Book: Иди и умри



Иди и умри

Вячеслав Денисов

Иди и умри

Купить книгу "Иди и умри" Денисов Вячеслав

Герои, персонажи и события в повести вымышлены. Совпадения с реальными лицами случайны.

Предисловие

Очередной сложный и затяжной процесс судьи Струге подходил к концу. Любой юрист, хоть единожды участвовавший в процессе по уголовному делу, знает, что означает фраза «подходит к концу». Это тот момент, когда судья удаляется в совещательную комнату, отключает телефоны, изолирует себя от возможных встреч и разговоров, усаживается за стол и еще раз оценивает результаты, полученные на судебном следствии. Решение созревает постепенно, оно не возникает из ниоткуда. День за днем, выслушивая десятки свидетелей, специалистов и экспертов, судья по кирпичику строит постамент, на котором впоследствие будет установлен памятник человеческой вине.

Ошибки быть не должно. Советы излишни, указания нетерпимы, судья один на один со своей совестью. И теперь весь этот многомесячный титанический труд должен закончиться применением правил банальной арифметики. Есть база, указанная в законе, санкции статей ограничивают судью лишь в одном – не вычесть столько, чтобы было менее нижнего уровня, и не прибавить, чтобы не проломить потолок. По каждому конкретному случаю совесть судьи укладывется в рамки соответствующей статьи, в период чисел от минимума до максимума.

Возможно ли перешагнуть эти рамки, если нельзя сделать менее, чем оправдать, и более, чем лишить человека жизни?

Возможно. Достаточно лишь обратить вину в безвинность, а невиновность в преступление.

Труднее убедить себя. Укрыться в совещательной комнате все равно невозможно. О вине человека, доставляемого в суд, известно всем. Другое дело, каким взглядом посмотрит на эту проблему человек в мантии. Человек в мантии – он такой же человек, как и тот, что без судейских регалий. Его можно купить, можно поставить в условия, неприемлемые для проживания этого конкретного судьи. Можно, в конце концов, запугать.

Как пугают в темных комнатах детей. Взрослые любят играть в детей, и в этих детских забавах они иногда даже превосходят еще не состоявшиеся свои прообразы. У малышей все заканчивается плачем, у бестолковых взрослых шоком. Иногда смертью. Все зависит от должностных возможностей того, кого необходимо напугать.

В Тернове как-то раз напугали директора Центрального рынка. Чего было разрешать везти себя в больницу с сердечным приступом и потом умирать? Ну, забрали сына, маленького придурка. Так ему всего пять месяцев! Можно такого напугать? Чем, козой? Да он сам кого хочешь напугает, эта машина по производству какашек! Нет, нужно было падать замертво и потом не приходить в сознание…

Сверток с загадившим всех за трое суток клопом подбросили к роддому с пояснениями (иначе менты искать будут, пока не найдут). А нужно-то было всего лишь дом на берегу Терновки за долги переписать и машину пацанам правильным отдать. Не их, в смысле, машину, не пацанов, а директора рынка. Всего-то. Нет, нужно было с инфарктом падать! Ни себе, ни людям.

Если же судей, напуганных в Тернове, вспомнить, то на память сразу приходит, во-первых, судья Волков из Кировского и Качалкина из Советского. Первого напугала братва.

Не суди, говорит братва, и не судим будешь. Тот поверил. И, наслушавшись перед объявлением приговора шелеста волн на Кипре, взял да и оправдал убийцу. Не найдено-де объективных доказательств, указывающих на то, что это именно подсудимый Листвяков задавил женщину «Газелью». А то, что его через пять минут после происшествия, пьяного, менты и вытащили, так это по недоразумению. Он шел, шел, смотрит – «Газель» стоит. Его «Газель», угнанная. Сел в нее и уснул с устатка. А то, что под задними колесами баба мертвая лежала, так это не его вина. Не он давил в беспамятстве, врут восемнадцать свидетелей на остановке. Ментам лень настоящего гада искать, потому проще на первого попавшегося пакость повесить. Листвяков – хороший человек, у него две грамоты еще с техникума, справка, что больной, и свидетельство о рождении, где в графе «Отец» полные данные одного авторитетного человека из Тернова. Ну, не найдено доказательств, хоть умри.

Одним словом, напугали. Отлежался Волков на песке, объявил приговор, а сейчас ходит, горем убитый, и каждый раз, встречая на улице родственников женщины той, задавленной, на другую сторону перебегает. Плюют, сволочи, прямо в лицо! Три раза уже плюнули! Не соображают в юриспруденции ни бельма, яростью пышут и негодованием несправедливым. А как объяснить? Если каждому объяснять…

А Качалкина, та сама себя напугала. Есть такой фильм, где главный герой, объясняя главврачу психбольницы состояние больного, говорит святые слова:

– Это очень тяжелый форма заболеваний. Белая горячка. Просто надо спасать человек, честное слово.

Лидии Никаноровне как раз год назад стукнуло шестьдесят с небольшим, и в силу возрастных проблем, отягощенных патологиями и, по всей видимости, дурной наследственностью, ей показалось, что одна из судей, в два раза младше ее и всего два года отработавшая судьей, метит на ее место. Ну, еще кой-какие мелочи: баба та красивая, семья у нее на зависть, волосы в фиолетовые тона никогда не красит, чтобы редкими не казались, не прогибается, на праздники не ходит – в семью торопится. Иначе говоря – все доказательства устремлений налицо.

Потому напугалась Качалкина. И понесло Лидию Никаноровну. То председателю квалификационной коллегии позвонит, грязь на молодую судью сольет, то до самого Игоря Матвеевича Лукина дозвонится… До председателя областного суда. Общий язык с обоими Лидия Никаноровна находила легко, потому что одному в этом году шестьдесят семь исполнилось, второму шестьдесят четыре, и все они из одной команды были, из Лукина. Иначе как бы Лидия Никаноровна в председатели суда попала? Это ни одному человеку в городе даже в голову прийти бы не могло – Лидию Никаноровну в председатели определить. С ее-то прической да мастерским владением ненормативной лексикой…

Вот такой маленький этюд кризиса судебной системы в эпоху реформ в одном, отдельно взятом областном суде.

Словом, тяжело было молодой судье. Не утвердили ее на пожизненный срок в должности судьи. А Качалкина еще до сих пор в Советском суде. О душе бы ей подумать, чтобы после ее ухода очередь из желающих поплевать к могиле не выстроилась, ан нет. Сердце рвется, седалище над креслом дымится. Струге недавно сказали, что Лидия Никаноровна опять опасность почуяла. Есть там судья такой, Гарин. Тоже на праздники не ходит, тоже из молодых…

Одним словом, пугают людей разными способами и по различным причинам. Струге Антона Павловича за десять лет судейства в Центральном суде пугали раз шесть или семь. Последний пришелся на начало октября 2003 года. Как раз после двух месяцев рассмотрения одного из уголовных дел по обвинению некоего Коровякова в изнасиловании некоей Шарагиной. Впрочем, для начала искусили взяткой. Неудачно, правда.

Пришли в часы приема, в четверг, двое в штатском и сказали:

– Коровякова бы от уголовного преследования освободить. Ну, сунул пару раз, подумаешь. Сучка не захочет, кобель не вскочит.

Если верить обвинительному заключению следователя прокуратуры, то выходило, что кобель вскочил как раз в тот момент, когда сучка не хотела, поэтому Струге отправил обоих ходоков вместе с банковской упаковкой долларовых купюр туда, откуда они появились.

В третий раз те же двое пришли в следующий четверг, потому что в последующую за прошлым четвергом пятницу, то есть неприемный день, он их не принял. По всей видимости, парламентеры не до конца поняли причину отказа, потому что на этот раз они принесли не одну, а две упаковки. И, будучи уверенными в своей правоте, так расслабились, что даже достали тонкие сигары, предложив выкурить трубку мира и Антону.

Антон Павлович (как они его до этого называли) поступил, на их взгляд, не по-человечески – вызвал приставов. И двое лысых накачанных молодых людей с лейтенантскими погонами сбросили парламентеров с лестницы. Сбивая друг друга, они слетели с высокого крыльца Центрального суда и врезались галстуками в прокисший газон. Видевший эту картину их водитель в «Мерседесе» только присвистнул.

И тогда стали пугать. Позвонят домой среди ночи и говорят:

– Ты помнишь, как двое солидных людей были незаконно оскорблены?

– Помню, – посматривая на часы, отвечал Струге. – Ты один из них, я по голосу узнал.

– Так вот, мы готовы забыть это оскорбление, если Коровяков будет оправдан. Ну, как?

– Я не готов к ответу, – раздирая зевотой рот, оправдывался Антон Павлович. – Мы еще не дошли до прений.

– Послушай, подонок (так они называли Струге теперь), когда вы дойдете до своих прений, будет поздно. Твоя голова улетит, как мяч из рук Бартеза.

Утром Струге попросил оперов из Центрального РУВД разыскать страшилку, дав подсказку, что он может находиться в кругах, приближенных к околофутбольным, на стадионе «Океан».

Через неделю Струге просыпался от звонка уже нового просителя.

– Струге, это вы?

– Я.

– Что насчет Коровякова? Не терпится решение узнать.

– Приговор, ориентировочно, в ноябре будет, – глотая на всякий случай димедрол, советовал Антон Павлович, – приходите. Напомните, кто вы и откуда, я велю запустить в зал.

– Один уже напомнил. Вчера только из травмотологии вышел. Горит желанием зарезать. Струге, вы и мы – умные люди. Неужели мы не сможем договориться?

– Давайте попробуем. А с кем?

После последнего слова Коровякова позвонили в последний раз и спросили, знает ли Струге, что произойдет с уважаемым и авторитетным человеком Коровяковым, если он попадет на зону с такой статьей. В рамки рассматриваемого уголовного дела это не укладывалось, о чем Струге без обиняков и сообщил. Тогда у него поинтересовались, стоит ли невинность Шарагиной жизни Антона Павловича, и тот ответил, что для решения подобных вопросов нечего с наглой харей лезть через толпу. Следует зайти за угол Центрального суда и занять очередь.

Больше Струге не беспокоили.

Но на хорошего человека жути никогда не жалко, и в начале ноября Антона Павловича ждала новая напасть.

Глава 1

Суд – это то место, где тайное становится общедоступным. Даже если это закрытое заседание, уже вечером журналисты всех местных каналов сообщат, что говорил на закрытом от прессы заседании подсудимый, на чем настаивал потерпевший и каким образом получилось так, что упрямство обвинения оказалось для суда более обоснованным, нежели ловкость защиты. Закон Ломоносова о том, что если где-то что-то исчезнет, то впоследствии обязательно где-то появится, в суде действует безаппеляционно.

Не успела секретарь судебного заседания судьи Струге, Алиса, зайти к нему в кабинет и сказать: «Вам письмо из канцелярии передали», – как на столе Антона Павловича запиликал телефон.

– Антон Павлович, если такое дело, то нужно писать заявление в ГУВД и получать на руки пистолет, – раздался в трубке знакомый голос.

– Какой пистолет? – опешил Струге.

– По закону мы имеем на это право, – уверенно настаивал на своем судья Левенец.

– На что? – окончательно растерялся судья, бросая взгляд на дверь – вошла Алиса.

– Антон Павлович, вам письмо из канцелярии передали, – сказала она, протягивая ему лист бумаги, пришпиленный к конверту скрепкой.

– В общем, – прозвучало в трубке, прежде чем в ней зачастили короткие гудки, – я советую.

Приняв конверт, Струге вновь потянулся к телефону.

– Антон Павлович, раз подонок не угомонился, нужно брать охрану, – ничуть не сомневаясь в своей правоте, заявил судья Каретников – сосед по кабинету с противоположной от Левенца стороны.

– Я подумаю, – не желая более выглядеть идиотом, сообщил Антон Павлович и повесил трубку. – Что происходит, Алиса?

Та кивнула на конверт, но очередной попытке разобрать каракули на развернутом тетрадном листке в клетку помешал все тот же телефон.

– Знаете что, Антон Павлович… – словно раздумывая, каким еще образом огорошить Струге, протянул председатель Центрального суда Николаев. – Зайдите лучше ко мне. Шутки в сторону.

Прежде чем подняться и последовать последнему, самому понятному из всех прозвучавших советов, Струге еще раз посмотрел на секретаря и разгладил на столе помятый лист.

– Алиса, у вас такое выражение на лице, словно вы уже трижды прочитали этот документ, но ничего не поняли.

– Почему же, – скромно потупила взор девушка. – Тут все предельно ясно.

Струге отбросил в сторону ручку, которую до сих пор не выпускал из руки, и воткнул взор в текст. Кажется, письмо, адресованное ему, он прочитал в суде последним.

«Здравствуйте, Антон Павлович» – так оно начиналось.

«Пишу вам оттуда, откуда вы знаете. Из колонии строгого режима в городе Табулге. Не можете не знать, потому что сами меня сюда и определяли. В 1995 году. Фамилию повторять не буду, она на конверте указана, скажу только, что скоро мне выходить».

Струге дотянулся до кружки с чаем и сделал большой глоток – чай остыл.

«Выходить мне очень скоро, ровно через три дня и два часа, поэтому очень скоро наступит день, когда я выйду».

Антон Павлович заставил себя сосредоточиться и, не дойдя до конца, прочитал написанное еще дважды. Возможно, это не симптомы абстинентного синдрома у автора, и читать следовало между строк. Но, сколько Струге ни вчитывался, всякий раз выходило, что житель колонии под Табулгой имеет в виду именно то, что пишет. Он скоро освободится. Не обнаружив подтекста, Антон Павлович продолжил изучать документ.

«Вы помните, Антон Павлович, за что меня посадили? Быть не может, чтобы не помнили, поэтому я не стану унижаться и говорить о том, что я тут ни при чем. Скажу лишь, что эту Качалкину топором я не убивал. Зарубил кто-то другой, а посадили вы меня, хотя я тут совершенно ни при чем».

– Что ты встала надо мною, Алиса? – поднял Антон взгляд. – Ты Горбунцову повестку отправила?

– Нет еще. – У девушки был взгляд, словно она боялась пропустить момент инсульта у своего судьи.

– Так иди, отправь. И не мешай, я и без тебя ничего понять не могу…

«Помните, я вам говорил, что был выпимши и ничего не помню? А вы мне ответили, что это не алиби, и впаяли восемь лет. А я помню. Я, конечно, не писатель и романов писать не научен, но отношение к вам выражу лучше Пушкина. Адвокат оказался бараном, прокурор свиньей, свидетели крысами, и после оглашения приговора я убедился, что от этого скотного двора вы ушли не очень далеко».

Потревожил телефон, и Антон был вынужден отвлечься.

– Антон Павлович, вы идете? – очевидно, предполагая, что Струге прихватил телефон с собой, спросил Николаев.

– Сейчас, сейчас, – успокоил его Антон. – Дочитать нужно. Вы же по поводу письма меня вызываете?

– Конечно! – взорвался Виктор Аркадьевич. – А вы что, еще не прочли?

– Ну так пока очередь дойдет…

«За эти восемь лет без трех дней и двух часов я заработал туберкулез, посадил печень и отморозил почки. А на этапе меня каждый день бил конвой, и я вас спрашиваю – стоилили (зачеркнуто) стои лили (зачеркнуто) стоили ли мои мучения одной ошибки судьи? И вот теперь я, Антон Павлович, думаю, что у вас отбить первым. Почки или печень. Но я не такой садист, как вы, восемь лет мучить не стану. Поэтому обойдусь тем, что зарублю вас топором. Я как раз за это отсидел, так что все будет по закону. С уважением, осужденный Кургузов».

– Понятно, – выдавил Струге и поднялся из-за стола. – Алиса, будут искать – я у Николаева.

В коридоре Струге встретила мировой судья Маминова и, задержав его за рукав, шепотом сообщила, что в том случае, если Антон Павлович не станет возражать, она может позвонить своему брату в Табулгу (заместителю начальника оперативного отдела колонии), чтобы Кургузову перебили еще и ноги. Антон отказался и вошел в приемную.

– Что вы обо всем этом думаете? – ни секунды не медля, поинтересовался председатель.

– Я думаю следующее, – вздохнул Струге. – Две недели назад в нашей поликлинике не знали, что у меня сменился домашний адрес и, поскольку я не появлялся, отправили результаты моих анализов в суд. И сейчас подсчитываю, кто из судей в этот момент находился в отпуске и может не знать, что у меня панкреатит.

Виктор Аркадьевич поморщился.

– Да кому какое дело до вашей поджелудочной железы? Вот безопасность головы вашей – это наша общая забота. Кто такой Кургузов?

Антон присел на предложенный стул и устало улыбнулся.

– На нашей территории есть микрорайон, именуемый Шестым, но всем он известен как Нахаловка, – убедившись в том, что для Николаева это не новость, он продолжил: – Проживает там, как вам известно, группа лиц, не приспособленная к нормальной человеческой жизни в условиях демократических преобразований. Это потомки тех, кто для строительства Тернова был пригнан из европейской части страны в кандалах.

Закончив экскурс в историю и демографию, Антон развел руки в стороны:

– Предки Кургузова были пригнаны первыми.

Раздосадованный Николаев снял с носа очки и стал тыкать ими Струге в руку, как электрошоком.



– Вы, Струге, дошутитесь, дошутитесь! Мне любопытно, что вы будете делать, когда через три дня и два часа… Уже конечно, меньше! – так вот, что делать будете?

Антон отвел пораженную руку в сторону и опустил под стол.

– Виктор Аркадьевич, Кургузов – сорокалетний отморозок, ростом чуть более полутора метров в прыжке и весом около пятидесяти килограммов. Плюс ко всему он еще и картавит. «Подсудимый Куггузов» – как он себя называет. Если исходить из содержания написанного им письма, то сейчас ему еще хуже. Как вы думаете, что я буду делать, если увижу его на улице с топором в руке? Я благодарю вас за заботу, но не вижу смысла придавать этому письму значение вселенского масштаба.

– А я вижу. – Было видно, что Николаев возражает не по причине врожденного упрямства. – И считаю, что нужно предпринять соответствующие заявлению меры. Данное письмо не что иное, как угроза жизни судье, и вы меня простите великодушно, Антон Павлович…

Струге, склонив голову набок, стал готовиться к неожиданному.

– … но я приставляю к вам охрану из числа сотрудников милиции.

– Зачем?

– Затем, – тихо возразил председатель, и это уже было похоже на некие врожденные качества.

– Глупость какая, – почесал висок Антон. – И как вы видите эту охрану?

– А вот так и вижу. Двое сержантов из патрульно-постовой службы, начиная с послезавтрашнего дня, начинают нести службу по охране вашей квартиры, вашего кабинета в суде и по пути вашего следования из дома на работу и с работы домой. На этом закончим, и я сразу перехожу ко второму вопросу. Кого и при каких обстоятельствах этот Кургузов зарубил?

На столе появилась ксерокопия письма, и Антон Павлович догадался, что ксерокс в это утро работал, не останавливаясь ни на минуту. Прокашлявшись, он осторожно заметил:

– Знаете, охрана мне нужна, как…

– Вопрос закрыт, – напомнил Николаев. И напомнил еще раз: – Кургузов.

– Это же смешно, Виктор Аркадьевич! – взорвался Антон. – Мне еще не пристало под конвоем ходить!..

– Кургузов.

– Что – Кургузов? Обморок, ростом со стиральную машину, однажды перепившись, поругался со своей сожительницей, обвинив в измене, зарубил ее на всякий случай и отправился спать. На следующее утро проснулся, сходил в магазин, купил водки и направился к собутыльникам. Это он алиби себе готовил. Весь день пьянствовал, а под вечер забыл, зачем пришел, и сознался одному из собутыльников, что совсем недавно, и как раз вовремя, ему подвернулся под руку топор. Собутыльник оказался агентом на подсосе у одного из оперативников нашего РОВД, и тем же вечером он отзвонился «хозяину». Хозяин прибыл через пять минут с двумя операми, и уже через полчаса на его столе образовалась явка с повинной от Кургузова.

– А почему тогда Кургузов так настаивает на том, что вы, Антон Павлович, недалеко ушли от этого… Как он там писал? – Николаев вернул очки-«электрошок» на место и стал искать на ксерокопии ответ на свой последний вопрос.

– От скотного двора, – остановил поиск Струге. – Это адвокат Барышников его научил говорить, что его-де били сыщики, мучили и вынудили подписать бумаги, не читая. Я это дело очень хорошо помню, потому что дела, при оглашении приговора по которым подсудимый мочится в штаны, не забываются. Послушайте, Виктор Аркадьевич, быть может, мне просто получить оружие?

Струге терялся в вынужденном выборе наименьшего из двух зол и выглядел растерянным.

Председатель покачал головой, сослался на опыт, в наличии которого Струге сразу засомневался, и сказал, что пистолет в этом деле не помощник. А лишние четыре пары глаз – совсем не лишние. То есть то, что нужно. Заодно председатель поинтересовался, как цензура колонии умудряется пропускать подобные послания на волю.

– А что в этом удивительного? – хмыкнул Антон. – Кургузов без замечаний оттрубил лет семь, а потом его перевели на «бесконвойный» режим. Сейчас маленький негодяй ухаживает за свиньями в подсобном хозяйстве, имеет возможность покидать ворота тюрьмы, соответственно, имеет и возможность бросать свои опусы не в «зоновские», а в обычные почтовые ящики на улицах Табулги.

На этом разговор закончился, Струге ушел к себе, а Николаев, тут же вооружившись телефонной трубкой, стал набирать номер начальника учреждения под Табулгой.

О чем он говорил – не известно, только следующий день никаких новых писем, в отличие от дня третьего, последнего, не принес. Зато утром, через день после последнего разговора с Николаевым, секретарь судебного заседания Алиса вновь внесла, держа перед собой двумя пальцами, словно носовой платок тифозного больного, новое послание.

Раздосадованно отодвинув от себя дело, судья вздохнул и бросил конверт перед собой.

«Здравствуйте, Антон Павлович», – разнообразием приветствий автор не страдал.

«Несмотря на вашу жалобу хозяину зоны, после которой кум вывихнул мне два пальца на правой руке и заставил здоровой рукой выкрасить все стены в штрафном изоляторе, я чистосердечно признаюсь вам в том, что от данного обещания не отступлюсь».

Струге с удовлетворением отметил про себя, что в отличие от первого послания второе несет более доступное содержание. Упоминание о штрафном изоляторе и производственной травме свидетельствовало о том, что за последние перед выпуском на волю сутки автор находился в трезвом уме и относительно ясной памяти.

Тем не менее Антон Павлович твердо был уверен в том, что не знает ни телефона начальника колонии («хозяина»), ни его имени. Так же, как и фамилии оперуполномоченного оперативного отдела («кума»), пытавшегося отучить Кургузова от привычки писать методом, коим солдаты чилийской хунты отучали Виктора Хару играть на гитаре.

«Николаева работа», – безошибочно определил Антон Павлович.

«Мне остался всего один день. Завтра в десять утра мне вручат справку об освобождении и деньги. Я потрачу их все до последней копейки на билет до Тернова и самый большой топор, какой только найду по дороге. Примите совет для своей следующей жизни. Никогда не подряжайтесь на работу, результатами которой будут удовлетворены не все».

В конце письма еще более корявым почерком, что говорило об усталости автора писать такие длинные тексты, опять значились слова, выражающие уважение, и инициалы без пяти минут свободного гражданина Кургузова.

Струге уже порядком подзабыл о письме и угрозе жизни, но ближе к обеду в его кабинет вошли, предварительно попросив разрешения, двое в форме и напомнили.

– Здравствуйте, Антон Павлович, – поздоровался за обоих веснушчатый сержант. Как у всех рыжих, его глаза отсвечивали такой степенью наглости, каких не видывал мир. – Мы – ваша охрана.

Алиса была готова поклясться, что такое глупое выражение на лице ее судьи было впервые за все время их совместной работы.

– Кто вы моя?

– Ну, послали… – не будучи натренированным в общении с судьями, уточнил рыжий сержант.

Струге вспомнил об обещании Николаева, и Алиса констатировала, что судья принял привычный облик. Постукивая карандашиком по развернутому перед ней делу, она удовлетворенно переводила взгляд с гостей кабинета на его хозяина.

– Бодигарды, значит, – качнул головой Струге.

– Не, мы из патрульно-постовой, – стараясь быть предельно тактичным, возразил рыжий. Выслушивая наставления командира роты ППС, он и его напарник уяснили главное: во-первых, судьи – люди со странностями, но их присутствие в городе крайне значимо. Во-вторых, судья Струге – самый странный из всех известных крайне значимых людей города. – Сержант Звонарев и младший сержант Крыльницкий. И мы теперь всегда там, где вы.

– М-да… – все, что смог выдавить Антон Павлович.

Предложив телохранителям стулья, он снял трубку с телефона.

– Виктор Аркадьевич, это шутка?

– В сторону! В сторону шутки, Струге! – готовый к этому звонку, вскричал председатель. И тут же использовал запрещенный прием: – Будете упрямиться, позвоню Лукину.

Это был удар ниже пояса. Откровенная вражда Струге и председателя областного суда Игоря Матвеевича Лукина была известна всем. За нежелание вливаться в команду подчиненных Игорь Матвеевич не любил Антона Павловича уже почти десять лет, и эта нелюбовь иногда принимала занятные формы. Лукин давил, Струге не прогибался, и этот возвратно-поступательный механизм не останавливался ни на минуту. Едва появлялось обстоятельство, которое по всем объективным причинам Струге могло не нравиться, Лукин это обстоятельство усугублял. Теперь же, если Николаев позвонит Игорю Матвеевичу и сообщит, что судье угрожают, Лукин отмахнется:

– Судья Струге – мужик здоровый. Ему угрожает лишь обострение панкреатита.

Но едва Николаев упомянет о том, что Антон Павлович от охраны отказывается и делает это весьма энергично, Лукин использует все свои связи, чтобы приставить к судье не двух сержантов, а взвод патрульно-постовой службы.

