоя ни днем ни ночью. И наконец свершилось.

Я ничего не понимаю в тонкостях литературного искусства и не могу судить, насколько правы писатели, выстраивая перед читателями баррикаду из собственных мыслей. Им виднее. Однако все, о чем написал наш терновский журналист, – истинная правда.

Итак, я кладу ручку, а с этого момента к повествованию приступает мой одноклассник. Собственно, это я заканчиваю пристраивать свой монолог к уже написанному. Иначе Смышляев ни за что не купился бы на мою уловку.


Среда – день, когда все может случиться. Так, во всяком случае, считают фаталисты. Судья федерального Советского районного суда города Тернова Антон Павлович Струге фаталистом не был. К поворотам судьбы и народным приметам, равно как и к прогнозам синоптиков, он относился более чем сдержанно. Собака старательно вываливается на дороге? Для многих это было признаком наступающей непогоды. Струге же убеждался в том, что собака нашла на дороге дохлого воробья и теперь переносит чудесный аромат разлагающейся птицы на свое лохматое тело.

В июне тысяча девятьсот девяносто девятого года, в среду, Струге был назначен на должность судьи. В среду же женился. И именно в среду развелся. В среду ему присвоили первый классный, судейский чин. И в среду же – пять лет назад – он едва не остался без работы. Председатель областного суда Терновской области, стремившийся выбить из седла, читай – судейского кресла – непокорного судью, получил самый реальный шанс. Когда судью не удается отправить в отставку законным способом, некоторые деятельные председатели мгновенно вспоминают о тысяче других способов, противоядия от которых в арсенале районных судей просто нет. Это и консультация граждан на предмет написания жалоб в вышестоящую инстанцию, в результате чего создается обстановка, демонстрирующая качество работы того или иного судьи; это и постановка вопроса об изменении того или иного решения служителя Фемиды. Или, на худой конец, выматывание нервов необоснованными придирками. Есть еще откровенная подстава, носящая характер уголовной подлости и попахивающая тем самым воробьем, удачно найденным собакой. Никому даже в голову не придет, что председателю суда просто захотелось поваляться на непрогибаемом судье. Получить кайф, не имеющий к плохой погоде совершенно никакого отношения. Все с серьезным видом слушают на коллегиях о проступках судьи и принимают решения о недопущении в дальнейшем подобных фактов.

В одну из таких сред – в августе девяносто восьмого – председатель Терновского областного суда Лукин Игорь Матвеевич, почувствовав неподалеку знакомый, приятный запашок, устремился туда, откуда он исходил. А источником возникновения этого чудодейственного аромата был не кто иной, как председатель районного суда Заруцкий Николай Сергеевич. Справедливости ради надо заметить, что этот господин ровно через четыре года потерял свою должность. Это было вполне объяснимо, так как сей чиновник был приближен к председателю областного суда на расстояние поцелуя. Все, кого Игорь Матвеевич метил подобной процедурой, в скором времени оказывались за бортом действительности. Потом они еще долго пытались понять, что же такое на самом деле с ними произошло. А ничего страшного. Просто они поверили в искренность чувств главного вершителя правосудия области Лукина и не сопротивлялись, когда тот, вытянув трубочкой губы, притягивал их к себе. Судьба «любимчиков» Лукина была с того момента предрешена.

Но это было давно – пять лет назад, – и события, описываемые в этой книге, не имеют к той истории никакого отношения, однако именно в тот день – в среду – Струге, еще не до конца убежденный в двусмысленности «ласк» самого главного судьи области, едва не попал впросак. Сейчас-то можно спокойно говорить о том, что все закончилось для Антона Павловича благополучно. А тогда так не казалось…

Если вы работаете судьей, то рано или поздно к вам подойдет один из старых знакомых – бывший однокашник, бывший сосед, бывший спортсмен, с которым вы когда-то делили ринг – и обязательно обратится с просьбой, надеясь на старую дружбу и вашу порядочность. И вы даже не будете догадываться о том, что этот старый знакомый играет самую неблагоприятную для вас роль в начавшемся «спектакле».

– Антон, – сказал, появившись в кабинете Струге, мужчина, уже три года игравший с Антоном Павловичем в одной любительской футбольной команде, – я хочу рассказать тебе одну страшную историю.

– Только побыстрее, – попросил Струге, попутно расспрашивая о дне следующей игры. – У меня сегодня неприемный день, зато море процессов.

– Твои процессы подождут, – уверенно произнес посетитель. – Поверь, старик, подождут. Меня «загнали».

Его действительно загнали. Хавбек любительской городской футбольной команды Фурцев торговал на рынке подержанными автомобилями. Когда-то давно он, как Антон Павлович, окончил юрфак, а потом, не найдя себе должного применения в области права, нашел свое счастье в коммерции. С машинами дело шло гладко. Коллеги Фурцева покупали в Германии и Польше подержанные авто и переправляли их в Россию. Машины расходились со скоростью света, все гарантировало процветание и счастливую, не отягощенную проблемами, жизнь.

Все было благополучно до того самого момента, пока вездесущие сотрудники из отдела по розыску угнанных автомобилей за короткий срок – два месяца – не установили, что добрая половина «Ауди» и «Мерседесов», перегоняемых на территорию России и водворяемых на стоянку Фурцева, числятся в Германии как находящиеся в угоне. Если кто-то думает, что хитрые и предприимчивые люди живут лишь на территории бывшего СССР, тот страдает иллюзорным восприятием действительности. Преступных гениев хватает в любой точке мира. Понимая, с кем имеют дело, германские товарищи проявили чудеса находчивости. Каждый автомобиль на Западе застрахован, это не секрет. Секрет в том, как за машину, которую уже пора везти на свалку, получить двойную цену. А делается это так: автомобиль продается на территории Германии русским лохам, после чего он заявляется в розыск как угнанный. Владелец подержанного авто получает деньги от русского перегонщика плюс некоторую сумму в качестве страховки от Рейха. Спустя месяц, полгода, год – кому как повезет – уже пятый или шестой хозяин доживающей свой век «Ауди» узнает, что его автомобиль находится в угоне за Интерполом. Оказывается, что «Ауди», бороздящая неровные дороги Тернова, угнана от пятого дома Вильгельмштрассе в городе Росток.

Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, куда приведут концы в разматывании этого клубка. Нет, не в Росток к предприимчивому Гансу. К предприимчивому Фурцеву. Когда число таких машин перевалило за сотню, Фурцеву, вызванному в ГУВД, подробно объяснили, что он не кто иной, как лидер организованного международного преступного сообщества. Надо сказать, что присвоение этого авторитетного звания Фурцева слегка смутило и расстроило. Он хорошо знал закон и понимал, какого размера «членские взносы» ему придется заплатить, став тем, кем его обозвали в ГУВД.

Его «мяли» около двух месяцев. Страх не позволял Фурцеву мыслить рационально, а потому он был не в состоянии понять одну простую вещь. Чтобы доказать его вину, нужно очень хорошо потрудиться. А при наличии свидетелей в Германии все это дело не стоит и выеденного яйца. И он «поплыл». Когда же уже сами сыщики и следователи стали понимать, что многотомное дело, на сшивание которого ушло два мотка ниток, разваливается, они взялись за поиски путей, при отходе по которым сохраняется и честь мундира, и эхо «раскрытого» дела.

Помочь им в этом вызвался председатель Терновского областного суда Лукин Игорь Матвеевич. Дело об угонах обещали замять – уж слишком хороший парень Фурцев, жалко его наказывать. Но и Фурцев должен проявить хотя бы каплю понимания к людям, борящимся в стране с преступностью. «Козлом отпущения» был выбран доселе непрогибаемый судья Центрального районного суда Струге. Ментам, по большому счету, было уже все равно, на кого вешать собак и как использовать Фурцева. Иначе будет до слез стыдно смотреть на эти восемь томов беспонтового уголовного дела.

– Антон, я должен попросить тебя развести меня с моей женой. Я должен уверить тебя в том, что она на развод согласна и не имеет ничего против того, чтобы ты рассмотрел это дело в ее отсутствии. Я даже должен передать тебе вот эту бумагу… – На столе Струге появился исписанный лист. – Она написала, что на развод согласна, имущество разделено, претензий по алиментам не имеет. На самом деле это заявление писала не она. Ты понимаешь, о чем идет речь?

– Лукин? – тихо спросил Антон, рассматривая собственный ежедневник.

– Антон… Я не знаю, что делать. Я сукой быть не хочу, но и садиться не хочу.

И он рассказал Струге о своих злоключениях.

– Жена, конечно, ни ухом ни рылом?

– Да ты что! – Она на моих алиментах живет припеваючи и ждет не дождется удобного момента, чтобы мое дело к рукам прибрать! У нас ведь брачный договор, по которому она получает в свое распоряжение квартиру, а я – доходы от бизнеса! Я сяду – бизнес ее.

О законности этого договора Струге мог еще поспорить, однако его мысли работали совершенно в другом направлении.

– Пиши заявление о разводе, давай «заяву» суженой и иди с богом.

– Да ты что, Антон?!! – ужаснулся Фурцев. – Не нужно ради меня такие жертвы делать!..

– Иди, говорю, с богом, – настоял Струге. – «Кураторам» скажешь, что заявление я у тебя принял, просил за решением зайти через… Когда они сказали, дело твое прекратят?

– Через неделю, – смутившись, ответил Фурцев.

– Скажешь им, что через неделю я и велел тебе прийти за решением суда.

Уверившись в агентурных и провокационных возможностях Фурцева, дело «кураторы» действительно прекратили. Лукин ожидал того дня, когда в руках Фурцева появится решение судьи Струге о его разводе и подготавливал к атаке на облсуд его жену. Это решение должно стать приговором для упрямого Антона Павловича.

Действительно, прошла неделя, и в кабинете Лукина появилась довольная Фурцева.

– Он вынес решение. Мне когда жалобу в квалификационную коллегию писать?

Воодушевленный Игорь Матвеевич принял из рук неверной супруги автобизнеса лист бумаги и водрузил на переносицу очки.

«Именем Российской Федерации. Я, помазанник божий Струге, волею своей и наделенными мне полномочиями отлучаю Фурцева Якова Ивановича от стола и ложа». Далее значились число и подпись.

Лукин сглотнул слюну.

– Вы где это взяли? – стараясь казаться спокойным, спросил он.

– Как где? – удивилась, почувствовав неладное, женщина. – Фурцев из суда принес.

– А-а-а… – понимающе протянул Лукин и набрал номер канцелярии по гражданским делам Центрального суда.

– Это Лукин. Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, каким числом зарегистрировано дело по заявлению Фурцева о разводе. Струге рассматривал.

Через несколько минут ему ответили, что никаких дел о разводе по заявлению Фурцева судья Струге не регистрировал и не рассматривал.

Лукин позвонил председателю Центрального суда.

– Заруцкий? Николай Сергеевич, кто мне говорил, что Струге зарегистрировал дело о разводе Фурцева?

– Я говорил, – сознался Заруцкий. – У него регистрационный номер на папке стоял, я видел.

– На какой папке? Он тебе дело под нос подносил?! Гражданское дело о разводе?!! И это при том, что никто не должен был знать, что он самостоятельно взялся регистрировать и рассматривать дело?! А он тебе его показал, и ты не смутился?!


– …Запомни, Фурцев, – поучал Струге футбольного коллегу, натягивая на стадионе гетры. – Нет регистрации – нет дела. А дела нет – нет и события. В одних случаях за отсутствие такового наизнанку выворачивают, а в других отвязываются. Понял, отлученный от ложа и стола?



Глава 1

Утро наступившего нового дня не предвещало никаких сюрпризов.

Среда – день, когда все может случиться – началась с обычной процедуры совещания у председателя суда Николаева Виктора Аркадьевича. Тема, стоящая на повестке дня, была не нова – качество работы. На втором по значимости месте обычно стояли вопросы терроризма и пожарной безопасности. На прошлой неделе, как пояснил председатель, один из истцов по гражданскому иску, недовольный решением судьи, объявил растолченные таблетки аспирина штаммами сибирской язвы и метнул под государственный герб. Через секунду после того, как мантия судьи приняла белесый оттенок, террорист был схвачен судебными приставами. «Шутки шутками, – говорил председатель, – но качество порошка на лету судье определить трудно. Так что повнимательнее, товарищи». Уже в самом конце совещания он пожелал всему судейскому корпусу вверенного ему суда успехов в работе и напомнил о том, что выключение источников, потребляющих энергию, долг каждого уходящего домой.

– Да, коллеги, чуть не забыл. – Казалось, Николаев старался выдать максимум информации за минимум времени. – Постарайтесь не пользоваться электроприборами. Электрики, которые ведут нам проводку к компьютерной технике, жалуются, что у них часто «коротит».

Одним словом, ничего нового сказано не было. За исключением, разумеется, штаммов аспирина. В последнее время участники процессов становятся все более изощренными в методах достижения желаемого результата. В прошлом году одна дама, признанная впоследствии невменяемой, поцеловала взасос судью и объявила, что у нее туберкулез открытой формы. Центральный районный суд таких актов терроризма пока не знал, однако, как предупреждал председатель, «шутки шутками, но…»

Однако уже тогда, когда нужно было расходиться по кабинетам, председатель вдруг взял на себя роль ведущего в утреннем селекторном совещании, которое обычно проводится в милиции, и сообщил, что прошлой ночью совершено нападение на меховой салон. «Снежная Королева» терновского масштаба. Однако ущерб приравнивался к столичному. Помимо пятидесяти норковых шуб, вывезенных из салона, был убит охранник. Застрелен в лицо из обреза охотничьего ружья. Услышав эту новость, судьи зароптали. Во-первых, сам факт случившегося был странен – на дворе март месяц, а склад мехового салона ломится от новых нереализованных шуб. Во-вторых, если каждое судейское совещание превращать в оглашение ежедневной криминальной сводки, то суд превратится в ментовку. Хотя сильно председателя никто не корил. Такое количество норковых шуб для Тернова – это много. Полсотни женщин высокого достатка, желающих приобрести норковые шубы исключительно законным путем, остались практически раздетыми.

– А я успела купить, – сообщила Струге, выходя из приемной председателя, судья Шагалова. – Хоть и не сезон, зато в кредит и с сорокапроцентной скидкой.

– На этих же условиях будут проданы и похищенные шубы, – разочаровал ее самый авторитетный в суде судья.

– А может быть, и на более выгодных… – продолжал бормотать он, спускаясь на второй этаж.

Федеральный судья Центрального районного суда города Тернова Струге Антон Павлович вернулся из канцелярии с несколькими папками под мышкой. Три уголовных дела, поступившие в суд, были выбраны председателем суда как наиболее сложные и отданы для рассмотрения судье Струге. Так уж повелось, что заработанный с годами неприступный авторитет Антона Павловича продолжал играть с ним злую шутку. Из принципа коммунизма – «от каждого по способностям – каждому по потребностям» – в Центральном суде Тернова, как и в остальных судах матушки-России, выполнялась лишь первая часть.

Вернувшись в кабинет и свалив на стол три дела, два из которых состояли из двух томов и лишь одно – из одного, он обратился к своей новой, но, как он имел уже возможность убедиться, смышленой секретарше Алисе:

– Возьми карандаш и подойди ко мне.

Отмахнув от себя свисающие с потолка провода, над которыми колдовал электрик, секретарь быстро подошла к судье.

Распахнув еженедельник, Струге определил свободные дни, когда состоятся первые заседания доставленных в кабинет дел, и велел Алисе провести все необходимые мероприятия – от уведомления всех главных действующих лиц очередного процесса до отправления заявки в следственный изолятор на доставку в процесс подсудимого.

– Я не знаю ни фамилий, ни адресов, ни сути дел, – вздохнул Антон Павлович, покосившись на еженедельник. В нем, как в дембельском календаре, не было ни единого свободного «окна». – Так что подготовь эту писанину сама.

«Черт, а ведь нужно побыстрее изучить дела! Николаев вряд ли отпишет мне банальную кражу из овощехранилища. Все лучшее, понятно, мне», – заключил он с некоторым разочарованием. Все лучшее действительно доставалось ему при любом раскладе. Если даже случится форс-мажор в виде сели, смывающей Центральный суд, если даже Терновка выйдет из своих окаменевших берегов и зальет весь район, все «лучшие» дела все равно будут отписаны Антону Павловичу Струге.

– Антон Павлович, а вас Роза Львовна искала, – сказала Алиса.

– А что нужно начальнику канцелярии от Антона Павловича?

– Она мне не сказала, – по-детски обиженно, сложив губы, ответила секретарь.

Да, она еще слишком молода и не заслужила того, чтобы ей докладывали даже самые банальные вещи. Буквально две недели назад от Антона ушла секретарь, с которой он проработал с первого дня, как получил должность судьи. Алла была тем человеком, которому не нужно было ничего объяснять или рассказывать. Весь секретарский объем работ и даже незначительную часть «хлеба» Струге она отрабатывала честно и беззаветно за подозрительную по нынешним меркам заработную плату – пятьдесят долларов в месяц. Раньше должность секретарей замещали лишь те девчонки, которые учились на юрфаке, видели сны, где они в судейских мантиях, и вырабатывали те самые необходимые пять лет юридического стажа, что необходимы для выдвижения себя в качестве кандидата на должность судьи. Никакая другая причина не могла заставить молодых смышленых девчонок трудиться за полсотни баксов в месяц. Приблизительно такие же деньги получают «пленные» вьетнамцы, загнанные в долги терновскими бандитами и шелушащие рис в подвалах, где их держат на цепях.

Теперь все изменится, и изменится не к лучшему. Когда Алиса окончит свой юрфак, где она числится заочницей, эти пять лет в Центральном суде ей не зачтутся. Закон запретил. Раньше не запрещал, а сейчас запретил. По всей видимости, бывших секретарей, желающих стать слугами Фемиды, в резерве судебного департамента столько, что суды обеспечены кадрами лет на двести вперед.

Так что же здесь делает Алиса? За месяц совместной работы Струге пока сделал лишь один вывод: девчушка учится и набирается не юридического стажа, а опыта работы. Впрочем, это не он догадался, а она сама ему сказала. Значит, Антон Павлович опять видит перед собой молодую женщину, мечтающую стать судьей. Ничего, буквально через полгода станет понятно – не испарилось ли ее желание надеть лет через десять мантию. Струге готов был поклясться, что испарится. Алла вот тоже поначалу коготки точила, но окончила вуз, осталась рядом с Антоном. И если бы не случилось той трагедии, что разлучила авторитетного судью с девушкой, может, до сих пор сидела за соседним со Струге столом. Но Алла ушла. Но ушла не в суд, куда стремилась в самом начале своей секретарской карьеры, а в прокуратуру. Теперь можно было понаблюдать за Алисой.

«И понаблюдаем, – заключил Струге, поднимаясь из-за своего стола. – Жаль, пари не с кем заключить. Поставил бы сто к одному, что уже через год будет искать себе новое место. За полсотни долларов-то осанку портить…»

Ну что ж, если Роза Львовна ищет, значит, нужно сделать так, чтобы нашла. Роза Львовна по кабинетам судей от нечего делать не ходит.

– Алиса, просмотри дела и подготовь бумажки к отправке, – повторил на всякий случай Антон. Секретарь молода и загадочна. Одному богу известно, сколько раз ей нужно повторять одно и то же. Пока Антон решил повторять по два раза. – И положи их к себе в сейф. Я схожу в канцелярию, потом сам определюсь.

«Ничего, – подумал Струге, – с Аллой тоже пришлось повозиться. Лучше в течение двух недель тридцать восемь раз подряд побыть попугаем».

Антон Павлович вошел в «цветник», как он называл канцелярию, ровно в половине десятого. Собственно, «цветником» он называл маленький женский мирок лишь из желания сделать приятное трем работающим там женщинам, чей возраст давно перевалил за сорок. Что касается Розы Львовны, то ее пятидесятилетний юбилей праздновался осенью позапрошлого года. Так что если объемное помещение, пахнущее миллионом перелистанных наслюнявленными пальцами страниц, и можно было назвать «цветником», то цветником слегка повядшим. Сотни уголовных дел, штабелированных в особом, известном лишь сотрудницам этого отдела, порядке, размещались по всему периметру помещения. Тут царил порядок и, естественно, каждая из трех «роз» считала свою должность наиглавнейшей в суде. В чем-то тут смысл присутствовал. Ну какой суд может существовать без канцелярии по уголовным делам? Есть еще канцелярия по делам гражданским, но то царство Струге не интересовало.

– А вот и Антон Павлович! – объявила Роза Львовна. – Легок на помине.

И – эта улыбка, способная соблазнить любого мужчину, если он одногодок Шона Коннери.

– Я не на помине, я во здравии, – попытался отшутиться Антон. – Из достоверных источников мне стало известно, что меня ищет одна из самых привлекательных в суде женщин. Как вы понимаете, дожидаться чуда в бездействии я не счел возможным. Так зачем же понадобился вам, Роза Львовна, такой неблагодарный мужик, как я?

Несмотря на то что формулировка – «одна из самых привлекательных» – однозначно указывала на то, что в своем обаянии Роза Львовна далеко не одинока, она была срублена наповал. В очередной, наверное, уже в двухсотый раз. В адрес Струге полетели комплименты и уверения в том, что он один из самых обаятельных в суде мужчин. Нетрудно было догадаться, что такой комплимент также ровным счетом ничего не стоил.

Когда церемониал расшаркиваний закончился, Антон Павлович узнал причину таких настырных поисков, предпринятых одной из самых занудных дам в Центральном суде. На столе Розы Львовны лежала стопка уголовных дел – высотой с одного из «близнецов» Международного торгового центра, накрененная в сторону, как Пизанская башня.

– Антон Павлович, мы сдаем рассмотренные за квартал дела в архив, – сообщила хозяйка «розария». – Будьте любезны, поставьте автограф на корочках.

– И всего-то? – улыбнулся Струге, скручивая с паркера колпачок. – Шестьдесят семь автографов? Я подарю вам печать со своим факсимиле. К концу следующего квартала.

– И лишите нас возможности видеть вас? – улыбнулась Роза Львовна, с ловкостью штамповщицы подкладывая под судейское перо тяжелые папки. – Нет уж, увольте.

Струге готов был признаться себе, что с души свалился камень. Направляясь в канцелярию, он ожидал услышать известие об отмененных приговорах. Обычно лишь это могло заставить Розу Львовну, чьи габариты не позволяли ей скакать ланью по ступеням суда, сорваться с места и доложить судье, что его ждет неприятность.

Значит, начавшийся день по-прежнему еще никем не испорчен. Это просто удивительно, ибо на совещании и в канцелярии он уже побывал, прошло более часа рабочего времени, а настроение по-домашнему веселое.

На сороковой корочке паркер забастовал. Марка таких перьев не предназначена для резьбы по картону. Пришлось одолжить у Розы Львовны шариковую ручку. Антон стал понимать звезд шоу-бизнеса, которые скрываются от фанов, вооруженных карандашами и бумажками.

– Все? – поинтересовался Антон, откидываясь на спинку стула Розы Львовны. – Или еще какое-нибудь дельце завалялось?

– У нас дельца не заваливаются. – Роза Львовна качнула головой так, что Струге побоялся за ее шейные позвонки. – Это лишь с судьями случается.

– С лохами, а не с судьями, – усмехнулся Струге. Посмотрел на довольное лицо начальника канцелярии и добавил, уже с нажимом: – С лохами, Роза Львовна.

– С вами, как всегда, не поспоришь, Антон Павлович, – рассмеялась матрона делопроизводства. – Убеждать, как и отписываться, вы умеете. Однако справедливости ради нужно отметить, что вы действительно ничего не теряете. А что касается других судей… Вот, к примеру, Кислицын. Или – Вовиков Михаил Николаевич. Помните, в прошлом году…

Антон был не прочь присесть и предаться воспоминаниям, однако через час начинался процесс, а уверенности в самостоятельности Алисы еще не было. Лучше вернуться в кабинет и еще раз проинструктировать девушку по вопросам составления протокола. В данной ситуации лучше перестараться, чем недоглядеть. Струге, как опытный судья, это знал. Возможно, он это знал лучше, чем кто-либо в Центральном районном суде. Может быть, именно по этой причине председатель спокойно отписывал ему дела, за которые не решился бы сесть никто другой?

Шагая по коридору, Антон посмотрел на часы. С момента его выхода из кабинета прошло двадцать пять минут. В конце судебного коридора появилась знакомая фигура Николаева. Виктор Аркадьевич хлопнул себя по бедру и стал махать рукой. Столь бесцеремонный кинологический жест в свою сторону Антон отнес за счет весьма взволнованного состояния председателя.

– Антон Павлович! – словно подтверждая догадку судьи, по-заговорщически заговорил Николаев. – Зайди. Твоя Алиса в Стране чудес, поэтому русский язык ловит уже с трудом. Я ее спрашиваю, где Струге, а она мне отвечает, что его нет. Ну Антон Павлович, разве можно так с председателем?

– Научим, – успокоил его Струге. – Где бьет источник вашего стресса? Мой друг привез из Швеции волшебное успокоительное.

– Пусть отошлет его обратно скандинавам. У меня в кабинете такой викинг сейчас сидит, что пилюлями не отделаешься!

– Вы меня пугаете, Виктор Аркадьевич. – Струге насторожился и пошел за председателем. – С самого утра происходят события, тревожащие нервную систему. В семь утра моя собака перебежала перед грузовиком. Хуже для моей собаки приметы нет. Едва пришел на работу, тут же получил три дела. А потом Роза Львовна заставила изрисовать подписями шестьдесят папок. Сейчас вы пытаетесь вогнать мне адреналин в кровь. А еще не прошло и часа…

В приемной Николаев сбросил скорость и заговорил уже совсем тихо:

– У меня в кабинете Балыбин.

– А-а-а…

Вольдемар Андреевич Балыбин трудился президентом одного из филиалов «РОСТЕКа». Для непосвященных – руководителем организации, которая распродает с торгов имущество, изъятое при операциях таможенников в борьбе с контрабандистами. В понятие «имущество» в данном случае входило все, имеющее материальную форму. «У нас есть все, – любил гордо говаривать Вольдемар Андреевич на нетрезвых раутах высокопоставленных лиц города, – от гондонов до патронов». Контрабандисты времен Верещагина – дети по сравнению с современными врагами таможенных границ страны. Насчет «патронов» Антон уверен не был, но вот то, что брокеры из организации Балыбина в прошлом году за тридцать тысяч рублей продали одному из лидеров преступного мира Тернова Блюбингу вертолет «Ми-2», нечаянно изъятый при транспортировке его из Монголии, было фактом, имевшим место. По странному стечению обстоятельств торги, которые объявлялись открытыми, на самом деле являлись абсолютно закрытыми. Как дверь в туалет Центрального суда. Чтобы в него попасть, нужно, во-первых, быть «своим»; во-вторых, необходимо иметь дубликат ключа. Именно поэтому на торги, периодически устраиваемые терновским филиалом «РОСТЕКа», попадали одни и те же лица. Впрочем, наверное, был и фактор случайности. Взять, к примеру, родственников Балыбина. Ни один из них не участвовал в торгах дважды подряд. Не упрекнешь Вольдемара Андреевича! Да и в чем обвинять? В том, что его брат, племяш, жена брата, жена племяша, жена самого Балыбина приобрели по паре конфискованных машин? Смешно.

А от стартовых цен, определяемых «РОСТЕКом», вообще обхохотаться можно. «Мерседес» класса «S» – сорок пять тысяч рублей, «Volvo» – сорок две… Нормальная цена, если учесть, что машинам лишь месяц назад исполнилось по полгода жизни. И таких продано уже… Струге считал чужие деньги лишь тогда, когда нужно было определить материальный ущерб и последующий за этим ущерб моральный. Поэтому информация, которая к нему, как к бывшему следователю прокуратуры, стекалась со всех сторон, эмоций не вызывала. Да кто у нас не ворует?!

Делегация, состоящая из председателя суда и Струге, степенно вошла в кабинет. Там сидел, нахохлившись, как тетерев на току, Балыбин. Он даже не встал, увидев самых значимых в Центральном районном суде людей. Лишь склонил на бок голову, рассматривая того, от кого теперь придется ожидать услуг. Объектом его внимания оказался, конечно, Струге. Антон Павлович отметил про себя этот факт, пытаясь одновременно подавить в себе неприязнь к этому зажравшемуся снобу, развалившемуся в кабинете председателя суда.



Антон не любил таких людей, но именно с ними ему и приходилось сталкиваться в каждом втором деле. Те уголовные дела, цена иска которых определяется десятком тысяч рублей, – не дела Струге. Бесплатные адвокаты, отрабатывающие номер, да плачущие нищие родители проворовавшегося сынка – это остается без внимания Антона Павловича. Этим в Центральном суде занимаются люди, десять минут назад упомянутые Розой Львовной, – Кислицын и Вовиков. Поле деятельности Струге – многоэпизодные дела с многошеренговым строем подсудимых, политические разборки оскорбленных друг другом народных избранников, а еще те дела, в которых прямо или косвенно замешаны сами городские бонзы или люди, близкие им по крови. То есть те многотомники, при рассмотрении которых у судьи пропадают аппетит и сон.

«Что день грядущий нам готовит?», – спросил себя утром Струге, когда увидел, как его «немец» по кличке Рольф чудом избежал столкновения с многотонным супер-»МАЗом».

Этот же вопрос он задал себе вторично сейчас, глядя на лоснящиеся щеки торговца чужим товаром.

Струге не было противно видеть плебея в изысканном костюме от Бриони, сшитом, возможно, самим Умберто Анжелони, да в мокасинах от Альберто Гуаролиани. Ему было стыдно за поведение Николаева, который всеми своими действиями изображал человека, готового всеми возможными способами помочь этому борову в мокасинах.

«Заметь, Струге, – обратилось к Антону его второе «я». – Мокасины! Ты бы тоже мог позволить себе сейчас мокасины, если бы тебя возила машина или, на худой конец, на улице не было бы снега. Но ты вынужден ходить в зимних ботинках, потому что, не дай бог тебе заболеть – встанут все твои дела, и тебя начнут иметь так, как бог не имел черепаху!».

– Антон Павлович! – Николаев успел описать радиус вокруг стола и занять свое законное место. – Это господин Балыбин.

«Господин Балыбин» изобразил некое подобие отрывания своей филейной части от стула и протянул вялую теплую ладошку судье.

– Вольдемар Андреевич, с вашего разрешения.

Бывшему боксеру Струге, здоровающемуся с мужиками так, что слышался хруст пальцев, всегда претили гомосексуальные, едва ощутимые трогания друг друга. Если ты мужик и хочешь, чтобы тебя уважали и тебе доверяли, всегда жми руку и смотри в глаза собеседнику. А этот вялый обмен ладошечным теплом, напоминающий трения носами в полинезийских племенах, лучшее доказательство того, что тебя не видят в упор.

– А я – Струге, – объявил Антон, усаживаясь в кресло и незаметно для присутствующих вытирая полой пиджака руку. – Разрешите вы или нет, но я – Антон Павлович Струге.

За несколько месяцев совместной работы Николаев уже давно понял, в какой момент нужно начинать разговор по существу, пока Струге все не испортил. Вольдемар Андреевич за помощь, оказанную при выполнении скромной просьбы, обещал закончить ремонт на третьем этаже, где, собственно, и размещались кабинеты председателя и Струге, а также подключить компьютерную сеть суда к всемирной «паутине». Похвастаться возможностью пользоваться Интернетом мог далеко не каждый судья в Тернове. Да что там – не каждый! Никто не мог.

Балыбин нетерпеливо поерзал, пытаясь найти своим круглым, как глобус, задом наиболее удобную впадину на офисном кресле. В тот момент, когда он водил плечами, из-под отворота его пиджака с золотой заколки Струге подмигнул крошечный бриллиант.

«Если его раздеть, а вещи продать с торгов в «РОСТЕКе», – вдруг пришло Антону в голову, – то на вырученные с аукциона деньги одному судье можно купить квартиру».

– Антон Павлович, – заторопился Виктор Аркадьевич. – Тебе сегодня поступило три дела, одно из которых – по обвинению Цебы Артура Алексеевича и иже с ним по «сто шестьдесят второй». Будь любезен, принеси это дело сюда. Или Алисе скажи, чтобы принесла.

– Я сам. – Антон, предупреждая попытку Николаева снять с телефона трубку, поднялся на ноги. Еще не хватало, чтобы Алиса видела, как ее судья рассматривает дело в кабинете председателя суда в присутствии загадочных персонажей. – Цеба, говорите?


– «Сто шестьдесят вторая»… – бормотал Струге, шагая в свой кабинет. – Интересно, каким образом этот Балыбин надеется договориться с Николаевым за человека, обвиненного в разбое? По делу, которое рассматривать буду я.

Однако если Николаеву нужно прогнать перед ходоком пургу, то почему бы не расстараться? Все-таки – один коллектив, и если председатель просит, то почему не поучаствовать в шоу? Николаев ведь знает, что со Струге договориться нельзя ни при каких обстоятельствах, но всячески изображает «понимающего». Раз так, то можно и подыграть.

– Алиса, найди в поступивших сегодня трех делах дело некоего Цебы и отдай мне. – Струге рухнул в кресло и посмотрел на ежедневник. Так и есть – Цеба Артур Алексеевич. Снял трубку, набрал номер дежурной части Центрального РУВД.

– Марков? Привет, Иваныч, это Струге. Ага… Нет, все в порядке. Слушай, Иваныч, «пробей» мне по всем имеющимся каналам гражданина Цебу Артура Алексеевича. Адрес, связи, судимости, административные, машины… Одним словом, все, что сможешь. Когда позвоню? А ты сам позвони. Я весь день на месте буду.

Антон повесил трубку и устремил взгляд в угол, где стоял сейф.

– Проблемы? – Он справился автоматически, на всякий случай, глядя, как девушка углубилась в металлический шкаф уже чуть ли не по пояс.

Через секунду он похолодел. Это случилось сразу же, как только Алиса произнесла мертвым голосом:

– Антон Павлович… Дела нет.

– Что значит – нет? – Струге отпихнул кресло, и оно, возмущенно скрипнув колесиками, поехало в угол. – Что это за фраза такая – «нет дела»?

– Я все перерыла. – Голос Алисы дрожал, как при последнем слове.

– А не нужно рыть, Алиса! Нужно искать. – Антон подошел к ее столу и стал производить в нем квалифицированный обыск. – А где остальные дела, которые я принес и отдал тебе?

– Вот они! – Девушка протянула судье пачку дел. – Два – тут, а третьего, этого Цебы, нет. Антон Павлович, я его никуда…

– Значит, так, – отрезал Антон. – Сейчас закрываешься и ищешь дело. Пока я сам, своим ключом, дверь не открою, сидишь тут тихо, ищешь дело и не поднимаешь с телефона трубку.

Он вышел, закрыл снаружи дверь и вернулся в приемную.

– Алиса куда-то исчезла, а я ключи на столе оставил, – объяснил он свой приход с пустыми руками. – Но зачем дело? В чем проблема?

С галстука президента филиала «РОСТЕКа» Антону опять подмигнул алмаз. Теперь уже дважды. Замялся и Виктор Аркадьевич.

– Понимаете, Антон Павлович, Цеба… Артур, обвиняемый, он сын брата Вольдемара Андреевича.

– Племянник, если по-русски. Я понял.

Опять возникла пауза, заполняемая лишь шевелениями грузного тела Балыбина. Бриллиант на его заколке замигал для Струге уже без намеков, совершенно откровенно, как светофор, работающий в дежурном режиме.

– Понимаете, Антон Павлович, – продолжал разъяснять структуру генеалогических древ Николаев, – Цеба приходится родственником Вольдемару Андреевичу.

– Я же не идиот, Виктор Аркадьевич, – пояснил Антон и потер пальцами мочку уха. – Даже мне, судье, не трудно догадаться, что если Артур Цеба рожден братом Вольдемара Андреевича, значит, Вольдемар Андреевич этому молодому человеку приходится дядей. Поскольку в Вольдемаре Андреевиче течет та же кровь, что и в его брате, то не исключена вероятность того, что в Артуре Цебе есть эритроциты и Вольдемара Андреевича. Кровное родство. Я понял. Я не понял, в чем проблема.

– Там ничего нельзя сделать? – Балыбину надоело слушать этот маразматический бред двух жрецов Фемиды.

«Наконец-то разродился», – отметил про себя Антон Павлович, но вслух спросил:

– Где там?

Балыбин терял терпение, это было очевидно, однако силился хранить спокойствие. Струге же растерянно перевел взгляд на Николаева и заговорил, как отчаянный отморозок:

– А что там делать? Запросы Алиса сейчас пошлет, повестки выпишет. Заявку на доставку из тюрьмы подсудимого я сегодня напишу. Я что-то пропустил?

Выдержав достойную паузу, он пригляделся к окаменевшему Балыбину. Тот сидел, открыв рот и наклонив голову.

– А-а, вон оно что… – протянул Струге и виновато улыбнулся. – Как я сразу-то не догадался! Нужно разрешение на свидание подписать?

Вольдемар Андреевич вперил ястребиный взгляд в Николаева, чем вызвал у того сухое покашливание и зуд. Двое из троих, находящихся в кабинете, очень хорошо понимали, что происходит. Третий же полагал, что его окружают законченные дебилы. Тайм-аут решил взять Виктор Аркадьевич.

– Вольдемар Андреевич, Антон Павлович всего час назад получил это дело. Судье нужно ознакомиться с материалами, сделать кое-какие выводы, проанализировать ситуацию. Давайте не будем торопиться? Ваша позиция мне ясна, я ее потом обязательно доведу до судьи.

– А вот мне ваша позиция не ясна, – бросил Балыбин и, заканчивая разговор, послушно встал со стула.

Встал и Николаев. А Струге, продолжая крутить на столе паркер, расслабленно смотрел то на Балыбина, размышляя, откуда в человеке может быть столько наглости, то на Николаева, теряясь в догадках, почему тот еще десять минут назад не выкинул в окно этого фата. Впрочем, Антон начинал уже догадываться. Если Виктор Аркадьевич так заискивает, значит, незадолго до прихода президента «РОСТЕКа» ему позвонили от председателя областного суда Лукина. Вопрос в «верхах» уже решен и от того, как он будет решаться «внизу», ничего не зависит. Потому так истеричен Балыбин. С Лукиным тема закрыта, а двое придурков, один из которых вообще рядовой судьишка, изображают из себя целок.

Проводив гостя до порога, Николаев закрыл дверь в приемную.

– Странник от Лукина?

– А ты как думал? – покривился Николаев. – Сначала звонок, через полчаса этот кадр явился. Я думаю, Лукин звонил сразу после разговора с этим гиппопотамом. Мы с ним говорили, а гиппопотам уже ехал ко мне.

– Ладно, мне пора. – Антон, вспомнив, что через пять минут начнется процесс, поднялся и застегнул пиджак.

– Ты на самом деле, Антон Павлович, посмотри, что там можно сделать… – не надеясь на успех, пробормотал Виктор Аркадьевич.

– Где там?

– Да ладно ты…

– Ты хоть сам понимаешь, Виктор Аркадьевич, кого ты просишь и о чем?

– Не воспитывай меня, уже поздно. Короче, попросили меня, я тебя попросил.

На пороге Антон улыбнулся.

«Ай, молодца-а-а… Я сделал все, что мог, но вот неуступчивый говнюк Струге уперся рогами. А как я, председатель, могу заставить его принять «нужное» решение? Вы же знаете Струге, Игорь Матвеевич». – Струге был уверен, что именно так рассуждает про себя Николаев.

А что касается Игоря Матвеевича Лукина, тот, конечно, знал, что развернуть Струге в другую сторону не представляется возможным.

Этими разворотами Лукин занимался уже без малого девять лет. Однако отпускать Антона Павловича на вольные хлеба никто все равно не собирался. И при этом никто не был застрахован от неожиданностей. И Струге – в первую очередь. По этой причине он и рассматривал лишь те дела, над рассмотрением которых любой другой в одночасье потерял бы карьеру. Лукин испытывал Струге на прочность и ждал того момента, когда Антон ошибется. Слишком уж сложна система, именуемая судебной. За нежелание быть покорным и влиться в «команду» расправа следует незамедлительно.

Собрать стадо из баранов легко. Трудно собрать стадо из кошек.


– Ты нашла дело?

На глазах Алисы слезы. Она стояла в углу кабинета, отвернувшись к стене, и ее плечи тряслись. Антон не видел глаз девушки, но точно знал, что в них – слезы. По всей видимости, тех десяти минут, что Антон провел в кабинете Николаева, ей оказалось достаточно для того, чтобы понять одну страшную вещь: из кабинета федерального судьи пропало уголовное дело.

Глава 2

Теперь это стало очевидно и для самого судьи. Впервые за девять лет работы в суде с Антоном Струге случилось самое страшное из того, что может произойти с честным судьей. Вспомнился последний разговор в канцелярии с Розой Львовной. В народе такое совпадение определяется одним отвратительным, как пенка в кипяченом молоке, словом «накаркал».

Чудес на свете не бывает. Дело было принесено в кабинет и, если его не выносил Струге, должно в нем и оставаться. При одном, конечно, условии: если его не вынесла Алиса.

– Зачем ты выносила дело?

– Я не выносила!.. Антон Павлович, господи, я никуда не выходила с того момента, как вы пришли на работу! Я ни разу не переступила через порог!

Значит, барабашка. Но в паранормальные явления Струге не верил. Переселение душ, хиромантия, фатализм и ожидание прилета инопланетян находились за гранью его восприятия действительности. Каждому явлению есть свое объяснение, а все необъяснимые факты находились вне поля служебной деятельности судьи Струге.

– Сядь и успокойся, – сказал он и, опередив девушку, сел сам и попытался успокоиться. Пока причин для посыпания головы пеплом не было. Папка слишком тяжелая, чтобы ее могло выдуть сквозняком в открытую форточку, Алиса никуда не выходила – значит, дело в кабинете. Просто нужно его найти. Найти среди десятков других, перекапывая документы даже там, где дела не может оказаться ни при каких обстоятельствах – в сейфах № 1, № 2, на книжных полках, в серванте у стены… Только когда этим заниматься, если через несколько минут начнется процесс? И… где эти две клуши?! Народные заседатели, именующие себя в отсутствии Струге «судьями»! Где эти две «судьи»?!

– Где мои заседатели?

– Они готовятся к процессу Кислицына… – продолжая дрожать, пояснила Алиса.

Она была еще слишком неопытна, чтобы спокойно делать такое заявление.

– Что? – осведомился Антон.

– У нас сейчас процесса не будет, потому что адвокат подсудимого болен. Мне телефонограмма пришла…

– Что? – Внутри Антона вскипел вулкан. – Это кто тут определяет, состоится процесс или нет?! Это кто тут определяет, в какой процесс садиться моим заседателям, а в какой – нет?! Ну-ка быстро этих двоих сюда!! Быстро, секретарь!!!

Вместе с заседателями явился Кислицын.

– Антон Павлович, – растерянно пробормотал он, – у тебя все равно процесс не пойдет, а у меня заседателей нет…

Молчаливый взгляд Струге выдавил Кислицына за порог.

– А мы думали… – словно Маврикиевна с Никитичной, в голос запели старушки.

– Я склоняю голову перед вами. Если вы еще способны анализировать ситуацию, значит, не все потеряно. – Антон хотел быть спокойным, и у него это получалось. Это был не тот случай, когда нужно было быть корректным с женщинами. Две старушенции возложили на себя функции, которыми они не наделены изначально, послали подальше судью, за которым закреплены, и пошли зарабатывать «трудочасы» к другому судье. – Ваши действия я расцениваю однозначно. С судьей Кислицыным вам работается лучше. Очевидно, он чаще прислушивается к вашим особым мнениям, потому как я это делаю гораздо реже. Да что там – я вообще к вам не прислушиваюсь. А знаете, почему я так поступаю? Потому что я – мужик в расцвете сил, с высшим образованием и опытом работы в суде! Именно поэтому я очень хорошо соображаю, что делаю. При этом я ни разу не поставил вас в глупое положение. Однако это же самое обстоятельство дало вам право самостоятельно выбирать судью, процесс и принимать решения там, где ваше решение ровным счетом ничего не значит! Глупо воспитывать людей, чей возраст перевалил за шестьдесят. И я не стану этого делать. А потому выдвигаю такое предложение – одно ваше слово, и я смогу найти способ убедить председателя, что судье Струге эти два народных заседателя не нужны. Выбор за вами. Простите, если обидел.

Старушки не обиделись. Они испугались. И приняли решение единогласно и быстро: лучше нету того свету, лучше Струге судей нет.

– И это правильное решение. Вы набираете в свою копилку восемь часов рабочего времени. Если на то, чем вам сейчас придется заняться, времени уйдет гораздо меньше, я вам добавлю еще столько же.

Бабульки стояли в таком недоумении, словно им только что предложили групповой секс. Но Струге их разочаровал.

– В этом кабинете находится дело по обвинению человека с такой же русской, как и у меня, фамилией. Цеба. Вероятность того, что оно найдется сразу, равняется одной миллионной процента. Это означало бы, что вы видите и соображаете лучше меня. А посему – ищите. Кстати, если кто-то из вас предложит оторвать паркет или щупами потыкать в цветочные горшки, против я не буду. Но если кто-то из вас троих, находящихся в этом кабинете, окажется «гэбэшным» стукачком…

После массовой клятвы хранить молчание старатели принялись за поиски. Оставаться не у дел Антон тоже не мог. Если дело в кабинете, то оно найдется. Вероятно, не сразу, но обязательно обнаружится. Но если только в припадке паники Алису посетил провал в памяти… Тогда она могла просто забыть, что ходила пить чай в кабинет к секретарям вместе с делом. Или по какой-то нужде посетила канцелярию. Тогда дело всплывет, как кусок дерьма в проруби, там…


– Девочки, ну-ка пошукайте мне в своем девичнике дело товарища Цебы! Анюта, где вы купили такие чудные сапожки? Если бы это были не сапожки, я бы сказал, что они вам к лицу. Так дела нет? Значит, я его у председателя оставил…


– Роза Львовна, вы выглядите еще лучше, чем я вас видел час назад. Послал к вам Алису с делом, а найти ее не могу. Она уже принесла вам дело?

– Какое дело?

– Ах, эти молодые секретари… Полгода пройдет, пока научатся ходить прямыми маршрутами… Ладно, я все равно верну Алису. Я не расписался в деле. Склероз…


Дела не было. Оно исчезло, как исчезает с первыми лучами солнца утренний речной туман. Как сознание наркомана во время «прихода». Как оставленная на вокзале сумка. Струге даже посетил туалет. Чем черт не шутит? Шла по коридору с делом, а тут как… В общем, нельзя огурцы запивать молоком. Не беда, если забыла. Не так страшно даже, если пара протоколов допросов при этом будут использованы не по назначению…

Однако осмотр этого странного для хранения уголовных дел помещения также ничего не дал. Как пишут в своих бумажных отмазках опера, «в ходе работы информации, представляющей оперативный интерес, не обнаружено».

Струге вернулся в кабинет. Он напоминал бухгалтерию тридцать первого декабря. В беспорядке разложенные корочки дел. И бумаги, бумаги, бумаги… Всюду – на подоконниках, на сейфах, на столах. Бумаги, не имеющие никакого отношения к разбою племянника президента филиала «РОСТЕКа».

Антон сел за стол и стал растирать лицо руками:

– Алиса, куда ты положила дела после того, как я ушел?

Девушка уже немного успокоилась, но теперь истерику сменил страх за свое будущее. Секретари, как и самураи, своих господ не меняют. В случае их позора они уходят вместе с ними. И теперь, проработав в суде всего месяц, Алиса с горечью осознавала, что тут она больше не останется. Конечно, она не понимала всей серьезности ситуации так, как ее понимал Антон, но чувствовала, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Я их положила в сейф, но не сразу, а лишь после того, как они ушли.

Струге оторвал от лица руки.

– Кто – «они»?

– Семенихин с адвокатом. Они приходили за копией оправдательного приговора.

В пятницу Струге по просьбе адвоката подготовил копию оправданного им Семенихина, подписал и велел Алисе, если адвокат прибудет в его отсутствие, отдать документ. Что та сегодня и сделала.

– Тьфу ты, черт! – Струге схватил со стола толстую папку и помахал ею в воздухе. – Я, кажется, действительно слепой. Вот оно, злополучное дело! Уважаемые женщины, примите мои извинения за ваши ненужные действия. Сегодня можете отдыхать – вы это заслужили. Все, на сегодня вы свободны, а завтра – не ходите к Кислицыну, а ходите ко мне.

Обрадовавшись столь удачному стечению обстоятельств, старушки быстро удалились.

Едва за заседателями закрылась дверь, Алиса в изнеможении упала на стул.

– Антон Павлович, я до этого в бога не верила… Господи, какое счастье. Все время, пока я рыла бумаги, я молила его о том, чтобы оно нашлось…

– Можешь продолжать молить. – Струге бросил на стол папку с делом, по которому на завтрашний день было назначено заседание. – Можешь продолжать верить и сомневаться одновременно. Да заодно вспоминать, где в момент своего прихода сидели Семенихин со своим адвокатом-кровососом, что говорили и что делали.

Второе известие о пропаже дела Алиса перенесла уже более стойко.

– Это не то дело, да? – тихо спросила она. – Я опять на краю гибели, правда? Антон Павлович, а меня могут посадить за это?

– Только в одном случае, Алиса. Если это ты выкрала дело. Если же ты все-таки в этом признаешься и можно будет что-то исправить, я гарантирую тебе определенную свободу.

Опять эти слезы…

Струге патологически не переносил воду. Ни в делах, ни на лице. Поморщившись, он развел руками.

– Слушай, хватит рыдать! Или, хочешь, вместе поплачем? Сядем, сопли распустим по всей столешнице и завоем, как собаки! Говори, где сидели Семенихин с адвокатом и где в это время находилась ты!

Алиса долго вытирала слезы, хлюпала и тряслась. Алла быстро бы уже распедалила ситуацию и вывела крайнего. Ее преемница же изводила себя страданиями. Наконец Алиса рассказала, что адвокат со своим подзащитным сидели за столом, читали копию приговора, а все три дела покоились на столе, прямо перед ними. Минут через десять они раскланялись и ушли.

– Сумки, кейсы у них в руках были?

– У адвоката какой-то дегенеративный чемоданчик был. А-а-а-а-а…

Больше дело можно было не искать. Если Алиса его не выдала злоумышленникам, что тоже вполне вероятно – она не Алла, чтобы Струге мог за нее поручиться, – то вывод напрашивался один. Дело выкрал либо Семенихин, либо адвокат Желябин. У Антона пробежали по спине мурашки, когда он представил, как семидесятилетний, известный в городе адвокат Моисей Лаврентьевич Желябин, прикусив в азарте язык, воровато оглядываясь на зазевавшегося секретаря суда, ворует со стола судьи Струге уголовное дело. Картина была настолько сюрреалистическая, что Антон, чтобы побыстрее прогнать этот бред, мотнул головой. Оставался маленький негодяй Семенихин, на которого глупец следователь не смог накопать доказательств для очередной ходки наркомана в зону. Одну судимость за хранение марихуаны Семенихин уже имел. Сейчас могла бы состояться вторая, но, к сожалению, желание многих милицейских следователей часто не совпадает с их умственными возможностями. А часто бывает очень даже наоборот: умственные способности настоль велики, что следователь умудряется выстроить дело так, что подсудимому нужно не нары стелить в казенном бараке, а вручать медаль «За охрану общественного порядка».

Но на кой черт Семенихину понадобилось дело Цебы?! Продать папку племяннику президента филиала за миллион? «Корейковщиной» попахивает. Это чересчур круто для обкуренного наркомана. Скорее – за тысячу.

Антон встал из-за стола и стал прохаживаться, как тигр в клетке. Алиса, как на теннисном матче, сидела и вертела головой направо-налево.

– Алиса, шея открутится. – Ему вдруг стало нестерпимо жаль эту девчонку. Верить в то, что она могла участвовать в спланированной или, наоборот, спонтанной операции, ему не хотелось. – Наводи порядок. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, что такое потерять дело?

– Да…

– Нет, ты не понимаешь. Ты поймешь это, когда об этом узнает председатель суда. Вот тогда ты все поймешь очень быстро. Когда твоего судью выкинут на улицу, ему будет весело. Ему будет весело, потому что его не привлекут к уголовной ответственности. А если привлекут, тогда ему будет невесело. В любом случае его карьере придет конец. А ты…

Он посмотрел на девушку и осекся. И тут же стал винить себя за откровения. Кому они сейчас нужны? Может статься так, что и урок этот больше никогда не пригодится ни учителю, ни ученице. Просто не будет в этом необходимости.

Перед взором Струге проплывал бриллиантовый дым. Казалось, он проникал в каждый уголок его необъятного кабинета. Ему чудилась улица, по которой он идет; и люди двигаются навстречу… Шествует парочка; он показывает ей на Струге пальцем: «Видишь, это бывший судья Струге. Я не знаю подробностей, но говорят, что, когда он читал какое-то уголовное дело, чтобы дать пацану пожизненное заключение, братва привела в его кабинет стриптизершу. Она разделась и стала танцевать прямо на столе Струге. А когда он, роняя на столешницу пенную слюну, засовывал ей за трусы купюру, братва увела дело прямо из-под его носа…»

Позабыв, что находится в одной компании с юной дамой, Антон наклонился и в сердцах сплюнул в урну.

На глазах Алисы происходили странные вещи. Ее предшественница, Алла, уверяла ее, что Антон Павлович – честнейший человек с тончайшими струнами души. Эти струны нужно беречь и не щипать. Иначе она вернется и выщиплет все струны из души Алисы. Сейчас же девушка сидела на стуле, и ей казалось, что мир перевернулся. В течение одного утра случилось то, что с ее наставницей в суде не случалось многие годы. Потерялось уголовное дело, Антон Павлович отругал двух старух, как прораб – бригаду маляров, и сейчас с отсутствующим взглядом плевал под стол.

– Значит, так…

Услышав это, она вернулась в реальный мир.

– О пропаже дела – никому ни слова. Работать так, как будто ничего не случилось. Если кто-то спросит о деле Цебы, отвечай – оно у Струге. Под этими «кто-то» тебе нужно понимать всех, включая председателя Верховного суда и Генпрокурора. Все – ты в домике. В норке Кролика. В Зазеркалье. Поняла?

Алиса поняла. Не говорить никому правды, какой бы горькой она ни была, а все стрелы переводить на своего единственного сейчас покровителя. Задача проста, как процесс строгания морковки на терке. «А где…?» – «У Струге Антона Павловича». Все. Большего от секретаря-растяпы судья не требовал.

– А… Что мы сейчас будем делать? – спросила Алиса, едва закончив уборку.

– Работать. Что у нас было запланировано после несостоявшегося процесса?.. Кстати, где эта телефонограмма адвоката, которую ты приняла? Еще раз отпустишь заседателей или поступишь подобным образом – уволю. – Антон снова растер горящее лицо руками. – Да, уволю…

«Господи, – подумала не верящая в помощь всевышнего Алиса, – сделай так, чтобы он меня уволил прямо сейчас…»


Так кто же все-таки страдает клептоманией в особо крупных размерах?

Желябина Антон отбросил из числа подозреваемых сразу, едва опять вспомнил деда, едва передвигающегося на костылях по коридорам суда. Старик был силен умом, но слаб здоровьем. Его не увольняли из коллегии адвокатов на пенсию лишь потому, что он достиг всех высот, какие может достичь юрист, и сохранял в своем, весьма преклонном возрасте здравый рассудок. Он был из тех артистов, которые кончают свои дни на сцене. Понятно, что этот уважаемый человек украсть дело из кабинета судьи не мог ни при каких обстоятельствах. Никого, помимо его и Семенихина, за время отсутствия Струге в кабинете не было. За исключением, разумеется, Алисы.

А потом пропало дело. Самым волшебным образом. Этим волшебником мог оказаться лишь наркоман Семенихин. Но зачем ему воровать чужое дело, если его собственное только что закрылось самым невероятным и счастливым образом? И потом, зачем гадить судье, даровавшем тебе «вольную»? Однако не исключено, что Олежек Семенихин прибыл за копией приговора под сильнейшим «газом». Старик Желябин хоть и здрав рассудком, но определить состояние молодого наркомана вряд ли в состоянии…

Из потока проносящихся мыслей Антона вырвал телефонный звонок. «Наверное, звонит Николаев, чтобы попросить принести дело Цебы, – первое, что пришло в голову Струге, когда он снимал трубку. – Как правило, все подлости следуют одна за другой с сумасшедшей скоростью…»

Но звонил Марков, дежурный по Центральному РОВД.

– Антон Павлович, записывай. Цеба Артур Алексеевич. Семьдесят пятого года выпуска. Проживает на улице Малая, дом пятнадцать, квартира сорок. Так, что еще?.. Ага, владеет автомобилем «ВАЗ-21083» с государственным номером А444АТ. Судим по «старой» «сто сорок четвертой», часть третья. Три с половиной года «отдыхал» под Соликамском. Ну, вот и все. Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

Антон попрощался и повесил трубку.

Что из всего этого следует? Что Цеба – бывший вор, которого не исправила даже зона. Впрочем, кого она исправляет? Скажем так – ничему не научила, раз он после тайного хищения прибег к хищению открытому, да еще – с применением насилия, опасного для жизни. Не своей, понятно, жизни – чужой. «Ничего там нельзя сделать»? Конечно, можно. От восьми до пятнадцати с конфискацией имущества.

И «отметется» у Цебы и «восьмерочка» с модным номером, и хата на Малой… Как это «ничего нельзя сделать»? Если следователь поработал на славу, то не только ничего, а очень много чего можно сделать! Но только если – на славу…

Стоп…

Струге поднял глаза на Алису, которая сидела за столом и строчила какой-то документ. Судья вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. А девушка сидела, писала, время от времени поднося к лицу платок к лицу и вытирая нос…

Она была так мила и наивна с этим вышитым по кайме платочком, что Антон вновь покорил себя за недавнюю грубость. Вряд ли она могла… А раз так, тогда почему он срывает на ней свое зло? Да потому, что именно при ней исчезло дело!

– Алиса, девочка… Ты еще не отнесла в канцелярию дело Семенихина?

– Нет еще. Простите, я не успела, Антон Павлович… С этим кошмаром…

– Ничего, я могу тебя успокоить. Он только начинается. А что дело не отнесла – так это даже хорошо. Значит, ты сейчас без труда мне напомнишь адрес, по которому проживает Олег Александрович Семенихин.

Он хотел только одного – не ошибиться. И он не ошибся.

– Улица Малая, дом пятнадцать. А квартира… Сейчас. – Она склонилась над листом. – Квартира восемь.

Он не ошибся.

Бывший подсудимый, а ныне оправданный Семенихин Олег Александрович проживал с подсудимым Цебой Артуром Алексеевичем в одном доме.

Точнее – в одном подъезде.

Глава 3

Да, это была весна. Дерзкая и беспощадная, она врывалась на улицы города и точила своими ручьями бетонные ограждения тротуаров. Даже ветер, который всего три недели назад насквозь пронизывал одежды, теперь, казалось, лишь поглаживал своими прохладными ладонями кожу лица. Зима ушла.

Струге вырвался на улицу сразу, едва понял причину, по которой уголовное дело могло пропасть из его кабинета таким беспардонным образом. Все заседания на сегодня отменены. Так гласила табличка, которую Алиса вывесила после «бегства» Антона. «В связи с болезнью судьи» – разъясняли слова, каллиграфически выведенные секретарем.

Но Антон не был болен, а бежал он только с целью успеть сделать то, что могло бы предотвратить необратимые последствия. Дорога была каждая секунда. Семенихин спер дело, а этот парень – не желторотый юнец, желающий пошутить. Семенихин – прожженный наркоман, зэк и просто нехороший человек, который понимает, что чем быстрее он избавится от дела, тем меньше шансов попасть за решетку – теперь уже надолго.

Но у Антона был шанс. Если бы дело касалось одного Семенихина, Струге уже никуда бы не торопился. Уголовное дело по обвинению этого чумового наркуши было бы либо сожжено через десять минут в гаражах сразу после выхода из здания суда, либо съедено целиком – от корки до корки – еще в тот момент, когда его непослушные ноги двигались по лестничным пролетам дворца правосудия. Лучше получить завороток кишок или запор, гарантирующий кесарево сечение, нежели отправиться в «столыпине» на срок, гарантирующий поездку в один конец.

Но сейчас был совершенно иной случай. К украденному делу Семенихин не имел совершенно никакого отношения! Это был лишь шанс «срубить» на халяву денег. Ну какой прожженный каторжанин, которым, если верить Маркову, является Цеба, пожалеет денег на то, чтобы выкупить у какого-то обкуренного охламона личное уголовное дело. Пусть Цеба сейчас в тюрьме – хотя Антон не имел представления о подробностях дела. Пусть! Он, даже находясь в «крытке», легко выкупит документы и уже через пару недель окажется на свободе. Его хохот будет услышан даже папуасами в Новой Гвинее!

Именно по этой причине у Антона сейчас был шанс. Чтобы поменять дело на реальные деньги, нужно время. Обговорить условия, сойтись в цене, причем так, чтобы не продешевить! Они оба прекрасно понимают, каких денег стоит эта папка! За то, чтобы не получить срок от восьми до пятнадцати лет в компании педерастов, туберкулезников, кретинов и дегенератов любой такой же педераст, туберкулезник и дегенерат отдаст все, что имеет. Да, даже дегенерат и кретин! Третий закон Ньютона не знает никто, а что такое «зона», знает даже умственно отсталый! Этим и отличаются науки реальные от метафизических.

Струге был так погружен в свои мысли, что даже не понял, в какую марку машины сел. Едва Антон выбрался из бурелома размышлений о подлости Семенихина и воспоминаний о его матери, он, наконец, услышал, о чем говорит водитель…

– И вот так возим это говно по городу, возим; и складывается впечатление, что говна в Тернове больше, чем жителей.

«Где я?» – пришел в голову судье уже ставший любопытным вопрос.

Он покачивался на дерматиновом сиденье грузовика – теперь это было очевидно. Очевидным был и запах, бьющий в нос. Первая попавшаяся машина, которую Струге удалось поймать сразу после выхода из суда, оказалась ассенизаторской. Если то, как он в нее садился, видели Роза Львовна или Николаев, вскоре этот факт станет достоянием не только Центрального суда.

«Судья Струге экономит деньги и ездит на говновозках». Никто, конечно, не поверит, но приятного мало. Однако теперь, когда до улицы Малой оставалось чуть больше пяти минут езды, выпрыгивать и искать более пристойный вид транспорта было бы неразумно.

В ответ на предложенную купюру водитель покачал головой и тяжело вздохнул:

– Не, мил человек, ты меня что, совсем за варвара держишь? Провезти в бочке с дерьмом, да еще денег за это взять? Если бы ты на дорогу не выбежал, я бы и не остановился…

Краснеть Антон не умел с детства, лишь тушевался и молчаливо уходил. Так же поступил и сейчас. Обнюхивая себя, он пересек дорогу и оказался на стороне улицы Малой с нечетными номерами.

Дом пятнадцатый был обыкновенной пятиэтажкой, выстроенной во времена посева кукурузы квадратно-гнездовым способом. Сахар из тростника тогда считался лучше свекольного, а импрессионисты считались пидарасами. Все изменилось с того времени: сегодня лучшим считается тот сахар, который сухой, кукурузу ест только скот, а «Квадрат» Малевича недавно оценили в двадцать пять миллионов долларов. Не изменилось лишь желание воровать, насиловать, грабить и убивать. Когда строили этот дом, то вряд ли предполагали, что через сорок лет только в одном из его подъездов будут жить одновременно наркоман и разбойник.

В квартире номер восемь Струге обнаружил не то, что искал. По площади всей трехкомнатной квартиры были разбросаны, словно стянутые через голову свитера и вывернутые наизнанку брюки, люди. Их разум в данный момент находился очень далеко не только от дома по улице Малой, но и от Солнечной системы. Дверь была открыта, поэтому Антон вошел без труда. В кухне на насквозь пропитанном мочой матрасе лежали двое – он и она. Полураскрытые глаза, отвислые челюсти, разбросанные в стороны конечности. Наркотический «приход» застиг их буквально за несколько минут до прихода судьи. Рядом с телами лежал распущенный резиновый жгут и символ процветающего СПИДа – единственный, на двоих, шприц с остатками крови.

– Черт, сколько ж вам годин-то?! – вырвалось у Антона и он шагнул дальше…

Картины в комнатах мало отличались от увиденного на кухне. Несколько матрасов, вялые тела, шприцы и едкий запах ангидрида. Самый настоящий наркотический притон.

Восемь человек. Судя по их внешнему виду и количеству «свежих» шприцев, Антон мог смело предположить, что увиденное – незаконченная вечеринка, начавшаяся вчера вечером по поводу освобождения одного из лучших людей этого общества. Обмывалось событие героином. Ни намека на хотя бы одну рюмку или бутылку. Впрочем, бутылка была, но только глупец мог предположить, что там находилось спиртное. Там был уксус. Один из ингредиентов приготовления зелья, которое покрепче зеленого змия.

Не хватало только отчаяться! С момента выхода Семенихина из суда прошло два часа! Где может быть этот негодяй? Чувствуя, что теряет время, а вместе с ним и терпение, Струге взял за руку одного из наркоманов – того, кто проявлял наиболее активные признаки жизни, – и потащил к балкону.

Им обоим сделалось чуть лучше, когда оба оказались на свежем воздухе. Струге размахнулся и влепил отроку мощного леща. Тому это не понравилось. Он скорчил кислую гримасу и снова «повис».

Тогда Антон набрал пригоршню твердого подтаявшего снега и стал яростно тереть лицо наркомана. Уже через несколько мгновений лицо парня, зависшего между небом и землей, приняло свекольный цвет. Первые произносимые им буквы Струге воспринял с таким же восторгом, с каким доктор Борменталь воспринял вопли Шарикова.

– Ну-ка, малахольный, на меня посмотри!.. – хрипел от возбуждения судья. – Глаза раскрой, сученок! Видишь меня?!

– Типа, вижу…

– Типа, видит он!.. Ботва отмороженная! Сколько пальцев?!

– Типа, несколько… – определил наркуша, вглядываясь в торчащий как пень посреди поляны большой палец Струге.

– Вот, ссс… Поколение засранцев! Где Семенихин?! Быстро отвечай, полудурок! Где Семенихин?!

Ответ поступил не от реанимированного, как ожидалось, а сзади. От этого гнусавого фальцета Струге едва не сделалось дурно.

– Ну-у, братва… Че-е-е так кричи-и-им? Мусора-а-а свалятся, че будем дела-а-ать?

Ошалелый Антон оставил в покое непокорного краснолицего и обернулся. Прямо над ним – в проеме балконной двери – стоял еще один мастер перемещений с закрытыми глазами. Толстый свитер-толстовка с изображением здорового, не склонного к употреблению наркотических средств, исландского оленя, мятые слаксы и один, когда-то белый, а сейчас разноцветный от грязи носок – одеяние, достойное человека, вторые сутки не выходящего из комы.