Струге это знал, поэтому молчал, выслушивая убежденные восклицания Николаева, и, едва тот закончил, повесил трубку.

Двое, готовых ко всему, сидели напротив него, как молодцы из русской народной сказки. Повернешь волшебное кольцо – и… «Что прикажешь, хозяин?!!» Но, в отличие от сказочных, в глазах этих, милицейских, желание исполнять любой каприз не светилось. Струге смотрел на них и думал о том, что мозг этих крепких ребят из низовой службы органов внутренних дел запрограммирован командиром весьма ограниченно. Капитан, воткнув козырек фуражки в переносицу рыжему, говорил следующее:

– Он на работу – вы с ним! Он в процессе – вы в зале. Он домой – вы рядом. Он в сортир – один держит руку на рычаге сливного бачка, второй разматывает бумагу! Узнаю, что, начиная с половины третьего сегодняшнего дня Струге появился где-то один, – уволю!!

И, убедившись, что на часах двадцать семь минут третьего, отправил две тени судьи Струге к нему на работу.

– М-да… – еще раз произнес Антон.

Молодые люди, и без того с волнением приступившие к неизвестной им работе, заметно засуетились. Что означает это «м-да», они не понимали, поэтому взгляд рыжего стал еще более наглым, а второй, чернявый и коротко стриженный, поерзал на стуле.

– Как зовут-то? – обреченно спросил Антон.

– Сержант Звонарев и младший сержант Крыльницкий.

Алиса прыснула.

– По имени, по имени-то как зовут? – настоял судья.

Оба покраснели, и сержант разговорился:

– Глеб… Егор… Я – Глеб.

В ближайшие четверть часа выяснилось, что рыжий служит четыре года, а его младший коллега – два. Крыльницкий живет в Центральном районе, а Звонарев в Кировском. И что Глеб имеет мотоцикл «Урал», а Егор – мастер спорта по боксу.

– Где занимаешься? – тут же поинтересовался, задетый за живое, Струге.

– В «Динамо». У Кисина. Только я уже не занимаюсь, некогда. А вы тоже боксировали?

Струге вздохнул и стал размышлять над тем, куда деть тех, кто по всем понятиям теперь не должен отходить от него ни на шаг.

– Значит, так… Мотоциклист сейчас отправляется в банк. Там работает моя жена. И с этого момента ты становишься ее тенью. Егор Крыльницкий остается со мной и охраняет меня. Жене я сейчас позвоню.

– Не положено… – донеслось до ушей Струге в тот момент, когда он уже поднес трубку к уху.

На другое, собственно, Антон и не рассчитывал. Ребят озадачили, и вряд ли они собираются нарушать инструкции с первой минуты нового задания. Разведка боем результатов не принесла.

– Нам обоим приказано быть рядом с вами, – упрямо повторил сержант. – В отношении жены инструкций не было.

Антон посмотрел на Алису, которая живо интересовалась всем происходящим, и с досадой почесал висок.

– Мужики, если возникнет экстремальная ситуация, мне гораздо легче будет спасти жизнь одному, чем двоим.

На это милиционеры не рассчитывали. Вызовом такие слова, конечно, назвать было нельзя, но чувство глубокого оскорбления, выслушав их, они все-таки испытали. На лицах молодых людей, сменяя друг друга, заиграли саркастические улыбки и ужимки растерянности. Судья на вид был мужиком ладным, но такой дерзости от него, наряженного в мантию, смахивающую на платье, они не ожидали. Рыжий перевел взгляд на Алису, шарм которой обнаружил лишь в тот момент, когда она усмехнулась, но встретил не поддержку, а такой же наглый взгляд. Она кивнула ему, подтверждая слова судьи, и старший из будущих телохранителей растерялся окончательно.

– А с женой если что случится? – продолжал натиск Струге. – Что толку от того, что вы будете пасти меня, как корову, а в это время кто-то ударит по моему самому больному месту?

– Да кто ударить-то должен? – не выдержал, продемонстрировав понимание ситуации, сержант.

– Во-о-от, – успокоился Струге. – В этом все дело. Освобождается уголовник, Кургузов его фамилия…

И через четверть часа Антон своего добился. Разбил «группу преследования» на части, чем полностью уничтожил ее предназначение. Звонарев, к его великому неудовольствию (секретаря с ним судья не отправил), вышел из кабинета и направился в банк, а Крыльницкий, потеряв орган управления своими последующими действиями, уселся в дверях.

С удовлетворением отметив про себя, что теперь никто ему мешать не будет, Антон Павлович позвонил жене, выслушал ее смех и попросил Алису приглашать участников процесса.

Струге был уверен в том, что проблем не возникнет никогда, и предложение Николаева принял лишь из соображений демонстрации деланого смирения. Но уже через три часа, в начале шестого вечера, когда на Тернов опустилась темнота, он понял, что ошибся. И подтверждением тому был звонок Звонарева на его сотовый телефон.

Этот звонок застал его и следующего рядом с ним Крыльницкого на половине пути домой, в момент оживленного обсуждения последнего голливудского блокбастера о путешествии Христофора Колумба.

– Красивый фильм, – настаивал Крыльниций.

– Что проку в красоте, если его создавали дилетанты? – возражал Струге.

– Почему дилетанты-то? – возмущался младший сержант.

– Да потому что во времена Колумба на кораблях не было штурвалов! И по морю Колумб шел не на «Пинте», а на… – Струге прервался и сунул руку в карман дубленки. – Погоди спорить, звонят…

Глава 2

«Саша», – отметил Антон, разглядев на табло знакомый номер.

И оказался до крайности растерян, когда услышал голос рыжего:

– Антон Павлович, это Звонарев.

– А я, грешным делом, подумал, что это у жены насморк, – сказал Струге. – Что произошло и почему ты мне звонишь с ее телефона?

Звонарев смутился, потому что только сейчас стал догадываться, что подобные рокировки могут ввести судью в замешательство, но, к его чести, с растерянностью справился ловко, как и все рыжие, и стал говорить следующее:

– Понимаете, Антон Павлович, едва мы с вашей женой покинули банк, чтобы следовать к месту вашего жительства, я осмотрел площадку рядом с банком, и меня смутило одно обстоятельство. Как только за нами захлопнулась дверь, у стоящей слева «восьмерки» зажглись фары. Мы прошли к остановке, «восьмерка» поехала за нами. Мы сели в маршрутное такси, «восьмерка» – при свете фонарей стало ясно, что она фиолетовая, – последовала на расстоянии десяти метров от нашей «Газели». Она ехала за нами постоянно, остановилась позади остановки, на которой мы вышли, и я, когда заходил вслед за Александрой Андреевной в подъезд, успел краем глаза заметить, как капот машины выглянул из-за угла. Проверяясь, я приоткрыл дверь и выглянул. Докладываю, Антон Павлович, что фиолетовая «восьмерка» стоит у подъезда до сих пор…

– Звонарев, у тебя когда-нибудь был сотовый телефон? – мягко перебил Антон.

– Нет, – испугался рыжий. – А что?

– Нет, ничего… Продолжай.

– А больше нечего докладывать, – расстраиваясь, что его рапорт не привел судью в шок, буркнул сержант.

– Как это нечего? Расскажи, почему ты звонишь мне по мобильнику, а не с моего домашнего телефона.

Думая, что судья либо ничего не понял, либо уже привык к такой непрофессиональной слежке, Звонарев ошибался. Его рассказ произвел на Струге впечатление гораздо большее, нежели ему представлялось. Отойдя от остановки на десяток шагов, Антон говорил, а свободной рукой ловил среди проезжающих машин такси.

– Понимаете, – объяснял между тем рыжий, – Александра Андреевна велела мне заходить в вашу квартиру, но я отказался. Решил присмотреть за дверью.

– Держись, Глеб Егорыч, – улыбнулся, закрывая от усталости глаза, Антон, – держись.

– Я не Егорыч, – сообщил сержант. – Я Алексеич.

Пытаясь отогреться в прокуренной «Волге» с болтливым таксистом, Антон усмехнулся, привязав к себе внимание водителя. Получилось в тему, так как тот только что закончил рассказывать прошлогодний анекдот. За спиной раздался короткий хохоток, свидетельствующий о том, что в машине они с водителем не одни.

Но Звонарев… Как же, за дверью тот решил присмотреть… Скорее всего не решился войти, а Саша, понимая, что заставить не сможет, сунула ему телефон и объяснила, как с обращаться с трубкой. За наглым взглядом и беспечной рожей сержанта скрывался, как выяснялось, славный малый, пораженный скромностью в самое сердце.



Вот проявления чего не хотелось бы видеть в этих телохранителях, так это подобных качеств.

На заднем сиденье молча грелся младший сержант Крыльницкий, и… Струге вдруг стал понимать, что ему на самом деле спокойнее. Окажись эти двое в стане его врага, он уложил бы обоих двумя свингами, не сходя с места. Но сейчас, когда эти же двое с полной отдачей и вполне серьезно исполняли роль телохранителей его семьи, Антон не чувствовал в своих действиях суеты.

Во дворе, отсвечивая мутными бликами окон от заиндевевшего кузова, действительно стояла «восьмерка». Ее до беспредела тонированные стекла надежно скрывали и количество людей, затаившихся в ней, и их намерения.

– Иди-ка, проверь документы у ее водителя. – Антон кивнул на машину и застопорил поступательное движение.

Крыльницкий телефонного разговора не слышал и не мог слышать, но, даже несмотря на это, принял соответствующий просьбе вид и обеими руками нырнул в карманы форменного тулупа. Наблюдая, как его провожатый на ходу правой рукой выдернул из кармана удостоверение, а левую оставил внутри, Струге быстро догадался, что парень левша.

По мере того как Антон приближался к машине, обрывки разговора милиционера с незваными гостями доносились до него все отчетливее.

– Бу-бу-бу….. такие?

– Бу-бу-бу… Служба… бу-бу-бу… судебных… бу-бу-бу… Центрального района…

– А что… бла-бла-бла… делаете?

– Бла-бла-бла… судью Струге.

Крыльницкий повернулся к Антону.

– Это какие-то судебные приставы. Говорят, посланы охранять вас.

Антон Павлович подошел, оперся на крышу и заглянул внутрь машины.

– Стольников, Миллер, какого хрена вы тут делаете?

Ответ был короток, и от него исходили нотки смущения за столь быстрое «расконсервирование» тайной организации.

Обоих приставов на личной машине одного из них послал к банку, предварительно договорившись с их начальником, председатель Центрального суда Николаев. Из объяснений становилось ясно, что Виктор Аркадьевич, снабдив телохранителями судью, быстро понял свою ошибку и, чтобы ее исправить, направил судебных приставов встречать его жену. Увидев выходящую из дверей банка Александру Струге вместе с рыжим сержантом, замеченным ими в кабинете судьи еще днем, они слегка успокоились, но, желая выполнить поставленную задачу до конца, решили проводить мало подходящую по внешнему виду пару до дома и дождаться Самого.

– Значит, так, – раздосадованно заключил Сам, – оба по домам. Спасибо за рвение, но это не служебная задача, а дурь руководства. Раз так, то с меня пиво, а с остальным я разберусь сам.

– Но Виктор Аркадьевич… – попробовал возразить хозяин «восьмерки».

– Я уверен, что ближе к ночи он пришлет пару вертолетов боевой поддержки, так что все нормально. Пошли, Крыльницкий…

«ВАЗ» покинул двор, а Струге со спутником зашли в подъезд, покрытый мраком. Струге уходил на службу рано утром и приходил поздно вечером, поэтому ничего не слышал. Но Саша, приходящая иногда на обед домой, очень хорошо слышала звук, который она определяла как «нудно-режущий». «Такое впечатление, Антон, что кто-то тупым ножом разделывает живого тигра», – с возмущением говорила она. Это лучшее определение из всех существующих для домашней пилорамы. На рынке Струге постоянно встречал соседа со второго этажа. Тот торговал самодельными табуретками, а вырученные деньги пропивал в течение оставшегося дня. А потому догадываться, по чьей вине перегорали все лампочки в подъезде, нужды не было. Но подозрение – не факт, оно требовало доказательств, и потому время шло, лампочки продолжали перегорать, а Саша пользовалась маленьким фонариком. Остальным, у кого фонариков не было, не везло. До верхних этажей в условиях неработающего лифта они добирались, как до вершины Монблана.

У самой двери судью снова ждал экстрим.

В глаза резанул луч света, послышалось требование не шевелиться, Крыльницкий стал щелкать затвором «макарова», и лишь мгновение спустя ситуация стабилизировалась.

– Это я, Звонарев, – радостно сообщил младший сержант. – Расслабься, Глеб, это мы.

– Вы меня с ума сведете!.. – выдохнул Струге, окончательно приняв решение прогнать обоих прочь сразу после того, как накормит. – Меня не Кургузов, а вы все достали.

Можно было понять смущение милиционеров, когда они поняли, что их приглашают за общий стол. Крыльницкий весь день не отходил от Струге, Звонарев – от Саши, и их уверения в том, что они сыты, были лучшим подтверждением того смущения. Однако усесться на кухонный уголок и съесть по тарелке пельменей все-таки пришлось. «Сытые» милиционеры уничтожили полтора килограмма полуфабрикатов, и только после этого Звонарев странным голосом сообщил, что «все будет нормально, судья может спать спокойно и открывать утром дверь, не опасаясь неожиданностей».

– Это ты что сейчас имеешь в виду? – оцепенел Антон Павлович, не донеся кусок хлеба до рта. Догадавшись, собрался взорваться, но, вовремя поняв, что молодые люди тут ни при чем, успокоился. – Ребята, вы сейчас идете домой, отдыхаете, а часам к девяти, если не поступит иных команд, один прибывает в суд, а второй в банк (Струге был уверен в том, что он создаст все условия для того, чтобы «иные» команды поступили). – У меня, кстати, Крыльницкий, такой процесс интересный завтра… А Звонареву Александра Андреевна предоставит компьютер со «стрелялками» и познакомит с какой-нибудь незамужней девуш…

– Антон Павлович, – оборвала мужа Саша. – Опомнитесь.

И он опомнился. Обстановка постоянного контроля довела его до такого состояния, что он совершенно забыл о том, что находится в обществе женщины. Положив хлеб на стол, он отодвинул от себя тарелку.

– Идите за мной.

«Телохранители» одернули форму и поспешили следом.

– Вот это, – он ткнул пальцем в закрытую дверь спальни, – не ваша комната. Вот это, – он указал на зал, – тоже не ваша комната.

Пройдя по коридору, он толкнул еще одну закрытую дверь. Она распахнулась, и взору милиционеров предстал миниатюрный тренажерный зал. В нем находился лежак для жима штанги, сама штанга, станок для проработки бицепсов, набор гантелей, два широких зеркала на стене и компьютер с креслом в углу. Вся стена напротив зеркал была оборудована стеллажами, на которых размещалось не менее двух тысяч книг. Так показалось сержантам, хотя вполне возможно, что книг было в два раза меньше. Просто свою роль в обмане зрения сыграли зеркала.

– Вот это – ваша комната.

Пока сержанты стыдливо осматривались, Струге заволок внутрь раскладушку, подушку и одеяло.

– Играть ночью на компьютере запрещается. Смотреть видеофильмы (он указал напряженным пальцем на стойку с DVD) запрещается. Заниматься ночью бодибилдингом – тоже запрещается. Разрешается лежать, сидеть, читать и покидать помещение по естественным надобностям. Рекомендую…

Вынув из стеллажа две книги, он бросил их на компьютерный стол и вышел.

«Театральный роман», – прочел Звонарев.

– «Приключение Весли Джексона»… – разобрал на истертой корочке Крыльницкий. – Весли Снайпса знаю. Джексона знаю только Майкла.

И он, стараясь не столкнуть на пол штангу, с книгой в руке стал устраиваться на станке…

– Ты слишком строг с ними, – с укором обратилась к мужу Саша и вытерла полотенцем последнюю вымытую тарелку.

В три часа восемнадцать минут в квартире раздался грохот. Струге точно знал время, потому что ядовито-зеленые цифры будильника светили ему с тумбы для видеоаппаратуры прямо в глаза.

Подскочив на кровати, он скинул с себя одеяло, но вставать не торопился. Дождался, пока штанга медленно докатилась до угла «тренажерного зала», уперлась в стену, и только после этого снова опустился на спину.

– Я скоро очумею от этой заботы, – просипел судья сонным голосом и отвернулся к тумбочке.

А утром, едва за окном раздался стук первого трамвая, перед лицом Антона запиликал телефон. Дотянувшись рукой до тумбочки, он нащупал трубку…

Глава 3

– Слушаю…

Так рано мог позвонить либо заместитель областного прокурора Вадим Пащенко – он имел на это право по причине того, что был другом детства Струге, и пользовался этим правом без раздумий, – либо человек, неправильно набравший номер.

– Это Антон Павлович Струге?

Выходило ни то ни другое. Номером человек не ошибся, но между тем был Антону не знаком.

– Верно, – окончательно проснулся судья. – Кто спрашивает?

– А догадайтесь, – нагло предложил абонент.

Подсказка появилась неожиданно. Кто-то в соседней комнате, стараясь не издавать ни единого звука, пытался уложить обнаруженную в углу штангу на кронштейны станка. Кронштейны лязгали, станок скрипел.

– Кургузов, что ли? – безошибочно предположил Антон Павлович.

– Вы посмотрите! – искренне изумился невидимый собеседник. – С первого раза. Значит, получили письма.

– Получил, – подтвердил Струге. – Денег хватило или занять?

В трубке раздалось сопение, расценивать причины которого можно было двояко. Струге склонился к тугодумию оппонента.

– Денег я тебе сам могу занять.

– Представляю, сколько рукавичек ты сшил за восемь лет. Ладно, чего хочешь? Только не говори, что зарубить хочешь, мол, приговор несправедлив, адвокат-де слабоумный попался. Я об этом читал.

Антон говорил, не переставая, и свободной рукой нажимал кнопки на сотовом телефоне.

– Я скоро приеду, Струге.

– Это я тоже читал. Из нового что-нибудь есть? Здоровье, например, как? Энурез тебе лепилы в Табулге подлечили?

– Зря ты так… – послышалось, но Антон уже говорил в сотовый:

– Вадим? Вадим, все вопросы потом. Позвони в управу, пусть быстро «пробьют», с кем я сейчас беседую по городскому…

– …как с человеком, – продолжала течь вялая речь в трубке стационарного телефона, – а ты – энурез. Безразлично к чужой судьбе и грубо, Антон Павлович.

– Послушай, Кургузов, я тебя на восемь лет на «строгий» отправлял, но у меня такое впечатление, что ты этот срок не в Табулге за бензопилой, а в Кембридже за учебником филологии коротал. Я едва подумаю о тебе, перед моими глазами тут же встает сморчок с воробьиной головой и замоченными штанами. А тут нате – «безразлично к чужой судьбе»… Окреп, что ли?

– Два дня осталось, Антон Павлович. Ровно столько до тебя ехать. А там… Одно сказать могу. Как приеду, с этого момента каждую секунду твоей жизни буду воспринимать как личное оскорбление. Понял?

– С ума сойти… – восхитился Струге. – Это на самом деле ты, Кургузов?

– Скоро убедишься.

Через пару минут после «отбоя» раздалась трель мобильного телефона.

– Антон, с тобой разговаривали из Табулги. – Пащенко помедлил и, не дождавшись объяснений, бросил: – Я тебе сейчас на городской перезвоню.

– Не надо, – отрезал Антон Павлович. – Приеду в суд, позвоню сам.

Попытался успокоить любопытство старого друга, не смог и отключил связь.

– Кто там? – просыпаясь, сонно спросила Саша.

– Пащенко, – неопределенно ответил Антон, оделся и направился в ванную.

Через полчаса все четверо снова встретились за столом, и Струге дал себе слово уже сегодня к ужину это число уменьшить вдвое. Наскоро перекусив, чувствуя к еде отвращение, а к окружающим агрессию, Антон Павлович заторопился в суд. Прикрикнул на Крыльницкого, завис, сдавливая гнев, над ботинком с заевшей «молнией», пропустил проскользнувших на площадку милиционеров и признался жене:

– Меня это бесит, дорогая.

– Застежка?

Посмотрев на Сашу, Антон Павлович шумно выдохнул воздух и пожелал ей удачного дня.

Улизнувшие из квартиры сержанты тактично молчали, покуривали и дожидались его на улице. Едва судья спустился вниз, Крыльницкий поспешил за ним, стараясь попадать след в след на дороге, занесенной за ночь порошей. А Звонарев дождался Сашу, и различие между двумя этими удаляющимися в разные стороны парами было лишь в том, что во втором случае дорогу пробивал милиционер.


На удивление, день миновал быстро. Разговор с Николаевым с утра не получился, у председателя был затяжной процесс, и Антон скрепя сердце стал дожидаться обеда. Едва Алиса напомнила, что неплохо было бы выпить чашку кофе, Антон скинул с плеч мантию и направился в кабинет Виктора Аркадьевича…

– Простите… – отшатнувшись в сторону от его плеча, извинился посетитель. И, напирая на «р», повторил: – Простите, ради бога.

Не отвечая, судья дошел до приемной и без стука отворил дверь.

– Он по телефону…

Слово «разговаривает» Струге слушать не стал. Распахнул дверь в кабинет Николаева и без приглашения прошел к столу.

– Я перезвоню вам, – скосив взгляд на нежданного гостя, прервал разговор председатель. Повесил трубку и, сняв с носа очки, поморщился: – И не проси.

Это относилось уже к Антону, поэтому он, применяя тот же прием, бросил:

– Тогда я применю силу.

– Ко мне?

– К штату телохранителей. К ментам, приставам и всем прочим, кто, бредя за мной, не занимается делом.

– С приставами я поторопился, – согласился Николаев. – Но менты будут рядом с тобой до тех пор, пока Кургузов себя не проявит и не будет задержан. Ты пойми, Антон Павлович, этот человек может ударить в любой момент! А «прибирать» его сейчас никто не станет! Если это произойдет, то его через два часа выпустят, и негодяй будет совершать более изощренные поступки.

Антон вдруг присел на стул у стола и стал пальцем разминать ямку на подбородке.

– Думаешь, что ответить? – Чувствуя полное превосходство в ситуации, довольно спросил Николаев. – Не мучь свои фантазии. Они бесперспективны. Оба милиционера будут рядом с тобой до тех пор, пока не появится Кургузов.

В кабинете Николаева висела картина, и она всякий раз приковывала к себе внимание Антона. Он уже несколько раз пытался начать разговор о продаже ее ему или, на худой конец, об обмене, но всякий раз разговор срывался. В узкой раме, совершенно непригодной для такого масштаба картины, располагалось полотно с видом на скалистые горы. Солнце над фьордом еще не взошло, но блики на вершинах скал свидетельствовали о том, что до рассвета – не более секунды. Одно мгновение, и яркие, бесконечные для человеческого взора лучи рассекут серое небо, и свинцовая вода мгновенно окрасится в золотистые тона…

Вот эту секунду до мгновения момента истины и ценил Струге в картине на стене председательского кабинета. Некоторое время он думал, что это Николаев балуется с холстом и кистью, и год назад, проводя разведку боем, даже спросил:

– Не слишком ли много тут сурика, Виктор Аркадьевич? Сурик – и водная стихия? Слабовато для чувственного пейзажа…

– Какого Шурика? – спросил тогда Николаев, давая Струге ответы на все вопросы.

Сегодняшний просмотр пейзажа был, наверное, пятидесятым за истекающий год.

– Продайте картину.

– Что?? – едва слышно выдохнул Виктор Аркадьевич.

– Картину продайте. Не хотите продавать – давайте поменяемся. У меня есть жаровня зоновской работы…

Николаев почесал «Паркером» за ухом.

– Вы слышали, что я вам сейчас говорил, Антон Павлович?

– Все я слышал. Так вот, я отказываюсь от охраны и даю подписку в том, что возлагаю ответственность за все возможные последствия на себя. Искренне благодарю за участие, но от присутствия «идущих вместе» испытываю жуткий дискомфорт и становлюсь социально опасным. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.

– Не прокатит, Струге.

И тут Антон Павлович совершенно отчетливо увидел перед собой морщинистое лицо председателя Терновского областного суда Лукина. Тот беззвучно хохотал и закидывал в приступе восторга голову.

– Если будете гнать охрану прочь, она, конечно, отойдет, но только на два шага, – подтвердил догадку Виктор Аркадьевич. – И не выдвигайте мне ультиматумы, Антон Павлович. Судом пока руковожу я.

Антон относился к той породе людей, которая, упершись в стену и поняв, что лоб дороже, начинала искать дверь. Он пожал плечами и снова кивнул на восход над фьордом.

– Продадите?

– А жаровня качественно исполнена?


Вернувшись в кабинет, Антон опустил картину перед удивленной Алисой и попросил ее сходить за молотком и парой гвоздей.

– А оно нам нужно? – недовольно спросила секретарь.

– «Оно» никому не нужно. А вот картина, особенно мастерски написанная, вещь стоящая. Что ты можешь сказать, Алиса, глядя на этот пейзаж?

С кривой усмешкой на красивом лице окинув взглядом холст, секретарь покрутила головой и пожала плечами – жестикуляция и мимика, достойная поэта, развинтившего магнитофон.

– Горное озеро. Ну, или река… Солнце только что скрылось за скалами. В общем, мне нравится. Я пошла за молотком.

Антон Павлович опустился на стул.

Что она сказала, перед тем как выйти? «Солнце только что скрылось за скалами»?.. То есть что – вечер, получается?..

Струге двумя движениями распустил под горлом узел галстука.

А почему, собственно, не должно быть иначе? Почему он решил, что через секунду наступит утро?

Ведь если присмотреться, да еще прислушаться к чужому мнению, то это действительно скорее закат, нежели рассвет.

Алиса не бог весть какой авторитет для Струге. Но она сказала – и убедила. Диаметрально противоположное мнение, основанное на такой же пустоте, как и его собственное. Он подготовил себя, а после уверил: на картине утро. Но появилась молодая девушка и, ничуть не смущаясь, это утро обозвала вечером. И после этого все стало ясно и понятно. Свинцовые воды никогда не примут золотистый блеск. Они, напротив, скоро потемнеют. И мнение Струге будет состоятельным лишь тогда, когда наступит настоящий, а не придуманный им рассвет.