– Тише, тише… – настоятельно повторила мумия-зомби. – Не создава-а-айте кипешь… Менты не дремлю-ют…

– Господи… – просиял Струге. – Он говорит! Он анализирует…

Антон схватил в охапку наркомана и с ним в руках, как со свернутым ковром, вошел в комнату. Усадив тело на хромой табурет, он прислонил его спиной к стене и повторил вопрос, на котором остановился при разговоре с первым наркоманом.

– Семенихин… Семенихин… Это центровой пацан… Бля, менты посадили.

– А потом отпустили, – доложил Струге. – Он пришел сюда, а потом опять исчез. Куда он исчез?

– Не, не отпустили… – Глаза говорившего так и не открывались. Перед судьей сейчас был шаман ханты, обкумаренный трубкой в шалаше вождя манси. – Там судья конченый, Струге… Зинка-червонец, короче… Посадили, короче…

– Где Семениха? – Антон попытался назвать Олега Александровича так, как его могли называть друзья. – Сема где?

– Ты, типа, толпу какую-то тут ищешь, пацан… Их никого здесь сроду не бывало… А вот тебя я узнаю… Хочешь, я угадаю, как тебя зовут?..

– Город ждет, вафля!! – не выдержал Струге и отвесил лунатику оглушительную оплеуху.

Тот, как тряпочный, мгновенно слетел со стула и шлепнулся на пол. Не ударился, а именно – шлепнулся. Из его носа вылетела сопля и, просвистев по воздуху, улетела куда-то на балкон.

– Тьфу, бля… – не выдержал Антон – его уже давно мучили позывы рвоты. Пошарив повлажневшей рукой в кармане, он извлек непочатую упаковку «дирола», зубами сорвал обертку и высыпал в рот половину содержимого. – Короче… олень северный… я тебя спрашиваю в последний раз. Где Семенихин? Если не ответишь, я вызываю наркологов, и остаток недели ты проведешь в жутчайшем депресняке и ломке. А тебе будут колоть глюкозу, глюкозу, глюкозу, глюкозу, глюкозу…

– Хватит, братан… Остановись, че ты гонишь… Меня сейчас вырвет…

– Глюкозу, урод, и ничего, кроме глюкозы. Где Семенихин?

– Синий с Перцем по делам поехали… Дела…

– Кто такой Перец? Где находятся их дела?

Кажется, наркоман стал понемногу приходить в себя.

– Ты не мусором ли будешь?

– Нет, – честно ответил Струге.

– Поклянись…

– Гадом буду, – заявил Струге и для вящей убедительности добавил: – Век «баяна» не видать.

– А стегаешь как мусор. Больно и без следов…

– Тебе просто повезло. Так кто такой Перец и что за дела?

– Перец на Выставочной живет, в пятом доме. Они туда и поехали. Синий сказал, что покупателя на товар нашел. – Парень пришел в себя и стал водить по Струге мягким, как метелка для пыли, взглядом.

– Героин, что ли?

– Не, барахло. Не знаю с какой делюги, но только его много. Синий хотел микроавтобус заказать, но Перец отговорил – решили сначала посмотреть. Там в трех комнатах шмотья, как в бутике после шмона налоговой полиции. Ширнуться хочешь?

– Не сейчас… – Антон посмотрел на часы.

Время шло, а известий о судьбе дела Цебы по-прежнему не было. Нужно было найти папку, а пока Струге попадались лишь безвольные, растворенные в инъекциях, тела.

Оставив собеседника на полу, Антон еще раз прошел по квартире. Глупо было надеяться на то, что пропавшее уголовное дело будет обнаружено в этом вертепе на видном месте, однако Антон, преодолевая чувство отвращения, бродил и переворачивал податливые тела. В награду получал отборный мат, приглашение лечь рядом, а один из очнувшихся даже попросил подержать на его плече кусок резинового атлетического бинта. Все «товарищи» на мгновение приходили в себя, а потом снова проваливались в забытье.

В зале один из предметов постоянно приковывал к себе внимание Струге, он даже отрывался от поисков, выпрямлялся, снова и снова бросая взгляд в угол комнаты, где этот предмет и располагался. Когда Антон смотрел на него, он успокаивался и снова приступал к поиску, но его душой одолевала сумятица.

«Елка как елка, – думал судья, – что в этом необычного?»

Лесная красавица, когда-то зеленая, пушистая и нарядная, стояла на какой-то совершенно дикой деревяшке, играющей роль крестовины. Автором этого приспособления для равновесия ели был наверняка кто-то из тех, кто сейчас валялся на полу, как позабытый при переезде мишка. На дереве висели, покрытые пылью, несколько игрушек и три чахлые мишуры. Елка как елка, только очень желтая и почти вся осыпавшаяся. Под крестовиной лежал огромный кусок ваты, ставший местом паломничества всех присутствующих. Около сотни маленьких ватных тампончиков, пропитанных кровью, были разбросаны по всей площади квартиры.

«Вот что меня беспокоит, – догадался наконец Струге. – Новогодняя елка двадцать четвертого марта».

Весь осмотр занял не более пяти минут. Более здесь задерживаться не было смысла. Струге прошел в коридор, распахнул входную дверь и нос к носу столкнулся с тремя молодыми людьми.

– Заходите, заходите, – пригласил всех троих Антон и уступил им место в дверном проеме. – Синий с Перцем поехали за «весом». Если я их не найду, то скоро они, наверное, будут. Посидите, подождите. Главное – не скучайте. Полистайте журналы, выпейте кофе…

Подозрительно посмотрев на Антона, они утонули в глубине притона. Струге вынул телефон и стал спускаться по лестнице.

– Марков? Это опять я – Антон Павлович. Слушай, мне тут один знакомый позвонил, что на Малой живет. Говорит, от районных ментов помощи ждать – легче повеситься. В пятнадцатом доме, в восьмой квартире, наркоманов с порошком – целая рота. Предполагает, что и оружие есть. Ты бы послал туда нарядец какой, а? А то позвонит мужик в областную управу, нажалуется за бездействие… Это ты уж сам разбирайся – кому он жаловался и кто не принял меры!

Итак, Выставочная, дом пять. Наверное, худшего названия для адреса найти сложно. «Ты где живешь?» – «На Выставочной». – «А, это где все квартиры выставляют?» Вряд ли Синий и Перец сейчас об этом задумывались. Улица в пяти минутах ходьбы от Малой. Где же искать в этом пятом доме?

Три подъезда, дом еще старше предыдущего. Эдакий образчик переходного периода от сталинского ампира к хрущевской недоношенности.

Самое ужасное в ситуации заключалось в том, что помощи ждать было неоткуда. Глупо оповещать правоохранительные органы о том, что в суде похищен не компьютер, не калькулятор и не норковая шапка. Похищены материалы, на основании рассмотрения которых опасный преступник должен быть предан суду. А такая огласка означала для Струге только одно – позорную отставку. Заканчивать свою карьеру подобным скоропостижным образом Антон не мог. И только это обстоятельство заставляло его, безоружного, заниматься очень странным для судьи делом.

Он перестал раздумывать о точном адресе сразу, едва увидел припаркованную у последнего подъезда новенькую «десятку». В уголовном деле, которое он совсем недавно закончил рассматривать оправданием Семенихина, значилось, что он был задержан на автомобиле «ВАЗ-2110», принадлежащем подозреваемому. Перепутать номер было бы трудно, так как под бампером «Жигулей» значились три цифры – 444. Любимый номер токийской «якудзы». Нахождение у дома номер пять по улице Выставочной такой машины и наркотические показания «оленя» из притона объяснить одним совпадением было нельзя.

Значит, третий подъезд. Но в нем пятнадцать квартир, и рассчитывать на то, что со свободным проникновением в нужную квартиру повезет так же, как на Малой, уже не приходилось. Семенихин и этот неизвестный Перец чувствуют себя довольно уверенно, если способны самостоятельно перемещаться на транспорте. Значит, наркотики они не принимали.

«На работе – ни капли в рот». В сегодняшнем контексте это звучало как – «ни куба в вену». И что там за шмотки, от которых ломится вся полезная площадь квартиры? Рука Антона опять потянулась к телефону, но сейчас он ее отдернул, словно прикоснувшись к оголенному проводу. Как только о цели поиска Струге узнает первый попавшийся милиционер – все пропало. Дальше можно уже не стараться. Возможно, что и дело найдется в пять раз быстрее, но тогда это будет уже неважно.

Проходя мимо машины, Антон стянул перчатку и положил руку на капот. Назвать его теплым было нельзя, однако все говорило о том, что хозяин покинул авто совсем недавно.

«Я опоздал на Малую на самую малость, – заключил Антон, входя в подъезд. – Если они приехали оттуда сразу сюда, то здесь находятся не более трех минут».

На первом же этаже он почти лоб в лоб столкнулся со спускающимся дедком.

– Ты не из милиции? – поинтересовался старик.

«Они что, сговорились сегодня»?

– Смотря по какому поводу, – уклонился от дачи показаний Струге. – Вы вот, по какому случаю ее ждете?

– А тут только один случай может быть! – У старика под курткой виднелся ряд медалей. В последнее время в таком виде пожилые люди обычно ходят платить за квартиру или жаловаться в мэрию. Ну, понятно, еще в милицию. – Если бы вы Витьку из сороковой квартиры посадили год назад, то и людям бы спокойно жилось!

Струге почувствовал такое угрызение совести, словно это он не посадил Витьку.

– А что, опять бузит? – спросил он, применяя глагол, который можно было безошибочно применять для определения любого противоправного поступка.

– «Бузит…»! – передразнил ветеран. – Палят, как на Первом Белорусском! Куда вы, милиция, смотрите?!

У Струге зашевелились под шапкой волосы. Быстро задав уточняющий вопрос, он понял, что палить начали только что.

– Быстро звони в милицию! – рявкнул Антон и побежал на второй этаж. – Куда пошел?! В квартиру любую зайди и набери ноль-два!

– А хрен тебе с маслом! – послышалось снизу. – Тут телефоны еще в прошлом году отключили!..


Семенихин, известный в своем кругу как Синий, и Витя Перец вышли из машины и зашли в подъезд. В последнее время оба сильно нервничали. Семенихин чудом избежал очередной отсидки лишь благодаря тому, что дело рассматривал известный в городе судья Струге.

Три месяца назад он был задержан патрулем вневедомственной охраны. Менты выехали на сообщение своего оператора на сработавшую сигнализацию одной из квартир. Ничего не подозревая о том, что соседнюю квартиру «обносят» двое придурков, Олежек Семенихин сидел в другой – напротив – и пил пиво с бывшим зоновским товарищем. Оба загремели на «общак» по «наркотической» статье. Каких-то пятнадцать граммов беспонтовой марихуаны, что они не успели сбросить в момент задержания, определили их дальнейшую судьбу на два года. Эти же самые два года оказались неплохим санаторием для восстановления подорванного наркотиками здоровья. В зоне с «отравой» было туго; более того, сама зона была «сучьей», поэтому особо разгуляться не пришлось. Они освободились и полностью избавились от наркотической зависимости. Это тот случай, когда «тюрьма исправляет». Оказавшись на свободе, Семенихин занимался не потреблением, а распространением. Уже через месяц он понял, что продавать и наживать скромный капитал гораздо выгоднее и приятнее, чем тратить деньги, уничтожая собственное здоровье.

Синий занимался исключительно оборотом мелких партий героина и гашиша, в то время как его лагерный друг не брезговал и другими способами улучшения своего материального положения. Однако и Перец не избежал ударов коварной судьбы. Буквально через неделю после того, как Олежку выгребли из подъезда его дома, он сам оказался в опальном положении. Очень удачный «влом» в квартиру, где живет богатая армянка, принес долю в пять тысяч долларов, но отправил несчастного Перченкова в скитания. Двоих подельников арестовали, потом одного выпустили. Скорее всего, того, кто и назвал имя Перца как третьего участника махновского налета на квартиру армянки. Перца объявили в розыск, но истинную причину такой лютой ненависти властей к другу Семенихин не знал.

Но это случится только через неделю. А в тот злополучный для Олежки вечер он спокойно пил пиво с Перцем, подсчитывал прибыль, а друг рассуждал о том, как бы однажды правильно обнести квартиру, которая была расположена напротив.

– Там море баксов и рыжья, – вздыхая, как от неисполненного новогоднего желания, говорил Олежке лагерный кент. – Хозяин – соучредитель банка «Акцент». Пять минут работы – и мы на Коморских островах.

– Почему на Коморских? – попытался уточнить Семенихин.

– Я вчера в журнале «ГЕО» читал, – пояснил Перец. – Стащил с лотка на улице. Там, Синий, солнце – размером с тарелку…

– Дурак, это фотомонтаж, – усмехнулся Семенихин. – Где ты видел солнце размером с тарелку?

– В журнале «ГЕО»…

Вскоре Перец поведал, что квартира на сигнализации, поэтому если уж рисковать, то лучше лезть в сам банк.

Время шло, наркотики продавались, капитал множился.

Все было хорошо до тех пор, пока Олежку не задержал этот проклятый патруль. Допив бутылку пива, Семенихин попрощался с приятелем и решил отвезти «под заказ» два грамма героина. День заканчивался хорошей прибылью. В тот момент, когда он выходил из подъезда дома, его по лестнице уже догоняли те двое, что, очевидно, читали тот же журнал, что и Перец. Но, в отличие от семенихинского друга, они не знали о сигнализации в квартире.

В течение двух часов Олежке Семенихину пришлось объяснять доблестным сотрудникам милиции, что он и эти двое – не знакомы друг с другом. Главная же неприятность заключалась в том, что при задержании у Олежека изъяли те самые два грамма. Собственно, изъяли не при задержании, а лишь в дежурной части отдела милиции. Семенихин вспомнил о двух маленьких кружочках целлофана лишь тогда, когда помощник дежурного вывернул его карманы.

И тут Олежка проявил чудеса сообразительности, заявив, что это – гнусная инсинуация сотрудников правоохранительных органов. Что, собственно, и доказал в процессе адвокат Желябин Моисей Лаврентьевич.

Когда Синий узнал, что приговор по его делу будет выносить судья Струге, им овладел тихий ужас, но Желябин успокоил его, сказав, что Антон Павлович и есть тот, кто вынесет законный приговор. А какой еще можно вынести приговор, помимо оправдательного, если героин изымался не на месте, а в дежурной части, и обнаружил его помощник дежурного не в присутствии понятых. И к тому же Семенихин, брызжа слюной, клялся могилой своей живой матери, что несчастный помощник засунул ему в карман героин своими собственными руками.

И уже через неделю после того, как довольный Синий вышел из зала, его старинный друг Перец предложил ему рискованную, но заманчивую делюгу. В соседнем с Центральным районе уже давно застоялся, отсвечивая девственной чистотой и непорочностью, меховой салон «Женни». Ночью там дежурил вечно пьяный охранник из числа подрабатывающих в свободные дни ментов, а сигнализации вообще нет. «Если дело выгорит, – говорил Перец, – то уедем к солнцу». Семенихин согласился, и «вчерашним днем, часу в шестом» двое бывших зоновских корешков посетили салон «Женни». Посещение закончилось выстрелом жаканом в лицо охранника и выносом на улицу сорока норковых шубок. На следующее утро из телевизионных новостей Синий узнал, что они, оказывается, вынесли не сорок, а пятьдесят шуб.

Олежка точно помнил, что сорок, а не пятьдесят, так как на следующий день, приехав на квартиру, где хранился предмет разбоя, лично пересчитал наживу. Их было по-прежнему сорок. Он позвонил по мобильному Перцу, который незамедлительно приехал. Перец, в отличие от Семенихина, во время «чистки» салона товар не пересчитывал, поэтому такое несоответствие в десять единиц он воспринял с известной долей недоверия. Менты по телику сообщают, что неизвестные завладели пятьюдесятью шубами, а Синий звонит ему с квартиры, где хранится добро, и сообщает, что шуб сорок.

Такую нестыковку Перец отнес за счет ловкости подельника, однако, обладая зоновскими понятиями о доказательствах, предъявлять другу «косяк» пока воздерживался.

Но в этот вечер Перец не выдержал. Глядя, как его друг поглаживает ласковый мех и воркует над ним, как голубь, Перец вдруг спросил:

– Синий, скажи правду: где десять тулупов?

Семенихин, ожидавший всего, но только не обвинений в крысятничестве, почувствовал, как в груди закипает гнев, а ноги подламываются от возмущения. Усевшись в одно из кресел с шубой в руках, он выдавил:

– Ты… считаешь, что я утаил от тебя те десять шуб, за которые мусора в «хрониках» трещат?

Перец тянул из банки пиво и прогуливался по комнате. Он собирался в этом деле ставить точку.

– Нет, Синий, я не буду возмущаться, если ты отдашь мне двадцать пять шуб, а себе возьмешь пятнадцать. Десять ведь у тебя уже есть?

– Да ты че?!! – взорвался Олежек. – Я когда-нибудь давал тебе повод заподозрить меня в блядстве?! Когда меня три месяца назад под окнами твоей хаты мусора брали с «весом», я даже слова о тебе не сказал! Ментам пояснил, что домом ошибся, а ведь мог показать на тебя. Десять шуб… Тебе в голову не приходит, что хозяева салона списали десять шкур для отчета перед своими основными хозяевами, а? Там сорок шуб было, а не пятьдесят! Я сам считал, Перец…

– Что же ты сразу мне не сказал? А сообщил лишь из этой квартиры, по мобиле? И почему не сказал, что едешь сюда без меня? Странно, правда?

– Что ты хочешь этим сказать, зараза?.. – едва слышно прошептал Семенихин. – Что я тебя обворовал?..

И Перец сорвался окончательно.

– Я хочу сказать, что ты, когда услышал по телевизору новости, очень быстро сообразил, как заработать больше, чем я. Ведь мы после делюги свалили в квартире шубы и смотались до утра? Кто их считал? Никто! А ты говоришь, что успел посчитать. Когда же, Синий? Как ты мог это сделать, если мы с тобой из хаты вышли вместе?

– Идиот! Я шубы пересчитал еще в салоне! – От несправедливого обвинения лицо Олежки пошло пятнами. – Мы вместе сидели. Как ты можешь мне такое предъявлять?! Мы же вместе жрали баланду и били в зоне «сук»! Да подавись ты этими шкурами… Ты, Перчина, сам шкура.

Встав с кресла, Синий с размаху врезал Перцу в челюсть. Это было настолько неожиданно, что тот выронил банку и смешно упал задом на пол. Из одной ноздри медленно выбежала широкая струйка крови.

Синий больше бить не собирался, считая, что инцидент исчерпан, и Перцу как правильному пацану нужно адекватно оценить реакцию друга на случившееся и не обижаться. Встряхнуться и понять, в конце концов, что он не прав. Однако у Перца был собственный сценарий окончания конфликта.

– Мило, – заметил он, не вставая с пола. – И ты думаешь, что я уверую в этот искренний гнев?

Кряхтя, он поднялся с пола и вытащил из-за пояса коротко обрезанное охотничье ружье.

– Ты что, спятил?! – отреагировал на появление оружия Семенихин. – Какая муха тебя укусила?!

Ночью из этой кастрированной двустволки был застрелен охранник, и Синий знал, что в одном из стволов есть как минимум еще один патрон с жаканом. Он помнил, что произошло с головой охранника, и поэтому сейчас, уже забыв о принципах и причине ссоры, всем телом подался назад.

– Слушай, Перец, если хочешь, забирай все эти шубы. Просто подумай о том, что скажут люди. Ты идешь с железом на корешка, не имея на то никаких обоснований.

Семенихин был абсолютно прав. Такое не прощается. Но Перец уже давно решил по-своему. Он решил это, едва услышал в новостях о количестве украденных шуб. В его кармане лежала доверенность на право управления «десяткой», поэтому сейчас другого исхода для Семенихина быть не могло. Стрелять в живого человека всегда трудно. Еще труднее стрелять в друга…

Выстрел прогремел. Перец, наблюдая, как его теперь уже бывший друг, хватая ртом воздух, сползал по чугунной батарее отопления, вдруг подумал о том, что этот выстрел могли услышать соседи. Снимаемая ими квартира на Выставочной была пуста, как школьный актовый зал в июле. Выстрел из обреза – не пистолетный хлопок. Он едва не разорвал уши даже самому стрелку. Что делать?..

На площадке хлопула дверь, и послышались удаляющиеся вниз шаги. Перец вспомнил, как Синий говорил ему о том, что в доме не работает ни один телефон. А если это кто-то из законопослушных граждан метнулся сообщать о перестрелке в мусарню?!

Шубы!!

Вот то, из-за чего, собственно, и умирал сейчас у батареи его бывший друг. Он был еще жив. Синему хотелось проклясть Перца, но он не мог вымолвить ни слова. Умирать было страшно, но еще страшнее было смотреть на то, как человек, ближе которого у Семенихина не было, даже не обращал внимания на него. Словно и не было этой огромной развороченной раны на правой стороне груди. Ночью они тоже старались не смотреть на то, как корчится в агонии охранник. А Перец собирал по всей квартире шубы и набивал, набивал, набивал ими сумки…

Глава 4

Антон подошел к двери и наклонился к замочной скважине. Втянув носом воздух, он почувствовал характерный запах сгоревшего пороха. Можно было ошибиться, но слова старика-ветерана ставили в размышлениях точку.

За дверью слышались шаги и торопливые движения. Словно кто-то таскал по дощатому полу тяжелые сумки и сносил их к входной двери. Струге прислушался. Работал один человек. А где же второй? Ах да… Этот запах…

Простояв под дверью еще несколько минут, Струге вдруг с ужасом подумал о том, что произойдет, если старик на самом деле побежал звонить в милицию. Братва в полосатом «УАЗе» прибудет на место уже через несколько минут.

– Вот черт… – пробормотал Антон и в растерянности стал осматривать дверь. Ничего особенного – коричневый, треснувший в нескольких местах материал указывал на то, что дверь деревянная и не является «задачей», которую обычно любил ставить перед органами правопорядка ныне покойный вор в законе Пастор. Одной из его любимых шуток была установка бронированной двери и маскировка ее под хлипкий лист фанеры, обшитый ватой и разорванным дерматином. Этакий кирпич, засунутый в резиновый мяч и оставленный посреди тротуара. Пастор-Овчаров постоянно переезжал, однако арсенал его шуток оставался неизменным. На памяти Струге было уже около десятка сотрудников СОБРа, которые после штурма квартир Овчарова доставлялись в больницу с тяжелейшими травмами ног.

Прислонившись спиной к косяку соседней квартиры, что была напротив, Антон обрушил на дверь всю тяжесть своих восьмидесяти килограммов веса. Дверь сухо треснула и отлетела в сторону. Путь вперед был свободен…

Свободен, если не брать в расчет тридцатилетнего, незнакомого судье мужика. Он стоял в конце короткого коридора и вынимал из-за пояса обрез.

– Тихо, тихо, родной… – протянул к нему руку Антон. – Не стреляй в папу. Если попадешь – меньше пожизненной «крытки» не дадут.

Увидев, что его слова дошли до сознания молодого человека, Струге на мгновение расслабился и потерял концентрацию.

«Кажется, – подумал судья, – контакт налаживается…»

Однако тут же ему пришлось закрывать голову от обреза. По всей видимости, после стрельбы стрелок не удосужился перезарядить обрез и теперь пользовался огнестрельным оружием как холодным. Проще – пытался забить своего противника «стволом», как муху. Отметив сей факт, Струге даже развеселился: противника, вооруженного мухобойкой, он не боялся.

– Что ж ты делаешь, варвар? – кряхтел он, уворачиваясь. – По живому-то человеку – да ружьем! Разве можно?

Улучив момент, он подсел, а когда выпрямлялся, ударил парня в голову. Несильно ударил, но тот покачнулся и слегка «поплыл». Однако, когда Струге, опустив руки, стал к нему подходить, противник сделал то, чего никак нельзя было ожидать от человека в состоянии нокдауна. Выждав, пока Струге подойдет к нему максимально близко, он ударил его ногой в колено и добавил сверху по затылку судьи. После этого молниеносно схватил один из баулов и крысой метнулся в образовавшийся свободный проход.

– Теряю квалификацию… – бормотал Антон, стоя на коленях и слушая, как по лестничным пролетам стучат каблуки Перца.

Перец. Это был он – Струге в этом уже не сомневался. Он лишь корил себя за то, что расслабился и дал возможность одному из друзей Семенихина убежать.

Поднявшись с пола и потирая ушибленный затылок, Струге быстро вошел в первую попавшуюся комнату. У батареи центрального отопления лежал Семенихин и смотрел на Антона уходящим взглядом.

– Что… вы… здесь… делаете? – пробормотал он в лицо присевшему возле него судье; из его рта пахло кровью и какой-то гнилью.

– Контролирую, как выполняется мой приговор. – Струге рванул Семенихина за ворот свитера. – Где дело, Олег?

– В «Женни» было дело…

– В каком Жене? Где уголовное дело? Не парь мне мозги, сынок! – Вынув из кармана телефон, Антон набрал «03».

– Я не хотел идти на это дело… – Синий виновато смотрел на судью и едва не плакал. – Перец попросил…

– Перец? А какое Перцу дело до дела Цебы? – Струге задавал вопросы раненому и параллельно отвечал на вопросы диспетчера «Скорой помощи».

Семенихин дернулся, его лицо исказила судорога.

– Холодно…

Струге знал, что это значит. Сидеть, опершись спиной на раскаленный радиатор, и уверять, что его знобит, может лишь человек, который находится в шаге от смерти.

– Дело, Олег! Где дело?!

Антон видел, как с глаз смертельно раненного Семенихина исчезает блеск, и они словно затягиваются какой-то синтетической прозрачной пленкой.

– Куда ты дел дело, черт тебя побери?! Отвечай!..

Но отвечать уже было некому. На руках судьи висел труп.

– Перец… – бормотал Антон, укладывая голову Семенихина на пол и закрывая ему глаза. – Он сказал: «Перец попросил». Вот ты и напросился…

Сумки!

Струге бросился в коридор и стал вытряхивать содержимое больших тяжелых баулов. Голубой, черный, золотистый мех, переливаясь миллионами искр, заиграл на полу убогого коридора.

– Вот что за «Женни»… – прошептал, задыхаясь от усердия, Струге. – Вот кто, оказывается, будучи оправданным, валит охрану и таскает в свою норку чужие норки!

Перерыв все сумки, он обнаружил целую охапку шуб.

– Да где же дело?!

Не в том ли бауле, который, убегая, Перец прихватил с собой?

Впору было отчаяться. Оставалась последняя надежда. Перец. До назначенного им же, Струге, первого процесса по делу Цебы оставалось две недели. Если он не сможет за этот срок отыскать папку, можно смело идти в кабинет к председателю облсуда Лукину, класть голову на плаху и признаваться в том, что он, Антон Павлович, эту многолетнюю схватку с Игорем Матвеевичем наконец-то проиграл. Вот порадуется старик!..

За окном послышался вой сирены. Антон, размышляя над ворохом шуб о своем будущем, совершенно позабыл о том, что к дому вызвана милиция, а он находится в квартире среди вороха шуб, взятых разбоем, сопряженным с убийством, а в соседней комнате лежит труп одного из преступников.

Лихорадочно соображая, на чем он мог оставить отпечатки рук, Струге оглянулся вокруг себя. Баулы были из числа тех, которыми торгуют на Терновском рынке вьетнамцы, – плетеная синтетическая мешковина. Оставить на них следы просто невозможно. Больше он ни к чему не прикасался. Но куда бежать? Куда можно убежать с четвертого этажа?

На пятый.

Антон обрадовался, когда увидел, что крышка люка, ведущего на чердак, не заперта на замок, а замотана алюминиевой проволокой. Но кто постарался замотать эту чертову проволоку на столько оборотов?!

Как бы то ни было, это был единственный способ избежать свидания с милицией.

– Это на четвертом этаже, – где-то внизу послышался знакомый Антону голос старика-ветерана. – Квартира направо!

Два последних оборота… Антон уже не чувствовал пальцев рук.

– А сколько раз стреляли? – Этот вопрос прозвучал уже между вторым и третьим этажами.

Если не успеть откинуть крышку люка сейчас, то потом вообще этого лучше не делать!

Сухо скрипнув заржавевшими петлями, люк откинулся внутрь, а в лицо Струге ударила волна затхлости, пыли и птичьего навоза. Антон занес свое крепкое тело наверх.

Крышка осторожно опустилась на старое место в тот момент, когда один из сержантов развернулся на лестничном пролете лицом к квартирам. Струге оказался проворнее на десятые доли секунды. Теперь Антону очень хотелось, чтобы этот сержант не обратил внимания на едва заметную пыль под лестницей люка и мокрые следы на ее арматурных ступенях.

Поднеся руку ко лбу, чтобы стереть пот, судья с изумлением понял, что сжимает в руке какой-то предмет. Перчатка?..

В его сжатой ладони была вязаная перчатка Перца, которую Антон в пылу борьбы нечаянно сорвал с руки разбойника. Так вот почему так долго распутывалась проволока на крышке люка! Он держал в руке перчатку.

Антон сунул ее в карман, согнулся в три погибели и двинулся к противоположному концу чердака. Там был люк, через который можно проникнуть в первый подъезд. Если он заперт более надежно, чем тот, который только что спас Антона, тогда… Тогда придется «зачалиться» здесь, с голубями, до вечера. Пока приедет прокуратура, пока будут выполнены все следственные мероприятия, пока опера совершат обход дома…

Пока наконец приедет «труповозка». И еще в течение часа после этого все равно нельзя высовывать с чердака даже кончика носа!

День для федерального судьи заканчивался просто замечательно. С утра из его кабинета похитили уголовное дело. Чуть позже он прокатился на ассенизаторской машине, а потом стал свидетелем убийства и нашел товар, взятый разбоем из мехового салона. Затем весь провонял дерьмом. Где это его так угораздило? Ах да… Он лазил по чердакам, спасаясь от милиции.

А сейчас он выходил из первого подъезда, гордо подняв голову и беспечно засунув руки в карманы.

Кажется, не заметили…

Обычный день рядового российского судьи подходил к своему концу.


Всю ночь Антон провел в мучениях. Надежда на то, что украденное Семенихиным дело можно будет отыскать по горячим следам, не оправдалась. Перец теперь наверняка знает о важности этого дела. У них с Семенихиным было много времени для того, чтобы обсудить план обмена его на твердую валюту. Если бы дело сам выкрал Цеба, отпущенный под подписку о невыезде, можно было не сомневаться, что пепел протоколов допросов, экспертиз, заключений и осмотров уже давно развеян с моста над Терновкой. Однако дело увел очень жадный человек, наркоман со стажем и просто нехороший человек. Вряд ли Семенихин сделал это исключительно из альтруистических побуждений, горя желанием спасти «братка»-соседа от неминуемой каторги. Это не тот тип людей. Семенихин крадет для того, чтобы продать и нажить денег. Наверняка к этому же типу относится и Перец. Лишившись в одночасье шуб и имея на руках одно лишь дело Цебы, он предпримет все усилия, чтобы получить компенсацию за нанесенный себе материальный ущерб.

Но когда и как он будет это делать? Семенихин не успел сказать даже фамилию Перца.

А это означает, что за сегодняшний день Антон не приблизился к своему спасению ни на шаг.

Жена Антона, Саша, поняв, что муж чем-то удручен, не стала его мучить расспросами. И в этом была права. Вряд ли Струге сейчас хотелось объяснять любимому человеку свое нынешнее положение. Придет час, когда он это сделает.

Утром он поднялся с постели в таком состоянии, как будто провел ночь в разухабистом запое. Путь на службу оказался самым долгим за всю его карьеру. Антону показалось, что он прибыл на службу лишь к обеду.

Но время до обеда растянется для него на неделю. А первым же испытанием будет вызов Николаева к себе.

– Виктор Аркадьевич велел передать вам, – сказала Алиса, едва Струге вошел в кабинет, – чтобы вы зашли к нему.

– Спасибо. – Антон разделся и направился по коридору.

Причина вызова оказалась ясна, едва он пересек порог кабинета председателя. У него вновь сидел господин Балыбин Вольдемар Андреевич. Если бы вчера он не вышел из кабинета перед Струге, Антон подумал бы, что он вообще отсюда не выходил. Шикарный костюм от Бриони Вольдемар Андреевич сменил на не менее шикарный от Рико Понти, а мокасины рыжие – на мокасины черные. Неизменной оставалась лишь заколка-»мигалка» чуть пониже узла галстука.

– Доброе утро, Антон Павлович! – приветствовал Струге Николаев. – Что-то вы плохо выглядите. Нагрузка, я понимаю…

Последняя фраза была явно лишней. Не нужно говорить о том, что известно каждому судье. Скорее, это было сказано для Балыбина. Ему-то явно не известно, какая у судей нагрузка. Впрочем, зачем ему это знать? Ему наплевать на это. Его сейчас интересует одно-единственное дело.

– Антон Палыч, дайте сигнал Алисе – пусть она принесет дело… – попросил Николаев.

– Зачем я буду давать Алисе сигнал? – посуровел Антон.

– Нам нужно полистать дело, оценить. Ну, Антон Палыч, не будьте ханжой.

Струге сел без приглашения за стол и тяжелым взглядом окинул президента филиала.

– Значит, так. Никаких сигналов я никому давать не стану. И никакие дела мы тут листать не будем. Это так не делается, Виктор Аркадьевич. При всем уважении к Вольдемару… Андреевичу, да?

– Да, Андреевичу, – подтвердил Балыбин.

– Так вот. При всем уважении к Андреевичу, никаких дел в его присутствии я листать не буду. И тем более подвергать их оценке. Но готов ответить на вопросы, на которые сочту нужным дать ответ. – Оценивая эффект, который произвела его тирада, Струге добавил: – И еще… Я не ханжа, Виктор Аркадьевич, не нужно так. А то я ведь могу и на вопросы не ответить.

Николаев очень хорошо понимал, что в своей фамильярности и мнимом панибратстве слегка перегнул палку. Лукин предупреждал, когда освящал приход Николаева к должности председателя Центрального суда:

– Не шути с этим парнем. Он тебе и без твоих шуток дел наделает. Не утрешься. Нужно сообща, Виктор Аркадьевич, сообща. Понял?

Николаев хорошо понял. И нынче, балансируя между Лукиным и Струге, иногда ошибался. Особенно обидным было то, что он видел – Струге все понимает.

– Ладно, – быстро согласился он. – Присутствие дела тут необязательно. Рядом с нами судья, знающий его как содержимое своего паспорта.

– Я вот, например, – заметил Балыбин, – ни одной цифры из своего паспорта не помню. Вчера Антон Павлович дело не читал, откуда же он может знать его сейчас?

После этих слов Струге с огромным трудом подавил в себе желание встать, взять этого кабана за кучерявый затылок и лобовой костью президента филиала сломать николаевскую столешницу. Этот фраер будет здесь юродствовать и определять правила поведения судьи? Встать или не встать?..

«Не встану», – усмехнувшись, решил Антон. Вместо этого он улыбнулся.

– Ну зачем вы так? Конечно, дело прочитано, раз за него просят уважаемые люди.

Балыбин, который не отрывал от Струге глаз, прекрасно понимал, что судьишка издевается. Когда Лукин выступил одной из подпорок при выдвижении его на пост президента филиала, он дал Струге очень короткую характеристику:

– Мутный тип. Держи, Вольдемар, ухо востро. Едва он уловит в тебе хоть слово лажи, тут же укусит. Понял?

Вольдемар Балыбин понял, что Струге укусит. А как держать с ним ухо востро – уяснил не совсем четко. И сейчас, рассматривая на лице судьи резиновую ухмылку, Балыбин понимал, что с его стороны совершен прокол и теперь следует ждать укуса.

– Так что, – между тем продолжал Антон Павлович, – спрашивайте. Обещаю, что над ответами долго думать не буду.

Николаев замялся, а президент филиала поморщился и поправил галстук. Струге подумал о том, что сейчас говорить. Все, что ему известно из толстого уголовного дела, это то, что обвиняемый – Цеба Артур Алексеевич. А еще то, что он является племянником президента фонда. Все.

«Эх, знать бы хоть, кто потерпевший! Да кто остальные участники, где дело было и размер ущерба…»

Антон спокойно улыбался и смотрел то на Николаева, то на Балыбина. То, что сейчас происходило в кабинете, по своим признакам полностью относилось к беззаконию. Двое судей это понимали очень хорошо, Балыбин же даже не догадывался. Ему казалось, что двое недоумков валяют ваньку, набивают себе цену, чтобы подороже продать свои дешевые шкуры. Сделав такой вывод, он спросил:

– Что реально угрожает Артуру?

Струге не думал и секунды.

– Разбой – преступление дерзкое, относится к категории тяжких; в среде уголовников вызывает невольное уважение к лицу, его совершившему. Так что издевательства со стороны сокамерников Артуру Цебе не угрожают. Теперь – что касается закона. Поскольку в разбое участвовала группа лиц по предварительному сговору, то Уголовным кодексом это квалифицируется как третья часть данной статьи. От восьми до пятнадцати с конфискацией имущества.

Антон, переводя дух, молил о том, чтобы в утерянном деле следователь предъявил всем участникам преступления именно то, что он сейчас выдал.

– Да какое тяжкое! – возмутился Балыбин. – Артур вообще в самом разбое не участвовал! Он на стреме стоял!

– На чем, простите, стоял? – уточнил Антон Павлович.

– На стреме!

– На чем? – снова спросил Струге.

– На шухере, – перевел на более понятный язык Вольдемар Андреевич.

– И что он делал?

Балыбин был взбешен.

– Понимаете, уважаемый судья, Артур стоял и следил за обстановкой. В случае опасности, он должен был подать сигнал, чтобы его друзья не попали в руки милиции. Теперь понятно?

– Теперь понятно. – Антон мотнул головой и откинулся на спинку стула. – Не понятно другое. По-вашему, это называется «не участвовал в разбое»?

– Он не грабил! – Вольдемар Андреевич налег своей мягкой грудью на стол. – Не пытал хозяйку квартиры утюгом и не вынимал из шифоньера эти чертовы пятнадцать тысяч долларов! Он просто стоял у входной двери внутри квартиры и даже не знал, что в ней творится!

Струге шумно выдохнул воздух.

– Знаете, Вольдемар Андреевич, вы сейчас рассуждаете, как наш инспектор по делам несовершеннолетних Федя Зубарев. Он ловит на улице стайку малолеток, приводит в отдел и задает один и тот же вопрос: «Что такое сборник карт?» Тех, кто ответит «атлас», он отпускает, а тех, кто скажет «колода», начинает склонять к даче показаний по неочевидным преступлениям. Вы позвольте уж мне, как судье, определять степень вины каждого из героев! И еще одна просьба. Займитесь своим делом и не пытайтесь оказать давление на суд. Не надо, ладно?..

– Я не пытаюсь оказать давление. – Было видно, что Балыбин слегка струхнул и сравнение с Федей Зубаревым ему не понравилось. – Я хочу лишь объяснить вам, что Артур даже руки на эту Григорян не поднял…

«Так, еще пара прокачек, и «белых пятен» в этом деле станет еще меньше…»

– А кто же, по-вашему, пытал хозяйку квартиры? Домовой? Или опоздавший на поезд в Лапландию Санта-Клаус?

– В деле ведь, блин, все есть! – прошипел, как гюрза, Балыбин. – Смуглов, который сейчас под подпиской, обыскивал квартиру; Перченков, который сейчас в бегах, жег утюгом эту… Григорян! А Артур, который не прикоснулся ни к деньгам, ни к утюгу, ни к Григорян, третий месяц парится в следственном изоляторе!! За что?!

– А вы не понимаете? – Антон насупился. – Странно, что гражданин, занимающий столь высокий пост, не видит в действиях человека состава преступления только потому, что человек является его родственником. Артур Цеба, Смуглов и Перченков составили план операции, по которому и действовали в отношении потерпевшей Григорян. Такое поведение квалифицируется как преступный сговор группой лиц. Это все четко и ясно прописано в деле. Обсуждать такие моменты более конкретно вне процесса я не имею права, Виктор Аркадьевич это знает. Но все же скажу, что я согласен со следователем, расследовавшим это дело. Как я убедился, преступление он квалифицировал правильно, виновность каждого определил четко.

– Вольдемар Андреевич хотел бы спросить, – словно переводчик, тактично вмешался председатель, – нельзя ли до суда изменить меру пресечения для Артура Цебы?

«Ай, молодца! – восхитился ловкостью Николаева Струге. – Знает ведь, что такие «кабинетные» просьбы я выполнять не стану, но все равно спрашивает! Молодец. Он хочет, чтобы я отказал. Чтобы именно я это сделал, а не он бы объяснял Балыбину, кем и каким образом подаются подобные ходатайства. Ладно, раз мне сделан пас, я его отыграю…»

– Я думал, у вас есть сильный адвокат, Вольдемар Андреевич. А у вас его нет. Наверное, поэтому Цеба в СИЗО, а Смуглов – под подпиской.

– Бред какой-то. – Лицо Балыбина пошло бордовыми пятнами. Он явно не рассчитывал на такой поворот в разговоре. – Я так понимаю, что говорить нам больше не о чем?

– Ну почему же?! – встрепенулся Николаев. – Наша беседа продолжается, Вольдемар Андреевич! Мы все прекрасно поняли, дело идет своим чередом. Главное – сохранять спокойствие. Антон Павлович – сильный судья и он сделает правильный вывод из нашего разговора. Правда, Антон Павлович?

– Воистину – так, Виктор Аркадьевич. У меня только один вопрос к Вольдемару Андреевичу. – Струге повернулся к готовому встать и уйти Балыбину и сделал кислую мину. – Неужели вы до сих пор не смогли сходить к Григорян, чтобы возместить моральный и материальный ущерб, а также попытаться уговорить ее сделать заявление, что она не имеет претензий?

Балыбин завертел головой, как филин.

– Так пытались же, – с надеждой в голосе произнес он. – И она согласна.

– Ну, уже кое-что. – Струге надулся, стараясь быть похожим на индюка. – А вы куда к ней ездили? На улицу Свердлова, где мать ее живет?

– Я понятия не имею, где ее мать живет, – удивился президент филиала. – Она дома постоянно живет. На Сакко и Ванцетти…

– А, на Сакко и Ванцетти! – Струге покачал головой. – В месте регистрации…

– Да нет, – уже спокойно возразил Балыбин. – Она зарегистрирована на Садовой. А на Сакко и Ванцетти она квартиру снимает. У нее с мужем рамсы какие-то…

Николаев забеспокоился. Он завертел головой, и Антон понял, что в его, Струге, проколе председатель пытается уловить какую-то причинно-следственную связь.

– Я могу быть свободен, Виктор Аркадьевич? – Струге поспешил встать. – У меня процесс через полчаса.

Конечно, Николаев был не против, но ему было непонятно, как такой грамотный судья, как Струге, мог дважды подряд ошибиться.

Антон вошел в кабинет, снял трубку и набрал номер телефона своего друга детства, Вадима Пащенко. Несмотря на то что тот трудился прокурором в Терновской транспортной прокуратуре, их отношения продолжали оставаться дружескими, хотя государство не очень поощряет подобные межведомственные связи. Их детство прошло в одном дворе, они вместе учились на юрфаке местного института и тянули лямку следователей в уже упомянутой транспортной прокуратуре; вместе ходили на футбол, болея за терновский «Океан», который уже двадцать лет подряд не мог выйти в первую лигу, играли сами в дворовых командах на первенство города, пили на трибунах пиво и помогали друг другу, чем могли.

Кажется, для Антона опять наступил момент, когда стоило позвонить прокурору. Суть просьбы была такова, что нужно было звонить именно старому другу, хотя звонок, скажем, в УБОП – знакомому начальнику отдела Александру Земцову мог принести более качественные результаты. Но только обращение к Пащенко могло остаться незамеченным для всех остальных. А этот довод перевешивал все остальные.

Узнать все о Смуглове, Перченкове и Цебе, чье дело передано для рассмотрения в Центральный суд. Теперь – второе. Кто такой Перец?

– Да, Вадим… – вздохнул Антон Павлович, повторяя свою просьбу. – Перец. И это все, что я знаю о фигуранте. Попробуй провести его через связь с неким Семенихиным…

Ниточка, которая связывала уголовное дело с Цебой, оборвалась сразу после смерти Семенихина. Труп Олега Александровича Семенихина обнаружен сегодня в снимаемой им квартире. Вот почему нужно было срочно отыскивать другой путь для поиска дела.

– У меня тут с делами, Вадим, полный перец…

Пащенко попросил два часа.

Значит, целых два часа не имело смысла сниматься с места. Антон успел провести запланированный процесс и собирался уже сесть в следующий, как Алиса пригласила его к телефону, сказав, что звонит «какой-то Пащенко».

Он обещал позвонить через два часа, а позвонил через полтора.

– Ручку с карандашом приготовил? Можешь отложить, они тебе не потребуются. Перец, проходящий в связи с Семенихиным Олегом Александровичем, это Перченков Виктор Владимирович, семьдесят восьмого года рождения. Ранее судим с отбыванием наказания в колонии общего режима за хранение наркотиков. Наркоман. В настоящее время находится в федеральном розыске за разбой за следственным отделом Центрального РОВД. Двое соучастников задержаны, в отношении него дело выделено в отдельное производство. Само же дело передано в Центральный районный суд и находится на рассмотрении у федерального судьи Струге А.П. Не хочешь встретиться, Антон?..

Глава 5

В руке судьи хрустнул карандаш.

Вопреки совету Пащенко он стал записывать каждое его слово. Но едва грифель вывел на листе бумаги фамилию «Перченков», Струге перестал писать. Еще полтора часа назад он сгорал от нетерпения, ожидая звонка от прокурора, чтобы потом помчаться в указанном направлении. Он дождался звонка, только теперь спешить было некуда.

Перченкову не имеет смысла закручивать тонкую комбинацию по продаже Цебе дела. Это его дело – Перченкова. Того самого Перченкова, который проходил по одному с Цебой делу о разбое. И это как раз тот случай, когда дело сжигается, рвется сразу же, едва попадает в руки.

– …Я не слышу ответа, Антон.

Услышав в трубке голос, Струге понял, что сидит, откинувшись на спинку и держит трубку в откинутой в сторону руке.

– Что ты говоришь?

– Я спросил: ты встретиться не желаешь?

«Теперь можно делать все, что угодно, – думал Струге. – Можно встречаться, можно не встречаться. Можно рассматривать дела, не заботясь о качестве работы. Теперь можно не думать о том, что тебя вытянут на ковер квалификационной коллегии судей и начнут пытать: а почему у вас, Струге, так много отмененных приговоров? А почему на вас так много жалоб? А почему вы иногда опаздываете на работу? Почему играете в футбол и не блюдете честь судьи?

Можно улыбаться и махать рукой. На все эти вопросы можно не отвечать по одной простой причине – его вышибут из суда гораздо раньше.

– В кафе, – сказал Антон. – В восемнадцать часов. Я угощаю.

Теперь даже поздно проситься в добровольную отставку. Известие об утере уголовного дела застанет всех в самом начале этого бюрократического процесса. Да и не стал бы Антон затевать эту жалкую игру.

Олежка Семенихин, милейший человек, уходя из кабинета даровавшего ему свободу судьи, захватил с собой уголовное дело по факту обвинения своего зоновского корешка. И не было в этой светлой голове даже мысли о том, чтобы превратить это дело в денежные купюры. Он просто спасал лагерного друга от «ходки» на «строгач». Случилось чудо – друг спас жизнь друга.

А Витя Перченков, тоже милейший человек, разрядил в своего спасителя охотничий обрез. Как все загадочно в этом мире, как необъяснимо… Самым же необъяснимым будет то, что за все эти проделки казнить будут Струге, который законно оправдал Семенихина. А ничего бы этого не было, если бы Антон Павлович поддался уговорам оперов из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Они ведь говорили тебе, Струге: садить его, гада, нужно! Город еще хлебнет горя с этим подонком!

И что сделал честный судья Струге? А ничего особенного. На основании положений ныне действующего законодательства, он признал доказательства, собранные милицией в отношении гражданина Семенихина, недостаточными. Так Синий оказался на свободе, а теперь появится причина для возбуждения уголовного дела в отношении самого Струге.


– А с чего ты взял, что Семенихин отдал дело Перченкову?

Пащенко – как всегда спокойный и рассудительный – терпеливо дожидался, пока в бокале осядет пена.

Рассказав прокурору о своих напастях, Струге почувствовал, что предполагаемого облегчения так и не наступило. Этот вопрос Пащенко он отнес к разряду бестолково-успокоительных, которые задаются лишь для того, чтобы зародить в собеседнике необоснованную надежду. «У него рак? Какой кошмар! Ничего, все будет нормально». При этом всем хорошо известно, что ничего нормального произойти не может, ибо ЮНЕСКО, которое обещало выстроить памятник из чистого золота тому, кто найдет лекарство от рака, его до сих пор не выстроило. Хотя золота – хоть завались. Так же и здесь. «Твое дело у одного из основных обвиняемых? Ерунда – он его носит с собой и собирается вернуть в суд».

– А почему, собственно, Семенихин, который доверяет напарнику настолько, что вместе с ним идет на убийство и разбой, не будет отдавать ему уголовное дело? – вопросом на вопрос ответил Струге.

– Но почему тогда Перченков стрелял кабаньей картечью в своего друга? Так оригинально поблагодарил за оказанную услугу?

Пащенко дождался своей минуты и припал к бокалу. Пиво в этом кафе он ценил. Осушив сосуд наполовину, он поставил его на салфетку.

– Тогда давай считать, судья, – сказал он, шаря в карманах. – В томе любого дела двести пятьдесят листов. Ты пошел по следу так быстро, что возможности для уничтожения такого количества бумаги у Перченкова практически не было. – Найдя сигареты, он на секунду задумался. – Даже теоретически. Это, во-первых. Во-вторых, Семенихин мог не отдать ему дело сразу. Поскольку мы знаем, чем закончился их последний разговор, ясно, что не такая уж дружная это была компания. А раз так, то почему нельзя предположить, что Синий шантажировал Перца? А? Если даже дело все-таки попало в руки последнего, то у него даже сейчас нет времени на уничтожение бумаг. Из двух квартир ты его уже выдавил. Значит, он остался практически на улице. Жечь дело в подворотне? Представляешь, сидит перед костром чувак, отрывает лист за листом и кидает в огонь… «Здравствуйте, вы что тут делаете?» – «Да так, ничего – уголовное дело жгу. И еще, если вам интересно, я в федеральном розыске».

– Что-то я не въезжаю, брат, – признался Антон. – К чему ты клонишь?

– Я не клоню, а заявляю. Со всею ответственностью, Струге. Это тебе кажется, что толстое уголовное дело очень просто уничтожить. Раз – и его нет. А Перцу его нужно именно у-нич-то-жить! Без следа. Чтобы ни строчки не осталось. Эту работу никому не поручишь, иначе потом остаток жизни будешь мучиться вопросом, хорошо ли уничтожено дело. А Перцу сейчас это просто некогда делать. И негде. Ему даже податься на машине Семенихина некуда. Он на территории Тернова вне закона. Дело спрятано, я уверен в этом. И Перченков будет ждать того часа, когда появится возможность спокойно сесть и похерить трехмесячный труд милицейского следователя. Хотя…

Антон поднял на Пащенко молниеносный взгляд.

– Что?

– Хотя эти рассуждения верны, если Семенихин все-таки успел передать подельнику папку. В противном случае, шансы найти ее равны один к миллиону.

Струге и сам все понимал. Пока есть направление работы, нужно пользоваться отведенным для этого минимумом временем. Теоретически это – две недели. На практике же Перченков мог остановить ход секундомера в любое мгновение.

– И потом, Антон, есть еще одна причина, которая не позволит Перцу мгновенно сжечь дело. Показания.

– Не понял. – А вот этого Струге действительно не понимал. – Какие показания?

Вадим допил пиво до конца и подал знак бармену. Это кафе было «своим», то есть каждый, кто в нем находился – от хозяина до посетителя, – знал возможности друг друга. Можно было не сомневаться, что через минуту перед двоими мужиками в штатском вновь появятся наполненные бокалы и чистые пепельницы.

– А ты бы не хотел, находясь в розыске, хотя бы одним глазком взглянуть на протоколы допроса и выяснить, кто тебя на самом деле сдал? Перец в бегах, а это означает, что основная часть следствия прошла без его участия. Если верить моей информации, на момент задержания преступников в квартире потерпевшей находилось лишь двое злоумышленников. Перченков успел улизнуть в момент облавы. Кто же сдал? Кто самое слабое звено в команде? Гражданину Перченкову – с его восемью классами образования – понадобится минимум пять дней, чтобы тщательно ознакомиться с делом и найти в нем ответы на свои вопросы. Понял? Время у тебя есть, но его так мало, что даже естественные надобности лучше на ходу справлять. Так что допивай и пошли отсюда к чертовой матери…


В квартире Пащенко ничего не менялось уже добрый десяток лет. Отсутствие женщины виделось в каждом штрихе убранства этого двухкомнатного жилища. Вадим жил один уже пять лет.

Антон по привычке – как у себя дома – снял ботинки, накинул на один из крючков «прихожей» дубленку и прошел в зал. Дальше он мог действовать с закрытыми глазами. Дойти до бара в мебельной стенке, плеснуть себе в стакан содержимого на выбор, щелкнуть кнопкой на пульте, который валялся рядом с диваном, и развалиться в кресле.

Пащенко пошел в ванную. Вытирая лицо махровым полотенцем с изображением облезшей от застиранности Мэрилин Монро, он появился на пороге комнаты.

– Куда идет мужик, когда все его явки провалены? – спросил он.

– На явки своих друзей. – «Миллер» в баре Пащенко, оказывается, был гораздо лучше «Миллера» в кафе.

– А если явки друзей провалены одновременно с его явками? – настаивал Вадим. – Вспомни: на Малой ты кислород перекрыл, на Выставочной – тоже. Если бы у Семенихина с Перцем были надежные адреса, им незачем было бы снимать на Выставочной квартиру.

– Ну и к чему ты меня подводишь? Что мои дела даже хуже, чем они есть на самом деле? – Струге слегка разнервничался. – Я и без тебя знаю, что у меня две дороги: либо я веду Перченкова к дереву, под которым он зарыл дело, либо Николаев под аплодисменты Лукина ведет меня в прокуратуру!

– Не горячись. – Полотенце Пащенко изобразило в своем полете параболу и, подчиняясь законам гравитации, шлепнулось на открытую форточку. – Пусть просохнет. А тебе, Струге, я вот что скажу. Если у мужика перекрыты все каналы для свободного перемещения, он начинает искать спасения у баб! Он сейчас у женщины, Струге. У бывшей или настоящей. Хуже – если у будущей. Профессионал бы сделал именно так – быстренько познакомился с девкой, на связь с которой никто не сможет указать. Но так сделает профессионал. А Перченков профи?

– Не знаю, – нахмурился Струге. – Профи не станет дубасить свидетеля «мокрухи» обрезом по голове.

– Значит, нужно искать у бывших или настоящих.

По ходу разговора Антон стал замечать, что прокурор мало-помалу приводит свой внешний вид в состояние походного. Рубашка, галстук и костюм сменились на спортивную майку, свитер и джинсы.

– Ты куда это собираешься?

– Ты говорил, что наркоманов с Малой выгреб Марков? Так поехали! Думаю, вся братва еще там. Их слишком много, чтобы опера смогли с ними разобраться очень быстро. К ним ко всем нужно подобрать ключик… – Пащенко вынул из шкафа теплую спортивную куртку и прошел в коридор.

– Какой ключик?

– Разводной, Струге. Разводной!


Все активисты партии любителей героина действительно сидели и страдали в дежурном помещении Центрального РОВД. Судя по их сумрачным лицам, было нетрудно догадаться, что время кайфа миновало и наступила пора неприятностей в организме. Самое отвратительное еще не случилось, хотя один из компании уже проявлял все признаки жесточайшей ломки. Его лицо было расцарапано.

– Видишь красномордого? – Струге толкнул локтем Пащенко. – Это его я в чувство приводил.

– Чем, наждачкой? – поинтересовался Вадим и шагнул в помещение дежурной части. – Здравствуй, брат Марков! Как жисть мусорская? Только не нужно так бледнеть. Я по личному…

Из всей группы задержанных Струге и прокурор выбрали двоих. Обладателя толстовки с оленем – как человека, уже проявившего себя толковым собеседником, и двадцатилетнюю девчушку со спутанными волосами. Ту самую, что предлагала Струге прилечь рядом.

Поскольку этические соображения в данном случае были неуместны, первым, кто оказался в освобожденном от оперативников кабинете, был красавец с распухшим ухом.

– И где это ты, милок, так сильно ударился? – осведомился Пащенко, кося взгляд в сторону Струге.

«Милок» молча прошел и остановился посередине кабинета. Перед столом стоял стул, но сесть на него означало – сделать вызов. Менее всего хотелось сейчас ему спровоцировать двоих взрослых дядь на превентивные меры. Стоять, однако, тоже было невмоготу.

– Можно я присяду?

– С каких щей? – удивился Пащенко. – Ты что, в мэрии на приеме? Ты, безусловно, присядешь. Но не здесь и не сейчас.

Появившуюся муть в глазах наркомана оба дяди расценили как гнев, перемешанный с безнадегой. Именно в таком состоянии змея жалит человека, а загнанный в угол кролик бросается на удава.

– Ты маску-то такую не надевай, не надо, – посоветовал прокурор. – А то я из тебя упертость враз вышибу. И руки по швам развесь. Убери, говорю, из-за спины. Что ты там придерживаешь, наркуша? Перегной, что ли, лезет?

Наркоман послушно, хотя и с очевидной неохотой, повесил немощные руки вдоль туловища.

– С кем из девок Перец общается? – Ответа Струге пришлось ждать довольно долго. Он встал и сделал шаг навстречу задержанному. – Серу из ушей выбить?

– А я почем знаю, с кем он сейчас общается?! – взвизгнул перепуганный обладатель «оленьего» свитера.

– А ты всех называй, по очереди! – Струге подошел вплотную и говорил ему прямо в лицо. – А мы запишем!

– Да какие ему сейчас девки?! Он уже два месяца, как свой член без рук поднять не может?

– Что так? – опешил Струге, представивший весь масштаб трагедии Перца.

– С ним в январе овердоза приключилась… Он забросил отраву, а тут что-то переволновался… Короче, вмазался, а после на бабу полез.

– И никак? – посочувствовал Пащенко. – Да что же это такое?! Такой пацан правильный… И за что ему такая кара? Значит, как залез, так и слез?

– Да, – вымолвил слегка успокоившийся наркоман. – И вот уже три месяца, как…

– Ай, беда… – покачал головой прокурор. – Я где-то читал, что такое случается с теми, кто пережил сексуальное насилие. Ты за Перцем ничего подобного не наблюдал? Может, на какой из ваших гулянок к нему сзади кто-нибудь пристроился?

– Вы скажете тоже… – возмутился наркоман. – Перец – уважаемый пацан. Все лучшие телки в городе – его.

– То-то я никак подходящую найти не могу! – воскликнул Пащенко. – Они, оказывается, все на конце у Перца! И почему это лучшие меня не замечают, а слюнявому импотенту Перченкову на впалую грудь бросаются? Что-то ты гонишь, олень северный…

– Он у врачей был, так те уверили, что с этим… ну…

– С членом, – подсказал Пащенко.

– Да! – обрадовался наркоман. – С ним все нормально будет. Нужно подождать пару месяцев – и все образуется. Кажется, он говорил, что у него на поправку пошло. Теперь снова все лучшие бабы в городе – его… – «Северный олень» помялся на подгибающихся ногах и слепил на бледном лице гримасу. – Что я с вами, спорить буду?..

– Ну назови хоть одну! – Кажется, в этом бестолковом споре Пащенко уступать не собирался. Было даже странно смотреть на то, как его завел какой-то слабовольный юнец.

– Анюта Повелкова! Что, не крутая телка? – По-наркомански шагнув вперед, «олень» боднул воздух перед Пащенко.

– Это та шлюха, что ли?! С Шевченковского жилмассива?! Это она-то крутая? – Прокурор подошел к форточке и плюнул сквозь решетку.

– С какого Шевченковского?! – «Олень» продолжал бодаться. – Она директор продовольственного рынка города! Ни фига себе – шлюха…

– Ну ладно, – согласился Пащенко. – А еще кто? С кем случайностей не бывает? Случается, что и старуха венчается…

– Двадцать восемь – это старуха? А больше у Перца за последнее время я баб не видел.

Струге поморщился и повернулся к Пащенко. «Маловато для широкомасштабных поисков», – прочитал в его взгляде Вадим. «С паршивой овцы хоть шерсти клок, – ответил он Антону. – Курочка – по зернышку».

– Директора рынка посадили же в прошлом году, – сказал прокурор. – Прямо из квартиры на улице Ленина взяли и – на тюрьму.

– Не знаю, кого там взяли, только Анютка до сих пор там работает. Правда, у нее проблемы большие.

– Правда? Наверное, из-за Перца. Нет?

– Не, Перченков тут ни при делах. Она лаве назанимала по кругу – что-то около двухсот штук «зеленых», чтобы за кредит в банке рассчитаться, – да пролетела. Ее братва сейчас по всему городу ищет. Кто первый найдет, тот и вернет свои деньги. Ну и, конечно, пощипают ее чуть-чуть. Поэтому она с Тихвинской съехала и хату на Гоголя купила.

– Ну-ка, давай, старичок, адресок вспомним. Тебе ведь домой уже пора? Нет?

– Конечно! Дом пять, квартира восемь.

– Давай-ка, Антон, следующего анкетируемого…


– Я кормящая мать!! Мне к пяти нужно быть дома! Хотите, чтобы младенец с голодухи загнулся?! Или у меня стоматит начался?! Или от ваших унижений молоко пропало?!

Если это слушать, но не видеть автора проклятий, сложится впечатление, что подонки-гестаповцы мучают радистку Кэт. Если же видеть изображение, но не слышать текста, то перед взором предстанет пациентка психиатрической лечебницы. Очень трудно представить законченную проститутку-наркоманку в роли матери. И уж совсем проблематично уверовать в то, что это создание, которое еще утром на глазах Струге мочилось прямо под себя на вонючий матрас, является матерью кормящей. Если что-то и можно было выдавить из этого бесполого существа, то только не молоко.

– Сядь, сядь, кормилица, – поморщился Вадим. – И не надо нервничать, а то действительно что-нибудь пропадет. Посмотри, Антон, она уже все руки себе расцарапала. Как ты дитя держать будешь? Ты сама еще соска, прости господи… Один вопрос. Получаю на него ответ – ходатайствую перед операми, чтобы тебя оформили в ИВС первой.

– Меня, мать кормящую?!! Суки, мусора хреновы!

– Не пронимает, – признался Струге. – Нас с приятелем это не пронимает.

– Вам хоть в глаза ссы, все равно бесполезно! – визжала в ломке наркоманка. – Вот, гады, уже на оскорбления не реагируют!!

Пащенко подошел к ней, брезгливо взял за ухо и силой усадил на стул.

– Перец сказал, что ты у Анютки Повелковой деньги украла. Нет? На рынке дело было…

– Что?! – Несмотря на тиски, сжимающие ухо, она рванула голову, рискуя сломать хрящ. – Эта сука третий месяц от братвы кроется, как Леся Украинка от Деникина, а я у нее деньги украла?! Я у этой гонщицы за чужими членами деньги украла?!! У этой воровки?!

– Понятно… – Вадим достал платок и вытер пальцы. – Они с Анютой никак не могут угнаться за увядшим достоинством Перченкова. Лидер постоянно меняется. Однако «олень» нас не обманул. Слушай, Антон, Перец на самом деле тот мужчина, на которого стоит посмотреть? Ну, если дистрофию большого пальца в расчет не брать?

Дойдя до двери, он крикнул в коридор:

– Марков, друг, пусть твои орлы эту мать-героиню первой оформят!

Струге развел руками:

– Как и обещал. Он всегда держит слово.

– Это кого же я сейчас сдала, а? – Пытаясь вырваться из рук молоденького сержанта, наркоманка в недоумении вращала желтыми белками. – На что вы, суки поганые, меня раскрутили?

– В «хате» осенит, – отрезал сержант и выволок «кормящую мать» из кабинета.

– Антон, тебе пока чудовищно везет. Шерше ля фам, брат. Я сейчас позвоню в прокуратуру – мне водитель под отдел машину подгонит. А ты сообщи жене, что задержишься.

Иногда в своей трогательной заботе о чужой семье Пащенко был просто нелеп.

Глава 6

«Волга» Пащенко прижалась к стене дома на улице Гоголя ровно в половине девятого вечера. Во дворе прогуливались две мамы с одинаковыми колясками и неторопливо переговаривались между собой. На лавочке у первого подъезда расположилась стайка подростков.

– Даже не представляю, как можно попасть к ней в квартиру, – сознался Пащенко. – Если она прячется от всех бандитов города Тернова за неотданные в срок деньги, то вряд ли откроет дверь. Тут хоть милицией представляйся, хоть прокуратурой. Ты не заметил, свет-то хоть в квартире у нее горит?

– Свет горит, – вздохнул Антон. – Знаешь, Пащенко, я как вспомню, кто я такой, и подумаю, чем я тут занимаюсь… Как-то все неправильно. Несправедливо. Зачем все так?

Прокурор взглянул на судью. Что-то тоскливое было во взгляде Струге.

– Чем ты тут занимаешься? – переспросил Пащенко. – Себя спасаешь. Свою честь, достоинство, свой кусок хлеба. Если уж его больше некому спасать, Струге, то тебе придется это делать самому. Если хочешь, мы можем повернуть обратно. Завтра с утра иди к Николаеву и признавайся в том, что потерял уголовное дело. Так как?

– У тебя пассатижи в машине есть?

– Что?..

– Пассатижи. Щипцы такие металлические. Есть или нет?

– А фиг его знает, блин, что есть в этой машине, Струге. Я же не шофер.

– Я знаю. Ты – водитель. Иди, ищи плоскогубцы. – Судья прямо в машине принялся раздеваться – стянул дубленку, пиджак, развязал галстук и заправил воротник рубашки под джемпер. – Ну, нож-то есть?!


Анна Валентиновна Повелкова в последние месяцы чувствовала себя курицей перед массовым забоем на птицефабрике. Удачно взятый в банке кредит на поверку оказался неудачным вложением в собственное предприятие. Налет налоговой полиции, совершенный как нельзя некстати, вычистил фонды только что образовавшейся фирмы. Вместо ожидавшихся процентов прибыли возникли огромные долги перед государством, и несвоевременная их отдача грозила крупными неприятностями. Уголовное преследование для директора оптового продовольственного рынка могло означать все что угодно, но только не процветание. И Анюта пошла ва-банк. Заняв огромные суммы у «крыши» – охраняющей ее братвы, – она жила спокойно еще две недели. Именно на такой срок она брала на себя обязательство вернуть хозяевам средства, заработанные братвой кровью и потом. Не получилось. Рынок как-то подсел в последнее время. То ли первые дни после праздника вывернули карманы граждан, то ли все та же братва, решившая загнать Анюту в тупик, перекрыла для нее все каналы заработка.

Анюта ушла в подполье. Служебные рыночные дела она решала на явочных квартирах, в самой городской торговой точке не появлялась – одним словом, исчезла из поля зрения искавшей ее терновской братвы. Была еще одна проблема. Красавец Витя Перченков, еще недавно казавшийся милейшим человеком, мачо во всех отношениях, на самом деле оказался законченным подонком. Пользуясь вынужденной подпольной жизнью Анюты, он появлялся на рынке и от ее имени решал вопросы, связанные с наличным расчетом. В дополнение к этому с ним приключилась какая-то беда, не позволяющая более проводить с ним утешительные для больной души вечера. В постели Витя оказался не настолько полезным, чтобы на него можно было тратить деньги и в дальнейшем.

Окончательный разрыв с ним произошел сегодня в обед. Он появился, постучав в дверь привычным, известным только им двоим способом. Витя был до крайности возбужден и немного помят. Когда Анюта предложила разорвать ненужную более связь, Перченков повел себя очень странно. Он не умолял ее образумиться, не выяснял отношения, а лишь просил укрыть его в квартире на несколько дней. Анюта уже хотела вышвырнуть его вон, но он втащил в квартиру огромный баул, вынул из него две очаровательные норковые шубы и предложил их в обмен на кров. Устоять Анюта не смогла. Дождавшись положительного решения вопроса, Витя вынул из баула большой пакет – как поняла Анюта, одну из шуб – и сунул под мышку. Вручил сумку, пообещал вернуться к вечеру и исчез. А около половины десятого вечера произошел возмутительный инцидент: в квартире погас свет.

Анюта, если бы могла появиться на улице, уже давно покинула бы квартиру, предоставив ее на время нуждающемуся Перченкову, но обстоятельства складывались так, что выходить ей нельзя было ни при каких обстоятельствах. Бросив на сковородку рыбные палочки, Анюта плеснула себе в широкий бокал абсента, от которого начала косеть еще полчаса назад, и отправилась в зал смотреть по «ящику» «Семейные узы».

Вот тут-то и погас свет. Простояв около минуты посреди комнаты, Анюта поняла, что чуда не произойдет. Внезапно свет только вырубается. Чтобы он снова появился, нужно предпринять целый комплекс мероприятий. Она позвонила в жэу. Однако ей сказали, что планового ремонта не происходит и вполне вероятно, что это частный случай. Впрочем, Анюте пообещали прислать дежурного электрика, заранее предупредив, что в такое время суток он один работает по всем заявкам.

Но чудо все-таки случилось. Через десять минут электрик постучал в дверь и попросил посветить на лестничной площадке около электрощита. Отставив абсент в сторону, Анюта вынула из кармана халатика зажигалку и пошла щелкать замками.

Она разглядела крепкого молодого человека, который стоял у открытого щита и ковырялся в проводке.

– Посветите, пожалуйста, вот сюда, – попросил электрик и показал, куда именно.

Через полминуты, за которые Анюта успела разглядеть электрика и даже восхититься струящимся от него ароматом дорогого одеколона, свет зажегся. Поломка была устранена.

– Можно помыть руки? – спросил электрик.

– Только не в ванной комнате, – сказала она, освобождая проход к кухонному крану.

Анюта игриво шевельнула бедром и пропустила работника жэу. «Было бы неплохо угостить его абсентом, – подумала она. – И было бы совсем хорошо, если бы он остался на пару часов. В любом случае, с Перцем все покончено».

– Ну, вот и все, хозяйка, – заключил электрик, отложив в сторону полотенце. – Счетчик включен…

Анюта упала на пол, так и не дослушав окончание фразы.

– …Теперь и о Перце поговорить можно, – уже без энтузиазма, понимая, что разговаривает сам с собой, договорил Антон Павлович.

Стоя над телом директрисы продовольственного рынка, Струге поглаживал затылок и размышлял над тем, что из сказанного им могло лишить сознания эту славную на первый взгляд женщину.

Уложив ее на диван, он высунулся в форточку и свистнул ожидавшему Пащенко. Через минуту в квартире был и прокурор.


Доехав до вокзала, Перец вынул из ячейки камеры хранения пакет и отнес его к машине. Он уже заключил сделку с продавщицей из парфюмерного магазина «Сибирская роза» о покупке-продаже взятой разбоем шубы и сейчас дожидался вечера. К десяти часам она должна была привезти деньги. Те деньги, что время от времени откладывались Перцем после удачных «операций» с ныне покойным Семенихиным, хранились в банке и являлись своеобразным неприкосновенным запасом. Ими он воспользуется, когда другие способы получения средств «на жизнь» будут невозможны. Он рассчитывал на сорок шуб, но после схватки с неизвестным мужиком, лица которого он даже толком не запомнил, удалось унести лишь баул с восемью. Сейчас же, чтобы не зависеть от обстоятельств, нужны были наличные. Получив деньги за одну из унесенных с квартиры на Выставочной шуб можно было некоторое время чувствовать себя спокойно.

Собственно, не шубы составляли для Перченкова основную ценность. На руках он имел около трех десятков расписок и долговых обязательств, которые при правильном ведении дел можно было превратить в деньги. С этими же бумагами лежали документы на квартиру какого-то пропойцы, которого Перец в глаза не видел, а также два пакета документов на две фирмы, задолжавшие определенным людям определенные суммы. Такие документы у людей, подобных Перченкову, накапливаются весьма прозаическим способом. Тот, кто связан с зоной, связан и с большими финансами. В следственных изоляторах и в самих колониях сидят так много лохов, что только успевай собирать бабки в мешок. Братва «опускает» какого-нибудь «карася» в камере, играя с ним в карты или «прокалывая» на самых банальных вещах, которые простофиле, попавшему в застенки, непонятны. Не на ту кровать сел, не так ответил… Вариантов – тысячи. Лишь бы лох был денежный. За стенами СИЗО проигрываются состояния похлеще, чем в Монте-Карло. Подследственный, вовлеченный в игру – в «буру» или «рамс», – даже не подозревает, что в этой камере он один будет играть против всех. Даже не играть, а спускать свои деньги. Разум возвращается к незадачливому картежнику, когда он уже проигрывает пару-тройку сотен тысяч. Сев за карты от нечего делать, через час он понимает, как опасно находиться за решеткой без понятий. А когда после игры выдвигается ультиматум: «Брат, либо на воле твоя баба за неделю рассчитывается с братвой, либо мы объявляем тебя «фуфлыжником». Если ты не знаешь, кто такой «фуфлыжник», попроси вертухая на часок поместить тебя в «петушиную» камеру. Там сидят все, кто сыграл, но не рассчитался».

Нет сомнений в том, что лучше отдать деньги, чем, еще даже не попав на зону, заработать сомнительный авторитет. Расписки отправляются на волю типам, похожим на Перца, после чего типы переправляют часть полученной суммы на зону или в СИЗО «мастерам картежной игры», а остальное забирают в качестве процентов. Таких расписок гуляют по воле тысячи, у Перца их было около трех десятков. Плюс отданные на «разбор» фирмы со всем инвентарем да заложенные там же, в СИЗО, квартиры. Так что, по подсчетам Перца, на балансе его еще не существующего фонда находилось никак не меньше пяти-шести миллионов рублей. Однако расписками сыт не будешь. Работа по превращению изжеванных «маляв», направленных женам и родственникам из тюрьмы, в реальные, хрустящие деньги требует времени и нервов. Опять же – как снять со счета фирмы деньги, если тебя ищут днем с огнем, да еще и с собаками? «Здрасте, я Перец. Переведите-ка на мое имя пятьдесят тысяч долларов».

Так что приходится пока таскаться с этой макулатурой под мышкой, как с писаной торбой.


Перец подъехал к месту встречи с покупательницей на полчаса раньше не потому, что волновался или нервничал. Ему просто нечем было заняться. По всем известным ему адресам уже находилась милиция, а все бывшие красавицы, еще недавно принимавшие его с великой радостью, дали от ворот поворот. Причина тому была одна – временная нетрудоспособность.

Оставалась Анюта. Она была последней в списке возможных вариантов временного прибежища. Рисковать тут не имело смысла.

Перец сначала даже не понял, что происходит. Дверь его «десятки» распахнулась, и его выволокли несколько пар натренированных рук. Все произошло настолько неожиданно, что мысль об обрезе, продолжавшем находиться за поясом, посетила его лишь тогда, когда его запихнули в огромный микроавтобус «Форд». В таких обычно ездят съемочные группы или иностранные делегации. Пытаясь понять, что происходит, Перец быстро окинул взглядом всех присутствующих.

А затем разволновался уже по-настоящему. Его очень нетрадиционным способом пригласили для беседы с самым отмороженным таджиком Тернова – владельцем более полусотни торговых точек по продаже цветов. Муса Ташхабатов. «Крыша» Анюты. Он занимался поиском «охраняемого объекта» уже долгих три месяца.

– Ты только не говори, что ты не Витя Перченков, – сразу как-то нехорошо попросил Ташхабатов, более известный под кличкой Урюк.

– Не буду, – пообещал Перец.

– А то я тебе голову оторву, – запоздало и нелогично пригрозил Урюк, жалея, что не сделал этого сразу.

– Ладно, – согласился Витя.

– «Ладно» ты жене своей скажешь, понял?

– Понял.

Витя в течение первых пяти секунд беседы действительно понял, зачем он понадобился Урюку. То, что директор городского рынка Анюта увлеклась пареньком с отмороженным взглядом по кличке Перец, для многих уже не было тайной.

– Витя, ты знаешь, какие я несу убытки? – Урюку было очень трудно ворочать сто двадцать килограммов своего веса на переднем сиденье, но важность вопроса была настолько велика, что он откинул спинку и сейчас разговаривал с Перцем почти лежа.

– Нет.

На этот раз Перец слукавил. Ему очень хорошо была известна причина стремительного обнищания гражданина Ташхабатова.

Однако через минуту, после четвертого удара по почкам, он назвал и адрес, по которому находится Анюта Повелкова, и условный стук, на который она без колебаний открывает дверь. Урюк быстро поднял сиденье и дал команду «вперед». Очевидно, желание «охранять» Анюту у него было настолько сильно, что он рвался к ней даже тогда, когда она от него убегала.

Витю Перца выкинули из микроавтобуса, пригрозив кастрацией, если его обнаружат на продовольственном рынке. Угроза была запоздалой, поэтому Перченков с сожалением думал лишь об одном: о тех шубах, которые ему не увидеть уже никогда. Вместе с Анютой Урюк выметет из ее квартиры все, что имеет материальную ценность.


– Господи, вы правда из прокуратуры? – уже в десятый раз спрашивала Анюта. – Я едва с ума не сошла.

– А кого вы боитесь больше прокуратуры? – удивился Пащенко.

– Знаете, когда ваш приятель вымыл руки и завел речь о включенном счетчике…

Десять минут ушло на выяснение обстоятельств, испортивших жизнь госпоже Повелковой. Она рассказывала свою горькую историю взахлеб, нервно смеясь, словно все страшное для нее уже позади. Она хохотала, и Антону даже не верилось, что буквально четверть часа назад он пытался отпоить эту женщину абсентом.

Когда Повелкова ответила на все вопросы, Струге и Пащенко уселись на диван и стали ждать условного стука в дверь.

– Он точно вечером придет? – полюбопытствовал, листая «XXL», Пащенко.

– Да откуда я знаю? – Анюта выглядела уставшей. – Он что, муж мне? Так, потаскун. А сейчас и потаскать его не за что…

Вадим переглянулся со Струге. Сегодня целый день люди говорили им правду.

– Анна, а Перченков не рассказывал тебе об уголовном деле, которое у него находится? – Антон, развалившись на кожаном диване, лениво перебирал клавиши на «лентяйке». – У него с собой папка какая-нибудь была?

– Нет, только этот баул с шубами. Но перед тем как уйти, он вынул один мешок и унес собой.

– Это напоминало толстую папку? – попытался навести полупьяную женщину на правильный ответ Пащенко.

– Мешок может напоминать папку? – Оказывается, она была не так уж пьяна. – Если папка и была, то она была в мешке. А с каких это пор Перцу менты стали доверять на руки уголовные дела?

Антон прокашлялся и выключил телевизор.

– Ты бы чайку, что ли, приготовила, голубушка?

Дойти до кухни Анюта не успела. В коридоре послышался стук, от которого она побледнела и прижала ладони к горящим от алкоголя щекам.

– Это Перец…


Струге сам не мог понять тех чувств, что одолели его в тот момент, когда Повелкова пошла открывать дверь Перцу. Это было и приближающееся облегчение от того, что рассыпавшийся было карточный домик, выстраиваемый годами, вновь обретает свои знакомые очертания, и боязнь того, что Перченков через минуту произнесет фразу, которая лишь добавит мучений. «Я сжег дело, – скажет Перец. – В этой квартире. А пепел смыл в унитаз».

– В любом случае, – Пащенко сидел рядом с Антоном на диване и не сводил с друга глаз, – это все, что можно сделать. Зато ты не будешь потом убивать себя за то, что не исправил все тогда, когда это было возможно.

Повелкова уже впускала Перца в квартиру. Единственное, что беспокоило – ощущение, что Перченков заявился не один. И потом: Анюта дверь открыла, а вот звука закрываемого замка слышно не было.

– Она не предупредит его? – заволновался прокурор.

Струге поморщился:

– Ей неприятностей с братвой хватает. Перец – не тот субъект, из-за которого нормальная баба рисковать будет. Повелковой еще с ментами недоразумений не хватало…

Но тут в комнату, в которой сидели и ждали появления Перца, спиной вперед вошла Анюта. Вид у нее был такой, словно перед ней двигался не Витя Перченков, а уссурийский тигр. На самом деле тигра, конечно, не было – его роль исполнял Урюк, очень хорошо знакомый Пащенко. Гражданин Ташхабатов надвигался на Анюту, держа перед ее лицом ладонь с разведенными пальцами. Он еще не видел мужчин, сидящих на диване, но те уже очень хорошо видели его.

– Я тебе, сука, сейчас… – Урюк уже хотел приложиться к макияжу Анюты, но тут наконец заметил Пащенко и Струге. Судья для Ташхабатова был никем, а вот транспортный прокурор, возбуждающий в отношении него уголовные дела раз в год, был знаком очень хорошо. Именно поэтому, когда он встретился с Пащенко взглядом, свою фразу он закончил не совсем так, как намечал. – …С Восьмым мартом поздравлять буду. С праздником, Анюта Валентиновна, дорогая…

– Международный женский день уже миновал, Ташхабатов, – сообщил Пащенко. – Пасха на носу. Ну-ка заводи сюда своих чернооких цветочниц и присядь. Разговоры разговаривать будем.

– Вадим Иванович, здравствуйте. Я и не знал, что вы здесь будете. Я бы коньяка ящик прихватил. Дорогой гость у Анюты…

Черные, как чугунки, подчиненные Урюка в недоумении топтались в двух комнатах. С дивана ситуацией «рулил» не Муса, а какой-то бледнолицый в свитере. Конкуренты по выколачиванию долга?

– Где Перец? – спросил Струге, вставая с дивана.

Урюк взглянул на Пащенко, пытаясь найти объяснения столь дерзкого поведения незнакомого ему человека.

– Он еще хуже, – подтвердил полномочия друга Вадим.

– Перец остался у «Сибирской розы», уважаемый, – осторожно объяснил Ташхабатов. – Я спросил, где живет уважаемая Анюта Валентиновна – ее нет на рынке, люди беспокоятся, может, лекарств каких нужно, денег… Перец сказал, что у Анюты Валентиновны все в порядке, приболела немного, чужого душевного тепла ей не хватает…

– Врет он все! – вскричала пьяненькая Анюта. – Они меня убивать приехали!

– Вай, – сказал Урюк. – Зачем хороших людей обижаешь, Анюта Валентиновна?

– Где Перец, милейший? – повторил Струге, приблизившись к Урюку уже вплотную.

– Мы поговорили, он рассказал, как быстрее доехать до Анюты Валентиновны, и вышел из машины. У человека свои дела, у нас – свои. Зачем человека задерживать?

Пащенко вынул из кармана телефон, и Урюк с трепетом в глазах замер. Вряд ли прокурор может сделать что-то хорошее. Скорее всего…

– Земцов? Привет, Пащенко. Возьми людей и подъезжай на улицу Гоголя…

Пока он называл адрес, Струге скользил глазами по рукам таджиков. Таджики тоже вряд ли могут сделать что-то хорошее…

Повернувшись к Урюку, один из «чугунков» что-то начал говорить ему. Это очень не понравилось Струге, совершенно не владевшему таджикским, но смысл произносимого ему был ясен и без переводчика. Еще больше ему не понравилось лицо Урюка, который не одернул своего человека. Авторитет Пащенко для Урюка был очевиден, однако таджик нарушил основное правило: Урюк, который на правах авторитета должен был пресечь наглость «шестерки», лишь пошевелил губами.

Все решило мгновение. Струге готов был поклясться, что Пащенко развесил уши. Но дальнейший ход событий заставил его поверить в то, что прокурор в состоянии одновременно делать сразу несколько дел.

В тот момент, когда «говорун» из свиты Ташхабатова нырнул рукой за отворот традиционного для южных людей красного пиджака, Пащенко выдернул из кармана пистолет.

«Когда он успел переложить его из кобуры в карман?!»

В экстремальной ситуации люди мгновенно делятся на тех, кто в состоянии мгновенно анализировать и принимать верные решения, и на тех, кто сразу перестает думать, а потому совершает необъяснимые вещи.

Бывший боксер Струге, к счастью, относился к первым.

После появления оружия он с разворота врезал левым хуком стоящему справа от него таджику.

«Пять минус один», – подытожил Антон, с удовольствием отмечая тот факт, что ноги таджика мгновенно стали ватными и он, закатывая глаза, плашмя упал на спину.

А события вокруг шли своим ходом. Анюта, трезвея с каждой секундой, визжала так, словно били ее. На самом же деле она сидела у батареи отопления в трех метрах от схватки.

Пащенко сделал первый выстрел. Пуля прошила висящее на стене вульгарное изображение полуголой девицы и сорвала картину с крюка. Грохот рамы и запах пороха оказал на любителей флористики самое неблагоприятное воздействие. Один из нападавших ударил Вадима стволом ружейного обреза по руке, и «макаров», описав замысловатую траекторию, улетел под диван. Стоящий рядом с прокурором Урюк тут же навалился на него, и Пащенко подломился, как тростинка.

Несмотря на полный «форс-мажор», никто из таджиков так и не решился выстрелить, хотя все они были вооружены так, словно шли не к одинокой женщине, а на штурм посольства. Антон, наблюдая за полетом табельного оружия своего друга, на мгновение потерял концентрацию и тут же почувствовал удар в подбородок…

Открыв глаза, он понял, что лежит на полу, а легкий, как ему показалось, тычок – это профессионально поставленный мощный удар, следствием которого явился нокдаун. Судя по тому, что он еще продолжал шлифовать паркет, это был нокдаун. При нокауте он пришел бы в себя лишь через некоторое время. Струге понял, что схватка проиграна, хотя он успел уже вырубить двоих из этой славной пятерки. Еще один, на которого выстрел Пащенко произвел наибольшее впечатление, напоминал Децла, быстро произносящего рэповый речитатив на таджикском языке. Одной рукой он держал за ствол обрез ружья, а второй прижимал штаны к своему заду. Эти штаны распространяли по квартире такой смрад, что не выдержал даже Урюк, лежащий на Пащенко. Вонь была настолько сильна, что полностью отшибла у Ташхабатова память о родном языке.

– Иди в сортир!! Шакал обосранный! Уйди отсюда, падла!..

Еще один боец Урюка стоял посреди комнаты с «ТТ» в руке и полностью контролировал ситуацию.

– Господи, у меня санузел совмещенный! – вдруг закричала Анюта.

– Самое время стесняться неудобной планировки… – проскрипел из-под Урюка Пащенко. – Ладно, Ташхабатов, твоя взяла. Только я не пойму – дальше-то что? Сейчас что делать будешь? Я ведь, блин, прокурор все-таки. А этот мужик – судья. На хрена ты эту кашу заварил?

Урюк с трудом сполз с прокурора и встал на ноги. Окинув взглядом обстановку, он сделал однозначный вывод:

– А что дальше? Ты, Пащенко, не забудешь ведь этого?

– Не забуду, – подтвердил Вадим, чем настроил Антона на бесперспективные мысли.

– Вот-вот… – вздохнул Ташхабатов. – А мне нужно, чтобы у тебя память отшибло. И ты еще спрашиваешь, дорогой, что дальше?

Подняв с пола чей-то пистолет-»иномарку», он стал разглядывать его так, словно впервые видел.

– Стрелять придется. А че еще делать, прокурор?.. Да уйди ты, сука, в сортир!! Вытряхни свой навоз, иначе на обратном пути за машиной следом побежишь!! Шайтан…

Струге проводил обгаженного боевика взглядом. На полу лежало оружие, но оно было далеко. Таджики стояли посреди комнаты в трех метрах друг от друга. Антон и Вадим, будь у них хотя бы секунда форы, могли дотянуться до каждого из них, но… Но только дотянуться. Далее последуют два выстрела, и все закончится.

Щелкнул шпингалет на двери спаренного санузла, и зловонный бандит вошел внутрь…

Струге успел заметить, как молниеносно перекрестилась уже полностью протрезвевшая Повелкова. Этот жест человека, живущего не по закону божьему, Антон Павлович отнес за автоматический жест любого приговоренного к смерти, но последовавшие вслед за этим события заставили Антона усомниться в собственных догадках…

Из санузла, за спаренность которого так переживала Анюта, раздались два оглушительных визга. Они прозвучали одновременно и ни в одном из них не слышалось ничего человеческого.

Оба таджика машинально повернули головы в сторону ванной комнаты…

Вот та фора, которой так не хватало судье и прокурору…

Стоящий перед Антоном таджик почувствовал удар, после которого его ноги оказались выше головы. Едва он успел испытать потрясение от удара затылком о паркет ненавистной должницы Повелковой, как прямо перед собой увидел напряженное лицо Струге…

Антон всегда ценил те мгновения, когда на ринге противник слегка раскрывался и терял над ситуацией контроль. Сейчас же, когда небритое таджикское лицо было в полуметре от него, внизу, а волосатые руки, которые должны были это лицо закрывать, раскинулись в сторону, как крылья, Струге едва не рассмеялся от счастья.

Это даже было трудно назвать «прямым правым» – это больше напоминало реакцию слона, увидевшего под своей ногой мышку.

В тот момент, когда Антон еще подсекал растерявшегося таджика, Пащенко понял, что перед ним стоит более сложная задача. Подсечь ударом ноги тело, вес которого приближался к полутора центнерам, было нереально. Поэтому Вадим согнул в колене ногу и тут же выбросил ее вверх. Стоящий над ним Урюк выронил пистолет еще до того, как нога прокурора достигла цели, и стал пятиться задом, сбивая на своем пути различные предметы. Падение каждого Анюта сопровождала матами, от которых морщился даже прокурор. Стойка с цветами, ваза на тумбе, аудиосистема на журнальном столике…

Все это произошло за какие-то секунды, в течение которых визги из санузла переместились на кухню.

Добавив Урюку по голове рукояткой трофейного пистолета, Пащенко все-таки добился поставленной перед собой задачи. Ташхабатов сломался духом и телом. Не прекращая жалобно стонать, он упал на пол.

Антон же, понимая, что в квартире остается еще один вооруженный и, значит, опасный противник, ринулся на кухню.

– Мишке не делайте больно, пожалуйста!!! – услышал он вслед просьбу Повелковой.

«Какому Мишке?!!»

Заскочив на кухню, Струге остолбенел.

Мишка висел, схватив мертвой хваткой пах таджика. Серебристо-рыжий енот, размером с собаку среднего размера, уже давно перестал кричать. Енот распушил в гневе хвост, разбросал лапы, вооруженные острыми когтями, и болтался между ног таджика. Енот знал, что дело сделано, и оставалось лишь ждать смерти противника, поэтому экономил силы. Так лев терпеливо висит на горле антилопы гну, ожидая кончины жертвы…

– Во, бля… Ни фига себе… – вырвалось из уст федерального судьи.

– А!.. А!.. А!.. – Это было все, что мог сообщить Струге таджик, показывая пальцем на енота.

– Я вижу, – сказал Струге. – Это у тебя из штанов вывалилось?

– Что там? – Пащенко, контролируя Урюка в комнате, сгорал от любопытства.

– Тебе – с твоими нервами – этого лучше не видеть. Анюта, ЧТО ЭТО?

– Миша! – Увидев живого друга, Повелкова кинулась к животному.

– Подожди, подожди…

Антон Павлович мягко остановил ее движение, вальяжно присел на стул и вынул сигареты. Повелкова в недоумении присела рядом. Через мгновение оба закурили.

– Да что там, Струге?! – Терпение прокурора подходило к концу.

– На причинном месте нашего гостя из Азии висит черт, – сообщил Антон.

– Это не черт!.. – вступилась за друга Повелкова. – Это Мишка! Мне его в позапрошлом году на день рождения подарили! Он меня любит, а на чужаков кидается, поэтому я его всегда в ванной держу! От греха подальше…

Струге вспомнил тот момент, когда ему предложили помыть руки на кухне. Глядя на таджика, он представил, что могло с ним произойти, и содрогнулся.

– Да что там такое, мать вашу?!! – Слова Струге прокурор явно не воспринял.

Забрав из руки таджика обрез, Антон Павлович вернулся на место.

– Значит, так, скопец. Ответь мне на два вопроса. Что ты знаешь о деле Перца?

– Каком деле? – шепотом осведомился собеседник. Он стоял в позе циркуля, готового очертить диаметр Земли.

– Мишка, ням-ням.

Услышав свое имя, енот сделал несколько жевательных движений.

– Аллах акбар… – взмолился таджик. – Брат, правду скажу, мамой клянусь. Что хочешь услышать?

До приезда Земцова с его бригадой время еще было…

– Кто устроил покушение на президента Ниязова?

– Он сам, говорят, брат, – прошептал обезумевший от страха таджик. – Чтобы все поверили, что его сабля не рубит и пуля не берет.

– Хорошо, – похвалил его Струге под вопль Пащенко: «Не шевелись, скотина, я пойду посмотрю, что там происходит!» – А теперь последний вопрос, брат. Перец украл в суде уголовное дело. Где он его хранит?

– Я, конечно, понимаю, насколько сейчас уязвимы мои позиции, – едва слышно шептал внезапно заговоривший «высоким штилем» таджик. – Но, брат, я ничего не знаю про уголовное дело.

– Еканый бабай… – раздалось над ухом Струге. Это зашел Пащенко.

– Это Мишка, – представила своего питомца опять начавшая хмелеть Анюта.

– Очень приятно, – сказал прокурор. – А я думаю, Струге, чего это у твоего собеседника акцент пропал?

Таджик опять зашептал:

– Я не знаю, поможет ли вам такая информация, но Перец должен был в десять часов встречаться с одной телкой. Он ей пакет с шубой продать хотел.

– Что за телка? – спросил Струге.

– Галка Самородова из «Сибирской розы»… Есть адресок.

Струге задумался. После провала с квартирой Повелковой лучший для Перца способ спрятать дело – передать его на хранение в руки первой подвернувшейся женщины. Купив шубу, той станет не до папки с документами, поэтому есть шанс выиграть время до утра.

– Ладно. – Струге хлопнул себя по коленям и встал. – Будем ждать Земцова, а потом поедем к этой «сибирской розе».

– К Самородовой… – уточнил готовый сейчас услужить даже в самом малом таджик.

– Можно я Мишку заберу? – спросила Анюта.

– Пусть висит, – отрезал Пащенко. – У нас и так наручников нет. Я тех проводами связал, ты уж не обессудь, Анюта…

В комнате, замотанные проводами от стереосистемы, телевизора, фена и других электроприборов, лежали четверо «цветоводов». Все они были уже в сознании, но смысл происходящего до конца понимал лишь Ташхабатов.

– Начальники, вашим женам каждый день розы по вечерам на «мерсе» привозить будут…

– Избалуешь, – отмахнулся прокурор. – Лучше на венок себе побереги. Братва как узнает, кто тут вас в полон взял…

– Господи!.. – взмолилась Анюта и опрокинула очередной стакан абсента. – У меня уже сил нет! Можно я на кухне хотя бы окно открою?!

Земцов со своими людьми приехал через десять минут.

Глава 7

Помимо поисков украденного дела, Антон Павлович Струге обязан был заниматься еще и тем, что ему предписывали функциональные обязанности судьи. Он был занят вдвойне.

Вчерашний день его немного разочаровал. Все шло более или менее удачно до того самого момента, когда они с Пащенко вышли на след неизвестной дамы, желавшей приобрести у Перченкова шубу. Не было никаких сомнений в том, что вместе с передачей изделия из меха норки, который на поверку оказался во сто крат дешевле меха енота, Перец отдаст на хранение Галке Самородовой толстую папку с надписью «Уголовное дело». Однако Галка дома не появилась. Антон вместе с Пащенко прождали ее до пяти часов утра. В начале шестого стало понятно, что Самородова в своей квартире не появится и под утро. Теперь оставалось дождаться начала рабочего дня и посетить девушку во время ее трудовой вахты в «Сибирской розе». Для того чтобы каждый ее шаг оставался под контролем, а отсутствие Струге и прокурора на службе никого не напрягало, Вадим выставил к цветочному магазину пост наблюдения в лице Пермякова. Это, пожалуй, единственный в истории Тернова случай, когда для наружного наблюдения привлекался следователь по особо важным делам Терновской транспортной прокуратуры. Пермяков в течение дня регулярно отзванивал Пащенко, а тот, в свою очередь, сообщал информацию судье. Собственно, назвать это информацией можно было лишь с большой натяжкой. «Самородова на работе…». «В контакт с Самородовой никто не входит…»

– Антон Павлович… – позвала из угла кабинета Алиса и положила трубку. – Вас Николаев вызывает.

Откинув в сторону ручку, Антон смахнул со стола ежедневник и направился к председателю суда…


После шокирующей встречи с Урюком и его бригадой, Перец отряхнулся от снега и направился к своей машине. Некоторое время он, открывая дверь «десятки» ключом, сопровождал взглядом удаляющиеся машины Ташхабатова.

Об обрезе он вспомнил еще в машине, но в стволах было лишь два, заряженных жаканами, патрона. Людей же в микроавтобусе было на три перезарядки. Если бы у Перца был пистолет, он стрелял бы не задумываясь. Но этот жалкий обрезок ружья, пригодный лишь для страшилок при разбоях да отстрела подельников… Он для данного вида боя не годился.

Перец посмотрел на часы. Самородова опаздывала уже на десять минут.

Ехать к Анютке теперь не имело никакого смысла. После того как ее посетят таджики, ее уже никто и никогда не найдет. Теперь в распоряжении Вити Перченкова из пятидесяти взятых разбоем шуб оставалась лишь одна. Не самый удачный вариант реализации похищенного. События повернулись так, что взятие штурмом мехового салона с убийством охранника принесут Перцу прибыль в размере тех сорока тысяч «деревянных», что обещала за шубу Самородова. И то, если она приедет.

«А все указывает на то, что эта чмара «стрелу» проколет», – с горечью подумал Перченков.

Он уже собрался везти пакет обратно на вокзал, в камеру хранения, но тут в кармане его куртки запиликал телефон.

«Наверное, Урюк, – подумал Витя, лениво выковыривая трубку из-под складок одежды. – Бестолковые таджики никак не могут найти улицу».

– Витенька, это Галя! – обрадовал Перца голос. – Ты извини, что я не приехала. Мне обещали подвезти деньги, но попросили подождать до утра. Ты потерпишь до утра, Витенька?

– Ну, не знаю. – Хотя Перцу по большому счету было все равно, когда получить деньги, он решил придать ситуации оттенок напряжения. – Не знаю. А утром во сколько?

– Давай так… – предложила Самородова, понявшая, что шуба никуда не денется. – Утром мне на работу привезут деньги, а вечером ты подъедешь ко мне домой. А?

– Ладно, – ответил, немного подумав, Перченков. – Вечером во сколько?

Сошлись на девятнадцати тридцати. Покосившись в зеркало на пакет, Перец включил передачу и поехал в сторону вокзала. Ночевать сегодня придется на стоянке железнодорожного вокзала. В зале ожидания совершенно случайно могут справиться о наличии документов менты, а в гостинице опять-таки придется предъявлять паспорт. Перец только сейчас пожалел о том, что все время жизни в Тернове уделял «работе», а не женщинам. Сейчас приходилось за это расплачиваться.

В пакете – вместе с шубой – лежало интересное чтиво. В конце концов, на улице стало не так уж холодно. Можно прогреть салон, полистать страницы и уснуть. Если еще прикупить пару-тройку пива, то время вообще пролетит незаметно. Зря он тогда не согласился на предложение Семенихина купить автомобильный телевизор…

Вспомнив о бывшем подельнике, Перец недовольно дернулся и въехал на стоянку вокзала.


Войдя в кабинет Николаева, Струге решил, что в его жизнь вкрался День сурка. Одну и ту же картину он наблюдал в приемной председателя уже три дня подряд. На своем месте восседал Виктор Аркадьевич, а позицию справа от него занимал любитель вялых рукопожатий Балыбин. Костюм на нем опять был другой, что говорило об отношении Вольдемара Андреевича к своему внешнему виду. Неизменной была лишь галстучная заколка. Это, в свою очередь, говорило о благоразумии и рациональности дяди Артура Цебы.

– Антон Павлович! – воскликнул вместо приветствия Николаев. – Принесите дело Цебы, пожалуйста. Вольдемар Андреевич хочет кое-что пояснить.

– Что за дела, Виктор Аркадьевич? – возмутился Струге. – У меня нет никаких вопросов к этому гражданину. Следственно, не нужны и его пояснения.

Балыбин снова окрасился в свекольный цвет, но изумленных взглядов уже не бросал. Лишь принялся стирать с полированной столешницы невидимую пылинку. Всем своим видом Вольдемар Андреевич предоставлял вести разбирательства без своего участия. Зачем опускаться до подобных мелочей, если все уже обговорено в кабинете председателя облсуда Лукина?

– Струге, принесите дело, – настоял Николаев, почувствовав саботаж своего распоряжения со стороны судьи.

– Я не могу принести дело, – уперся Струге. На данном этапе судебного разбирательства никто, включая председателя не только Центрального, но даже Верховного суда, не вправе вмешиваться в его работу. – С ним работает Алиса.

– Хорошо, – молниеносно согласился уязвленный Николаев и снял с телефона трубку. – Алиса? Алиса, возьми дело Цебы и принеси ко мне в кабинет.

«Величайший экзамен для девочки, – усмехнувшись про себя, с грустью подумал Струге. – Вот и наступил момент истины. Все произойдет гораздо быстрее, чем я предполагал. Просто интересно, как она поведет себя в этой ситуации? Для Алисы, если в пропаже дела виновна все-таки она, самое выгодное сейчас – «слить» меня, переведя все стрелки на меня. Вроде и просьбу мою выполнила – молчала и была со мной заодно до последнего момента. Не думал, что лучшим способом проверки Алисы окажется именно такой…»

– Сейчас она принесет дело. – Николаев произнес это таким тоном, что информацию можно было расценивать двояко: то ли он успокоил опять начавшего волноваться Балыбина, то ли избавил от необходимости унижаться Струге.

«Что бы он ни имел в виду, – думал Антон, – исход будет один». От понимания неотвратимости судьбы он расслабился и даже развалился на стуле. Предстоящий разговор лучше начинать сидя, нежели стоять перед двумя людьми, один из которых подонок от рождения, а второй только осваивает эти азы. Ни один уважающий себя и другого судью председатель не позволит себе сделать то, что только что сделал Николаев.

Алиса вошла, а уже потом, как водится, спросила на то разрешения. Она смотрела на Николаева глазами, полными спокойствия. И вовсе не смотрела на своего судью.

– Я слушаю вас, Виктор Аркадьевич.

– А где дело? – буркнул председатель, глядя на девушку так, словно пытался обнаружить в сжатых Алисиных кулачках свисающие тесемки уголовного дела. – Дело Цебы где, Ракитина?

– Я не могу вам его принести. Дело заперто в верхнем ящике сейфа, а ключ у Антона Павловича.

Струге медленно поднял глаза на девушку…

– Антон Павлович, вы же мне сказали, что Алиса работает с делом? – Недоумение в голосе Николаева прозвучало столь откровенно, что даже Балыбин повернулся к Струге.

– Что это значит, Алиса? – Струге поднял брови. – Вы же мне сказали, что выписываете повестки?!

– Это не означает, что дело лежит передо мной, – огрызнулась Алиса. – Повестки я выписывала с листка бумаги, куда сразу после получения вами дела занесла всех участников процесса. Я всегда так делаю.

– Не хамите судье, Ракитина, – сделал замечание Николаев. – Антон Павлович, дайте ей ключ.

Струге развернулся к Алисе:

– Минутку, я ведь ключ отдавал вам, не так ли?

– Не так ли.

– А кому я отдавал ключ?

– Может быть, Алле? Она сегодня приходила и спрашивала у меня ключ от сейфа, чтобы забрать свое свидетельство о рождении. У меня ключа не было, я ее к вам отправила.

Николаев вертел головой, как филин.

– Минутку, минутку… Антон Павлович. А зачем вы отдали Алле ключ от сейфа и почему она там хранит свое свидетельство о рождении?

– Не хранит, а хранила, – поправил Струге. – Когда работала. А сегодня она взяла у меня ключ, чтобы свидетельство забрать. Черт, я совсем забыл… А разве она не отдала тебе ключ, Алиса?

– Если бы она отдала, я бы принесла дело.

– Не грубите судье, Ракитина, – снова отреагировал Николаев. – Лучше идите и позвоните Алле. Бардак какой-то! Человек уже два месяца не работает в суде, а ей отдаются под честное слово ключи от сейфа!

Глядя на удаляющиеся стройные бедра девушки, Струге подумал о том, что некоторые люди даже не понимают истинной значимости своих поступков.

У Антона горели щеки. Сейчас он был уверен в том, что, окажись в подобной ситуации проверенная годами Алла, она просто не смогла бы его спасти. За нее это сделала, даже не подозревая об этом, неопытная в подобных играх молоденькая секретарша.

Балыбин напомнил о себе легким покашливанием и вовремя ввернутой фразой:

– Виктор Аркадьевич, я к вам уже как на работу езжу…

Струге поднялся со стула.

– Так за чем же дело встало? У нас как раз администратор с обязанностями не справляется.

Вместо ответа Вольдемар Андреевич покрутил на пальце автомобильный брелок. По амплитуде вращения и тональности звучания ключиков Струге догадался, что президент филиала давит в себе желание вскочить и впиться ему в горло своими фарфоровыми зубами.

– Я думаю, Вольдемар Андреевич, что завтра Антон Павлович найдет для меня возможность познакомиться с делом.

Антон вышел из кабинета Николаева и вернулся к себе. Алиса сидела за своим столом. Их глаза встретились всего на мгновение, но этого было вполне достаточно. Пока судья одевался, девушка не сводила с него глаз.

– Я… не сделала вам плохо?

Струге подошел к столу и положил в портфель две папки – тема завтрашнего процесса. Потом долго искал сигареты и зажигалку. Вспомнив, что они лежат там, где и всегда, – в боковом кармане пиджака, – он успокоился и подошел к двери. По его расчетам, его уже минут десять должен ждать у крыльца суда Пащенко.

– Пока, Алиса.

Дойдя до двери, он обернулся:

– Есть вещи, которые я никогда не забываю, девочка.


– Ты что такой красный? – спросил Пащенко, распахивая перед Антоном переднюю дверцу своей «Волги». – Николаев тему «просек»?

– Думаю, пока еще нет. Что сообщает Пермяков?

Прокурор вывел машину на дорогу, вполголоса выматерил водителя красного «Москвича», проскочившего перед самым его носом, и только после этого ответил:

– Пермяков сообщает, что у Самородовой в магазине произошел контакт. К ней подошел тип и передал пакет. Она его развернула и пересчитала деньги. Как думаешь, зачем ей такая большая сумма и почему ей эти деньги передает Парфенов Леня, терновский жулик? И передает именно в тот день, когда мы заинтересовались Галкой?

– Она каждый день пересчитывает крупные суммы, Вадим. – Струге сразу откинул вероятность наличного расчета за уголовное дело. – Она работает в оптовом отделе самого крупного в городе цветочного магазина. И потом. Если этот факт привязывать к моему делу, то нужно быть уверенным в привязке Парфенова к Семенихину и Перцу. А это полный нонсенс. Воры с кидалами не якшаются. Разница в менталитете слишком велика.

– Дураку понятно, что Перец не станет кому-то продавать «свое» уголовное дело! Он же не совсем еще с катушек слетел!! Даже после того, как пристрелил кореша и подельника, за что в воровском мире мгновенно приговаривают. Но ведь Самородова, поняв ценность документов, попавших в ее руки, могла обратиться к мошеннику Парфенову. Если предположить, что она обнаружила документы, то в ее торгашеском уме тут же мог нарисоваться план превращения бумаг в деньги. Предположим, что она знает, что Перец пристрелил Семенихина. Она знает, что если такая информация дойдет до братвы, Перцу конец. Она связывается с Парфеновым и продает тому уголовное дело. Леня платит Галке, прекрасно понимая, что с Перца вышибет гораздо больше. Круговая страховка! Перец ни за что не стуканет братве, что гад Парфенов продает ему его же дело, иначе Леня тут же стуканет братве, что Перец «уморщил» подельника. Перец в безвыходном положении.

– Вау-у-у-у-у!!! – Струге завыл, как волк. – Где мне дело искать, Пащенко?!

– Сегодня отработаем Самородову и Перца. Дальше будет видно…


«Десятка» Перченкова стояла в самом центре стоянки, просматриваемая со всех сторон. К нему подошел охранник и постучал пальцем по стеклу.

– Братан, восемь часов. Если хочешь спать на этом месте дальше, придется платить еще за сутки.

Перец смахнул с коленей «Plаyboy» и потянулся. Спать здесь дальше он не собирался. После последнего прогрева двигатель успел основательно остыть. Еще десяток минут пришлось потратить на протирание стекол и разогрев. Он успел даже растереть комьями еще не почерневшего снега лицо и сунуть в рот жвачку. Хотелось есть, но сейчас нужно было быстрее разрешить проблему с «товаром», который лежал на заднем сиденье. Потом – лечь на время на дно.

Весь день он провел в коротких «перебежках» из одного двора в другой, лишь однажды выехав на улицу, чтобы заправиться. Карманные деньги подходили к концу. Дамокловым мечом над ним висело понимание того, что он – в федеральном розыске.

К вечеру Витя Перченков подъехал к дому Самородовой. Окинув окна ее квартиры, он убедился в том, что Галка, проживающая одна, дома.

«Может, крутануть с ней? – шевельнулась шальная мыслишка. – Да у нее и перекантоваться?»

Однако, вспомнив слова Семенихина о том, что Самородова любительница «розовой» любви, слегка расстроился. Как рассказывал покойный Олежек, Галку уже не раз заставали в постели с различными девицами.

«Может, врут?» – теша себя надеждой, вновь подумал Перченков. Он взял с передней панели трубку и набрал номер домашнего телефона Самородовой.

– Галка, привет, – сказал он, услышав ее голос. – Мне есть смысл к тебе подниматься?

– Да, Витя, денежки мне привезли. Шубка с тобой?

– Конечно, – успокоил ее и успокоился сам Перец. – Гал, может, мне винишка прикупить?

– Ну прикупи.

Она ответила так быстро, что Витя вынужден был признать – цели он не достиг. Слишком пространный вопрос и чересчур простой на него ответ для выяснения ориентации потенциальной покупательницы.

– А твой мужик мне голову не проломит?

– У меня нет мужика.

Тоже непонятно. Если у бабы нет мужика, то это не означает, что она лесбиянка.

– Гал, а ты хочешь мужика?

– Витенька, я шубу хочу. Ты быстрее определяйся. Заходи, пока я не передумала.

Перец ехал к коммерческому киоску в том безнадежном состоянии, в котором находятся милиционеры, выписывая в своих рапортах: «В ходе работы информации, представляющей оперативный интерес, не получено…»

Глава 8

Пермяков сидел в «Жигулях» пятнадцатой модели, взятой напрокат у одного из знакомых перегонщиков, и отчаянно мерз. Впервые в жизни занимаясь наружным наблюдением на автомобиле, он даже не догадывался, сколько на это уходит наличных средств. Его должностными обязанностями следователя прокуратуры «пастушеская» деятельность не предусмотрена вообще, поэтому он находился в несколько растерянном состоянии. Самородову из вида он не терял, а мучился лишь от необходимости постоянно прогревать двигатель. «Гонщик» предупредил, что если Пермяков «сорвет» на холоде двигатель, то тут же станет обладателем «Жигулей». Сама же «пятнашка» предназначалась для сына одного из городских банкиров и была доставлена в Тернов лишь день назад. С самого утра «важняк» прокуратуры Пермяков только и занимался тем, что входил в магазин, где работает Самородова, выходил из него, прогревал двигатель, глушил и снова заводил. Иногда, стараясь не отставать от объекта своего наблюдения, выезжал вслед за Галкой. И вот теперь, когда стрелки на башне городских часов показывали пять минут восьмого, он встречал у подъезда дома своей визуальной жертвы прокурора и Струге.

– Она дома, – пояснил он, растирая руками плечи.

– А у тебя почему в машине температура действующего морга? – поинтересовался Вадим.

– Лампочка мигает. Не знаю, когда приедете вы, не знаю, куда выедет эта чертова торгашка! А бензин – на нуле! Если я греться стану, то могу и девку проворонить, и не оттаять!

– Она одна? – спросил Антон. С каждой секундой нахождения в этой «морозильной камере» он все больше входил в состояние Пермякова. Замерзший, но не сломленный наблюдатель пояснил, что совсем недавно к дому Самородовой подъезжал автомобиль, принадлежащий, согласно ориентировке, Перцу.

– Не знаю, он был за рулем или нет – стекла тонированные, – только пять минут назад он уехал.

– Почему не сообщил?! – взревел Пащенко, которого уже полностью захватило сафари на Перченкова.

– Потому что на холоде мой «Сименс» сообщает, что находится в поиске связи.

Прокурор плюнул на пол.

– Пошли к Самородовой…

– Подожди. – Пермяков остановил его жестом. – Короткий инструктаж не помешает. Во-первых, дама каким-то образом тесно связана с Леней Парфеновым. Во-вторых, эта Самородова в две тысячи втором судима за мошенничество. Условно, понятно. В-третьих, дама… Как бы вам объяснить… В общем, Галка девчонок любит больше, чем мальчишек.

– «Голубая», что ли? – попытался уточнить Пащенко.

– «Голубой», Вадим, это мужик, который во время «белого» танца приглашает мужика. А Самородова из тех девчонок, которая обязательно пригласит девочку. Последствия тех времен, когда в нашей стране на десять девчонок приходилось девять ребят. Поневоле выкручиваться начнешь. Е-мое, холодно-то как…

– Да заводи ты свою трахому! – махнул Пащенко. – И жди здесь. Пошли, Струге.

– Может, тебя слегка подкрасить? – напоследок спросил Пермяков.

– Себя подкрась! – без обиды буркнул Вадим, захлопывая дверь. – А то белый весь, как Отморозко.

– Морозко, – поправил Струге.

Подниматься решили пешком. Для обсуждения плана предстоящей работы оставалось ровно столько времени, сколько было нужно для преодоления восьми лестничных пролетов. Как обычно бывает в положении цейтнота, было обсуждено не менее десятка коварных, полностью обреченных на успех планов. Но, что тоже вполне естественно в таких случаях, позвонив в дверь Самородовой, оба юриста поняли, что у них нет никакого плана.

– Витя, это ты? – раздалось за дверью.

Услышав знакомое имя, Струге почувствовал прилив сил.

– Ага, – ответил Пащенко, лишив Галку возможности узнать гостя по голосу.

Дверь открывалась так, словно этим занимался Шеф из «Бриллиантовой руки». Замки прощелкали от верхнего косяка до нижнего. Галина Самородова тщательно оберегала свое добро и непорочность…

– Вы не Витя, – опешила она, разглядев в темноте лестничной клетки двоих незнакомцев.

– Мы знаем, – сообщил, вставляя в просвет ногу, прокурор. – Мы выездная бригада суда. Для полного комплекта не хватает адвоката, но вы, Самородова, кажется, и не заявляли, что он вам необходим. Нет?

– Что вам нужно?! – Галка отступила внутрь квартиры.

Пока Пащенко объяснял перепуганной хозяйке причину столь внезапного появления незнакомых ей мужчин, Струге прошелся по квартире. Во всех ее углах, заслоняя красоту недавнего евроремонта, лежали коробки, узлы и баулы. Двухкомнатная квартира Самородовой представляла собой упакованную по всем понятиям базу. Если бы Антону сейчас попалась стойка с работающим контрольно-кассовым аппаратом и кассой, он бы ничуть не удивился. Вместе с тем мужским духом здесь и не пахло. В ванной – несколько «гостевых» прозрачных пеньюаров, тапочки в виде собачек и зайчиков, десяток новеньких зубных щеток в серебряном стакане…

Все готово к приему гостей, но ни для одного из них тут не нашлось бы махрового халата пятидесятого размера или более-менее сносных тапок, которые мужику было бы не позорно надеть на ноги.

Допрос в комнате подходил к концу.

– Значит, Перченков должен подъехать с минуты на минуту? – обращаясь к Самородовой, повторил для Струге Пащенко.

– Он за вином поехал, – повторила Галка.

– Неужели шуба на самом деле «паленая»?

– Не знаю даже, как сказать. – Вадим вынул сигарету и закурил. – Ее взяли в салоне меховых изделий, застрелив охранника. «Паленая» или нет?

– Господи Иисусе! – Галка перекрестилась. – И эту шкуру он хотел мне втюхать?!

– Ладно, Самородова, хватит дуру гнать… – Антон повертел в руке статуэтку и поставил на место. – На шее православный крест; крестишься слева направо, по-католически; в доме фигурки Будды… Половая жизнь вообще какая-то неконфессиональная. Пащенко, у нее в спальне те двести пятьдесят мобильных телефонов, на которые неделю назад обнесли «Мобильный Мир» на Котовского. А под кроватью – коробки с «блатными» очками без диоптриев, в золотой оправе, на которые опустили «шоп» «Полароид» на станции Владимировского спуска. Это не твой следак дело расследует? Можешь его поздравить – преступление «темное» переходит в разряд очевидно расследуемых.

– По какому праву вы в моем алькове шарились?! – заорала скромная продавщица цветов.

– По твоему алькову можно составлять сводку всех заявленных и незаявленных преступлений, совершенных в Тернове. Это мы, брат Пащенко, удачно зашли. – Струге вздохнул и повернулся к прокурору: – Ну, что? Опять звонить Земцову? Кажется, за три последних дня мы выполнили их план по разобщению бандформирований на год вперед.

– Так, немедленно сообщите мне ваши фамилии, – заключила Самородова и вынула из сумочки, стоящей на столике, записную книжку. – Я вас сгною.

Последнее обещание прозвучало как уже свершившийся факт.

– Вот только не нужно мою фамилию записывать в книжицу, где хранятся адреса всех лесбиянок Тернова! – возмутился прокурор. – Отдельный листочек, пожалуйста! Вам как: просто «Вадик» и номер телефона? Или с должностью?

Самородова желала «с должностью». Если первые слова – «Терновский транспортный…» – она перенесла без видимых реакций, то после слова «…прокурор» отложила в сторону перо с бумагой и совершенно неожиданно сказала:

– Боюсь, произошло недоразумение. Я говорила и делала, совершенно не давая себе в этом отчета. Амок. Что вы, говорите, вас интересует?

– Лучше бы это был амок, – растерянный от неожиданной перемены тона произнес Пащенко. В подтверждение своих слов он вынул свое затертое удостоверение. – Но у вас, Самородова, не потеря сознания. У вас потеря нюха. Кто так с «медведем» базарит?

– Обычно «медведи» предъявляют медвежьи ксивы, а уже потом начинают трусы в шкафах переворачивать, – необоснованно ласково пояснила Галка. – А такой, простите, махновский налет свойственен лишь оперативникам уголовного розыска со стажем работы в полтора дня. Так что, вы говорите, вас интересует?

– Я уже сказал, что нас интересует. У Перченкова, более известного вам и нам как Перец, есть папочка. На ней написано – «Уголовное дело». А сегодня утром вам в магазине передал деньги некий Парфенов Леонид, более известный вам и нам как Парафин. В этой связи у нас зародилось подозрение, что эти деньги предназначались вам в качестве гонорара за украденное у Перца дело. Вам ведь Перченков передал на хранение папку? А вы ее решили использовать по своему усмотрению, верно?

Самородова сидела с отвисшей челюстью, и Струге показалось – еще мгновение, и она точно потеряет сознание.

– Во бред, а… – едва смогла выдавить Галка. – Какая папка? Какой гонорар? Я у Перца украла… Простите, что? Уголовное дело? А разве эти дела не в суде или прокуратуре хранятся? Или Перец на подсосе у судейских в качестве курьера? Вы сами-то, простите, понимаете, что говорите?

– Самородова, если Перец приедет раньше, чем вы начнете говорить, я вам уже ничем не смогу помочь. – Пащенко сделал самую грустную гримасу из всех, что мог изобразить на своем лице. – Ничем, поверьте… Ничем.

– Не надо повторять. Я потеряла нюх, а не память. Парафин привез мне деньги по моей просьбе. Двадцать тысяч мне были нужны для того, чтобы добавить к имеющимся наличным двадцати и рассчитаться с Перцем за предложенную им шубу. От дел, тем более уголовных, я стараюсь держаться как можно дальше. – Она повернулась и ткнула пальцем в сторону «алькова». – А эти коробки меня попросил подержать у себя Парафин.

– Соучастие, – качнул головой Пащенко. – А говоришь, стараешься держаться подальше…

– Это если я знаю, что вещи приобретены незаконным путем, – улыбнулась, демонстрируя чудеса в знании законов, Самородова. – Но ведь я не знаю.

– Кто тебе поверит? – окрысился Вадим. – После мошенничества-то? Сколько условно «выписали»?

– Трешник. – Самородова зевнула, чувствуя свою полную защищенность. Первый страх уступил место самоуверенности.

– Плюс трешник, – начал считать Пащенко. – Итого – шестерик.

– Прям Архимед, а не прокурор.

– Антон, зови понятых и звони Земцову. – Вадим соскочил с подлокотника кресла, на котором сидела Самородова, и вынул сотовый телефон. – А я сейчас в управление транспортное позвоню. Ты знаешь, Галка, что при разбое, когда эти очки пропали, мента грохнули? Наверное, Парафин забыл тебе об этом сказать… Так вот, коллеги этого мента умоляли меня сообщить имена тех, кто это сделал. Даже не знаю, зачем им это, если суд у нас есть… Вот им, Галчонок, и объяснишь, что ничего не знала. Что-то мне подсказывает, что они приедут быстрее тех, кого сейчас этот мужик вызванивает…

– Это же беспредел!! – завопила Самородова. – Это подло. Все равно как ребенка обидеть! Подождите, ребята!..

– Земцова, пожалуйста…

– Начальника уголовного розыска, будьте добры…

Судя по всему, прокурор и судья с вызываемыми абонентами соединились одновременно. С ужасом для себя Самородова поняла, что телефонных рычагов, на которые можно нажать, нет. Тогда она стала обеими руками отрывать трубки от Пащенко и Струге.

– Подождите! Подождите же!.. – В своем порыве она была безумна и беззащитна. – Я же знаю, что вам что-то нужно! Вы же не посадить меня хотите и не ментам на разрыв отдать!.. Что я должна сделать?!!

Мужчины нехотя спрятали телефоны.

– Нам, Галчонок, нужна информация об имеющемся на руках у Перца уголовном деле. Это все, что нам нужно.

– Ну, что же мне делать-то, я не поняла!!!

Пащенко сел на подлокотник и подтянул к себе Самородову. Поправил на виске выбившийся из-за уха девичий локон и провел пальцем по щеке. После этого мужского прикосновения ей показалось, что по ее лицу скользнула змея. Она отшатнулась и повторила:

– Я правда ничегошеньки не знаю… Что сделать?

– Переспать. – Пращенко почесал мочку уха, вздохнул и повторил:

– Переспать, Галка. Только так.

– Кого переспать? – не поняла Самородова.

Пащенко повернулся к Струге:

– Пермяков был прав. Тут на сто процентов неполадки… Не «кого», Галина, а – «с кем».

– Переспать?!! – Самородову осенила страшная догадка. – С тобой?!! Она отшатнулась так, что Вадим едва не сорвался с кресла.

– Я на тебя, гражданка Самородова, в голодный год за десять беляшей залезть не смогу, – успокоил ее Пащенко. – С Перцем. Видишь ли, я тебе могу заявить, что у нас, нормальных мужиков, есть одна, гарантированно проверенная примета. Если мужик, перед тем как зайти по делам к бабе, прикупает пузырек винишка, значит, основной и единственной задачей его визита становится соитие. Я доступно объясняю?

Самородова сглотнула тугой комок.

– Вы что, офонарели?.. Это же мне как с козлом спариться.

– А что делать? – Пащенко вздохнул. – Если бы ты знала, Самородова, на что порой приходится идти, пытаясь восстановить правопорядок…

– Значит, вы правопорядок восстанавливаете, а драть за это должны меня?!

Струге не выдержал и пошел на кухню попить минералки. Бутылка боржоми бросилась ему в глаза еще во время первого беглого осмотра. Вернувшись, он отметил про себя тот факт, что контакт постепенно налаживался. Пащенко в уже спокойной обстановке разъяснял неискушенной Самородовой, что и в какие моменты нужно спрашивать у Перца, чтобы тот говорил правду и ничего, кроме правды. Это немного напоминало материнские наставления перед первой брачной ночью дочери. Между извращением и забором в ИВС Самородова выбрала первое.

– Теперь ты понимаешь, Струге, – вполголоса говорил Пащенко, выходя в прихожую, – что мы не только закон восстанавливаем, но и моральный облик людей?

– Уроды моральные! – раздался в комнате плаксивый голос Самородовой. – Дела теряют, а я их ищи!..

– Галчонок, ты, главное, ничего не бойся, – сказал напоследок, прикрывая дверь, Пащенко. – Мы рядом.

Засада была организована неподалеку. «Пятнадцатые» «Жигули» Пермякова и «Волга» прокурора застыли на противоположных концах подъезда к дому Самородовой. Въехать во двор Перченков сможет без труда, но потом шансов скрыться у него не будет. И потом, трое охотников всегда сильнее одной жертвы.

– Пермяков, ты пистолет прихватил? – поинтересовался по телефону Пащенко.

Через стекло «Волги» Антон увидел, как следователь, сидящий за рулем «ВАЗа», скользнул по нему взглядом. Краем уха он услышал и его ответ прокурору.

– Когда я вижу вас вместе с Антоном Павловичем, необходимость этого становится очевидной…

«Что ж, в чем-то он прав», – подумал Антон. Пащенко что-то говорил, но судья его не слышал. Он думал о том, как хорошо было бы сейчас вернуть время назад. К тому утру, когда он получил в канцелярии из рук Розы Львовны три уголовных дела, одно из которых было по факту обвинения Цебы Артура Алексеевича в преступлении, предусмотренном статьей сто шестьдесят второй Уголовного кодекса. Разбой… А город жил своей жизнью. За три дня поисков Антону пришлось столкнуться с таким количеством преступлений, что нормальному человеку могло сделаться дурно. Но Антону было дурно по другому поводу. От одной только мысли, что из всего этого бесконечного потока людских пороков ему нужно найти и отсеять всего одну каплю. Он никого не винил, кроме себя. И в тот момент, когда на коллегии судей ему укажут на дверь, объяснив это утерей дела, которое ему было доверено вместе с мантией, он также не станет искать виноватых. За все, что происходит в его кабинете, отвечает только он.

Он почувствовал, как его настроением овладевает депрессия. И лишь «десятка» Перца, въезжающая во двор дома, вновь заставила его сердце биться в прежнем режиме. Нет ничего хуже для вора, когда обворовывают его. Нет большего унижения для лжеца, которого обманули. И нет большего оскорбления для судьи, у которого из-под носа – в собственном кабинете – похищают уголовное дело.

Когда-то «законник» Пастор, зная, что его все равно убьют, ставил свою жизнь на кон только для того, чтобы найти утерянный «общак». Он делал это не во имя спасения тела, а во имя спасения собственной чести. Струге был почти на сто процентов уверен, что рано или поздно эта история всплывет в виде тухлой информации, тешащей слух определенных лиц. Об этом узнают потому, что уже слишком многим известно то, что не должно было быть известно ни при каких обстоятельствах. Но Антон все равно будет искать. Он будет делать это даже тогда, когда поиск не будет иметь никакого смысла. Это наступит после того, как Николаев или Лукин потребуют предъявить дело. Был и другой вариант. Из шестнадцати выделенных на поиск дней оставалось тринадцать. Вот по истечении этих тринадцати дней, даже если Николаев и Лукин не востребуют дело, поиск потеряет смысл. Но понять безрезультатность предпринимаемых усилий ему помогут лишь твердые доказательства того, что дела более не существует в природе. Что это за доказательства? Он не знал. Сейчас он верил лишь в то, что не все потеряно…


«Врали, гады! – думал Перец, когда, рывками стягивая с себя брюки, лицезрел обнаженное тело Самородовой. – Лесбия-я-я-нка… Да какая она… Ыыыых!.. лесбиянка?..»

Вообще-то она вела себя странно. Едва он, наседая на ее горячее тело, чувствовал прилив неземных сил, она спрашивала спокойным медовым голосом:

– Витя, а что у тебя еще в пакете?

Витя тормозил, глушил двигатель и в тяжелом недоумении переспрашивал:

– В… каком… пакете?..

Двигатель заводился с пол-оборота. Едва Перец переключался на пятую передачу, спокойный голос внизу опять срывал «стоп-кран»:

– В том, что у дверей.

– У… каких… дверей?.. А, там это… Дела.

Мотор работал как часы. Как болид во время гонок на Гран-при. Разгон, вираж, опять разгон и… И снова в бокс.

– А какие дела, Витя? Уголовные?

Перец стал догадываться, что это входит в правила игры. Цветочница хочет довести его до такой степени закипания, чтобы в момент критической точки ее сорвало с дивана и унесло в преисподнюю. Ну что же, он готов. От восхищения сексуальной предприимчивостью своей партнерши Перец обезумел.

– Ага! Уголовные! Три штуки, и все – за изнасилование! Я трахал их, трахал! Как тебя сейчас!! Вот так хорошо?! Бурлящие звуки из чрева Самородовой и ее судорожные подергивания Перец однозначно воспринял как собственное умение разгадывать маленькие тайны стильных женщин. Он окончательно почувствовал себя дамским угодником тогда, когда подельница Парафина спросила:

– А о разбое там… ничего… нет?..

– Ага, и о разбое есть! Два! Я их грабил, привязывал к кроватям и…


– Что-то они долго там. – Пащенко посмотрел на часы. Взяв с панели телефон, он то же самое сказал скучающему напротив Пермякову.

– А что ты хотел? – Струге слышал, как трубка заговорила в ухо Пащенко голосом следователя. – Там, если верить информации, целина не поднятая…

Прокурор отключил связь.

– Поднятая или нет, но четыре часа – это много даже для симфонического оркестра вместе с дирижером. Струге, ты как думаешь? Кто-нибудь поверит, что я принудил женщину вступить в половую связь против ее воли? Мне почему-то в голову пришло, что это «прокурорская» статья. Не знаешь, почему?..

Струге выплюнул в окно крошку табака и поднял стекло.

– Где ты в нашем Уголовном кодексе видел статью, предусматривающую уголовную ответственность за принуждение к действиям сексуального характера в пользу третьих лиц? Молчи, прокурор… – Вспомнив о половом статусе хозяйки квартиры, он лукаво посмотрел на друга. – Тут только развратными действиями попахивает. Но тебе повезло – Самородовой больше четырнадцати.

Пащенко воспрянул духом.

– Знаешь, не каждый день… – Ухмыльнувшись, он махнул рукой и ударил по подвешенному к зеркалу вымпелку «375 лет Прокуратуре России». – Черт знает что в голову лезет. Эх, хорошо толкового судью под боком иметь. Нет, что-то они на самом деле задерживаются. Может, сходить?

– Со свечой постоять? – Струге посмотрел на Вадима. – Мы же договорились – не подниматься в квартиру, пока из нее не выйдет Перец. Стучимся в дверь лишь при очевидном форс-мажоре. В любом случае заворачиваем Перченкову руки, а Самородову сдаем РУБОПу, Земцову. Все. Сейчас пять минут первого. Выходящего на улицу Перца я не заметил. Поскольку он направлялся в квартиру с определенными намерениями, можно с уверенностью говорить, что Галка рискнула оскоромиться, чтобы избежать неприятностей.

– Не нравится мне все это.

– А кому такое понравится? Это ни мне не по душе, ни Самородовой. Только, как ты говоришь, «а что делать»? Самое глупое, что можно в этой ситуации сделать – это войти в квартиру, задержать Витю и поломать всю игру. Вадик, это тот случай, когда твой подозреваемый не расколется даже в том случае, если его будут расчленять на части. Лишних восьми лет в резерве у Перца нет и он ни за что не возьмет на себя кражу собственного дела по разбою! Нет у Струге дела – нет доказательств этой кражи. Нет и разбоя. Исчезновение одной бумажной папочки превращает Перченкова из махрового преступника в законопослушного гражданина.

Пащенко почесал подбородок.

– Знаешь, брат Струге, такое чувство, что тебе доверили пробить пенальти, а ты опарафинился. Что-то тут не по плану, который мне так грамотно изложил…

– Этот план ты придумал, Вадим. – Прокурор на секунду замер, потом неожиданно распахнул дверь. – Идем, Антон. Идем быстрее…

Глава 9

После первого порыва, когда детали не замечаются, а мысли работают лишь в одном направлении, Перец стал ощущать прилив дискомфорта. В те мгновения, когда он, забыв обо всем, отчаянно трудился и потел, цветочница умудрялась пить какой-то крепкий спиртной напиток, курить, а к моменту апогея страсти даже включила телевизор. Ее игривые вопросы закончились, теперь она, выглядывая из-за плеча согбенного Перченкова, щелкала телевизионным пультом и смотрела диснеевские мультяшки. Первое время Перец относил это за счет очередной прихоти капризной барышни, привыкшей делать это не как все нормальные люди, но потом стал в этом сомневаться. Самородова вела себя в постели так, словно отрабатывала трудовую повинность.

Трижды она вставала, уходила в ванную, мылась, словно только что приехала с картошки, и снова ложилась, как на плаху. «Наверное, я с шубой продешевил, – подумал Перченков, разглядывая литые формы Самородовой, – тыщ на десять… Нет, на пятнадцать».