«Простите, ради бога…»

– Кургузов… – прошептал Струге и, смахнув со стола ключи, снова вышел в коридор.

– Это опять вы? – наморщив щеки, бросил председатель. – Это же бесполезно, Струге…

– Да пусть старик перед почетной отставкой потешится. – Струге вдруг блеснул на председателя глазами, уверяя его в том, что рассудок его по-прежнему ясен. – Я по другому поводу. Секунда до рассвета, Виктор Аркадьевич. У меня ее не было сегодня утром.

В зрачках его глаз, как в мистической заставке к триллеру, вдруг стали разворачиваться такие события, что не склонный к сантиментам Николаев заметно разволновался. Поерзав для порядка на стуле, он постучал костяшками по столешнице и выдавил:

– Антон Павлович, если можно, по-русски, пожалуйста. Знаете, у меня настолько тяжелый процесс был, что… Секунда до рассвета, которой утром у вас не было… Между физиками и лириками я занимаю промежуточное положение, но, вместо того чтобы впитать особенности обеих градаций, не обладаю ни теми, ни другими. Так что не пугайте меня, ради бога.

– Вот именно! – радостно воскликнул Струге, указывая перстом в узел под воротником рубашки Николаева. – Ради бога! Все правильно, черт побери! Мне секунды не хватило на это сегодня утром, и я едва не упустил ее четверть часа назад.

Николаеву это наскучило, и он недвусмысленно указал на дверь футляром для очков.

– Я не расположен к бредовым проискам, Струге. Или – по-русски, или – всего хорошего.

– Сегодня утром мне звонил Кургузов.

– Что же вы молчите, мать вашу? – не по-судейски возмутился Николаев.

– Пока он вел со мной неспешный разговор, мне пришло в голову набрать на сотовом номер. После разговора мне сообщили, что Кургузов действительно звонил из Табулги. Но тогда я упустил ту секунду.

– Какую секунду? – едва не зашипел председатель.

– Я все объясню, – поспешил уверить его в несправедливости притязаний Антон. – Так вот, тогда я, как принято говорить в Табулге, не просек тему. А сейчас, перед тем как зайти к вам, столкнулся в коридоре с мужчиной, и тот попросил прощения за нечаянный наскок. «Простите, ради бога», – произнес он.

– И тут вы тему просекли, – утомленный подтекстом, сказал Николаев.

– Точно. – Лицо Антона Павловича порозовело, что бывало с ним в редкие мгновения охотничьего азарта. Чем дальше он удалялся от бывшей должности старшего следователя по особо важным делам Терновской транспортной прокуратуры, тем реже эти мгновения к нему приходили. Судебный долг не терпит суеты и азарта. Десять лет ношения мантии почти напрочь задавили в Антоне прежние инстинкты, но, что вполне объяснимо, удавить навсегда не могли. – Я вспомнил Кургузова. Восемь лет назад он стоял за решеткой в моем кабинете и плаксивым, глухим голосом, стоя вполоборота к родственникам бывшей сожительницы, нудил свое последнее слово: «Пгостите меня, гади бога».

– И что? – чувствовалось, что еще немного – и с Николаевым случится нервный срыв.

– А то, что Кургузов картавый, как вождь большевизма. А сегодня по телефону со мной разговаривал человек с совершенно четкой, поставленной речью.

– Возможно, с ним поработал логопед, – первое, что пришло в голову председателю Центрального суда.

– В зоне строгого режима под Табулгой, – то ли спросил, то ли подтвердил Струге.

– Да, не тянет, – согласился Николаев.

– Не тянет. Вы можете запросить дело Кургузова, но я и без того могу вам сказать, что у него шесть классов образования. Между тем сегодня утром он разговаривал со мной, как заправский болтун. Впрочем, вы тут же станете уверять меня в том, что за восемь лет он успел закончить в колонии вечернюю школу и там же получить высшее образование…

– Бросьте, – поморщился Николаев. – Впрочем, если это не плод вашего воображения (чувствовалось, что он очень сожалел о том, что определение «больного» приходится пропускать), тут есть над чем подумать. Вам самому-то по этому поводу что в голову приходит?

– Ничего, – признался Антон. – С тех пор как я видел его в первый раз, утекло много воды.

Нудный и неприятный разговор закончился, добиться от Николаева чего-либо было невозможно, и Струге вернулся в кабинет в тяжелом расположении духа. Крыльницкий, напротив, общий язык с Алисой нашел быстро, и сейчас они толковали о чем-то своем, интересном. Младший сержант сидел в вальяжной позе и, по всей видимости, стремился изо всех сил понравиться девушке. Струге усмехнулся и прошел за свой стол. Девушка Алиса из тех, кого впечатлить трудно даже значимым в этом городе людям, и шансы на успех младшего сержанта милиции из ППС в этом случае приравниваются к zero. Секретарю просто скучно! – С судьей о «Глюкозе» не потолковать и новыми сапогами перед его носом не покрутить. А Крыльницкому-то, бедолаге, кажется, что он угадал…

До начала процесса оставалось какое-то время, и, предоставляя молодым людям тешить друг друга, судья снял с телефона трубку.

Пащенко долго не отвечал, и когда длинные гудки стали раздражать, Струге оставил телефон в покое. В любом случае, у заместителя областного прокурора установлен АОН. Поэтому в том, что он перезвонит сразу, едва освободится, судья был уверен.

Разговор у них состоялся лишь ближе к вечеру. Пащенко не перезвонил, а приехал в суд. Терпеливо выстояв в распахнутых дверях, пропуская потерпевших и осужденного, плачущую жену последнего и его голосящую мать, он дождался того момента, когда зал опустеет, и только после этого шагнул внутрь.

– Конвой тоже свободен, – уставившись на Крыльницкого, не понимая, с кем разговаривает, сказал Вадим.

Был он в своем строгом сером костюме, поэтому милиционер, стреляя глазами в сторону Антона Павловича, пытался понять – заломить зампрокурору руки или последовать его совету. В любом случае он помнил приказ, а он гласил: от судьи – ни на шаг.

– Это свои люди, Вадим Андреевич. – От постоянных усмешек вдоль щек судьи пролегли красные морщины, и весь его вид говорил о том, что он не перестает удивляться парадоксам жизни.

Пащенко очень хотелось спросить, с каких пор сержанты ППС стали для них своими, но вместо этого подбросил на ладони ключи от служебной «Волги» и подмигнул Алисе. Та смутилась, подхватила со стола пухлое дело и покинула кабинет.

– Судя по звукам, которые я услышал из раскрывшейся двери, доказать самооборону защите не удалось.

– Имело место изнасилование. – Струге вздохнул и бросил плечи вниз так резко, что Вадим почувствовал усталость друга даже на расстоянии. – И это удалось доказать прокуратуре.

– Что происходит-то, Антон… – покосившись на Крыльницкого, он добавил: – Палыч? Меня Старик по делам отправил, и раз уж получилось так, что я освободился на пару часов раньше…

Дойдя в своем рассказе до того места, где он проснулся от телефонного звонка, Струге прервался и повернулся к милиционеру:

– Егор, иди-ка погуляй в коридоре.

Секунду подумав, что привело Пащенко в состояние, среднее между гневом и изумлением, младший сержант резко выпрямился, дошагал до двери и плотно прикрыл ее за собой.

– На сотню спорю – сейчас стоит в коридоре и следит за руками всех мимо идущих.

– Хороший телохранитель следит не за руками, а за глазами, – сказал Вадим Андреевич. – Почему за руками?

– В них должен быть топор.

Окончание рассказа заняло еще десять минут.

– …таким образом, мне все это порядком надоело, – заявил в конце Струге. – И эти двое стражей, и узколобие Николаева, и его мнимая забота.

– Ну, почему мнимая? – пожевал губами, вставляя в них сигарету, зампрокурора. – Николаев молодец.

– И ты туда же? – с безразличием в голосе пробубнил Струге. – Вадик, нам с тобой по сорок лет. Здоровые, крепкие, и не только на вид, мужики! Ты сам подумай, Вадим Андреевич, – если кому-то понадобится меня угробить, неужели он этого не сделает? А эти двое в форме только заставляют его быть осторожнее и изощреннее в выборе способов.

Оборвав себя на полуслове, Антон чертыхнулся.

– Черт побери, о чем это я говорю? Ты видел Кургузова?! Ты не видел Кургузова. Он сам себя боится. Только не надо говорить мне, что зона закаляет и воспитывает. Если этого покушенца там не отхарили, то только потому, что боялись его смерти. Слава богу, Алиса-девочка не слышит моих слов…

– Что-то на полярные восклицания тебя, брат, потянуло, – всерьез заметил Пащенко. – То беса упомянешь, то всевышнего.

– Тебе не понять. – Струге жестом попросил сигарету. – У тебя нет телохранителей.

Уведя разговор в сторону, хитроумный Пащенко смял тему и через пару минут, когда Антон успокоился, снова к ней вернулся. Только теперь, не желая месить в общую кучу догадки и факты, он развел проблемы.

– Нужно посмотреть дело Кургузова восьмилетней давности.

– У меня такое впечатление, что я слышу эхо параноидальных идей Николаева.

– Не спеши, – осадил судью жестом Пащенко. – Ты когда домой собираешься?

– Сейчас, Алиса вернется… Минут через десять.

– Вот и чудно. – Сунув сигарету в пепельницу, зампрокурора подбросил на руке ключи. – Дома и побеседуем… Охрана!!

– Проверка готовности, – объяснил он влетевшему в кабинет Крыльницкому. – Перед крыльцом «Волга», на номере три четверки. Разогреть сумеешь? Да брось ты – «ни на шаг»… Пока я здесь – вы оба живы.


Между тем осторожность Крыльницкого была лишь слабым проявлением воли по сравнению с тем, как выполнял поставленную задачу Звонарев.

Оставив милиционеров в большой комнате, где они могли наслаждаться свежими новостями с тридцатидюймового экрана телевизора четы Струге, Пащенко, Антон Павлович и весело щебечущая Саша устроились в просторной кухне.

– Вы знаете, я никогда еще не чувствовала вокруг себя такой заботы! – смеялась женщина. – Славный малый Глеб предоставил мне возможность понять, что такое настоящий конвой. И теперь я понимаю слова Антона, когда он говорит о Кургузове как о «расконвоированном» зэке. Боже, какой кайф, наверное, сейчас испытывает этот бывший заключенный! Глеб ходил за мной по всему банку, сидел под дверями управлющего, караулил около туалета и даже сопротивлялся собственному анабиозу в тот момент, когда я работала на компьютере, а он от нечего делать листал финансовый отчет. Не знаю, как Струге, а я поняла одно. С такой охраной невозможен даже суицид. За Глебом, как за стеной. А Егор больше Глеба. Вот потому я, Вадим, за Антона совершенно спокойна.

Пащенко без тени сомнения утвердительно покачал головой.

Струге это не понравилось.

– Иди за мной.

– Куда? – растерялся зампрокурора.

– За мной.

Глава 4

Мощности «кабинета» судьи использовались на все сто процентов. На одном из станков Звонарев лежа жал штангу, у зеркала, раздевшись по пояс, трудился над своими бицепсами Крыльницкий. Оба были крупнее и мощнее Струге на полголовы и килограммов десять веса.

– Мы тут, это… – смущенно проговорил рыжий, и оба опустили железо.

– Молодцы, – похвалил, с уважением рассматривая руки сержанта, зампрокурора.

– Ты, кажется, у Кисина в «Динамо» по мешку стучал? – поинтересовался Антон Павлович.

– Точно. – Крыльницкий по привычке хрустнул выбитыми за годы тренировок костяшками.

Сняв с крючка пару перчаток, левую судья бросил младшему сержанту.

– Левша ведь, верно?

Милиционер растерялся:

– А откуда вы…

– Проехали. А я правша. Так что все нормально. Если занимался у Кисина, значит, тебе не нужно ничего объяснять. Любимый трюк у него – свинг слева после «обманки» справа. Финтовать не будем, просто пробей мне в живот. Давай…

Чернявый парень находился в состоянии жуткого замешательства. Во-первых, непонятно, как этот судья может знать, что у Кисина в чести, во-вторых, бить судью… Вообще-то, подряжая на работу, его просили делать прямо противоположное.

– Бей, не мочись, – потребовал Антон. – Переживу. Только потом варежкой не шамай.

Самое обидное слово, вылетавшее из уст тренера, было «не мочись». У Крыльницкого сработал автомат, и он тут же, почти со свистом, врезал свой кулак в живот боком стоящего к нему судьи.

Удар был силен. Струге чуть покраснел и был вынужден сделать шаг назад. И тут же, не останавливаясь, нанес точно такой же удар милиционеру. Искусство боксера – не валить, а пробивать насквозь, и Крыльницкий даже не отшатнулся назад. Просто переломился и кулем свалился под ноги присутствующим.

– Вот такую охрану приставил ко мне Николаев, – сдирая с руки перчатку, объяснил Струге. – Парни, конечно, хорошие, но что со мной будет, если в момент шухера, вместо того чтобы убегать от предполагаемых убийц, мне придется отрывать их от пола и таскать на себе?

– У нас писто… леты, – объяснил, вставая с паркета, младший из милиционеров.

– Еще не хватало, чтобы вы целый день с оружием в руках около меня ходили. Ты не обижайся, Егор. Я Кисина колбасил, когда мы с ним еще пацанами в ДЮСШ «груши» обрабатывали.

– Хорошо, – вдруг сказал Глеб. – Собирайся.

Последнее, надо думать, относилось к Крыльницкому. Надо думать – потому что в комнате присутствовал лишь один, к кому он мог так обратиться. Но было в его тоне нечто, что заставило всех замолчать и обратить на него внимание.

Он надевал через голову майку, стараясь прятать внезапно покрасневшее лицо.

– Мы уходим.

– Как уходим? – прошептал, словно мог скрыть это от Струге, Крыльницкий.

– Ногами. – Закончив с майкой, сержант принялся натягивать штопаный свитер.

Антон Павлович растерялся, а Пащенко захлопал глазами. Кусая губу, зампрокурора наблюдал, как парень прячет, чтобы его не было видно из-под воротника формы, воротник свитера.

– Как это – «уходим»? – спросил он. – Вы остаетесь, ребята. Просто Антон Павлович устал. И резкие движения излишни, а не то я сейчас позвоню командиру роты.

– Звоните, – зло выдавил сержант. – Пусть меня уволят. Я в прислугу не нанимался. Ладно бы баба, ее капризы понять можно. Но тут же все крутые…

– Ты с кем сейчас разговариваешь? – вкрадчиво поинтересовался судья.

– С собой, – отрезал Звонарев. – Думаете, мы не знали, что вы первоклассный боксер? Или считаете, если вы в суде работаете, то о вас нет мнения за его стенами? Мне, например, очень хотелось посмотреть на человека, которого уважают в ментовке. Посмотрел. Теперь можете звонить, мы уходим.

И, глядя на остолбеневшего Струге, добавил:

– Или, может, вы нас еще и изобьете? Чтобы окончательно доказать своим знакомым, что мы ни на что не годны?

Струге помолчал, потом вдруг махнул рукой в сторону входной двери и ушел.

Задерживать милиционеров Пащенко не стал. Дождавшись, пока они зашнуруют свои высокие, холодные для зимы ботинки, он придержал дверь и захлопнул ее, едва те вышли.

– Да… – выдавил он и направился на кухню.

– Сейчас ужинать будем, – сообщила Саша, повернувшись на шум. На плите, громко шкворча, шипели оладьи, и она не могла слышать ничего, что происходило за ее владениями. – Пусть ребята руки моют.

– Ребята ушли домой.

– Как это? – застыла с ножом в руке женщина.

– Пусть к девчонкам своим сходят, – нашелся Пащенко. – К родителям съездят. Что им у вас, год жить, что ли?

Если бы не возмущение Пащенко, которое Саша ошибочно приняла за искреннее, она бы не поверила.

– Странно, – бросила она. – Глеб говорил мне, что сирота, а у Егора родители в Калуге… Ну, нет, так нет.

Добившись своего, зампрокурора вошел в зал. Там, у телевизора, с пультом в руке, занял оборону Антон Павлович.

– Нехорошо, брат.

Вадим сел рядом.

– Стыдно, брат… Ты с Лукиным войну ведешь, он долбит тебя, а ты на пацанах отрываешься. А пацаны-то как раз правильные. Вот если бы не ушли, я бы с тобой согласился. Значит, туфту тебе подсунули. А сейчас говорю – стыдно.

Впервые в жизни Струге смотрел аргентинский сериал и не отрывал глаз от экрана.

– А ведь ты на самом деле остался без охраны, – говорил Пащенко. – Но назад ее не позовешь. Нет? Нет, не позовешь…

– Мальчики, за стол! – донеслось из кухни.

– Пошли. – Зампрокурора хлопнул судью по колену и встал. – А мальчишкам оладьи к месту бы сейчас пришлись. Ты видел его свитер?


Струге не спал всю ночь. Нет, его не мучил очередной приступ бессонницы, когда он, стараясь не касаться, чтобы не разбудить, Саши, ворочался с боку на бок и думал о дне грядущем. Это было не бдение из-за смертельной усталости, когда от боли в голове невозможно сомкнуть глаз.

Вместе с этим не было и чувства стыда за беспричинно обиженных людей. Отсутствовала симптоматика той болезни, которая именуется переживанием за содеянное.

Он лежал, смотрел в черный потолок и думал о том, что тот мерзавец, третировавший его по телефону в течение нескольких недель, наверное, был прав. Вряд ли его право носить мантию стоит того, чтобы сейчас лежать, мучиться непониманием своих чувств и портить жизнь другим. Знал, знал Лукин, что делал. Мелочь, а приятно…

Мудрый Игорь Матвеевич чует кровь из чужих ран быстрее всех других хищников.

Звонок будильника застал Антона в душе. Горячая вода нестерпимо жгла плечи, и, когда стало уже совсем нестерпимо, он отключил ее и до отказа вывернул кран холодной воды.

Кургузов, Кургузов…

Разобраться, а потом забрать ребят и сходить с ними в ресторан. Или позвать их, Пащенко и махнуть на реку, к сторожу Кузьмичу, на рыбалку.

Интересно, в футбол они играют или нет? Если да, то можно было бы затащить их в городскую команду любителей, в которой они на передовых позициях вот уже лет семь или восемь.

Сделать это никогда не поздно, но сначала – позвонить командиру роты ППС, чтобы он не казнил ребят. Струге не виновен перед ними – он был уверен, но внутри точил червяк, который не дох ни от кипятка, ни от ледяной воды.

Однако звонок пришлось отложить до прибытия в суд. Саша, еще вечером не подававшая никаких признаков болезни, проснувшись, почувствовала себя разбитой.

– Может, «Скорую» вызвать?

– И что они сделают? – отреагировала, смахивая с мокрого лба волосы, Саша. – Дадут анальгин с димедролом и посоветуют обратиться в поликлинику по месту жительства?

Когда рядом с Антоном мучился родной человек – раньше это была мать, а теперь – Саша, он всегда чувствовал себя напрасно рожденным. Все его могущество и власть превращались в пустяк, и судья слышал голос сверху: «Зарвался, брат, зарвался… О душе перестал думать. А за это ответ держать нужно…»

Струге не был атеистом и не относился к числу воинствующих христиан. Он справедливо полагал, что присутствие бога, как и его отсутствие, на данный момент не установлено и никем не доказано. Он был юристом, а потому, основываясь на вышеперечисленном, занимал промежуточное положение. Ни одно из положений, покудо оно не доказано, не может иметь юридической силы.

Однако едва у Саши повышалась температура и ей становилось трудно дышать, он тут же спрашивал себя – «За что?». За что его казнят через дорогого человека? Так для Струге явился всевышний. Ничего хорошего в таком соседстве не было. Бог всякий раз являлся для того, чтобы наказать, и ни разу не прибыл, чтобы помочь.

– Я не отпущу тебя в банк, – заявил Антон, вспоминая о тех, кого по-хамски выставил за дверь. Один из них сейчас здорово бы пригодился. Саша оставалась одна, она была больна и могла открыть дверь на первый же звонок. В дверях мог оказаться как терапевт, так и Кургузов. – Будь дома, позвони в поликлинику.

В суд Антон приехал, когда совещание у Николаева уже подходило к концу. Потом начался процесс, он председательствовал в нем и, несмотря на попытки заставить себя войти в тему заседания, выглядел отсутствующим. Сосед ограбил соседа, а потом, решив, что этого мало, избил его. Чуть позже, поняв, что ответить за это все равно придется и потерпевшего вряд ли остановят угрозы с настоятельными просьбами не обращаться в милицию, вернулся в его дом вторично. Тогда же и убил. Тривиальная история без мудреной подоплеки. Один бубнит, что очень сожалеет о случившемся, и уверяет, что, вернись время назад, он ни за что не поднял бы на соседа нож. Жена убиенного плачет и просит судью применить к преступнику санкции, явно выходящие за рамки закона.

От адвоката поступило ходатайство отправить его подзащитного на психиатрическую экспертизу, и Струге понял, что защита себя исчерпала. Начинает она, как обычно, с положительных характеристик с работы. За неимением работы пойдет и характеристика с места жительства. Фигурирующая в деле характеристика из ЖЭУ, в которой говорится о героическом усердии подсудимого при строении детской ледяной горки, говорит о том, что подсудимый не работает. А с места жительства ему могут дать такую характеристику, что с ней впору не в суд идти, а отправляться этапом на остров Огненный. Если же и ЖЭУ идет в отказ, остается одно: признавать подзащитного психом. Это единственный способ не загреметь в колонию строгого режима. Правда, потом ни квартиру не купить, ни водительское удостоверение не получить, ни охотничий нож в магазине не приобрести. О трудоустройстве вообще разговор отдельный. Но стоят ли все эти мелочи нескольких лет жизни на свободе? Конечно, стоят.

Струге объявляет перерыв. Раз адвокат хочет знать, находился ли в момент убийства его подзащитный в невменяемом состоянии, отказать ему никто не в силах.

Пока в зале стучат и скрипят стулья, Антон по пути в свой кабинет вынимает из кармана трубку и набирает номер своего домашнего телефона.

Ему отвечают, вторя друг другу, лишь длинные гудки. Саша спит? Быть может, она в душе. Почувствовала себя здоровой и теперь направилась в душ. Глупо. При температуре, сбитой анальгетиками и парацетамолом, лучше лежать, пить чай с малиной и смотреть телевизор.

Нацепив мантию на плечики, судья убирает ее в шкаф. Зал едва успел опустеть, как на столе запиликал телефон. Ну, вот… Услышав звонок, она быстро покончила с негой под душем и сейчас, правильно расшифровав показания цифр на АОН, пытается дать запоздалый ответ. Конечно, это Саша. Сейчас сообщит, что после визита врача ей заметно лучше, и будет подавать все признаки активной жизненной позиции. Ей-де стало просто хорошо и вдруг сразу подумалось – в банке столько бумаг и дел, а она тут, завернутая в одеяло…

– Черта с два, – бормочет Антон и снимает трубку. – Струге, слушаю.

– Антон Павлович?

– Да, – отвечает судья, мгновенно узнавая голос. – Кто спрашивает?

Под рукой Струге, кликая кнопками, играет мобильный телефон.

– Ай-я-яй, – замечает голос. – Складывается впечатление, что все мои письменные и устные предупреждения вами забыты как необоснованные. Кургузова помните?

– Кургузова? – вторит Антон, глядя перед собой на табло мобильной трубки. С изображения маленького телефончика слетает трубка – Пащенко вошел в связь. – Кургузова помню.

И, в сторону, в трубку:

– Вадим, узнай, с кем я сейчас разговариваю по своему рабочему.

– И ничуть не переживаете, что я рядом? – удивляется голос.

– А почему я должен переживать из-за нервного срыва какого-то каторжанина? – спрашивает судья.

– Грубо, – привычно замечает голос. – Вы по-прежнему так и судите, Струге? Видя перед собой лишь потенциальных каторжан? Что ж, значит, я на верном пути. Одним подонком будет меньше. Ваша беда в том, Антон Павлович, что в людях вы видите лишь материал, отправляя который в зону вы получаете зарплату, премии и находитесь при власти. И чем больше нас, материала, тем больше у вас будут премии и тем выше оклад. Вы не цените людей, судья.

Понимая, что времени у зампрокурора в обрез, Антон предлагает тему, которая, по всей видимости, ноет в сердце Кургузова кровоточащей раной. Если тот не поймет, что это всего лишь жевательная резинка, выигрыш составит около минуты-двух.

– Человек, Кургузов, это аппарат, который переводит хлеб на дерьмо. Только некоторые почему-то считают, что это звучит гордо.

Вопреки ожиданиям, в трубке раздается лишь вздох разочарования.

– Да, Антон Павлович, ничего не изменилось… Ну, да ладно, я еще перезвоню.

– Не унимаешься, Кургузов, – стараясь выиграть еще несколько секунд, растягивает слова Антон. – Тебе уже один раз пальцы вывихнули, а все без толку. Как бы кто язык теперь не отрезал.

– Не смешите. – Голос беспечен и абсолютно равнодушен. – Кстати, насчет травм. С Александрой Андреевной что-то случилось?

Трубка в руке Струге едва заметно дрогнула.

– С какой Александрой Андреевной?

– Бросьте, Струге, – досадует голос. – Я вас умоляю. Обычно вы вдвоем с женой по утрам на работу выезжаете, а нынче почему-то один. С ней все в порядке?

В голосе собеседника слышится такое участие, что по спине судьи пробегает холод.

– Я вот что тебе скажу, зэк…

– Я больше не зэк, – обижается голос.

– …если ты еще хотя бы раз упомянешь всуе это имя, я тебя начну сам искать. Ты понял?..