У него окончательно испортилось настроение, когда во время очередной отлучки Галки он услышал шуршание своего целлофанового пакета, который он оставил в коридоре. «Это еще что за едрит-твою мать?! – мгновенно вскипел он. – Да она меня шмонает!» Выходило так, что в отличие от Перца, который считал, что продешевил с шубой, Самородова считала, что переплатила. Вот тебе и сексуальные игры. Получается, девка пригласила его, чтобы обчистить? Волна эротизма в настроении Перченкова была снесена потоком гнева. Витя сунул в зубы сигарету, оделся и пошел в ванную, из которой опять доносился плеск воды. «Вот сучка», – пережевывал фильтр Перец, – она после меня, как после чумного отмывается. И чего я так на эту заразу запрыгнул? Весь кайф перебила, стерва».

– Как водичка, Гал? – спросил он, распахивая дверь.

Самородова, не ожидавшая его появления, присела в ванну.

– Ты мыла-то не жалей, красота моя ненаглядная. И с пемзой, с пемзой…

– Ты чего вскочил-то?

Витя выплюнул окурок в унитаз.

– Надоело. Скольжу по тебе, как по гимнастическому бревну. А это, Галка, называется – онанизм. Так и ослепнуть можно. Ты чего в пакете-то рылась, лапонька?

После коротких препираний Самородова заявила, что искала сигареты. На это Перец ответил, что тех, которые лежат на тумбочке у кровати, «не выкурить за ночь даже с помощью задницы». Галка с каждым вопросом все больше терялась, и уже через пять минут стало совершенно очевидно, что легла она под Перца не по причине влечения, а по нужде.

– Кто ж тебя на такое блядство сподобил, Галина? – сочувствующе произнес Перченков. – Что ты такое совершила в жизни, за что расплачиваться нужно таким узкопрофильным способом?

Понимая, что добиваться правды таким образом можно и до утра, Перец шагнул в ванную, схватил Самородову за волосы и окунул в воду. Через мгновение он был уже с ног до плеч в водных брызгах, но цветочницу не отпускал. Когда ее барахтанья в ванне стали принимать конвульсивный характер, он рывком выдернул ее из воды. Не давая продышаться, заорал что было сил:

– Ну!! Говори, сука, что ты там удумала?!! И с кем удумала!!

– Прокурор транспортный приходил… Пащенко…

– Ты что, дура, издеваешься? – взбесился Перченков. – Ты вообще представляешь, идиотка, что такое прокурор и чем он занимается?! Ты хочешь втюхать мне мульку, что он заставил тебя трахаться со мной?!

– Да!! – взревела от унижения и отвращения к самой себе Самородова. – Да!! Дело у них какое-то потерялось! И они думают, что ты его спер!!! Понял, сексопат, или нет?!

– Вот оно что… Вот оно как… – Витя присел на край ванны и расхохотался так, что она снова дернулась в угол. – Вот, значит, что ты в пакете искала! У тебя, мама, мыши в голове норку роют. Ты хорошо представляешь себе чувака, который ходит по городу и носит в пакете с запасными носками уголовное дело? Ладно, где эти сутенеры?

Галка призналась, что «рядом», но где это «рядом» находится, она пояснить не смогла даже после пяти погружений под воду. Когда у обоих закончились силы, Перец вышел из ванной, быстро оделся и забрал пакет. «За пропавшее уголовное дело они меня живым отсюда не выпустят», – решил он. Перченкову, всю свою сознательную жизнь проведшему в столкновениях с ныне действующим законодательством, было очень хорошо известно, на что пойдут преследующие его люди. Погоню он чувствовал и раньше. Каждый час, каждую минуту он ощущал на своем затылке тяжелое дыхание преследователей. Однако так близко они не приближались еще никогда. Осторожно распахнув дверцу, он выбрался на балкон. Выступ с ограждением находился на тыльной стороне дома, а это означало, что внизу его не ждут. Сама обстановка, которая, по мнению людей, подложивших под него Самородову, должна царить в квартире, никак не должна привести к тому, что один из партнеров после трех часов бурного секса будет уходить от любимой по стене дома.

Перец, словно альпинист, метр за метром спускался вниз, проклиная «мусоров». Мусорами он называл всех, кто хотел его поймать и водворить в места лишения свободы. На балконе второго этажа он немного задержался. В светящемся окне он разглядел внутри комнаты приблизительно ту же картину, которая была полчаса назад в квартире Самородовой. Различие было лишь в том, что женщина не жевала жвачку и не смотрела мультики, а извивалась всем телом, как гюрза, попавшая под рогатину змеелова.

– Все, как у людей… – вздохнув, позавидовал Перченков. – Еще один жизненный урок – если баба не орет и не вьется, значит, прокурорская.

Перемахнув через ограждение, он спрыгнул в уже начавший тяжелеть и оседать мартовский сугроб…


– Как это – в окно? – спрашивал Пащенко, опершись на косяк ванной. – Он что, Тарзан?

Самородова напоминала русалку, только что выловленную рыболовецким траулером, – мокрая, со спутанными волосами, завернутая в простынь так, что ног не было видно. Повернувшись к прокурору, она спокойно сказала:

– Может, и Тарзан. Вылакал весь мой абсент, три часа визжал надо мной и хрюкал, а потом смотался по балконам. Вот вы и решайте, кто он.

– М-да… – Вадим отошел от двери и пропустил Самородову. – Но о деле-то он что-нибудь говорил?

– Говорил, – подтвердила Галка. – Мол, он не дурак, чтобы с ним по городу мотаться. Честно говоря, я тоже так думаю. Странно, что вы на что-то надеялись.

Струге и Пащенко появились в квартире Самородовой через десять минут после того, как ее покинул Перченков. Глупо было предпринимать какие-то меры, но Вадим на всякий случай позвонил Пермякову, дежурившему у подъезда, и попросил проинспектировать тыльную часть здания.

Следователь свистнул снизу. Антон и Вадим вышли на балкон.

– Тут следы посреди сугроба! – крикнул он. – Уходят в сторону частного сектора.

Вызвав к хранительнице краденого бригаду дежурной смены из местного отделения милиции, Струге с прокурором покинули ее жилище. Однако отъехали они лишь тогда, когда увидели приближающийся к дому серый, с синей полосой, «уазик».

– Все равно материал отлетит мне, – заключил Пащенко, подъезжая к дому Антона. – Уже утром позвонят по ориентировке. Там же имущество по делу моего следака. Ты молодец, что очки заметил. Я на них даже внимания не обратил. Так хоть знать буду, что завтра ожидать.

– Ты не заметил, потому что Самородовой занимался, – устало улыбнулся Антон. – Если бы ею занимался я, то вряд ли додумался бы о таком…

– …бесполезном плане, – закончил прокурор. – Теперь Перец знает, что мы близко. Как бы он не поспешил с делом… Из дома позвоню в отдел – попрошу выставить около «десятки» пост. Пусть участковый поскучает. Перец, конечно, к машине не подойдет, однако было бы грустно завтра узнать, что он вернулся и уехал на машине.

Антон возвращался домой. Ожидавший их все это время Пермяков не захотел терять даром время и созвонился с оперативниками, работавшими по делу Перца, Семенихина и Цебы. На этот раз удача повернулась лицом к преследователям. Опера сообщили, что у Перца есть брат. В прошлом году с разницей всего в пять месяцев умерли родители Перченкова – закоренелые пьяницы. Таким образом, у Виктора остался только один близкий родственник – его младший брат Игорь. – Я попрошу оперов навестить Игоря, – сказал Вадим, дожидаясь, пока Антон Павлович покинет машину. – Пусть посторожат и там. Утром, как разберешься с делами, сразу звони. Будем что-то думать. Бесконечно это продолжаться не может, Антон.

Струге сам хотел в это верить. В то, что эта гонка с преследованием скоро закончится. А пока его ждали дома жена, пес и груда дел, стопкой сложенных на столе рядом с компьютером. А еще завтра нужно обязательно позвонить Алле. Николаев может оказаться проворнее, чем кажется на самом деле, и будет неприятно осознать, что вчерашняя выдумка Алисы была бесполезной.


Но Николаев оказался проворнее, чем казался. В тот момент, когда Антон Павлович зашел в свой кабинет, уже готовая к процессам Алиса, нервно крутя в руке авторучку, тихо сказала:

– Антон Павлович, вас Виктор Аркадьевич искал. Кажется, он Алле звонил…

Пока судья шел по коридору к приемной Николаева, его преследовало навязчивое видение. В кресле – напротив входа – опять сидит Виктор Аркадьевич, а рядом – по левую от него руку – одетый в новый, четвертый по счету костюм Вольдемар Андреевич. Единственное, что должно будет остаться неизменным, когда Струге войдет в кабинет своего председателя, – золотая заколка с бриллиантовым «глазком».

Балыбина не было. Виктор Аркадьевич пребывал в одиночестве, скрасить которое не мог даже новый компьютер на краю стола.

– Заменили на новый, – пояснил Николаев, когда Антон вошел. – С Интернетом.

– Вольдемар Андреевич заменил? – поинтересовался Струге, мягко усаживаясь на свое привычное место. – Вообще-то компьютеров с Интернетом не бывает – их потом подключают. Алиса сказала, что вы меня разыскиваете.

– Разыскиваю? – Николаев наморщил лоб так, что даже Струге стало казаться, что он действительно не припоминает этого. – Ах да… Тут Алла звонила. Спрашивала, когда расчет можно получить. Все у нас не как у людей! Вроде бы – организация государственная, законы нарушать нам нелепо. А такие элементарные вещи, как выплата расчета, вовремя делать не успеваем.

– Я какое-нибудь отношение к этому имею? – спросил Антон, прекрасно осведомленный в том, что расчет его бывшая секретарь получила еще полтора месяца назад.

– Да нет, это я так – к слову. Это недоработки бухгалтерии. Алла позвонила, я ей сказал, что обижаться на нас не стоит. Мы расчет забыли выплатить, она ключ от сейфа отдать…

Чувствуя, как у него потеют ладони, Струге улыбнулся шутке председателя и одобрительно покачал головой. Председатель вздохнул, почесал переносицу и водрузил на нос очки. Потом внимательно посмотрел на Струге и снова снял. Этот жест, прекрасно расшифрованный Антоном еще несколько месяцев назад, означал лишь одно – надвигается неприятность. Бывший председатель, Заруцкий, когда оттягивал волну цунами на себя, чтобы через секунду обрушить ее на собеседника, всегда откидывался на спинку стула и начинал щелкать пальцами, как кастаньетами. Новый, Николаев, чесал нос, после чего насаживал на него очки.

Антон Павлович не успел позвонить Алле и предупредить. Алиса, естественно, сделать этого просто не догадалась. Зато об этом догадался и успел сделать Виктор Аркадьевич, председатель Центрального районного суда…

– Обещала завтра принести.

– Что принести? – не понял судья.

– Ключ принести. – Видя, что Антон Павлович не понимает, Николаев добавил: – Алла обещала принести сегодня ключ от сейфа, который она забыла вам отдать перед уходом. Из-за этого ведь ключа – постоянная несуразица с делом Цебы?

– Это хорошо, что Алла сегодня ключ принесет. – Струге сглотнул комок и ушел от последнего вопроса. – Алиса прямо не знает, что без этого ключа делать. Какой-то маленький ключ, а столько неразберихи… Теперь все будет хорошо. Никакой дезорганизации в работе.

Николаев смотрел на Струге так, словно пытался постичь тайну мироздания. Очки пять вернулись на лежащую рядом папку.

– Знаете, Антон Павлович, я смотрю на вас и мне постоянно кажется, что вы издеваетесь над каждым, кто имеет честь с вами разговаривать. И еще я предполагаю, что вы постоянно говорите неправду. Постоянно, Струге. Понимаете? Постоянно!

Антон покачал головой:

– Виктор Аркадьевич, возможно, что в общении с кем-то я лукавлю, не буду это отрицать. Но при любом разговоре с вами я предельно честен.

– Правда? – спросил Николаев, даже не надеясь на другой ответ.

– Абсолютная.

Возможно, этот разговор продолжался бы еще некоторое время, но в кармане Струге запиликал телефон. Извинившись, он вынул трубку и прижал к уху.

– Слушаю.

– Антон Павлович, это Вересов, пристав.

– Ну? – не догадываясь о цели звонка, бросил Струге.

– Я на первом этаже дежурю. Вы просили меня позвонить вам сразу же, как только войдет Балыбин. Так вот, он вошел.

Отключив связь, Антон Павлович покачал головой и раздул щеки:

– Я знал, что это рано или поздно случится…

– Что именно? – слегка заволновался Виктор Аркадьевич.

– Труба в кухне, – изумляясь собственной циничности, выдавил Антон. – Жена говорит, ее прорвало, и сейчас прямо хлещет, хлещет…

– Ну так… Сантехники? – подсказал Николаев, словно федеральный судья был настолько безумен, что не знал, что делается в подобных случаях.

– Это понятно. Только жена звонила с работы, а ей звонили соседи снизу. Мне до дома – пятнадцать минут езды, а жене из банка – двадцать. И потом, в квартире мощная немецкая овчарка, которая патологически не переваривает людей в вонючих робах с инструментом. Понимаете, гены. Овчарка немецкая, концлагерь, арбайтен, мютцен ап…

– Езжайте быстрее, Струге, – посоветовал Николаев, понимая, на ком может повиснуть часть вины за материальный ущерб соседей Струге этажом ниже. Напоследок успел все-таки напомнить.

– У вас прием с пятнадцати часов. Вы не забыли?

– Конечно, я помню. А дело, что запланировано до обеда, оно не пойдет! – пообещал Антон.

Он точно знал, что не пойдет.

Быстро зайдя в свой кабинет, он схватил с вешалки куртку, шапку и бросил Алисе:

– Позвони Алле, передай от моего имени благодарность за находчивость. Буду к трем.

Нужно было торопиться. Даже если учитывать тучность президента филиала, тот не может идти по лестницам вечно. Исключая возможность встретиться с надоедливым дядей разбойника Цебы на лестнице, Струге вошел в кабинет к секретарям и спросил:

– Вы не видели сегодня Розу Львовну?

Девушки, вспомнив, что именно Струге является автором названия канцелярии по уголовным делам – «розарий», – улыбнулись. И тут же доложили, что она, как обычно, на работе. Все секретари суда завидовали сначала Алле, а теперь – Алисе. Нечасто можно встретить судью, который, во-первых – статен, во-вторых – благороден, в-третьих – справедлив, в-четвертых – умен, и, наконец, – мужик. Такие экземпляры вообще редко встречаются в природе. А уж в суде… Наглая Алиска. Только пришла и сразу – к Струге.

Антон поблагодарил девушек за информацию и вышел в коридор. На крыльце он быстро набрал номер Пащенко и договорился о встрече.

– Ты где? – спросил прокурор. – На крыльце? А какого… А что ты делаешь на крыльце? Езжай ко мне, есть новости…

Глава 10

Игорь Владимирович Перченков, в отличие от своего старшего брата, Виктора, был человеком, смотрящим на действительность сквозь призму законопослушных очков. Собственно, он был не столько законопослушным, сколько равнодушным. Его жизнь складывалась так, что вероятность вступления в криминальные отношения с окружающими была равна нулю. Игорь трудился журналистом в «Вечернем Тернове», где в рубрике «Астрология в нашей жизни» расшифровывал для горожан те или иные происходящие с ними казусы. Появился ли бугорок у большого пальца левой руки, приснился ли трубочист с пустым ведром, слилась ли Дева в союзе с Водолеем, послышался ли после недельного запоя лай Гончих Псов – горожане тут же покупали «Вечерку» и распахивали ее на той странице, где талантливый астролог Игорь Владимирович Перченков ведал людям о тайнах бытия. Способности вещего сказителя появились у Игоря давно и не случайно. Наверное, в те далекие дни, когда мама Игоря и Вити, сидя на кухне, пила стопку за стопкой и размышляла о судьбе своего мужа следующим образом:

– Сядет – не сядет? Сядет – не сядет?

Это продолжалось постоянно, три раза мама уже угадывала. В последний раз она накаркала, как любил говаривать ее муж. Вскоре мама переключилась на Витю, а в тот день, когда Игорю исполнилось двадцать, она угадала и судьбу его старшего брата. Как после этого не поверить в сверхъестественные силы?

Игорь ушел из дома сразу же после окончания института. Работать по специальности – инженер мостостроения – было грустно, и Игорь увлекся астрономией. Потом – астрологией. Он втянулся в это дело настолько, что из цепких лап не вовремя подвернувшейся секты адвентистов его вытащила только милиция. Это произошло во время ее разгона по стуку какой-то старухи из Терновского православного храма. Белая магия не привлекала, черная – пугала, и спасенный Игорь Владимирович, испытавший силу российской милиции единственный и последний раз в жизни, занялся астрологией. Понимая, что во время расшифровки явлений и изучения трудов Нострадамуса нужно что-то есть, Игорь Владимирович принялся подрабатывать на привороте любимых, снятии порчи, восстановлении сексуального влечения и штопке чужих аур. Вскоре он был замечен и принял облик вполне доступного журналиста «Вечерки». Многое, что предсказывал Игорь Владимирович Перченков, на самом деле сбывалось. Например, в прошлом году, еще в июле, он угадал столкновение политических интересов на центральной площади города. Звезды подсказывали Игорю числа 7–8—9. Интересы, как говорили Перченкову созвездия, должны были столкнуться в ноябре. Невероятно, но именно седьмого ноября на центральной площади города орали и давили друг друга «левые», «правые» и «центровые». Флаги, шары, транспаранты…

От брата Игорь старался держаться подальше. Перченков-младший относился к той категории понятливых людей, которые один-единственный раз отведав на своей спине резиновую милицейскую палку, стараются больше не участвовать в событиях, которые предполагают аналогичный исход. Удовольствие Перец-младший находил в другом: классическая музыка, утонченные беседы с тонкими особами за рюмкой молдавского коньяка, лекции о звездах и изысканный секс. Крупных потрясений и неопределенных перспектив он решительно сторонился и был тем человеком, который, услышав стук соседей по трубе отопления, не приглушал звук телевизора, а выключал его вовсе. Именно по этой причине, услышав теплой мартовской ночью стук по подоконнику и увидев в окне широко улыбающееся лицо своего старшего брата, Игорь Перченков почувствовал слабость в ногах и гул в голове. Что-то подсказывало талантливому астрологу, что его размеренной привычной жизни пришел конец.

– Судя по тому, что он пешком, с мешком, весь в снегу, но не Дед Мороз, он – мой брат, – огласил свое приветствие, впуская родственника в дом, Игорь. – Бьюсь об заклад, этот визит еще утром ты не планировал.

– Астролог, – решительно кивнул головой Перченков-старший. – Воистину – астролог. Все угадал. Может, еще угадаешь, чего я сейчас больше всего хочу?

Он по-хозяйски скинул ботинки и направился в туалет. Слушая шум воды через запертую дверь, Игорь понял, что предсказывать поздно. Чудо уже свершилось. Выйдя из туалета, Перец прошагал в комнату, взял за горлышко одну из темных пузатых бутылок и понюхал.

– Опять клофелином своих звездных дев подпаиваешь? – Он усмехнулся. – Пить-то можно, нет? Любитель аномального секса?

Перченков-младший густо покраснел и заявил, что коньяк чист. В этой короткой беседе у него было бы гораздо больше козырей, будь он посвящен во все нюансы только что состоявшегося секса своего старшего брата.

– Что, негде ширнуться? Или снова менты гонят? – Понимая, что ошибиться трудно даже в одном из предположений, он продолжил список вопросов. – За что нас опять преследуют?

– За кражу уголовного дела… – Поперхнувшись коньяком, Перец закашлялся. – Ну и так, по мелочам. Армянку одну утюгом пожгли.

– Что-то новенькое…

– Что новенькое? – уточнил Перец. – Ты про утюг, что ли?

– Про кражу уголовного дела.

– Ладно, хватит дуру гнать. У меня и так голова деревянная. Есть где перекантоваться?

– Кантуйся, брат. – Астролог провел рукой по воздуху. – Все для тебя. Мы же жить друг без друга не можем, правда? Не прошло и пяти месяцев, а старший брат снова пришел. Он жить без меня не может. Вот до чего кровные узы крепки…

– Ты это, Игорек… – Перец опять опрокинул бутылку и сделал несколько утробных глотков. – Понос свой словесный уйми. Или ты забыл, кто тебя полгода из секты каких-то педерастов пытался вытащить? Сам на полгода в тину канул, насилу его нашел! И где нашел?! В подвальной конуре, лысого, как хер, с выбритыми бровями, голого, закутанного в простынь. Вы там под хвост друг другу не зашпиливали? Короче, братела! У тебя мне сидеть невозможно. Менты еще по прошлому моему сроку помнят, где ты живешь. Нужно такое место, где…

– Я в планетарии экскурсии вожу, – вдруг промолвил Игорь Владимирович.

– Да ты что? – изумился Перец. – Как это мило… Ты вообще-то слышишь, о чем я сейчас говорю?

– Я тебя в планетарии спрячу, – упрямо выдавил Игорь, прижатый к креслу стыдом от справедливого напоминания о своем прошлом. – Там ни один придурок не додумается тебя искать.

– Ну, почему же? Раз один придурок додумался меня там спрятать, почему не найдется другой, который догадается меня там искать?

Возражал он больше от упрямства. Мысль о планетарии показалась ему гениальной, но признаваться в этом младшему брату, который только что пытался кусать его еще не зажившие раны, он не хотел.

– А что я есть, по-твоему, должен?

– Я буду тебе носить.

– По моей щетине сейчас скользнет слеза. – Перец, в упор глядя на своего брата, качал головой и опять раздумывал. – Он мне будет носить… Как это по-братски. Я что-то не припомню ни единого раза, когда бы ты прислал мне в зону хотя бы одну шоколадку. Или пряник – хотя бы надкусанный. Ну, на худой конец, письмо. А ты не думаешь, братец, что мы смотримся друг в друга, как в зеркало?

Игорь глупо захлопал ресницами.

– Мы отображение друг друга, простофиля! Вместо меня «слотошат» тебя, понял? А ты – не партизан. Ты ведь молчать не будешь, правда? Пока ты ходишь по городу, шансы мусоров поймать меня увеличиваются вдвое! Я как бы один, а по городу хожу в двух экземплярах! Теперь понял? Так что никаких кормежек, дорогая моя голограмма. Отведешь меня и забудь, ясно? Да, родной, сердце у тебя гораздо больше мозгов…

Увидев опять разлившееся по лицу Игоря красное море, Перец сменил гнев на милость.

– Ладно, забыли. Пошли.

– Куда пошли? – опешил астролог.

– В планетарий, блин, в планетарий… У тебя с собой ключи от звездного неба? И захвати с собой из плиты ту курицу, которой пропахла вся квартира…

Через пятнадцать минут после того, как Игорь Перченков вернулся из планетария, устроив там для временного проживания своего старшего брата, к его дому подъехала машина. В ней сидели двое оперативников, направленные по просьбе прокурора Пащенко для наблюдения за квартирой астролога.


Антон так и не успел до обеда подключиться к активным поискам. Пащенко резонно указал на то, что в данный момент все места возможного появления Перца под контролем, поэтому мотаться из пункта А в пункт В просто бессмысленно. За то время, пока Антон Павлович отсутствовал в суде, Вадим рассказал ему о степени воодушевления районного отдела милиции и Земцова. Висящие «темняки» «поднимались» из пучины со скоростью света. За три дня поисков неуловимого Перца милиционеры сумели раскрыть несколько разбоев и столько же, практически нераскрываемых, краж. Дело касалось довольно влиятельных в Тернове лиц, а потому каждый случай материального ущерба висел дамокловым мечом над головами милицейских начальников.

Однако все это совершенно не волновало того, кто эти поиски организовал. Антон Павлович Струге, федеральный судья Центрального районного суда, отдавал все «обнаруженное» в руки терновской милиции безо всяких предварительных условий или торга. Была одна причина, которая заставляла его мотаться по ночному городу и притонам в состоянии полной отрешенности. Пропавшее в его кабинете уголовное дело словно призрак постоянно стояло перед его глазами. Оставалось чуть более десяти дней, за которые нужно было либо найти Перца, либо соглашаться с тем, что его карьера закончена. Почти десять лет работы, на которой оставлена добрая часть здоровья и личной жизни, через десять дней превратятся в тлен. Бывают случаи, когда ход событий становится необратим.

Сидя в своей прокуратуре, Вадим пытался совместить свои обязанности с работой по оказанию помощи другу. Он был раньше и оставался сейчас единственным человеком, на которого Струге мог положиться в полной мере. А Антон возвратился в суд. Можно отложить один процесс. Объяснение этому можно найти любое. Но очень трудно будет объяснить свое отсутствие в тот момент, когда граждане, пришедшие для решения своих вопросов к судье, не найдя его, начнут искать выход из положения. И тогда этот людской поток потечет в кабинет председателя суда Николаева.

Антон принимал людей по своим уголовным делам, не отводя глаз от телефона. В любой момент он мог прозвенеть. И по ком в этот момент будет звонить телефон? Было бы хорошо, если бы Пащенко сказал просто: «Антон, Перец в моем кабинете. Почему в моем? Ну, мне же нужно его опросить, почему у гражданки Самородовой оказались очки в золотой оправе, взятые разбоем на станции. Да, кстати, уголовное дело, что утащили из-под самого твоего носа, на моем столе».

Но это были мечты. Даже если Пащенко и позвонит, то он никогда в жизни не произнесет таких слов. Антон был бы рад хотя бы той новости, что Перченков задержан. Этого для ощущения вновь вспыхнувшей надежды было бы вполне достаточно. Лишь бы Перец был задержан… А уж Струге выжмет из него все, что можно. В конце концов, разве не он был лучшим следователем в транспортной прокуратуре? Той самой, где сейчас трудился прокурором его лучший друг…


– Что это?

– Это акт, Антон Павлович, – объяснил судье в мантии мужик шестидесяти лет. На мужике был конверсионный тулуп военного образца с петлями для погон на плечах. Обут податель акта был в зимние сапожки. Пахло от него соответственно – тулупом и этими, уже порядком поношенными сапожками. В руке старика подрагивал исписанный лист бумаги.

– Какой акт? – непонимающе нахмурился Струге и принял лист. Отведя его на некоторое расстояние от лица, он постарался вникнуть в смысл текста.

«Акт. Настоящим заверяем, что мы, нижеподписавшиеся, стали свидетелями того, как во время заседания садоводческого общества «Заря» гражданка Никифорова кинулась на председателя собрания тов. Васина и стала его кусать за шею. Тов. Васин, стараясь прекратить это коварное нападение, сделал подсечку, и Никифорова потеряла координацию. Сползая по телу тов. Васина, она продолжала кусать его за руки, ноги и остальные части тела, которые попадались по пути ее скольжения. Пришлось принимать валерианку. С уважением к судье Струге свидетели: Фырьева, Кулакова, Старожилов».

– Это что за триллер?

– Это акт, – сказал старик.

– Акт о чем? – спросил Струге, морщась от досады за то, чем ему приходится заниматься в самый тяжелый период жизни. – Акт о приеме валерианки? Вы, собственно, чего хотите, гражданин? Чтобы я кинолога вызвал? Или чтобы я зашил рваные раны товарища Васина?

– Господи, Антон Павлович! – не выдержала сидящая за своим столом Алиса. – Это Старожилов по делу о нанесении тяжкого вреда здоровью Смолкину в садоводческом обществе!

– Я и говорю! – обрадовался старик. – Следствие утверждает, что это моя собака этого Смолкина покусала! А я продолжаю утверждать, что нет! Вы посмотрите, Ваша Честь, что творится! Как Арто Смолкина кусал, никто не видел. А как Никифорова людей грызет, видели все! Это она – Смолкина…

Струге медленно вытянул ящик стола и достал упаковку цитрамона.

– Алиса, водичка есть?..

Старик продолжал:

– Антон Павлович, этот документ нужно приобщить к делу. Это алиби для Арто.

Запив таблетку стаканом теплой – из чайника – воды, Струге уточнил:

– А Арто – это кто? Еще один член садоводческого общества?

– Зачем – член? – возмутился старик. – Это моя кавказская собака. Кстати, зря участковый штраф выписал. Арто всегда в наморднике и на поводке. Даже дома, где он к туалету привязан. Я вообще не понимаю, зачем такая затяжка! Такое дело в один присест рассматривать надо, а вы заседание на май назначили.

– В один присест, гражданин Старожилов, – нравоучительно произнес судья, – только одно дело рассматривается. В том самом помещении, к которому привязан Арто. Извините, что я такой навязчивый, но все-таки – чего вам от меня-то нужно?

– Как это – чего? Оправдательного приговора для Арто!

Струге наконец-то вспомнил одно из дел, которое он принес из канцелярии вместе с делом Цебы. Вспомнил лишь по обложке, потому что содержание не было времени изучить – точно так же, как и дело племянника президента филиала.

– А… гражданин Старожилов, видите ли, в чем дело… – Струге на секунду задумался. «Стоит ли сейчас объяснять, что на скамье подсудимых будет не кавказская собака, а сам Старожилов? Нет, это надолго…» – Существует определенный порядок заявления ходатайств и приобщения дополнительных документов к материалам дела. У вас, как я понимаю, разговора с адвокатом еще не было. Не вправе консультировать, но все же посоветую обратиться в юридическую консультацию. Она на первом этаже. Вам там все растолкуют. Всего хорошего.

Старик вышел, а Антон снова посмотрел на телефон. Тот был нем и недвижим. А Струге хотелось, чтобы он сейчас так взорвался звонком, что его снесло бы со стола.

– Арто на скамье подсудимых… – пробормотал Струге, вновь потянувшись к цитрамону. – А Перец на свободе… Бред какой-то.

Он уже потянулся к стакану с остатками воды, который ему принесла секретарь, как вдруг выплюнул таблетку в урну.

– Алиса, это дело лежало вместе с делом Цебы и еще одним? Верно?

Получив утвердительный ответ, встал из-за стола и протянул руку к секретарскому столу.

– А ну-ка, покажи мне, как лежали дела, когда заявились Семенихин с Желябиным.

Алиса приблизилась и стала делать пассы над пустым столом.

– Сначала лежало дело Крутикова. Два тома. Сверху – дело Цебы. Один том. А потом – на самом верху – дело этого сумасшедшего Старожилова.

– Никогда так не говори, – задумчиво произнес Струге. – Не отнимай у нас лавровый венец. Они сходят с ума по одному своему случаю, а мы – по всем их случаям. Так кто из нас сумасшедший на самом деле? Так ты говоришь, чтобы докопаться до дела Цебы, нужно было снять два тома дела Старожилова?

Вернувшись к столу, судья снова спросил:

– Где ты выдавала Желябину копию приговора?

– На том месте, где вы стоите. – Алла вздохнула и присела на край своего стола. – На вашем месте. Желябин стоял ко мне лицом и полностью закрывал обзор кабинета. Еще, если вас интересует, на Семенихине был…

– Темно-синий просторный пуховик, под которым легко спрятать толстую папку… – размышлял вслух Антон.

– Правильно, – удивилась Алиса. – А вы откуда это знаете?

– Что? А… Я же его судил, девочка… Кто еще заходил в кабинет?

– Господи! Да никто! С утра были вы и электрики! Но они были тогда, когда и вы в кабинете находились. Потом вы вышли, а потом вернулись и спросили дело. Вот и все! Никого, кроме Семенихина с Желябиным…

С отчаяния Антон Павлович мог бы заподозрить и электриков, но эти двое работали в суде уже почти месяц, чинили проводку и тащили по стенам шнуры для оргтехники. Сойти с ума от паранойи Струге хотелось меньше всего. Хватает и этих садоводческих обществ. Приближаться к их стану Антону не хотелось.

Почти следом сверкнула мысль о возможных проделках Лукина. Председатель областного суда в своей борьбе с непокорным судьей использовал практически все возможные способы давления. Все возможные из всех имеющихся коварных. Не хотелось такую подлость считать тактикой Игоря Матвеевича, однако на памяти Струге уже было несколько случаев, напоминающих этот. Как-то сразу вспомнились и ежедневные приходы в суд Балыбина. Лукину договориться с этим типом – раз плюнуть. Балыбин такой «договор» воспримет как божий дар! За президентом филиала столько косяков, что их бульдозером не разгрести, так почему бы лишний раз не услужить председателю?

Струге отогнал от себя эту мысль, как навозную муху. Получается, что в этом случае и дело Цебы сфабриковано для того, чтобы подсечь судью Антона Павловича Струге! Лукин – монстр, без всякого сомнения! Но не настолько же!.. Мания преследования… Этой заразной болезнью заражены все порядочные судьи. Все, без исключения. Но только – порядочные, ибо вирус этого заболевания не пристает к другой заразе.

Остаток рабочего дня Антон провел в состоянии, близком к сомнамбулистическому. Три часа предметных разговоров с людьми, пришедшими к судье со своими бедами. А кто вылечит его боль?

– Я пойду, Антон Павлович?

Струге очнулся и посмотрел на часы. Последний посетитель вышел из его кабинета четверть часа назад. Все это время он сидел и смотрел в окно. О чем спросила Алиса? Ах да – можно ли ей идти домой…

– Конечно, Алиса, иди…

Дойдя до двери, девушка остановилась.

– Что нам теперь будет?

Бедная девочка… «Нам»… Будет только Струге. И «будет» так, что мало не покажется. Покажется много.

– Пожурят. – Струге улыбнулся. – Все будет нормально, ты, главное, о делах думай. А остальное предоставь мне.

Алиса вышла в твердой уверенности в правоте слов, слышанных ею от всех секретарей суда. В Струге можно влюбиться раз и навсегда, но эта любовь навсегда останется безответной. Если бы вернуть время на год назад, Алисе не хотелось бы сейчас выходить из суда. В этом здании оставался мужчина, от которого веяло силой. Он был один. Но стоит лишь выйти на крыльцо, тебе тут же попадется сотня глупых, думающих лишь в одном направлении, самцов. Так думала, выходя на улицу, где ее ждал в машине муж, Алиса.

Глава 11

Жена же Струге, Саша, не могла не заметить, что ее муж сильно изменился. Привыкшая не вмешиваться в дела мужа, если он сам не начинает об этом разговор, она и не вмешивалась. Однако не существует женщин, которые не вмешиваются в дела мужа, если тот задерживается сначала до полуночи, а потом начинает и вовсе приходить домой под утро. Струге понимал, что если хранить «тайну совещательной комнаты» и далее, то однажды ночью Струге вернется уже в пустую квартиру. Антон вернулся домой вовремя, что случалось с ним в последнее время крайне редко. Снимая туфли, он всем своим существом чувствовал, что жена находится в том состоянии, когда взрыв может произойти в любой момент. Причина уже существует, нужен лишь повод. Например, укор Антона в том, что тот не выгулял в обед пса. «Как же так? – удивится Струге. – В обед я на работе!» Вот это и будет повод… А во сколько, собственно, он не на работе? Чтобы выгулять пса, а?

Струге прошел в комнату и бросил портфель в кресло.

– Саш…

Нож на кухне стучал с таким остервенением, словно это не юрист банка крошила капусту к супу, а Сашка Меншиков рубал головы стрельцам.

– Дорогая!

Стук прекратился, и жена вошла в комнату. Понимая, что ничего хорошего от этой смычки не получится, Рольф поджал хвост под брюхо и отвалил на кухню. Воровать капусту со стола нельзя, так хоть посмотреть… Все лучше, чем слушать то, что сейчас будет говориться. В такие минуты овчар лежал перед кухонным столом и из разговора хозяев пытался вычленить знакомые ему команды. Сейчас команды подавала хозяйка. Из комнаты доносилось:

– Антон, происходят странные вещи. Мне приходится СИДЕТЬ дома и ОХРАНЯТЬ имущество, как комнатной собачке. ЛЕЖАТЬ на диване, смотреть телевизор и листать журнал в ожидании того, когда муж вернется ДОМОЙ. СТОЯТЬ у окна и думать о худшем. КО МНЕ приходит мысль о том, что в нашу жизнь приходит что-то плохое…

Привстав от изобилия знакомых, резко произносимых команд, Рольф в недоумении стал прядать ушами. Если бы он умел думать, то первая пришедшая ему в голову мысль звучала бы так: «Представляю, что сейчас вытворяет в зале хозяин…»

– Саша… – Струге устало присел на подлокотник кресла и растер лицо руками. – Ты права. В нашу жизнь пришло очень плохое событие.

Саша почувствовала, как ее руки сами по себе начали судорожно теребить передник. Изображение мужа сначала было ясным, а потом стало расплываться… Вода – лучший способ исказить очертание предмета. Она боялась моргнуть, потому что из глаз тут же выскользнут слезинки. Муж увидит, что она плачет, а он так этого не любит. Он сразу становится беспомощным и теряется в выражениях. А ей сейчас нужна правда, какой бы ужасной она ни была.

– Женщина?.. – Она сама не слышала этого вопроса.

– Что? – Струге посмотрел на нее таким глупым взглядом, что Саша решила повторить вопрос.

– Женщина? – снова не понял судья. – Что – женщина? Какая женщина?

– В нашу жизнь вошла женщина?..

Пауза, во время которой Антон Павлович бестолково смотрел на жену, так затянулась, что из кухни высунулась мучимая любопытством лохматая морда. Очевидно, услышать ответ на этот деликатный вопрос хотелось в этой квартире не только Александре Струге… Судья же расслабился.

– Рольф, сможешь принести из холодильника пиво, а из шкафа – стакан?

Овчар понял, что можно войти.

Антон встал и мягко притянул к себе жену. Вспомнил, что ежедневно она кладет ему в карман пиджака чистый платок, вынул его и неумело стер с ее лица предательски вырвавшуюся на волю слезинку.

– Господи, Сашка… Если бы. Если бы это была просто женщина, эту проблему я решил бы очень быстро.

– Что случилось, Антон? – Саша даже побелела. Ей было не дано понять, что может быть ужаснее появившейся соперницы.

– У меня пропало уголовное дело. – Скинув пиджак, Антон стал бороться с узлом на галстуке. – Впрочем, чего там – пропало. Я его потерял. А если быть еще более точным, то у меня его украли. Прямо из кабинета. При наличии живой секретарши. Вадик помогает мне его найти. Вот та причина, из-за которой я отсутствую дома. Я и сейчас уйду. Пащенко позвонит, и я снова уйду. Вот так…

– Это правда? – Саша смотрела Антону прямо в глаза.

«Чтоб я издох! – пронеслось в голове Струге. – Теперь и она будет сходить с ума…»

– Да, это правда. Я знаю, что не должен был тебя расстраивать. Но ты… Ты ведь должна знать правду?

– Господи! «Расстраивать»… Это точно не баба?

Струге похлопал ресницами.

– Струге, это точно не баба?! Это пропавшая папка с бумажками?!

– С бумажками?!

– Есть бог на свете! Господи, сделай так, чтобы я окончательно в тебя поверила! – Саша говорила столь яростно, что судье на мгновение показалось, что она не в себе. – Помоги моему мужу уволиться из этого дурацкого суда!! Я хочу видеть перед собой нормального мужика, не озабоченного правовыми нормами поведения, который не стесняется в светлое время суток ходить за пивом!

– А-а-а!.. – Струге махнул рукой и стал срывать рубашку. – Я ей как понимающему человеку!.. Ты сама слышишь, что говоришь?!

Саша Струге хохотала как одержимая.

– Чтоб тебе вовек не найти этого дела! Чтоб тебе уйти в отставку и быть всегда со мной! Кто тот поцелованный всевышним, что свистнул у тебя дело?! Я ему завтра свечку поставлю…

Разоруженный исступлением жены, судья не выдержал и рассмеялся. Этот нервный смех привел жену и Рольфа в дикий восторг. Первая запрыгнула на судью, крепко охватив его ногами, а пораженный приступом ревности пес стал громогласно гавкать.

– Только не перепутай. – Струге старательно уклонялся от поцелуев Саши. – Если я найду Перченкова сегодня ночью, то завтра свечку придется ставить не во здравие, а за упокой.

– Кого? Перченкова?

– Его, негодяя. – Освободившись от объятий, Антон направился к шкафу за свитером. – А почему ты переспросила? Знаешь его, что ли?

– Нет. – Саша резко развернулась и направилась в кухню. – Рольфик, пойдем. Капусту пора закладывать.

С ее души свалился камень. Минуту назад призрак разлучницы лопнул, как воздушный шарик. Помешивая на сковороде поджарку, она вспоминала нынешнее утро. Некто, по фамилии Перченков, в половине одиннадцатого приходил в банк и спрашивал, как можно быстро снять со своего счета восемьсот тысяч рублей. Получив ответ, что такую сумму нужно заказывать, а это произойдет не ранее завтрашнего утра, он удалился. Сразу после его ухода оператор подошла к юристу, Александре Струге, и попросила проверить законность вложения такой суммы на счет упомянутого гражданина. Деньги по частям вносились на счет в течение последнего года. Возможно, что теперь сумма потребовалась на покупку квартиры. Однако если какие-то права и охраняются в этой стране законом, то только не тайна вклада. Ни одному банку не хочется быть аккумулятором для накапливания внутри себя средств, добытых преступным путем. И если есть в банке служба безопасности, которая тесно сотрудничает с милицией, то почему она должна сидеть без работы? Пусть проверяет. Кем трудится гражданин, как добывает хлеб насущный… Правоохранительные органы очень нежно относятся к службам безопасности, которые предоставляют подобную информацию. Незаконно это, конечно, но что у нас в стране законно?

К тому моменту, когда муж доедал вторую тарелку борща, Саша рассказала ему о визите человека с фамилией Перченков в банк.

– Значит, все-таки решился… – пережевывая мясо, пробормотал Антон.

– На что решился? Кто? – не поняла Саша.

– Засветиться. – Покосившись на жену, Струге счел необходимым добавить: – Обнаружил свое местонахождение и интересы.

К концу ужина жена совершенно успокоилась. Надвинувшаяся было на семейное счастье грозовая туча оказалась облачком. Поэтому звонок в дверь Вадима Пащенко не оказался для нее предтечей того кошмара, который рано или поздно входит в судьбу некоторых женщин. У других мужики уходят на рыбалку, а ее неповторимый и единственный, скинув на пороге мантию, уходил в ночь на поиски… украденного уголовного дела. Какая еще женщина может похвастаться таким обстоятельством?

– Возьми с собой Рольфа, – попросила Саша, целуя мужа. – Он с ума сходит. И мне так спокойнее.

Струге покосился на замершего в ожидании пса.

– Гулять, собака…


Дождавшись, пока брат закроет с обратной стороны вход в планетарий, Перец стал быстро собираться.

– «Я тебе кушать носить буду…» – передразнивал он брата, спускаясь по лестнице со второго этажа. – Придурок. Некоторых время не лечит. Херомантия – болезнь неизлечимая. Она опасна вдвойне. С одной стороны – мантия, с другой… Даже не знаю, что хуже.

Оказавшись на первом этаже учреждения, он принялся тщательно изучать место своего вынужденного пребывания. После того как они с братом вошли в планетарий, ему стали совершенно очевидны две вещи. Первое: на объекте нет вневедомственной охраны, так как в противном случае Игорь обязательно позвонил бы в ВОХР и сообщил, что проникновение законно. Второе: планетарий – это такое убогое по своей организации задурманивание человеческих мозгов, что тут действительно охранять нечего.

Крутнувшись пару раз на каком-то колесе, Перец спрыгнул на пол, закинул за спину целлофановый пакет, с которым не расставался ни на минуту, и стал искать убежище настоящее. Рано или поздно случится то, что еще не случалось лишь по иронии судьбы. Перец в федеральном розыске, а это значит, что его брат-близняшка находится под той же занесенной косой, что и он. Разница лишь в последствиях. После случая с Семенихиным менты не успокоятся, пока не найдут виновника всех бед. Вся терновская милиция сейчас занимается одним важным делом – поиском убийцы и разбойника Перченкова. Нет сомнений в том, что под этот удар попадет тот, кто является его родным братом. Просто «схавают» менты на улице Игорька, а потом начнут выяснять обстоятельства и, естественно, пытать с пристрастием. После двух-трех подзатыльников братец «поплывет», разоткровенничается и поведет все ГУВД на просмотр движения планет в Солнечной системе. После того как выяснится, что планетарий пуст, менты охладеют к Перченкову-младшему и начнут его колбасить с той детской непосредственностью, что им свойственна. Игорек будет клясться, что отвел брата в планетарий, убеждать милиционеров в том, что он там, и будет делать это с такой энергией, что для Перца он мгновенно превратится из Павлика Морозова в нераскалываемого Валю Котика. Планетарий пуст, а Игорь всех убеждает, что брат там. Менты, естественно, обыщут каждый сантиметр этого богохульного учреждения и убедятся в том, что Игорь – лжец. Потом этого астролога выпустят, а о планетарии забудут. Вот тогда Витя и вернется в это здание, под сводом которого бесшумно, по велению человеческого желания, за десять минут день меняет ночь, а лето – зиму. А сейчас – валить. Утром заявится братец, а к этому времени нужно вернуться. Самое лучшее место для ночного пребывания – чердак соседнего с планетарием дома.

Так Перец и сделал. Он проник на чердак жилой пятиэтажки, убедился в том, что вид с крыши – самый лучший способ контролировать происходящие события у входа в заведение своего брата, после чего нашел место почище и заснул сном младенца.


– А кто его брат? – спросил Струге, с отвращением выбрасывая в окно «Волги» уже пятую или шестую выкуренную (за два часа наблюдения) сигарету. Чуть поодаль – метрах в семидесяти – стояла «девятка» УБОПа. В ней, сменив просидевших почти до утра, сидели трое оперативников Земцова. Ситуация в доме не менялась всю ночь. В одном окне горел свет. За цветастой занавеской бродила одна и та же тень. Сначала в ее руке явственно наблюдались очертания бутылки, потом – чашки. Последние полчаса свет горел, но тени в окне не было.

– Брат? – переспросил прокурор. – Астролог какой-то. Мозги, короче, обывателям пудрит. Нужно же как-то жратву добывать.

– Чтобы так добывать, тоже талант нужен, – возразил Струге. – Я бы, например, не смог. Это же нужно убеждать, что произносимый тобой маразм объясняется положением звезд. Это талант, Пащенко.

Вадим поморщился:

– Каждый вор обладает талантом. Не вижу причин для восхищения.

Помолчав, он вдруг спросил:

– Ты у Николаева отпросился?

– На один день. Произвести в доме ремонт водопровода.

– Значит, утро и весь день в нашем распоряжении?

– В моем – да, – усмехнулся Антон. – Почему ты говоришь – «в нашем»? Тебе-то, кажется, завтра на работу.

– Нет. Я в отпуске. Я имею право взять очередной отпуск впервые за два года?

Антон отвернулся к окну. Он знал, что Вадим собирался в отпуск летом, чтобы проведать на Брянщине мать. Теперь получается, что время общения с матерью Пащенко решил использовать не по назначению. Значит, летом он будет искать период, когда можно будет «урвать» неоплачиваемый отпуск. И всему виной – подлец Перченков.

Наступал рассвет, и невидимые в темноте машины становились для любого, кто проживал на этой улице, откровением. Когда утро окончательно приняло светло-фиолетовый оттенок, Пащенко дал «отбой» команде в «Жигулях» и машины, как танки перед атакой, стали медленно оттягиваться назад. К половине девятого утра о стоящих машинах у дома Игоря Перченкова напоминали лишь почерневшие следы колес.

– Днем здесь никто не появится, – сказал Пащенко, сам уже не верящий в перспективу слежки за домом астролога. – Вечером убоповцы опять подтянутся. Их Перец интересует по своей линии. Вот, Струге! Это какую жизнь нужно вести человеку, чтобы изгадить настроение всем оперативным службам города? Земцов даже не предполагает, по какому случаю мы ищем Перца, иначе удивился бы точно так же, как и я. Ладно… Сейчас нужно сообразить, куда нам податься. Я думаю, нужно все-таки тряхнуть Желябина. Не может быть, чтобы эта лиса ничего не знала!

– К Левобережному банку, – лениво ответил Струге. – Будем стоять у этого финансового учреждения, начиная с десяти часов. Перец придет туда. Во всяком случае, у меня есть такая надежда.

Судье не хотелось открывать источник получения информации, так как существовала тысяча доводов, чтобы признать такую информацию ненадежной. Во-первых, чего не напутает, желая помочь мужу, жена. Во-вторых, фамилия Перченков хоть и не очень распространенная, но не единственная в Тернове. Лучшим подтверждением этого довода являлся запрос пятидневной давности, который делал Пащенко в отношении Перца. По данным ГИБДД, в городе проживало двадцать три гражданина Перченкова, являющихся владельцами автотранспорта. А сколько граждан Перченковых в городе Тернове не имеют автомашин? Ну и, наконец, Пащенко не верил в счастливые случайности, именуемые совпадениями. Слишком просто все получается. Струге ищет Перченкова, а жена за ужином ему сообщает, что завтра утром тот придет к ней в банк, чтобы получить восемьсот тысяч, которые всю сознательную жизнь копил и складировал в Сберегательном банке.

Уже в половине десятого «Волга» была у крыльца банка.

Перца Струге увидел через пять минут после того, как охранник с заспанным лицом отворил двери. Толпа перед дверями уже успела втянуться внутрь, так что поднимающийся по ступеням Перец был как на ладони. За время скитаний он похудел и выглядел как человек, входящий не в банк, чтобы получить крупную сумму денег, а на эшафот.

– На тюрьме сидел – упитанный был, – усмехнулся Струге. – В зале суда его рожа в десять ячеек решетки не вписывалась. Видишь, Вадик, до чего людей странствия доводят? Ладно, двигай к Саше, как договорились. Кабинет она тебе предоставит. Если ничего не получится – пошли за мной охранника. Но это на крайний случай.

– Крайнего случая не будет, – заявил Пащенко, подбирая полы куртки и открывая дверь. – Бить буду аккуратно, но сильно.

Струге знал, что Пащенко мог убедить даже дерево. Физический контакт он считал мерой недопустимой. Конечно, ситуация несколько отличалась от взаимоотношений следователя с подозреваемым, поэтому последние слова прокурора Антон воспринял реально.

Единственное, что теперь оставалось, – это ждать и курить. Сунув руку в карман, Струге наткнулся не на пачку, а на какую-то мягкую вещь. С недоумением рассматривая предмет, извлеченный из кармана куртки, Антон Павлович опять увидел перчатку Перца.

– Тьфу! – разозлился судья, однако перчатку снова вернул в карман.

Через полчаса, за которые Антон Павлович, нервно щелкая зажигалкой, успел выкурить четыре сигареты, дверь банка отворилась. Из нее показался милиционер в бронежилете – охранник банка – и семенящей трусцой направился к «Волге».

– Вас там товарищ прокурор просит подойти…

Струге качнул головой, и милиционер удалился.

– Значит, так, собака. – Судья развернулся к овчару, который, неверно истолковав разговор, уже готовился выскочить на улицу. – Охранять. Знаю, тебе в падлу прокурорскую шаланду стеречь, но так уж требуют обстоятельства. Охранять, понял?

Чувствуя непонятную тревогу, Антон закрыл дверь на ключ и направился в банк…

Пащенко появился в банке в тот момент, когда Перец через узкое окошко разговаривал с оператором. Следуя ранним договоренностям со Струге, он подошел к охраннику и попросил помощи. У Перца был обрез, поэтому брать его в одиночку было рискованно. Уже предупрежденный Сашей огромный старшина поправил на животе-рюкзаке пояс с висящими на нем погремушками – палкой, наручниками, «черемухой» и ключами – встал и пошел к окошку…

На самом интересном месте, когда он перелистывал страницы паспорта, чтобы предъявить оператору, Перченков почувствовал, как его руки заломились сначала назад, а потом – вверх. Взвыв, как собака, которой дали под зад пинка, он повис в воздухе.

Для посетителей банка происходящие события выглядели странно. Двухметровый усатый старшина, подняв одну свою руку, вел в тыльные двери какого-то мужичка в кожаной куртке. Руки мужичка были заломлены и вздернуты вверх. Процессию замыкал внушительного вида мужчина в куртке, надетой поверх дорогого костюма.

– Поддельной купюрой за коммунальные услуги расплачивался, гад, – выдвинула версию стоящая в толпе старушка. Эта фраза вернула всех в реальность, очередь в кассу была восстановлена.

Бросив Перченкова на стул, стоящий посреди кабинета, он оставил на столе наручники и вышел.

– Мне бы только браслеты не потерять… – попросил он прокурора.

Пащенко согласно махнул головой. Обыскав Перченкова еще у кассы, он убедился в том, что из предметов, которые можно использовать в качестве оружия, у того была лишь авторучка. Авторучек Пащенко не боялся.

Вынув из кармана испуганного Перченкова паспорт, он раскрыл его и продекламировал:

– Перченков Виктор Владимирович, семьдесят второго года рождения. Место случившегося выкидыша – город Тернов. Все правильно. Транспортного прокурора Вадима Пащенко можно награждать ценным подарком за задержание опасного преступника, находящегося в федеральном розыске. Как обычно, вручат электробритву. У меня, Перец, их уже четыре штуки. Неужели я так похабельно выгляжу, что каждый раз мне дарят бритву?

Перченков понял, что случилось страшное. Сглотнув слюну, он вжал голову в плечи.

Последующие двадцать минут разговора не принесли никаких ощутимых результатов. Перец гнал какую-то чушь относительно того, что произошло чудовищное недоразумение, и он поймет и простит своего собеседника, если тот прекратит этот бессмысленный допрос. Перец не знает ни о деле, ни о том, что находится в федеральном розыске. Он полностью отрицает факт знакомства с неким Семенихиным и тем более факт его убийства. Масляные обещания Пащенко «замолвить перед судом словечко» не встретили должного понимания, повисли в воздухе и теперь с удивлением взирали из-под потолка на бесплодные попытки прокурора найти общий язык с молодым человеком.

– Ладно, – сдался Пащенко. – Мы пойдем другим путем.

Потерпев фиаско, он был немного раздосадован на Струге. Пусть теперь судья потреплет себе нервы. Высунувшись в холл, он махнул рукой охраннику. Когда тот понял, что от него требуется и направился к двери, Вадим развернулся к Перцу:

– Думаю, сейчас с тобой будет несколько иной разговор.

Перец посмотрел на прокурора так, словно ожидал увидеть самого Сатану. Но вместо Сатаны через несколько минут в банковский кабинет вошел какой-то холеный мужик в модной куртке и без головного убора. От того, каким взглядом он одарил Перца, разбойнику стало не по себе.

– Ты Перченков?

Сглотнув комок, молодой человек мотнул головой.

– Где мое дело, парень?

«Парень», забегав глазами по кабинету, стал проявлять признаки нервозности: защелкал пальцами, стал дергать ногой, чесать шею.

– Пробки, что ли, вышибло? – удивился холеный. – Почему так дергаешься? Вспоминаешь?

– Мне нечего вспоминать.

– Ну, так говори, если нечего! – рявкнул Пащенко.

– Я не знаю, что говорить, – признался Перченков.

– Где обрез, хороняка?

– У меня никогда в жизни не было обреза.

Струге едва заметно шевельнул бровью и повернулся к прокурору:

– Что он предъявлял у кассы?

Вадим отдал судье паспорт и выдавил:

– Молчит, зараза. Может – встряхнуть?

– Подожди… – Струге перелистал паспорт. – Молодой человек, сколько вам лет?

Перченков, не ожидавший такого вопроса от человека, держащего в руке его паспорт, слегка растерялся и быстро произвел в уме расчеты.

– Тридцать один.

– А в каком году вы на военный учет встали?

– А я помню?

Бросив через плечо Пащенко: «Приведи Рольфа», – Антон присел на стул рядом с Перцем.

– В коридоре тогда темно было. Как следует не разглядел, теперь сожалею. Так в каком году на учет вы встали, Виктор Владимирович?

– Я не помню.

– Плохо, что не помните. Вот и я не помню – был у вас шрамик над верхней губой или нет?

Перец шмыгнул носом и отвернулся. Однако уже спустя мгновение, когда в кабинет, хлопая хвостом по косяку, прошмыгнула немецкая овчарка, он поджал ноги и испуганно уставился на судью.

– Рольф, нюхать. – Вынув из кармана перчатку, Антон Павлович поднес ее к носу пса и толкнул собаку в центр помещения. – Ищи!

Лениво обежав все закутки кабинета, Рольф провел носом по всем присутствующим, вернулся к Струге и нервно рыкнул. Поставленная задача не была выполнена. Обычно в таких случаях угощения он не получал. Каково же было его изумление, когда Великий Хозяин дотянулся до стола, на котором лежала распечатанная пачка, и сунул ему в рот целое печенье!

– Молодец, Рольф, – вдогонку похвалил Струге. – Ты просто молодец. Хорошая собака. Не тупая.

После этих слов Пащенко почувствовал себя неуютно.

– Где твой брат, клоун? – Струге навис над Перченковым, как уличный фонарь. Понимая, что вопрос не из простых, он легонько хлопнул астролога по уху ладошкой. – У меня времени нет на игру в партизанов и карателей, сына. Я тебе мозги сейчас вышибу! У тебя все равно их мало. Граммом больше, граммом меньше…

Видя, как над его головой профессиональным жестом заносится мощный кулак, Игорек сдался.

– В планетарии он!

– Где??

– В планетарии, блин! Знал ведь, что глупость делаю, а все равно пошел!.. Что за линия жизни у моего рода?! Сплошные зигзаги и обрыв на полпути! Никому судьбы нет!

По уху он все-таки получил. Не кулаком, но все равно ощутимо.

– Вас, придурки, просто не та мама родила, – по-своему объяснил карму Перцев Струге. – И не от того папы. В планетарии, говоришь? А как он там будет прятаться, если в здании ежедневно присутствуют экскурсии?

– Я его за светилом спрятал, – протянул Игорек, стирая со лба пот. – Там лежак есть, тепло и чисто.

Понимая, что объяснений мало, добавил:

– И никто не видит.

– Очень хорошо, – согласился судья. – Что он тебе пояснил, когда пришел?

– Что его разыскивает милиция за разбой. И еще он какое-то дело уголовное украл.

Увидев, как мужчины переглянулись, Игорь Перченков поспешил пояснить:

– Это он так сказал. Я тут ни при чем.

– К светилу, сына, – возвестил Струге, поднимая Игоря со стула за шиворот. – К светилу.


Как следует проспавшись, Перец встал и окинул взглядом собственную диспозицию. То, что вчерашним темным вечером казалось чистым и приемлемым для сна, сейчас выглядело ужасно и отталкивающе. Загаженный голубями чердак пугал своей пустотой и запахом земли. Этот запах Перец ненавидел с детства, с того случая, когда пацаном, воруя ночью на кладбище конфеты, нечаянно провалился в пустую, подготовленную к захоронению могилу. Дрожа от страха, он просидел в яме до рассвета. Вытащил его смотритель, который после зова Вити – «Вытащи меня отсюда…» – едва сам не ушел под землю. Потом, разобравшись в ситуации, вынул маленького вора из могилы, надрал ему задницу прямо на погосте и отправил домой.

Сейчас на чердаке пахло так же, как той ночью, на кладбище. Этот запах пугал Перца и мешал ему думать. Заставив себя не думать о плохом, он подобрался к окну, взял в руку бутылку с недопитым за ночь коньяком и устроился у окна напротив планетария. У входа в заведение брата уже кучковалось несколько групп экскурсантов. Ничего удивительного, что Игорек опаздывает. Сейчас он находится в банке, снимает всю накопленную за годы разгула своего брата наличность. После того как он вернется, Витя заберет деньги и свалит из этого города. Но это случится через час-другой. А сейчас придется пить хороший коньяк на загаженном птицами чердаке и наблюдать за входом в планетарий. Если что-то пойдет не так, Витя сразу это обнаружит. Не исключено, что брат приведет на хвосте мусоров. Именно поэтому Витя и ушел ночью из планетария. «Верить нельзя никому, – говаривал папаша Мюллер. – Даже самому себе». Но себе Перец верил. Если вместе с Игорьком появится кавалерия, значит, все пропало. Точнее – пропали деньги. Тогда придется путешествовать с пустыми карманами. Но это тоже не страшно. Это лишь очередной этап в жизни. Есть зоновский корешок, Сдоба. Он живет в Орске. Перед тем как выйти на свободу, он просил Перца приехать. Кажется, этот час настал…

Перченков-старший очень хорошо видел, как его брат, Игорь, объясняя что-то нетерпеливым экскурсантам, стал открывать замок. Перец дождался, пока он и толпа исчезнут за дверьми планетария, и усилил внимание. Ни у крыльца, ни вокруг здания – никого не было. Не появился никто и через полчаса. Это хорошо. Волновало другое. У Игоря в руках не было заветного свертка или сумки. Может, ему выдали в банке тысячными банкнотами? А может, ему вовсе ничего не выдали?

Глотнув коньяка, Перец прислонился затылком к оконной раме. По его расчетам, получалось, что брат должен либо подойти к планетарию и – обязательно с деньгами, – либо прийти без денег, но в компании омоновцев. Омоновцев не было, однако это не означало, что хитрые менты Игорька не «пасли». В любом случае придется посидеть часа два. Однако какие бы неудобства ни сулило такое решение, он чувствовал, что был прав, когда сменил место пребывания. Главное сейчас – сидеть и наблюдать, не дергаться и не сучить ногами, ибо главным девизом существования Перца было: «Лучше перебздеть, чем недобздеть». Грубо и пошло, зато надежно и правильно. Просто в лексиконе Виктора Владимировича Перченкова не было слов, которые могли бы стать синонимами прозвучавших составных этого идиоматического выражения.


В тот момент, когда астролог открывал дверь планетария и извинялся за вынужденное опоздание перед старшими групп, Струге и Пащенко, взяв за руки очумевших от недоумения пятиклассников, вместе с ними вошли в фойе.

– Когда появится Меркурий, – объяснял прокурор удивленной такими действиями молоденькой учительнице астрономии, приведшей одну из групп, – обратите внимание на туманность Федосея, которая скроет Венеру.

– В Солнечной системе нет созвездия Федосея… – возразила та.

Спорить было некогда.

Перченков-младший, по предварительной договоренности, медленно шел наверх и пытался найти на связке ключ, которым ночью запирал за Виктором дверь. Младший брат шел «сдавать» брата старшего…

Проскользнув вслед за астрологом, Струге и Пащенко остались незамеченными для всех, кто находился в зале. Сейчас они дышали в спину Перченкова и чувствовали, как приливает адреналин.

– Странно… – пробормотал астролог, потянув на себя дверь. Она заскрипела и вселила в преследователей какую-то странную неуверенность. – Я же вчера закрывал ее на ключ! – говорил Игорь шепотом, словно от этого зависело, догадается брат о его предательстве или нет.

Рванув на себя дверь, Струге взошел наверх. Такую крутизну лестниц последний раз он видел пять лет назад в Питере, когда в качестве экскурсанта прогуливался по «Авроре».

– Вот здесь я его оставил… – Перченков указывал на пустое место на потрепанном диване, а в его голосе явственно отражалось счастье. Струге был понятен такой восторг. «Брат не предал брата». Как это высоко звучит. Сколько радости… И сколько разочарований.

– Что будем делать? – вполголоса спросил Пащенко, вытолкав астролога за дверь.

– Иди в зал вслед за ним и не выпускай из виду. Я останусь здесь. – Антон посмотрел на часы. – Кажется, я опять поймал вафлю, но отработать номер все-таки нужно. На авось…

Договорившись встретиться ровно через полтора часа в фойе, они разошлись.


Сунув пакет за балку-подпорку, Перец осторожно дошел до люка и спустился вниз. За тот час, что прошел с момента появления брата, никаких признаков, указывающих на то, что Игорь был «под контролем», Виктор не обнаружил. Дальнейшее ожидание было бессмысленным.

Улица встретила разбойника теплым дуновением ветерка. В такие дни Перцу хотелось уехать куда-нибудь в лес, на шашлыки, пить пиво и дышать полной грудью. Однако сегодня был не тот день, когда можно было, забыв обо всем, предаваться мечтам. Нужно войти в планетарий, взять братца за шкирку, встряхнуть и потребовать отчета за проделанную поутру работу. Если тот не струсил и в банк все же сходил, то забрать деньги и уехать из этого города.

Он не дошел до крыльца планетария всего десяток шагов. Неподалеку от входа – на автомобильной стоянке – стояла черная «Волга». Перец не задумываясь прошел бы мимо, если бы переднее стекло со стороны водителя не было наполовину приспущено. На передней панели виднелась барсетка. Выдержать такое испытание Перец не мог. Оглянувшись, он быстро приблизился к машине и, не отрывая взгляда от входа в планетарий, быстро сунул руку в окно…

Такой боли Виктор Перченков не испытывал даже тогда, во Владимирском централе, когда вертухаи вставляли ему между пальцами карандаши. Сначала он подумал, что кто-то наотмашь ударил его по кисти металлическим прутом. И только потом Перец услышал этот страшный рык, раздавшийся из салона…

Дернувшись всем телом в сторону, Перец упал на мокрый снег и тут же вскочил. На его изуродованной кисти крови еще не было, зато он отчетливо видел белые рваные раны и черные нитки собственных вен. А в «Волге», заходясь лаем от ярости, бесновалась огромная немецкая овчарка…

– Сука!! Сука!!! – орал Перец.

Настоящая боль еще не наступила, поэтому он орал лишь от потрясения. Автовор только сейчас изменил свое мнение о владельце «Волги». Еще секунду назад считая его лохом, сейчас он понял, что просвет в окне – это не лаз для руки, а источник воздуха для этой твари.

– Ну, гадина… – не мог успокоиться Перец, задыхаясь от боли и понимания собственной бестолковости. – И хозяин падла, и тварь эта тоже падла!

Перченков находился в состоянии ребенка, которому сказали «не суй шпильку в розетку, иначе будет больно». И первое, что этот ребенок сделал, когда родители ушли в магазин, исполнил их просьбу с точностью до наоборот.

Зайдя за угол, Перец разделся, помогая себе одной рукой, и оторвал от рубашки рукав. Перематывая рану, он бросил взгляд, полный ненависти, на «Волгу» и прохрипел:

– Интересно, этого кровососа прививали?

Ответ знал хозяин, но встречаться с ним Перцу почему-то не хотелось. Повязка тут же набухла кровью, рука под ней ныла и хотелось побыстрее забрать у непутевого брата деньги, засесть в какой-нибудь придорожный кабак и залпом выпить стакан водки. Повязку можно было скрыть перчаткой, но одну перчатку Перец потерял, сражаясь в прихожей съемной квартиры с каким-то боксером, а вторую потом выкинул по причине отсутствия первой. Поправив за поясом обрез, Перченков мысленно поблагодарил бога за то, что тот не допустил выстрела во время падения, и направился в планетарий.

Увидев вора через лобовое стекло, овчарка опять загромыхала басом…

Однако, почти взойдя на тыльное крыльцо, Перец остановился. В нескольких метрах от него, в окружении нескольких сумок-побирушек, на каменном выступе здания сидел грязный бродяга и жевал беляш. Интересная вещь – планетарий. Он притягивает к себе людей всевозможных социальных срезов. Богатых и нищих. Дураков и умных. Бандитов и тех, кто с ними борется.


Перченков-младший водил по залам экскурсию и рассказывал о возникновении Галактики таким голосом, словно его заставили перед этим накуриться кальяном.