Струге хочется выплеснуть наружу весь гнев, употребить в конце обидное слово, словно от этого станет легче, но… Но нельзя. Нельзя спугивать удачу. Она, возможно, уже близко. Почти далась в руки спецам отдела «Р».

– Начнете? – насмешливо спрашивает Кургузов. – А разве вы уже не начали? Кстати, я засек по часам. Мои «Сейко» еще не подводили меня ни разу. Время, в течение которого уроды из ментовки могут меня засечь, заканчивается… Ой, оно уже закончилось. Я перезвоню.

Струге бросает трубку на рычаг и через минуту яростного растирания лица вновь слышит пиликание телефона.

– Антон, на все то, что удалось установить, не хватит и года поисков. Тебе звонили из Кировского района. – Пащенко молчит, но, не слыша ни ответа, ни коротких гудков, бросает: – Но, кажется, я кое-что понял.

Но для Струге и это спасение. Попросив Вадима приехать после работы, он кладет трубку и смотрит в окно.

А за стеклом идет жизнь. Судью обещают убить, его жена больна, а за окном идет жизнь, и ей совершенно безразличны чьи-то отношения. Случись непоправимое, Лукин добьется своего, Струге навсегда повесит мантию на гвоздь, и ничего за этим окном не изменится. Люди, ежась от холода, так же будут спешить в теплые помещения в ноябре, а в июле искать место, где можно выпить холодного лимонада.

Саша.

Смахивая на пол стопку принесенных Алисой документов, Струге снова снимает трубку и набирает домашний номер.

– Мне гораздо лучше, – отвечает жена. – Ты знаешь, а «Спартак»-то «Динамо» из Бухареста сделал. Полный разнос.

Ненавидящая футбол женщина может сделать такое сообщение занятому работой мужу лишь в припадке любви. Или от безделия. Или при высокой температуре.

– Кажется, тут имеют место все факторы, – констатирует вслух Антон.

– Да, – подтверждает Саша. – Комментатор так и сказал. И жажда победы, и самоотдача, и провалы в обороне румын.

Струге улыбается, но жена этого не видит.

– Ты только из дома не выходи, – просит он. – И дверь никому не открывай.

– Даже если…

– Даже если увидишь в «глазок» меня. Даже если я буду живой и своим голосом молить тебя о том, чтобы ты отперла дверь. Но ты ее ни за что не отопрешь даже в этом случае.

– Господи, – взмолилась Александра. – Почему?

– Потому что у меня есть от дома ключи.

Разговором Антон остался доволен. Сыграв шуткой, он запретил жене быть расслабленной и заставил быть осторожной. Зная жену, теперь он мог сказать точно – забудь он на работе ключи от квартиры, он даст ей возможность пару минут поиздеваться за дверью над его рассеянностью.


Вместо картины на стене кабинета Николаева повисла какого-то дикого вида корзина с содержимым, претендующим на роль икебаны. Пересушенные ветви спаржи в сочетании с мертвым камышом, переплетенным лакированным корнем солодки, выглядели, как прошлогодний венок на могиле. Особый колорит зрелищу придавал, конечно, корень. Струге он попеременно казался то вздувшимися венами на руке Лукина, то костлявой, его же, рукой.

– Откуда такая прелесть? – спросил Струге председателя.

– Тоже нравится? – остался доволен результатом тот. – Подарок.

– А я думал, вы сами…

Вместо логичной возмущенной реакции на подкол Антон Павлович услышал лишь вздох разочарования:

– Увы, мне это не дано.

Вдруг Николаев спохватился и вышел из мира иллюзий. Струге захаживал к нему в кабинет в двух случаях. Либо по вызову, либо раз в одну-две недели, в моменты острой нужды. Сегодня председатель Струге не вызывал, и вчера Струге был здесь.

– А вы, собственно, по какому вопросу, Антон Павлович?

– Домой хочу отпроситься после обеда. Жена приболела, а в ее положении это недопустимо.

– Александра Андреевна… – лицо Николаева сначала дрогнуло, потом замаслилось, – …в положении?

– В положении юриста, оставленного на момент командировки начальника юротдела в положении старшего.

– А-а-а… – то ли разочаровался, то ли обрадовался Николеав. – Конечно, идите. Не вопрос.

Выйдя из приемной, Антон подумал о том, какой козырь дал бы в руки Лукина, узнай тот от Николаева, что чета Струге ждет первенца. На памяти всех судей Тернова были бесчисленные публичные казни, которые устраивал Лукин неугодным слугам закона. Особой популярностью при распятии пользовались женщины. Трижды дело заканчивалось выкидышами и скандалами, еще несколько раз женщины-судьи, поставив на первое место жизнь ребенка, уходили сами.

«Цветы жизни», зачинающиеся в чревах женщин-судей, самые несчастные существа на свете. В более выгодном положении находится даже икра осетровых в момент нереста, в разгул браконьерства. Под стать Лукину были и председатели районных судов. Благо такие, от общего количества райсудов Тернова, представляли не более половины.

– Значит, так, – объявляла председатель, совершенно забывая о том, что сама когда-то и рожала, и воспитывала. – Судья Иванова на сохранении, поэтому ее дела она просила раздать вам.

По форме верно, по сути подло. Дела Ивановой на самом деле раздать придется. Но Иванова председателя об этом не просила. И она не виновна (будьте милосердны, судьи) в том, что решила стать матерью. Слава богу, что возмущенные от такого заявления председателя судьи составляют лишь не более половины судей, трудящихся в суде, где руководителем является такой председатель. А мужчин третировать в подобных случаях еще легче. С бабой-судьей возиться нужно, нервы срывать, время тратить, а с мужиком-судьей, у которого баба понесла, еще проще. Преврати его жизнь в дерьмо, и он обязательно принесет это дерьмо домой. А это совсем не то удобрение, от которого «цветы» растут пышнее и кустистее.

Что бы ни делал судья, к чему бы ни стремился, всегда найдется другой судья, которому удача первого окажется костью в горле. Квартиру получил просторнее, путевку выручил более выгодную, сын в военное училище поступил… Струге женился, а Лукин ночь не спал. Женятся-то от счастья, а не от обреченности. Значит, счастлив Антон Павлович, значит, плохо Игорю Матвеевичу.

– Обломитесь, – совсем не по-судейски бросил Струге и в три прыжка соскользнул с крыльца суда.

Судья, жена которого была уже на четвертом месяце беременности, спешил домой.

Глава 5

Первым был убит Звонарев.

Глеб Звонарев, тот самый сержант из Калужской глубинки, где не имеют представления о судейских настроениях, но, по всей видимости, имеют достаточно хорошее представление о долге.

Весь день до обеда наступившего дня он пробыл там, где ему было велено быть изначально. Рядом с Александрой Андреевной Струге, которая о его нахождении рядом даже не догадывалась. Во дворе дома судьи, где скрываться за складками местности было очень неудобно. Из «складок» имелись лишь песочница с покосившимся грибком, два спаренных, словно сиамские близнецы, гаража да трансформаторная будка, использовать которую в качестве укрытия Звонарев не счел возможным. За ней очень хорошо отправлять естественные надобности, но никак не следить за тем, как жена судьи выйдет из дома и направится на работу к автобусной остановке. По силе привлечения внимания прячущаяся и выскакивающая из-за будки голова занимала бы второе место после проблескового маячка.

На Глебе, в отличие от дня предыдущего, была короткая кожаная куртка, брюки от костюма, в котором он ходил в институт, и вязаная шапочка. Таким его не видели ни сам Струге, ни его жена, и это очень помогало быть неузнаваемым в этом, скудном в плане архитектуры, дворе. Так что в этом плане можно было не беспокоиться.

Волновало другое. Он должен был еще в восемь часов утра увидеть Александру Андреевну Струге. Проследить, как она выйдет из подъезда, и так же незаметно довести до работы. Ее банк большой, и в его холле он сможет легко следить за всеми перемещениями ее и приближающихся к ней лиц. В любом случае незнакомцев не пропустит секьюрити, состоящая наполовину из таких же, как он, милиционеров, наполовину – из местных охранников. Струге должна была выйти из дома обязательно – она еще вчера обещала предоставить в его распоряжение компьютер с играми. По всей видимости, жена судьи заметила, что вчерашний просмотр папок и журналов на ее столе Глеба едва не сморил.

Но она не выходила. Тогда Звонарев подошел к таксофону, прикрученному к стене дома, и набрал номер домашнего телефона Струге.

– Алло? – услышал Звонарев ее голос и в недоумении повесил трубку.

Он не ошибся и не просмотрел. Александра Струге, за чью жизнь он отвечал, была дома. Вернувшись на место, он еще раз осмотрел двор. Пусто. За трансформаторной будкой металлический забор, ограждающий весь двор. За ним – лианы какого-то сухостоя, опутавшие дикие кусты волчьей ягоды. Глеб знал, что это волчья ягода. В далеком детстве, исходя из соображений любопытства и изучения окружающего мира, он наелся ягод этого кустарника столько, что его хрупкий организм врачи едва вернули в мир, из которого тот рвался изо всех сил.

Самое плохое – это ждать и догонять. Но для Глеба лучше все-таки догонять. В этом было что-то заманчивое, рисковое и, конечно, фартовое. Но сейчас нужно ждать. Что поделать, если так было решено сразу по красивом уходе после некрасивых обстоятельств? Уходить нельзя, это подло. Александра Андреевна не виновна в том, что ее муж псих. Да и Струге ни в чем нельзя винить. Глеб еще ни разу не видел судьи, который показался бы ему нормальным человеком.

Увидев Струге, Звонарев сделал полшага к гаражу и сунул в рот сигарету. Не нужно, чтобы тот его заметил. Опять начнутся судебные происки, декламация азов морали… Кому это нужно?

И Струге не заметил. В этом парне, облаченном в черное, очень трудно было узнать вчерашнего сержанта в затянутом милицейском бушлате. Судья лишь скользнул по фигуре Глеба взглядом, не задержав его ни на мгновение. Прошел мимо, миновал поворот и направился – Звонарев знал куда – к третьему подъезду дома.

И тут Глеб почувствовал тревогу. Он еще не видел ничего, что могло бы ее вызвать: на улице не чувствовалось ни ветерка, не слышалось ни звука. И все же она, тревога, пришла. Так приходит страх, когда видишь, когда на середину проезжей части выкатывается коляска. Мама там, далеко, ругается с кем-то в очереди, а ее коляска, с самым дорогим на свете, медленно катится под колеса водителю, который даже не в силах подумать о том, что такое с ним может когда-нибудь произойти.

Медленно оглянувшись, сержант увидел странную картину. Дверь трансформаторной будки распахнулась. Он даже не услышал привычного скрипа ржавого на вид железа. И из будки вышел человечек маленького роста. Милиционер сначала даже подумал, что увидел подростка. Ни секунды не медля, но и ничуть не торопясь, поразивший своим появлением сержанта человек двинулся…

Звонарев мгновенно пересек траектории двух движущихся по двору людей, и вычисленная точка пересечения их направлений заставила сердце сержанта забиться быстрее. Их скорости были равны, пути следования тоже, и милиционеру даже не пришлось применять школьные правила элементарной геометрии. Если объекты А и Б движутся с одной скоростью под углом друг к другу и за одно время проходят один и тот же путь, то в данном случае они должны встретиться на крыльце третьего подъезда. Того самого, в котором жил судья.

Тревога еще не приобрела реальные очертания, а Глеб, потянув на куртке «молнию», стал освобождать себе проход руки под мышку.

В жизни бывает много случайностей. И само по себе их происхождение и последствие не интересуют никого до той поры, пока они не превращаются в совпадения. Почему Звонарев, так хищно изучавший двор, даже не сделал предположения о том, что из этих заржавевших и на первый взгляд еще в прошлом году запертых дверей трансформаторной будки может кто-то выйти? Это не случайность. Скорее, это та самая невнимательность и халатность, о недопустимости которых без устали твердит командир взвода.

Быть может, этот человек – электрик? Тогда почему он, находясь на работе – представить, что он в будке проводит досуг, трудно, – носит идеально чистый пуховик «FINN FLARE», голубые джинсы и ботинки «Саламандра»? Во-первых, на использование такой одежды в качестве рабочей не решится ни один электрик. Во-вторых, ни один электрик не решится на использование такой одежды также в качестве парадно-выходной. В-третьих, где его чемодан или сумка и прочие жэковские фенечки? Или он вышел, чтобы в подвале третьего подъезда посмотреть, исправна ли проводка, которую он только что чинил в будке? Случайность? Скорее – совпадение, потому что он вышел как раз в тот момент, когда во дворе появился строптивый судья.

И таких совпадений уже чересчур много. Мужчина в пуховике, как и судья в куртке, идет, словно они не предназначены друг для друга. Тот, что в пуховике, даже приостановился, чтобы сдернуть со штанины нитку. И Глеб понял, зачем тот это сделал. Потому что незнакомец шел быстрее, чем того требовали обстоятельства. Вот эта остановка, наклон, нитка, уносимая только что появившимся, словно чувствующим волнение, ветерком… Все это нужно лишь для того, чтобы судья сделал лишних три шага и владелец пуховика оказался за его спиной.

Уже ничуть не таясь, Звонарев вышел из-за укрытия и быстрым шагом стал приближаться к крыльцу. Ничего, если он ошибся, он простит мужика, а Струге простит его.

Электрик, электрик… Зачем, спрашивается, электрику заголять себе пузо, задирая вверх пуховик и свитер и вытягивать из-за пояса топор?

Что он делает этим хищно блестящим отточенным лезвием топором? Концы зачищает?

А судья, думающий о чем угодно, но только не о своей жизни, уже на крыльце. Он готов открыть дверь и войти внутрь. А после него в подъезд зайдет электрик с топором.

Ничего, если это на самом деле электрик. От испуга он сейчас даже позабудет возмутиться…

– Топор на землю!!

Первым почему-то обернулся Струге. Звонарев не видел его глаза, но знал – в них изумление, еще не успевшее перейти в страх.

– Топор брось, сука!..

Вяло обернувшись, человек в пуховике повернулся к милиционеру.

– Вы мне?

Эта секунда, заполненная спокойствием незнакомца, и убила Звонарева.

Глядя на удивленно хлопающие ресницы владельца пуховика, он опустил ствол пистолета и принял предложенные условия разговора. Он расслабился.

И почти совсем успокоился, когда под его ногами раздался звон лезвия и стук топорища. Опустив руку и краем глаза наблюдая быстро спускающегося с крыльца судью, Глеб срывающимся голосом приказал:

– Документы.

Глупо приказал. По-милицейски.

– Пожалуйста, – и незнакомец, скользнув рукой с зажатым в ней язычком «молнии», сунул руку глубоко за пазуху.

– Стреляй, Глеб!! – вдруг заорал судья. – Стреляй, он тебя имеет!..

И Антон Павлович не бросился на маленького человека только потому, что верил в выстрел Звонарева. А тот причин для стрельбы так и не нашел. И пуля, выпущенная из длинного глушителя на стволе пистолета незнакомца, с хлопком ударилась в его куртку и зашла под сердце.

И глушитель мгновенно переместился в сторону судьи.

В жизни бывает много случайностей. Но некоторые из них являются закономерностями.

Свист пули и треск разрываемой материи на рукаве убийцы Антон Павлович услышал быстрее, чем грохот пистолетного выстрела в десяти шагах от себя. Глухо проматерившись, человек в пуховике сначала присел, потом перехватил перчаткой оцарапанную пулей руку и только после этого, подарив судье жизнь, бросился прочь.

Добежав до места стычки, Крыльницкий рухнул на колено так, что Струге показалось – разбито колено, и выстрелы из его «макарова» превратились в одну автоматную очередь. Когда на пистолете отскочил назад и замер затвор и Егор, широко размахнувшись, впечатал оружие в замерзшую землю, Антон понял – семь оставшихся выстрелов прозвучали зря.


– Как вы здесь… – Струге держал голову Звонарева на руках, и изо рта милиционера толчками, торопясь и весело сбегая по подбородку, текла кровь, – …оказались?… Глеб? Глеб, ты… Ты слышишь меня, Глеб?!

Крыльницкий опустился над телом друга, и Антон заметил, как лицо его перекосила судорога. Через секунду, когда его напарник затих, милиционер сел на асфальт и опустошенным взглядом посмотрел на Струге.

– А мы никуда и не уходили.


– Ты видел его? – в который раз спрашивал Пащенко Антона Павловича. – Ты видел лицо того, кто стрелял в Звонарева?

Вопрос можно было поставить иначе: ты узнал в человеке с топором Кургузова?

Антон не мог ответить ни на один из вариантов. Да, когда он обернулся на крик Глеба, маленький человек в пуховике еще стоял лицом к нему, судье. Но весь смысл реакции Антона заключался в том, что он обернулся на крик. То есть посмотрел на того, кто бросил фразу, услышав которую Струге трудно было не обернуться. «Брось топор»… Слишком уж впечатляющая реплика за спиной после известных событий.

Струге обернулся на крик и посмотрел на того, кто его издал. И уже потом, с опозданием в секунду, когда узнал милиционера, стал рассматривать того, кому этот приказ предназначался. Однако этой секунды хватило на то, чтобы человек в пуховике отвернулся и оказался к Струге спиной.

– Нет, я не рассмотрел его, – сказал Антон. – Но, если ты хочешь знать, похож ли стрелок на Кургузова тем, что я успел рассмотреть, скажу, что да, похож. Похож, потому что я успел рассмотреть лишь рост. Около ста шестидесяти – ста шестидесяти пяти сантиметров. Возможно, чуть крепче того, кого я в последний раз видел восемь лет назад. Однако на нем был пуховик – вещь, которая увеличивает габариты человека на несколько размеров.

Помолчав, покачивая в стакане остатки водки, Антон Павлович добавил:

– У него в руках был топор, который изъял с места твой следователь. Само по себе это много значит.

– Что следователь изъял топор? – переспросил зампрокурора. – Ничего это не значит. Топорище самодельное, лезвие отточено так, что не видно даже клейма завода. Ничего это не даст.

Вздохнув, Струге вылил остатки в рот.

– Я говорю о самом топоре. Последние три дня меня настойчиво обещают зарубить топором, и вот, наконец, появляется топор. Ты спрашивал, узнал ли я в нападавшем Кургузова. Я отвечаю – не уверен! Но это Кургузов писал и звонил мне каждый день и обещал убить именно топором.

Все случилось три часа назад. За это время произошло много событий. Приезжала прокуратура, приезжали «убойники» из ГУВД, приезжал командир роты ППС. Следователь из ведомства Пащенко допрашивал Струге, допрашивал Крыльницкого, допрашивал двух старух и мужика из третьего подъезда. Старухи сидели, как и полагается в это время суток, у окна, мужик – сосед Струге со второго этажа – возвращался из магазина. И старушки и клиент супермаркета в один голос заявляли, что мужик был среднего или ниже среднего роста, был одет то ли в синий, то ли в черный пуховик, был то ли в перчатках, то ли без, и лет ему было от двадцати до сорока пяти.

Когда все уехали, а «труповозка» увезла тело Звонарева, Антон повел к себе Пащенко и Крыльницкого. Там, на кухне квартиры Струге, они сидели и пили водку. Через полчаса поднялся командир роты, но, посидев четверть часа, ушел.

Нет сомнений в том, что Николаев и Лукин уже знают о происшествии. Такое не может долго держаться в тайне. Произошло то, о чем предупреждал председатель Центрального суда. «Береги, Струге, охрану. Придет час, спасет она жизнь тебе, ей-ей, спасет». Другими словами, понятно, говорил, но смысл держал тот же. Вот и наступил этот час.

Крыльницкий сидит перед ним, перед Струге, и давит рифленое стекло так, словно кого-то душит. Сто граммов в этом стакане скоро закипят, но младший сержант никак не может решиться на глоток. Чем меньше возраст, тем позднее приходит шок. И тем дольше он отступает. Нужно еще командиру роты сказать спасибо. Иной тут же отдал бы приказ вернуться в подразделение и доломал бы психику парня, как треснувшую ветку о колено. А этот оказался тонким психологом.

– Видишь, Егор… – говорил он, сидя на кухне Струге. – Как оно бывает… Ты держись, понял? Но от Антона Павловича больше ни на шаг. Хорошо, Антон Павлович? Он же теперь постоянно рядом будет?

И ушел, так и не дождавшись ответа. А какого ответа он, собственно, ожидал? Чтобы Струге покаялся? А разве остановило бы человека в пуховике, если бы Струге не выгнал милиционеров прочь? В чем каяться-то? В том, что убили Звонарева, а не его? Так он потому и гнал их, чтобы с ними ничего не случилось.

А на душе, как себя ни успокаивай, нелетная погода. Кто мог подумать, что эти двое переступят через гордыню и не уйдут с поста? Струге не мог. Потому, быть может, и жив.

– Меня другое зацепило, Пащенко, – промолвил Антон Павлович, вставая и разыскивая в кухне пепельницу. – Я помню Кургузова идиотом, а со мной по телефону разговаривает здравый человек. Кургузов пишет, что у него денег в обрез, топор-де не на что купить, а во время последнего разговора замечает время по своим «Сейко». Откуда, Пащенко, у зэка «Сейко»? У меня «Сейко» нет. А у Кургузова «Сейко» есть. Я бы уверовал в преображение господне, но только не в преображение Кургузова. И не нужно рассказывать мне сказки о том, что он поумнел, картавость исправил. Или забурел в колонии. Кургузову, такому, каким я его видел в последний раз, была прямая дорога в «петушиный» барак, а не на «положение». Ну, так как все это понимать, если объединить вместе?

Зампрокурора встал и пожал плечами.

– Ладно, люди, поеду я домой. Там лучше думается. Ты это, Егор, крепчай. Соболезную, и все прочее. Однако жить дальше надо, понял? Надо жить. Я перезвоню, Антон Павлович.

В дверях, оставшись с судьей тет-а-тет, добавил:

– Как понимать, говоришь? А вот так и понимай. Тебя заказали. Не знаю, кто был тот малый в пуховичке, да только вряд ли это твой кровник. Кургузов хоть и чмо, но, как мне думается, не дебил. А за пять тонн «зеленых» судью убрать… – Пащенко криво усмехнулся. – Ты только свистни. И тут же найдется полтора-два десятка должников, которым братва приставила ножи к горлу. За страх перед правильными пацанами и соседа, и судью уберешь. Я бы сам убрал, да долгов не имею.

– За что же ты так судей ненавидишь?

– Да не судей, – поморщился Пащенко. – Соседа. Что ни ночь, то пьянка. Жена уже два раза прибегала. Вот я и думаю – побегает ко мне жена, побегает, а когда совсем прижмет, найдет тысячу долларов, а потом отморозка для этой тысячи. И соседа не станет. Так что твои подозрения о том, помолодел ли Кургузов, окреп ли, – е-рун-да. Я часов в одиннадцать позвоню.

Замок щелкнул, и Струге почувствовал, что в комнате изменился даже запах. Саша до сих пор не выходила из комнаты, ей не давало покоя понимание того, что вчера вечером она пекла оладьи сегодняшнему мертвецу.

– Парень, – плакала она, прижимая кулак к губам, – даже вещей хороших себе нажить не успел. Ты видел его свитер? Штопаный-перештопаный…

Дался им с Пащенко этот свитер!! – хотелось заорать Антону. Вместо этого он вернулся на кухню и посмотрел на пустую бутылку. Водка ушла в троих мужиков, как в сухую землю.

Приоткрыв форточку, чтобы морозный воздух вынес остатки табачного дыма, Струге хлопнул по плечу Егора и направился в свой атлетический зал. Там он собственноручно разложил раскладушку, выложил на нее матрац и сверху положил стопку белья. И, едва успев выйти из комнаты, услышал телефонную трель.

«Пащенко».

Это был не зампрокурора. Уже знакомый голос заставил Струге сжаться от ярости. Напрячь тело, чтобы раньше положенного срока не выплеснуть гнев.

– Антон Павлович?

– Послушай, дружок, – играя желваками, тихо произнес Антон. – Три часа назад ты подверг свою жизнь большой опасности.

– Вот видите, – заметил голос. – Не прошло и трех дней, как вы стали наконец-то узнавать меня. Уже не спрашиваете, кто интересуется да кто спрашивает. А о какой угрозе вы говорите? Я что-то не понял.

– Ты все понял. И мой долг сообщить, что не стоило заводить себе кровников сразу после того, как вышел на свободу. Не могу поверить, что ты зачеркнул свою жизнь из-за судьи, который влепил тебе восемь честно заработанных тобой лет из пятнадцати возможных. Дал бы мне прокурор денег за твой приговор – вот тут я бы тебя понял. Не убивал бы ты в девяносто пятом ту женщину, и я тебя отправил бы на мучения незаслуженно, может, и получился бы у нас сейчас разговор. А так… Я ведь тебя не прощу за этого пацана. Ты об этом подумал?

– Плохо? – раздался в трубке металлический скрежет. Казалось, что это проворачиаются на холоде составляющие только что заведенного на холоде двигателя. – Тебе плохо, и поэтому мне хорошо. Может, ты хотя бы сейчас поймешь, что значит казнить, когда в силе миловать. Увидимся.

Струге уложил трубку в гнезда. Иллюзии вытекли через распахнутую форточку, осталась реальность. А она обещала страх. Если не за себя, то за Сашу. И, наверное, за того мальчишку, который молча и покорно, словно так положено, ушел в «тренажерный зал» и улегся на раскладушку.

Антон слышал, как скрипнули ее дюралевые суставы.

Глава 6

Этой ночью, с шестого на седьмое ноября, в Тернове произошло неординарное событие. Престранное, если выразиться более точно.

Николай Кузьмич Севостьянинов, заядлый рыбак и выпивоха, отправился на рыбалку. Это не то событие, о котором пойдет речь, ибо Николай Кузьмич Севостьянинов, вдовец и сторож водной базы, занимался этим регулярно. Его не останавливал ни рыбнадзор, с которым он так и не научился жить в согласии, ни время года, ни степень опьянения. Неординарность события заключается в том, что на этот раз он не вернулся к причалу.

Пообещав отдыхающей в одном из домиков семье начальника уголовного розыска города судака килограмма на три-четыре («Ну, возможно, будет мелочь, но весом не обману»), он залил в мотор своей плоскодонки литр бензина, проверил блесны и удилища и под мерное урчание захудалого «Вихря» растаял в вечерней дымке начинающей леденеть реки.

К обещаному сроку – к десяти часам – он так и не вернулся. Начальник УР Тернова справедливо решил, что в это время года судак берет не так жадно, и удовлетворился вместе с семьей бутербродами. Однако Кузьмич не вернулся и к одиннадцати. Это было удивительно, так как, несмотря на степень опьянения, а она у Севостьянинова менялась в зависимости от количества выловленного минувшим днем судака, он ни разу, что называется, не «прокалывал стрелку». Обещал три килограмма к десяти – и к десяти привозил. Казалось, он один знал, где на Терновке в ноябре эти три килограмма можно взять.

В двенадцать старый сыщик забеспокоился, а в половине первого ночи позвонил в ГУВД и сообщил, что, как ему кажется, случилась беда.

Дежурный по ГУВД связался с «водомутами» – как все, где таковая имеется, называют водную милицию, и те отправили на Терну два катера. Прочесав предполагаемый участок водной глади площадью несколько квадратных километров, они сообщили, что обнаружены лишь бакены, которые, собственно, никто и не терял.

«И вообще, – сказали они дежурному, – в это время суток и в это время года на моторке со спиннингом может отправиться либо маразматик, либо Посейдон».

– А маразм – это не основание для правоохранительных органов прекращать поиск лиц, без вести пропавших! – возмутился начальник УР, выслушав по «сломанному телефону» сообщение дежурного.

Завел мотор еще одной лодки и отправился на поиски сам. Ему повезло больше. Лодка Кузьмича прибилась к берегу в километре от того места, знанием которого он хвастался, отправляясь за судаком. Но это была лишь лодка, в которой лежал спиннинг с леской, опущенной в воду.

Сообщив о находке дежурному, начальник стал дожидаться второго пришествия «водомутов» и, чтобы не замерзнуть окончательно, решил сделать пару забросов.

Но не сделал ни одного. Когда он вытянул блесну для броска и уже размахнулся, чтобы послать ее в кромешную тьму, в огне стоящего в его лодке фонаря «летучая мышь» заметил странную вещь. Вещь имела размеры три на пять сантиметров и болталась на крючке воблера. Остановив замах, начальник УР перехватил лесу рукой и поднес удививший его предмет к лицу.

Это был клочок материи, на котором в ряд располагались несколько рисунков. Таз, внутри которого стоял знак «40 °C», утюг с черной точкой и – то ли римская цифра, то ли латинская буква «L». Понять было трудно, потому что как раз в этом месте на ярлыке виднелось бурое пятно. Озябший сыщик некоторое время не мог сообразить, что попало ему в руки, когда же, согревшись стопкой из «дежурной» четушки, оттаял, понял. На его ладони лежал ярлык, который заводские портные обычно крепят к внутренней части воротника мужского джемпера. Мужского – сыщик был уверен, потому что на ярлыках женских вещей силуэты мужиков не вырисовывают.

– Интересно, – пробормотал старый лис.

Лодку закрепил веревкой за прибрежную корягу, спиннинг оставил в лодке, ярлычок спрятал в карман, а сам вышел на берег. Казалось, он точно знал, что нужно искать. Нюх старого сыскаря за всю жизнь подводил всего два раза. Впервые, когда он вместо гарантированного поступления на физфак МГУ решил податься в милицию по комсомольской путевке. А второй в июле прошлого года, когда дал бесам из жилищной комиссии уговорить себя не брать предложенную трехкомнатную квартиру от ГУВД, потому что стоял в очереди на четырехкомнатную. В итоге вместо предсказуемого будущего известного физика он стал известнейшим в Терновской области разобщителем преступных сообществ, так и оставшимся на сорока восьми квадратах жилой площади с семьей из пяти человек. Слава богу, что старшая дочь вышла замуж и дала увезти себя для прохождения дальнейшей службы куда-то в Даурию.

А больше никто не мог вспомнить ни единого случая, чтобы интуиция старого сыскаря его когда-нибудь подвела. Нет, никто не мог…

И она не оплошала и на этот раз. Кузьмич лежал в пятидесяти метрах от того места, где сонные речные волны накатывают на песок. Видимых повреждений видно не было, а искать их при тусклом свете «летучей мыши», да еще тогда, когда на Кузьмиче морской бушлат, прорезиненный плащ и ватные штаны, было трудно.

Но старик был мертв. С открытыми глазами не спят даже лунатики. Даже после литра водки. А литр – вот он. Пустая бутылка из-под сорокоградусной с величавым названием «Хозяин тайги».

Дождавшись сослуживцев, он вернулся к родным, а наутро, прибыв на работу, вызвал к себе одного из оперативников и выложил перед ним на свой широкий стол синтетический лоскут.

– К семнадцати часам я хочу знать об этой штуке все. К воротнику какой вещи крепилась, где та вещь реализовывалась и, если хочешь орден, – кому была продана. Дурацкое задание, знаю. А ты из кала спичкой алмазы никогда не выковыривал? Нет? Тебе повезло. Я выковыривал.

В шестнадцать часов опер зашел в его кабинет. Либо он был испуган перспективой быть посланным на какое-нибудь другое задание со спичкой в руке, либо просто был толковым малым, однако развернул на столе принесенный с собой пакет и представил взору старого сыщика голубой свитер.

– Это полувер «GUCCI» производства табулгинской швейной фабрики. Выпущено восемьсот полуверов, и семьсот восемьдесят восемь из них до сих пор не реализовано. Я проверил места, где такие полуверы продавались…

– Еще раз вместо «пуловер» произнесешь другое слово, я отправлю тебя за словарем иностранных слов, – предупредил сыскарь.

Опер считал, что начальник придирается, но виду не подавал.

– Так вот место всего одно. Это универмаг Табулги. Десять свитеров были проданы команде легкоатлетов табулгинского ДСО «Урожай» для поездки на чемпионат области, а два, один из которых маленького размера, ушли с прилавка три дня назад. На высокий спрос такого «GUCCI» никто не рассчитывал изначально, поэтому этих двоих придурков запомнили очень четко. Первый – зять начальника службы милиции общественной безопасности Табулги, второй – бывший зэк-«расконвойник» с «погонялом» Гребень. Первого и второго продавец универмага знает очень хорошо. Зять начальника СМОБ – ее муж, а Гребень последний год частенько наведывался в универмаг за сигаретами, носками и водкой.

– Слушаю тебя, и в меня начинает закрадываться подозрение, что ты на самом деле поверил в историю с орденом, – заметил старый сыщик.

– Что, и премии даже не будет?

Сделав запрос в табулгинскую колонию, начальник УР довольно быстро установил, кто скрывается под кличкой Гребень, и только после этого, выяснив, где и кем тот был судим, испытал удовлетворение. Накинув на плечи куртку, сыщик предупредил заместителя, что вернется через два часа, сел в служебную «шестерку» и уже через десять минут, пять из которых потратил на прогрев двигателя, въехал на стоянку перед Центральным районным судом.

Ему повезло. У судьи только что закончился процесс, и теперь он стоял у окна в своем кабинете, спаренном с залом судебных заседаний. Курил в форточку и разглядывал, как сорока на подоконнике по ту сторону стекла вертит головой.

– Разрешите, Антон Павлович? – осведомился сыщик.

Сначала судья ему не понравился. Во-первых, самого начальника УР остановил на пороге какой-то мерзавец в штатском и затребовал документы. Но такие меры предосторожности можно было отнести за счет какого-нибудь сложного дела. Это ладно. Не понравилось именно «во-вторых». Услышав на пороге собственное имя, судья не только не ответил приветствием. Он даже не шелохнулся. И лишь спустя долгих три или четыре секунды выдохнул – «заходите». И только после этого развернулся.

Такие лица сыщику были хорошо знакомы. Люди с такими лицами либо имеют болезнь печени, либо страдают пороками сердца. В крайнем случае так может выглядеть человек, который несколько суток кряду не смыкал глаз.

Представившись, сыщик поискал глазами предложенный стул, нашел его в углу кабинета, приблизил к столу и сел.

– У нас есть все основания полагать, что в Тернове совершено убийство, – сказал он.

– Надеюсь, в мой кабинет вы пришли не для того, чтобы искать в нем мотивы, – ответил судья.

– Упаси бог.

– Тогда я не понимаю. Исходя из вашего посыла следует догадаться, что труп не обнаружен. Значит, вы уверены, что я обладаю паранормальными способностями и скажу вам, где я его вижу?

Судья сыщику не нравился все больше. Мужик, что очевидно, умный. Способный посредством одной фразы оппонента его же и обесчестить. Ну да, конечно. Сыщик забыл, что он в суде…

И старый лис рассказал историю с рыбалкой от начала до конца. Не утаил даже «чекушки», после которой, собственно, в голову и стали приходить перспективные для реализации мысли. Судья слушал его терпеливо и в конце стал даже проявлять заметный интерес. А на вопрос, помнит ли он человека, о котором идет речь, то есть о том, с чьего пуловера, очевидно, и была оторвана бирка, слуга закона – и это было неожиданно – вдруг ответил:

– Кургузов Виктор Сергеевич. Рожден двадцать восьмого февраля шестидесятого года. Одна тысяча девятьсот шестидесятого, разумеется (кажется, судья все боялся, что его примут за паранормального парня). До совершения убийства проживал на Восточном жилмассиве Тернова. В ноябре девяносто пятого осужден мною и, насколько мне известно, этапирован в колонию строгого режима под Табулгой. Что еще хотите знать?

Ошарашенный сыщик не выдавал удивления и, пока поезд движется, решил лишь подбрасывать угля в топку.

– На бирке «L» значилось…

– Все правильно, – резал судья. – Кургузов размером с собаку, и этот размер как раз для него. Еще у него недержание, заикается при виде опасности, картавит, одним словом, коллекционер всех известных дефектов. Но, кажется, в последнее время дела у него пошли на поправку.

– И вы хотите, чтобы я поверил в отсутствие у вас аномальных способностей? – восхитился сыщик. – Да если спросить меня, кого я задерживал в ноябре восемь лет назад… А откуда вы знаете, что дела у него пошли на поправку? – вдруг прервал он сам себя.

Подумав, Струге вкратце объяснил, чем у него вызваны такие сверхъестественные всплески памяти. Однако радости, как сыщик ни старался, на его лице обнаружить не смог. А радоваться было чему: вполне возможно, что человек, осаждавший судью со всех сторон, уже мертв. А раз так, то мертва и проблема, из-за которой судья имеет серый вид. Ан нет, тот был по-прежнему суров и спокоен.

– Вполне возможно, что вы – премилый человек, – сказал Струге. – И я понимаю ваше рвение. Любой другой на вашем месте не стал бы поднимать «глухарь» на ровном месте и вешать его на ГУВД. Вы же ищете правду. Это похвально. Но вы поймите… Ваш опер узнавал, сколько на складе той швейной фабрики таких бирок?

– То есть? – не понял начальник УР.

– А то и есть, что я, ни разу не побывав в Табулге, могу с уверенностью сказать – эти бирки вешались на пошитые одежки со времен перестройки и будут вешаться еще до тех пор, пока прокурор Табулги дает возможность директору фабрики самым бессовестным образом пользоваться чужим товарным знаком. Вы что, на самом деле думаете, дизайнеры фабрики балуют себя разнообразием бирок для одежды? Ваш ярлык может быть с брюк или ночной рубашки, проданной три года назад. Это Табулга, а не Неаполь, поймите! Там размер «L» приспособят под трусы шестидесятого размера, и покупатель этого даже не заметит!

– Но продавец универмага…

– Продавец сказала, что Кургузов купил пуловер, – опять отрезал судья. – Но она не сказала, что показанный ей ярлык именно от этого пуловера. Такие дела, начальник.

Сыщик вдруг почувствовал, что нюх, тот нюх, который подводил его всего дважды, подкачал в третий раз. Вполне возможно, что предложенная не так давно пенсия была вовсе не ранней. Покачав головой, он вынул блокнот и попросил судью подробно описать, как выглядит или выглядел (в последнем он был все-таки убежден) ныне свободный человек Кургузов.

Потом, попрощавшись, повернулся к двери.

– Послушайте, – услышал он позади себя. – Один вопрос. Вас не удивляет, что из воды вынут клочок материи, а с него так и не сошла какая-то краска? Это не кровь, начальник. Та уже давно бы растворилась, на запах примчался бы матерый судачок, и вместо ярлыка вы вытянули бы рыбину.

– Я знаю, что это не кровь. Эксперты прокуратуры обнаружили хлорид натрия, дистеарат гликоля и пропиленгликоль.

– А по-русски?

– Это иранская хна.

– Краска для волос?..

На лице судьи появилось глубокое раздумье, и сыскарь уже почти решил, что сейчас его вернут за стол для продолжения разговора, но… Но нюх его подвел в четвертый раз. Печать задумчивости с чела Струге стерлась так же быстро, как и образовалась.

– Вот номер моего служебного телефона, – набросав несколько цифр и слов, Антон Павлович уже собрался было отдать листок, но передумал и дописал еще. – А это – мобильный. Звоните в любое время. Мне это интересно.

Обижаться сыщику не стоило – он уходил не с пустыми руками, а с зарисовкой внешнего и внутреннего портрета Кургузова. Это было важно, потому что по адресу, по которому восемь лет назад проживал Кургузов, ныне жили другие люди. А оперативная разработка связей бывшего осужденного дала лишь отрицательные результаты. Если, конечно, отрицательными можно считать отсутствие каких-либо результатов.

А Струге не видел необходимости в том, чтобы привязывать сыщика к себе. Для прокуратуры обнаруженный ярлык не повод, чтобы возбуждать уголовное дело и начинать расследование. Но вот мертвый Кузьмич, к которому Антон еще двое суток назад думал везти на рыбалку милиционеров, – уже не повод, а причина.

Все вокруг опять стало завязываться мертвым узлом. Спрашивается, Кузьмич-то, Севостьянинов-то тут при чем? Ничего удивительного. Он в кругу, пусть и дальнем, Антона Павловича. Хотя вряд ли тот, кто убивал, это знал.

Зато тот, кто убивал, хорошо знал Антона. Две гильзы, найденные поутру на берегу, у тела сторожа, были идентичны той, что изъял следователь областной прокуратуры у подъезда Струге. Звонарев и Севостьянинов были убиты из одного пистолета. Значит, оба дела будут объединены в одно производство.


В начале третьего…

Струге посмотрел на часы – ровно в четырнадцать часов и семнадцать минут на его столе запиликал телефон. Интересный это звук, телефонный. Звучит всегда одинаково, но чувства при этом всякий раз приходят разные. Всякий раз Струге, ожидая звонка от Пащенко и Саши, хранил в себе положительные эмоции. Вчера же, с тревогой посматривая на аппарат, он суровел от одной только мысли о том, что именно в этот момент его номер может набирать Кургузов.

Однако звонок раздался в тот момент, когда, по представлению Антона Павловича, ни Пащенко, ни Саша звонить не могли. Поэтому, выслушав звонок и изучив свое состояние, судья не обнаружил ни угнетения, ни удовлетворения.

– Слушаю.

– Как дела, Антон Павлович? Нет ли сбоев в работе? Дурных предчувствий? Знаете, я сейчас прислушиваюсь к себе и понимаю, что мне хорошо. Значит, плохо вам.

Да, прав был Струге. Тысячу раз был прав, когда не верил доводам старого сыщика. Для него Кургузов будет мертвым, когда его подведут к трупу и обоснованно докажут, что это труп именно Кургузова. Вот – родимое пятно, вот – родинка с голубиное яйцо на спине, вот – шрам от укуса собаки, который состоялся пятого мая шестьдеят девятого года. А это – след от ампутированного мизинца на левой ноге. Трамвай второго февраля по валенку десятилетнего Вити проехал. Все правильно, это – Кургузов.

– Ну, не так уж и плохо, – опроверг догадки зэка судья. – Кстати, как любитель честной игры объявляю, что уже начал ваш поиск. Три, четыре, пять, я иду искать. Кургузов, специально для тебя поясняю: кто не спрятался – я не виноват.

– Я сейчас обмочусь.

– Как обыч…? – судья оборвался на полуслове, его ресницы дрогнули. – Что ты сказал?

– Я сказал, что сейчас описаюсь от страха. И мне вообще непонятно: как судья может бросаться такими категориями? Судья не должен пугать или мстить. Судья, насколько мне помогает память, должен быть беспристрастен. Как, например, в моем случае восьмилетней давности, – в трубке раздалось покашливание. – Чего молчите, Антон Павлович? – спросил Кургузов после затянувшейся паузы.

– Да я вот думаю. Ты так себя ведешь из-за обиды на справедливый приговор или по причине незалеченного сотрясения мозга, когда тебя конвоир в зале суда наручниками по макушке треснул?

Сухой смех в трубке отдавал нотками уважения.

– Да, память у вас, Антон Павлович, что надо. Еще бы совести чуток добавить. Вы знаете, что происходит с людьми, которых вы так легко отправляете на срок?

Струге решил перехватить инициативу.

– Может, пересечемся где? Вы, Кургузов, настолько интересный, вдумчивый собеседник. Побеседуем, поспорим. Вы расскажете мне, что с вами произошло…

В оконное стекло со всей скоростью своего полета врезалась синица, а над ней черной тенью мелькнул коршун. От звона Струге передернуло, словно он прикоснулся к оголенному проводу.

– Что это у вас там происходит? – поинтересовался собеседник. – Секретарша, услышав тупое предложение судьи, не выдержала и выбросилась в окно?

– Птички, Кургузов, птички. Так как?

– Я сам время встречи определю, – из трубки повеяло холодом. Струге готов был поклясться, что она на какое-то мгновение покрылась инеем. – В прошлый раз промашка вышла, вы уж не обессудьте. Обещаю, что больше этого не повторится.

И снова короткие гудки. На часах – четырнадцать часов и девятнадцать минут. Столько же, наверное, и на часах Кургузова. Он тратит времени ровно столько, чтобы было невозможно его засечь аппаратуре спецов. Антон следил по секундомеру – зэк-шантажист ни разу не разговаривал по телефону более одной минуты и пятидесяти секунд. Все правильно, лучше десять секунд недоговорить, чем потом тратить силы на быстрый бег от места разговора.

Бросив трубку, Антон некоторое время ходил по кабинету, растирал подбородок и тер виски. Когда он наконец-то вернулся в реальность, он услышал голос Алисы:

– Антон Павлович, так давать команду на привод в зал или нет?

Он посмотрел на нее, словно увидел впервые.

– Приглашать участников? – уже тихо спросила секретарь.

– Да, Алиса, конечно. Конечно, приглашай.

И снова посмотрел на часы. Как бы то ни было, две минуты у него тоже есть. Набрав номер, он сидел и мечтал о том, чтобы Пащенко не оказался у прокурора на совещании. Новость можно было отложить и на потом, в данном случае ее распространение не имело никакого значения. Но Струге не терпелось рассказать о своем наитии, подтвержденном практикой.

Пащенко был в кабинете. А к телефону не подходил долго, потому что поливал цветы.

– Вадим, у меня мало времени, но много информации. Я имею желание тебе кое о чем рассказать, но не имею возможности. Зато имею возможность начать процесс, хотя делать это не имею никакого желания. Вечером нужно будет обязательно встретиться.

Повесил трубку и довольно потянулся. Вот пусть зампрокурора и потерзает себя сейчас догадками. Перезванивать не станет. Он знает: процесс для Струге – святое. Тут хоть на козырьке балкона виси – пока приговор не объявит, обратно не затащит. Пащенко решил перезвонить Антону Павловичу уже домой. Так вернее.

Глава 7

Но его опередил начальник УР. Он позвонил в тот момент, когда Струге сидел на кухне напротив Саши и без аппетита пережевывал бифштекс.

– У тебя сотовый тренькает, – не убирая из-под подбородка руки, сообщила Саша.

Струге покачал головой, давая понять, что слышит.

– Настойчиво тренькает, Антон, – уже с предупреждением в голосе повторила жена.

Воткнув в недоеденную котлету вилку, Струге встал и направился в зал. Телефон он не вынимал из кармана с момента убытия с работы, поэтому пришлось как следует покопаться в карманах брошенного на спинку стула пиджака. Ему повезло, он успел войти в связь раньше, чем абонент из нее вышел.

– Да! – ковыряясь языком в зубе, бросил Антон Павлович.

– Это Марковников.

Для старого сыщика, как и для всех оперов, время вероятного приема пищи собеседника не имело никакого значения.

– Я не побеспокоил?

– Нет, раз я просил звонить в любое время, – неопределенно ответил Струге.

– Тогда хорошо. Я звоню, собственно, вот по какому поводу. Наши «водомуты», опростоволосившиеся вчера, нынче решили реабилитироваться. И, знаете ли, их усердие принесло кое-какие результаты!

Скрыть интереса Струге не смог.

– Да, слушаю…

– Ребята на катере осуществили вдоль берегов Терновки каботажное плавание. Двигались в городской зоне, потому что искать дальше не имеет смысла. Видите ли, тот, кто топит в Терне трупы и кто их в ней ищет, знает одну простую вещь. Брошенное в воду тело не уйдет из городской зоны по причине шлюзов на севере и дамбы на юге.

– Я бывший следователь прокуратуры, – сказал Струге, желая пресечь дальнейшее возможное усердие сыщика по объяснению простых истин. – Поэтому говорите, пожалуйста, простым языком. Вот эти все «осуществили каботажное плавание», «по причине шлюзов»… Это лишнее, ибо я достаточно хорошо разбираюсь в том, как в Терне нужно правильно топить трупы.

Марковников расслабился и почувствовал себя гораздо лучше.

– Вы облегчили мне задачу. Так вот, неподалеку от Серебристой протоки ребята нашли тело. Мужчина лет сорока – сорока пяти, волосы, как и предполагалось, окрашены хной. Признаки насильственной смерти налицо.

– Какие? – дотошно встрял в рассказ Струге.

– Я же сказал – на лицо, простите за каламбур. Голова разбита в районе темени, физиономия обезображена. Из одежды – голубой пуловер «GUCCI», габардиновые брюки, обувь отсутствует. Под пуловером майка на лямках. Сейчас такую в магазине не купишь. Помните, раньше в продаже были – зеленые, синие?

– Ярлыка на воротнике пуловера нет, как я понимаю, – речетативом произнес Антон Павлович.

– Верно. Зато в кармане брюк есть клочок бумаги, но он настолько испорчен водой, что рассматривать его как вещественное доказательство не имеет смысла. Впрочем, их криминалисты пытаются сделать невозможное. Говорят, там есть какие-то цифры… Кажется, «семьдесят два». Вам эта комбинация ни о чем не говорит?

– Говорит. Год первого хоккейного турнира сборной СССР с канадскими профессионалами.

Марковников что-то буркнул и решил сворачивать разговор:

– В общем, дело возбуждено областной прокуратурой и находится в производстве у их следователя.

Вздохнул, и в этом вздохе просматривался акцент на то, что находки, по его мнению, скорее запутали следствие, чем подсказали верную версию.

– В городе есть хоть кто-то, кто может опознать Кургузова? – спросил Антон.

– Пока результатов нет, но мои люди над этим работают.

Струге взъерошил волосы, отстранил от лица трубку и растер глаза. Он сейчас с огромным удовольствием рухнул бы на кровать и проспал часов десять.

– Марковников, скажите, есть хотя бы первоначальные версии относительно момента смерти этого человека?

– Судмедэксперт утверждает, что около суток назад, – живо отреагировал сыщик. – Впрочем, на месте был зампрокурора Пащенко, я сказал, что есть необходимость позвонить вам, но он возразил, мотивировав тем, что сделает это без моего участия. И даже отказался взять номер вашего служебного телефона. Ну, не любим мы с прокуратурой друг друга, не любим…

Доедать котлету пришлось уже в одиночестве. Крыльницкий занялся равнодушным чтением книги в «тренажерном зале», Саша ушла смотреть телевизор. Закончив с ужином, Струге сложил посуду в раковину, приоткрыл форточку и только сейчас вспомнил, что сигареты закончились еще на работе.

Пришлось пройти в «зал», за охраной. Но, распахнув дверь, Струге увидел интересную картину. Молодой организм, перенесший в течение нескольких последних дней тяжелейший стресс, сломался на первой странице книги. Крыльницкий, смешно раскинув в стороны обе руки, держал издание на груди и сопел так, словно это был не легковесный роман, а толковый словарь. Милиционер, уверенный в прочности дверных запоров на стальной двери, крепко спал.

Тихо, чтобы лишний раз не нервировать Сашу, Антон Павлович оделся и отомкнул замки. Нет ничего лучше их, итальянских, производства фирмы «MOTTURA», открывающихся легко, бесшумно и безропотно, если их открывать родным ключом…

– Две пачки «Кэмел», пожалуйста, – попросил Антон, протягивя в зарешеченное окошечко киоска пятидесятирублевую купюру.

Мэр пообещал снести все киоски в городе и поставить вместо них мини-супермаркеты. Это было четыре года назад, перед выборами, тоже в ноябре. Вчера из своего почтового ящика, вместе с бюллетенем Верховного суда, Струге вынул агитку, где тот же мэр вновь обещал снести все киоски и вместо них поставить мини-супермаркеты. Антон Павлович готов был поклясться, что у господина кандидата каждый високосный год вышибает пробки.

Забрав сдачу и сигареты, судья направился было к дому, как вдруг его внимание привлекла занятная сценка. Мимо трансформаторной будки во дворе шел мужчина и вдруг, резко сменив направление движения, направился к ее дверям.

Закуривая на ветру, Антон прошел с десяток шагов и остановился справа от входа. Что в будке делал человек и зачем ему понадобилось так резко в нее заходить – для судьи было загадкой. Но не прошло и минуты, как человек вышел и с силой грохнул стальной дверью по косяку.