Подойдя к нему вплотную, Пащенко указал рукой на созвездие Волопаса и промолвил:

– Если ты нас провел, звездочет, я из тебя твердую игрушку сделаю…

– Я правда не знаю, где он… – окончательно скис Игорь.

Прокурор ему не поверил и отошел к окну. Привычка всех автолюбителей, оставляющих машины на улице.

«Волга» стояла на прежнем месте, между сиденьями торчали два уха.

Успокоившись, Пащенко вернулся к Перченкову.

– Он ведь придет сюда? Иначе как он получит деньги?

– Откуда я знаю?..


Струге сидел на разбитом диване и прутом от веника, который нашел на полу, чертил криптограммы. Это состояние Антон всегда переживал очень тяжело. Ему ближе была схватка, взрыв в крови адреналина. Это когда он был в заседании, тогда любил спокойную, тонкую игру умов и плавный разбор ситуации. Он умел быть разным. Но сидеть в глухом помещении и ждать…

Первый невнятный шум он услышал за десять минут до истечения срока, обговоренного с Пащенко. Он раздался под лестницей – в углу, противоположному тому, куда удалились Вадим и астролог. Сразу после возникновения этого шума Антон почувствовал легкий свежий холодок под ногами. Шум повторился через полминуты. Посмотрев на металлический поручень, Струге осторожно и медленно положил на него руку. После того как он почувствовал своей ладонью едва ощутимое кожей дрожание, он понял, что кто-то поднимается по лестнице. Он вспомнил, как поднимался сам. От его поступи, тяжесть которой он всячески пытался скрыть, «трап» дрожал и звенел. Зачем человеку идти по лестнице планетария крадучись, словно он вор? Человек приближался к этажу, на котором замер, слушая биение собственного сердца, Антон. Струге боялся пошевелиться. Он даже не решался выпустить из рук невесомую…

Глава 12

…хворостину веника, опасаясь, что ее стук по бетонному полу привлечет внимание неизвестного.

«Неизвестного? Почему – неизвестного? Кажется, я знаю, кто это…»

Да, Струге знал имя человека, поднимавшегося с такой осторожностью. Так возвращаться мог лишь…

Ожидать, пока тень подойдет настолько близко, что уткнется животом в его лицо, судья не стал. Выпустив из рук хворостину, он выпрямился и обрушил на расслабленную тень самый мощный апперкот…

Жертва перегнулась пополам так резко, что Антон едва успел отклониться в сторону. В противном случае его ожидал удар головой в лицо. Человек упал на пол, и Струге услышал рвотные звуки. По помещению разлилась отвратительная волна смрада.

Понимая, что ждать сопротивления уже не приходится, Струге схватил противника за плечи и рывком, как куклу, перекинул на спину. Одной рукой он прижимал врага к полу, а второй, морщась от отвращения, лапал по телу. Все, что его интересовало на этом скользком от грязи и рвотных масс теле, – обрез охотничьего ружья.

Но его не было.

Уже не в силах дышать смрадом, Струге схватил Перца за шиворот и поволок вниз по лестнице.

Более всего Антона удивляла легкость, с которой он волок по полу и ступеням восьмидесятикилограммовое тело. Именно столько, по его подсчетам, весил Перец. По всей видимости, тот азарт и желание достигнуть результата были настолько велики, что придавали сил.

А вот и первый этаж…

В последний раз выдохнув, очищая легкие от отвратительного воздуха, Струге ударом ноги выбил наружу дверь…

Яркий свет, ударивший в глаза; дурманящий своей чистотой воздух улицы… Морщась от рези в глазах и нервного напряжения, Антон Павлович бросил взгляд на…

Перед ним, хватая воздух бескровными губами, корчился на земле уличный бродяга. Грязный и склизкий от многолетних скитаний и ночевок в местах, для этого не приспособленных, он был настолько отвратителен, что у Струге непроизвольно вырвалось ругательство. Смотреть на это жалкое тело было невмоготу. Ни слова не говоря, Антон сделал несколько шагов в сторону и оперся на стену здания.

Некоторое время он стоял, наклонив голову, затем достал сигареты и щелкнул зажигалкой.

– Ты… кто такой?..

Бомж, казалось, продышался. За своей спиной Антон Павлович слышал сухое откашливание и какой-то невнятный лепет.

– Я спросил – кто ты такой?

Пересилив себя, судья повернулся и поторопился затянуться сигаретой…

– Гражданин Российской Федерации, на фиг! Погреться нельзя?!

Частый стук по ступеням внутри планетария был настолько неожиданным, что Антон, не отдавая себе отчета в том, что делает, подскочил к двери и резко отмахнул правый локоть назад…

– Бойся! – закричал вдруг бомж.

Пащенко повезло. Он услышал крик в тот момент, когда распахивал дверь. Хриплый вопль неизвестного заставил его просесть почти до земли. Дикий ужас обуял прокурора, когда он увидел замерший в каком-то дециметре от своего лица мощный кулак.

– Мать моя… – прошептал он, выпрямляясь. – Ты чего такой… вонючий?

Струге кивнул на бродягу.

– За что ты его так… не по-человечьи-то??

Антон в сердцах бросил окурок на землю и растоптал его подошвой.

– Слышь, странник, давай я тебе расскажу, как дело было… А ты поправь, если что. К тебе подошел парень и попросил сходить в планетарий на разведку. Сказал, что когда ты вернешься, он даст тебе на пол-литра. Я угадал?

– Пошел ты… Я в милицию заявлю. Как фамилия? – заявил бродяга, пытаясь сообразить, что с ним стало происходить с того момента, когда он нашел в урне почти целый беляш, завернутый в клочок бумаги.

Струге махнул рукой прокурору. Перченков-младший их провел, как детей. Ну, на самом деле, какой нормальный человек будет прятаться в планетарии?

– Лучше бы тебе на полчаса позже замерзнуть. Или – раньше. Впрочем, какая теперь разница? Иди, грейся.

Развернувшись, он пошел в сторону стоянки.

– А мне-то что делать? – спросил бомж.

– Что делать, что делать… – поморщился Пащенко и полез в карман за портмоне. – Пить бросать, пока не убили.

Вряд ли тот, к кому была обращена эта философская фраза, потратит эту пятидесятирублевую купюру на что-то другое…

Половину дороги до дома Вадима они проехали, храня молчание. Первым не выдержал Антон.

– Знаешь, мне все это осточертело… – Он стянул с головы шапку. – Я прогнулся, Вадим. Завтра пойду к Николаеву. Он хорошо знает, что делать. Через неделю Лукин созовет Совет судей, Квалификационную коллегию, и все сразу станет на свои места. Старичок, кажется, победил.

– Так… – решительно произнес Пащенко. – Подожди-ка здесь…

Резко остановив машину, он вышел и направился к продуктовому магазину. Через несколько минут он появился и по выступающим частям пакета Струге догадался о его содержимом: емкость, размерами несколько больше той, в которых продают стандартные пятьсот миллилитров водки, и сопутствующие товары – колбаса, сыр, хлеб… Все это настолько явственно читалось сквозь тонкий пакет, что Струге усмехнулся. Больше всего на свете ему сейчас хотелось выпить. Однако он устал настолько, что первая же рюмка спиртного могла забрать остатки его сил.

Но все-таки они уничтожили все, что было в том пакете. Уничтожили, едва сели за стол в уютной квартире прокурора. Вопреки ожиданиям, Антон Павлович пил и не пьянел. Он знал, что это чувство обманчиво, что рано или поздно наступит мгновение, когда волна опьянения захлестнет разум.

Он устал. Ему так надоело это собственное реноме непогрешимого судьи, что он готов был разрушить его прямо сейчас. Столько лет он собирал крупинки, которые складывал в одну большую кучку. Кучка росла и за эти годы превратилась в гору, название которой – авторитет. Ради этого он жертвовал всем – малым и большим! Он сторонился праздников, когда его зазывали знакомые; он боялся своего дня рождения, потому что в этот день гости приходят без приглашения и среди них мог оказаться тот, кого Струге не хотел бы встретить потом, в зале суда. Он десять лет жил затворником, стараясь даже в мелочах сделать воздух вокруг себя настолько прозрачным, что к его мантии не смогла бы пристать ни одна пылинка!

И вот сейчас все рушилось. Десять лет, прожитых зря! Один поступок маленького пакостливого негодяя, который испоганил судье всю жизнь! Он даже не дал Антону выбора! Он лишил его того, на что имеет право каждый человек, – шанса. Трусливый подонок, пользуясь тем, что в кабинете нет судьи, стащил под прикрытием спины собственного адвоката уголовное дело. Теперь шанса нет…

Его не было и тогда – три часа назад, когда Перец стоял в десятке метров от Струге, ожидая выхода на улицу бродяги-алкоголика. Перченков хорошо знал, что делает, а Струге не имел представления о том, что творит. Он опять не дал ему шанса. Перец дал шанс Лукину. Этот мстительный старец, который цепляется за кресло председателя облсуда с такой силой, что его невозможно от него оторвать так же, как павиана от банановой пальмы, уже завтра будет праздновать победу.

Допив очередную рюмку, Струге с грохотом поставил ее на стол.

– А пошло оно все к чертовой матери!.. – Откинувшись на спинку дивана, он не рассчитал силы, и его понесло в сторону. С трудом вернувшись в обычную позу, он улыбнулся. – Устроюсь я, брат Пащенко, адвокатом! Буду водить за нос клиентов и сосать с них бабки, как пылесос! Знаете, скажу я, тот судья меньше десятки тонн баксов не берет. Не-е-е, не берет. Давайте мне, я все быстренько обтяпаю, и ваше чадо вместо пятерика схлопочет трояк! А что? Под меня же «сливают» сейчас? Сливают. Поднимаются, суки, на чужих сроках, как на этом… – Антон пощелкал пальцами. – Как его… Подскажи, Пащенко!

– На дрожжах, – буркнул Вадим, гоняя по тарелке сопливого масленка.

– Да, на дрожжах. Жиреют, авторитет мне сучий создают… Я один, Пащенко, а их – как бактерий… Не отмоешься… Или в прокуратуру уйду. Возьмешь меня, Пащенко, следаком? Мне больше не нужно. Еще десятку скверну повыжигаю и – на покой… Господи, как противно, Пащенко…

Дойдя до ванной, Струге сунул голову под ледяную струю. Теперь его речи прокурор слушал уже вместе с шумом воды.

– На кой мне все это нужно? Ходи, енотов от мошонок чурок отдирай, лесбиянок под пидеров подкладывай… Я на улице, Пащенко, даже пива попить не могу… Авторитет, мать его… И кому это теперь нужно?

Он появился в дверях с полотенцем, свисающим с головы.

– Мне нужно, – пробормотал Пащенко. – Саше нужно… и тебе, Струге, тоже нужно. В первую очередь.

– Черта с два! – Полотенце, пулей пролетев через комнату, врезалось в пустующее кресло. – Никому это не нужно. В судах заиметь друга – значит обречь себя на погибель. Заиметь собственное мнение – скосить себя, как косой… Напишет жалобу какая-нибудь мразь, и Совет судей, который призван защищать тебя от подобных скунсов, «сольет» тебя. Легко. Квалификационная коллегия судей, едва получив установку сверху, загнобит тебя, даже не собираясь выяснять ситуацию и вникать в детали…

Дойдя до стола, Струге налил в рюмки водки.

– «Наша фирма обует всех». Знаешь, где я прочитал? На заборе нашей обувной фабрики. И рядом, судя по всему, подпись автора. Тремя буквами творец подписался… «Независимость судей». А это откуда? Из «Закона о статусе судей». Тот же забор… Автор неизвестен, слова народные…

Поняв, что становится малоподвижен, Струге дотянулся до телефона и позвонил домой. Произносимое хозяином знакомое имя достигло ушей Рольфа, и он стал повизгивать и жаться к Антону.

– Ты только не опоздай завтра на работу, – попросила Саша. – Господи, может, уволишься, Антоша?

– Отставлюсь, – поправил Струге.

– Ты скорей преставишься… – бросил Пащенко, все еще веря в победу над масленком.

Через два часа, когда возникла необходимость раскрыть холодильник и вытащить из него бутылку минералки, прокурор проснется и тихими шагами, чтобы не разбудить с таким трудом уснувшего друга, пройдет на кухню. Когда он будет возвращаться, его слегка смутит тишина в квартире. Уже догадываясь о причинах такого безмолвия, он войдет в соседнюю комнату и увидит аккуратно заправленную постель. На столе будет лежать записка, объясняющая причину невозможности спокойно спать в тот момент, когда по темным улицам города путешествует уголовное дело Цебы. Лукаво улыбнувшись, Пащенко вернется на кухню, с чистой совестью допьет ту часть минералки, которую оставлял другу, и закурит сигарету.

«Я дома, пишу заявление с просьбой отправить в отставку, – писал Антон, – встретимся завтра утром».

– Тебе верить – все равно что ноги у змеи искать. – Пащенко рассмеялся и дотянулся до телефона.

– Александра Владимировича Земцова, пожалуйста, – попросил он опера, поспешившего взять трубку раньше своего шефа.

Пащенко был рад. В принципе застать ночью начальника одного из отделов УБОПа, занимающегося бандитизмом, было нетрудно, но по всем законам жанра и подлости его на работе в этот момент могло и не оказаться. Однако двое его людей дежурили у дома Игоря Перченкова, а Земцов никогда не ехал домой, если его люди работали.

– Зема, добрая ночь, – поприветствовал Пащенко милиционера. – Я вот по какому вопросу… У меня есть все основания полагать, что Антон Павлович в данный момент направляется к объекту, который стерегут твои люди. Ты попроси своих не нервничать, если они увидят мужика в куртке, пытающегося преследовать аналогичные цели автономно от них.

– Опоздал, – бросил Земцов.

– Не понял, – сознался Вадим.

– Ты опоздал с просьбой. Палыч уже давно с ними подружился. Вот уже двадцать минут как. Выпил у Макса весь кофе из термоса, а сейчас спит на заднем сиденье, как младенец.

Пащенко успокоился. Среди тех двоих, что в засаде у дома, старшим – заместитель Земцова. Они с судьей очень хорошо знают друг друга, с ним усталый Струге в полной безопасности. Подумав о том, как Антон утром, стараясь не разбудить жену, будет водворять собаку в квартиру, Вадим усмехнулся и покачал головой. Антон Павлович был из тех, кто мог лишить сил не только себя, но и собаку.

– Но каков, а?.. – поморщился прокурор. – Поехал он заявление писать… Саша, у меня к тебе просьба. Если там какие-то движения начнутся – не сочти за труд…

– Позвоню, позвоню.


Перец был вне себя. Теперь становилось ясно, что тех денег, на которые он надеялся, ему уже не увидеть. С одной стороны, Витя относился к деньгам всегда философски, то есть наплевательски. Не существует денег, которые нельзя было бы заработать, считал он. Злость в нем сейчас жила лишь по той причине, что теперь ему придется на некоторое время задержаться в городе. Тех денег, что он выручил за шубу, хватит ненадолго. А это означало только одно – очередное «изъятие» денег срока ему не прибавит. Тех причин, по которым его разыскивают, вполне хватит на пару десятков лет заключения. Разбоем меньше, разбоем больше… А бабки нужны.

В том, что он под полным контролем, Перец убедился после того, как послал на разведку бомжа у планетария. Сейчас Витя благодарил себя за находчивость. С другой стороны, тревожила мысль, что Перченков-младший деньги все-таки снял.

Но больше всего мучений доставляла рука. Проклятая собака в черной «Волге» тяпнула с такой старательностью, что кисть уже почти не чувствовалась, поднялась температура. Перец где-то читал, что сразу после укуса собаки нужно срочно сделать укол. То ли – от столбняка, то ли – от заражения… Одним словом, нужно обратиться в больницу. Не хватало еще потерять сознание и таким нелепым образом очнуться в тюремной больничке!

Выйдя из подвала, в котором он отсиживался перед походом к своему брату, Виктор Перченков направился на поиски ближайшего медицинского учреждения. Через сорок минут поиска он, ведомый интуицией, вышел к зданию, около которого замерли две «Газели», разукрашенные в медицинские цвета. Стояли они, по всей видимости, давно, так как капоты были холодными. Перец вошел в травматологическое отделение с относительным спокойствием.

На каталке у входа лежала какая-то тетка и кряхтела, словно при родах. Судя по возрасту, стать матерью в последний раз она могла не менее тридцати лет назад – тетке было за шестьдесят. На груди она держала зашинированную руку, перелом которой, очевидно, и вызывал из ее груди такие звуки.

Перец вздохнул и прошел дальше. Он патологически не любил больниц. Они обещали боль, постоянный запах спирта и химикалий. Однако для Перченкова сейчас было приятнее ощущать «аромат», доносящийся из процедурной, чем терпеть боль в кисти и понимать, что началось заражение крови.

– Что случилось? – окликнул Витю молодой мужик в зеленой врачебной куртке. Он выскочил, как черт из табакерки, из какой-то комнаты.

– У меня – вот… – Убийца вытянул перед собой перемотанную рукавом рубашки руку.

– Это рука, – согласно кивнул врач. – Я спрашиваю: что случилось?

– Собака покусала.

Потом он, понимая, что говорит откровенную глупость, объяснил, что собака его покусала шестнадцать часов назад.

– Думал, сама заживет? – В глазах врача сверкнули огоньки сомнения. – Ты бы еще завтра пришел, когда твой кулак станет размером с голову. В процедурную!

В процедурной сидела красивая деваха и перевязывала какого-то семейного дебошира. О «дебошире» Перец догадался безошибочно, потому что мужик был пьян, в пижаме и постоянно говорил о какой-то сковороде. В коридоре в таких же домашних одеждах сидела пьяная баба, присутствие которой, очевидно, и связывалось с пострадавшим от этого предмета кухонной утвари.

Размотав кисть Перченкова, врач покачал головой. Скосив взгляд, Витя похолодел. Его левую руку можно было бы снимать в фильме ужаса – бесформенная от припухлости, малиновая, перепачканная засохшей кровью.

Парень в униформе что-то сказал девахе. Перец получил две инъекции и какую-то примочку. Следом последовало указание подниматься в сопровождении медсестры на второй этаж.

– Как это – на второй этаж? – отшатнулся Перченков.

– Хотите руку потерять или голову?

Дилемма Перцу не понравилась.

– А третьего варианта нет?

– Есть, если быстро подниметесь. – Деваха мотнула головой в сторону выхода и вышла из кабинета.

Уже сидя на стуле – рядом со столом дежурной по отделению, – Перченков вдруг вспомнил, что из-за боли совсем забыл о том, что в подобных случаях всегда следует сообщение в районное отделение милиции о поступившем больном. Можно было догадаться об этом и раньше, когда парень расспрашивал о подробностях получения травмы и о месте несчастного случая. Перец соврал, что на него натравили собаку во дворе одного из домов соседнего района, и сейчас думал о том, что сделал заведомо ложное сообщение о совершенном преступлении. Не отреагировать на этот факт милиция не может. Он сидит на стуле уже две минуты, еще пятнадцать им занималась медсестра. Значит, минимум четверть часа назад в РОВД приняли сообщение из этого медицинского учреждения о том, что к ним поступил человек, в отношении которого совершено преступление.

Медленно встав со стула, Перец стал выходить из отделения. Больничная пижама, полученная от сестры-хозяйки, осталась лежать на стуле, и Витя мысленно поблагодарил себя за то, что не поторопился с переодеванием. Впрочем, он не мог быстро переоблачиться и по другой причине. За поясом торчал заряженный обрез. Попросить сестру-хозяйку подержать его, пока он будет натягивать полосатую пижаму, Перченков не мог, поэтому и дожидался той минуты, когда можно будет в темноте ночи переложить обрез под матрас. Теперь планы менялись. Заведение, которое приняло его с таким теплом и пониманием, могло оказаться настоящей западней.

– Ты куда, сердешный? – поймала его движение сестра.

– Я в «приемном» паспорт забыл.

Не обращая больше на нее никакого внимания, он вышел на лестничную клетку и даже успел спуститься на несколько ступеней. Но показавшаяся прямо под ним серая казенная шапка и накинутый на плечи белый халат позволили сделать вывод о том, что дальнейший спуск вреден для здоровья. Милиционера сопровождал парень в бледно-зеленой форме. Он оказался первым, кто заметил Перца.

– А вот он… Ты куда, парень??

Перец, понявший, что бегство вверх по лестнице уже невозможно, остановился. Если придется прыгать из окна, то третий этаж – не лучшая для этого стартовая площадка. В государственном учреждении, высота потолков в которых три метра, – это все равно что прыгать с четвертого или пятого этажа жилого дома. Результат будет один.

Молодой милиционер серьезной опасности не представлял. Радиостанции у него не было, его «ПМ» по сравнению с дробовиком Перца – пукалка. Он десяток больных рикошетом перебьет, пока попадет в того, в кого целится.

И Перец принял единственно верное решение. Вопреки ожиданиям плохо разбирающегося в принципах и правилах погони молодого милиционера, Перченков неожиданно развернулся и побежал ему навстречу. В тот момент, когда младший лейтенант понял, что к чему, бандит находился уже в двух метрах от него.

Оглушительный выстрел разорвал мерное течение ночной жизни спящего второго этажа. Мощный заряд кабаньей картечи сбросил милиционера с лестницы, как куклу…

Помертвевший от ужаса врач прижался спиной к стене и стал сползать вниз. Ноги его не держали, мозг не работал. На этом участке больницы мозги работали лишь у Перца. Даже не взглянув на мертвого офицера, он не выдержал и скользнул взглядом по стене. В радиусе двух метров от лежащего милиционера кремовый колер стен был забрызган кровью и ошметками форменной одежды серого цвета. Сглотнув набежавшую в рот слюну, Перец попросил:

– Не дергайся пока, ладно?

Понимая, что стрелявший смотрит на труп, молодой медик уточнил:

– Вы – мне?..

– Тебе, тебе, – не смотря в его сторону, пробасил Перец. – Подойдешь в течение последующих пяти минут к телефону – будешь выглядеть еще хуже.

Убеждение подействовало. Сидящий в «уазике» старшина-водитель узнает о произошедшем не от врачей и не по радиостанции РОВД. Нехорошие вести он узнает из уст самого Перца. Даже если бы парень в бледно-зеленом халате набрался смелости и сразу после ухода убийцы все-таки сообщил в милицию, он все равно бы не успел спасти жизнь старшине.

Машина, готовая к отъезду сразу после обработки очередного «фуфлыжного» сообщения, стояла «собачником» ко входу. Это обстоятельство позволило Перченкову спокойно дойти до «уазика» и распахнуть дверь водителя.

– Напарник просит твоей помощи! – сообщил неизвестный усатому старшине.

Старшина машинально выпрыгнул из машины. И тут же получил заряд картечи в живот. Перец мог бы сделать это тогда, когда водитель сидел за рулем, однако он торопился и знал волшебные слова, после которых мент выскочит из-за баранки, как ошпаренный…

Этот выстрел был глух, как удар топора по сухому полену. Старшина умер в тот момент, когда Перец с его табельным пистолетом уезжал со двора больницы. Он решил не брать оружие младшего лейтенанта – слишком мало времени у него оставалось в запасе. Теперь особенно торопиться было некуда.

– Черт! Черт! Чтоб все треснуло!! – орал Перец, лихорадочно крутя рулевое колесо непослушного «уазика». – Проклятая собака! Менты – гады! Что теперь делать?! Волки…

Минуту назад, выезжая на дорогу, ведущую за город, он совершенно не представлял себе масштабы того, что сделал. Сейчас же, когда предчувствие погони немного притупилось, он каждой клеткой своего громоздкого тела понимал, что только что сотворил своими руками. Свобода, в которую он еще недавно верил, превратилась в мираж. Теперь она представлялась ему богом, в существование которого все верят, но еще никто не видел.

Глава 13

Ночное дежурство не принесло никаких результатов. Если Перченков и пробирался в дом к брату, то только используя подземный тоннель, ход в который начинается за двести метров от места нахождения Макса и Струге. Но Перец – не аббат Фариа, а его брат-астролог – не Дантес. В наше время тоннели роют лишь в Бутырке.

Окончательно выспавшись, Антон Павлович посмотрел на себя в зеркало и убедился в том, что выглядит, мягко говоря, неважно. Но сказывалась спортивная закалка: на том месте, где под глазами должны были висеть темные мешки, наблюдались лишь едва видимые припухлости. Но и их уничтожит холодный душ, который Антон обязательно примет.

«Интересно, как себя чувствует Пащенко?» – думал судья, когда его подвозил к дому убоповец.

В квартиру Антон вошел в тот момент, когда он обычно просыпался. Семь утра. В доме все, как обычно: пахнет яичницей с колбасой и свежим ароматом Сашиного шампуня. Сама хозяйка собирала на работу сумку и мужа встретила с доброй усмешкой.

– Ого-го, – заметила она. – Почти здоровый муж вернулся с диверсионного задания. Примочки из пакетиков чая приготовить?

Струге отказался и сразу отправился в ванную. Единственное, что сейчас занимало его мысли, – что говорить и как поступить, если, придя на работу, он снова выслушает просьбу Николаева предоставить дело Цебы, а в кресле будет опять сидеть Балыбин. Кажется, все возможные, даже невозможные уловки уже исчерпаны.

Николаева он встретил, одновременно с ним прибыв в суд. Разница состояла лишь в том, что Антон приехал на автобусе, а Николаева привезла «Волга». Казалось, нет приметы на день хуже, однако спустя три часа судья убедился в том, что скоро обед, а Балыбина нет. Тот явно запаздывал. Ломая голову над тем, как можно пресечь его столь частые посещения суда, Струге снял с телефона трубку. Пащенко был в отпуске, но это не означало, что он не мог руководить своими опричниками из домашнего кресла.

– Вадик, как настроение?

– Заявление об отставке уже написал?

– Да ладно. – Струге поморщился. – Я не настолько богат, чтобы делать такие подарки. Твои орлы по-прежнему «РОСТЕК» шерстят?

– А как ты думал? – удивился прокурор. – Это наша зона действия. Таможня, конфискаты, скромные аудиты… Пермяков у меня сейчас законность какой-то конфискации проверяет. Я в тонкости не углублялся. Мужик заявление в мою прокуратуру написал – о незаконности отправления на склад временного хранения его двух джипов. Мол, документы в порядке, а таможня беспредельничает. Дескать, все законно, а таможенники уже хотят джипы на продажу «сливать». Пермяков, конечно, притормозил ход этих действий, а сейчас разбирается. А почему ты интересуешься?

– Это хорошо. – Антон потер мочку уха, думая, как начать разговор, тему которого вынашивал все предыдущие два часа. – Хорошо, что у наших граждан есть такая защита, как прокуратура… Прокурор, ты можешь сделать так, чтобы Пермяков вытянул на конкретный, плотный разговор всех главных действующих лиц этой драмы? Хозяина, таможню, «РОСТЕК»?

Пащенко понял.

– Балыбин опять в суде?

– Сейчас – нет. Но через час может и объявиться. А я все козыри уже спустил. Может статься так, что мне осталось не семь дней, а несколько часов. Пойми, Пащенко, если бы я успел провести хоть один процесс по делу Цебы, я изыскал бы необходимость отправить дело на какую-нибудь экспертизу. Заключения по таким экспертизам, как вменяемость, могут тянуться от месяца до нескольких… Я зачем тебе это объясняю?

– Не знаю, – обиженно прохрипел Пащенко. – Не знаю, зачем ты мне рассказываешь, что такое экспертиза и сколько месяцев она путешествует по городу от инстанции к инстанции. Ладно, сейчас что-нибудь придумаем…

Когда Пащенко произносил слово «придумаем», он лукавил. Придумывать было нечего, сам ход событий наталкивал на одну-единственную, верную мысль. Сняв трубку, он позвонил Пермякову, распорядился вызвать Балыбина и потребовать от него подтверждения законности последних, проведенных после изъятия таможней, торгов. Теперь Балыбину некогда будет заниматься делом попавшего в беду племянника. Выходило так, что Вольдемар Андреевич будет делать все возможное для того, чтобы следующие торги не проводились под контролем другого человека. В противном случае он будет ездить к Лукину и просить уже не за родственника, а за себя.

Те два процесса, что провел за этот день Струге, окончательно выбили его из сил. Он сидел в своем кресле опустошенный, как выдавленный до отказа тюбик зубной пасты. Алиса управлялась у сейфа с делами, пряча их поглубже и закрывая замок на все обороты. Последний случай ее многому научил. Антон обратил внимание на то, что девушка целый день считала в сейфе дела и что-то помечала на листке бумаги. По всей видимости, она решила устроить маленькую ревизорскую проверку. По тому, как удовлетворенно она захлопнула сейф, Струге понял, что дело Цебы – единственное, которое он успел потерять в марте. Но и его одного могло оказаться вполне достаточно, чтобы направить Антона Павловича по совершенно иному жизненному пути.

Пащенко позвонил уже в конце рабочего дня. Как раз в ту минуту, когда Алиса, готовясь уйти, красила перед маленьким зеркалом губы.

«Lipfinity» от «Max Factor», – машинально отметил про себя Струге. – Неплохо, если вспомнить размер зарплаты секретаря суда. Девочка потратила на губную помаду пятую часть своей зарплаты…»

Впрочем, почему потратила? Струге тут же согласился с тем, что такой импозантной девушке, как Алисе, помаду мог подарить кто угодно. Везет Антону Павловичу на секретарей. После ухода Аллы Струге был уверен в том, что пальму первенства по неотразимости снова заняла его секретарь. Теперь уже новая. Везет Антону Павловичу на секретарей. Не везет с подсудимыми. У одного дядя – финансовый воротила, второй бегает по городу, сжимая под мышкой украденное уголовное дело…

На крыльце Струге вновь встретил председателя. Правда, утром Николаев выходил из машины, чтобы войти в суд, а Антон подходил к зданию. Теперь, наоборот: Виктор Аркадьевич усаживался в машину, чтобы отъехать, а судья спускался по ступеням, чтобы направиться к автобусной остановке.

– Антон Павлович! – окликнул Струге Николаев. – В понедельник проверка из областного суда приезжает. До обеда будет работать комиссия по уголовным делам, после – по гражданским. Так что подготовьте все, чтобы они уехали без вопросов. Всех уже предупредил, а вас все некогда было: то вы в «совещательной», то – я.

– А у меня всегда все готово к проверке, – улыбнулся Антон. – Что-то Вольдемара Андреевича сегодня не было видно…

По тому, как Николаев пожал плечами и, позабыв попрощаться, быстро сел на переднее сиденье рядом с зевающим водителем, Струге догадался, что президенту филиала сегодня не до экскурсий.

Понедельник… Если учесть, что сегодня четверг, то на водворение уголовного дела Цебы на место – в сейф – остается чуть менее четырех дней. Срок, который Антон Павлович определил себе в семь дней, сократился почти вдвое. Коллеги из областного суда – не лохи. С ними в салочки не поиграешь. Дядя по фамилии Моргунов или тетя по фамилии Вишнякова ткнет пальцем в стол и скажет: «Дело за нумером таким-то по факту обвинения Цебы, Смуглова и Перченкова – вот сюда, пожалуйста». После этого у тебя дома пусть хоть всю водопроводную систему выстрелом вырвет… Вынь дело и положи на стол перед дядей по фамилии Моргунов или тетей по фамилии Вишнякова. В противном случае всю водопроводную систему вырвут из тебя.

Дойдя до остановки, Антон вынул из кармана трубку. Он мог сказать об этом прокурору через двадцать минут, сразу после того, как приедет к нему, но чувства переполняли его.

– Вадик, кажется, я пропал. Местные онкологи сообщают, что жить мне не семь дней, как я предполагал, а всего четыре.

– Давай быстрее ко мне, – вместо предполагаемого вопроса услышал в трубке судья. – Твой Перец засветился в больнице. Так засветился, что у докторов до сих пор в глазах блики играют.


«Я пропал», – думал минуту назад Антон. Приблизительно та же мысль ослепила Перченкова этой ночью. Заведя милицейский «уазик» во двор одного из домов, он, как офлажкованный волк, стал пробираться затененной стороной улиц к дому у планетария. На сегодняшний момент это было единственное место, гарантирующее относительную безопасность.

Словно на листе белой фотобумаги, опущенной в проявитель, перед его глазами стало проявляться его будущее. Убивая офицера и старшину милиции, он действовал автоматически, не думая о том, к каким чудовищным последствиям могут привести два его последних выстрела из обреза.

Прав ли он был тогда, нажимая на спусковой крючок? Сидя на чердаке дома, Перец прижимал к груди воспаленную руку и размышлял над этим очень простым вопросом.

Он был прав. Не убей он, убили бы его. Убили бы не выстрелами из табельного оружия. Это было бы слишком просто. Его убили бы последствия: одиночная камера на зоне особого режима и невозможность помилования даже после четверти века отсиженного срока из всего времени пожизненного заключения. В этой стране убийц ментов не милуют.

– Господи, воля твоя… – твердил, обливаясь потом, Витя Перченков. – Почему все так? Где справедливость?..

Ее не было. Убийца обращался к небу, уперев взгляд в черный потолок, но ответом ему было лишь презренное молчание. Перченков просил о самом малом – о покое и свободе, но даже этого казалось слишком много тому, к кому он обращался.

Неожиданно для самого себя Перец глухо рассмеялся. Когда-то, несколько лет назад, ему пришла в голову мысль о том, что он будет делать, когда окажется в безвыходном положении. Лежа на кровати, он придумывал для себя неразрешимые ситуации и всегда находил из них достойный выход. Не было ни разу, когда бы он в чем-то проиграл. Он выходил из окруженного ментами дома, прыгал с крыши в кузов проезжающего грузовика, уплывал от преследователей на лодке и даже без промаха стрелял. Два года пролетели незаметно и теперь, словно в отместку его наивным фантазиям, судьба поставила его перед одной из тех проблем, которые казались ему плевыми на диване. Он был один. Его поисками занята вся милиция города. Его преследует даже какой-то транспортный прокурор. Все, что у Перца осталось, – это пистолет с обрезом, солидная сумма денег в кармане да этот загаженный пернатыми чердак. Все, что ему позволено на этот момент, – сидеть среди дерьма, пахнущего сырой известкой, и мечтать о способе своего фантастического перемещения из Тернова хотя бы за сто первый его километр.

Весь лимит прощения он исчерпал сразу после того, как пристрелил в больнице двоих ментов. Теперь уже неважно, сколько еще людей уйдет на тот свет. Исход для него, Перца, будет один при любом раскладе.

Внезапно успокоившись, Витя посмотрел на лежащий рядом обрез…

Взяв его и повертев перед глазами, он стал рассматривать его так, словно видел впервые. Затем он отложил обрубок ружья в сторону и вынул из-за пояса пистолет старшины. Вынув магазин, Перец сосчитал патроны. Их было восемь. Слишком много даже без тех восьми, что находились в запасном магазине. Защелкнув магазин в рукоятку, Витя опустил пальцем предохранитель. Теперь осталось всего два движения. Оттянуть и отпустить затвор, после чего нажать на спуск…

Когда холодный, пахнущий ружейным маслом металл до отказа погрузился в его рот, Перец зажмурился…

Осталось всего одно движение. Аккуратно выжать большим пальцем правой руки чувствительный крючок…

Боли не будет. Наоборот, перестанет ныть рука, и эти сомнения прекратятся, словно их и не было…

Когда палец уперся в препятствие, преодоление которого – самое простое дело в этой жизни, Перец тихо завыл…

«Макаров», выскользнув из мокрых ладоней, скатился на колени, а потом упал вниз, глухо стукнув по бетону.

И в этот момент Перченков понял, что его ничто больше не пугает. Ему тридцать один год; убить себя в тот момент, когда жизнь только что начинается, было бы глупо. Пусть нет покоя, пусть по следу идет враг!.. Но – он жив!! Он борется, сражается за каждую секунду своей жизни, а кто сказал, что эта жизнь никому не нужна? Она нужна ему, Виктору Перченкову. И пусть эти ублюдки, что топчут поляну за его спиной, подавятся пониманием того, что он жив и даваться в их руки не собирается.

– Какой же я был дурак…

Когда Перец поднимал с пола пистолет и ставил предохранитель, его руки не дрожали. Прекратилась даже эта ноющая боль от укуса мерзкой овчарки. Может быть, сейчас именно тот случай, когда грязный чердак можно представить мягким диваном и подумать о том волшебстве, которое спасет его от преследователей?

Поднявшись на ноги, Перец подошел к окну и посмотрел на улицу. На его небритом лице уже играла улыбка. Довольная улыбка, обещающая неприятности…


Когда Пащенко поведал Антону о случае в больнице и о том, где Перец бросил машину, Струге озадаченно сел в домашнее кресло прокурора.

– Почему решили, что тот Бобров – Перец?

Это был вполне резонный вопрос.

– Доктора «нарисовали» его в той же одежде, о которой нам рассказывал Игорь Перченков. Совпадают и его приметы. И потом, в Тернове не так уж много молодых людей, разгуливающих по улицам с обрезами, заряженными жаканами и кабаньей картечью.

– Где его могла собака укусить? – не унимался Струге.

– Знаешь, брат, у Вити сейчас тот период жизни, когда чаще появляешься на собаках, чем на людях. Подворотни, темные углы… Мало ли что могло с ним случиться? Собаки очень не любят, когда люди пытаются отвоевывать у них их территорию.

– Знаешь, что самое плохое в этой истории? Если, конечно, исключить гибель двоих ребят из милиции? То, что Перец вооружился более внушительно – раз. И понял, что обратной дороги нет, – два. Сейчас ему совершенно безразлично, кого убивать и зачем. Он будет палить во всякого, кто вызовет у него подозрения. – Антон похлопал себя по карманам в поисках пачки сигарет. – В суд, в понедельник, проверка приезжает. Если до девяти утра тридцать первого марта я не найду Перца, то бишь его дела, то первого апреля насмеемся вдоволь. Можно будет с уверенностью заявить, что шутка Семенихина удалась.

Пащенко промолчал. Возразить было нечего, да и не хотелось. События развивались так стремительно, что любой протест можно было расценить, как утешение ракового больного за день до кончины.

– Собака, собака… – вздохнул Антон, закрывая от напряжения глаза. – Где он мог найти собаку? И в котором часу? Но самое главное – где! Если бы знать, можно было привязаться к местности.

– Врач сказал, что около одиннадцати часов утра, вчера. Это заявил на приеме Перец. А место, которое он обозначил, – дом номер семнадцать по улице Вяземского. Это в Тихвинском районе. И что это нам дает?

– О месте, названном Перцем, можешь забыть. Солгав, называя свое имя, он солгал и тут. Для него это не принципиально. Важно другое. Он не мог соврать относительно часа укуса, так как это касается его здоровья. Чтобы правильно лечить, врач должен знать о времени получения травмы. Если бы не было вероятности заражения, Перец солгал бы и тут. Однако он был просто обязан сказать правду. Иначе врач не смог бы оказать квалифицированную помощь. Итак – около одиннадцати утра, вчерашний день…

Встав, Антон стал прохаживаться по зале прокурора.

– Саша-то не заметила, в котором часу ты Рольфа домой вернул? – спросил его Вадим.

– Рольфа? – недоуменно посмотрев на прокурора, переспросил судья. – Нет, не заметила. Сейчас она спокойна. А позавчера думала, что у меня баба на стороне образовалась. Рольф молодец – даже не тявкнул, не разбудил…

Антон Павлович вдруг остановился и поднес ладонь ко лбу.

– Рольф… Одиннадцать утра… Где мы с тобой были около одиннадцати утра вчерашним днем, Пащенко?

– Я водил экскурсии по планетарию, а ты бил гражданина Российской Федерации.

– Правильно. А где был в это время Рольф?

Участие в стихийно образованной игре «Поле чудес» Пащенко надоело. Отпихнув от себя пепельницу, он встал и приблизился к Антону.

– Ну в машине был Рольф, в машине! И что с того? Я открыл «ушастому» окно, чтобы он наслаждался весенним ветерком, и вошел в планетарий с каким-то детенышем.

– Это Рольф, – заявил Струге и внезапно рассмеялся.

– Что – Рольф?!

– Перец-младший нам не врал, Вадим! Игорек говорил правду, когда плакал и заявлял, что брат прячется в планетарии! Его просто не было там в тот момент, когда мы зашли. А Перец шел следом. Он увидел открытое окно в «Волге», а на панели лежала твоя барсетка, Пащенко! Ты же ее оставил в машине! Нет?

– Оставил, – не понимая, о чем идет речь, признался прокурор.

– Ты оставил ее, хотя никогда ранее этого не делал, потому что знал – в машине собака, которая откусит руку любому, кто ее просунет в окно. А Перец никогда не проходил мимо открытых машин, если внутри видел ценную вещь. И он сунул руку, чтобы спереть барсетку. Никто на Перца собаку не натравливал, и улица Вяземского тут ни при чем. Перец был у планетария и, конечно, не подозревал о слежке, если сунул руку за сумкой в машину, принадлежащую прокуратуре. Перец был у планетария, Вадим. Значит, он где-то там и хоронится. Черт, Рольф… Не ожидал его помощи в поисках Перченкова, не ожидал.

– Это что получается?.. – Пащенко выстраивал в голове запоздалую логическую цепь.

– Это получается, что прокурор стоит, а голова качается. Теперь, когда Перец знает об инциденте в планетарии, он надеется на то, что в этот мир иллюзий, где заправляет его младший брат, никто больше не сунется. Лично я бы на его месте думал точно так же. Преследователи отработали номер в планетарии и вывернули его наизнанку – зачем же туда лезть во второй раз? После нашей тусовки Витя мог запросто вернуться в учреждение и порасспрашивать младшего брата, почему тот, вместо того чтобы принести из банка деньги, приволок за собой мусоров. Игорь ведь до сих пор уверен, что мы менты?

– Ну, не судья же с прокурором… – подтвердил Пащенко.

Через минуту они спускались по лестнице.

Как говорит журналист в одной из передач телевидения, относящейся к криминальным новостям, «их мысли – загадки, их души – потемки». Может ли кто-то предполагать, что речь идет о прокуроре и федеральном судье, утерявшем уголовное дело? Эти двое уже не молодых людей, таясь от милиции, председателей судов и прочих инстанций, ищут одного-единственного человека. Для Струге этот поиск – шанс сохранить свое доброе имя и работу. Для Пащенко – помочь лучшему другу. Они не вправе кому-то сообщать о случившемся и не в силах верить в порядочность других. Едва Струге запросит помощи у тех, кто обязан ее ему оказывать, они тут же втопчут его в грязь. Их помощь грозит Антону Павловичу лишением любимой работы и заслуженного авторитета. А что может быть хуже для человека, который уважает себя и работу, которой занимается?

Глава 14

Ровно в восемнадцать часов – за два часа до того момента, как Струге и Пащенко выехали к планетарию, – в кабинете председателя областного суда Лукина появился Вольдемар Андреевич. Осторожно постучавшись, он заглянул в кабинет.

– Разрешите, Игорь Матвеевич?

Тот, не прекращая телефонный разговор, радушно махнул рукой и указал на стул рядом с собой.

Балыбин сел и стал думать, с чего начать разговор. Несмотря на довольно теплые отношения, которые сложились у президента филиала с Лукиным, Вольдемар Андреевич все-таки отдавал себе отчет в том, с кем разговаривает и чего просит. Естественно, основной и единственной целью визитов к председателю облсуда было желание сделать так, чтобы племянник Артур избежал уголовной ответственности. Еще не хватало, чтобы родственники такого центрового человека в городе, каким являлся Вольдемар Андреевич, мотали на зоне срок! Дело было даже не в любви к племяннику, которого президент видел всего несколько раз в жизни, а в собственном авторитете. В Тернове не любят «больших» людей, которые не в состоянии уберечь своих близких и знакомых от меча Фемиды. С такими, как правило, уважаемые люди не общаются, грандов не предлагают и в серьезные деловые отношения не вступают.

Балыбин уже давно понял, что дело с Лукиным иметь можно. Человек на высоком судейском посту, доживающий в этой должности свой век, пытается взять от жизни последнее. Когда в прошлом году Лукину торжественно вручали знак «Заслуженный юрист России», Балыбин думал недолго. Такие люди, как Лукин, всегда в цене. И в тот день он приехал в суд, поздравил от «коллектива «РОСТЕКа» юбиляра и лауреата и подарил шикарный холодильник. Элементарная проверка на «вшивость» дала молниеносные результаты. Холодильнику грош цена – две тысячи долларов, но любой юрист-недотрога не откажется даже от миксера, не то что от холодильника. Лукин проверку прошел успешно. Поблагодарив «коллектив «РОСТЕКа», он холодильник принял и на правах уже старого знакомого посоветовал Вольдемару Андреевичу:

– Ну, ты, если что, заходи…

На языке профессиональных разведчиков это называется – «вербовка состоялась». Несколько раз Балыбин действительно заходил. По мелочи. Паркер с золотым пером подарить, банку бразильского кофе закинуть. С пустыми руками в облсуд Балыбин никогда не приходил. А потом и на день рождения был приглашен. Уже в этом году. Подарков на «РОСТЕКе» хватало, единственной костью в горле была транспортная прокуратура с ее надоедливым и хитрым прокурором Пащенко. Однако трудности есть на каждой работе, поэтому к «синдрому Пащенко» Вольдемар Андреевич привык быстро. И вот подошел момент, когда обратиться пришлось уже не по мелочи, а по существу. На кону стоял авторитет президента, и проигрывать эту игру Вольдемар Андреевич не собирался.

Проблема была одна: дело племянника бестолковый Николаев запулил отмороженному судье, договориться с которым не было никакой возможности. Выслушав мнение о Струге от своих знакомых и от пострадавших незнакомцев, Балыбин твердо решил к Струге не «подъезжать». И тут он вспомнил о Лукине. Это было неделю назад…

– У кого дело, говоришь? – Игорь Матвеевич поправил на носу золотые очки.

– У Струге, Игорь Матвеевич, у Струге.

– М-да… – как-то неопределенно заявил тогда Лукин. – Будем пытаться что-нибудь сделать.

Если сказать, что такой ответ Вольдемара Андреевича шокировал, это значило, что не сказать ничего. Балыбин остолбенел от такой жуткой неблагодарности и заерзал под столом ногами. Один холодильник чего стоит, а тут такие разговоры…

Вторая и третья встречи настроили президента на более оптимистический лад. Лукин обещал «кое-что подрихтовать» в поведении Струге и «ситуацию выправить». Однако после последнего посещения Центрального суда Балыбин понял, что никто ничего не рихтовал и не выправлял. Струге по-прежнему издевался и дело не показывал. Более того, Вольдемар Андреевич первый раз убедился в том, что на белом свете существуют люди, способные посылать в неприличное место, употребляя вполне изысканные выражения. Вроде бы ничего обидного, а если вдуматься, то… В последнее посещение Центрального суда Балыбин почувствовал себя там, куда его послали. Он был оплеван и унижен. Мелкий судьишка из райсуда отбривал всех и не видел перед собой авторитетов. Судя по всему, не все было так просто, как думал Балыбин.

В дополнение ко всем неприятностям стала проявлять непонятную активность транспортная прокуратура. Два джипа, стоящие на складе временного хранения, никого не интересовали четыре месяца, а тут, как назло, в самый разгар судебных «дел», к ним стала проявлять недюжинный интерес надзирающая инстанция в лице старшего следователя по особо важным делам Пермякова. Понятно, что самому ему ворошение уже почти списанного в архив дела совершенно не нужно. Это, несомненно, происки Пащенко. Вредный прокурор никак не может успокоиться и настроиться на деловую волну. «Подъезжать» к нему так, как удалось «подъехать» к Лукину, оказалось невозможным. И вот Пащенко предпринимает очередной штурм. Это могло означать только одно: прокурорские опричники накопали какой-то гадости, которую теперь и желают инкриминировать Вольдемару Андреевичу. Поездки к Николаеву теперь придется прекратить, так как неизвестно, откуда может последовать очередной удар.

«Как все это не вовремя!» – поморщился Балыбин, наблюдая, как Лукин старается тактично завершить свой телефонный разговор с невидимым Вольдемару Андреевичу абонентом.

Но главную опасность, конечно, представлял Струге. С прокурорскими можно развести не мытьем, так катаньем. Два предыдущих года показали, что такое возможно. Главное – вовремя предоставлять «подтирочную» документацию и не зарываться. Но вот Струге…

В последнюю встречу с Антоном Павловичем Вольдемар Андреевич уловил в голосе и поведении судьи какую-то нотку беззащитности и слабости. Нюх тертого дельца Балыбина тут же учуял в деланой манерности Струге ахиллесову пяту. Что-то мешало Струге быть откровенно развязным и неприступным. В свой третий приезд Балыбин понял, что с делом его племянника Цебы есть какие-то трудности.

– Он не показывает дело, – пожаловался президент филиала Лукину, застенчиво вручая председателю малахитовый письменный прибор. Второй такой был лишь у президента страны. – У меня такое впечатление, что у него дела на руках нет.

– Как это – нет? – участливо поинтересовался председатель, пряча прибор в стол. – Какое безобразие…

– Хуже безобразия, – уточнил Балыбин. – Ему Николаев говорит: «Принеси дело!» А он не приносит.

– Наглец, – согласился Лукин. – И такое уже не в первый раз. Но проблема в том, уважаемый Вольдемар Андреевич, что у Струге дела не пропадают.

– Но тогда где дело? Он сознательно тянет время, чтобы потом Артура…

– Главное – надеяться, – перебил Лукин, стараясь приглушить озвучивание главной темы разговора. – И верить. А мы уж тут со Струге… Порешаем мы с Антоном Павловичем. Вы заходите…

Однако Лукин был искренен. Поймав последнюю информацию о виртуальном деле, которое еще никто не видел в глаза, он просто решил не акцентировать на этом внимания своего просителя. У Струге дела действительно не пропадают. Но ведь и на старуху бывает проруха! Какой судья за десять лет беззаветной службы не зашьется и не потеряет папку? Судью потом с треском выкидывают вон, а папка через две недели находится за батареей. Таких случаев на памяти Игоря Матвеевича – не сосчитать. Сразу после ухода Балыбина Лукин почувствовал, как на его ладонях выступил пот. Неужели это и есть тот, пока единственный за десять лет шанс покарать непокорного судью?

– Самого беспристрастного и неуязвимого… – пробормотал Игорь Матвеевич, не убирая с губ улыбку.

Он дотянулся до телефона и вызвал к себе своих заместителей по гражданским и уголовным делам.

Через полчаса они вышли от председателя и стали готовить документы. В понедельник, тридцать первого марта, одному из их подчиненных предстояло проверить в Центральном районном суде дела гражданские, а другому – уголовные. Он послал бы эту комиссию в суд Николаева уже завтра, в пятницу, но в этот день должно было состояться запланированное заседание Квалификационной коллегии. Однако – какая разница? Днем раньше, днем позже… Если дела Цебы у Струге на самом деле нет, тогда совершенно неважно, в какой день недели это будет официально установлено. Менее всего Игоря Матвеевича Лукина сейчас заботила общая картина в Центральном суде под управлением старательного Николаева. Его интересовало лишь одно уголовное дело. В обычной серой папке, по факту обвинения гражданина Цебы и… Да какая разница – кого еще! Главное – Цебы. Нужно же когда-то и Вольдемару Андреевичу добром ответить…


В половине восьмого Перец с пакетом под мышкой выбрался из подъезда дома, на чердаке которого нашел свое временное прибежище. Оглядевшись по сторонам, он быстро пересек узкую улочку, разделяющую дом с планетарием, и приблизился к двери, за которой лестница вела наверх. Хорошо, что он догадался пустить по ней бомжа, пообещав тому бутылку водки. Бродяга вскочил и побежал по ступеням, даже не выслушав смысл задания. Как удачно все получилось… Менты наверняка догадались, что бомж – посланец его, Перца. После такого прокола ничего они ловить в вотчине братца-астролога уже не будут.

Прижав к животу больную руку, Перец плечом толкнул дверь. Получилось несколько неловко – он задел больной рукой за косяк. Ослепляющая боль пронзила мозг Перченкова, и он выронил пакет.

– Твою мать! – выругался он. – Просил ведь Игорька не закрывать эту дверь!.. Подсосок мусорской…

Дернув дверь, он понял, что она изнутри замотана проволокой. Перец от досады грохнул пакетом о холодный бетон. Теперь, чтобы проникнуть внутрь, придется разрывать алюминиевую проволоку. Чтобы это сделать, нужно трудиться минут пять. Пять минут у всех на виду – это много. К восьми часам вечера по улицам начинают разъезжать экипажи вневедомственной охраны.

Однако другого способа пройти внутрь не было. Взявшись рукой за приваренную ручку, Перец принялся что есть силы растирать проволоку о металлический уголок косяка.

Ему повезло. Вскоре проволока порвалась и дверь распахнулась. За все это время по дороге не проехала ни одна машина. Лишь однажды на перекрестке показалась черная «Волга». Увидев мигающий указатель поворота, Перец понял, что машина поворачивает в его сторону. Лихорадочно соображая, куда спрятаться, Витя уже собрался метнуться за угол, но произошло чудо. Водитель вдруг переменил решение и переключил указатель левого поворота на правый. «Волга» слегка качнулась на дороге и, резко развернувшись, ушла в другую сторону.

Стараясь не задеть повязкой за торчащие, как кошачьи усы, алюминиевые жилы, Перец протиснулся в темноту первого этажа запасного выхода. Первое неприятное ощущение, которое он испытал, была жуткая вонь. Стараясь не дышать, Перец быстро поднялся на второй этаж и проник в помещение, в которое несколькими днями раньше привел его брат. Секунду поразмыслив, Перченков поджал губы и медленно покачал головой. Это было не то место, которое можно было использовать в дальнейшем как убежище. Во-первых, о нем знают менты. Если они все-таки решатся проверить планетарий вторично, то первым делом направятся к этому лежаку. Во-вторых, даже если им это не придет в голову, их сюда направит малахольный брат-хиромант. В-третьих, нужно было спрятаться там, где его бы не догадались искать даже очень сообразительные преследователи.

Такое место Перец нашел, проведя в планетарии всего несколько минут.

Вынув из кармана мобильный телефон, Витя посмотрел на его экран. Было двадцать минут девятого. Выключив трубу, Перец принялся занимать позицию…


Часы на передней панели показывали, что минуло четверть часа после их отъезда от дома прокурора. В тот момент, когда Пащенко уже выруливал на перекрестке к планетарию, Антон вдруг положил на его плечо руку.

– Подожди, Вадик… Туда мы всегда успеем.

Пащенко посмотрел на Струге непонимающим взглядом.

– Смуглов – подельник Перца и Цебы – живет в двух кварталах от планетария. Давай-ка к нему заскочим?

– Да мы уже приехали! – мягко возмутился Вадим.

Струге упорно качнул головой, что заставило прокурора переключить поворот и круто развернуть машину.

Антон сам не мог объяснить, почему ему вдруг пришла в голову мысль поговорить со Смугловым. Сам он, понятно, разговаривать не станет. Для этого есть Пащенко. Увидев второй раз Струге в зале суда, в мантии, Смуглов заподозрит неладное и забастует. Тогда все рухнет. Поэтому пусть беседует прокурор.

Резко затормозив у подъезда, Пащенко молча подобрал полы куртки и открыл дверь. Он не разговаривал не по причине раздумий по поводу темы предстоящей беседы, а просто потому, что считал этажи и вычислял расположение квартиры. Выходило, что Смуглов проживает на третьем этаже в левой половине лестничной клетки.

– Бегать он все равно не станет, – успокоил Пащенко Антон Павлович. – По всей видимости, он самый законопослушный из всей троицы. Точнее сказать – самый трусливый. Если верить следователю, Смуглов прибывал по первому телефонному звонку, без повестки.

Послушно дослушав тираду до конца, Вадим вышел из машины и хлопнул дверью.

«Что-то нервничает парень, – подумал Антон. – Надоело, наверное, ерундой заниматься…»

Пащенко нервничал по другому поводу. На глазах погибал его друг детства. Все, что имели Струге и Пащенко, они добились собственным трудом и упорством. И сейчас его друг погибал из-за одного поступка подонка, который в другой ситуации можно было назвать шалостью. Попав в беду, Струге крепился и тянул лямку вперед, забывая о том, что завтра утром нужно вставать, выглядеть свежим и идти на службу. Он ни разу не пожаловался, лишь один раз проявил слабость, когда, слегка перебрав спиртного, объявил об обратном ходе.

Вадим нервничал, потому что очень хорошо понимал – часы идут, а результата нет. В понедельник в суд заявится проверка. Струге не говорил о подробностях, но прокурору было очень хорошо известно, что такое проверка уголовных дел, находящихся в производстве. Это не тот случай, когда можно свалять ваньку или предоставить дезинформацию. Комиссия состоит из зубров, знающих каждый нюанс ведения дела и порядка его рассмотрения. Комиссию можно подкупить, можно заластить или банально напоить и попарить. Но комиссия, прибывающая в Центральный суд тридцать первого марта, – не из их числа. В суд к Николаеву едет конкретный человек с не менее конкретной задачей – обнаружить в производстве Струге уголовное дело Цебы. Или – не обнаружить. В любом случае, комиссия создана под Антона Павловича, поэтому можно перед ней даже станцевать лезгинку или танец с саблями. Она досмотрит номер до конца, но все равно попросит выложить на стол дело Цебы. Ее можно напоить до беспамятства, но первое, что прошепчет сухими губами очнувшийся проверяющий, будут слова о деле Цебы.

– Кто там? – раздалось за дверью после второго нажатия на кнопку.

– Уголовный розыск Центрального района.

– А мы его не вызывали. – Словно надеясь, что, услышав подобный ответ, «уголовный розыск» развернется и уйдет, неуверенно проговорила какая-то женщина.

– А я еще не видел ни одного нормального человека, который бы в свою квартиру по своей воле вызвал уголовный розыск, – сказал давно привыкший к подобным возражениям прокурор.

– А откуда я знаю, что вы из милиции? – продолжала сопротивляться женщина.

– А я вот сейчас дверь выломаю с корнем да удостоверение предъявлю. И сразу исчезнут все подозрения.

Дверь была двойная, денег на ее повторную установку, очевидно, не было. Именно это обстоятельство, по всей видимости, заставило женщину быстро защелкать замками и отворить дверь.

Распахнув удостоверение так, чтобы на его корочке не была замечена тисненая надпись, указывающая на принадлежность к прокуратуре, Вадим представился:

– Старший оперуполномоченный уголовного розыска Пащенко. А вы, как я догадываюсь, Смуглова?

– Да. А вы по какому поводу? По поводу сына? Из-за разбоя?

Прокурор качнул головой.

– Вы правильно ответили на все вопросы. Сын дома?

– Забирать будете? Сколько можно?! Он же ходит к следовательше! В изоляторе били, в РОВД били! Живого места уже нет!

Пащенко терпеливо ждал, потом повторил:

– Сын дома?

– Дома!! – Женщина в истерике распахнула дверь и пошла на кухню. Бренча кастрюлями, она продолжала что-то бормотать и кого-то проклинать.

Прокурор огляделся. Уютная, ухоженная квартира, где хозяева следят за чистотой и протирают пыль не раз в неделю, а по мере ее появления. Все скромно, но стоит на своих местах. Секунду поколебавшись, Вадим сбросил с ног ботинки и сунул ноги в первые попавшие тапочки.

Дверь в комнату сына хозяйки была плотно закрыта, поэтому Пащенко пришлось толкнуть ее рукой.

На диване – головой ко входу – лежал молодой человек лет тридцати. Он слушал музыку. В такт ударнику, прорывающемуся сквозь мощные динамики, молодой человек дергал ногой и вертел головой. Наглядное пособие возможных последствий для тех, кто решил всерьез увлечься «Rammstein».

Подойдя к меломану, Вадим за шнур стянул с его головы наушники. Не ожидавший такой наглости от мамы, парень резко подскочил, но, упершись взглядом в прокурора, сел. Его спортивная майка на впалой груди провисла до самых колен. Вероятно, на лбу Пащенко было огромными буквами написано – «МЕНТ». Только так можно объяснить покорное поведение потенциального подсудимого.

Насчет «живого места» мама явно погорячилась. Несмотря на врожденную худобу, тело разбойника было далеко от потрепанности.

– Я из уголовного, Смуглов, – пространно представился прокурор. – Выключи эту херню.

Послушно нажав на пульт, Смуглов вернулся в исходное положение.

– Есть пара вопросов. Мне нужна пара ответов. Если хочешь до суда ходить на свободе – ответишь. Если будешь чушь нести – отвезу в отдел, где тебе изменят меру пресечения.

– Да я уже все сказал, что знал! – виновато и даже как-то обиженно произнес парень.

– А ты еще не знаешь, о чем я спрашивать буду. Так что заткнись и говори только тогда, когда нужно будет отвечать. И пожалей мать. Ей будет очень тоскливо видеть, как ее сына снова уводят в безвестность. – Увидев на столе пепельницу и пачку сигарет, Вадим справедливо решил, что здесь курят и вынул свои сигареты. – Времени у меня в обрез, поэтому давай сразу, без прелюдий. Где сейчас может находиться Перец?

– Ну, я так и знал… – стал сокрушаться парень, понимая, что ответы на подобные вопросы могут означать лишь его увод из дома и водворение в СИЗО. – Я и так «сдал» больше, чем мог! Вы же знаете, что следак мне меру пресечения такую выбрал, чтобы меня до суда не порезали! Знаете ведь! Если я сдал Цебу и сдал Перченкова, хотя вы понятия не имели, кто со мной дело делал, неужели бы я допустил то, чтобы Перченков остался на свободе?! Он же обмороженный по пояс! Я сейчас сижу дома и почти никуда не выхожу только потому, что знаю: выйдет Перец на меня – все! Матери меня хоронить даже не на что будет! Денег ни копейки… Да неужели бы я не сказал, где он, если бы знал?!

На розовом лице Смуглова выступили бордовые пятна.

– Ты слезу-то из меня не дави, хороняка! – вскипел Пащенко. – Вы бабе на живот раскаленный утюг ставили, суки! Моя бы воля, я тебя бы порвал сейчас, как тряпку! И детей напугали так, что один заикается, как блаженный. Хоронить его не на что будет… В зоне изыщут средства!

Пащенко был далек от эмоций. Он делал свою работу профессионально, и сейчас нутром почувствовал, что необходима небольшая встряска для того, кто пытается изобразить покаявшегося грешника и даже помощника следствия. Минул добрый десяток лет с тех пор, как Пащенко перестал «прокалываться» на подобных «залепухах». Поэтому и «вскипел». Молодой разбойник попробовал его пощупать, но теперь совершенно понятно, что делать это вторично уже не станет. Слишком большой риск получить по голове или оказаться в наручниках.

Понял и Смуглов, что приехавший дядя не из лохов. Если будет нужно, его не стеснит и присутствие мамы.

– Где вы тусовались? Адреса, связи. Быстро.

– Из связей – один Семенихин был да я. Ну, еще Цеба…

– Я не ошибся? – Пащенко скрипнул зубами. – Ты хочешь мне пробросить, что у Перца связей нет? Семенихин на погосте, Цеба – на киче, ты – дома, прячешься от врага Перца. Я эту кашу не ем, каторжанин. Мне наплевать на ваши дела, просто сейчас страдает очень дорогой для меня человек. Он не имеет к вашей «делюге» никакого отношения, просто пересеклись темы. Я повторяю: он мне очень дорог, поэтому если ты сейчас не начнешь вспоминать, я тебе прямо здесь мозги вышибу, а маме объясню, что это от твоих фашиствующих «Песняров»! Ну?!!

– Есть кафешка затрапезная, на Станиславском жилмассиве…

– «Искра», что ли?

– Ну. – Смуглов, понимая, что наживает очередных кровников, шмыгнул носом. – Там кентила есть один. Он бармен. Этот бармен с Перцем пять лет назад на одном централе сидел. Имени не знаю, а погоняло – Моня… Это единственное место, где, я думаю, может появиться Перец. Больше ничего не знаю. Все. Можешь вышибать мозги и идти к маме.

– Куда?! – не поняв, вспылил Пащенко. – К какой «маме», огрызок?!

– Ну, ты же говорил, что моей маме объяснишь…

Пащенко встал, дошел до двери и зловеще пообещал:

– Возможно, я еще вернусь.


Рухнув на свое сиденье, прокурор растер лицо с такой силой, что, казалось, хотел содрать эпидермис.

– Кафе «Искра», Антон… И планетарий. Куда в первую очередь?

Струге незаметно вздохнул и сказал:

– Знаешь, Вадик, я тут подумал… На хрена тебе все это нужно? Ты не беспокойся, я все равно из этого дерьма выберусь. Помнишь ведь, в прошлом году не лучше дело было, однако…

– Заткнись.

Струге скорее не услышал, а почувствовал это.

– Заткнись, Антон. Это нужно не только тебе. – Он не знал, что говорить дальше, а Антон ему в этом не помогал. – Итак, раз предложений не прозвучало, значит – в планетарий. А еще раз заикнешься на эту тему, то на совместные походы на футбол в дальнейшем можешь не рассчитывать.

Глава 15

В девять часов вечера Лукин позвонил Николаеву. Сам по себе звонок председателя облсуда председателю районного суда был событием исключительным. Игорь Матвеевич таким образом давал понять, что тема, которую он раскрывает в «домашнем» разговоре, крайне важная. Любой, кому Лукин звонил, понимал, что центр вращения судебных дел города и даже области переместился на его голову.

Лукин знал о таких мыслях людей, поэтому этот трюк использовал периодически, по мере необходимости. Вот и сегодня: весь день он ждал, пока закончится рабочий день, Николаев, разобравшись с делами до конца, уйдет домой, поужинает и расслабится. Ровно в девять часов Игорь Матвеевич позвонил Николаеву.

Лукин давно ждал того момента, когда можно будет подмять твердолобого Струге. Тот стоял в горле председателя облсуда костью, проглотить которую или вышибить наружу было просто невозможно. Лукин не любил беспристрастных судей, так и не ставших членами его команды. «Членский билет» приобретался просто: безропотное выполнение прямых указаний Лукина, не имеющих ничего общего с независимостью судьи при принятии решения, пара подлянок в отношении коллег, высказывание добрых слов в адрес Лукина на конференциях и, конечно, поздравление с праздником. Последний из перечисленных пунктов занимал особое место. Успеть поздравить первым – вот главная задача. Чтобы не Иванов из Кировского, не Петров из Тихвинского, а именно – Николаев из Центрального. Успевать всегда, в канун всех праздников. Ничего, если ошибешься на пару дней, главное – ты успел первым. В день рождения или в иной другой светлый день Лукин садился за свой стол и ставил ставки. Кто позвонит первым, а кто – вторым? Кто первым принесет цветы, кто – картину, а кто – авторучку с золотым пером. Он смеялся своим старческим счастьем от радости, когда угадывал. Милей всего было понимать, что соревнование продолжается и после первого звонка или визита. В это время кабинет Игоря Матвеевича напоминал будку телефонистки в час пик. Звонили отовсюду – из мэрии, областной администрации, судов, юридических консультаций, милиции… Справедливости ради нужно заметить, что на определенном этапе Лукин сам становился участником соревнования. Кто, как не он, должен первым поздравить представителя президента по округу или губернатора? А мэра?