– Ну, не суки ли, а?!

Приглядевшись, Струге рассмотрел знакомое лицо. Этот человек приходил к нему несколько месяцев назад чинить проводку и долбить новое гнездо для настенной розетки. Электрик местного ЖЭУ был разъярен и напоминал циклопа, которого только что лишили глаза.

Заинтересовавшись происходящим, Струге приблизился и встал так, чтобы фонарь и свет из окон хорошо освещали его лицо. Электрик знал, чем Антон Павлович зарабатывает на жизнь, и Струге не хотелось, чтобы в первом же попавшемся ему на глаза прохожем работник ЖЭУ увидел одного из тех, о ком сейчас молвил.

– Суки и есть!

– Что случилось? – тихо поинтересовался Антон.

Некоторое время электрик вглядывался в лицо, так неожиданно появившееся тогда, когда ему стало плохо. Поняв, кто перед ним, он понял, что судья Центрального районного суда к событиям причастен быть не может.

– Здравствуйте!! – заорал он. – Кому понадобилось сюда проникать?! Нет, вы мне скажите, что здесь брать?! Это что, магазин?! Склад готовой продукции? Да здесь ни хера, кроме напряги в десять тысяч вольт, нет и быть не может!.. Вы скажите, гражданин судья, вы все знаете, – кому могли понадобиться десять тысяч вольт?

– Я не понял, их что, забрали, что ли?

– Чего забрали?

– Десять тысяч вольт.

– Да кто их забрать может?! Они же в токе!!

– Тогда в чем иск? – спросил Струге.

– Я своими руками два дня назад эту дверь закрывал, а сегодня видите что?! – и от избытка чувств электрик задрал ногу и пнул надломанную петлю для висячего замка. – Сейчас сюда любой войти может, а это, пардон, стратегический объект!!

– Вы не преувеличиваете? – подойдя к двери, Струге пошевелил створку. К удивлению судьи, ржавая и покореженная дверь открывалась и закрывалась без единого звука. – Я вижу, вы хорошо следите за своим стратегическим объектом. Петли смазаны, изнутри щель подоткнута…

Электрик прищурился, резко наклонился к замку, и Струге понял, что к смазанным петлям и куску кошмы, валяющейся на пороге, тот не имеет никакого отношения.

– А то? Потому и обидно, – подумав секунду, он вдруг принял молящий вид. – Послушайте, я вас очень прошу…

– Покараулить, пока вы сходите за инструментом и новым замком? Идите, идите. Я как раз собирался… – Струге хотелось сказать: «послать вас за чем-нибудь, куда-нибудь», но вместо этого закончил вполне миролюбиво: – Предложить вам это.

Сгорающий от благодарности электрик растаял во тьме, и Антон Павлович, уже ничуть не сомневаясь в правильности своих действий, быстро притворил створку.

– Так… – прильнув к свежему распилу над петлей, он увидел весь двор как на ладони. По центру сектора обзора располагался как раз его подъезд. – Прекрасно…

Человек, готовящий себе полноценную засаду, оборудует не только обзор, но и элементарные условия жизни. Подтверждением тому была кошма, которая и навела Струге на мысли о том, отуда появился тот человек в пуховике. На самом деле, откуда ему было взяться сразу? За гаражами профессионал стоять не будет. Глупо. Первая же бабка с происками ревизии вызовет милицию, милиция обязательно приедет, а с карманами, набитыми топорами и пистолетами, будешь стоять перед ними, как дурак. Без всяких сомнений, убийца в пуховике ждал Струге в будке. Ждал весь день – ради пяти минут мазать петли, делать прорезь и заготавливать кошму не станешь.

Времени больше, чем нужно. Электрик должен дойти до места, взять инструменты, новый замок и вернуться обратно. Даже если он живет в доме Струге, ему понадобится не менее четверти часа. Антону хватит пяти минут.

Щелкнув зажигалкой, он опустил ее к полу и стал исследовать будку с пристрастием, которое демонстрирует хороший дантист при осмотре уничтоженного кариесом рта больного. Повсюду грязь, но восхищаться чистотой трансформаторной будки судья и не надеялся. Ему как раз и нужно проявление элементарной человеческой нечистоплотности.

Первой находкой оказалась обертка от батончика «Марс». Все, с продуктами питания киллера на этом можно и остановиться. Шоколадка – как раз то, что берут с собой в полет летчики, предусматривающие вероятность того, что их собьют. На стограммовой плитке можно прожить два дня. Прочищая подошвой ботинка плацдарм для дальнейшего наступления на интерьер будки, Антон осторожно обходил гудящие провода, блоки и щиты. Еще через пять минут поиски увенчались успехом.

Пять окурков сигарет «Мальборо» лежали друг подле друга на площади в один квадратный метр. До двери от места их расположения было около двух метров. Нет сомнений в том, что именно сюда окурки от двери и летели. «Мальборо» – сигареты не для штата ЖЭУ. А насчет того, что тут курила компания единомышленников…

Что ж, возможно, если только все пятеро имеют одинаковую привычку отламывать от сигареты фильтр прежде, чем начать ее курить.

«Интересное кино, – усмехнулся Струге. – Покупать сигареты «Мальборо» для того, чтобы потом превращать их в «Приму». Вот, воистину, привычка, которую искоренить просто невозможно. Человек привык курить сигареты без фильтра, но по причине нахождения в соответствующем обществе не может позволить себе такую роскошь. Какие сигареты он достает из кармана, видят все присутствующие. Но редко кто заметит, что этот человек потом с сигаретой делает».

А потом пришел электрик. Пришел не один. С давно забытой «Пшеничной». Где он ее взял, оставалось только догадываться. Предложил, но Струге сослался на язву, которой у него пока еще не было. Перед тем как оставить «прометея» один на один с гудящими проводами, Антон Павлович покосился на стоящую рядом с кирзовой сумкой емкость и попросил ставить замок на двери так, чтобы минут через тридцать не вырубилось электричество во всем микрорайоне.


– Ты где был?.. – с округлившимися от ужаса глазами прошептала Саша.

– За сигаретами бегал. Слушай, там, кажется, мороз начинается… Телохранитель Егорка спит?

– Да. Я его одеялом накрыла. Антон, звонил Пащенко, сказал, чтобы ты, если вернешься, сразу с ним связался.

День летел, как на экране телевизора.

– Мы знаем, кого выловили в Терне, – объявил ему Вадим. – На пояснице трупа тату в виде головы петуха. Мой следователь связался по телефону с табулгинской колонией и переговорил с начальником оперативной части. Такая татуировка была у зэка, состоящего на учете в категории «обиженных». Ты понимаешь, о чем я говорю. Кличка этого зэка Гребень. Фамилия – Кургузов. В связи с этим я спрашиваю: когда ты последний раз имел с ним разговор?

– Сегодня днем, – просто и даже весело ответил Струге. – Сегодня днем я разговаривал с тем, кого, по мнению вашего судмедэксперта, убили более полутора суток назад.

– Я ничего не понимаю…

Голос зампрокурора был глух и раздражен. В трубке раздался щелчок, очень похожий на чирканье кремня зажигалки. Сразу вслед за этим послышался сочный вдох и Пащенко продолжил:

– На клочке бумаги, что был обнаружен в кармане Кургузова, криминалист восстановил две цифры – «семь» и «двойка». Они стоят рядом, а перед ними – тире. По всей видимости, это последние цифры какого-то телефона.

– Марковников упомянул о клочке бумаги.

– Уже? – удивился Пащенко. – Хитрая рысь. Мне говорит: «Вы сами позвоните Струге, если что на бумажке проявится. А то мне неудобно». «Зачем?» – спрашиваю, а он: «Судья может знать».

– А какие предположения относительно того, как на блесне Кузьмича появился ярлык с пуловера Кургузова?

Пащенко досаждало еще и то, что Струге был не в меру игрив. Таким тоном, каким он с ним разговаривает, болтают на завалинке старушки.

– Версия одна, она же, до поимки убийцы, пока единственная. Кузьмич поехал выполнять просьбу Марковникова, то бишь – брать судака. На очередном забросе он зацепил за шиворот зоновского опущенца, которому за несколько часов перед рыбалкой Кузьмича кто-то пробил голову и сбросил в воду. Кузьмич подтянул добычу к лодке…

– И в это время зоновский педераст выстрелил Кузьмичу в сердце. После этого Кургузов опять пошел ко дну, а Кузьмич причалил к берегу, зашел в лес, упал и умер. Нормально. Всей прокуратурой, наверное…

– А ты сам-то можешь что-нибудь предложить? – зло выдавил Вадим.

– Нет, – сознался Антон. – Не могу. До завтра?

– Если больше не намерен дом покидать, тогда до завтра, – согласился зампрокурора. – Ты скажи сразу, чего тебе привезти. Может, у тебя спички заканчиваются, соль на исходе? Я привезу.

Сейчас можно идти спать. Очень странная ситуация складывается. Такая же странная, как и происшествие с Кузьмичом: Кургузов убит. Что ж, Струге и не верил, что ему звонил он. Перестал верить после сегодняшнего разговора. И не потому, что Пащенко сказал – мол, убит Кургузов. Убит сутки назад, следовательно, и звонить не мог. А потому что восемь лет назад никто Кургузова в зале суда наручниками по голове не бил. И уж кто мог бы забыть о таком, так это сам Струге. Однако судья точно знал – ничего подобного в том процессе не происходило. Бросил шар наудачу, а тот взял да и повалил все кегли. Кургузов, точнее тот, что звонил, против наручников и собственного унижения ничего не возражал. Значит, не знал истинного положения дел.

Но Антон Павлович на этот заброс никогда не решился бы, не произнеси звонивший издевательскую фразу в ответ на угрозу судьи. «Я сейчас обмочусь». У Кургузова недержание, еще в далеком детстве ему бабка твердила – бойся собак и быков. «Если, – грит, – увидишь быка с красной тряпкой, знай, внучок, то – убийца. Хозяева его специально метят, чтобы другие осторожнее были». В общем, предупрежден – значит, вооружен. Вскоре маленький Кургузов увидел вышеописанного быка, юный организм не выдержал и описался. Причем поломка случилась настолько серьезная, что тот вынужден был жить с ней оставшиеся годы. На это недомогание, собственно, и напирал адвокат, ходатайствуя об изменении меры пресечения Кургузову.

«Спрашивается, – думал Струге, закинув руки за спину и глядя в потолок, – может ли человек, мочащийся при всяком более-менее страшном случае, юморить на эту тему?» «Я сейчас обмочусь». Для Кургузова тут шуткой бы и не пахло. Пахло бы другим.

А сообщение Вадима – это лишь подтверждение внезапно появившейся безумной версии. И что теперь? Версия найдена, а жизнь от этого легче не становится. Кургузов, зачем-то покрашенный иранской хной, коченеет в морге, а Струге по-прежнему коротает дни в компании младшего сержанта Крыльницкого. Кто же тогда Звонарева убил?..

Мысль напрашивалась, но Струге стеснялся формулировать ее в своем сознании. Вывод может быть только один. Кургузов, горя местью, подрядил на работу какого-то мастака, который теперь и выполняет задание в точном описании заказчика. Антону сразу припомнился случай, как однажды в Питере обиженный на своего руководителя завхоз нанял двоих отморозков, попросив не просто убить начальника-обидчика, а убить так, чтобы месть выглядела исчерпывающе. Директора следовало забить металлическими трубами, после чего вбить в ухо гвоздь – «двадцатку». Но в Питере, в этом провинциальном городе, рождающем выдающихся личностей и пропитанном духом пушкинизма, к серьезному отношению к делу молодежь просто неспособна. Получив задание, двое подлецов тут же направились в милицию, и вскоре заказчик был изобличен. Другое дело Тернов. Тут люди серьезные, хоть во власть и редко выходят. Кургузов дал денег и сказал – топором. И мужик в пуховике, имея безотказную «беретту» за поясом, точит топор и идет с ним на дело. Все как у взрослых. Обещания нужно выполнять.

А сейчас Кургузов мертв, и проблема в том, что подрядчик об этом просто не знает. Получил пятьдесят процентов, как и положено, авансом и во что бы то ни стало стремится довести дело до конца.

Струге был уверен в том, что в оплаченный заказ входила и такая услуга, как третирование судьи по телефону. Теперь, когда нужда заставила Антона вспоминать все обстоятельства дела, он был уверен в том, что, позвони Кургузов сам и ответь он, Струге, в трубку – «алло», мочевой пузырь бывшего зэка тотчас воспользовался бы возможностью расслабиться. Антон Павлович очень хорошо помнит финал того процесса.

«…к восьми годам лишения свободы с содержанием в колонии строгого режима» – и из-под прутьев решетки стала выбегать, пузырясь, большая лужа.

Как-то мало вяжется с этим фактом хладнокровный тон, которым произносится обещание зарубить судью топором. Два полярных выражения несогласия с приговором. Вряд ли они могли исходить от одного лица, потому как зона – не профилакторий для лечения заболеваний, связанных с детскими испугами.

Да… Произнеси Струге такую версию при зампрокурора, тот не преминет этим обстоятельством воспользоваться, чтобы отомстить. «Вместе с Крыльницким выносили?»

Зато есть хотя бы какое-то, да объяснение. Чего не скажешь о поиске мотивов убийства Кургузова, например. Или о причинах, заставивших освободившегося заключенного краситься иранской хной.

И сон, о котором так мечтал Антон, навалился на него, как перина. Сначала опустился, холодя чистым наперником, а минуту спустя, придавливая все сильнее, стал окутывать теплом и безразличием…

Глава 8

Маленький человек в черном пуховике сделал два быстрых шага и, застопорившись на ходу, скользнул по зеркальной глади замерзшей за ночь лужи. Еще вчера вечером он проезжал здесь, стараясь не провалить свой «Nissan-Cefiro» по самые пороги. Мягко выруливал, почти не надавливая на педаль подачи топлива. А сегодня – удивительно – по этой луже можно ходить, как в рекламе «UMBRO». Можно даже подпрыгнуть, если не жаль ног. А чему удивляться? Вечером было плюс один, в двенадцать ночи – минус восемь, а в два часа уже двенадцать ниже нуля. При такой странной для Сибири погоде утром можно выходить на лодке за судаком, а вечером на месте лова кататься на коньках.

Почему человек так хорошо помнил время? Он этой ночью, в отличие от судьи Центрального районного суда Струге, не спал. И сейчас, возвращаясь в почти пустую однокомнатную квартиру в центре города, чувствовал себя слегка утомленно. Слегка, потому что дела, которые некоторые люди свершают ночью, требуют огромного нервного напряжения. А это напряжение не может отпустить сразу после выполненной работы. От любого рискового труда, как и от сильнодействующих лекарств, организм нужно отучать постепенно. Прийти в квартиру, принять душ, выпить чашку зеленого чая, съесть яблоко. А уже потом, просидев у телевизора с полчаса, когда чувство усталости наконец-то проявится, медленно встать и лечь в заранее разобранную постель.

На практике так отдохнуть человеку в черном пуховике вряд ли удастся. В его квартире, атрибутами мебели в которой являлись лишь диван и телевизор на полу, не было ни зеленого чая, ни фруктов, ни постельного белья. А зачем, собственно, эти излишества, если через три, максимум – четыре дня придется покинуть не только эту квартиру, но и этот порядком надоевший, кишащий ментами и памятниками город?

И дело даже не в отсутствии наволочки, пододеяльника и даже подушки. Проблема в простреленной юрким молодым ментом руке. Рана пустяковая, ранение даже не сквозное, поверхностное, но боли хватит на то, чтобы не заснуть и, как следствие, толком не отдохнуть. Руку он перемотал в машине, заехав и купив в аптеке перекись водорода да самый широкий бинт, какой нашелся на прилавке. Прихватил еще пару шприцов с упаковкой новокаина, но все это не понадобилось.

Но пройдет и эта боль. Мысль о благополучном завершении работы, получении второй части гонорара и скорый отъезд из Тернова – есть ли лучшее обезболивающее для этого утомленного мужчины?

Достаточно того, что у дивана на полу лежит пачка сигарет, а на окне в ожидании томится полуторалитровая бутылка вчера купленного пива. В следующий раз на улицу придется выходить лишь вечером, поэтому хватит времени и телевизор посмотреть, и пива выпить, и отоспаться. «Ниссан» с раскалившимся за время ночных поездок двигателем поставлен на стоянку, ни перед кем нет никаких обязанностей. Ну, разве что Струге…

Так что еще нужно человеку, чтобы отвлечься от суеты европейской части России? Пока есть возможность, нужно отдыхать. Три-четыре дня, и перед глазами снова будут гудеть многокилометровые пробки в центре и нескончаемые километры МКАД. А через сутки – Питер.

Поднявшись на этаж, человек вынул единственный ключ и отпер замок. Заказчик все сделал так, как он просил. Однокомнатная квартира с телефоном в центре, где соседи – люди с достатком, проводящие все дневное время в заботах по увеличению этого достатка.

Не снимая пуховика, он подошел к окну, свинтил с бутылки пробку и, нажимая на телевизионном пульте кнопку, приложился. Много выпить не удалось, свежее пиво мгновенно образовало пену. И человек, скинув куртку, развалился на диване.

– Доброе утро, Тернов! – поприветствовала горожан милого вида девушка.

– Доброе утро! – вторил улыбающийся, похожий на совсем юного Дмитриева парень, ее напарник по студии. – Новости дня наступившего и дня минувшего представляют вам…

Кто собирается представлять, человек вслушиваться не стал. Ему на это было самым натуральным образом наплевать. Закурив сигарету, он дотянулся до бутылки, где уже успокоилась пена, и снова приблизил горлышко к губам.

Без пуховика и шапки человек выглядел несколько иначе. И дело даже не в закрытых одеждами частях тела, а в движениях. Имея около ста шестидесяти сантиметров роста, мужчина был крепок на вид и напоминал борца вольного стиля. Отсюда и движения – точные, уверенные. Чуть кривоват в ногах, коренаст, крепок в покатых плечах. Черные как смоль волосы были пострижены на манер прически Кашпировского, взгляд был тот же, внимательный, и, по большому счету, разница между двумя этими людьми заключалась в том, что человек на диване всегда делал то, что обещал.

– Из-за летней засухи, случившейся в области в это лето, возникла проблема с питьевой водой, – рассказывала репортер. – Горводоканал уверяет, что последствия этого явления горожан не затронут, однако возрастет количество затрачиваемого электричества. В связи с этим, как заявляют в мэрии, возможен рост тарифов за потребляемую энергию.

На экране тотчас образовалось огромное лицо, по всей видимости – та самая мэрия, о которой только что поведала журналистка, и слово в слово повторило предыдущее сообщение: воды мало, горожане не ощутят, рост ожидается, но и этого никто не заметит.

– Тогда зачем тарифы повышать, – пробормотал человек, – если никто ничего не ощутит?

В этой фразе чувствовался тот практицизм, который свойственен всем столичным людям, от градоначальника до киллера.

Далее, попивая пиво, он слегка шевелил уставшими за ночь ногами и слушал об успехах терновских ученых, которые опытным путем доказали, что крысы способны размножаться в гораздо больших количествах при том условии, что им не мешают терновские ученые. О пенсионере, которому какие-то проходимцы всучили инфракрасный подавитель ревматизма. О поэтессе с четвертьвековым стажем стихосложения, жалующейся на то, что ни один из ее сборников так и не увидел свет – сначала по причине коммунистической цензуры, а потом по причине отсутствия спонсоров.

Журналистка призвала всех олигархов Тернова, кому не чужда поэзия, позвонить по номеру телефона, указанному на экране, пожелала автору дальнейших творческих удач и перешла к криминальной страничке.

– Вчера, в начале второго ночи, на берегу Серебристой протоки обнаружен труп мужчины с признаками насильственной смерти. Погибшим оказался Виктор Сергеевич Кургузов, несколько дней назад освободившийся из мест лишения свободы, где отбывал наказание за убийство. Очевидно, кому-то показалось, что восемь лет, проведенных за колючей проволокой, – это недостаточное наказание для Кургузова. Как бы то ни было, основной приговор в его жизни уже прозвучал. Следствием по факту убийства занимается прокуратура Терновской области.

Остекленевший взгляд мужчины на диване отражал в своих зрачках малопривлекательную картину на экране. Худое тело, одетое в голубой, местами разорванный пуловер, на лице компьютерная рихтовка, наложенная для того, чтобы не портить настроение и аппетит только что проснувшейся части трудового Тернова.

Быстро наклонившись, человек схватил трубку радиотелефона и набрал несколько цифр.

– Вы телевизор смотрите? – выслушав что-то, покривился. – Не вообще, а сейчас смотрите? Советую просыпаться раньше, чтобы быть в курсе событий, происходящих в этом чудном городке.

Он ждал, а на том конце связи, очевидно, предпринимали все усилия для того, чтобы найти нужную программу. Не успели. Молодой парень с абсолютно лысой головой стал рассказывать об очередном поражении терновских борцов греко-римского стиля в городе Самара.

– Что случилось? – Мужчина отпил из бутылки еще, почмокал губами, стараясь понять вкус напитка, и только после этого добавил: – Терновская прокуратура обнаружила вашего Гребня. Я вас поздравляю. Как не вовремя, правда? А ведь я предупреждал о недопустимости спешки. Впрочем, это уже ваши проблемы, за их разрешение вы мне не платите. И это не помешает мне доделать то, что я уже делать начал. А сейчас доброго утра, мне нужно немного отдохнуть.


– Ты телевизор смотришь? – заорал Пащенко в ухо еще не проснувшемуся судье. Трубка в руке почти дрожала от его басов. – Включи-ка четвертый канал. Ну, местный, местный!..

Антон Павлович встал с кровати, прошел в зал и разыскал пульт. Веки не разлеплялись, поэтому, чтобы хоть что-то видеть на экране, Антону приходилось гримасничать.

– Тут баба какая-то в очках денег на какие-то стихи просит…

– Ты подожди, сейчас рубрика «В мире животных» начнется, – пояснил зампрокурора. Судя по голосу, сам он с постели поднялся давно.

– Каких животных, Вадим?.. Ты что, спятил?

– Наших животных, терновских… – успокоил Пащенко. – Сейчас, начнется.

Действительно, через несколько секунд на экране появился труп в голубом пуловере и все полагающиеся к этому видеоролику пояснения.

– Я вот что подумал, Антон, – уже спокойно сказал Пащенко. – А вдруг те, кто тебя грузит по заданию Кургузова, не знают о его гибели? Я заказал прокат этого клипа каждые два часа. Ты сам подумай – киллер узнает, что заказчик почил. Что он делает? Правильно, сушит весла и табанит в обратную сторону. Второй половины гонорара он все равно не получит, зачем же горбатиться?

Струге все понял и оценил выходку друга по достоинству.

– Молодец, брат. У меня тяму не хватило бы. Однако знаешь, у них, у киллеров, свои какие-то моральные прибамбасы есть. Ну, дескать, деньги получил – умри, а выполни. Иначе молва пойдет, как следствие – безработица, прочие неприятности…

– Ты сам спятил, – констатировал зампрокурора. – Если он получил деньги, то только часть. Как ему эту часть отработать? Руку тебе отрубить? Ногу? Или, может…

– Не продолжай. Я просто еще не проснулся. Спасибо. Но есть одно «но». В городе есть люди, которые совершенно не смотрят по телевизору новости и не читают газет. Обычно это как раз те люди, которые убивают, а потом топят трупы в Терне. Ты об этом не задумывался?

– Хм… – раздалось в трубке. – Газеты. Это хорошая идея.

Вздохнув, Струге направился в ванную. Корректировать поведение Пащенко – сизифов труд. После обеда можно смело покупать «Вечерку», утреннее телевизионное сообщение в печатном варианте займет в ней всю последнюю страницу. Как раз ту, где анекдоты, гороскопы и криминальные новости. Ту, которую читают все.


Следующим после Звонарева стал Миллер.

Его «восьмерка», на которой он вместе со Стольниковым отправлялся в сопровождение Александры Струге от банка, осталась стоять у ворот суда на парковке для служебных машин до следующего утра. Утром ее забрали родственники Миллера. Не до машины было, не до нее…

Судебный пристав Марк Миллер находился на первом этаже суда в тот момент, когда близился обед. Еще пять-десять минут, и судьи, подгадав конец процессов именно под этот час, заспешат в столовую или же просто закроются в кабинетах, чтобы выпить по чашке чая. Самый безответственный час в суде. Едва ходики на первом этаже показывают час дня, работа замирает. На заводе в это время останавливаются, оглушая внезапной тишиной цеха, станки, а в суде начинают клацать замки. И посетители, заполнившие коридоры, начинают размышлять над тем, чем занять шестьдесят минут внезапно образовавшегося свободного времени. А некоторые это время используют для возмущений по поводу того, что перед их носом захлопываются двери.

Как же так, братцы? Это что, магазин, что ли? «Обеденный перерыв»… Судьи что, жрать сюда приходят?

В этом и есть отношение народа к судебной системе. Судьи не должны есть, не должны переносить заседания на поздние сроки и ни в коем случае не должны отказывать в поданном иске. Если кто-то из этих слуг закона поступает иначе, сомнений нет – куплен. Когда и кем – не важно. Выяснение этого – забота соответствующих органов.

Вот в разгар этих баталий и поднялся по ступенькам крыльца суда невысокого роста человек в короткой кожаной куртке. Откуда он появился, Миллер, дежуривший в этот час у входа, не заметил. Однако он двигался не от остановки – она перед Миллером, и тут не проглядишь. И так же смело можно утверждать, что если человек и приехал на машине, то оставил ее где-то неподалеку. Парковка служебных и парковка личных машин была пуста.

– Вы к кому? – обратился к мужчине Марк, пытаясь обнаружить при посетителе габаритный груз.

Груза не было. А посетитель стянул с головы норковую фуражку и целенаправленно приблизился к столику, за которым восседал пристав.

– День добрый. Водитель Главы я. Как к Николаеву пройти?