И Лукина всегда бесило, что среди тех немногих, кто числился в штате судейского сообщества Терновской области, был человек, которому было наплевать на эти сумасшедшие гонки. Единственным его поступком в дни подобных праздников была своевременная сдача денег на подарки.

«Лукину шестьдесят? Ты посмотри, как время бежит. А выглядит на пятьдесят восемь». – И Струге отсчитывал необходимую сумму.

Когда Лукину рассказывали о таких варварских способах выражения уважения, у него начиналась изжога. Значит, есть под его административным началом люди, которым на него просто наплевать.

– Каков наглец… На пятьдесят восемь я выгляжу…

Люди, успевавшие позвонить первыми, получали очередные классные чины и иные блага без проблем. Квартиры, путевки в престижные санатории… Свои классные чины Струге получал с большой задержкой. Четвертый ему был присвоен с опозданием на год, третий – на полтора.

И вот сейчас появилась реальная возможность пощупать беспристрастного судью за пристрастное место. Подозрение на то, что Струге мог потерять дело, зародились у Лукина сразу же, едва Балыбин посредством невнятных фраз донес до него эту информацию. Вольдемар Андреевич даже не представлял истинной ее ценности.

Николаев, услышав в домашней обстановке голос председателя облсуда, слегка опешил. Лукин и раньше звонил ему для того, чтобы решить скользкие дела. Но он всегда звонил в кабинет и никогда не беспокоил дома.

– Алло? Виктор Аркадьевич? Слушай, Виктор, у меня тут каналы все сбились на телевизоре! – прокричал Лукин так задорно, не по-шестидесятилетнему, что у Николаева слегка сперло дыхание. Он даже подумал: «Не пьян ли Лукин?» – Мне сказали, что ты соображаешь в этом деле. Помоги, ради бога!

Председатель Центрального суда совершенно не соображал в «этом деле», и он даже не догадывался, какой идиот мог выдать Лукину подобную бредятину, однако, переполненный чувствами от факта того, что САМ ЛУКИН звонит ему домой и просит помощи, стал нести в трубку полную ахинею.

– Игорь Матвеевич, это от декодера… Там кнопка есть справа – «программмм»… – Произнося английские слова с йоркширским прононсом, он полагал, что этим укрепляет мнение Лукина, что он, Николаев, на самом деле соображает. – Нажмите ее. А рядом, слева от «программмм», есть кнопка «ауто мемори». Нажмите и ее. Только проверьте слева гнездо антенны. У «Сони» бывает так, что каналы сбиваются… «Сони», они слабые… На это место…

После некоторой паузы Николаев услышал – «М-да» – и был готов проклясть себя за то, что не смог помочь.

– Да ладно, леший с ним, с телевизором. У меня вообще-то «Панасоник». Кстати, раз уж позвонил… Виктор, ты подчисти все дела к понедельнику. Комиссия ведь. Какой результат проверки мне выдаст, так я и буду реагировать.

– Будет полный порядок, Игорь Матвеевич! – заверил Николаев. – Я уже дал все распоряжения.

– Меня Струге беспокоит, – заботливо вздохнул Лукин. – До меня слухи дошли, Виктор, что у него дело пропало. Между прочим, то самое, по которому к тебе Вольдемар приходил. Тебе не кажется странным, что Струге его хранит как собственную девственность? На свет божий не вынимает, чужому глазу не кажет… Сглазить боится, что ли? А мне говорят – нет у него дела. Я не вправе, конечно, вмешиваться, но на твоем месте я бы устроил Струге шмон задолго до того, как приедет комиссия. Тебе ведь в следующем году классный чин получать?

Николаев сглотнул сухой комок.

– Да. Третий.

– Вот, – подтвердил Лукин. – А можешь опять получить пятый. Ты посерьезнее отнесись к этому делу, Виктор. Иначе как на меня коллеги смотреть будут? Скажут, развел любимчиков. А мы, простые судьи, чем хуже? Почему нас «чистят» на конференциях и коллегиях? Нехорошо будет, Виктор. Со стыда сгорю.

– Не подведу, – с трудом выговорил Николаев.

– Не подведи, – попросил Лукин. – Все мои надежды живы твоими делами.

Николаев с трудом понимал, какие надежды Лукина могут быть живы его, Николаева, делами. Но, будучи человеком весьма неглупым, он вынес из случившегося разговора одну важную мысль: нужно опять попытаться придавить Струге. Пролетевшая рикошетом информация о якобы пропавшем деле является той самой печкой, от которой следует плясать. И потом. Если Лукин говорит, что дела Цебы у Антона Павловича нет, то, по всей видимости, он хочет, чтобы его на самом деле не было.

– Я не подведу, – как китайский пионер опять пробубнил он. – Все будет правильно. Это, Игорь Матвеевич… «Панасоник», он схож в устройстве с «Сони». Там тоже нужно…

– Да декодер с ними, с этими телевизорами! Я уже спать ложусь. Завтра последний день, пятница. В понедельник в девять ноль-ноль в твой суд зайдет комиссия. Понял?

Николаев понял.


Несмотря на то что Перец внутренне был готов к появлению нежданных посетителей планетария, услышав, как скрипит входная тыльная дверь, он содрогнулся от страха. Он предполагал, что рано или поздно преследователи все-таки появятся в этом никому не нужном заведении, но не рассчитывал, что это произойдет так скоро. Мысли метались в его голове, как чайки над переполненным рыбацким тралом. Первое, что ему пришло в голову, – стрелять сразу, едва первый из визитеров появится в просмотровом зале. Но тут же он вспомнил бродягу, который сидел у входа. Вполне возможно, что кто-то из бездомных решил в тепле скоротать ночь. Однако во время осмотра планетария Перец не заметил ни одного факта, указывающего на то, что бомжи имели когда-то возможность тут греться. Брат следил за чистотой и порядком во вверенном ему учреждении. Правда, пройдя внутрь, он оставил дверь незапертой. Бомжи – народ сообразительный и терпеливый. Они не заходили в планетарий, пока не было такой возможности.

Сквозь частую решетку, на которой он лежал, Перец увидел двоих мужчин, которые, озираясь, проникли в зал. Один из них держал в руке пистолет. Это обстоятельство рассеяло последние сомнения Виктора Перченкова. Одеты пришельцы были если не по последней моде, то весьма респектабельно. Ни средние милицейские чины, ни тем более рядовые так одеваться не будут. Кожаные куртки были слишком дороги для того, чтобы мотаться в них по притонам или обтирать ими столы в кабинетах. Суммарная стоимость гардероба каждого из появившихся приравнивалась к полутысяче долларов. Имея такие деньги, любой мент поторопится купить «ВАЗ»-»копейку», а не вещи. И уж что он точно никогда не позволит себе приобрести, так это черные кожаные штаны, которые были у одного из этих незнакомцев. Того, кто внешне был похож на боксера: сломанный нос, короткая светлая стрижка…

«Где я тебя видел, мужик?» – пронеслось в голове Перца.

Пока «боксер», остановившись посреди комнаты, медленно водил взглядом по интерьеру и о чем-то размышлял, владелец «макарова» успел обыскать все углы.

И тут Перченкова осенило. Он вспомнил этот сломанный, но не изуродованный нос, светлую стрижку и черный свитер. Это он появился в съемной квартире, когда Семенихин отчитывался за «крысятничество». Кто он такой?

– Если не мент, тогда кто? – шептал, едва двигая губами, Перченков.

Перец находился в невыгодном положении. Из-за внезапного визита он не успел взвести курки обреза. Не успел и передернуть затвор пистолета. На все это уйдут драгоценные секунды, а именно они могут оказаться решающими.

Эти двое были не настолько глупы, какими иногда бывают менты. Осматривая зал, они до сих пор не перебросились ни единым словом. Лишь обменивались взглядами, понятными им обоим. Никакой информации, которая могла бы натолкнуть Перца на правильные последующие действия.

Они находились в зале первого этажа всего пять минут, но Перцу эти минуты показались вечностью. Вместе с тем, наблюдая за их действиями, он стал все больше и больше убеждаться в том, что, выбирая укрытие, оказался прав. Было бы глупостью думать, что человек может прятаться там, где он сейчас находился. Когда оба «сыщика» скрылись в дверях, ведущих в соседнее помещение, Перец подавил в себе облегченный вздох. Пусть осматривают планетарий дальше. Пусть даже постреляют по углам, если почувствуют в этом необходимость. Лишь бы не включали поворотный механизм планетария, вращающий решетку, имитирующую звездное небо. Иначе они могут испугаться, увидев между Меркурием и Плутоном чужеродное, не относящееся к Солнечной системе, тело. В свете планетарных софитов это тело будет легко принять за всевышнего, приближающегося к земле с огромной скоростью…

Осмотр второго и последнего помещения дал аналогичный результат – нулевой. Если Перец и прятался в этом здании, то лишь с помощью плаща Гарри Поттера. То есть был невидимым. Однако чувство опасности не покидало Струге даже тогда, когда Пащенко, разочарованно вздохнув, стал прятать оружие под мышку. Где-то здесь прятался враг. Антон чувствовал это и потому не мог успокоиться.

– Почему взломана дверь, Вадим? – тихо спросил он. – Срезы проволоки блестят, а сама проволока серая от времени и пыли. Почему за порогом – внутри помещения – сырые размазанные следы? Если бы кто-то входил днем, вода бы высохла, потому что внутри больше двадцати градусов. Даже в тамбуре. Парок валит наружу…

Пащенко нервно усмехнулся:

– Это можно было предъявить тому, кого ты послал бы на поиски, а тот вернулся бы без результатов. Но ты ведь сам осмотрел здесь каждый уголок! Я залазил даже в те места, где человеческое туловище не в силах поместиться! Нет тут никого. Паранойя, чтоб ее…

Они вернулись в зал.

Действительно, смотреть больше было нечего. Недосмотренным оставался лишь черный потолок, имитирующий Вселенную. Вздохнув, Струге спросил:

– Ты в планетарии когда-нибудь был?

Прокурор пожал плечами:

– Вчера был. По твоей милости. Перец-младший очень хорошо все рассказал. Как Земля крутится, как зима осень меняет. Кстати, знаешь, почему каждые четыре года к тремстам шестидесяти пяти дням прибавляется еще один день? Перец сказал, что в сутках не двадцать четыре часа, а на двадцать две секунды больше. За четыре года набегают, таким образом, целые сутки. Теперь понял, почему случается високосный год?

– А я знал это.

– А кому я тогда рассказывал?! Тьфу!..

– Не расстраивайся… – Струге окинул мрак потолка взглядом. – Может быть, ты не зря старался… Пащенко, а я никогда в планетарии не был. Просил у мамы деньги, чтобы посмотреть на звездное небо, а сам откладывал. Сначала – на мяч, потом – на перчатки. Без отца очень трудно копить на мяч. Долго…

Подойдя к рубильнику, Антон Павлович поднял рукоятку. В зале – во всех углах – мгновенно вспыхнули светильники и по помещению раздалось едва слышимое урчание.

– Не знаешь, как он включается?

Пащенко подошел в пульту, расположенному на стене. Вчера он, стоя неподалеку от Игоря Перченкова, наблюдал за его действиями.

– Берешь вот этот рычаг, поворачиваешь… Вадим включил тумблер. – Вот и все. Сейчас, чтобы все это завертелось-поехало, остается нажать кнопочку справа. Красную, видишь? Давай, на правах первопроходца…

Струге усмехнулся, покачал головой и, вытянув руку, нажал на кнопку. За стенами раздался какой-то щелчок, и хорошо смазанные механизмы начали свое привычное движение по кругу. Тысячи огоньков замелькали по куполообразному потолку, и Струге невольно залюбовался этим разноцветным вальсом. Одна за другой стали появляться планеты и, заняв привычное на орбите место, медленно закружились.

– Я помню, что говорил наш хиромант. – Совершенно забыв, по какому случаю они сюда прибыли, Пащенко выступал в роли гида. – Отмороженный Игорек сказал, что Вселенная образовалась в результате взрыва, хотя я думаю, что в результате взрыва образовались его мозги. Впрочем, Струге, за что купил, за то и продаю… Видишь, самый большой шар? Так вот, Струге, это не шар. Это Юпитер. Хиромант сказал, что до него езды двенадцать лет. Я не уточнял – на чем, но на моей «Волге», думаю, побольше. Одним словом, если бы мы сейчас к нему подъезжали, то выезжать нам нужно было за пятнадцать минут до первого заседания ГКЧП… А вон ту фигню видишь? Это, блин, Плутон.

– Это Венера, Пащенко, – улыбнулся Антон. – Самая ближняя и самая яркая. Я со школы помню.

– Да? – равнодушно хмыкнул прокурор. – Пусть Венера. А это… Это что за туманность?

Даже в темноте было видно, как он побледнел. Еще секунда, и он сунул за пазуху руку.

– Это не туманность, Пащенко! – вскричал Струге, хватая друга за плечи. – Это созвездие Перца!!

Рывком дернув его за воротник куртки, судья увлек тяжеловесного прокурора за импровизированную кафедру.

Над их головами, выехав из-за укрытия «небосвода», висел Перченков. Его поза не оставляла сомнений в том, что он целится из обреза в «экскурсантов»…

Первый жакан врезался в стену в том месте, где секунду назад стоял Пащенко. Оглушенные грохотом выстрела, судья и прокурор лежали за убогим укрытием.

– Я знал, что он здесь! – рявкнул Антон. – Я шкурой чувствовал!

Спорить с этим времени не было. Над головой – почти в самом зените – медленно проезжал стрелок. Окажись в руках Перца автомат, секунды обоих были бы сочтены. Но Перченкову мешала вести прицельный огонь решетка. Более того – она двигалась, а Витя не привык вести стрельбу из движущегося объекта. Он палил и палил, быстро перезаряжая свой обрез. Иногда картечь и жаканы разбивали штукатурку совсем рядом с жертвами, иногда – очень далеко. Вскоре Перец – вместе с Венерой – скрылся за выступом.

В тот момент, когда он выскользнул с неудобной решетки на выступ, у него кончились патроны для ружья. Может быть, это было и к лучшему. «Ствол» накалился до такой степени, что сжимать в руках это кулацкое оружие было уже невозможно. Бросив ставший ненужным обрез, Витя спрыгнул на лестницу, где совсем недавно Струге избивал несчастного бомжа.

– Уходит, зараза! – взревел Пащенко и бросился к выходу.

– Осторожнее, Вадик, у него милицейский «ствол»!..

Пащенко это знал. А еще он знал, что, как бы ни складывались дальнейшие события, нужно задержать Перченкова, но так, чтобы тот мог говорить. Ни один начальник войсковой разведки не жаждал захватить живого «языка» так, как этого жаждал Пащенко. Он бежал к двери на первом этаже, уже хорошо представляя архитектуру здания. Перед ним была дверь, а за ней – тамбур, оканчивающийся еще одной дверью. На этот раз – последней.

В то мгновение, когда прокурор хватался за ручку двери, он услышал, как грохот наружной двери разнесся по всему планетарию гулким эхом. Перец был уже на улице. За спиной Пащенко, стараясь от него не отставать, мчался Струге. А за ним, играя разноцветными бликами галактики, вертелся небосвод…


…Когда «боксер» включил на стене рубильник, Перец похолодел. Он не раз бывал в детстве в этом заведении и знал, что произойдет, если эти два звездочета запустят систему. Не пройдет и полминуты, как он окажется над их головами в позе летящего архангела Михаила. Лучшей позиции для его расстрела снизу придумать сложно. Вместе с тем, услышав гудение поворотных механизмов, он понял, что, пользуясь их шумом, можно спокойно перезаряжать оружие. Пистолет он спрятал за ремень сзади, чтобы он случайно не выпал во время бегства, а обрез подтянул к себе. В тот момент, когда он набивал в зубы запасные патроны, он уже знал, что делать дальше. Главное – успеть пересечь эту решетку и оказаться у противоположной стены. Там – лестница, ведущая на улицу. Если действовать грамотно, то можно не только опередить этих двоих, но и, если посчастливится, кого-нибудь из них подстрелить.

– Плутон, Венера, Марс, ГэЧэПэ… – мычал он. – Сейчас я устрою вам звездопад, не будете успевать желания загадывать…

Все случилось так, как он и предполагал. Нападение было столь стремительным и неожиданным, что место укрытия оказалось настоящей засадой. Нужно было торопиться. Перец, выбегая на улицу, уже слышал за спиной топот ног. Первой его мыслью было юркнуть за угол и раствориться в темноте улицы, однако он забыл об этой мысли сразу, едва увидел стоящую перед крыльцом «Волгу». Из ее выхлопной трубы выбивался едва заметный черный дымок.

– Трудно зажигание отрегулировать, что ли?! – непонятно в чей адрес возмущался он, садясь за руль.

Закрывать дверцу было некогда. Он так и рванул с места, оставив ее открытой. Это произошло в то мгновение, когда двое преследователей выскочили на крыльцо планетария…


– Ты оставил машину открытой с работающим двигателем?! – Струге схватился за голову и стал смотреть по сторонам в поисках транспорта, пригодного для погони.

Пащенко такого исхода не ожидал. Входя в планетарий, он ни на секунду не сомневался в том, что Перца там нет. По его прокурорскому мнению, было бы полным маразмом вернуться туда, где тебя едва не поймали. Он думал, что они выйдут на улицу, сядут не в холодную, а в прогретую машину и поедут дальше. Сейчас в хорошо прогретой машине ехал тот, кого они искали…

– Мать-перемать… – тихо бормотал Вадим. – Его даже менты сейчас не остановят. На «Волге» номера прокурорские…

– Отлично! – вскипел Антон. – Ты ему в бардачке еще запасных патронов не оставил?

Вместо ответа Пащенко вынул из кармана телефон.

– Выхода нет… Только мне в голову не приходит сейчас и вряд ли придет потом, как объяснить факт нахождения преступника, находящегося в розыске, за рулем прокурорской машины.

– Не дури. – Струге положил руку на телефон. – Вон, «шестисотого» кто-то гонит! Тормози…

Удостоверение лежало в кармане пиджака, под курткой, поэтому Пащенко махнул пистолетом. «Браток», сидящий за рулем, нажал на педаль тормоза так резко, что почти врезался головой в стекло. Дернув задком, словно развязная черная девка – бедрами, «Мерседес» застыл у обочины. Ни слова не говоря, прокурор с судьей запрыгнули в машину – Пащенко на переднее сиденье, Струге – на заднее.

– Что за дела, люди? – Голова, напоминающая череп мастифа, окинула двоих наглецов удивленным взглядом. Антон отметил, что в этом взгляде не было ни капли страха. Лишь удивление, вызванное бесцеремонностью мужиков.

– Видишь вон ту «Волгу»? – Пащенко ткнул стволом пистолета в удаляющиеся огни. – За ней.

«Браток» удивленно шевельнул ушами.

– Эт-че за «Волга»?

– Прокурорская. – Пащенко нетерпеливо посмотрел на часы.

Перехватив этот взгляд, «браток» хмыкнул:

– Как бы, типа, по всей стране началось, что ли? Давно пора было… – Щелкнув рычагом коробки-автомата, он поддал газу. – А какой прокурор?

– Транспортный, – ответил Антон Павлович.

– Так это из-за него, гниды, я два джипа на таможне теряю? Я его архарам еще четыре месяца назад заяву написал! А сейчас вислоухий педрила Балыбин собирается мои тачки с торгов «сливать»!

Пащенко кашлянул и почесал «стволом» висок, а Антон, откинувшись на заднее сиденье, с едва заметной улыбкой стал смотреть на стремительно приближающиеся огни прокурорской «Волги».

– Не уйдет, гад, – пообещал «браток», с вожделенной хрипотцой произнося каждое слово. – Догоните, что делать будете?

– По обстоятельствам, – уклончиво ответил прокурор, только теперь начинающий понимать, зачем монархи любят ходить в народ переодетыми. Сидя в кабинете, глас народа не услышишь. – Два джипа, говоришь… А таможенные декларации в Белоруссии кто тебе заполнял?

– Да гадом буду – все законно! – возмутился автомобилист, которого никак не могла осенить догадка. – Ну, недоплачено чуток. Что теперь – штаны снимать? Или вот так взять и Балыбину два джипа подарить?! Этот шакал только и ждет, как кусок ухватить! Гиена, мамой клянусь, гиена… И таможня эта покупная, как магазин. Хочешь тачку нормальную купить – иди в таможню. Там тебе тут же продадут все, что ты хочешь! У такого же пацана правильного, как ты, отобрали, суки, и продают! Не – магазин, отвечаю…

– Ты «Волгу»-то не обгоняй, – попросил Струге, который в боковое окно уже видел возбужденное лицо Перца. – Нам же не первыми прийти нужно.

– А, да… Увлекся я, пацаны. – «Браток», шмыгая носом и зажимая прокурорский транспорт правой стороной «Мерседеса», с любопытством посмотрел внутрь «Волги». – Что-то «медведь» этот транспортный зачуханный какой-то…

Заметив в руке «зачуханного прокурора» пистолет, владелец иномарки снова ударил по тормозам и возмущенно взвизгнул:

– Ни фига, блин, расклад! Это по какой причине у вас такие разборки, братва?!

– Дело уголовное украл, гад, – скрипя зубами, выдавил Пащенко. Помимо всего прочего, его интересовала еще и целостность вверенной ему служебной автомашины.

– Вот до чего дошли, мерзавцы… – непонятно в чей адрес бросил «браток».

Видя, как он бережет «Мерседес», Вадим крякнул, дотянулся до включателя стеклоподъемника и опустил стекло. В салон мгновенно ворвался холодный ветер.

– Иначе все равно не догоним… – пробормотал Пащенко.

Сначала он высунул в окно обе руки, в которых был зажат «ПМ», а потом и сам по пояс вылез наружу.

– Ну ты прям, как Жеглов. – Водитель выровнял «Мерседес», создавая таким образом благоприятные условия для стрельбы.

Услышав за спиной выстрелы, Перец стал вилять, как заяц. Это обстоятельство заставило Пащенко четыре раза выстрелить в пустоту. После пятого выстрела раздался хлопок. «Волгу» резко отбросило на середину дороги, и в лобовое стекло «Мерседеса» полетели ошметки колесной резины.

Чувствуя, что буквально вылетает с дороги, Перец резко вывернул руль вправо, и «Волга», потеряв управление, стала оборачиваться вокруг собственной оси. Центробежная сила, помноженная на высокую скорость, сделала свое дело. Транспорт Пащенко на огромной скорости слетел с дороги, выбил ворота одного из частных домов и скрылся в глубине двора. Когда «Мерседес» притормаживал у места аварии, отчетливо слышался грохот внутри дворика. Это разлетались в разные стороны пустые хозяйские ведра, инструмент и прочие атрибуты размеренной жизни приусадебного поместья…

– «Тринадцатая» полностью уйдет на ремонт, – констатировал Пащенко, выскакивая из машины.

– Пацаны, за меня «контрольный» сделайте! – с хохотом прокричал «браток», захлопывая дверь. Это был один из самых счастливых дней в его жизни.

Ворвавшись на территорию частного хозяйства, Струге сразу обратил внимание на то, что в «Волге» никого нет. Зато неподалеку, прикованная к будке цепью, напоминающей корабельную, рвалась и лаяла огромная кавказская овчарка.

Ситуация стала осложняться еще больше, когда из дома, в одних трусах, выскочил мужик с берданкой наперевес. Рассмотрев в столбе снега и пыли двоих незваных гостей, он поднял ружье вверх и выстрелил в небо. Заметив, что это не произвело на мужиков должного эффекта, он повторил выстрел.

– Хорош палить-то… – Прокурор убрал пистолет в кобуру. – Соседей разбудишь. Ты паренька в коричневой кожаной куртке не видел?

Потеряв дар речи от людской наглости, мужик бросил взгляд на придворные постройки и прикинул ущерб. Из находившихся на своих местах теплицы, туалета, летнего курятника и навеса, под которым он теплыми весенними вечерами любил пить чай, оставался лишь туалет. Только он был несколько видоизменен – без крыши и стен. Лишь овальная дырка бесстыдно взирала на ночные перемещения звезд…

– Паренька, говорю, не видел?! – Приводя старика в чувство, повысил голос Пащенко. – Ты не переживай. Тут делов-то… Где – подбить, где – подстучать…

– «Подстучать»?!! – Наконец-то услышали голос старика преследователи. – Да сейчас мое «очко» с проспекта Ломоносова видно!!!

Поняв, что Перца на данном этапе уже не догнать, Струге с Пащенко быстро нашли общий язык со стариком и пообещали возместить ущерб собственными силами. Вадим шепнул, что утром позвонит начальнику ИВС, чтобы тот выделил трех-четырех административно арестованных за мелкое хулиганство граждан. После того как тема была закрыта и хозяин дома уже прикидывал, на каком еще фронте работ использовать будущих работников, Пащенко осмотрел машину. «Волга» была побита основательно. Сломанная решетка радиатора, уничтоженное правое заднее колесо, вмятины на правом боку – вот далеко не полный перечень всех повреждений, что получила машина сразу после пятого выстрела прокурора.

– Тут «тринадцатой» не обойдешься, – заметил Вадим. – Накрылась премия в квартал… Нет, в два квартала.

– Не переживай, – успокоил друга Струге. – Моей одной квартальной премии хватит. Как думаешь: Перец сознательно выбрал это направление бегства или спонтанно?

– Думаю, не случайно. У него было две возможности изменить маршрут. На Маркса и на Ватутина. Однако он гнал в Тихвинский район и не думал сворачивать. Он ведь прекрасно понимал, что на прокурорской машине далеко не уедет, поэтому стремился использовать имеющийся временной отрезок с максимальной выгодой. Кстати, в Тихвинском районе и расположен Станиславский жилмассив, о котором говорил Смуглов.

Вытолкав руками «Волгу», они расселись по местам.

– Дед, завтра жди работников. Используй рационально, потому что в шестнадцать часов у тебя их изымут. Да, чуть не забыл – с тебя харчи для «мелких»…

До упомянутого разбойником Смугловым кафе «Искра» было чуть больше четырех километров. Это расстояние Струге и Пащенко преодолели в полном молчании. Один раз пришлось остановиться и отогнуть в сторону от колеса изувеченное крыло. При движении машины резина издавала такой отвратительный скрежет, что не было сомнений – оно протрется до камеры еще задолго до кафе.

К удивлению Антона Павловича, свет в окнах питейного заведения отсутствовал. Не было и привычной толпы у входа. Объяснение он нашел в объявлении, отпечатанном компьютерным способом и приклеенном к стеклу скотчем.

«Приносим свои извинения. 27 марта кафе закрыто на профилактику. Мы будем рады видеть вас завтра на празднике пива с участием стрип-шоу группы. Администрация».

– Ты думаешь, они на самом деле будут рады нас завтра видеть? – спросил Пащенко, выворачивая на дорогу.

– Если только мы на чем-нибудь другом подъедем.

Помолчав, он вдруг ударил рукой по панели.

– Не бей! – взревел Пащенко. – Иначе мы и до гаража прокуратуры не доедем! Кстати, а что это ты так взволнован?..

– А ты догадайся. Хоть маску завтра надевай…

– Какую маску??

– Я уже полгорода пересадил, Вадик. Половина из них уже отсидела и теперь шатается по кабакам, высматривая знакомые лица. Как отреагирует Лукин, если узнает, что я посетил кафе, кишащее геями, проститутками и стриптизершами в разгар праздника пива?

Глава 16

Утро встретил Антон Павлович в дурном расположении духа. Оставалось ровно три дня для того, чтобы найти Перца и вытрясти из него уголовное дело Цебы. Правда, желая быть откровенным с самим собой, Струге, даже задержав Перченкова, обнаружить дело не очень-то надеялся. Но привыкший идти до конца, он упрямо двигался вперед. Если есть хотя бы один шанс спасти положение, то он не имел право его не использовать. В любом случае, лучше указать на задержанного человека и сказать: «это сделал он», чем на вопрос: «где дело?», лишь вяло пожать плечами.

Оставался последний рабочий день недели. Потом последуют суббота и воскресенье. В понедельник все закончится. Неизвестно лишь – с какими последствиями. Уже несколько раз Перец был почти в руках Антона, но всякий раз, по причинам, не зависящим от судьи, он уходил. Казалось, это будет длиться вечно…

Впрочем, почему – вечно? В понедельник все и закончится. Часов в восемь утра, когда проверяющий от Лукина произнесет роковую фразу: «Так, все в порядке, Антон Павлович. Только я не вижу одного дела. Дела Цебы. Где оно, Антон Павлович?..»


Антон вошел в суд, поднялся на этаж и тут же встретил Алису. Она шествовала навстречу ему, держа в руках целую охапку дел. Она шла к себе в кабинет делать свою работу. Эта девочка все больше и больше нравилась Антону. Будет жаль с ней расставаться.

– Антон Павлович, Николаев всех на совещание зовет.

Струге послушно качнул головой. Все правильно – в понедельник приезжает проверка из облсуда, и Виктор Аркадьевич решил дать последние наставления по приведению дел в порядок. Сначала он хотел быстро покурить, потому что совещания у Николаева иногда затягивались, но, заметив, как судьи гуськом направляются в его приемную, переменил решение.

Как и ожидалось, практически все время Николаев потратил на убедительные просьбы проверить состояние дел. Не удержался он и от оглашения сводки криминальных новостей. До сих пор в его рейтинге самых громких преступлений начавшегося года значился разбой, при котором неизвестные злоумышленники унесли пятьдесят норковых шуб. Однако после того, как «опера из местного отделения, проявив чудеса в сыске, сумели раскрыть это тяжкое преступление», оно отошло на задний план. До сегодняшнего утра первое место пустовало. Но, как теперь становилось ясно, недолго.

– Удивительный случай произошел сегодня в нашем районе, – сказал Николаев, обведя всех взглядом, как профессор – студентов. – Сгорел Терновский планетарий.

Струге закашлялся, как чахоточный, и едва не выронил ежедневник.

Выждав, пока Антон Павлович прокашляется, Виктор Аркадьевич продолжал:

– Вчера вечером, около двадцати двух часов, на пульт пожарной охраны района поступило сообщение, что из окон планетария вырываются клубы черного дыма…

– Астероид? – предположил судья Вересов.

Дождавшись, когда прекратится хихиканье, Николаев вновь приступил к рассказу.

– Прибывшие пожарные присвоили пожару второй уровень и приступили к пожару. Тушение длилось шесть часов, но спасти здание не удалось. Оно выгорело дотла. Рухнула даже крыша, не говоря уже о перегородках. Жертв не было, однако, когда пожарные определили причину возгорания, возникли вопросы. Возгорание случилось из-за короткого замыкания. Ружейный обрез, непонятно как оказавшийся в планетарии, упал на сетку под куполом и, доехав до уступа, заклинил движение поворотного механизма, вращающего бутафорию. В результате двигатель не выдержал напряжения и… Наши районные сыщики обнаружили лишь один след обуви. Отпечаток подошвы датских туфель «экко» сорок второго размера. Так что есть шанс…

– Какой шанс? – поинтересовался Струге. – Это след обуви – шанс? У меня, к примеру, тоже туфли «экко». – Он вытянул вперед ногу. – И тоже сорок второго размера. Получается, это я спалил планетарий?

Хихиканье в приемной переросло в нервный смех, а Николаев отмахнулся от Струге, как от надоедливой мухи.

– Все. Идите, коллеги, работайте. А вы, Антон Павлович, задержитесь, пожалуйста.

Струге предполагал, что последний день, когда его могут зацепить на вполне законных основаниях, спокойным пройти не может. Что-то обязательно должно случиться. Не утром, так в обед. Если тихо будет в обед, то неприятность обязательно произойдет под вечер. Он уже давно привык распознавать реакцию Николаева на те или иные события. Виктор Аркадьевич был из тех, кто не умел внешне скрывать своих чувств. Вот и сейчас, когда он перебирал на столе совершенно ненужные бумаги и дожидался, пока последний из судей окажется в коридоре, Антон понял, что предстоящий разговор приятным не будет.

– Антон Павлович, – начал председатель, – меня беспокоит положение ваших дел.

– Почему? – последовал самый резонный из всех вопросов, которым можно было встретить такое заявление.

Николаев помолчал, из чего Антон сделал вывод, что обычным перетаскиванием одеяла эта беседа не пахнет. Она пахнет неприятным делом. А неприятное дело у Струге на данный момент было лишь одно…

– До меня дошла информация, что сейчас вы переживаете некую неприятность. Мягко говоря. Нет?

– Нет.

– Меня беспокоит одно ваше дело.

Сомневаться дальше смысла не было.

– Дело Цебы? – уточнил Антон Павлович. – Оно много кого интересует. Знаете, Виктор Аркадьевич, я работаю в суде не первый год. Скоро будет уже десять. И вы не первый председатель, который начинает со мной подобный разговор. Я могу понять ваше сложное положение. Председатель – очень сложная роль. Он выдерживает удары со всех сторон, постоянно думая о том, что завтрашний день в его карьере может оказаться последним. О том же самом думаю и я. Все дело в том, что вы наделены теми же правами, что и я. Вы такой же судья, как и каждый, кто только что вышел из вашей приемной. Просто у вас есть маленькая строчка, предписанная законом. Вы – организатор работы суда. Все! У вас чуть больше обязанностей, но ровно столько же прав, что и у меня. Давайте проведем небольшой экскурс в историю. До вас на этом посту я захватил двоих. Первой была женщина. Один из тех немногих судей, кого Лукин не смог переломить о колено. Когда у нее из-за Игоря Матвеевича начались неприятности – то дочь-отличница экзамены на юрфак провалит, то классный чин ей самой придержат, – она все равно не прогнулась. И доработала до пенсии. Однако столько крови, сколько у нее было выпито, хватило бы для реанимации всех городских больниц. Но она выстояла и ушла, сохранив достоинство. После нее был Заруцкий. Он шел приблизительно тем же самым путем, каким сейчас пытаетесь идти вы. Он совершил огромную глупость. Николай Сергеевич вдруг поверил в то, что он неприкасаем и всемогущ. Причиной тому явилась вера в то, что могучий Игорь Матвеевич Лукин вытащит его из любого дерьма, в котором он будет тонуть. Но в тот момент, когда он тонул, могучий Игорь Матвеевич даже не протянул ему руки. И так он поступает со всеми. Он названивает председателям домой, просит совета. Если бы было можно, он запросто поцеловал бы абонента взасос. И абонент, в одно мгновение становясь глупым и мягким, начинает совершать поступки, которые претят не только человеческому существу, но и несовместимы с присягой судьи. Только он этого не понимает. Понимание приходит позже, когда абонент оказывается по уши в говне, а Лукин внезапно о нем забывает. Вы сейчас совершаете очень страшную ошибку. Вы на шаг от той помойной ямы, в которую Лукин в любой момент может вас столкнуть. Знаете, почему я такой разговорчивый? Потому что сам прошел все это. А догадываетесь, почему меня так люто ненавидит Лукин? Потому что я увернулся в тот момент, когда он потянулся ко мне своей слюнявой мордой.

Наклонив голову, Антон смахнул с брючины пылинку и продолжил:

– Все, кого своим медвежьим поцелуем пометил Игорь Матвеевич, поражены проказой, и дни их сочтены. Вы можете смело передать этот разговор Лукину. Более того, я почему-то почти уверен, что так оно и будет. Только перед тем, как в очередной раз подставлять трубочкой губы, подумайте о том, какая судьба постигла судей Заруцкого, Поборникова… Можно перечислять очень долго, ведь Игорь Матвеевич занимает свой пост уже почти одиннадцать лет. А что касается дела Цебы…

Струге побледнел и упер взгляд в Николаева. Тот, пораженный неожиданным откровением судьи, сидел неподвижно и с какой-то плохо скрываемой злостью смотрел на Антона. Только он один сейчас знал, почему им завладело это чувство. Нет ничего хуже уязвленного достоинства, когда кто-то из посторонних говорит о том, о чем самому даже не хочется думать.

– Давайте сделаем так. – Струге положил перед собой ежедневник. – Я знаю, что без Лукина тут не обошлось. И вы, вопреки всем моим предостережениям, все-таки продолжаете идти опасной дорогой. Будь по-вашему. У меня есть предложение.

Николаев, никогда ранее не попадавший в столь скользкое положение, был заинтригован и относился к словам судьи уже с некоторой долей опаски.

– Вас попросил Лукин (которого, в свою очередь, попросил Балыбин) посмотреть на уголовное дело Цебы. Помните о том, Виктор Аркадьевич, что Балыбин попросил Лукина не просто так. Он с ним рассчитался. Как в магазине. С вами не рассчитается никто. Вы – пешка. Простите, конечно, но я более точно определю вашу роль: вы – «шестерка», которая, по мнению Игоря Матвеевича, уже поцеловавшего вас, исполнит все, что ей прикажут. Это означает, что Лукин полагает, что у вас нет ни чести, ни достоинства, а лишь боязнь того, что вас подвинут, скинут, побреют… Это его мнение. Сейчас вы настаиваете на том, чтобы я принес и показал вам дело, прочитав которое, вы перескажете тонкости Лукину, а он, в свою очередь, подскажет Балыбину, что нужно сделать. Вы поняли свою роль в этом процессе? Она слишком привлекательна для вас? Так вот, раньше, осознав свою такую роль, честные люди стрелялись. Сейчас, слава богу, необходимости в этом нет – существуют более цивилизованные способы отстоять свою честь. И я в равных с вами условиях, потому как на кону стоит и моя деловая репутация.

Николаев смотрел на Струге сквозь линзы своих очков с золотой оправой и думал о том, что сейчас последует.

– Итак, сейчас я иду в кабинет и приношу вам дело Цебы. При этом, как вы уже догадались, я совершенно точно знаю, зачем оно вам. Вы тоже это знаете. Вопрос в другом: если выяснится, что дела у меня нет, я снова сажусь за этот стол и пишу заявление об отставке. Это значит, что я стараюсь спасти свою честь. Если я этого не сделаю, смотреть вам после этого в глаза не смогу. Я буду читать в них презрение и желание плюнуть мне в лицо. Но…

Струге побледнел еще сильнее и стал, как полотно.

– …Но в том случае, если дело я все-таки принесу, у вас останется только два пути. Первый – написать заявление об отставке. Если вы это не сделаете, я выйду из кабинета, а за делом пришлю Алису. Но после этого, Виктор Аркадьевич, всякий раз встречаясь с судьей Струге, вы будете читать в его глазах презрение и желание плюнуть вам в лицо. Кроме нас с вами, об этом разговоре никто не узнает, только мне будет любопытно посмотреть, как вы будете жить с этим дальше. Я не утверждаю, что дело у меня, но и не опровергаю этого. Наши шансы пятьдесят на пятьдесят. Мы в равных условиях. Рискнете? Если вы пошлете сейчас меня за делом, то один из нас очень сильно пострадает. Вопрос – кто именно. Если вы откажетесь от своей затеи, то спасете репутацию и карьеру нам обоим.

Откинувшись на спинку стула, Струге стал ждать. Ему даже стало спокойно и легко. Он думал, что поиск Перца продлится еще неделю. Потом оказалось, что он сократился вдвое. Сейчас же выясняется, что ждать и мучиться больше не нужно. Одно лишь слово Николаева и…

– Постарайтесь, чтобы в понедельник к вам не возникло вопросов. Было бы неприятно узнать о том, что самый опытный и грамотный судья потерял уголовное дело.

– Я постараюсь, – пообещал Антон.

Ему очень хотелось поскорее покинуть приемную председателя. В коротких волосках – на виске – застряла готовая в любой момент соскользнуть на щеку капелька пота. Стирать ее с лица на глазах у Николаева Антону не хотелось. Но он неторопливо взял со стола ежедневник, проверил в кармане ключи от кабинета, встал и медленно вышел вон.

Едва за ним закрылась дверь, Виктор Аркадьевич вынул из бокового кармана пиджака носовой платок и вытер им шею и лоб.


Перцу казалось, что этот кошмар никогда не кончится. Прижимая одним локтем к телу пистолет, вторым – пакет, он сидел на девятом этаже одного из домов и размышлял, что делать дальше.

Окончание вчерашнего дня говорило о том, что жизнь незаметно превратилась для него в постоянное бегство. Его ловит милиция из района, его ловит отдел розыска преступников, находящихся в федеральном розыске. Теперь выясняется, что его стараются сжить со свету два каких-то странных мужика, которые не относятся ни к одной из перечисленных категорий сыщиков. Вчера они его едва не пристрелили. Слава богу, машина влетела во двор частного дома, и он успел удрать огородами. Полчаса он кружил среди высохших и замерзших стеблей срезанных подсолнухов, пытаясь выбраться на дорогу. Когда ему это удалось, стрелки на часах показывали, что минуло одиннадцать часов вечера. Сориентировавшись, он пешком, стараясь держаться неосвещенной стороны улиц, добрался до кафе, где работал старый кореш Моня. Он познакомился с ним, находясь в одной камере следственного изолятора. То, что они из одного города и даже проживают в соседних районах, предопределило их дальнейшие отношения. В тюрьме всегда ищешь близкую по духу или по месту жительства душу. Перец и Ленчик Сугатов по прозвищу Моня сошлись очень быстро. После освобождения их дружба немного угасла, однако забывать друг друга они не торопились. Изредка созванивались и обменивались новостями. В отличие от Перченкова, который звонок на свободу воспринял лишь как звонок на переменку между уроками, Сугатов решил действовать более осторожно. Устроившись барменом в кафе «Искра», он занимался мелкими темными делишками и в открытом криминале не участвовал. Правда, иногда в подвале его кафе братва пару раз пытала должников, но это не в счет – сам Моня не пытал никого.

Вспомнив о старом друге, Перец направился к кафе. Мысль о том, что заведение работает круглосуточно, проливала на истерзанную душу Перченкова водопад бальзама. Моня «прикроет», отогреет и поможет подготовить пути отхода из города.

Какова же была ярость Перца, когда он, добравшись до кафе, увидел на стекле объявление с извинениями администрации! Все оборачивалось в последние дни против него. Даже кафе, которое закрывалось один раз за последние пять лет, сегодня было закрыто! Первой мыслью усталого и почти обезумевшего Перца было взломать дверь с тыльной стороны, устроиться внутри и дождаться завтрашнего утра. Придет Моня, и все образуется. Однако он тут же отогнал от себя эту мысль, подумав о том, что кафе – это не планетарий. В заведении брата украсть можно лишь звезды, да и то не настоящие. А такие учреждения услуг, как кафе, охраняются. «Там жратвы и пойла столько, что… – начал размышлять голодный Перец, – что мне хватило бы надолго».

Мысль о пище вытолкнула его из двора на улицу и направила к первому попавшемуся по дороге киоску быстрого питания «Подорожник». Купив бутерброды с ветчиной и с колбасой и бутылку колы, Перец зашел в ближайшую девятиэтажку, расположенную неподалеку от кафе «Искра». Жильцы этого дома к проблемам борьбы с терроризмом и бомжами относились более серьезно, чем жители дома напротив планетария. Обойдя все подъезды, Перец убедился в том, что все люки закрыты на одинаковые амбарные замки величиной с голову ребенка. Сломать, конечно, можно, но уже через три минуты его заберет прибывший по вызову жильцов экипаж ментов.

Оставалось одно – замереть около шахты лифта между лестницей на чердак и девятым этажом. Несмотря на то что лючок в мусоропровод находился этажом ниже, процесс принятия пищи на этом месте вызывал больше отвращения, чем аппетита. Однако надо было есть, чтобы сохранить силы. Чтобы завтра с хрустом разгрызать омаров, сегодня необходимо жрать на помойке. Перец уже давно жил по принципу: не можешь резать – нож не трогай, сидеть не хочешь – не стреляй. Все, что он делал на протяжении своей жизни, он делал осознанно, находясь в здравом уме и трезвой памяти. Он был хорошо осведомлен, какая расплата может последовать за такую веселую жизнь, однако это его никогда не останавливало.

…Ночью ему снилась Повелкова. Превратившись из холодного полутрупа, какой он ее запомнил после последней встречи, в сексуальную нимфетку, она водила по его обнаженному телу руками и как-то странно кряхтела. Проникая своими горячими ладонями во все его интересные места, она дышала ему в лицо перегаром и луком.

Перец проснулся скорее от отвращения, нежели от предчувствия того, что этот сон – предтеча очередного приступа половой слабости. В последнее время дело пошло на лад, однако причин волноваться было много. Сексуальность нужно развивать и поощрять, а не затормаживать и гасить. Случай с Повелковой был не лучшим способом эротического воодушевления. Хотя тогда с ней все было «нормально», сейчас она ему была отвратительна, как жаба…

Продрав глаза, Витя увидел тень. Тень склонилась над ним и старательно выворачивала карманы. Еще не проснувшись окончательно, Перец изо всех сил вмазал по кряхтящей роже снизу вверх. Удар был столь силен, что тень перевернулась и покатилась вниз по лестнице. Перченков, на ходу проверяя карманы, метнулся следом.

– Что ж ты… падла, делаешь? – спокойно удивился Витя.

Грязный бомж, пахнущий тухлым луком и самогоном, никак не мог встать на ноги. Его голова, и без того одурманенная различными денатуратами и тормозными жидкостями, на этот раз гудела, лишившись после удара последних остатков мыслей. Перец несколько раз добавил бомжу ногами. Материться было бессмысленно. Убедившись, что все вещи – включая деньги, пистолет и пакет – на месте, Витя в последний раз врезал бродяге ботинком по голове и стал тихо спускаться вниз.

После такой неожиданной побудки и последовавшей вслед за ней вынужденной зарядки, он чувствовал себя прекрасно. Словно выспался не в грязном подъезде, возле мусоропровода, а в номере люкс гостиницы «Сибирь».

Память подсказала, что кафе открывается в десять утра. Посетителей там в это время, как правило, мало, однако Моня будет уже там, что, собственно, и требовалось. Взглянув на часы, Перец узнал, что сейчас – девять утра. Если бы не бестолковый бомж, решивший его обчистить, Перец спокойно бы сейчас спал. Теперь нужно было этот час скоротать.

Оказавшись на улице, Перченков направился к единственному месту, где можно было «убить» время до открытия кафе. Напротив девятиэтажки располагалась забегаловка-»рюмочная». Прослушав, словно грамотный терапевт, свой организм, Перченков понял, что рюмка-другая перед встречей с Моней не помешает. Заодно можно будет выпить тонизирующий горячий чай с лимоном и проглотить что-нибудь съестное. Чтобы бороться, нужно питаться…


В тот момент, когда Перец, оглядываясь, сытый после плова и довольный после трех рюмок водки, выходил на улицу, председатель облсуда Лукин снимал с телефонного аппарата трубку.

– Виктор Аркадьевич, ты сделал то, о чем мы с тобой договаривались?

– Да, конечно, Игорь Матвеевич. Я всегда делаю то, что обещаю.

Затянувшаяся пауза закончилась нетерпеливым вопросом:

– Ну, так чему я должен больше радоваться? Исполнительности коллеги или решению проблемы? Я не слышу энтузиазма в вашем голосе.

– У Струге все в порядке с делом.

По всей видимости, это прозвучало настолько неубедительно, что Лукин вздохнул и уже спокойным голосом заметил:

– Знаешь, Виктор Аркадьевич, я рад, что у тебя в суде все в порядке. Это хорошо. В понедельник делегированные проверяющие вывернут наизнанку все загашники Центрального суда. Что-то мне подсказывает, что не все спокойно в этом королевстве. Но я обещаю, Виктор Аркадьевич, что заставлю поверить в бога весь Центральный суд. И еще одно. Первое, что сделает проверяющий по уголовным делам, – в девять ноль-пять зайдет в кабинет Антона Павловича и скажет: «Струге, предоставьте для обозрения уголовные дела, находящиеся у вас в производстве. И дело Цебы положите сверху». И я даже боюсь представить последствия, если Антон Павлович назовет какую-либо причину, по которой у него этого дела в сейфе не окажется. До понедельника коллега.

– Чтоб вы переломались все к чертовой матери со своими играми!! – заорал Николаев, с грохотом вколачивая трубку в гнезда аппарата. – Хотите валить друг друга – валите на здоровье!! Я-то вам зачем сдался?!! «Понедельник», «понедельник»!.. До понедельника еще дожить нужно!..

В эту пятницу еще два человека надеялись, что жизнь не заканчивается. Пащенко и Струге, что называется, «добивали» день до конца и ждали наступления вечера. Как и было договорено заранее, едва стрелки часов отстучали рубеж семнадцати часов, Антон приехал к Вадиму, в прокуратуру. Старый друг сидел в кресле и озадаченно грыз авторучку. Его галстук сбился в сторону, а узел напоминал швартовочную вязь.

– У нас проблема, старик, – заявил он, едва завидев Струге. – Мы остались без машины. «Волга» на СТО, и она совершенно не пригодна для поездок.

– Было бы глупостью ехать на поиски Перца на машине, на которой он от нас убегал.

Заподозрив в голосе Антона Павловича некую уверенность и осведомленность в том, что было неведомо ему, Пащенко сдвинул брови.

– Ты как будто знаешь, где взять машину?

– Да, я знаю. – Струге скинул куртку, подошел к чайнику, стоящему на окне, и нажал кнопку. – Я знаю, Пащенко, где взять машину.

Тот некоторое время смотрел на судью спокойно, потом, словно вчитываясь в его мысли, становился все темнее и темнее. Когда же его наконец осенила догадка, он бросил недоеденную ручку на стол и решительно заявил:

– Никогда.

– А что делать?

– Я решительно заявляю, Струге – ни-ког-да! Можешь забыть об этой идиотской мысли прямо сейчас!

Через полчаса красавец «LAND CRUISER – PRADO» выезжал со стоянки склада временного хранения. За рулем сидел судья Струге, рядом – прокурор Пащенко. «К утру верну, – клятвенно пообещал Пащенко начальнику склада временного хранения Лядову. – Бояться нечего».

– Чтоб я издох на месте за то, что дал себя убедить, – бормотал бескровными губами Вадим. – Пермяков закончил разбирательства, и теперь эти джипы нужно отдавать тому нуворишу, что вез нас в «Мерседесе», когда мы гнались за Перцем. Если что случится – с Балыбиным можно было бы порешать, а теперь джипы должны быть отданы тому «братку». Как собираешься говорить с ним, если что?

Струге молчал. Что может случиться с этим красавцем джипом, который по всем определениям должен оставаться неприкасаемым? Да ничего с ним не случится…

– А ты труслив стал, прокурор, – заметил Антон. – Прям, как лиса. Хитрая и боязливая.

– Труслив?! Да если люди из Москвы увидят мою «Волгу», мне глаз на задницу натянут! А что они сделают, если узнают, что я в изъятом джипе стоимостью в полтора миллиона разъезжаю по личным нуждам?!

– Не ори, – усмехнулся Антон. – Я ведь, федеральный судья, тоже еду в этой машине. И не будем говорить о том, что на что натянут мне люди из Верховного суда, если узнают об этом. Ты успокойся. Машина-то тонированная…

Глава 17

Компенсация морального ущерба за вчерашнюю профилактику происходила прямо на глазах. Казалось, сегодня к кафе пришли все, кто хотел посетить его сегодня, и все те, кто не попал в него вчера. Это заведение в отдаленной от центра части города было настолько популярным, что интерес к нему не пропадал, какие бы экономические и социальные потрясения ни испытывал город. Единственное кафе в городе, где на ценниках значились доллары, хотя наименования писались на русский манер. Коктейль «krovavaya meri» стоил 1,5 $, салат «ternovskiy» – 2, а «buterbrod s krasnoy ikroy» – 0,5. На стенах висели портреты Элвиса и Гагарина, вход был оборудован болтающимися створками, как в таверне, а под потолком крутился шар, облепленный осколками колотого зеркала. Наверное, именно это смешение стилей – шестидесятых, современности и Дикого Запада – действовало так притягательно, что завсегдатаями этого центра социальных услуг был весь город.

– Как насчет «myaso s perzem»? – поинтересовался Струге, скосив взгляд на меню, предусмотрительно выложенное на стол.

Чтобы войти в заведение, пришлось постараться. Можно было, предъявив удостоверения, проникнуть без проблем, но тогда все, что им осталось бы, это действительно наесться «мяса с перцем». Однако им больше хотелось увидеть Перца, нежели мяса, хотя подобное сочетание не исключалось и при благоприятном исходе. Поэтому они двумя ледоколами вклинились в толпу и вошли внутрь. Раздевалки не было, но странностью это не являлось. Как известно, администрация и так не несет ответственности за ценные вещи, оставленные в карманах. Именно по этой причине гардероб уже давно был переоборудован в отсек, где имеющие излишек денег могли сразиться с «одноруким бандитом» и попробовать выиграть денег на халяву. За все время существования игральных автоматов – а минул уже год с момента их установки – лишь один из счастливчиков выиграл две монеты, опустив одну, однако этот печальный и неутешительный факт желающих выиграть не останавливал.

Зал постепенно наполнялся. Вскоре к стоявшим в дверях двоим вышибалам присоединились двое охранников в штатском и двери закрыли. Теперь кафе можно было лишь покинуть. Покидали заведение посетители разными способами. Некоторые выходили сами, другим предлагали уйти по-хорошему, третьим подобного предложения не делали. Рекламный щит напротив входа в кафе уже давно был погнут вследствие точного попадания вылетаемых из кабака тел оборзевших едоков. Как правило, они были нетрезвы и неавторитетны. На иных руки вышибал здесь не поднимались.

– Моня – вот этот бармен у стойки, – наклонясь к плечу судьи, проговорил Пащенко.

– Почему?

– Потому что здесь только один бармен, – был резонный ответ.

Прошло полчаса, коллектив счастливчиков, проникших в заведение, стал хмелеть, а Перец, которого жадно высматривал взгляд Струге, так и не появлялся. Посыпать голову пеплом было рано, так как это было вполне естественно. Если твой друг – бармен, занимающий в кафе должность «серого генерала», то тебе вовсе не обязательно сидеть за столом или стойкой. Прелестями жизни «шестидесятников» можно наслаждаться, сидя в уютном кабинете второго этажа, рассматривая кутерьму в основном зале через оконные жалюзи. Допустив такую возможность, Струге мягко вытолкал из-за нужного стола, расположенного в «мертвой» для второго этажа зоне, двух проституток, решавших в этот вечер свои задачи, после чего судья и прокурор заняли их место.

Полагая, что, контролируя ситуацию, они сами остаются незамеченными, Струге и Пащенко ошибались. Весть о том, что в кафе сидят два «деловых», приехавших на новеньком «Крузере», долетела до Лени Сугатова через пять минут после того, как «деловые» разместились за столиком. Это была обычная информация. Помимо пальто, администрация кафе также не несла ответственности за машины, оставленные у входа. Доходы, полученные от краж автомагнитол и редких предметов из салонов, честно делились между группой вороваек, «работающих» на стоянке, и Моней. За небольшую долю от похищенного Леня позволял им безбоязненно шерстить авто своих клиентов. Утаить доход от Мони было невозможно, так как после каждого случая исчезновения из машин предметов «обнесенные» граждане тут же направлялись к Лене с претензиями. Моня мысленно подсчитывал размер ущерба, от которого должна быть отщипнута его доля, и показывал потерпевшим маленькую и незаметную вывеску у входа. «Не оставляйте свои машины без охраны, – было написано на ней. – Пользуйтесь услугами охраны кафе. Одна машина – 10 $». Не придерешься.

Но сегодня информация о том, что в кафе находятся двое мужиков, прибывших на машине, имела для Сугатова особый смысл. Прячущийся на втором этаже и пьющий пиво Перец просил Моню сообщать обо всех фактах появления двоих «прикинутых дядек». Но речь шла о черной «Волге», либо о других машинах, состоящих на вооружении правоохранительных органов. Это могли быть «Жигули» или «УАЗы»; в крайнем случае, не исключались и иномарки, принадлежащие ментам на личных правах. Но речь не шла о джипе, который сошел с конвейера полгода назад. Было бы глупо предположить, что терновских ментов стали оснащать «навороченными» внедорожниками. Поэтому, когда до Мони донесся «стук» о приезде «крутых», он оставил информацию без внимания. Перец же, поминутно раздвигая шторки жалюзи, прижимал свой нос к стеклу и рассматривал интерьер помещения с высоты второго этажа. Делать это с каждой минутой становилось все труднее и труднее, так как сначала в зале потушили основное освещение, а потом по всему его периметру забегали сумасшедшие блики цветомузыки. Поэтому Перец полностью положился на внимание старого друга Мони.

Время шло, а Перец не появлялся ни в зале, ни рядом со стойкой. Повернув голову в сторону, Вадим подмигнул одной из проституток и показал глазами на место рядом с собой. Довольная, та медленно подошла и присоединилась к мужской компании.

– Лапочка, ты Витьку Перченкова знаешь? Говорят, он сюда пришел, а мы его никак увидеть не можем.

Девица улыбнулась и пожала плечами.

Пащенко вынул из кармана сотню и положил рядом с ридикюлем путаны.

– Знаешь, как он нам нужен? Умереть – не встать.

Сотня исчезла так быстро, что Струге даже не успел заметить, куда именно.

– Ну, если только спасти вашу жизнь… Сегодня я его не видела. Он вообще уже давно здесь не появлялся. Последний раз он был тут с Колобком.

– А как зовут Колобка?

Девица подумала.

– Я могу спросить у подруги, но это будет стоить еще одну сотню.

На столе появилась еще одна купюра. Если бы не обстоятельства, которые привели двоих солидных людей в это учреждение общепита, то ситуация выглядела бы комично: прокурор и судья платят проститутке деньги за информацию.

Через минуту переговоров девица вернулась.

– Колобок живет где-то на Ватутина, но имени его она не знает.

– Кинули на сотню, – заключил Пащенко и отправил проститутку восвояси. – Теряю былой нюх. «Колобок на Ватутина». Это, случайно, не название пиццерии нам «слили» за двести рублей?

Через час бдительного сидения за столом Струге не выдержал.

– Пойду к стойке, закажу пива.

– Сильно не светись, – попросил Пащенко, и было непонятно, что он имел в виду. Вскакивать на барменскую стойку и читать стихи Бродского Струге не собирался и без этого совета.

Опустившись на круглую мягкую подушку, торчащую из пола на тонкой металлической подставке, Антон обратился к тут же материализовавшемуся перед ним Моне.

– Два «туборга».

– Орешки, раки, чипсы? – попытался разнообразить вечер судьи Леня.

– Только пиво, – разочаровал его Струге.

В ожидании, пока тот наполнит из крана два высоких стакана, Струге краем глаза наблюдал происходящие рядом с ним события. Слева от него на аналогичную подушку подсел «браток» с отвратительными формами. В какое-то время в России целое поколение жило по принципу: чем толще, тем блатнее. Это поколение чуралось здорового способа накачивания мышц и набиралось подкожного жира какими-то неестественными методами. Такие «братки», как правило, развязны и обязательно носят на шее уже давно вышедшие из моды золотые цепи, напоминающие строгие собачьи ошейники. Они – непременный атрибут всякого заведения, где собирается не совсем законопослушная аудитория. Без них в этих заведениях не обходятся ни один скандал и ни одна свара. При этом их всегда считают милейшими людьми, которые «вчера перебрали». Сами по себе они не имеют никакого авторитета и не значатся в списках УБОПа. В конце девяностых они перекочевали из списков сотрудников антимафиозных ведомств, в которых раньше числились все, имевшие на шеях цепи, в сводки районных отделов милиции. Эти люди – головная боль местных оперативников и таких же отморозков, как они сами, с кем приходится делить когда-то «завоеванные», а теперь «спущенные» земли. Их время ушло в прошлом тысячелетии, и все, чем они могут теперь гордиться, это чувством хозяина в кафе, подобному «Искре», где управляет бармен, подобный Моне.

В тот момент, когда Моня заканчивал наполнять первый стакан, Струге услышал:

– Я тебя раньше здесь не видел.

Глуп тот, кто в данный момент думает, что добродушный поддатый мужичок подошел познакомиться. Это не гей-клуб, здесь очень много красивых барышень. И уж если мужик выбирает сорокалетнего крепкого парня, чьи брови рассечены в боксерских поединках юности и чей нос неоднократно сломан и столько же раз вправлен на место, значит, секс его не интересует. Вообще-то Антон уже давно обратил внимание на то, что в компании преступных элементов, в которых ему волею судеб иногда приходится оказываться, те, кто не знает его истинного социального статуса, считают его «своим». Антон не был красавцем от рождения, а многолетние занятия боксом превратили его лицо в некую маску, которая очень часто заставляет братву ошибаться. Сейчас же нетрезвый «браток» играл роль драчливого петушка. В его «курятник» без разрешения залез другой петушок и причины его появления на этом насесте нужно было срочно выяснить. Как правило, такие выяснения заканчиваются бесшабашной дракой, которая может превратиться и в крупномасштабное сражение.

А сейчас просто идет разведка, проверка на «вшивость». На глазах происходит «наезд», и оттого, как поведет себя тестируемый, зависит дальнейшее развитие событий. Не исключено, что «братку» придется извиниться и признать свою ошибку. Но для этого нужно, чтобы незнакомец предъявил доказательство того, что прилипший к нему «цепеносец» «по понятиям» дышит ему в пуп.

Все эти «терки» и «разводки» Струге прошел давным-давно: и когда дрался в молодости в своем дворе, по праву считаясь лучшим бойцом района, и когда работал в прокуратуре. Сейчас под мантией скрывался человек, очень хорошо разбирающийся в понятиях и правилах поведения при подобных обстоятельствах.

– Я тут проездом. – Струге увел размышления «братка» в иную плоскость.

Ожидая, пока Моня наполнит ему второй стакан, Антон Павлович щелкнул зажигалкой.

Размышления отморозка привели к тому, что из всей полученной информации он сделал единственный вывод: мужик «залетный», следовательно – «не наш».

– Увидев меня, люди обычно сваливают подальше, – последовало предупреждение в стиле таверны позапрошлого века.

– Я не успел.

Время шло, а «браток», который уже приковал к себе внимание доброй половины кафе, никак не мог понять, что это: «наезд» или признание его местного авторитета.

– Тогда свали сейчас, – услышал Струге.

– Не видишь – наливают? – удивился Антон, показывая пальцем на Моню, который, заинтригованный не меньше «братка», пытался дождаться окончания этого разговора и тонкой струйкой лил из крана янтарную жидкость. Со стороны это отчетливо напоминало старания бармена усмирить пену и налить полный стакан, однако Струге был не из тех, кого можно было на этом провести. – Ждите отстоя пива.

– А по сопатке? – последовал молниеносный вопрос.

«Браток» мгновенно вычислил, что сидящий напротив него фраер – «картонный». Он не из авторитетных и не из легко узнаваемых на сходняках правильных пацанов. Это какой-то великовозрастный юморист, которого папа в детстве не бил по голой заднице резиновым шлангом от стиральной машины.

В Струге боролись два чувства. Первое прорывалось из глубины прожитых лет и гласило: «бей первым»; второе, облаченное в мантию, заставляло смириться и выйти из поганого положения, не прибегая к рукоприкладству…

– Это ты так «не светишься»? – прошипел Пащенко, принимая один из стаканов и бросая тревожные взгляды по сторонам. А двое тридцатилетних ребят в кожаных куртках пытались оторвать от пола грузное бессознательное тело недавнего собеседника Струге. – Нам уже сейчас можно вставать и уходить отсюда! Что он тебе сказал?! Про маму?!

Антон Павлович поморщил лоб и покачал головой.

– Тогда какого хрена ты людей гробишь?! У нас сейчас кровников нарисуется полторы сотни!.. Вон, пятеро из них уже направляются выяснять подробности твоего разговора.

Струге обернулся. Действительно, пятеро человек, сидевших за одним столиком с тем, для которого Моня сейчас искал в аптечке аммиак, отодвигали в сторону стулья вместе с посетителями и косяком, напоминающим флот адмирала Того, приближались к дрейфу правозащитников.

– Началось в деревне утро… – поморщился прокурор. – Тебя даже за пивом послать нельзя.

Между тем косяк приблизился и занял место полукругом. Сидящие неподалеку едоки убрались подальше. Некоторые, ожидая окончания драмы, заняли места у стойки, увеличивая таким образом доход Мони, а наиболее осторожные подсели в другие компании.

Один из подошедших легко и небрежно отбросил в сторону стул из-под стола Струге и вальяжно развалился напротив.

– Штука баксов, – заявил он, предполагая, что собеседники понимают, о чем идет речь.

– За всех? – нахмурился Антон Павлович. – За ночь или за час?

Все пятеро, не в силах проглотить оскорбление, кинулись к столику, как гиены. Готовый к этому Струге уже развернулся, готовый «принять» парламентера, как вдруг услышал спокойный, но быстрый речитатив Пащенко.

– Сидеть, босота. У меня «железо» под столом. Кто хочет в морг?

Ситуация менялась. Перевес был уже на стороне этих двоих «залетных». Один из них первым достал «ствол» и сейчас любое движение нападавших трактовал по собственному усмотрению. Идея замять двоих наглецов количеством провалилась. На их стороне было «качество». В таких случаях разговор обычно возвращается в прежнее русло.

Все заняли свои места и тот, кто обозначил сумму, предъявил претензии. Предъявил уже так, как это должно было выглядеть у серьезных людей.

– Твой приятель обидел нашего друга. Мы оцениваем его лечение и компенсацию морального вреда в тысячу долларов.

– США? – съерничал Пащенко. – Не австралийских?

Этот разговор мог затянуться надолго, если бы Струге автоматически не выдал:

– Уважаемые, для предъявления любого иска необходимы доказательства. Ими являются любые фактические данные, на основе которых в определенном законом порядке устанавливаются наличие или отсутствие обстоятельств, обосновывающих требования и возражения сторон, и иные обстоятельства, имеющие значения для правильного разрешения дела. Вы готовы их предоставить?

На участке местности, занятой противоборствующими сторонами, воцарилась тишина. «Представитель общественной организации», распахнув на себе кожаную куртку, обнажил золотую цепь и посмотрел на свой коллектив. Потом, повернув к Струге нахмуренный взгляд, справился:

– Это ты сейчас с кем разговаривал?

– С тобой, родной. С тобой и твоими заявителями иска. О каком моральном ущербе ты тут болтаешь?

– Я не болтаю, чувак, а говорю. Ты пришел в наше кафе, обидел нашего друга. За это нужно платить. Заявленная компенсация морального вреда не так уж велика. Если учесть, что за порогом джип стоит, то…

Услышав о джипе, Струге почувствовал прилив ярости. Однако силы были неравны, и он стал тянуть время.

– Моральный вред – это физические и нравственные страдания лица. При рассмотрении обоснованности заявленной суммы нужно исходить из реального ущерба. А сделать это сейчас невозможно – ваш друг не разговаривает.

– Да он больной, – сказал один из пятерки, вставая. – И насрать, что твой кореш с «волыной». При отрицательном ответе вы живыми отсюда при любом раскладе не выйдете.

– Это серьезное заявление, – заметил Пащенко. – Антон, мы время теряем.

– Еще минуту, – попросил Струге. – Вам сейчас докажу, что вы не правы, а после будет видно. Весь базар у стойки вы слышали. Иначе этот лох ко мне бы не подвалил. Он попросил по сопатке, и я выполнил его просьбу. Я прав, и ваши «предъявы» фуфловые. А сейчас можете точить рога и бросаться. Я готов.