Приставу было совершенно безразлично, к кому посетитель и кто он сам. Если у всех, кто сюда приходит, интересоваться целью прибытия, голова треснет на втором часу работы. Проблема в столе у входа. Если тебя за него посадили, то нужно хотя бы пару раз за смену показать вид, что посадили не зря. Миллер спросил и сразу понял, что спросил не у того. Вошедший трезв, сумок при нем подозрительных нет, выбрит и вообще похож на мужика, который снимался в «Умри, но не сейчас». Только на голову ниже.

– Второй этаж, – буркнул Марк и снова положил на колени «Нэйшнл Географик». Леопард на весь разворот приятно радовал взгляд.

Через двадцать секунд после того, как в холле снова стало тихо, Миллер поднял глаза. Потом отложил журнал в сторону, встал и поправил на поясе палку, наручники и баллон с газом. Это какого Главы он водитель?

Речь о мэре или о главе администрации Центрального района?

Скорее ни о том, ни о другом. У мэра за водителя Саня Докучаев. У Самсонова – Саня Крымцев. Два человека, очень хорошо знакомые Миллеру.

И водитель чего этот «Умри, но не сейчас», если из транспорта перед входом, на парковке, лишь сумка на колесах, которую припарковала для короткого передыха следующая из гастронома бабка?

Коротко скрипнув стулом по бетону, Марк оторвался от стола и быстрым шагом, почти бегом, двинулся наверх. На втором этаже, быстро осмотрев коридор, он задержался лишь на секунду. Проход был пуст, однако успеть вперед Миллера посетитель не мог. Миллер это знал. И он уже бегом стал взбираться по крутой лестнице, ведущей на этаж третий.

Увиденное его потрясло. Маленький наглый мужик подходил к двери судьи Струге такой уверенной поступью, словно знал наверняка – Николаев там. Скользнув взглядом по бумажному листку, прикрепленному к двери Струге, незнакомец уверенно взялся за ручку…

Окрикивать его Марк не стал. Если мужчина явился с недобрыми намерениями, этот крик его лишь подхлестнет. И тогда неизвестно, как он себя поведет. Оставаясь же в неведении относительно погони, некоторое время он будет делать все не так стремительно.

Но где этот мент у дверей?!

Вот он. Выходит из туалета и оказывается за спиной уже рвущегося к кабинету Струге Марку.

– Иди за мной! – кричит Миллер.

Кажется, Крыльницкий и сам понимает, что сглупил. Пять дней сидеть у кабинета, не отходя от него ни на шаг, а на шестой, потеряв его из вида на минуту, опоздать. Заслуженное возмездие любому телохранителю, который привыкает к тишине.


Вряд ли человек в куртке решился бы на подобный шаг, если бы знал, что в зале судебных заседаний судьи Струге на окнах установлены решетки. Антон Павлович велел их поставить после того, как один из осужденных вырвался из рук конвоира, пересек зал и прыгнул в окно. Эффектного трюка не получилось, выбитым оказалось только стекло. Сама же рама встретила этот голливудский бросок с откровенным сомнением. Ударившись об оконный переплет грудью, несостоявшийся Маугли был схвачен, и срок его впоследствии был несколько больше, чем у коллег по несчастью с равной степенью вины. Ох уж эта жажда свободы…

Через два дня решетки были установлены. А откуда человеку, похожему на Броснана, знать, что, помимо зала заседаний, у Струге есть еще и собственный, спаренный с залом кабинет? Коротышка пришел бы в суд на разведку сам, но разве поступит так умный человек, засветившийся на глазах Струге при не самых лучших обстоятельствах?

Вчера вечером он просто спросил у уборщицы, вынесшей из суда мусор:

– А где окна Антона Павловича? Я что-то совсем ничего не понимаю. Сказал – заменить рамы. Рамы-то я заменить могу, но на каком этаже-то?!

– Да вон они! На третьем, видишь? – и уборщица ткнула в два окна кабинета.

А зачем Антону Павловичу ставить решетки на собственном кабинете? Не было их там никогда.

И человек шел в суд, будучи твердо уверенным в том, что на крайний случай он может покинуть это здание через окно. «Ниссан» – он рядом, за углом.

Каково же было его удивление, когда он, войдя в зал, увидел у окна Струге, на окнах – решетки, а за спиной услышал топот обуви, которую никогда не спутаешь ни с какой другой. Так глупо барабанить по отшлифованному бетону могут лишь милицейские бахилы.

– Струге, черт бы тебя побрал! – негромко вскрикнул мужчина, выдергивая из-под куртки знакомую Антону «беретту». – Что за город? Что за люди?

Резко развернувшись к двери, он два раза нажал на спуск. Послышалось два почти бесшумных хлопка, и от двери зала отскочили две длинных щепы.

– Спросил же – где окна? – услышав еще что-то, он еще дважды прострелил дверь. – Вот они – говорит! Ну, сволочь! Самая настоящая!..

Не желая быть свидетелем того, что случится после того, как он договорит, Струге продемонстрировал гостю еще один фокус. Схватившись за край книжного шкафа, являющийся одновременно дверью в кабинет, он шагнул внутрь и щелкнул замком.

И тут же отскочил в сторону, потому что через вышибаемые пулями рейки двери внутрь кабинета полетели клочки уголовно-процессуальных документов. Пули рвали их, как фантики, и веером разбрасывали по полу кабинета. Статьи, статьи, статьи… Они засыпали весь пол.

В соседней комнате характерный щелчок и стук по паркету. Из рукоятки «беретты» вылетел пустой магазин.

Еще один щелчок, только на этот раз более глухой. Это затвор заслал в ствол патрон из нового магазина.

Дотянувшись до кнопки вызова службы приставов, Антон нажал ее и откатился к батарее. Он кувыркнулся стремительно, потому что теперь пули пробивали фанерную перегородку, разделяющую кабинет с залом, и прошивали кабинет насквозь без определенной последовательности.

Глаза Струге застлала пелена от известковой пыли и строительного песка. Эта сухая смесь сыпалась с потолка, отлетала веером от стен и падала ему на голову, брюки и белоснежную рубашу.

Внезапная тишина и еще один щелчок. По паркету зазвенел второй магазин. И снова клацание затвора. И снова бесшумные выстрелы, неожиданно пробивающие одну стену, и эти пули, крошащие стену другую…

Антон понял, что это не закончится никогда…

Но внезапно все стихло. В кабинете висела стена третья. Из бетонной пыли и сухой извести. Пахло пересушенным деревом и кислым перегаром сгоревшего пороха.

Подняв глаза, Струге посмотрел на стену-перегородку. Над его головой, среди двух десятков прочих, зияли два отверстия. Непонятно, зачем киллер стрелял в двуглавого орла на двухметровой высоте. Или он полагал, что Струге подпрыгнул и прилип к стене?

Это была досада – понял Антон. Досада от невозможности выполнить такую простую задачу – убить нужного человека. Приходилось выбирать. Либо убивать судью, а потом хватать грудью пули охраны, либо валить охрану, не оставляя надежды доделать дело до конца. И человек, так неожиданно ворвавшийся в зал Струге в тот момент, когда тот курил у окна, выбрал. Но надежда рухнула, как карточный домик. И тогда на глаза попался орел. Человеку очень хотелось, чтобы от него, как из подушки, полетели перья. Но он пластмассвый, и все, что от него отлетело, это кусок лапы. Нужный человек остался неуязвим.

А ненужный…

Он лежал в коридоре. Два первых выстрела Марк Миллер принял на себя, так и не узнав об этом. Если это будет для вдовы утешением, то пусть знает – он умер сразу. Пуля – в ямку под горлом, пуля – в левую бровь. О «контрольном» в этом случае побеспокоится лишь пижон.

И еще один «ненужный». Егор Крыльницкий. Рикошет от косяка подарил ему рваную рану плеча, а четвертая по счету пуля сломала ему хрящ уха.

Алиса, пришедшая из гастронома с булочками, никогда не видела столько крови. Никогда…

Ее длинные ногти впились в сдобу, и сейчас она, прижавшись к стене, крошила ее и сыпала на пол. Вид самой красивой женщины не только Центрального суда был безумен и тем ужасен. Это молочное лицо…

Так вот откуда кровь, залившая пол-этажа. Она сошла с лица секретаря судьи Струге.

– Где он? – прохрипел Антон в сторону одного из прибежавших на выстрелы приставов.

Зачем в кабинетах судей кнопка? Приставы сбегаются только на выстрелы. Точнее, когда они затихают.

– Он ушел… Скользнул по запасной лестнице и выпрыгнул через окно второго этажа. Машина у него без номеров. Длинная такая, серебристая…

– Я вызывал вас трижды…

– Антон Павлович… Обед же.

Глава 9

Подобного Центральный районный суд Тернова не видел с сентября 1989 года. Но даже то, как подсудимый заколол себя на скамье подсудимых после объявления приговора, не шло ни в какие сравнения с теми событиями, что произошли 12 ноября 2003 года в кабинете судьи Струге.

Уже через сорок минут после выстрелов, когда врачи увезли Крыльницкого в больницу, а судмедэксперт отправил тело Миллера в морг, в суд вошел Лукин. В одиночку он никогда не ездил – статус не позволял, поэтому на некоторое время третий этаж превратился в место сбора высокопоставленных лиц областного суда. Был тут и председатель квалификационной коллегии, и председатель совета судей, и заместители Игоря Матвеевича, и остальные, кого Лукин счел необходимым привезти на место стрельбы.

– Да, – сказал председатель областного суда, рассматривая продырявленного орла. – Точно бил, проходимец. В государственнй символ.

На книжный шкаф, играющий у Струге роль двери в кабинет, без паники смотреть было невозможно. Бумажные клочья торчали с полок, словно у стены кормилось целое стадо умирающих от голода кроликов.

– Скажите, Антон Павлович, – вопрошал Лукин. – Почему в меня никто не стреляет? Почему никто не приходит с пистолетом в руке к Салахову? Ни разу не слышал, чтобы в Мартынюка кто-нибудь палил. Почему?

На этот вопрос можно было и не отвечать. Даже сам Лукин понимал, что он насквозь пропитан риторикой. Но белый лицом Струге с ответом не задержался.

– Это потому, Игорь Матвеевич, что ваша жизнь, как и жизнь упомянутых вами председателей коллегии и совета судей, никому не нужна.

Лукин сделал вид, что в данном случае речь шла не о том, что подразумевал Антон.

– Сколько же ненависти к вам, Антон Павлович, должно быть у кого-то, чтобы решиться районный суд превратить в таверну. Кому вы дорогу перешли?

Белый цвет лица Струге сменился на розовый.

– Господи, кому, интересно, я за десять лет работы плохо сделал? Ума не приложу. Прямо не припомню случая, чтобы из этого зала кто-то вышел в дурном настроении.

– Бросьте ерничать, – посоветовал председатель. – Николаев!

Виктор Аркадьевич стоял рядом, но окрик был необходим для того, чтобы все до конца поняли, кто прибыл в суд. Прибыл Лукин. Он не приезжал, когда в одну из судей, объявив порошок спорами сибирской язвы, бросали растертый аспирин. Не удосужился даже позвонить председателю, когда в одном из судов подсудимый бросился в окно. А вот сейчас приехал, и все, кто еще не понял, обязательно должны понять – Лукин здесь, а это означает, что кому-то будет плохо.

Никто даже не сомневался в том, что плохо будет именно Струге.

– Послушайте, Струге, в законопослушных людей стрелять не станут, – заявил Лукин, оставшись наедине с Николаевым и Антоном Павловичем. – Особенно в судей. Тут пахнет не местью за справедливый суд, а толковой криминальной разборкой.

– У меня несколько иная точка зрения. – Струге мгновенно встал в позу отпора. – И странно, что вам в голову она еще не пришла. Я точно знаю, что законопослушные люди стрелять не станут. Убит судебный пристав, убит один милиционер и ранен второй. Меня пытаются устранить в течение целой недели… – Помолчав, он вдруг взорвался: – А тут приезжает Он и заявляет, что меня отстреливают из-за участия в криминальном переделе города!!

Лукину на миг показалось, что, не сделай он сейчас пару шагов назад, Струге его достанет.

– Опомнитесь, судья! – побагровел председатель. – Вы с кем сейчас разговариваете?!

– Вам честно ответить или слукавить?

– Николаев! – выходя из себя, развернулся к Виктору Аркадьевичу Лукин. – Что у вас здесь за бардак?!

– До вашего приезда не было! – Струге сошел с рельсов, и теперь все с ужасом представляли, что может произойти дальше. Сразу после того, как разговор принял крутой поворот, в дверях кабинета появились все, кто был удален от приватной беседы. Понятно, что количество свидетелей того, как хамят самому Игорю Матвеевичу, удесятерилось.

– Я буду ставить вопрос о вашем поведении на квалификационной коллегии! И предложу совету судей рассмотреть вопрос оскорбления вами председателя областного суда!

Лукин вынул тубус с валидолом и закинул таблетку в рот. Все знали, что с сердцем у председателя все в порядке, в противном случае, учитывая возраст, Лукину требовался бы не валидол, а нитроглицерин. Или, на худой конец, валокордин. Сам же Лукин это почему-то в расчет не брал. Весь фокус заключался в том, чтобы присутствующие видели, до какого состояния тот или иной хам своим бесчестным поведением довел Игоря Матвеевича. Ему плохо.

– Ну, мне в Верховный суд тоже дорога не закрыта, – буркнул, успокоившись так же внезапно, как и вспыхнул, судья.

И направился к вешалке одеваться.

– Куда это вы? На самолет? – с сарказмом в голосе выдавил Лукин. Он почему-то тоже успокоился.

– Нет, я в больницу, – ответил Струге. – Во-первых, у меня шок от нападения. Во-вторых, стресс от вашего крика. Мне необходимо медикаментозное вмешательство. Укол от столбняка, стопку валерианки. Мне очень, очень, очень, очень плохо. От понимания того, что вместо поддержки я получил от председателя областного суда нагоняй. Резонно полагаю, что он винит меня в том, что меня не убили.

Вот уже минуту в кабинете, похожем на расстрельную комнату, царило взаимопонимание и лад. Причину такого обоюдоострого спокойствия знали все. Из вынужденной стычки победителем выходит Струге. А после его слов «А завтра на самолет, конечно» все догадались, что Лукин теряет очки в геометрической прогрессии. Струге один из тех, кто знает очень много и молчит до поры. Совершенно очевидно, что, по его мнению, такая пора наступила.

– Вы напрасно так ведете себя, Струге, – миролюбиво протянул Лукин, давая знак Салахову, чтобы тот прикрыл дверь в помещение. – Мы все немного поволновались. Я, в силу своего возраста, чуть сильнее. Вы, в силу обстоятельств, еще сильнее. Теперь, когда шок схлынул, можно говорить спокойно. За вашу жизнь, как и за жизнь любого судьи, я беспокоюсь, и вид этого зала приводит меня в ужас. Отсюда и реакция. Зачем же вам сразу опускаться до оскорблений и угроз? Вы умный человек, Антон Павлович, и прекрасно понимаете, что мои объяснения в Москве окажутся куда более убедительнее ваших. А потому давайте успокоимся и зададим себе один вопрос: кто стрелял и почему?

– Это два вопроса, – заметил Антон, еще до конца председательской тирады понявший ее тему. – И у меня нет ответа ни на один из них.

– Послушайте, быть может, это Кургузов? – вмешался Николаев. – Мы все знаем о письмах и звонках. Возраст, как вы описываете напавшего, подходит, рост, мотивы. Возможно, вы его просто не узнали?

– Если это Кургузов, – вздохнул Струге, – тогда я – испанский летчик.

Одеваться он все-таки не перестал. Отвернувшись от судьи, Николаев развернулся к Лукину.

– Это мог быть Кургузов. Слишком очевидны совпадения.


– Нет, не мог.

Это прозвучало в дверях столь неожиданно, что замолчал даже собравшийся высказать собственное мнение Игорь Матвеевич.

В дверях, привалившись плечом к косяку, стоял заместитель областного прокурора.

– Я же говорил тебе, что твой способ донести до общественности новость о смерти Кургузова – фикция, – криво усмехнулся Антон Павлович. – А ты еще хотел, чтобы городские новости бандит увидел…

– Кургузов, господа, уже двое суток как мертв, – отрезал Пащенко и вошел в зал.

После этого малопонятного диалога Лукин почувствовал себя неуютно. Вокруг что-то происходило, но он был не инициатором этого, а статистом. Более того, он ощущал себя понятым. Это было не по его правилам, и, коротко поприветствовав «прокуратуру», Игорь Матвеевич вышел из «расстрельного» зала. Более он не разговаривал ни с кем. Молча спустился вниз, волоча за собой свиту должностых лиц, молча уселся в одну из «Волг», и вскоре кортеж слился с потоком машин на проспекте Ломоносова. Дело судей – судить. А разбираться – кто кого и за что – забота Пащенко и милиции. Председатель приезжал, потому что не мог не приехать. В суде стрельба, а председатель не приехал! Кто б его понял?

А так – все в порядке. Маленький нагоняй, кусочек сочувствия, «засветка» на месте трагедии, указания, отъезд. Дело сделано. А Антона Павловича Струге Лукину искренне жаль. Что не добили, жаль.

Суд превратился в место слета отличников правоохранительных органов. Пащенко, следователь прокуратуры, Марковников, его люди, криминалисты и даже непонятно зачем вызванный кинолог с собакой заполонили все пространство третьего этажа. Посетители, конечно, были удалены, все процессы отменены, внутри у входа дежурило двое приставов. Еще двое расположились на крыльце. Просто двоих было бы мало. А четверо – как раз столько, сколько нужно, чтобы удерживать у крыльца десяток репортеров из местных телекомпаний. Одна группа, не дожидаясь, пока их впустят, уже начала съемку. Девушка без головного убора и в короткой шубе стояла спиной к входу в суд и что-то наговаривала в круглый микрофон. Перед ней с камерой в руках, словно изготовившись для стрельбы стоя, замер оператор.

– Надо сказать Миллерам, чтобы «восьмерку» Марка забрали, – буркнул один из приставов.

– До этого ли им? Пусть стоит. Завтра будут определяться, на чем к кладбищу ехать, сразу вспомнят.


– Он приехал на иномарке серебристого цвета, – усевшись за стол Антона, когда тот вешал одежду обратно на вешалку, говорил Пащенко. Вынув из кармана записную книжку, он сразу стал похож на настоящего следователя. – Один из приставов вчера поздно вечером видел, как к боковому входу в суд маленький мужик в оранжевой жилетке лопатой роет проход. Этот вход расположен у вас под окном, где проходит пожарная лестница. Это единственное место, где можно выскочить, минуя охрану. Второе место, где суд можно покинуть через окно, это площадка перед входом. Но в этом случае, чтобы попасть на парковку, здание придется покидать через окна личных кабинетов судей. В залах решетки. Так вот, – продолжал Вадим, видя интерес Струге, – пристав утверждает… Его фамилия, кстати… – Он засмотрелся в книжку. – Заев. Так вот, этот ваш Заев утверждает, что, когда мужик приступил к работе, он подошел и поинтересовался у него, зачем он расчищает снег. Тот ответил, что на дорожке расположен канализационный люк. Произошла авария, сказал он, и его направили вычистить снег. Потом проматерился, как заправдашний дворник, и сказал, что снег ему придется кидать всю ночь. Что, собственно, и происходило.

– Заеву кто-нибудь описывал сегодняшнего стрелка?

– Да. И сенсации не случилось. Если с копателя снять оранжевую жилетку, то это как раз и будет твой стрелок.

– Значит, он также стрелял и в Звонарева, – уверенно заявил Антон. – Ошибки быть не может. Та же коренастая фигура, тот же упрямый взгляд. Я видел его тогда со спины, но готов поклясться, что тот парень – это сегодняшний ковбой.

Вытянув из пачки сигарету, Пащенко одним движением отломил у нее фильтр и щелкнул зажигалкой.

– У меня такое впечатление, Струге, что, пока он тебя не пришьет, не успокоится.

Антон посмотрел на обломок фильтра в своей пепельнице и задумчиво пошевелил губами:

– Зачем ты это сделал?

– Что? – не понял зампрокурора.

– Зачем ты отломил у сигареты фильтр?

Вадим смущенно замялся:

– Понимаешь… Я в последнее время к тонким сигарам пристрастился. Часто их не покуришь – пачка вишневых сигарилл стоит три сотни, однако дома себе позволяю. Правда, есть один минус. Затягивает. Однако я, совершенно случайно, опытным путем установил, что если от хорошей сигареты отломить фильтр, то вкус этой сигареты напоминает сигариллу. Но только хорошей сигареты. Привычка чревата последствиями: стоит забыться, и тут же обращаешь на себя внимание. – Пащенко засмеялся. – Как в случае с тобой. Ладно – с тобой. А если на рауте у мэра? Сразу подумают, что место мне не в светском обществе, а в «дежурке» СИЗО… Ну, да ладно. У меня есть идея.

– У меня тоже, – не сводя глаз с пепельницы, отрешенно выдавил судья.

Вечером он позвонил Пащенко и попросил заехать за ним на машине.


– Могу узнать, куда мы едем?

– Я уже сказал. На стадион «Океан».

Пащенко опустил стекло и, удостоверившись в отсутствии маневра, именуемого в ПДД «обгон», смачно плюнул.

– Мяч купить по дороге?

– Без мяча сейчас вспотеешь.

«Волга» зампрокурора перескочила через «лежачего полицейского» на въезде и въехала на полупустую парковочную стоянку. На площадке аккуратно располагались два джипа «Тойота» и чуть поодаль, у самого входа в административное здание, серая «девяносто девятая». «Волга» с номерами «УВД» сразу стала на стоянке главной.

– Что теперь?

Вадим спросил, потому что заметил отсутствие каких-либо движений судьи. То есть тот даже не подал вида, что собирается выйти.

– Ждем.

Зампрокурора не выдержал:

– Струге, в мире тинейджеров тебя звали бы «Эй Пи». В этом мире все обо всем знают и других, не из их мира, считают дегенератами. Хоть и нет в их обиходе такого слова, но считают. Молчишь, потому что боишься ошибиться? Не хочешь, чтобы я тебе припомнил насчет дурацкой версии?

– Да.

– Ну, молчи. Только не тормози, когда нужно будет подавать сигнал, чтобы сваливать. У меня перед глазами стоит твой зал судебных заседаний.

Первой стоянку покинула «девносто девятая». Седой мужик вышел из здания, ощутил холод и, подняв воротник, устремился к машине. За то время, пока он разогревал ее двигатель, к «Тойоте» приблизились совсем молодой парень и такого же возраста девушка. Уехали машины в той же последовательности: сначала «девятка», потом – иномарка.

И только потом из стеклянных дверей административного корпуса вывалились двое мужчин. Первый был ростом чуть повыше Струге, около ста восьмидесяти пяти сантиметров, второй значительно ниже ростом, но крепче в плечах. Неспешно переговариваясь, они направились к джипам. «Волга» стояла в десяти метрах от внедорожников, и каждое движение появившихся на стоянке людей хорошо читалось наблюдателями.

– Это те, кто нам нужен, – объявил Струге.

– Правда? – переспросил его спутник. – Ну, да. Извини, что тупею. Я просто еще не проснулся.

Убедившись в том, что оба заняли в машинах места и готовятся выехать с парковки, Антон жестом показал – «заводи».

Он не был похож на себя.

– Пащенко, у тебя нет на примете какого-нибудь подвала? Помещения, откуда не будут доноситься крики и, одновременно, достаточно места для троих мужиков?

Зампрокурора с опаской посмотрел на друга, но двигатель запустил.

– Ну, у меня овощехранилище просторное…

– Замечательно, – воскликнул Струге, вызывая у Вадима все большую озабоченность. Соскочив с сиденья, он переместился назад и командовал уже из-за спины Вадима: – Видишь этого, на «Круизере»? Нам пока за ним.

– А этот? – палец Пащенко воткнулся в корму уезжающего джипа «Паджеро».

– Это план «Б».

– Черт, – тихо выругался Вадим. – А чем план «А» отличается от плана «Б»?

– Ничем. Следуй за джипом и, как только он отъедет от стадиона метров на пятьсот, перекрывай дорогу.

– Быть может, лучше фарами помигать, чтобы он прижался к обочине?

– И он тут же, увидев твои номера, отзвонится адвокату или подельникам.

Пащенко пожал плечами, честно промолчал пятьсот метров и, едва внедорожник стал сбрасывать скорость, резко обошел его за остановкой общественного транспорта.

– Знаешь, мне про адвоката не понравилось…

Но отвечать Антону было недосуг. Он хотел сразу выйти из машины, но, увидев, как водитель джипа выскочил и направился к табачному киоску, убрал руку от двери.

– Выйди, Вадим, перехвати его и пригласи в машину.

Теперь времени не было уже у Пащенко: молодой человек в куртке с норковым воротником уже отходил от киоска с пачкой сигарет в руке. Распахнув дверцу, зампрокурора обошел машину, и дальше Антон уже в полной тишине наблюдал за коротким диалогом зампрокурора и владельца иномарки через стекло. По всей видимости, в арсенале Пащенко были какие-то доводы, на которые у оппонента не нашлось возражений. Коротко качнув головой, водитель внедорожника пискнул сигнализацией на своей машине и подошел к «Волге».

– Сюда садиться? – услышал Струге через стекло.

– Ага, пока сюда, – послышался голос Вадима.

Надеясь, вероятно, на порядочность солидно одетого мужика, парень ловко распахнул дверцу и завалился на заднее сиденье.

Когда его лицо оказалось в полуметре от лица Струге и их глаза встретились, молодой человек почему-то заторопился наружу.

– Подожди, подожди, – поймал его за рукав судья. – Не спеши. А что узнал – приятно. Значит, Вадим Андреевич, мы на верном пути.