– Сильно сказал, – шепнул Пащенко, продолжая сжимать под столом «ПМ». – Как на «стреле», не придерешься.

– Рога у тебя, – заявил «кожаный», выжидая момент для атаки. – Мы не женаты.

Последнее, конечно, относилось к Струге, на пальце которого в бликах цветомузыки горело обручальное кольцо.

– Если рога у меня, значит, мне изменяет жена. Всего-то. А если рога растут у вас, одиноких, тут дело серьезнее. Значит, вы просто самые настоящие козлы.

После подобных заявлений разговоры, как правило, считаются оконченными. Так оно и вышло. Изрыгнув сотню матов за одну секунду, братва бросилась в бой.

Встретив первый натиск, Струге увернулся и обрушил на «истца» град ударов. Желание вырубить сразу и надолго было столь велико, что увлекшийся Антон даже дважды врезал по спине упавшего навзничь противника. Но исход схватки предрешил Пащенко. Выдернув из-под стола руку, он выстрелил не в воздух, а в огромный зеркальный шар, вращающийся над самым эпицентром сражения. Схватив за рукав судью, он отдернул его в сторону и вместе с ним упал под лестницу, ведущую на второй этаж.

Шар треснул и развалился на две части. Оплетка, поддерживающая тяжелый кафешный аксессуар, выскользнула из-под половинок и повисла в воздухе безвольной авоськой. Обе же половины, перевернувшись в воздухе, рухнули на головы бойцов. Они свалились на пол мгновенно, как подкошенные. Пластик, утяжеленный засохшим клеем и зеркальными осколками, сразил их наповал.

– Ну, пацаны, вы сегодня просто в ударе! – рявкнул Пащенко, увлекая за собой Струге на второй этаж. – Только там, Антон! Только там! В зале он уже не появится. Если Перец в кафе, то только на втором этаже…


Услышав на первом этаже выстрел, Перченков опрокинул на стол банку пива и подбежал к окну. От его расслабленного состояния не осталось и следа. Стрельба могла начаться и без участия его преследователей, однако братва в кафе стрелять не станет. Однако и тут могло произойти нечто, что могло бы заставить какого-нибудь «братка» выдернуть из-за пояса «ствол». В любой другой день Перец продолжал бы спокойно пить пиво и не обращать на стрельбу внимания. Главное – вовремя убраться до приезда мусоров. Спокойно допить пиво, прикурить и уйти. Но сегодня был особый день. Перец уже не раз убеждался в том, что эти двое странных преследователей, жаждущих встречи с ним, появляются всегда там, где он их не ждет.

Перец вглядывался в темноту зала, но ничего не мог рассмотреть. Принять решение спуститься вниз мог только безумец. Витя таковым не был, поэтому, заперев дверь еще на один замок, метнулся к окну. Два резких движения – и створки, хрястнув приклеенным на зиму утеплителем, разошлись в разные стороны.

Надеяться на прыжок в мягкий сугроб не приходилось. Зато под окном находилась стоянка, а стоящий под самым окном «Опель» сокращал расстояние до асфальта на полтора метра…

Едва ботинки Перченкова вмялись в оцинкованную крышу, иномарка униженно взревела сигнализацией. Перец еще раз прыгнул – уже на землю, – но в этот момент услышал над своей головой яростный крик:

– Перец, стоять!!

«Стоять» Витя не собирался. Он собирался бежать. Бросив взгляд в сторону – туда, где трое окровавленных «братков» бейсбольными битами крушили новенький «Крузер», он бросился к дороге. Бежать в глубь массива было полной глупостью. Бегать Витя не умел, зато много курил. А те пять банок пива, что он выпил в кабинете Мони, также не способствовали быстрому передвижению. Единственным спасением для него, вооруженного пистолетом, была дорога. В это время мимо «Искры» проезжает такое количество машин, что только выбирай…

Обозначив перед собой цель в виде серой «девятки», водитель которой уже торговался с молоденькой девчонкой, Витя добавил ходу…


– Нормально на разведку сходили, правда? – просипел Пащенко, зависая на подоконнике. – Как по учебнику оперативно-розыскной деятельности – незаметно, не приковывая к себе внимания…

«Oпелю» пришлось выдержать еще два удара. Вслед за Струге на капот машины спрыгнул Пащенко, после чего германский автомобиль принял просто непристойный вид. Однако более ужасающий вид имел джип, на котором друзья приехали к кафе. Трое знакомых молодчиков, яростно махая битами, уже выбили у него все стекла, фары, габариты, изувечили все двери и теперь добирались до колес.

Ужас обуял Антона и Вадима, когда они увидели автомобиль, который через несколько часов им нужно было возвращать на стоянку склада временного хранения… Ярость их была настолько велика, что весь гнев они обратили не в сторону Перца, который, размахивая пистолетом, уже высаживал из-за руля «девятки» водителя, а на вандалов около арендованного внедорожника. Обливаясь кровью из неглубоких ран на голове, они старательно превращали дорогой автомобиль в безделушку.

В голове прокурора пролетела мысль о том, что убить сейчас этих негодяев – это сделать им подарок. Сунув пистолет под мышку, он обрушил на них всю злобу, что накопилась у него к тому моменту, когда он увидел джип…

Все закончилось через минуту. Побитые бейсболисты, оглашая улицу истошными стонами, катались у самого входа в кафе.

– Да хватит, хватит!! – призывал Антон Пащенко, отрывая прокурора от старающихся укатиться подальше «братков». – Перец, Вадик, Перец!..

– «Миасо с пертцем»!.. – завопил Пащенко, включая зажигание. – Мне теперь до пенсии одноразовой лапшой питаться!

Поездка в конце марта на автомобиле без стекол – удовольствие сомнительное. Оно становится сомнительным вдвойне, когда приходится эту машину разгонять до сотни километров в час. Кабриолет «LAND CRUISER», распугивая своим внешним видом и постоянным гудением окружающих, вслед за «девяткой» вырвался на проспект Ломоносова – центральную автомагистраль города.

– Машина, говоришь, тонированная?!! – орал, стараясь перекричать свист ветра, прокурор. – У тебя Николаев какой дорогой домой ездит?!! Не этой?!

На пересечении с улицей Демьяна Бедного перед самым носом серой «девятки» на светофоре вспыхнул красный свет, и Вадим машинально придавил педаль тормоза. Однако Перец тормозить и не думал. Поняв, что находится не в той ситуации, чтобы соблюдать правила дорожного движения, Пащенко вновь нажал на газ…

«Девятка» вылетела на перекресток в тот момент, когда на него выезжал кран, на стреле которого замысловатой вязью было написано «ИВАНОВЕЦ». Впереди него, покачиваясь над дорогой, болталась массивная стрела. Стараясь успеть, Перец на огромной скорости врезался в тросы, удерживающие в неподвижном состоянии над дорогой металлический крюк. «Жигули» отбросило в сторону, но Перченков смог справиться с управлением. Его машина, вылетев на полосу встречного движения, чиркнула стоящий на светофоре «Москвич» и понеслась дальше.

Джипу повезло меньше…

Когда после удара «девятки» тросы лопнули, как нитки, и ничем не удерживаемый крюк подъемного крана стал болтаться над дорогой, Струге моментально вспомнил свои математические способности и совместил траекторию движения внедорожника с траекторией полета крюка. По его расчетам, выходило, что трехсоткилограммовое приспособление для закрючивания грузов в конце своего полета должно непременно встретиться с его головой.

Вжав голову в плечи, Антон пригнулся к самым коленям…

Ударившись о крышу, крюк прочно зацепил в свои объятия ее основание.

Помертвевшие от ужаса Струге и Пащенко ожидали сейчас только одного: резкого рывка и переворота машины. После этого оставалось бы еще полкилометра бороздить проспект Ломоносова, а потом ждать появления сотрудников ГИБДД.

Однако их ожидания оказались напрасны. Рывок был, но не настолько сильный, чтобы обращать на него внимание. Единственное, что стало беспокоить прокурора после этого столкновения, это – управляемость машиной. Несмотря на все усилия Вадима, джип потерял былую скорость, его водило из стороны в сторону…

Выровняв машину и снова поймав в поле зрения «девятку», Пащенко бросил взгляд в сторону Антона. Казалось, тот был шокирован произошедшим. Он смотрел куда-то вверх и непослушными руками ощупывал карманы в поисках сигарет.

Струге что-то пробормотал. Пащенко попросил его повторить.

– Парусность у нас, говорю, большая!! – рявкнул в самое ухо прокурору судья.

Посмотрев туда, куда недавно смотрел судья, Вадим оцепенел. Крюк крана, зацепив крышу, сорвал ее, словно скальп – от самого лба до затылка джипа-великомученика. И теперь она, задранная вверх, дрожала от мощного потока встречного ветра.


Поняв, на какой машине за ним гонятся порядком надоевшие ему мужики, Перец пришел в ужас. Несмотря на то что «девятка» более приспособлена для ухода от погони в городе, в любой момент могла возникнуть необходимость свернуть во двор, и тогда автомобиль рисковал просто завязнуть в снегу. По рыхлому снегу джип пойдет, как по асфальту, а вот «Жигулям» – даже с передним приводом – придется встать. Однако вскоре Витя увидел перед собой крюк автокрана. Немыслимыми движениями он вывернул руль, зацепил крепежные тросы и вылетел на полосу встречного движения. Прямо перед ним, послушно замерев на запрещающем сигнале светофора, стоял красный «Москвич» какого-то предприимчивого малого, транспортирующего на верхнем багажнике кресло внушительных размеров. Ударив его в левый бок, Перец снова выровнял машину и заорал:

– Ты бы еще шкаф, баран, наверх закинул!!

Вспомнив об инициаторах гонки, он посмотрел в зеркало вида. Потрясение было столь велико, что он даже сбросил скорость.

– Блин… Дела…


– Выбирай концы, Струге!! – задыхаясь от обреченности, кричал Пащенко. – Поднять марселя!..

– Ты не волнуйся!!! – отвечал Струге, который сам не верил в то, что говорил. – Мы все объясним!!

– Ага!! Мы все объясним!!

Казалось, они оба сошли с ума.

Случайно оказавшиеся в воздухе снежинки ураганный ветер превращал в кристаллы алмазов. Они били в глаза и слепили. Вадим уже почти не видел дорогу и мечтал лишь об одном – догнать «девятку» и на всей скорости столкнуть ее с дороги. А дальше – будет видно.

– Он уходит влево! – услышал он голос Антона.

С трудом разлепив веки, Пащенко увидел поворот. Он ударил по тормозам и вывернул руль, центробежная сила развернула внедорожник, и его понесло задом к обочине.

Не в силах сопротивляться инерции, джип перевернулся и стал скакать по дороге, как мячик. Струге молил лишь об одном – чтобы их не выбросило из этой, сошедшей с ума, машины…

Прижатая тяжестью машины крыша дважды удерживала Пащенко и Струге. Но вечно это продолжаться не могло. На третий она изогнулась, открыв для тела терновского судьи узкий проход…

Когда Антон Павлович открыл глаза, джип стоял на колесах в двух десятках метрах от него. Во время последнего переворота он остался на земле, а машина продолжала по инерции переворачиваться дальше. Быстро оценив свое состояние, Струге понял, что судьба его не наказала. Карой за упрямство были лишь ноющие руки, ноги и голова.

Вскочив на ноги, он добежал до джипа и рванул на себя дверь водителя.

– А не дергай ты… – услышал он. – Ручку отломишь…

Через минуту, сжимая сигареты в дрожащих пальцах, они курили и разглядывали машину. Очередная попытка достать Перца закончилась неудачей. Сегодня им уже был предъявлен «иск» за моральный вред. Но иск завтрашний – за вред материальный – выглядел куда более реально.

Пащенко грустно рассмеялся.

– Что, о хозяине джипа подумал? – вздохнул Струге, отряхивая брюки от снега.

– Нет. О Лядове…

Глава 18

Начальник склада временного хранения, в ведении которого находилось до окончания выяснения всех обстоятельств все имущество, изъятое у контрабандистов и таможенных правонарушителей, откровенно скучал. Оставшись на ночь для того, чтобы произвести небольшую ревизию, он выполнил намеченный ранее план еще к часу ночи. Транспортная прокуратура в последнее время активизировала свое внимание на деятельности склада. Это было и неудивительно. Склад временного хранения – временно законсервированная база дорогостоящих атрибутов свободной и дорогой жизни. В ангарах хранились товары на многие миллионы долларов, а на стоянке томились – в ожидании своих хозяев – сотни иномарок, которые взору простому человеку представали лишь в западных кинофильмах: «DODGE», «PONTIACK», «LAMBORGHINI» и другие автомобили. А две машины, которые уже больше двух месяцев стояли на стоянке, могли бы стать украшением любой автовыставки. Красавец «Майбах» стоимостью в пятьсот тысяч долларов, и «Роллс-Ройс», который, если верить словам его хозяина, принадлежал самой Королеве-Матери. Красота и дороговизна всех предметов, хранящихся на складе, вызывали восхищение и черную зависть у всех. У всех, кроме прокуратуры. У этого органа надзора они вызывали лишь черное подозрение, ибо в то, что «Майбах» и «Роллс-Ройс» существуют, они верили, а в то, что в Тернове есть люди, способные честно заработать полмиллиона долларов, – нет.

Вот и те два джипа, на которые так активно «насел» за последнюю неделю следователь прокуратуры Пермяков, тоже не были гадкими утятами на этом празднике жизни. Ситуация с ними прояснилась, и теперь – к великому облегчению Лядова – их должны были забрать. Завтра, в обед. Правда, немного расстроил прокурор Пащенко. Он прибыл на склад и попросил ключи от одного из джипов. Рома Лядов, понятно, знал, что джип прокурору нужен не для проведения следственных мероприятий – скорее для того, чтобы свозить в сауну баб. Однако отказать самому Пащенко – это… Это примитивная глупость. Если Роману Александровичу Лядову, профессионалу таможенного дела, были известны все промахи своих коллег и их иногда не совсем законные дела, то Пащенко были известны все промахи самого Лядова. И его – что иногда также случалось – не совсем законопослушное поведение. А как иначе? Что охраняем – то и имеем. Однако Лядов знал, что джип Пащенко обязательно вернет. И обязательно до наступления утра, как и обещал.

Да и что волноваться? Хозяин джипов все равно потом – в обед – пойдет к прокурору. Подписывать бумаги, без которых забрать автомобили невозможно. Без этих бумаг он, Лядов, не выдаст машины. Так что, если произойдет какая-то неожиданность, отвечать за нее будет Пащенко.

Где-то между часом и половиной второго ночи Роман Лядов услышал странный звук. Он приближался к воротам склада и усиливался с каждым мгновением. Двухэтажное здание, в котором пребывал начальник склада временного хранения, располагался в пяти метрах от ворот, и именно по этой причине появившийся в ночной тишине звук первым услышал Лядов.

Вскоре он уже не сомневался в том, что кто-то пытается въехать на территорию. Крайне заинтригованный разворачивающимися событиями, Роман накинул на плечи куртку и спустился вниз. На площадку он вышел в тот момент, когда открывались двери территории склада…

Сначала он не поверил своим глазам. В ворота въехало нечто, имеющее четыре колеса, но ничем не напоминающее транспортное средство. Окончательно завороженный, Роман вышел на середину площадки.

Ему стало совсем не по себе, когда он узнал водителя монстра, медленно передвигавшегося по территории. За рулем сидел транспортный прокурор Пащенко и, как ни в чем не бывало, старательно выруливал на свободное место рядом с одним из джипов. Одним из тех двух, что в обед наступившего дня должны были быть увезены со склада.

Когда в отельных элементах транспорта, на котором передвигался Пащенко, Роман Лядов стал узнавать «LAND CRUISER» две тысячи второго года выпуска, ему стало так невыносимо холодно, словно в его сторону прокашлялся Дед Мороз. Крыша джипа была сорвана и отогнута назад. Зазубрины были такой величины, что ими легко можно было зарезать человека. Все четыре двери, краска на которых от ужасных динамических ударов облупилась до блестящего металла, были вдавлены внутрь салона. Передний бампер волочился по асфальту, будто оторванная оглобля. Стекла в машине отсутствовали, фары были выбиты. Единственное, что сохранило свою относительную работоспособность, был указатель левого поворота, который и включил добросовестный прокурор перед въездом на территорию. Однако и с ним происходили какие-то катаклизмы, так как Пащенко, включив его, сейчас безрезультатно пытался выключить.

Сейчас Лядову стал понятен и тот скрип, которым сопровождалось перемещение джипа в пространстве. Все четыре колеса были вывернуты в разные стороны, терли крылья и издавали омерзительный скрежет. Безотказный «тойотовский» двигатель кряхтел так, словно под оторванным и съехавшим в сторону капотом кто-то вручную крутил «кривой стартер». С первого взгляда становилось ясно, что такие повреждения машина может получить лишь в результате столкновения с локомотивом, мчавшимся до этого столкновения на всех порах.

Руки Лядова – человека, отвечающего за сохранность находящихся на стоянке автомобилей, безвольно упали вдоль туловища. Куртка соскользнула с одного плеча и повисла на нем, как гусарская накидка. Овладевший сознанием начальника склада шок парализовал все пять органов чувств, включая способность соображать и делать выводы.

Между тем Пащенко, попытавшийся выйти через водительскую дверь, не сумел этого сделать и теперь лез на заднее сиденье. Уже там, прицелившись как следует, он ударил ногой в ручку двери. Деформированная створка вылетела наружу и залетела под второй джип. Выйдя наружу, прокурор расправил плечи и полез за сигаретами.

Сглотнув слюну, Лядов подошел к джипу. Некоторое время он стоял, вдыхая дым табака Пащенко, потом не выдержал и протянул к машине руку. Говорить он по-прежнему не мог…

– Возвращаю, как и обещал, – сказал прокурор, протягивая начальнику склада ключи с оторванным брелоком. – До утра.

Вздохнув, он стал трогать на лице едва заметные ссадины. Очевидно, недовольство у него при этом вызывала не боль, а способ получения повреждений. Пащенко морщился не как больной человек, а как обиженный.

– Знаешь, Лядов… – сказал он, выстреливая чинариком за изгородь площадки. – Есть такие неблагоприятные дни. У меня вот – двадцать девятое марта… Эти неблагоприятные дни, чтоб их… Понимаешь, Рома, такие дни – как триппер. Они доставляют неудобство и жуткий дискомфорт, но жить и дальше работать с ними можно…

– Джип… – выдавил начальник склада, который не только не понимал прокурора, но и не слышал его. – Джип…

– Да, – опять вздохнув, согласился Пащенко. – Это джип. Знаешь, как чисто в нем радио работает? Я дорогой слушал. Если не веришь – посмотри сам. Работает, как часики…

– «Дворники» погнулись… – жалобно протянул Лядов, тыча пальцем в изогнутые щетки. Было видно, что он сейчас заплачет. – Где я ему к рассвету новые достану?..

– Знаешь что, Рома… – Вадим обнял Лядова за плечи и увлек подальше от чудовища, которое запросто претендовало бы на роль главного средства передвижения в кинофильме «Безумный Макс-3». – Ты брось на него тряпочку какую, а? Есть тент, Рома?

– Есть… – жалобно, как ребенок, пробормотал начальник склада.

– Вот и чудненько! Ты на этот… джип… накинь тряпочку, ладно? Только вначале ты его досками обложи. Смотрел фильм «Освобождение»? Ну, про войну?

Сорокалетний Лядов мотнул головой.

– Помнишь, как наши в сорок третьем «катюши» на составах везли к фронту, чтобы немцы не догадались? Они «катюши» досками обкладывали, чтобы все думали, что под тряпочками – обычные грузовички. Понял? Вот и ты так сделай. А этот владелец завтра заявится – ты его ко мне направляй. И не расстраивайся. День сегодня такой, неблагоприятный… Чтоб его в календаре не было…


Остаток утра – до полудня – Антон провел дома, зализывая раны и объясняя жене, как банальный поиск пропавшего уголовного дела – маленькой папочки с потертой картонной корочкой – может ежедневно заканчиваться телесными повреждениями и порчей одежды. Последние события разворачивались так, что в квартире у Струге уже не находилось вещей, в которых можно было выйти на улицу. Вот и последняя ночь показала, что семейный бюджет опять понесет некоторые убытки. На следующие выходные было решено ехать в магазин мужской одежды за обновами.

– Я все равно хотел приодеться, – нагло заявлял в это утро Струге, плескаясь под водопадом душа. – Этой куртке, Саша, уже два года!

– Да, – неубедительно возражала жена. – Но она итальянская и выглядела, как новая.

– Главное, что душа ее уже не приемлет…

Через полчаса нужно было звонить Пащенко и, если тот уже на работе, ехать к нему. Саша этот план не одобряла всеми фибрами своей души, однако перечить мужу в ее привычки не входило. Пообещав провести весь день у сестры, она уехала, оставив для Струге завтрак на столе и чистую рубашку – на кресле.

Через час, в начале первого, Антон Павлович уже был в прокуратуре. Суббота и раньше не была выходным днем для прокурора, поэтому появление его старого знакомого в здании надзирающего органа ни у кого удивления вызвать не могло. Но выходной был у Милы – секретаря Вадима, поэтому заваривать чай и мыть стаканы пришлось самому хозяину кабинета. За воспоминаниями подробностей минувшей ночи незаметно пролетело еще полчаса. Потом беседу пришлось прервать. Причиной тому был шум, возникший этажом ниже. Прокурор ждал этого рокота прибоя чуть позже, однако по всему было видно, что с расчетами он ошибся.

– Понты здесь колотят, а не за законностью надзирают!! – слышалось за дверью. – Я всю вашу прокуратуру вместе с таможней в Сибирь отправлю!!!

– Мы и так в Сибири… – подозрительно равнодушно пробормотал Пащенко, усаживаясь за стол и складывая на нем руки.

– А я говорю – пустите меня к прокурору! Покататься захотелось?! Я пять лет тачки гоняю из Европы!! Ни одной трещины! Хоть раз на стекле паутинка появилась бы!! Ни царапины! Прокатились, да?! Что вы не понимаете?!! Чтоб вас дети ваши так возили, как прокуроры на моих машинах катаются!..

– Нехлюдов не пускает в мой кабинет владельца джипов, – пояснил Пащенко.

После этих слов у Струге похолодело сердце. Подобную реакцию организма несколько часов назад испытал начальник склада временного хранения Лядов.

– Я понимаю, что прокатиться захотелось!! – Гром за дверью нарастал с каждой секундой. – Но так не катаются!! Так людям мстят!..

Силы и весовые категории были неравны. Шестидесятипятикилограммовый следователь Нехлюдов не выдержал натиска стокилограммового посетителя. Дверь хрястнула и впустила внутрь помещения огромного «братка».

– Я хочу знать, – взревел он, – что сейчас стоит на стоянке вашего раздолбанного склада! Мне говорят, что на одном из джипов катался прокурор!! Я хочу посмотреть на прокурора, который приехал за рулем того чуда, которое сейчас смешит всех прохожих на стоянке!! Где он?!! Его здесь нет?! Я знаю – он сейчас в морге! Анатомы катают этот колобок по полу и пытаются выяснить, где у него живот, чтобы вскрыть!..

Пащенко вяло барабанил по столешнице пальцами и ждал, пока закончится этот чересчур бурный эмоциональный всплеск. Гость еще ни разу не посмотрел в сторону хозяина кабинета и его гостя. А это означало, что все его вопросы носят риторический характер и не требуют ответов. По всей видимости, направляясь в кабинет своего главного обидчика, он испытывал дикое желание убить негодяя-чиновника, «опустившего» его на полсотни тысяч долларов, но, с другой стороны, он понимал, что его потом обязательно посадят. По-другому быть не могло, ибо он шел с твердым намерением высказать в лицо убийцы своей машины все, что он думает о его навыках вождения автомобиля.

– Или нет… – продолжал мужик, глядя на книжную полку прокурора за его спиной. – Он – в соседней комнате. Сидит на диване, и его просто распирает от хохота!!

– Вы присядьте, – посоветовал Пащенко. – В ногах правды нет.

– Ее вообще нигде нет! Ни в ногах, ни выше! – Грохнувшись на стул, гость наконец-то удостоил хозяина кабинета взглядом.

Когда их взгляды встретились, Струге воочию убедился в том, что от ненависти до любви, как и от любви до ненависти – один шаг. И без того круглые от возмущения глаза посетителя стали выкатываться из орбит и покрываться каким-то туманом безнадежности.

Хозяин джипа вытянул в сторону Пащенко руку с выставленным вперед указательным пальцем. Наклоняя голову в стороны, он пытался убедиться в том, что ошибается. Однако ошибки быть не могло. Перед ним сидел чувак, который меньше суток назад находился в салоне его «шестисотого» «Мерседеса» и погонял его, как извозчика. Стараясь найти подтверждение тому, что ошибается, гость перевел взгляд на сидящего рядом. Разглядев его как следует, он понял, что ни о каких ошибках не может идти речи. Эти двое прошлым вечером гнались за прокурорской «Волгой», и один из них был с пистолетом.

– Ты – этот? Транспортный?.. – выдавил он, соображая, как без ущерба выйти из ситуации.

Пащенко молчал и продолжал барабанить. Молчание – один из наиболее трудно опровергаемых аргументов.

– А как же… А кого вы прошлой ночью?..

– Гниду, – пояснил Антон Павлович, щелкая зажигалкой. – Транспортного прокурора. Того самого, которому ты просил за себя «контрольный» в затылок произвести.

На лице гостя задергались оба века. Он смотрел на человека напротив себя, на его погоны с двумя большими звездами и вспоминал табличку на двери. «Транспортный прокурор Пащенко В.А.». А прокурор хранил молчание и наблюдал своим прокурорским взглядом за каждым жестом посетителя.

– Я, собственно, что приходил-то? Бумаги подписать. – Проникнув в карман своей просторной куртки, мужик вынул два смятых листа бумаги. – Джипы уже застоялись. Продавать пора, а я все по инстанциям бегаю. Мне начальник склада сказал, что забирать можно. Можно?

– Конечно. – Вадим протянул к бумагам руку. – Это что?

– Лядов сказал, что без разрешения, подписанного прокурором, он джипы не выдаст. Вот, подписать нужно и печать…

Прокурор изобразил в углу каждого из документа по автографу.

– Печать в секретариате поставите. Послушайте, там с одним из ваших джипов…

– Да-а-а… Ничего страшного. Крыло зашпаклевать… Лох не заметит.

– Но джип…

– Да бросьте! – нервно рассмеялся мужик. – Джип… Не преувеличивайте…

– Там радио в отличном состоянии, – предупредил Пащенко.

– Да вы что?! Радио? Хорошо, что предупредили. Я подозревал, что Лядов лгал, говоря, что на авторазбор нечего представить. Нажиться, проказник, на мне хотел. А там, кроме домкрата, оказывается, еще и радио за сорок баксов в отличном техническом состоянии… Просто не знаю, что бы без вас делал.

– Если у вас есть претензии, вы напишите, – вздохнув, предложил Вадим. – Все будет возмещено. Я вам обещаю.

– Забыли. – Гость встал и направился к двери. Дойдя до нее, почесал лоб и остановился. – Чисто профессиональный интерес. Как происходило дорожно-транспортное происшествие?

Пащенко задумчиво покусал губу.

– Это в комплексе рассматривать нужно. Однозначно трудно ответить. Многое уже, наверное, не вспомнится.

– Я так и предполагал.

Дверь хлопнула, и бывший соратник по уничтожению «гнид»-прокуроров вышел, оставив прокурора и судью наедине друг с другом.

– Сто процентов – жаловаться сейчас пойдет. Или к представителю президента или в Москву, в Генпрокуратуру. – Остывший чай показался Вадиму отвратительным на вкус, и он поморщился. – До «кровавого воскресенья» осталось меньше суток. Кровавого, потому что в понедельник терять кровь будет уже бессмысленно. Лучше ее сдать за эти два дня, нежели потом напоить ей Лукина до отвала… Так что у нас по Колобку?

– Ничего. – Струге ложкой давил в стакане кристаллы сахара. Аллегория прокурора показалась ему ужасной.

– Ватутина – это же у тебя, в Центральном?

– В Центральном… – вздохнул Антон. Все стало казаться ему уже ненужным и бесполезным.

– Ты знаешь кого-нибудь из местной «уголовки»? – продолжал настаивать неугомонный прокурор.

– Разумеется. Начальник – Дима Бобылев. И что?

– А ничего. Звони.

Подчиняясь лишь своей упрямости, а не чувству меры, которое уже обязательно должно посетить любого нормального человека, Струге вынул из кармана электронную записную книжку и пощелкал кнопками. Потом снял трубку и набрал номер.

– Марков? Это Антон Павлович. Я тут никак номер Бобылева найти не могу. Как ему позвонить?

Нажав на рычаг, Струге снова нажал кнопки. Услышав знакомый голос, поздоровался и справился о делах. После окончания обязательной процедуры расшаркивания, свойственной людям, беспокоящим друг друга лишь по мере необходимости, Антон спросил:

– Дима, тебе знаком персонаж с омерзительным погонялом Колобок?

– Я знаком с несколькими омерзительными персонажами с этим именем. Какой именно вас интересует, Антон Павлович? Хотя бы год рождения знать…

– Улица Ватутина, – сказал Струге. – И это – все.

– Не так уж мало. – Голос Бобылева обещал некоторые перспективы. – Я сейчас по своей «форме восемь» посмотрю. Кажется, мои мужики этого Колобка уже вынимали из адреса…

Минута показалась Струге вечностью. Он чувствовал, что, продолжая поиск, поступает правильно, однако в благоприятный исход уже не верил. Слишком много времени прошло. Слишком много не только для того, чтобы уголовное дело сжечь, но и съесть. Двигался вперед Антон лишь затем, чтобы, найдя Перца, мог на квалификационной коллегии сказать не: «у меня украли из кабинета дело, и я не знаю, где оно сейчас», а «у меня украли дело, и найден человек, его похитивший».

– Да, Антон Палыч. Есть такой. Не уверен, что тот самый, который вас интересует, но некто Голобоков Владимир Семенович, семьдесят второго года рождения у нас значится.

«Сейчас обязательно спросит, почему я им интересуюсь», – подумал Струге.

– А проживает он где?

– Ватутина пять, квартира восемнадцать. По этому адресу он зарегистрирован, а проживает – Сакко и Ванцетти, пятьдесят два, квартира тридцать три.

– Сакко и Ванцетти? – Струге задумчиво взъерошил волосы на затылке. У него было чувство, что этот адрес он уже где-то слышал. – Ладно, спасибо, Дмитрий Викторович… Ну, а что в мире-то творится?

– Да… Ничего особенного. В соседнем, Тихвинском, районе сегодня перестрелка была. Шестеро потерпевших. Нас это особо не касается – не наш район. Что еще… Да ничего. Планетарий сгорел.

– Ну, об этом мне председатель уже доложил. Утверждает, что по горячим следам преступление будет быстро раскрыто.

– Какое там «раскрыто»! – усмехнулся всегда спокойный Бобылев. – «Глухарь», глуше некуда.

– Ладно, Дима, не буду больше мешать. Если что нужно будет уточнить, можно еще раз побеспокоить?

– Конечно, – согласился Бобылев. – Антон Павлович, а вы зачем, если не секрет, Голобоковым интересовались?

– А я разве Голобоковым интересовался? – Антон улыбнулся. – Я интересовался Колобком.


Дом пятьдесят второй по улице Сакко и Ванцетти был расположен неподалеку от рынка. Того самого, где полтора года назад Антон купил маленького Рольфа у алкоголички из частного сектора. Проезжая мимо рыночной ограды, Струге с грустью подумал о том, что сейчас все домашние дела, включая выгул и кормежку пса, лежат на хрупких плечах жены. В связи с исчезновением этого дела он на две недели совершенно выпал из того рая, именуемого некоторыми – адом, который на самом деле называется семейной жизнью.

– Что-то ты взгрустнул, приятель, – забеспокоился Пащенко, подгоняя машину Пермякова к торцу дома. – Или мне показалось?

Струге пожал плечами и стал выбираться наружу.

Отдавая в руки Вадима свою «восьмерку», Пермяков просил не хлопать дверьми.

– Замки, они хорошие… Зачем бить?

Когда он это говорил, уже зная о том, что произошло с «Волгой» и джипом, его лицо излучало тот свет, какой излучают родственники усопшего, провожая его в последний путь. Однако Пащенко заверил подчиненного, что какие бы неприятности ни ожидали Струге и его в пути, он ни за что не включится в погоню или иное сомнительное маневрирование, связанное с выездами на встречную полосу или таранами. «Только доехать, – заявил Вадим. – Туда и обратно».

«Туда» они уже доехали. В дом Голобокова Владимира Семеновича, семьдесят второго года рождения, ранее судимого за хранение наркотиков, теперь оставалось лишь войти. В запасе оставался еще один адрес. Место его регистрации. Однако было разумнее ехать туда, где фигурант, по имеющейся информации, ночует, а не числится.

– Этот подъезд? – ткнул пальцем Пащенко в третью дверь от начала дома.

Сомнений в том быть не могло. Голобоков по прозвищу Колобок занимал одну из однокомнатных квартир на первом этаже третьего подъезда. Знакомая ситуация. В таких случаях обычно «прогорают» оперативники, впервые в служебной карьере производящие проникновение в квартиру предполагаемого преступника. Значит, одному нужно стучать в дверь, а второму – стоять под окнами, плотно прижавшись к стене. Даже если на окнах решетки, это ничего не значит. Опытный сыскарь всегда должен помнить одну важную вещь: человек, связанный с преступным миром, никогда не будет жить в квартире, окна которой намертво заделаны решетками.

И прокурор, стараясь не слишком привлекать внимание, встал около стены и стал раскуривать сигарету. А Струге…

А Струге, уже дважды нажав на звонок и постучав, стоял и думал, что делать дальше. Дураку понятно – если дверь не открывают, значит, или не хотят этого делать, или в квартире на самом деле никого нет. Глазка в двери не было, поэтому Струге повторил старый испытанный трюк. Громко спустился вниз, хлопнул входной подъездной створкой и быстро поднялся на площадку, разделяющую первый и второй этаж. Даже если никто не высунется, чтобы посмотреть в спину непрошеному гостю, то все равно в квартире начнется какое-то движение.

Но на этот раз фокус не удался. Через деревянную перегородку по-прежнему слышался нудный голос диктора, читающего по радио сводку местных терновских новостей. Струге поднялся на второй этаж. Проводить крупномасштабный поквартирный обход, какой обычно производят милиционеры в связи с убийством в многоквартирном доме, нужды не было. Более того – Колобка тут мог никто толком не знать. Квартиру он снимает; живет, судя по сроку окончания последней судимости, меньше года.

Особых иллюзий Антон Павлович не питал, но все же позвонил в дверь, обшитую дерматином. За такими дверями, как правило, проживают представители среднего класса. Выпивают по праздникам и воскресеньям, исправно ходят на работу, а два раза в месяц возвращаются домой в сильном подпитии, объясняя сей факт своей второй половине получкой и авансом. Жены их, как правило, журят, но считают в принципе нормальным делом. «Как у людей». В этой квартире о Колобке ничего не знали. «Живет такой парень, – сказала судье появившаяся дородная тетка. – Лет тридцать или сорок ему». После такого ответа дальнейший разговор показался Антону бессмысленным.

«Простучав» таким образом второй этаж и получив точно такие же резюме на жильца из тридцать третьей квартиры, Антон Павлович поднялся на третий этаж. Очередная дверь. Струге прикинул – стоимость этой стальной защиты никак не меньше пятисот долларов. Дополнительные расходы хозяин понес, установив «видеоглазок», встроенный – для лохов – в качестве «глазка» дверного. Звонишь в дверь, а находящиеся внутри – в десяти метрах от двери – смотрят на монитор и решают – открывать или нет. В любом случае, если здесь незнакомцу и открывают, то только держа в руке помповое ружье. Но сегодня в этом замке было пусто. До Антона донесся лишь кашляющий лай какой-то псины.

Внизу хлопнула дверь, и раздались торопящиеся шаги. Привыкший за много лет дружбы отличать Пащенко от всех других, судья позвал Вадима. Тот появился запыхавшийся и румяный, пахнущий выкуренными сигаретами и одеколоном «BOSS».

– Я думал, ты тут Колобку уже руки вяжешь!

На площадке оставались две двери и уход означал бы, что Струге удалился, не доделав дело до конца.

– Поговори с людьми из сорок первой, а я постучусь в сороковую, – предложил Антон, уже нажимая звонок.

Самые радушные хозяева дома проживали в сороковой квартире. Две женщины и мужчина, увидев интеллигентного мужчину средних лет, незамедлительно пригласили его внутрь и принялись осыпать вопросами. Встретив такой натиск, Струге растерялся. В течение одной минуты ему предложили пройти в зал, выпить кофе и ответить на два вопроса: «когда в доме будет горячая вода» и «ходит ли он в церковь». Профессиональный интерес заставил Антона разуться и пройти в квартиру. Окинув взглядом самую большую из стен, он понял, что пора убираться подальше. По всей ее площади были развешаны какие-то плащаницы, кресты и лики святых. Посреди стены стояла рака, и судья уже начал опасаться, что это останки одного из членов этой семьи, признанного святым и похороненного вопреки требованиям социалистического общежития. Пока «отец Стив» листал перед ним какую-то книгу, Струге стоял и наблюдал, чтобы дамы не насыпали ему в ботинки каких-нибудь нарезанных волос или не залили туда воск.

Пообещав, что воду дадут в следующую пятницу и ее напор будет напоминать Вселенский потоп, Струге посоветовал срубать ковчег и выбрался на лестничную площадку с расстегнутыми замками демисезонных ботинок. Рядом щелкали дверные замки. Это закрывал дверь за Пащенко хозяин сорок первой квартиры.

– Ну, что он сказал? – поинтересовался Струге, на ходу застегивая «молнии».

– Не он, а она, – поправил прокурор. – Мне пришлось представиться помощником прокурора по надзору за милицией. Услышав это, дама тут же обрушила на меня шквал ненависти по поводу того, что следствие никак не может довести до суда дело об ограблении ее квартиры. Бандиты гуляют на свободе, а следователь вытирает сопли и никак не предоставит суду доказательства того, что мерзавцам нужно сидеть в тюрьме, а не пугать ее на улице. Говорит, какие-то авторитеты приезжают, жути нагоняют, денег обещают и убить грозятся.

Скосив взгляд, он поймал удивленный взгляд судьи и тут же пояснил:

– Это я ее цитирую! Не нужно на меня так смотреть. А о Колобке сказала, что ей очень и очень не нравится этот тип. Похож на бандита, и взгляд отмороженный.

– Ты видел хоть одного наркомана с лучистым взглядом?

Пащенко была понятна реакция Струге. Ему ли, прокурору, не знать, что не существует в Тернове дома, в котором не было бы «обнесено» десятка два квартир? Половина из всех, к кому они стучались в этот день, могли бы рассказать свою историю. Не в пятьдесят втором доме, так в другом – где они ранее проживали.

– И что теперь? – спросил Антон, усаживаясь на сиденье.

Он не задавал этот вопрос Вадиму, он просто размышлял вслух. Спросил и понял, что ответа на этот вопрос не знает никто.

Глава 19

Лукин не был бы Лукиным, если бы сидел у камина, закутавшись в плед, и любовался, ожидая понедельника, огоньками потрескивающих углей. Лукин действовал. Не хуже Струге разбираясь в суете судейских сомнений и не хуже китайского знахаря определяя нервные окончания, куда нужно вводить иглы для полного паралича тела врага, он действовал. Попытка ввести зонд в печенку непокорного судьи Струге через его молоденькую секретаршу не увенчалась успехом. Николаев докладывал, что та оказалась крепким орешком.

Лукин пошевелил ноздрями и громко чихнул. Да, этот Струге умеет убеждать людей. Вот – девчонка, соплячка, неопытна и лукавство ей неведомо изначально! А что он с ней сделал за два месяца? Кремень! Уничтожить этот кремень, постоянно чиркая об него металлом, конечно, можно. Но дело не в этом. Вопрос в том, как быстро умеет этот Струге находить общий язык с людьми, находящимися с ним в разных социальных плоскостях! Алла тоже не подарок оказалась. Но о ней – другой разговор. Алла пришла к Струге в тот момент, когда он только начинал показывать свои клыки. А что такое «секретарь»? Это хранилище судейских секретов. Информационный блок памяти всех огрехов судьи и помарок в его чисто написанной биографии. Выясняешь, где у секретаря неугодного судьи, не ставшего «членом команды», больное место, и нажимаешь. В восьми случаях из десяти девочки «плывут», как парафин. Но Алла и, как оказалось, Алиса – как раз те случаи, что – два из десяти.

Лукин поморщился и потянулся за таблетками «Маалокса». Язва еще не одолела, но вот гастрит нервы попортил уже порядком. Голодная студенческая юность да подработки на заводе…

Но на Алисе свет клином не сошелся. Есть еще тысяча старых добрых способов испортить кровь бодливому судье. А что бестолковый Николаев никак не может прощупать эрогенную зону – так это от лукавого. Ему Струге воду на уши льет и на струнах глупой председательской души играя, свои блатные песни поет. Но он, Игорь Матвеевич, потому и слывет грамотным руководителем, что знает все ходы и выходы в темном судейском лабиринте…

Молодцевато вскочив с кресла, Игорь Матвеевич подошел к столу в своем домашнем кабинете, распахнул дверцу миниатюрного сейфа и вынул из него тоненькую книжицу в сафьяновом переплете. Когда вопрос о противоборстве со Струге встал со всей очевидностью, Игорь Матвеевич стал заносить в этот блокнот все, что могло оказаться полезным в предстоящих схватках. Были в нем и две записи. Два адреса и два телефона старушек, трудящихся у федерального судьи Струге народными заседателями. Как ни странно, они понадобились именно тогда, когда закончился их век. Не жизненный, конечно. Этим попрыгуньям еще жить и жить! Они еще его, Лукина, в последний путь проводят…

Кончился их служебный век. Де-юре он завершился еще в феврале, когда вышли новые законы, предписывающие исключить из состава суда народных заседателей. Говоря другими словами, старушек-пенсионерок оторвали от кормушки. Имея пенсию и неплохой приработок в суде, они полностью обеспечивали свою старость. Теперь времена изменились. Государство наконец-то догадалось о том, что от мнения этих двух лиц в судебном заседании не зависит ровным счетом ничего. И вот, их судейский век подошел к концу. Однако оставались дела, которые начинались рассмотрением в их присутствии, а значит, в их присутствии и должны будут закончиться. Так велит закон. Еще полгода получения заработной платы через ведомости судебного департамента у гражданок Селюковой и Господарцевой есть.

Для Игоря Матвеевича это обстоятельство означает только одно – этот срок нужно использовать с максимальной пользой для дела. А что для Лукина «дело»? На данный момент – отстранение Струге от исполнения обязанностей судьи. Это будет означать победу и затишье симптомов гастрита до конца жизни.

– Инна Тимофеевна? Здравствуйте, труженица вы наша! Это Лукин беспокоит, председатель. Да… Да… У меня к вам такой вопрос. Вы чем думаете после судебных вершений заниматься? Как так? Что значит – вянуть и стареть?! В наши лета вянуть категорически противопоказано!

Лукин прокашлялся.

– Я вот что звоню, Инна Тимофеевна… У нас в департаменте освобождается ставка делопроизводителя отдела кадров. Работенка не бог весть какая престижная. Однако зарплата приличная и среди людей как-никак… Наслышан о вашей ответственности и порядочности от Антона Павловича, наслышан. Он мне полчаса назад звонил – дело у него потерялось. А у кого оно не теряется? Вот он и рекомендовал. Да, кстати, забыл у него спросить – что за дело-то у него исчезло? Вы фамилию подсудимого не помните? А-а-а… Ну да, ну да… Приблизительно так он и говорил – пришел в кабинет, а дела нет. Ну, да бог с ним, с делом! Одним меньше посадим, одним больше… Давайте-ка завтра, часикам к девяти, подъезжайте ко мне в облсуд. Я вас проконсультирую и сразу направлю к начальнику судебного департамента с заявлением. Нечего вам в Центральном суде отсиживаться да грустить. Заодно и объяснение по пропавшему делу напишете. А?.. Нет, что вы! У нас судьи, уважаемая Инна Тимофеевна, на дороге не валяются! Тем более такие, как Антон Павлович! Проверку все равно проводить, так лучше я ее сам проведу, нежели кто-то из квалификационной коллегии судей вопрос об этом поднимет. Знаете, биографию судьи одним неосторожным словом испоганить можно! А Антон Павлович… Не хотелось бы, чтобы его имя даже всуе упомянуто было. Ну, до завтра, Инна Тимофеевна. Значит, в суд не заезжайте, а сразу – ко мне. Я Антона Павловича предупрежу, не отрывайте его от работы…

Положив трубку, Лукин пошел на кухню пить чай и кормить своего тайского кота Лиона.

– Почему Лион? – удивлялся в прошлом году гостивший в квартире Игоря Матвеевича член проверочной комиссии из Верхового суда. – Кот тайский, а имя – французское!

– Это же так просто, – улыбнулся Игорь Матвеевич, не задерживаясь с ответом ни на мгновение. – Ли он, Ли…

Члены комиссий из Верховного суда так не любят несоответствий между писаными правилами и реально происходящим…


– Что делать? – Покряхтев, как старик, Пащенко завел двигатель. – Ну, сушить сухари я тебе не присоветую, даже если ты попросишь. Что делать… Беги за бутербродами в ближайший «Подорожник», а я здесь сидеть буду.

Опережая сомнения Струге относительно такой программы действий, Вадим хлопнул ладонью по рулю.

– А я говорю – здесь сидеть буду! И ты будешь сидеть, пока этот отморозок не появится!..

Хлопнув дверью, Антон Павлович пошел прочь от машины. Он понятия не имел, куда направляется. Есть действительно хотелось, поэтому он надеялся лишь на свое наитие. Нет того голодного мужика, который не нашел бы кратчайшую дорогу до ближайшей кормушки.

Сориентировавшись на местности и взглядом вычленив из толпы прохожих двоих, кто на ходу жевал и периодически прикладывался к бумажным сверткам в руке, Струге прошествовал на проспект Ломоносова. Он тянулся через весь город и не найти на нем места харчевания прохожих было бы весьма затруднительно. По мере того как он шел, беляши и хот-доги в руках прохожих увеличивались в размерах. Это было доказательством того, что он на верном пути. Вскоре, когда горожане стали радовать его взор целыми изделиями, Антон понял, что пришел. Прямо перед ним стояла будка, из которой торопливые руки продавщицы не успевали высовывать горячие сосиски в тесте и принимать за это денежное вознаграждение. Уткнувшись в крепкую, обтянутую черной кожей, спину высокого парня, Антон Павлович вынул портмоне и зацепил несколько десяток. Четыре хот-дога и литровая бутылка кока-колы. Вот все, что нужно двоим изголодавшимся, сидящим в засаде мужикам.

Получив сдачу и прижав локтем пластиковую бутылку, Антон выбрался на тротуар и направился в обратном направлении. Прямо перед ним маячила все та же «черная» спина. Парень шел впереди него в двух десятках метров. Из-за его плеч несся пар, напоминающий о том, что некоторые настолько ценят время, что считают возможным обедать на ходу.

Парень свернул на том же месте, из которого на проспект Ломоносова совсем недавно вышел сам Струге.

Подозрение Антона усилилось, когда молодой человек, едва миновав «восьмерку» Пермякова, в которой грелся Пащенко, стал на ходу доставать ключи. Сначала Антон подумал, что погорячился. Ему просто хотелось, чтобы парень достал ключи! Однако парень вынул платок и стал тщательно вытирать испачканные кетчупом пальцы. И что с того, что незнакомец движется к дому? Вполне возможно, он минует его, чтобы попасть в соседний. Или же вообще: пройдет мимо и окажется на соседей улице.

На мгновение судья успокоился. Однако, когда парень, засунув платок в карман, из другого все-таки вынул небольшую связку, Струге опять почувствовал биение сердца.

Эти невидимые глазу волны тревоги дошли, по всей видимости, и до Пащенко, потому что он также заинтересовался молодым человеком. Он медленно прижался виском к боковому стеклу «Жигулей» и с деланым равнодушием оценивал подиумные способности приближающегося к дому «кожаного» парня. Прокурор вышел из машины в тот момент, когда к ней подошел Антон. Ни слова не говоря, словно сговорившись, они действовали быстро и слаженно. Хот-доги было жаль при любом исходе, поэтому Пащенко дождался, пока судья уложит пакет с провизией на сиденье и только после этого пискнул сигнализацией. Слышать этот писк заинтересовавший их объект не мог – он уже давно был за углом дома.

– А теперь ноги в руки, рысью – марш, – тихо пробормотал прокурор. – Направляясь домой, покупать беляш и жрать его на ходу не станешь. Дома тебя всегда должен ждать горячий обед, если ты женат, и холодильник, если ты холост. Но когда ты весь в делах и дом для тебя – съемная квартира, замещающая роль перевалочной базы, тебя вообще ничего ждать не будет.

В этом отношении Пащенко можно было верить на слово. Его холостяцкий стаж – от совершеннолетия до сегодняшнего дня – составлял уже что-то около двадцати лет.

Когда они появились из-за угла дома, за парнем уже закрывалась дверь подъезда. Того самого, третьего…

– Не слишком ли много совпадений… – шептал Вадим, легкой рысцой приближаясь к заветной двери.

– Никаких совпадений, – усмехнулся Антон. – Ладно, замолчали…

Дверь входную с дверью квартиры разделяло каких-то пять метров. Заходили они внутрь жилища уже втроем. Резким толчком бросив парня на дверь ванной, Антон быстро провел по нему руками. Не бог весть какой шмон, но теперь хотя бы ясно, что обреза, как у Перца, у него нет. За спиной судьи Пащенко закрывал дверь и щелкал замками. Прошло уже пять или шесть секунд с того момента, как пришедший домой молодой человек получил удар в спину и влетел внутрь. Но он до сих пор не издал ни единого звука. Словно все трое работали по одному сценарию.

Только сейчас, положив ладонь на спину хозяина квартиры, Антон Павлович уловил мелкую дрожь, что била парня. Струге со страхом подумал о том, что произошла ошибка и этот, совершенно безвинный молодой парень – студент какого-нибудь политехнического вуза, чувствует себя жертвой в руках квартирных разбойников. Но ошибки быть не могло. Адрес Колобка назвала проститутка из кафе. Начальник Центральной «уголовки» Дима Бобылев подтвердил это, уточнив место возможного пребывания Голобокова.

Ожидая, пока Пащенко закончит тщательный досмотр парня, Струге продолжал проворачивать в голове неприятные варианты. А если этот Колобок – вовсе не связник Перца, а просто клиент, обидевший кафешную шлюху. Ерунда, что Пащенко представился другом Перченкова. У таких, как Вадим, на лбу крупными буквами написано – «МЕНТ»! Если приглядеться получше, то вывеску можно поменять. Но не на ту, при виде которой расслаблялись бы проститутки и воры. Шлюшка могла слукавить и направить судью и прокурора по ложному следу. А сейчас, должно быть, давится от смеха, представляя, как двое солидных мужиков, даже отдаленно не напоминающих оперов, трясут бедного Вовчика Голобокова…

Но даже если девка права, кто сказал, что этот, у которого ходуном ходят руки, Колобок? Это мог быть любой другой. Документов при этом типе нет. Времени сориентироваться у него было предостаточно, поэтому он вполне может назвать себя Федей Крымским или Гошей Камчатским.

– Антон… – каким-то нехорошим голосом позвал Струге Пащенко. – А ты знаешь, почему у нашего мальчика ручки трясутся? У нас абстинентный синдром.

Втолкнув тело в комнату, они вошли следом. Только сейчас Антон как следует разглядел задержанного. Парень был слегка бледен. Глаза – непослушные, руки – шаловливые. Типичный образчик российского наркомана в фазе жутчайшего «депресняка».

– У нас «ломка», – еще раз констатировал, словно наслаждаясь этими определениями, Вадим. – Наркоты в карманах я не нашел, однако наркоман вернулся в квартиру, где у него нет телефона. О чем это говорит?

– Это говорит о том, что наркотики у нас хранятся дома, – пояснил Струге и толкнул парня в сторону дивана. – Ты сядь, успокойся. Я правильный вывод сделал? Дома наркотики? До-о-ома. Потому что ни один наркоман не вернется в дом, в котором нет ни гранулы «дури». Конкретный швах начнется минут через сорок, не больше. И Вовчик это знает. Зачем же он шел домой, а?

Дотянувшись до кармана, парень вынул из пачки сигареты и стал крутить их, разминая табак. Человек, курящий «Честерфилд», никогда так не сделает, потому что в этом нет резонной необходимости. Так разминают и набивают «косячок». Сработала привычка. Мозг кричит: «Не колись! У мусоров никакой доказухи!» А руки… Эти непослушные шаловливые руки мечутся и делают то, что делать нельзя ни при каких обстоятельствах. Всему виной – нарушенная контактная связь между сознанием и поступками. Ее уничтожил героин. От марихуаны руки не трясутся и голова такой пустой не бывает…

– Представься, наркуша, – посоветовал Пащенко, зависнув в позе американского копа над сидящим наркоманом.

– Голобоков Владимир Семенович, – хрипло и сдавленно заговорил тот. – Семьдесят второго года рождения. Статья «двести двадцать восемь», часть третья УК РФ…

Струге стало совершенно ясно, что депрессия вошла в заключительную стадию. Даже не справившись о причинах нападения и лицах, его исполнивших, молодой человек тут же забубнил «камерный» рапорт, который зэк в тюрьме должен проговаривать мгновенно, едва к нему обратится кто-то из администрации. Колобок – теперь уже не было сомнений в том, что это он, – был «далеко». За ширмой, разделяющей полный туман и способность адекватно реагировать на происходящие события и делать выводы. С ним началось самое страшное из того, что может произойти с закоренелым наркоманом. По всему его телу разлилась боль, заглушая которую, молодой человек сначала теребил пальцы, потом стал похрустывать запястьями. Когда же через десять минут разговора ему стало совсем невмоготу, он повалился боком на диван и, уже не стесняясь незваных гостей, стал наматывать на себя одеяло и простынь.

– Вадик, он действительно не мог прийти сюда, зная, что через четверть часа у него начнется агония. – Струге поводил по комнате цепким взглядом. – И молчать он тоже не может. Если наркотики в квартире, «ломающийся» наркоман не будет стесняться нашего присутствия. В крайнем случае, если мы будем его шантажировать, он будет умолять дать ему порошок и «баян». Но он воет и не бросается в ту сторону, куда должен бросаться уже давно! Туда, где спрятана «доза»! О чем это говорит?

Пащенко поднял на Антона слегка покрасневшие глаза.

– Это говорит о том, что в эту квартиру с минуты на минуту должен прийти некто, кто принесет ему наркотик…

Глава 20

Допив чай, Игорь Матвеевич вынул из чашки потемневший ломтик лимона и опустил его в сахарницу. Повертев его как следует, чтобы к нему прилипло как можно больше сахара, он отправил его в рот. Лимоны Лукин любил с послевоенной поры. Тогда, будучи еще двадцатилетним юношей, он жил в комнате институтского общежития с одним грузином. Каждый месяц Васо, как звали соседа, из Сухуми получал посылку. Что могли абхазцы-родители послать абхазцу-сыну в далеком пятьдесят восьмом? Лимоны, сушеную рыбу и подсохший за время пересылки хлеб. Лимоны Васо не почитал, поэтому весь запас желтых цитрусовых оседал на пищевом балансе Игоря Лукина, комсорга группы. С тех пор Игорь Матвеевич и был неравнодушен к лимонам.

Причмокнув, Лукин чему-то улыбнулся и набрал номер телефона начальника судебного департамента.

– Константин Маркелович? Да, я… И тебе того же. Костя, у тебя там ставочка одна есть, в отделе кадров. Завтра я подошлю к тебе кандидата. Да… Нет, опыт имеется. Инна Тимофеевна Господарцева. Ты ее не знаешь, так что не старайся, не вспоминай. Это наш человек, хороший работник. Ты постарайся как-нибудь побыстрее ее оформить. Хорошо? Да, я помню о следующем воскресенье. Ты где собираешься юбилей справлять? В Сосновке? А что у тебя там? Дача? Молодец какой! Обязательно буду!

Положив трубку, Лукин налил еще одну чашку. Когда он усмехнулся, чайник слегка дрогнул и тонкая струйка скользнула на столик кухонного гарнитура. Как же, не знает он, где дача у Шатурова!.. Лукин даже знает, откуда средства взялись на ее строительство! Построить двухэтажный особняк из калиброванного бруса карельской сосны – это не времянку сподобить на картофельном участке…

А теперь, пока чай стынет, можно прощупать еще одну бабушку. Как ее?..

Накинув на переносицу очки, Лукин вчитался в собственный почерк в сафьяновой книжице.

– Селюкова… Маргарита Федоровна. Какое княжеское имя! Сейчас посмотрим…

Лучше бы он не звонил. Старая карга уперлась своими сточенными от старости рогами и рассредоточила главную тему разговора на множество мелких проблем. О пропавшем деле она ничего не знала, интересовалась лишь, не возникает ли у Лукина мысли пригласить ее в состав появляющегося в судах института присяжных заседателей. В итоге получилось, что не Лукин расспрашивал Селюкову, а Селюкова пытала Игоря Матвеевича, как при допросе. Отделавшись стандартными фразами, Лукин бросил трубку.

– Вот стерва старая! – поморщился он. – А Господарцева сказала, что они вместе, по указанию Струге, дело в суде искали!! Еще одна «прикрывалка»!

Поразмыслив, Игорь Матвеевич понял, что для истерики совершенно нет повода. Одних показаний Господарцевой хватит для того, чтобы заткнуть Струге рот, а из избы Николаева вынести сор. Пусть знает, парень, что с ним может произойти, если он и в дальнейшем будет проявлять подобный энтузиазм при исполнении отдельных поручений.

Лукин Игорь Матвеевич все всегда делал своевременно, точно и в срок. С педантичностью ювелира он выяснил момент, когда по надоевшему судье из Центрального суда можно будет нанести решающий удар. Завтрашняя проверка покажет, что дело отсутствует. Предоставить его в кратчайшие сроки Антон Павлович не сможет при всем желании. Любая отговорка – наподобие той, что дело на экспертизе, – говоря судейским языком, «не обоснована и не основана на законе». Струге еще не садился ни в один процесс по делу Цебы, для того чтобы иметь возможность отправить дело на какую-либо экспертизу! К проверке тут же приложится заявление Господарцевой – не «объяснение», а именно «заявление», – что она считает своим долгом довести до сведения квалификационной коллегии судей информацию о том, что федеральный судья Струге вместо того, чтобы бить в колокола по поводу пропажи дела, заставлял ее молчать и заниматься поисками злополучной папки. Да, все к месту, все в точку…

Игорь Матвеевич снял трубку. Это был последний звонок, после которого он забудет о работе до утра завтрашнего дня.

– Виктор Аркадьевич, извини, что опять беспокою во время выходного дня. Ничего?.. У тебя там, у Струге, две заседательницы трудятся. Как они? Нормально? Ну, да ладно… Значит, так. Господарцеву я у тебя забираю. Она, скорее всего, в департамент перейдет. А вот что с Селюковой делать? Пары у нее нет… Найдешь пару?? Ты, Виктор Аркадьевич, наверное, не понял. Я тебе говорю – пары у нее нет. Что?! Николаев, если ты не можешь сейчас читать по губам, то слушай по буквам! Я тебе еще раз говорю: У СЕЛЮКОВОЙ ПАРЫ НЕТ. И ЧТО С НЕЙ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ? А?.. Да, скорее всего, придется расстаться. И не нужно ждать вторника или среды… Слушай, Николаев, ты не благодетель, а председатель! Найдет другую работу, понял?!

– Идиот! – рявкнул Игорь Матвеевич, мягко положив трубку на аппарат. – Форменный идиот. «Без дополнительного заработка она останется…» А она заслужила его, этот дополнительный заработок? Не профессионал, а гуманист какой-то…


– Что с этим больным делать будем? – спросил Пащенко, показывая стволом «Макарова» на «вольную борьбу», которую устроил на диване сам с собой Голобоков. – Он невменяем! Если «лекарство» ему должен подогнать Перец, тогда Колобок может испортить нам всю историю.

В доказательство слов прокурора Голобоков взвыл нечеловеческим голосом:

– Пусть он мне дозу даст!! Пусть дозу даст, а потом вяжите!.. Вы же видите – я сдохну, если не уколюсь!..

Струге подошел к наркоману и положил ему руку на плечо.

– Будешь орать, я тебе кляп вставлю. Страдай по-тихому, под одеялом. Если Перченков придет с наркотой, я тебе отсыплю…

Вопреки ожиданиям, Колобок не успокоился, а заорал еще сильнее.

– Ты отсы-ы-ыпешь!! Только карман подставляй! Вызови хотя бы «Скорую»! У соседки телефон стоит, вызови!

Пащенко посмотрел на Струге и покачал головой.

– Он ваньку валяет. В таком состоянии Вовчик запросто может еще пару часов находиться. Ты знаешь, что он сейчас делает? Нас с тобой перед Перцем «высвечивает». Сам подумай: войдет в хату Витя, если увидит перед подъездом белую машину с красной полосой? Перец сейчас даже от «Горгаза» шарахается, как от пугала!.. Колобок, или ты заткнешься, или я тебя сейчас свяжу и в ванну с холодной водой брошу.

Странно, но последнее обещание подействовало. Голобоков, тихонько подвывая, зарылся в постельные принадлежности и стал похож на сумасшедшего, скрывающегося от солнечного света.

– Колобок, когда придет Перец?

– Не знаю ни перца, ни соли!.. Никого не знаю!

Пащенко не выдержал, подошел к кровати и сдернул с головы наркомана одеяло.

– Слушай, поганка бледная, зря ты так разговариваешь. Я видел очень много людей, которые загнулись от ломки за четыре часа. Если хочешь быть китайским пионером, то так и скажи. Я позволю тебе самому себе создать трудность, которую ты сам же потом, рискуя жизнью, будешь преодолевать. Видишь эти наручники? Они без номера, то есть не поддаются идентификации. Еще один неправильный ответ, и я пристегну тебя к батарее. Про кляп ты уже слышал. Твой разлагающийся труп обнаружат не раньше чем через неделю. Где Перец?!!

– Будьте вы все прокляты…

– Какой пассаж, – покривился Вадим. – Ты еще руки заломи и голову закинь.

За окнами стоял предпоследний мартовский день. Несмотря на то что окна в квартире Голобокова на зиму не были заделаны утеплителем и сквозь щели в облезших рамах виднелась улица, оттуда не доносилось ни ветерка. Такое же спокойствие читалось и в лицах людей, шагавших по улице. Размеренная жизнь нормальных людей, в которой нет места наркотическим страданиям и поиску потерянных уголовных дел. На машине приедет ли Перченков или придет пешком, ему не пройти мимо окна, в которое сейчас смотрит Антон Павлович. Причин бояться у Перца нет. Об этой квартире никто не знает: разговор между ним и Голобоковым, по всей видимости, состоялся недавно; «восьмерку», стоящую за углом, никто в этом районе не узнает, так что нет сомнений в том, что долгожданная встреча скоро произойдет.

Убивая время, Антон прошелся по комнате. Обнаружив в углу ворох пустых сумок, принялся их разгребать. Он раскидал почти все, когда на самом полу увидел небольшой баул, с которым легкоатлеты ходят на тренировку – миниатюрная спортивная сумочка, в которую впритык помещаются шиповки, майка и трусы. Струге даже не задумался, расстегивая на ней «молнию».

Один за другим появлялись предметы, нахождение которых в данной квартире не объяснялось никакой логикой. Два импортных прибора, измеряющих давление, полтора десятка акций терновской обувной фабрики; маленькая хрустальная салатница и маленький мобильный телефон «LG».

– Это чье, лишенец? – спросил Антон, опять срывая с Голобокова одеяло.

– Мое!!

– Не ори, я слышу хорошо. Ну-ка, PIN-код телефона подскажи!

Вместо ответа Колобок, как крот в землю, снова зарылся в ворох постельных принадлежностей.

– Да что с тобой происходит?! – возмутился Струге и наугад врезал кулаком по одеялу. – Мы же не в милиции! У тебя здоровья на две сигаретных затяжки осталось, хочешь и его потерять?! Программу «Без протокола» смотришь? Вот такой у нас разговор и происходит!

– Не мой телефон! – Голос Голобокова раздавался, как из подземелья. – И остальное барахло не мое! Кто-то приходил – по пьяни, наверное, забыл!

Струге, посмотрев на одеяло, под которым скрывался Колобок, задумался. Отщелкнув от телефона крышку, он откинул в сторону аккумулятор и вынул свой телефон. Еще через мгновение он уже набирал номер начальника сервисной службы МТС. Телефонизация всей страны привела к тому, что мало какое преступление нынче обходится без применения сотовых телефонов. В связи с этим роль ответственных лиц компаний при проведении как предварительного, так и судебного следствия, заметно возросла. Им приходится отвечать на вопросы, кому принадлежит тот или иной телефонный аппарат, когда с него поступал сигнал на иные аппараты и когда этот телефон сигнал принимал.

– Малаенкова, пожалуйста, – попросил Антон Павлович, услышав в трубке щебетание: «Компания МТС слушает!».

– Леонид Александрович, здравствуйте. Это Струге вас беспокоит. Я могу получить у вас устную справочку? Нет проблем? Хорошо, записывайте…

Антон назвал в трубку ряд цифр на внутренней панели обнаруженного телефона и попросил узнать, кому и когда был продан телефон марки «LG» с данным номером.

Некто Малаенков перезвонил через две минуты. Его отрицательный ответ состоял в том, что названный телефонный аппарат с указанным судьей номером не значится в базе данных МТС как реализованный. Он вообще никак не значится.

Антон Павлович, отключившись, набрал номер телефона сервисного центра «БИЛАЙН». Он готов был звонить и в «СОТЕЛ», и в «СОНЕТ», если бы это понадобилось, однако разговора с начальником сервисного центра «БИЛАЙН» оказалось вполне достаточно.

Засовывая трубку в карман, Антон чувствовал, что на ладонях появляется влага. Всего минуту назад учтивый сервисный работник компании сказал: «…а телефончик реализован через один из фирменных магазинов нашей сети услуг в марте прошлого года. Абонент – Григорян Нона Рафиковна, проживающая по адресу: улица Сакко и Ванцетти, дом пятьдесят два, квартира сорок один».

– Пащенко, мы сейчас по какому адресу сидим? – Дотянувшись до лба, Антон почувствовал, что перед его глазами появляется и вновь исчезает нить той истины, которой не хватает для достижения полной победы.

– Сакко и Ванцетти, пятьдесят два, тридцать три.

Прокурор хлопал ресницами.

– А в какую квартиру ты заходил получасом раньше?

– В сороковую. – Вадим подумал. – Нет, в сороковой был ты и хотел вступить в секту «адвентистов седьмого дня». Я был в сорок первой.

– А фамилию той дамы ты спрашивал?

– А она мне нужна? И потом, я просто не успел – она торопилась. Говорит, за ней водитель приехал, и ей пора на работу.

Струге нервно рассмеялся и хлопнул ладонью по одеялу. Туда, где должно было находиться окончание спины Вити Колобка.

– Вовчик, странно, правда? В суде находится дело по факту разбойного нападения на квартиру гражданки Григорян. Один из установленных следствием преступников, находящийся по данному факту в федеральном розыске, с минуты на минуту должен принести тебе наркотики. А в квартире номер тридцать три, где проживает Голобоков Владимир Семенович – тот самый, которому один из разбойников должен принести «отраву», – я нахожу вещи с этого самого разбойного нападения. Как странно, что человек, хранящий похищенное и проживающий двумя этажами ниже потерпевшей, совершенно никаким образом не фигурирует в деле об упомянутом разбойном нападении. Вот я и думаю: если Смуглов и Перченков гладили Нону Рафиковну утюгом, а Цеба стоял на шухере, тогда кто сидел перед подъездом в машине, ожидая появления подельников? Не лохи же они, чтобы после разбоя бежать от дома на своих двоих? А я-то голову ломаю – где я этот адрес слышал! А его мне господин Балыбин в кабинете Николаева назвал.

В глазах прокурора засверкали огоньки.

– Ай-я-яй, – бросил он. – Ты посмотри, как судьбы и события переплетаются! Володька, кажется, ты попал в жир ногами. Ты зачем участвуешь в разбойных нападениях?

– Не знаю ничего!! – послышался из-под одеяла звериный рык. – Вызывайте, суки, «Скорую»!!

– А где волшебное слово? – Прицелившись, Вадим изо всех сил хлопнул ладошкой по несчастному заду Колобка. – Вот так, брат Антон. Идем, понимаешь, темными дорогами, совершенно не подозревая, где найдем, где потеряем. Вот тебе и четвертый фигурант. Интересно, какой такой следак в вашей Централке следствие проводил? Это же конченым нужно быть! Кон-че-ным! Пусть те трое даже словом не обмолвились о четвертом, но догадаться ведь можно?

Струге отвернул взгляд.

– Пащенко, нам простительно, правда? Если бы дело хотя бы раз почитать… Странно то, что я, не видя ни единого документа из папки Цебы, уже знаю весь расклад по этой «сто шестьдесят второй»! Колобок, может, чего добавишь?

И снова это невнятное бормотание.

– Не добавит, – понял Струге. – Он за пацанов горой стоит. Ты глуп, Голобоков. В твои годы пора знать, что на «полный отказ» судьи обычно реагируют «полной катушкой». Не знаю обо всех, но об одном могу заявить с полной уверенностью…

– Антон… – встревожился Пащенко.

Вслед за хлопнувшими уличными створками в подъезде послышались резвые шаги. Дождавшись, когда тишину квартиры разрежет звонок, Пащенко вынул из кобуры «ПМ», а Антон мягкой поступью направился к двери…


Понятно, что ту «девятку»-спасительницу пришлось бросить. Было бы безумием раскатывать на ней по городу и делать вид, что ничего страшного не произошло. Едва Перец понял, что бегство от джипа-мутанта и от сидевших в них двоих преследователей удалось, Витя на огромной скорости проехал еще несколько кварталов, стараясь удалиться от места переворота «Крузера» как можно дальше, после чего загнал машину в незнакомый двор, забрал с сиденья свой пакет и вышел вон.

Он пробирался к недостроенной гостинице за кинотеатром «Аврора», чтобы скоротать эту ночь. Гостиницу строили так долго, что Перец помнил этот долгострой с того самого момента детства, как стал соображать. В этом брошенном и забытом мэрией здании его никто не будет искать хотя бы потому, что ни один здравомыслящий человек не решится остаться на ночь в насквозь продуваемом ветром помещении, в чьи окна за двадцать с лишним лет никто так и не удосужился вставить рамы. Легче, конечно, переночевать в затхлом подвале жилого дома или на чердаке. Там, по крайней мере, забыв про запах, можно расслабиться в тепле и заснуть. Заснуть же здесь – на пятом этаже гостиницы, при температуре в минус восемь – было просто нереально.

Зато реально было – отсидеться. Если бы Перец сейчас решил быть честным с самим собой и поразмышлял бы вслух, то на свет родился бы приблизительно такой вывод: «Я все равно не усну, потому что нервы мои расшатаны до крайней степени. Я возбужден и не вижу дальнейшего выхода. Меня гонят как волка двое сумасшедших мужиков, и у меня подозрение на то, что к моим штанам привязан радиомаяк, а в руках одного из них – мини-радар. Могу ли я уснуть в таких условиях? Мне спокойнее сидеть здесь, сжимая в руках пистолет, и ждать, когда из-за угла покажутся эти двое».

Но Виктор Перченков не был способен на подобный анализ. Он просто сидел в углу одного из «номеров», подняв воротник куртки, материл всех, чьи образы вставали перед его взором, и думал о том, что делать, когда наступит утро. Вынув из кармана плитку шоколада – одну из тех, что прошлой ночью взял со стола кабинета Лени Сугатова, бармена «Искры», – он развернул обертку и вгрызся в сладость зубами.

«При таком режиме питания недолго и язву заработать…»

Мысль о том, что при таком режиме жизни недолго заработать и пулю в лоб, в голову Перца почему-то не приходила.

Прокручивая в голове фамилии тех, кто мог бы оказать ему посильную помощь, он совершенно неожиданно для себя вспомнил Владимира Голобокова…

Чем дольше он о нем думал, тем теплее ему становилось в этом огромном, ледяном, похожем на промышленный холодильник, помещении. События последних дней разворачивались таким образом, что Перец, теряясь в поисках спасения, постоянно обращался к людям, чьи имена и адреса знали преследователи. Знакомые, партнеры по делам, бывшие подельники… Куда бы Перец ни шел, его ход просчитывался намного раньше, нежели он до этого места доходил! Против него работали профессионалы, знавшие свое дело не хуже расположения родинок на телах своих жен. Вторую неделю подряд Перец совершал одну за другой совершенно аналогичные ошибки – он шел туда, где его уже ждали!

Перченков размышлял о том, что помочь ему может лишь тот, кто не озабочен прошлой связью с ним, Перченковым. Но кто это мог быть?..

Мучаясь от безысходности, Перец вдруг вспомнил фамилию, упоминание которой при сложившихся обстоятельствах было бы просто глупостью. Голобоков. Конченый наркоман Колобок – тот самый, что сидел в заведенной машине в тот момент, когда он, Смуглов и Цеба «шерстили» мадам Григорян на предмет обнаружения пятнадцати тысяч долларов!

Перец вдруг остановил себя и задумался. Все, что он делал до сих пор, было логичным и верным с точки зрения человека, находящегося в федеральном розыске. Но стиль поведения человека, находящегося в розыске, был очень хорошо знаком и тем, кто вот уже почти две недели шел по его следу! Они знали каждый шаг Перца! И умело просчитывали следующий! Действовать нужно, не исходя из законов логики, а вопреки им!

Придя к Колобку, он придет в дом, где произошел разбой, из-за которого, собственно, его и разыскивают! Его – человека, прикладывавшего утюг к обнаженному животу женщины, и саму эту женщину будут разделять всего четыре лестничных пролета! Два этажа! Подумают ли менты, что Перец, которого ищет вся терновская милиция, скрывается в двух шагах от места совершения преступления?

Перченков вдруг почувствовал необъяснимое чувство наступающего счастья. С нормальными людьми такое обычно происходит в первый день капели или при виде только что появившегося ручейка талой воды. Виктора такое же чувство вечной жизни посетило в холодной недостроенной гостинице, среди куч окаменевших экскрементов, заваленных останками прошлогодней прессы.

Перец стал вспоминать события той ночи. Доля Колобка от этой «делюги» была смехотворна. Заранее договорившись, Перец, Смуглов и Цеба утаили факт завладения полутора десятком тысяч долларов, прихватив из квартиры Григорян самую настоящую ерунду. Пачку акций, несколько хрустальных ваз, кое-что из бытовой техники и даже несколько новых коробок духов. И потом, разыгрывая комедию перед ненужным «пайщиком» Колобком, на съемной квартире делили добычу. Перец едва не лопнул от смеха, видя, как Колобок отчаянно сражается за каждую безделушку. Он доказывал всем, что стояние с заведенным двигателем у подъезда – задача не менее важная и опасная, чем проникновение в квартиру. С ним все соглашались и качали головой. По представлениям Перца, Цебы и Смуглова, Голобоков был самое настоящее чмо, не озадаченное правилами поведения в коллективе подельников, совершающих серьезное и дерзкое преступление. Колобок был «крысой», способной в тюрьме спереть последний кусок хлеба у сокамерника. Его никогда не взяли бы на дело, если бы не Семенихин. Олежка в тот вечер забрал у Перца их общую «десятку», объяснив, что нужно съездить к сестре в пригород. Семенихин не был посвящен в дела Перца, а потому тот не стал настаивать на своем праве использовать общую машину по своему усмотрению. Так компания Перца осталась без транспорта. Цеба предложил подключить к «делюге» Голобокова, у которого на тот момент была «копейка». Поначалу это вызвало бурю возмущения. Голобокова все знали слишком хорошо для того, чтобы идти с ним на «сто шестьдесят вторую»! Это все равно что занимать наркоману деньги в долг, а потом просить их вернуть. Кто положится на человека, склоняющего колени перед наполненным шприцем?! Но после, когда страсти улеглись, все сошлись на том, что Голобокова можно просто использовать и «кинуть». Забрать из квартиры деньги, а поделить с ним барахло.

Но самое смешное в этой ситуации было то, что «наводчиком» на эту квартиру был именно Голобоков. Именно он, прознав от соседа, что тетка с третьего этажа продала в соседнем районе однокомнатную квартиру и сейчас собирается расширяться, обратился к своему знакомому Цебе. Так «наводчик» превратился в активного члена команды. Однако в тот момент он даже не предполагал, что его роль в этом деле будет весьма специфична. Когда кандидатура Колобка была утверждена, а порядок действий в отношении его «завизирован» всеми участниками группы, было принято единственно верное решение: не упоминать имя Колобка даже во сне. Понятно, что на разбой идут не для того, чтобы попадаться. Однако наркоман Колобок, если его совершенно случайно, даже не догадываясь об истинной важности задержания, с граммом марихуаны поймает милиция, может с легкой душой сдать всю компанию. Наркоманы героями не умирают. Они умирают стукачами.

Дождавшись семи утра, Перец отправился в одну из «точек», в которой постоянно «харчевался» Колобок. Он выбрал это время безошибочно, зная не понаслышке, в котором часу утра истинному наркоману требуется очередная «дозаправка». Просидев всего пять минут в подъезде дома напротив, он увидел того, к кому стремился в это утро всей душой.

Выйдя из подъезда, Перец коротко свистнул. Увидев бывшего подельника, Колобок приблизился к почти забытому «соратнику».

– Привет, Вовчик.

– Здорово, – сдавленно ответил Колобок. Менее всего в эту минуту ему хотелось выяснять факт того, как трое друзей «кинули» его на долю. На следующий же день после разбоя весь дом знал, что Нону Григорян пытали и забрали у нее пятнадцать тысяч долларов. Но это было уже в прошлом, тем более что «кидняк» был недоказуемым. Ему даже предъявить нечего. Что с того, что Григорян заявила в милицию баксы? Она торговка, которая подобным образом, возможно, попыталась прикрыть кое-какую недостачу перед кредиторами. – Артура и Смуглого, я слышал, на днях судить будут?

Перец усмехнулся:

– Вовчик, мне крыша нужна.

Колобок похлопал глазами. Один из тех, кто «опустил» его на долю, просит у него помощи?

– Вовчик, – повторил Перец, – из всех нас один ты остался не при делах. И это хорошо. Если менты возьмут и меня, о тебе и я слова не скажу. Но должна же быть какая-то отдача? Нам всем червонец корячиться, а ты – в тени. Дело мы делали одно, так что помогать нужно, брат.

Колобок признал, что Перченков, как всегда, прав. Но единственная помощь, какую он мог предложить, была его квартира в виде убежища, но Перец ведь не настолько идиот, чтобы вернуться туда, откуда все, собственно, и начиналось!

– Вот именно там меня искать никто не станет! – разрушил все надежды Колобка Перченков. – Именно там.

– Сейчас нельзя, – немного подумав, заявил бывший подельник. – Каждый день за Григорян приезжает водитель. Она может выйти из дома в одиннадцать, в половине двенадцатого, двенадцать. Может выйти даже в час. Никто не знает точной минуты, когда она будет спускаться к машине. Но в два часа ее уже точно не будет.

– Вот и ладненько, – согласился Перец. – В половине третьего я и приду к тебе. Ты только, Вовчик, никуда уж не исчезай в это время, ладно? А то как-то неправильно получится…

– Ты же знаешь – мне в обед за «шмалью» нужно…

– Ничего, – отрезал Перец. – Я принесу тебе, можешь не гоношиться. Аванс за проживание.

От приглушенного смеха Перченкова утренний абстинентный синдром Голобокова достиг максимума. В этой точке принимать «на месте» не разрешают, поэтому еще предстояла дорога назад. Нужно было торопиться, потому что становилось все хуже, а разговор с Перцем обещал затянуться.

– Ладно, – Колобок качнул головой. – Нет проблем, брат. Ты только не забудь…

– Да не забуду я, не забуду… – Перец поморщился. – Ты сам только глупостей не наделай.

Расставаясь с наркоманом, Витя ощущал легкое чувство опаски. После того как двое из четверых оказались задержанными, а его самого почти настигли, роль Колобка в деле его поимки может оказаться не последней. В случае задержания, Перцу нельзя будет говорить на следствии о Голобокове ни слова. Иначе двое тех, кто вскоре предстанет перед судом, будут уличены в запутывании следствия. Выяснится, что на разбое был четвертый, чью роль подельники тщательно скрывали! «Активная роль в помощи следствию» будет забыта, и вновь открывшиеся обстоятельства укажут на то, что подсудимые не раскаялись. В таких случаях некоторые судьи без раздумий втюхивают максимально возможные сроки. И при таком раскладе стрелка правосудия, качающаяся в границах санкции «от восьми до пятнадцати», мгновенно, как на спидометре при резком нажатии педали газа, прижимается в крайнее правое положение.

«А вот лох Вова, – думал с досадой Перец, – этим не озабочен. Он сдаст всех, не задумываясь, едва менты растянут его ломку на несколько часов. Впрочем, пока бояться нечего. Колобок – мой, а потому крышу мне обеспечит. Если учесть, что там меня точно никто искать не будет, то можно выждать месяц, а может быть, и несколько…»

Если бы Перец знал, что из всей их четверки самым «нераскалываемым» останется именно наркоман Голобоков, они бы, вероятно, деньгами с ним поделились. И тогда в доле Колобка оказались бы не дурацкие акции терновской обувной компании и не мобильный телефон, по номеру которого судья в течение одной минуты узнал имя владельца, а четвертая часть от пятнадцати тысяч долларов, факт присутствия которых на квартире Голобокова совершенно ничего не значит и не доказывает. Не окажись три месяца назад Перец подлецом, предложившим «кинуть» Колобка на долю, неизвестно, как бы развивались события в обед того дня, когда он, пообещав Голобокову «дозу», подходил к его дому…

Глава 21

– Вякнешь хоть букву – отправлю в нокаут, – шепотом пообещал Струге, склонясь над одеялом.

Колобок замер на кровати в неудобной для себя позе и это говорило только о том, что он выжидает момент для подачи сигнала. С грустью подумав о необходимости проявления не самых лучших своих человеческих качеств, Антон секунду помедлил, скинул для определения точного местонахождения объекта одеяло и ударил Колобку в челюсть. Ударил несильно, преследуя одну-единственную цель – минимум последствий, максимум тишины.

Пащенко был уже в коридоре. Пока он открывал один-единственный замок, Антон Павлович встал за его спину.

Дальше произошло легкое, но досадное недоразумение. Вставая за спину прокурора, Струге действовал автоматически. Имея в своей квартире двойные двери, он подсознательно помнил, что главная – наружная дверь – открывается «на себя». Любая дверь одинарная всегда открывается внутрь. Пащенко, открывая проход на лестничную клетку, неожиданно толкнул Антона спиной.

Потеряв равновесие, Струге оказался на полу…

Вскочив и оценив ситуацию, он увидел, что прокурор, наклонив голову Перца к полу, пытается завладеть его правой рукой. Отметив про себя, что Перец уже успел где-то переодеться, Антон зацепил его правую ногу и рванул вверх.

Получилось очень эффектно. Перец, перевернувшись в воздухе, рухнул на спину, как кукла. Придавив ему коленом горло, прокурор стал лихорадочно хлопать Перца по карманам в поисках оружия.

– Оставь… – глухо, каким-то мертвым голосом произнес Антон. – Оставь его. Второй раз на том же самом месте…

Не понимая, что происходит, Вадим оторвал взгляд от гостя и уставился на судью.

– Это не Перец! – в отчаянии закричал Антон. – Это не Перец, мать его!..

Подскочив к неизвестному, Струге схватил его за шиворот и затащил в комнату.

– Где тот, что послал тебя?!! Быстро, придурок, иначе я из тебя душу выну!! Где тот, что просил тебя сюда зайти?!!

Оглушенный криками, тридцатилетний парень закрывался от восклицаний Струге, как от ударов. Он выставлял перед ним ладони и отворачивал лицо. Ему, лежащему на полу, было трудно поверить в то, что происходит. Оказывается, тут живет не девчонка, которую не выпускает к любящему ее парню мама-сумасбродка, а двое психически ненормальных граждан. Тот, кто просил позвонить в квартиру и вызвать девочку на площадку, его почему-то об этом не предупредил. Девочками в этой старенькой квартире даже не пахло, зато она была битком набита огромными мужиками, которые вот-вот вцепятся в его горло клыками и начнут сосать его кровь…

Озарение пришло позже, когда «кровососы», усиливая натиск, стали повторять один и тот же вопрос – «Где он?!». Где бы «тот» сейчас ни был, о нем нужно сказать, ибо один из бандитов уже стал многозначительно помахивать перед носом гостя пистолетом.

– Да не маши ты «стволом»! – прошипел Антон, отстраняя руку Пащенко. Тот, захлестываемый адреналином, не выпускал из рук «макарова». – Не видишь – он сейчас обмочится?!

– Братва, я «попал»! – пользуясь моментом, завопил гость. – Я без понятий по вашей теме! Меня паренек на улице попросил зайти и девку на площадку позвать! У нее маман конченая!

– Сам ты конченый! Где остался тот Ромео?

Поняв, что жизнь продолжается, посредник в лжелюбовных отношениях быстро объяснил, что пославший его на задание «паренек» стоял на углу дома и курил сигарету.

Понятно, что, прождав несколько минут, Перец уже сориентировался в обстановке. Пащенко и Струге выскочили из подъезда. Перед ними, разуверившийся в людской порядочности, поспевал побитый парень и показывал место недавней дислокации Перченкова.

Конечно, оно пустовало, однако в пяти десятках метров от него виднелась спина Виктора Владимировича. Проявляя недюжинные способности к стартовому спурту, он с огромной скоростью бежал в сторону проспекта Ломоносова.

Не сговариваясь, оба преследователя кинулись за ним. «Восьмерка» Пермякова с давно остывшими в ней хот-догами осталась сиротливо стоять у дома номер пятьдесят два по улице Сакко и Ванцетти.

Странной была эта погоня. Она напоминала финальную часть всей двухнедельной эпопеи. Перец агонизировал, и все запасы своей фантазии при уходе от преследования он уже исчерпал. В суматохе, сгорая от желания уйти, он совершал абсолютно необъяснимые поступки. Так, он вдруг заскочил в уже отправляющийся с остановки троллейбус. Им двигала безрассудность, помноженная на злость и желание жить.

Струге и Пащенко резко бросились к дороге и остановили первую попавшуюся им на глаза машину. Машина была желтого цвета, с шашечками на борту. Именно по этой причине водитель, увидев перед собой «бесплатные проездные документы» в виде прокурорского удостоверения, попытался «льготников» объехать. Однако, увидев второй «документ» – в другой руке прокурора, – поторопился остановиться.

– Вон за тем троллейбусом, быстро! – скомандовал Пащенко. – Не упусти.

– Ты что, издеваешься? – не выдержал все-таки таксист. – «Сохатого» ты и без меня через две минуты бы загнал…

Подтверждением тому было великое противостояние на светофоре. Опустив стекла, Антон с Пащенко внимательно наблюдали за закрытыми дверями троллейбуса. Они не открывались, чем наталкивали преследователей на некоторые сомнения в отношении сумбурности поведения Перца. Если бы убийца плохо соображал, он бы давно уже заставил водителя открыть двери и выскочил бы на улицу. Однако он этого не делал.

Но вскоре случилось то, что и должно было случиться: троллейбус остановился у очередной остановки. Пащенко, сжимая в кармане пистолет, подошел к дверям задним. Струге проследовал к средним. Он уже отчетливо различал Перченкова среди десятка людей, находящихся внутри салона. Перец был совершенно спокоен и смотрел судье прямо в глаза…

– Следующая остановка – «Завод имени Кирова»! – пропела кондуктор, сидящая на своем «фирменном» месте. Напротив нее стоял Перченков и держал правую руку в кармане.

«Если бы она знала, кто стоит напротив нее, чтобы она сейчас, интересно, делала?» – пронеслось в голове Струге.

Вопрос был не праздный, ибо на данный момент кондуктор – ближайший к Перцу человек. Совершенно не известно, какое решение примет убийца, видя в пяти метрах от себя двоих, уже хорошо известных ему людей.

Мысли проворачивались в голове Струге, как в мясорубке. Важно догадаться о дальнейших действиях Перченкова, однако не менее важно понять, как поведет себя любая из будущих жертв, когда поймет, что оказалась разменной монетой в чужой игре.

Худшего положения придумать было трудно. Это пришло в голову судьи только сейчас, когда он понял причину, по которой Перец не спешил покидать троллейбус. Пока он среди людей – его никто не тронет. Антон Павлович понял и другое: Перец подошел к кондуктору не просто так. Можно было выбрать вон ту маму с грудным ребенком, что сидела в двух метрах от Перченкова. Можно – школьницу с ранцем за спиной, возвращающуюся домой из школы. Могло показаться, что так было бы легче управлять ситуацией. Однако Перец оказался рядом с кондуктором – девушкой, прожившей на белом свете не более четверти века. С ней было бы хлопотнее – она подвижна, дерзка как все кондукторы. Однако он безошибочно встал около нее и не собирался двигаться с места. Струге был готов поклясться, что, если она пойдет раздавать билеты, он тут же переместится к водительской кабине и станет рядом с водителем. Если Пащенко не понимает, что делает Перец, ему нужно объяснить.

Антон повернул голову к прокурору.

– Троллейбус восемнадцатого маршрута следует в Парк культуры, где есть лес. Он стоит рядом с кондуктором, потому что твердо уверен в том, что она доедет до конечной остановки. Мы не рюхнемся, пока в салоне люди, а он пойдет на все. Я вообще удивляюсь, как он еще не додумался броситься к нам и попробовать нас застрелить прямо здесь. Лично я на его месте так бы и сделал. После удачного окончания стрельбы он спасен на все сто процентов…

– Накаркаешь сейчас… – встревоженно перебил Пащенко. – Сколько остановок до конечной?

– Около пяти, наверное…


– Сколько до Парка культуры? – стараясь говорить так, чтобы голос не дрожал, учтиво поинтересовался у кондуктора Перец.

– Четыре остановки. Кстати, молодой человек, вы проезд оплатили?

Проезд он не оплатил. И это почти привело его в отчаяние. Деньги лежали в правом нагрудном кармане куртки, но в той ситуации, в которой он находился, было бы настоящим безумием выпускать из ладони «ПМ» со взведенным курком, чтобы достать деньги. А ему сейчас еще склоки с этой чмарой не хватало…

– Молодой человек, я к вам обращаюсь!

Его левая рука юркнула в карман и вынула шоколадку. Одну из тех, что он стащил в кабинете Мони.

– Это вам.

Шоколад был хорош. Такой в киосках не продают. Импортный, с яркой оберткой. Такого шоколада девушка еще не видела, его стоимость явно превышала плату за проезд. Она была девчонкой, а перед ней был шоколад…

– Спасибо.

Надежды Струге на скорую развязку, появившиеся сразу после вопроса кондукторши, улетучились.

Продолжая мило улыбаться девушке, Перец лихорадочно пытался выстроить программу дальнейших действий. Те, что стоят неподалеку от него, уже наверняка разгадали его план. Именно поэтому они терпеливо ждут, не желая выступать инициаторами в этой щекотливой ситуации. Можно было бы сейчас схватить девку за шиворот, подтащить ее к кабине водителя и заставить выйти вон всех, включая преследователей. Но уже через пять минут дежурную часть РОВД будут сотрясать звонки с сообщениями от экс-пассажиров, что какой-то придурок взял в заложники экипаж и угнал троллейбус. Наверное, в Турцию…

Но троллейбус – не аэробус. Он даже не автобус. Водителя нельзя заставить нажать на газ и на бешеной скорости уйти в другой район. Ровно через одну минуту такого ралли троллейбус воткнется в корму такого же троллейбуса, и Перец будет выглядеть так глупо, как не выглядел никогда в жизни. Более того, все опять начнется сначала.

Повернув голову к одному из преследователей, Перец встретился с ним глазами. Мужик стоял уверенно, чуть покачиваясь от рывков троллейбуса, и не моргая глядел на него. Глядел куда-то в подбородок.

«Боксер чертов!.. – вскипел Перец. – А как ты на это отреагируешь?..»

Не отводя взгляда от мужика в кожаных брюках, он повернул голову к кондукторше и вопросительно дернул головой.

«Ты видишь ее?» – прочитал в этом движении Антон.

Поджав губы, он согласно кивнул.

«Вижу, конечно, – прочитал Перец. – Доедем до места – обсудим и это».

Вынув свободную руку, Перченков медленно погладил подбородок. Да, ситуация…

До конечной остановки восемнадцатого маршрута оставалось чуть более десяти минут езды…


– Сейчас «рогатый» остановится, народ станет выходить, а девчонка попрется к кабине водителя обсуждать навар за ходку, – шептал Пащенко, склонясь к плечу Антона. – Перец последует за ней, после чего запрет их в кабине. На троллейбусах двери со стороны водителя нет, так что никуда тот не денется. Но я совершенно не понимаю, что будет дальше…

Струге усмехнулся:

– А ты еще не понял? Дальше он возьмет девчонку за хрупкие плечи, повернет ее лицом к нам и предложит тебе, Пащенко, бросить оружие. Фильмы про это не сходят с экрана. Он поступает, как киношный подонок, а ты – как главный герой. Гуманный и человечный. Ты, опасаясь за жизнь девушки, бросаешь пистолет на пол… – Троллейбус качнулся, и Струге на мгновение отклонился от прокурора. – …Только в этом случае Перец перестреляет сначала нас, потом девчонку, следом – водилу. Ты видел конечную остановку Парка культуры? Глухомань. Витя спокойно выйдет на улицу, отряхнет брюки и уйдет. Представь себе, но я тоже не знаю, что делать…

Троллейбус, набирая скорость, мчался к своему конечному пункту. Помимо Пащенко и Струге, стоящих посреди салона, в нем находились еще Перец и кондукторша. Они уже о чем-то оживленно беседовали и, казалось, Витя даже позабыл о своих проблемах.

– Конечная! – объявила девушка. Она обращалась не к Перцу, который для нее стал уже почти своим, а, конечно, к тем двоим, что стояли, держась за ручки сиденьев.

«Вот именно, – подумал Антон, – это самая настоящая «конечная»…»

Едва троллейбус замер на самых дальних подступах развилки, где сбились в беспорядочную кучу десяток таких же машин, Перец начал действовать…

Мгновенно окинув взглядом обстановку за окном, он схватил девчонку с сиденья и рванул на себя. Взвизгнув, она навалилась на него всем телом…

– Стоять!! – проревел он, обращаясь к Антону и Струге. – Стоять, уроды, иначе я этой сучке мозги вышибу!..

Водитель соскочил со своего места и появился в дверях своей кабины. Не раздумывая, Перец откинул назад руку и выстрелил. Водитель, получивший в грудь пулю, тут же упал спиной на руль. Короткий звук сигнала, который издал троллейбус после падения тела на рулевое колесо, подсказал Струге, что Перец стал убивать в обратной последовательности.

– Стоять!! – Возбужденный кровью, Перченков вновь осадил преследователей. – Руки мне показали! Показали мне руки!! Быстро!!!

Заметив в руках Пащенко пистолет, он заорал Струге:

– А где твоя «волына»?! Кого лохануть хотите, мусора?!!

– У меня нет оружия, – спокойно сказал Антон.

Двери троллейбуса по-прежнему оставались открыты. Если постараться, то можно быстро навалиться на Пащенко и вылететь на улицу невредимыми. А можно и не вылететь.

– Я не лгу, – произнес Антон. Он сам не понимал, для чего пытается выиграть время. – Я безоружен. Давай поговорим, Витя. Мне нужно дело. То дело, которое попало тебе из рук Семенихина. Верни дело, и я попытаюсь решить все твои проблемы.

– И ты гоняешься за мной из-за какого-то одного сраного дела, которое у тебя пропало?!! – не выдержал Перец. – Не смеши меня, мент!! А ты бросай пушку! Быстро! Или я ей дыру в спине просверлю!!!

Девчонка издала ужасный вопль.

Выстрел.

Как много людей спасает один только выстрел. И как много перечеркивает в этой жизни это одно нажатие на спуск…

Глядя, как безвольно падает тело Перченкова, Струге оперся рукой на поручень сиденья.

Пуля, выпущенная из пистолета Пащенко, прошла в десяти сантиметрах над головой девушки и врезалась в переносицу Перца. Выворотив кости черепа, она пробила внутреннее стекло кабины и вдребезги разнесла зеркало обозрения салона.

Глядя, как по стенке кабины падают на пол мозги того, кого он искал две недели, Струге почувствовал усталость. Под оглушительный визг девчонки, только теперь начинающей понимать, что произошло, он опустился на пустое сиденье…

Перец был мертв.

Девушка-кондуктор, чей ужас сменился на внезапную слабость, прекратила крик и с помертвевшим лицом, тихонько подвывая, стала сползать на пол. Туда, где расплывалась огромная лужа крови из простреленной головы Перченкова.

В полной тишине до Струге донесся едва слышимый щелчок поставленного на место предохранителя.

– Прости, Антон…

За окном шла жизнь. Сквозь стекла троллейбуса доносились птичье щебетание окончательно почувствовавших весну птиц и отдаленный гул машин.

– Прости, Антон… Другого выхода не было. Ты уходи отсюда. Я сам все разведу. Мне положено разводить… Тебе не положено…

Вместо ответа судья поднялся и подошел к Перцу. Перевернув его на живот, он расстегнул куртку и вытащил из-за его пояса целлофановый пакет. Вытащив папку, находящуюся в нем, он посмотрел на нее, а потом бросил к ногам убитого.

– Ты молодец, Вадик… – Сойдя со ступеней, он добавил: – Я буду дома. Дома…

Выждав некоторое время, Пащенко подошел к девушке, поднял ее за плечи и усадил на одно из сидений. Она по-прежнему находилась в прострации и повиновалась каждому его слову.

Наклонившись, прокурор поднял папку и стряхнул с нее капли крови.

Документы на какую-то трехкомнатную квартиру на улице Вяземского… Доверенности от пяти или шести лиц на право распоряжаться собственностью… Устав и регистрационные документы какого-то общества с ограниченной ответственностью… Долговые расписки…

Размахнувшись, Вадим с остервенением бросил папку туда, где ее оставил Струге.

Глава 22

«Я у мамы. Как появишься, приезжай туда. Рольф со мной. Целую, Саша».

Эту записку Антон нашел на кухонном столе. Он даже не трогал ее руками. Просто склонился и прочитал. Сил не было даже на то, чтобы скинуть куртку и вымыть испачканные засохшей кровью руки.

Это хорошо, что нет Саши. Он сейчас не в состоянии объяснить близкому человеку, что значит один-единственный выстрел. Выстрел в лоб. Туда, где сходятся упрямые брови. Выстрел, перечеркнувший для судьи все надежды, но подаривший ему и еще двум людям – жизнь. Выстрел, в одно мгновение родивший надежду и тут же перечеркнувший все перспективы. Вот цена одного-единственного выстрела.

Все закончено. Странно, но Антону стало легче. Исчезли все сомнения, мучившие его на протяжении этих двух недель. Сейчас казалось, что их не было вовсе. Распахнув холодильник так, словно открывал непослушную подвальную дверь своего подъезда, Струге дотянулся до пузатой бутылки.

Коньяк, казавшийся еще недавно нектаром, коньяк, от которого потом приятно кружилась голова, пах кефиром. И голова не кружилась, а стопорила память на одном только моменте минувших событий: перечеркнутое судорогой ужаса лицо девушки-кондуктора и искореженное гримасой гнева лицо Вити Перченкова. А потом – выстрел.

– Он до последнего момента не верил, что в него выстрелят…

С трудом поднявшись, Струге дошел до ванной. Там он посмотрел в зеркало, не узнал себя, усталого и посеревшего, и попытался скинуть куртку. Она не поддавалась, и судья стал рвать ее с себя – нервно и торопливо.

Он только сейчас понял, почему куртка не поддается. Он держит в руке бутылку «Арарата» и пытается сдернуть рукав через нее.

Обессиленно присев на край ванны, Струге приложился к горлышку и допил коньяк.

– Хороший выстрел…

Теперь осталось раздеться…

Он провел в ванной полчаса, а когда появился из нее, то вновь представлял из себя прежнего судью – спокойного, мудрого и… почти трезвого.

Дойдя до кровати, Антон не спеша разделся и лег. Сейчас не было ни желаний, ни планов. Все, чем он жил все эти две недели, осталось в перепачканном мозгами и кровью троллейбусе восемнадцатого маршрута. Сообщением «Стадион «Океан» – ПКиО «Заельцовский»…


Сколько он спал? Наверное, долго. За окном было темно, шум машин за окном поутих. Значит, была ночь. А почему он проснулся? Во-первых, он выспался; во-вторых, дверной звонок уже охрип от своих звуков. Накинув халат, Струге на ходу завязал пояс и открыл замок.

На пороге стоял Пащенко.

– Ты как?

– Прекрасно, – вяло ответил Антон. – Жаль, коньяк закончился…

– Не беда.

Через десять минут в квартире Струге запахло кофе.

– За этими делами я совсем забыл Сашу, – проговорил Антон, вяло помешивая ложкой сахар. – Все время думаю: стоит ли ее такая жизнь моих успехов или неудач? Жить с судьей трудно, но, кажется, я делаю так, чтобы ей было еще труднее.

– Саша мне звонила, – как бы между прочим заявил Пащенко. – Она звонила мне два часа назад.

– Она тебе звонила? – переспросил Струге. – Зачем?

– Твой мобильник выключен, дома ты трубку не поднимаешь. И она позвонила мне.

Закурив, Струге подошел к форточке.

– Весна идет, Пащенко…

– Она просила рассказать, что с тобой происходит.

– И каждый раз весна приходит не так, как в предыдущий раз. Помнишь, в прошлом году холода держались до середины апреля?

– Я рассказал ей все. И она просила приехать и побыть с тобой. Она знает, Струге, что вряд ли сможет тебе помочь. И позвонила мне. Напейтесь, говорит, наконец-то, как мужики настоящие, и плюньте на все. Струге, я тоже такую жену хочу. Подскажи, где ее найти.

– Ты приехал, потому что тебе позвонила Саша?

– Брось. Ты знаешь, что я приехал бы и без звонка. Может, действительно – все к лучшему, Антоха? Плюнуть на все да растереть? Что бы Лукин с Николаевым ни придумали, мнение о тебе окружающих им не испоганить. Жизнь начнется снова, Струге! Тебе тридцать восемь. Что такое тридцать восемь? Это только половина жизни…


Это было самое теплое утро тридцать первого марта, что помнил Струге. Казалось, наступило лето, а снег на асфальте – мираж.

Он даже не помнил, как доехал до работы. У крыльца ему вновь встретилась спина Розы Львовны, торопящейся в свой «розарий».

– Антон Павлович, в кабинете Николаева проверка из облсуда, – сообщила Алиса.

Девушка была готова ко всем неприятностям, а потому была спокойна. Она, как преданный секретарь, стремилась разделить со своим судьей все превратности и недоразумения, подготовленные судьбой. Сейчас же все было предельно ясно и понятно. Пропало уголовное дело, а найти его не удалось.

Скинув куртку, Антон присел за стол и окинул его взглядом. Этот стол стоял в его кабинете все десять лет, пока он работал. Столешница помнит то, чего не помнит даже сам судья. Сотни приговоров, тысячи судеб…

– Алиса, ты зачем пришла работать в суд?

– То есть? – испугалась девчонка. – Я что-то не так сделала?

Антон секунду помолчал. Почему люди, когда им задают такой вопрос, сразу полагают, что в чем-то ошиблись. Ему ведь просто интересно, что заставляет молодых, красивых девчонок идти на каторжную работу, оплачиваемую копейками.

– Алиса, я спросил просто так. Законченного образования у тебя нет – насколько мне известно, ты сейчас лишь на втором курсе юрфака. Раньше шли в секретари люди, желавшие стать судьями. Пять лет учебы – это и пять лет работы секретарем в суде. К окончанию вуза как раз исполняется двадцать пять лет. Все условия для того, чтобы иметь право стать кандидатом на должность судьи, соблюдены. Сейчас стаж тебе считать будут только после получения незаконченного высшего. А это – три года работы вхолостую. Дерьмовая работа, за которую не платят. У тебя все в порядке с английским. Ты можешь получать эти пять лет больше, чем сейчас имею я. Вот я и спрашиваю: зачем?

Алиса присела на край стула.

– Я согласилась, потому что узнала, что работать буду у вас. Эти пять лет работы с вами мне заменят двадцатилетнюю учебу. Я хочу стать судьей, вы угадали. Но я хочу стать хорошим судьей. Вас еще что-нибудь интересует?

– Да! – Антон потянулся к телефону, который нарушил спокойное течение разговора, и, задержав руку на трубке, бросил: – Моя судьба судьи решится сегодня. Сразу после того, как я уйду в отставку, «уйдут» и тебя. Секретарю, который работал со Струге, спокойно жить не дадут. Поэтому я интересуюсь – у меня есть возможность устроить тебя на работу переводчиком в представительство «БМВ» в Тернове. Зарплата – полторы тысячи долларов, командировки не только в Москву. Пока я еще могу это сделать. Завтра может быть поздно.

Телефон, словно досадуя на то, что на него не обращают внимания, казалось, даже звонить стал чаще.

– Поднимите трубку, Антон Павлович…

– Быстрее отвечай, Ракитина!

Не дождавшись ответа, глядя на эти упрямо сведенные к переносице черные брови, Струге нахмурился сам и сорвал с рычагов трубку.

– Да!!!

– Антон Павлович?

– Да!

– С вами все в порядке?

– Да!

– Тогда зайдите ко мне с отчетами за квартал. У меня в кабинете Сергей Леонидович – он хочет сделать сверку.

– Хорошо, иду… – Положив трубку, Антон снова уставился на Алису. – Я последний раз спрашиваю: пойдешь работать в филиал «БМВ»?

– Нет!!

– Твое дело. Я буду отправлен в отставку через месяц де-юре, когда меня вышибут после заседания квалификационной коллегии. А судьей де-факто я перестану быть уже через пять минут.

Подняв со стола ежедневник, он направился к двери.

– Что ж я… – Алиса покраснела и выдала: —…Сучка, что ли?

– Ни фига себе, блин… – растерялся Антон. В этом суде ему редко приходилось сталкиваться с высокими человеческими чувствами. – Ладно, сиди.

В дверях он столкнулся с электриками, которые затаскивали в кабинет стремянку. Мотки проводов висели на их телах, как пулеметные ленты на красноармейцах. Нужно было на ком-то выплеснуть свой гнев, а электрики появились вовремя.

– Это что за бесцеремонность?! Ни «здрасте», ни «разрешите войти»! Здесь что, кондейка РАО «ЕЭС», что ли?!

– Мы вам проводку провели?! – взревели электрики. – Провели! Сейчас на нее облицовку поставить нужно! Если каждый раз здороваться, у нас язык отвалится! Вам же делаем!..

– Язык отвалится… Язык, может, и не отвалится, а вот розетка из стены еще месяц назад отвалилась! Алиса, посмотри за этими светочами!..


Сергей Леонидович. Ну конечно – Сергей Леонидович! Кого еще Лукин мог послать распинать Струге, как не Моргунова, судью коллегии по уголовным делам областного суда, ничтоже сумняшеся испоганившего жизнь многим коллегам из судов районных. Его тяга к Лукину была столь велика, а умение подлизать там, где подтирают, настолько совершенно, что одним лишь своим видом Сергей Леонидович вызывал у судей чувство глубокого отвращения. Как судья он был несостоятелен. Но это качество не имело для Игоря Матвеевича никакого значения, если человек правильно понимал линию «команды». А Сергей Леонидович эту линию понимал. Он стал ее понимать еще пять лет назад, едва успев в тридцатипятилетнем возрасте стать судьей. Ни ужасающее качество работы, ни природная недалекость не могли стать для Моргунова препятствием для проникновения в областной суд. А стопками из жалоб, стекающихся в квалификационную коллегию судей от сторон, участвующих в его процессах, можно было подпирать потолки. Однако уже через пять лет работы Сергей Леонидович добился того, чего опытные и грамотные судьи добиваются через гораздо больший промежуток времени. Он стал одним из судей, рассматривающих дела в «кассации». Иначе говоря – решал судьбу дел почти в конечной инстанции. По воле Лукина он отменял приговоры законные, если они противоречили интересам «команды», и оставлял без изменения незаконные, если это так же соответствовало линии. В общем, обычная картина для каждого областного суда.

И, конечно, председатель облсуда мог послать только Моргунова. Человека, для которого авторитет лучшего судьи в области ровным счетом ничего не значит. Не значит, потому что он не любит судей, которых уважают, не боясь этого чувства.

– Разрешите?

Моргунов сидел поодаль от Николаева. Перед ним лежала толстая папка и стояла дымящаяся чашка. Секретарь Игоря Матвеевича умела заваривать потрясающий кофе.

– Заходи, Антон Павлович, – радушно пригласил председатель. – Вот и до тебя наконец очередь дошла!

Струге поджал губы и посмотрел на часы.

– Пять минут десятого. Когда же вы остальных-то успели, если я – «наконец»?

Моргунов решил брать вожжи в свои руки.

– Антон Павлович, у вас много дел, сроки по которым нарушены?

– Несколько.

– Ну, давайте по порядку… – И судья облсуда открыл свою папку.

Антон Павлович понял, что представление началось. Все, что сейчас происходит, – прелюдия. Основной задачей Моргунова является установление факта утери дела. Оставалось выяснить, сколько времени продлится фарс, предшествующий основному вопросу – «Где дело Цебы, Струге?».

Моргунов продержался ровно семь минут. Это время Струге засек, поставив на часах секундомер.

– Антон Павлович… – Сергей Леонидович откинулся на спинку стула, обозначив таким образом начало основного разговора. – Тут в квалификационную коллегию поступило заявление от одной гражданки, существо которой зарождает в нас некоторые негативные чувства…

– Я не понял. – Струге моргнул и облизал губы. – В вас зарождает некоторые негативные чувства существо заявления или существо гражданки? Вы как-то сказали, что я не понял…

– Заявления, конечно, заявления. – Суховатое лицо Моргунова пошло розовыми пятнами. – Вам фамилия Господарцева знакома?

– Трижды. Есть вор «в законе», он в Крестах сидит. Есть наш Господарцев, с улицы Вяземского. Он некрофил и осужден на восемь лет мною в прошлом году. И еще знаю одного Господарцева. Петр Алексеевич Кировским судом признан невменяемым и отправлен в психбольницу на излечение. Кто-то из них написал? Вы вообще так вопрос поставили, что трудно понять пол человека, о котором речь идет.

Моргунов приехал в Центральный суд не с корабля на бал. Подготовкой его предстоящего разговора со Струге занимался Игорь Матвеевич лично. Добрых восемь часов занятий убил Лукин для того, чтобы вдолбить в голову совершенно бестолкового областного судьи правила поведения со строптивым судьей. И сейчас Моргунов убеждался, что его недовольство по поводу надоедливости Лукина было необоснованным. Судья из «Централки» оказался налимом, ухватить которого за причинное место было весьма затруднительно. Но еще более затруднительно было вести с ним разговор на равных. Моргунов стал чувствовать себя идиотом, еще не начав разговор о главном.

– Господарцева – это женщина, уважаемый Антон Павлович. Она, как выяснилось, ваш бывший народный заседатель.

– Почему – «бывший»? – улыбнулся Струге. Ему все стало понятно с самого первого упоминания фамилии «Господарцева», но сейчас он, понимая, что скоро признает поражение, желал вволю насладиться нервозностью посланца Лукина. – Если она женщина? Бывшая – так будет правильнее. И потом, насколько мне известно, она – не бывший, а ныне действующий. Или ее Игорь Матвеевич уже перевел на другую работу? Полагаю, на повышение? Так что же пишет в своем заявлении Инна Тимофеевна?

– Она излагает страшные факты. – Догадываясь, что блуждание вокруг темы обращается против него самого, Сергей Леонидович потянул ухваченные вожжи на себя. – Вы утеряли дело, Струге, а потом, велев своим заседателям и секретарю молчать, нацистскими методами заставили пожилых женщин переворачивать свой кабинет в поисках утраченного. При этом унижали их и пугали расправой в случае оглашения ими данного факта.

Николаев, услышав эту новость впервые, поспешил залезть рукой в карман за платком. Струге поморщил нос.

– А Инна Тимофеевна не писала, что я скакал на ней по кабинету верхом и всаживал шпоры в бока?

Моргунов с Николаевым сделали вид, что не расслышали.

– Жаль. Я всаживал. А Маргарита Федоровна что пишет?

– Нам достаточно одного факта.

– Понятно. Селюкова не повелась…

– Струге, вы не в кабаке, в конце-то концов!..

– Не в кабаке… – согласился Антон.

Казалось, от его бравого моложавого вида не осталось и следа. Он чувствовал это и, не желая показывать свою слабость, стал растирать ладонью лоб.

– Так вот, Антон Павлович. – Моргунов захлопнул папку. – С делами у вас полный ажур. Осталась самая малость. Как вы догадываетесь, оставить без внимания заявление человека, который счел своим гражданским долгом уведомить квалификационную коллегию о волнующих его проблемах, мы не можем. Раз Господарцева утверждает, что у вас пропало дело, значит, это нужно либо подтвердить и сделать соответствующие выводы, или опровергнуть.

– И тоже сделать соответствующие выводы, – напомнил Николаев.

– Ну да, – не без труда согласился Моргунов. – Безусловно.

– Антон Павлович… – Голос председателя сорвался. Он прокашлялся. – Принеси это дело, будь оно неладно… Раз уж Господарцева пишет…

Струге машинально встал и направился к двери.

– Принесите, Струге, – донесся ему в спину довольный голос Моргунова. Казалось, он уже прокусил на шее жертвы отверстие и теперь маленькими глотками стал посасывать горячую жидкость. – Принесите доказательство своей порядочности.

В дверях Струге обернулся.

– Я вам принесу доказательство своей порядочности. А Господарцеву Лукин зря привечает. Она пишет с ошибками и плачет, когда я приговоры оглашаю.

Струге шел по коридору. Минуту назад закончилось все, что связывало его с настоящей жизнью. Последствия такого «доказательства», о котором только что говорил Моргунов, ему были хорошо известны. Судья вылетает из дверей суда с треском, с позором, без иллюзий о том, что в прошлую жизнь когда-нибудь можно вернуться.

Войдя в кабинет, он рухнул в кресло за своим столом и вынул из ящика чистый лист бумаги. Бросив взгляд сначала на Алису, которая сидела, как в школе, сложив перед собой руки, потом – на электриков, которые копошились под потолком, он еще раз спросил:

– Пойдешь работать в «БМВ»?

– Нет.

– Надеешься остаться в суде?

– Нет.

– Тогда на что ты надеешься?

– Остаться с вами в суде.

Струге усмехнулся:

– Милая моя!.. Мои дни, как у ракового больного, сочтены! Перед тобой неудачник, которого свет не видывал. И ты надеешься на чудо? Чудес в судах не бывает, Алиса. Это фантастика. «Алиса в Стране чудес»… Это только в сказках бывает.

«В квалификационную коллегию судей…»

В дверь просунулась седая голова.

– Антон Павлович, доброго вам здоровья.

– Издеваетесь, Старожилов? Опять акт принесли?

– Нет, посоветоваться хотел… – Поняв, что если не послали сразу, значит, не пошлют и сейчас, старик вошел.

– Я же вам сказал: адвокаты на первом этаже! Черт!.. – Поняв, что сделал в тексте ошибку, Струге скомкал лист и выбросил его в урну. – Что нужно?!

– Нужно принять объяснение от гражданина Васина. Ну, вы помните – того самого, которого гражданка Никифорова искусала.

– Какое объяснение, дед?!

– В дело, – уверенно заявил активист Старожилов, хозяин бдительной собаки по кличке Арто.

Струге перешел на яростный шепот:

– Вы что, с бабой справиться не можете?! Прижали бы втроем в каком-нибудь темном месте да потрясли бы малость!.. Она бы вам только спасибо сказала! Да от всех заявлений отказалась! Ходите, здоровые мужики, жалуетесь! Не знаете, что бабе нужно, что ли?! Потом сиди, бредни ваши по ночам разбирай – кто кого куснул не туда, кто кого лизнул не оттуда…

Мужик опешил:

– Это как понимать?

– А вот так и понимай, дед! Дословно! Зажать и – потрясти! Только с чувством потрясти, а не ради отбывания номера! Все, старче! Иди, мне недосуг…

«В квалификационную коллегию судей. Восемнадцатого марта 2003 года мною, федеральным судьей Центрального районного суда Струге А.П., вследствие недостаточно требовательного к себе и своим служебным обязанностям отношения, было утеряно уголовное дело по факту обвинения гр. Цебы, Смуглова и Перченкова…»

«Бред какой-то…»

Струге поморщился.

Алиса взвизгнула – один из электриков выронил из рук пассатижи, и они, оставив на столе секретаря царапину, грохнулись на пол.

– Эй, электрификаторы!.. – рявкнул Струге.

Резко встав из-за стола, по привычке ощущая себя хозяином кабинетного имущества, он возмущенно направился к стремянке.

– Случайно, – пояснил электрик.

– Случайно лишь к гинекологу попадают.

Сегодня Алиса не узнавала своего судью.

– Вы понимаете, – находясь в смущении за собственную неловкость, стал объяснять электрик. – Ваш суд – сплошное неудобство!

– Чем это наш суд вам не приглянулся? – недовольно пробормотал судья, рассматривая царапину на столе.

– Проводка старая, изношенная. Мороки – уйма! Да потолки еще нестандартные. Везде три метра, а у вас – три двадцать. Попробуйте, с такой стремянки дотянитесь! Приходится под ноги всякий хлам подкладывать, а на бумаге, знаете, твердо себя на ногах не ощущаешь…

Струге посмотрел под ноги электрику. Тот был прав. Высоты стремянки явно недоставало, поэтому смышленый малый подложил себе под ноги пачку бумаги, замотав ее для надежности в ватманский лист.

– Ящик бы взял какой… – посоветовал Струге.

– Пробовал. – Пытаясь дотянуться до потолка, электрик вздохнул. – Ящик не входит. Площадка на стремянке слишком узкая.

Вернувшись за стол, Струге взял перо.

«…Считаю, что из-за собственной халатности мною был нарушен ряд положений Присяги судьи, в связи с чем считаю свое дальнейшее пребывание в должности судьи невозможным. Подробные пояснения готов дать при проведении служебной проверки по данному факту.

В связи с вышеуказанным фактом прошу вас принять мою отставку…»

Телефонная трель прозвучала так неожиданно, что вздрогнул не только Антон, но даже Алиса.

– Да! Иду, иду… Сейчас допишу и приду. Чего пишу? – Струге подумал. – Сопроводительную к делу Цебы. Через две минуты буду…

– Торопят, – пояснил он, обращаясь непонятно к кому.

Поставив подпись и число, Струге выбрался из-за стола и направился к дверям.

– Антон Павлович…

Алиса смотрела на судью, не скрывая слез.

Поморщившись, Струге отвернулся и перевел взгляд на стремянку. Глядя, как ноги электрика скользят по пачке бумаги, перемотанной ватманом, он снова покривился.

– В шкафу ящик посылочный пустой стоит. Алиса, дай ему, пока он не убился. Где ты эту бумагу взял? – Он показал на пачку. – В туалете? Туда и отнеси, здесь не оставляй. Алиса, проконтролируй.

– А я здесь ее и взял. Зачем я ее в туалет понесу?

– Что значит – здесь? Алиса, у нас была выброшенная пачка бумаги?

Та недоуменно пожала плечами, дошла до стремянки и сняла пачку с площадки. Некоторое время у нее ушло на разматывание ватмана.

– Ладно, разбирайтесь… – Струге набрал в грудь воздуха и потянул на себя ручку…

– Антон Павлович…

Услышав голос своего секретаря, судья обернулся.

– Антон Павлович…

Алиса Ракитина, его секретарь, шла к нему и держала на вытянутых руках… Так женщина выносит любимому из роддома их общего ребенка.

«Уголовное дело по факту обвинения гр. Смуглова В.Т., Перченкова В.В. и Цебы А.Н. по статье 162 УК РФ». «Начато», «окончено»…»

– Что это? – спросил Струге, хотя вопрос был излишен. Ему было очень хорошо известно, «что это».

– Это наше дело…

Секунду помедлив, Антон Павлович взял из ее рук папку и подошел к электрику.

– Ты где это взял, чувак, горем битый?

– Че вы оскорбляете?! – покраснел тот. – Я в суде или в ментовке?!

– Я спрашиваю: ты где ЭТО взял, юноша, в понедельник рожденный?!

– Да шестнадцатого числа, как стали у вас проводку чинить, так и нашли на полу! – наконец-то вмешался в разговор пожилой напарник электрика. – Валялась эта пачка у стола, рядом с мусорным ведром! Вам не нужна, а нам пригодилась! Зачем мальца обижать?

– Ты хочешь сказать… – Струге, как парализованный, повернулся к старшему. – …Ты хочешь меня убедить в том, что две недели вы шарахались по суду с моим делом на этой стремянке?..

– Ну а что тут такого? Две недели никто слова не говорил, а тут – нате! Мы и виноваты! Разбрасываете хлам где попало, а крайний всегда – Чубайс…

Струге выдохнул. Где-то там – под платком, который ему каждый день укладывает в карман Саша – хранилась упаковка с валидолом. Пошарив рукой в кармане, он ее не нашел.

– Алиса, цитрамон остался?

Дверь распахнулась, и на пороге появился Николаев.

– Антон Павлович, я понимаю, что вам безразлично, что обо мне подумают люди из облсуда…

– Да иду я, иду… – раздраженно бросил Антон. – Что там у него, понос, что ли?..

Когда Виктор Аркадьевич исчез, он подошел к своему столу, непослушной рукой нашарил в письменном приборе ластик и принялся стирать с лицевой стороны корочки дела огромный отпечаток следа ноги с отчетливым протектором и цифрой «44».

– Я с вашей выездной бригадой иллюзионистов чуть попозже разберусь… – Ластик выскальзывал из непослушных пальцев, но Антон снова подбирал его и снова тер и без того затертую корочку дела. – Если не хотите стать инвалидами, то постарайтесь исчезнуть до моего возвращения…

Когда он вышел, Алиса быстро подошла к молодому электрику, развернула его к себе и впечатала в его губы самый страстный поцелуй, который только видел свет. Голливуд отдыхает…

– Мало про вас в газетах пишут!! – заорал, разлепляя губы и вырываясь из железных объятий, парень. – Валим, Петрович, на хер отсюда! Не суд, а психбольница какая-то!..

Глава 23

– Ну и что? – пряча улыбку и кусая губу, спросил Пащенко. – Моргунов умылся?

Сначала они хотели зайти в кафе под названием «Искра». Хотели, потому что проезжали мимо. Потом, когда Вадим уже почти начал выворачивать на стоянку, одумались. Действительно, более сумасбродной мысли им в голову прийти не могло. Вон пятеро «отутюженных» кожаных «братков», облепленных пластырем. А вон и помятый «Опель». Струге с Пащенко, коротко посовещавшись, отправились в «свое» кафе.

Они сидели, пытаясь за последние полчаса выпить по единственному бокалу пива. Вокруг царило веселье, и никому не было дела до двоих мужиков, проводивших вечер в кроткой беседе.

– Моргунов? – Струге сначала задумался, а потом рассмеялся. – Да, расстроился парень… Когда он увидел живое дело, его чуть паралич не хватил. Он даже не изумился, а испугался. Стал зеленым, как водяной, – я даже подумал, что сейчас по полу лужа расплывется. «Дело у вас?» – говорит. И еще таким голосом, каким спрашивал наш министр иностранных дел импортных журналистов: «Наши войска в Косово??» А где же ему еще быть, делу? Я, говорю, пошутить хотел, а вы с Лукиным и повелись, как блаженные.

– Что, так и сказал? – переспросил Пащенко.

– Ну, не так, конечно. Грязь, говорю, собираете. Слухами пользуетесь. Клевещете.

– Что, так и сказал?

– Ну, не так, – опять согласился Антон. – Ваши домыслы относительно меня, я им сказал, не имеют под собой никакой почвы. Дела теряют лохи, а я – не лох.

Пащенко покачал головой:

– Я, знаешь, о чем думаю? Найди ты сразу дело, что бы произошло за эти две недели?

Отвалившись на спинку, Антон Павлович допил пиво и поставил бокал на салфетку.

– Винишь себя за тот выстрел? Или меня за ротозейство, из-за которого были убиты два милиционера, водитель троллейбуса и спален планетарий? Брось. Во всем, что произошло в эти дни, виноват лишь один человек. И ты знаешь его имя. О покойниках либо хорошо, либо ничего. Я думаю о другом. Сколько людей проявили себя в этой ситуации. И как проявили. Подумал ли я когда-нибудь, что Инна Тимофеевна способна на подлость? Никогда в жизни. Хотя и тут я не уверен. Скорее всего, ее провели вокруг пальца. Лукин – мастак старушек обманывать… Но какова Алиса? Знаешь, Пащенко, я восхищен.

Вадим скосил взгляд.

– Она и девочка ничего себе…

– Забудь. Она замужем и тебе далеко не пара. А проверочка для нее была хорошая. Лучше не бывает! На ее месте другая так зашкурилась бы – следов не нашел. Выдержала… В конце – уже по привычке – трижды ее пробил – предложил другую работу. Черта с два! А казалось, что теперь ей стоило это сделать? А лучшего исхода для нее не было…

– Был. – Пащенко собрал бокалы вместе и махнул кельнеру. – И она не прогадала. Тебе везет, Струге, на женщин. Даже те, которые уходят от тебя, твоим духом помечены. Алла тоже твоя у меня старается, молодец…

– Только духом, Пащенко. – Антон выделил из сказанного главное и сделал на этом акцент.

– Что теперь будешь делать? Вернешь Николаеву дело или сам рассматривать будешь? С одной стороны, из всех фигурантов, кто остался в живых, толком тебя не видел никто. Потерпевшая – Григорян – разговаривала со мной. Обвиняемые – Смуглов и Цеба – тебя вообще в глаза не видели. А что касается Голобокова… Знаешь, он в таком состоянии был, что ему все рожи на один манер были. И уж он точно не отождествит мужика в мантии с мужиком в кожаных штанах, который ему в бубен настучал. Так что делать будешь?

– Ты сам ответил, – сказал Антон, разворачиваясь на шум открываемых дверей. – Знаешь, если честно, я дело-то еще не открывал! А все знаю лучше, чем там написано. Вишь, как бывает…

– А кто-то говорил: «Отставлюсь, Пащенко, отставлюсь»?..

– Были демоны, – качнул головой Струге. – Я этого не отрицаю. Но они самоликвидировались. Ключница, наверное, ту водку делала, что ты купил… А что касается Голобокова… Тут ты прав – меня он узнает вряд ли. А если и узнает да заявит об этом во время процесса, то эти воспоминания очень помогут его адвокату. Тут без ходатайства о проведении принудительной психиатрической экспертизы для Колобка не обойдется… У меня, помнится, был уже такой случай. Подсудимый посреди процесса встает и говорит: «Это не я стрелял в потерпевшего. Это губернатор». Адвокат встает и говорит: «Ваша Честь, перед вами сидит откровенный дурак. Пожалейте убогого…»

– Пожалел? – Пащенко облизнул с губ пену.

– Да. Девять лет строгого режима.

– Тебя если разжалобить, ты просто душка становишься…

В зале стало чуть оживленнее.

– Мама родная… – прошептал прокурор. – Вот уж кто теперь нас всю оставшуюся жизнь помнить будет, так это она…

Через все кафе прошли и аккуратно уселись две дамы. До изумления красивые, к месту одетые и пахнущие свободой. Братва в заведении не отрывала от них глаз. Струге был просто уверен в том, что не пройдет и пяти минут, как окружающая их молодежь за столиками, не в силах более бороться с гормонами, начнет пристраивать к «дамскому» столу стулья и набиваться на совместное проведение досуга.

– Они главного не знают, – вздохнул Пащенко. – Они, глупцы, думают, что девочки «сняться» пришли. А те наверняка семейное торжество отпраздновать прибыли. Ты прикинь, Антон, что сейчас начнется, если у Галки какой-нибудь лох бабу отбивать начнет? Страшно подумать… Жалко, что Самородова – не от мира сего. Язык, Струге, не поворачивается назвать эту красну телку извращенкой. По сути, извращений у нас всего два: хоккей на траве и балет на льду. А все остальное… Это, как говорится, дело вкуса. Однако смотрю я, Струге, на женщин и не понимаю «голубых». Смотрю на себя – и не понимаю лесбиянок.

– А обрати внимание, брат, какая краля с Самородовой… – Оценивая объект своего внимания, Струге настолько увлекся, что почти полностью развернулся к девичьему столику.

Пащенко оглядел спутницу Галки с ног до головы и отрезал:

– Не-е… Наша лучше…

Кельнер принес еще два пива и, приветливо улыбаясь старым знакомым, смахнул со стола заваленную окурками пепельницу.

– Знаешь, Струге, а у меня проблема…

Вернувшись в исходное положение, Антон тревожно вгляделся в глаза друга.

– Помнишь того «братка», которому мы джип попортили? Он собирается заяву на меня Генпрокурору писать. Сказал, если я через неделю не верну ему пятьдесят тонн «зеленых», мне – хана. И я сейчас не знаю, где искать эти деньги. Сам понимаешь: если до Генерального дойдет эта малява… Лучше сразу в омут головой. Это тебе не дело уголовное потерять.

– Черт!.. – вырвалось из Струге. – Да что такое с нами происходит?! Надо думать… Ну есть у меня в загашнике немного, я на машину копил. Сашка в банке кредит возьмет… Но этого не хватит. Неделя, говоришь?

Вадим сидел и усталыми улыбающимися глазами смотрел на друга.

– Ты как ребенок, Струге. Каким был раньше, таким остался – всегда веришь в то, что тебе говорят. Ты серьезно полагаешь, что прокурора можно поставить на счетчик? Я пошутил, Антоха…

А за стенами кафе бушевала весна. Если что-то и напоминало о минувшей зиме, то только жалкие клочки почерневшего снега на тенистой стороне улиц да ледяная вода, бегущая по асфальту и несущая пожелтевшие прошлогодние листья к Терновке. Первое апреля. Люди, оставаясь серьезными весь год, копят силы, чтобы отыграться друг на друге в этот единственный день смеха и веселья.

Эпилог

Сейчас, перечитав все это, я убеждаюсь в том, что Смышляев ни в чем не приврал. Ему свойственна такая манера письма – преувеличивать незначительные события и забывать о главном. Но тут журналист оказался предельно честен и беспристрастен. Я знаю Струге. Он любитель почитать на досуге, и если ему в руки когда-нибудь попадет этот роман, он обязательно выскажет мне свое мнение. О стукаче, который сдал всю подноготную. Думается, первым под его «топор правосудия» попаду именно я. Однако у него не будет причин обвинить меня в главном – в искажении реально произошедших событий. А что касается отдельных моментов… Конечно, он сразу устроит разборки с Сашей, со своей женой. Но и ей ему нечего будет предъявить. Она рассказывала мне правду, правду и ничего, кроме правды. Да и Пащенко был со мной предельно откровенен.

На то Смышляев и автор, чтобы свое мнение иметь.

Кстати, насчет Смышляева… Итак, я еще раз грустно восклицаю:

– Господи, до чего все журналисты доверчивы… Смышляев, вы всегда верите в то, что вам говорят?

– Что ты хочешь этим сказать? – подозрительно прищурившись, спрашивает Серега.

– Неужели ты и вправду думал, что я позволю тебе опубликовать эту историю? Прости, Смышляев, но ты ошибся. Я же в прокуратуре работаю, Смышляев. Гонорар имени Пермякова ты, конечно, получишь, но авторские права на рукопись ты теряешь. Пожизненно.

– Ты знаешь, сколько она стоит?? – окрысился журналист.

– Не больше моей тринадцатой зарплаты, – вздохнул, помнится, я. – На большее мне не удастся провести жену.

Сказать, что Смышляев обиделся – это ничего не сказать. Он не разговаривает со мной уже полтора месяца. Пропивает мою премию за 2002 год, шипит и продолжает пописывать в «Зарю» свои микро-триллеры. Ничего – перебесится и простит. Не могу же я, в самом деле, позволить, чтобы все секреты этой истории стали достоянием гласности?! А повторно написать роман он уже не сможет. Во-первых, настрой будет уже не тот; во-вторых, Смышляев работал без черновиков. Ну и, наконец, в-третьих… Он же помнит, что я за такое неповиновение и упорство запросто могу ему все зубы выбить.

Я написал бы роман сам, если бы мог. Но господь лишил меня этого дара. Он и способность строчить протоколы-то выделил мне скорее из жалости, нежели от широкой души. Поэтому и пришлось так нехорошо поступить со Смышляевым. Рукопись будет лежать. Она увидит свет только тогда, когда уже не принесет Антону вреда. А то, что вы читаете эти строки, говорит о том, что такой момент наступил.


Мы часто общаемся с Антоном и каждый раз я вижу в его глазах ту безмерную усталость, которая отсутствует в глазах многих хорошо известных мне судей. Это не тягостное понимание величия работы, которая лежит на его плечах, и не физическая усталость от нечеловеческой нагрузки. Это усталость от борьбы, которую он вынужден вести постоянно, спасая свое доброе имя и честь.


Купить книгу "Топор правосудия" Денисов Вячеслав

home | my bookshelf | | Топор правосудия |     цвет текста   цвет фона