В жутком подвале, который Пащенко горделиво именовал «овощехранилищем», горела одна лампочка. Все двери пронзительно скрипели, пахло кислой капустой и разлагающимся трупом какого-то животного. Уже понимая, что ничего хорошего из этой экскурсии не выйдет, и проклиная себя за глупость, молодой человек вытягивал руки, чтобы не удариться головой о какой-нибудь выступ. Судя по интерьеру и архитектуре подвала, их могло быть множество, и располагаться они могли в произвольном порядке. Подвал строили не для того, чтобы обеспечить жителей дома кабинками для хранения продуктов питания, а для увеличения прочности фундамента.

– Мы пришли, – сказал Пащенко.

Точно таким же тоном можно было объявить о приближении к квартире, в которой их ждут вульгарные девочки, пиво, раки и кабельное телевидение.

Кабельного телевидения в каморке Пащенко не было. Был пустой короб для картошки, пластиковые лыжи в целлофановом чехле и несколько почтовых ящиков. Наличие последних и встретил с энтузиазмом Струге.

– Раз, два, три, – посчитал он. – Ты посмотри на каждого. Садись.

От резкого толчка в грудь владелец джипа отлетел в угол и больно ударился о лыжи.

– Я не знаю, что вы задумали, – сказал он, стараясь придать своему голосу хотя бы частицу мужества, – но если я сейчас отсюда не выйду, у вас будут гигантские неприятности.

– У меня и так их – хоть отбавляй. – Поставив ящик набок, Струге постарался расположиться на нем максимально удобно. – Гигантской больше, гигантской меньше… А теперь слушай внимательно…

Вопреки ожиданиям, во внимание превратился лишь Пащенко, присевший на корточки. Ему не терпелось понять, что происходит последние четверть часа. Парень же, отряхивая рукава, голову держал опущенной и изо всех сил делал вид, что происходящее его не касается. Дай время, говорило его молчаливое поведение, я выберусь из этого вонючего подвала и сделаю то, что собираюсь сделать.

– Я хочу, – спокойно продолжал Струге, – чтобы ты настроился на деловую волну. В противном случае мне придется тебя, как это ни погано, бить.

При последней фразе парень сжал губы и поднял на судью глаза.

– Ты хоть догадываешься, что с тобой будет потом?

– Догадываюсь. Но у меня, видишь ли, нет иного выхода. Буду бить. И, по всей видимости, бить сильно. Очень сильно, потому что моя задача – в кратчайшие сроки зародить в тебе страх, переломить твою гордыню и заставить тебя думать только об одном – как побыстрее, если это вообще возможно, выбраться из этого подвала.

– Струге, ты знаешь, чей я зять?

– Нет, – признался Антон Павлович. – Расскажи немного о себе, пока я раздеваюсь.

Скидывая куртку, Антон услышал:

– Мой тесть – Салахов. Слышал о таком?

Пащенко помертвел.

– Салахов? – насмешливо выдавил судья, бросая куртку на пыльный пол.

Куртка дорогая, новая, и этот жест очень много означал. Много значил и озвученный план дальнейших действий. Вместо привычных ментовских выкрутасов и игры в самого умного полицейского на свете вслух только что прозвучало обещание человека покалечить. Наверное, этим судьи и отличаются от милиционеров – менталитет разнится, – так должно было подуматься молодому человеку. Но подумалось другое. О неординарности Струге ходят легенды (если это определение приемлемо для периферийного городка), и у всех на слуху его неподкупность и умение попадать в ситуации, из которых ни один нормальный человек живым не выбирается. Струге же, побывав во многих, по-прежнему жив, и парню предоставляется возможность убедиться в том, что тот ничуть не изменился. Такой же ненормальный, каким был раньше. Это на самом деле вселяло страх.

– Этот дрючок на побегушках у Лукина – твой тесть? Вот это новость, – сунув сигарету в рот, Антон Павлович улыбнулся. – Но ты выбрал неправильный аргумент. Теперь желание бить у меня утроилось. Как вы в своем кругу поступаете с сигаретами? Вот так?

Выдернув из губ «Кэмел», судья обломил фильтр.

– Знаешь, Вадим, почему так делают все, кому пришлись по вкусу сигариллы? Потому что единственное место в Тернове, где сигариллы продаются, – магазин «Капитан» на пересечении улиц Ватутина и Морской. Там за директора Брянцев, знаешь такого?

– Вова из Александрии? – наморщил лоб зампрокурора. – Так я у него их и покупаю.

– Не только ты. Но когда у Вовы начинаются проблемы с поставками, место, где выставляются на продажу сигариллы, пустует. И тогда на дорогостоящих сигаретах любителей сигарилл начинают обламываться фильтры. Вот этот зять, на пару с еще одним дегенератом, несколько недель назад приходили ко мне на прием. Знаешь, Вадим, что у них при этом было в руках?

– Сигариллы, – безошибочно предположил Пащенко и, раскопав под грудой ненужных вещей свечку, щелкнул зажигалкой.

– Нет, двадцать тысяч долларов. Сигариллы они достали потом. А еще минуту спустя врезались рылом в сырой газон перед судом.

– И что с того? – забегал глазами парень, который понимал не больше зампрокурора.

– Помнишь, Вадим, ты звонил мне домой, а меня не оказалось? Я ходил за сигаретами. А когда возвращался, около трансформаторной будки стоял электрик и матерился на весь белый свет. Оказывается, как раз в ту ночь, после которой наутро убили Звонарева, кто-то подломил в будке замок. Пока электрик бегал за инструментом, я изучил будку. И там, на полу, я обнаружил пять бычков «Мальборо» с отломанными фильтрами. У людей одной компании привычки, как правило, одни и те же. Курим сигариллы, когда они есть. Когда же их нет – ломаем фильтры у «Мальборо».

– Крутая версия, – мотнул головой водитель джипа и сделал попытку подняться. – Только я врубиться не могу, к какому событию в моей жизни она подходит.

Струге без размаха пробил парню под ребра, и тот, ломая под собой ящик, упал на землю. И уже оттуда, с пола, послышалась ругань, самыми печатными звуками из потока которой были предлоги. Молодой человек, по всей видимости, побои претерпевал редко, а потому очень болезненно их переносил. Упоминания Салахова, «какой-то службы собственной безопасности суда», ФСБ и суровой кары рвались с пола, как гейзеры. Дождавшись, когда брань и обещания стихнут, Струге выдавил:

– Пащенко, ты-то хоть понимаешь, что происходит?

Приблизившись к корчащемуся владельцу джипа, тот молча покачал головой.

Присел перед молодым человеком и судья.

– Совсем недавно я объявил шестилетний приговор отморозку, изнасиловавшему женщину. Женщина эта не из высшего света, скорее из света вот таких людей, какого я вижу перед собой. Но получилось так, что отморозок родился в довольно известной в Тернове семье и ход моего судебного расследования пришелся не по вкусу самой семье и друзьям того малого. Сначала, Пащенко, меня стремились уговорить. Потом напугать. И, наконец, по всем правилам братвы, прикупить. Так появились двое, принесшие доллары. Когда же выяснилось, что судья Струге еще более отмороженный, чем они сами, сподвижники любителя беременных женщин решили поставить точку. Видишь ли, Вадим Андреевич, если ты, в чем я очень сомневаюсь, не знаешь правил игры подобных людей, я тебе поясню. За отправление в зону авторитетного человека с неавторитетной статьей обязательно должен кто-то ответить. В зоне ведь как? Будь ты на свободе хоть папой римским, но если тебя через твой конец повязали, то быть тебе за колючей проволокой римской мамой. А кто, по-твоему, ответить должен, если все замкнулось на одном-единственном человеке? Упрямце Струге. Ничего уже не вернешь, все ходы сделаны, но ответить ему придется.

Поднявшись на ноги, Струге отряхнул брюки.

– И сейчас я хочу знать, парниша, кто убил милиционера Звонарева, пристава Миллера и ранил второго милиционера.

– Струге, я не провидец, но осмелюсь предположить, что быть судьей тебе не больше суток. Ты должен догадываться, чей номер телефона я наберу в первую очередь, едва поднимусь из этого погреба…

Судья внезапно успокоился.

– Хорошо. Мы сейчас делаем так. Я еду за твоим товарищем, тем, что за рулем «Паджеро». Уверен, что он окажется умнее и позволит снять с себя правдивые показания. Учитывая тяжесть содеянного, он, в отличие от тупого друга, будет валить все на окружающих. Оппонировать ему будет некому, потому что тупой друг, который мог бы это делать, сидит в подвале. Но долго он сидеть не будет. Когда следствие удовлетворится показаниями, я вернусь к нему. Как только выяснится, что он по-прежнему туп, я сразу его пристрелю. Зачем, спрашивается, он, тупой, мне нужен? В отличие от вас, рисковых, у меня не будет проблем с перевозкой трупов по городу в служебной машине Центрального суда. «Волгу» председатель мне даст, чтобы перевезти жену из дома в больницу. Так я спокойно довезу твое тело до Терновки. Там, в районе Серебряной протоки, утоплю и сделаю так, чтобы его нашли не весной, а через два часа. Киллер, маленький человек, похожий на Джеймса Бонда в последнем исполнении, увидев по телевизору ваши тела, отвалит домой и тем самым закроет разработку версий в отношении того, кто тебя убил. Но его не найдут ни за что в жизни. Ты слышал, чтобы хоть одно убийство заказчика исполнителем было раскрыто? Тем более что ментам некогда, они по полнолуниям оборотней лохматят.

– Итак, – отдышался Струге, – что мы имеем? Как сказал один мой знакомый, «получив инфорацию о смерти того, кто тебе уже заплатил половину, легче свалить с этой половиной, нежели делать работу, за которую тебе вторую половину уже не заплатят»… Закрывай замок, Вадим Андреевич. Только сначала мобильник у товарища изыми.

– Эй! – неслось им вслед. – Эй, гады!.. Подождите, мать вашу!! Не уходи, Струге!..

– Ушам не верю, глазам не верю, – сказал Пащенко, когда они выбрались на свежий воздух. – Ты на самом деле уверен в том, что делаешь? Кроме обломанных бычков, у тебя есть еще какие-нибудь доказательства того, что Кургузов – подставка в игре братвы, мстящей судье за приговор?

– Нет.

Вадим выронил ключи, но поднимать их не торопился. Ему слишком очевидны были последствия. И теперь ему было нестерпимо досадно оттого, что не заставил Антона рассказать об идее перед тем, как она начала реализовываться. Впрочем, он знал, что это было бы бессмысленно. Струге молчал не из желания удивить друга, а по причине того, что в противном случае Пащенко ни за что бы на такое не пошел.

– Очень мило, – заключил он. – Теперь даже глупо спрашивать о том, что делать дальше. Мне с определенной ясностью видится джип «Паджеро», являющийся планом «Б». Как ты сказал? Второй план ничем не отличается от первого? Если это так, то я тебя поздравляю. Можно спокойно ехать домой и спарывать с кителя погоны старшего советника юстиции.

– Не суетись!.. – поморщился судья. – Не нужно никуда ехать. Ни домой, ни за джипом. Сидим и курим. Ты как видишь разбирательства по делу в случае неудачи? Потерпевший придет… Кстати, а куда он придет? В прокуратуру? В квалификационную коллегию? Придет и скажет, что федеральный судья Струге и заместитель областного прокурора Пащенко закрыли его в подвале, где пытали и склоняли к даче показаний? И с этим Лукин отправится к Генеральному, чтобы подписывать санкции на аресты? Поехали куда-нибудь, чая попьем…

Глава 10

В это время дня любое кафе, расположенное в центральной части города, всегда переполнено. Час ланча. Сотни клерков, секретарш и риелторов спешат на заслуженный перерыв, чтобы там, в окружении противоположного пола, приятного аромата духов, перемешанного с запахом сваренного кофе, и прочих атрибутов внеслужебной обстановки забыть о делах и предаться болтовне.

Средний по размерам зал, наполовину разгороженный и тем разделяющий пришедших пообедать и забредших отогреться. Отогреваться принесенным с собой нельзя – за этим бдительно следит охрана, состоящая из одного тонкошеего паренька, напоминающего милиционера, уволенного из органов по решению медицинской комиссии.

Снуют официантки с карандашами в руках. На девчушках одинаковой наружности короткие фартуки, которые чуть длиннее юбок, и на каждом таком фартуке два кармана. Струге и Пащенко знают: один карман – для блокнота с капризами клиентов, второй – для полученных после исполнения капризов денег. Судя по оттопыренности этих карманов, у кафе сегодня удачный день. В Сибири вообще холодные времена более удачливы для кафе и ресторанов, нежели в других регионах. Люди, они, как и всякие иные существа. Что бы ни случалось, какие бы проблемы ни затрудняли течение их жизни, они обязательно будут искать тепло, если на улице холодно.

Есть Антон с Вадимом не хотели, поэтому, скинув куртки на спинки свободных стульев, заказали одной из девчушек по чашке чая. Курить можно, но не хочется. За последние часы выкурено столько, что Пащенко уже не торопится ломать сигареты, чтобы сделать их крепче и ароматнее.

– Ампутированные фильтры – это единственное, на чем основывается твоя догадка.

– Пожалуй, – вынужденно соглашается Струге, рискуя остаться в кафе один. – Но когда случайности группируются в совпадения, они превращаются в закономерности. Одна компания, одни привычки… Я знаю, что ты обо всем этом думаешь, Вадим, но я уверен, что сегодня все проблемы должны закончиться.

– Да, я тоже уверен, – качает головой зампрокурора. – К вечеру нас начнут тягать. Одного к прокурору области, второго к председателю областного суда. И уже сегодня все закончится.

– Ты сделал выборку по телефонам, которые заканчиваются на «семьдесят два»?

Пащенко, благодарно принимая чашки с чаем, находит в себе силы мило улыбаться. Не Струге, нет – официантке в очень коротком фартуке, который чуть длиннее юбки.

– Сейчас узнаем.

Лезет в карман и вынимает телефон. Ему долго не отвечают, он уже делает движение, чтобы вернуть телефон на место, но вдруг снова подносит трубку к уху.

– Да!..

За то время, пока он слушал, Антон Павлович успел дважды приложиться к чашке, понять, что чай не настолько хорош, чтобы визит в это кафе повторять, и даже прислушаться к разговору двух девушек за соседним столом.

«Представляешь, – говорила одна, – а у него гораздо меньше, чем я думала». «Это тебе показалось», – отвечает ей подруга. «Боже мой, но я же видела! И чувствовала!» – «Обман зрения всегда порождает обман остальных чувств». – «Ерунда, я тебя уверяю, что у него больше процентов на десять».

Пащенко продолжал участвовать в разговоре, этот «разговор» был странно молчалив, и Струге захватил другой, за соседним столиком. Даже сейчас ему очень хотелось узнать, как женщины эти проценты вычисляют.

«Десять процентов от семидесяти метров – это почти семь с половиной метров! – возмутилась собеседница-масималистка. – Тогда его квартира должна быть более восьмидесяти квадратов! А в этом случае он вряд ли выставил бы ее за восемьсот тысяч. Минимум за миллион…»

Сенсации не случилось. Зато она произошла там, где Струге, глядя в кислое лицо Пащенко, встретить ее не ожидал. Сунув, с многозначительным видом, трубку в карман, Вадим Андреевич заметил:

– Сто два. Сто два телефона в городе заканчиваются на комбинацию «семьдесят два».

Наблюдая за реакцией судьи, Пащенко добавил:

– Но эксперты нашли еще одну цифру. Если исходить из расстояния между цифрами и что у нас в городе шестизначные номера, то это цифра четвертая по счету. Это цифра «семь». Таким образом, список сократился до двадцати одного телефона. Но я точно знаю, чей номер был на бумажке в кармане Кургузова.

– На самом деле? И чей же?

– Твой. Двадцать семь – семнадцать – семьдесят два…

Антон тянулся к пепельнице, но его рука дрогнула, и серебристый цилиндрик упал в чай. Поняв очевидное, Струге рассмеялся.

– Это действительно мой телефон! Вернее, так он звучит. Но все, что эксперты обнаружили на листке в кармане затопленного Кургузова, это листок, где есть три цифры. Семь, опять семь и двойка. Это может быть телефон «пятьдесят семь – тринадцать – семьдесят два». Это может быть… Все перечислять?

– Не стоит. Тогда поехали смотреть, с кем НГТС регистрировало договоры на предоставление услуг. Кстати, мне только что пришло в голову. Цифры могут принадлежать номеру пейджера. Могут – мобильному телефону. Зря мы, Струге, полчаса здесь просидели. Это не чай, это – извращение.

– Это зеленый, «Камасутра», – обиделась, принимая деньги, девчушка.

– Об этом я и говорю.


Просмотрев в прокуратуре всю информацию, которую обнаружил следователь, Струге и Пащенко сделали вывод о бессмысленности обнаружения фигуранта, выбирая этот принцип поиска. Самой известной фигурой в списке был сам Струге А.П. Пожалуйста, адрес, пожалуйста, номер телефона. А все остальное… Уже через минуту у Антона заболела голова, а зампрокурора полез в карман за сигаретами. Отломил в раздумьях фильтр, закурил и пустил по кабинету следователя вязкий дым.

Иванов В.Ф., Зиновьева Г.Л., Мащук Л.А., Мащук П.А. и еще подряд четыре Мащука с вариантами: Мищуков, Мащуковский, Мащукинский, был даже просто Мащ, о котором ни Струге, ни Пащенко слыхом не слыхивали.

– Я на пенсию выйду быстрее, чем отработаю это стадо, – признался следователь.

– Не сметь абонентов называть стадом, – возразил Вадим Андреевич. – Потому что если я сейчас начну выяснять, чей телефон заканчивается на «шестьдесят девять», то выяснится, что в этом стаде находится мой следователь по особо важным делам. Работай, и работай с воодушевлением. Иначе твоя пенсия наступит гораздо быстрее, чем ты проверишь первый десяток.

На улице Струге посмотрел на часы. С момента их ухода из подвала прошло два часа и сорок пять минут.

– А он не выберется оттуда? – вдруг пришло ему в голову.

– Дверь, которая там стоит, стальная. Так вот я ее из квартиры переставил, когда на новую менял. Но если и выйдет… Я хочу посмотреть, как он в темноте выход искать будет.

Через полчаса они возвратились, и Струге убедился, что Пащенко был прав.

– Сюда, сюда!! – завизжал, увидев через щель в двери свет зажигалки, «джипер». По хрипотце в его горле нетрудно было догадаться, что все это время он орал, призывая на помощь, не переставая. – Откройте дверь, пожалуйста! Меня по ошибке соседи закрыли!..

– Вай, ловок! – вскричал зампрокурора. – Сейчас открою…

Некоторым людям, чтобы озвереть, достаточно три часа и пятнадцать минут в полной темноте. Как только в двери раздался щелчок последнего оборота замка, она выскочила наружу, едва не нанеся Вадиму увечья. Водитель джипа, дыша, как загнанная лошадь, рванулся в проход, но тут же, получив удар в грудь, снова влетел в «овощехранилище».

– Ты посмотри, Пащенко, сколько энергии! – Струге шагнул, потирая руку, внутрь. Парень полусидел-полулежал, опершись локтями в стену, и оловянными – насколько позволял расцветить глаза тусклый огонек зажигалки – глазами смотрел на черные тени, вставшие перед ним. – Итак, молодой человек, судья из меня вышел. Со мной такая ерунда случается постоянно, едва жизни начинает угрожать опасность. Вам знаком молодой человек, управляющий джипом, номер которого – «восемьсот восемьдесят восемь»? Модный номер, так что, думаю, вспомните сразу.

Пащенко почесал переносицу и снова зажег свечку. Этот номер он тоже помнил. «Спецпродукция» ГИБДД висела на бамперах второго джипа, отъехавшего от стадиона «Океан».

– Да что с тобой происходит? – удивился Струге. – Мы что, в партизанов играть будем? – Коротко размахнувшись, он влепил парню пощечину. – Я спросил тебя!

– У меня клаустрофобия! – заорал тот, и лицо его приняло землистый оттенок, странный даже для света свечи. – Я с ума схожу!.. Выпустите меня или покажите улицу! Покажите мне улицу!..

– У меня с собой есть открытка с видом Монмартра. Пойдет? Послушай, идиот!..

Пащенко видел, что Антон потерял терпение. Теперь его обязанность заключалась в том, чтобы вовремя остановить друга. Струге, этот честнейший человек, прекрасный юрист и опытный судья, терял все свое существо, стараясь обезопасить себя и свою семью.

– Мне неприятно говорить об этом, – продолжал Струге, проговаривая слова прямо в лицо водителю джипа, – но твой друг оказался таким же идиотом, как и ты. От его уверток и дерзости любого нормального человека может стошнить! Я надеялся, что он захочет жить и будет грузить тебя, но… – Струге в ярости провел рукой по волосам. – Но он не сделал этого! Он оказался верен вашей чертовой дружбе! Ты один, парень. Ты остался один… И я думаю, ненадолго.

По помещению метались тени от колыхающегося огня свечи, нестерпимо пахло сигаретным дымом, и затхлый воздух напоминал запах могилы. Парень, глядя прямо в лицо судьи, искал выход и не находил. Отсюда не было выхода. И глядя в это раздосадованное, почти перекошенное лицо судьи, невозможно не поверить тому, что он говорит. Парня как-то раз брали менты, но тогда было все наоборот.

– Твой друг все рассказал, – говорили они, надеясь на глупость молодого человека. – И он валит тему на тебя. Говорит, что машину вы угоняли вдвоем, но организатором был ты. А он даже не знал, что эта машина угоняется.

«Нет, – логично должен был вскричать – и этого ждали менты – парень, – это я ничего не знал! Это он предложил прокатиться! А я только сел в салон, ничего не зная!»

И все в поведении ментов тогда было ясно и понятно. Парень сказал им, что если друг считает, что они угоняли машину, то пусть он за это и отвечает. А он, парень, ничего не знал.

И менты отпустили. Обоих, потому что друг ничего им не говорил.

А сейчас не верить нельзя. Струге говорит, что друг ничего не сказал! Он не сознался!! И его эта сволочь убила! И он теперь один!.. Один, но ненадолго?!

– Вадим, сходи в машину, принеси из багажника монтировку, – тихо попросил, повернув голову к двери, судья. – Только оботри, она липкая и скользкая… И не «светись» сильно…

Когда Пащенко спустился вниз, сжимая в руке обрезок трубы (на СТО делали «развал-схождение», да так и забыли), он клялся себе, что ни за что не отдаст его в руки судьи. Струге мог не задумываясь проломить «джиперу» череп. Кажется, его друг теряет рассудок, и это было объяснимо. Если тебя в течение недели стараются убить, да делают это так упрямо, что начинает раздражать, то клаустрофобия покажется лишь небольшим головокружением. Однако Пащенко терзал себя клятвами напрасно. Он еще не спустился до основания подвала, а до его слуха уже доносилась торопливая речь. И это говорил не Струге…

– …я знать не знал. Генка говорит: «Хозяин велел отморозка к ответу призвать». Я говорю: «Что значит – призвать? И какого отморозка?» Генка объяснил. Отвез меня в кафе, что на Нахаловке, заказал водки и два часа кряду говорил мне, что судья паршивец, адвокат лох, но последний тут ни при чем, он все, что мог, сделал. Сами виноваты, нужно было из Москвы заказывать.

– Подожди, подожди, – говорил в темноте Струге. – Что за хозяин?

Пауза затянулась, и Антон Павлович вынужден был повторить.

– Это отец того, кого вы на шесть лет… Без права переписки…

– Почему без права? Пусть переписывается. А вот когда он Хозяину писать будет, он что на конверте напишет?

– Коровякову Николаю Владимировичу, папе. Улица Вербная, дом семнадцать, квартира семьдесят два. – «Джипер» подумал и добавил: – Тернов, Россия.

Пащенко похолодел одновременно с восклицанием Струге.

– Это тот Коровяков, что в мэрии за начальника департамента по транспорту?!

Ответа слышно не было, но по хмыканью Струге Вадим догадался, что знак согласия парень все-таки подал.

– Вот оно как… Ну, ладно, продолжаем…

– Вот Генка и говорит: «Есть такой Кургузов, он восемь лет назад осужден был, а сейчас освобождается. Хозяин велел встретить его у самых ворот зоны и увезти на дачу под Терновом. И с этого момента от имени Кургузова будем грузить судью. Если он денег за Коровякова не возьмет, сына не освободит и попрет напролом, тогда у нас будет запасной вариант, чтобы последний ход остался за нами. Статья, говорит, у Коровякова поганая. С ней на зону хоть не едь. Если не на этапе Коровякова запрессуют, то в лагере – точно».

– Дальше.

Пащенко уже надоело стоять в собственном подвале с трубой в руке, где любой из соседей, спустившийся вниз за картошкой, обнаруживший заместителя областного прокурора со странным предметом, имел полное право делать о прокуратуре соответствующие выводы. Однако шагов наверху не слышалось, и Вадим Андреевич решил оттягивать момент своего появления до последнего. Пока все шло неплохо для следствия…

– Дальше мы Кургузова встретили, отвезли на дачу к Коровяковым. Я до самого последнего дня не понимал, сколько этот заморыш будет там сидеть. А потом понял…

– Объясни, что ты понял. – Вопрос, достойный судьи и следователя. Заставить подследственного или подсудимого развивать тему без наводящих вопросов, пропитанных подсказками.

– Я на самом деле ничего не знал, – звучал осипший от недавних криков голос молодого человека. – Генка сказал, что Хозяин зовет человека из Питера и этот человек будет за нас делать дело. Нам, как объяснил Хозяин, соваться в эти разборки нельзя, потому что, во-первых, мы перед вами уже «засветились», а во-вторых, в городе мы легко узнаваемы. Генка на карандаше в УБОП местном, так что, если опера телефонный разговор запишут, первым забраслетят Генку. Он у них по линии телефонного шантажа уже фигурирует в полный рост. Одним словом, нашей задачей было лишь Кургузова на даче содержать. А что еще нужно будет сделать, это я только после узнал…

– Рассказывай, – мягко нажал судья.

– Хозяин вдруг позвонил и сказал, что дело сделано, у Струге неприятности. Генка, в отличие от меня, все понял, велел мне и Кургузову одеваться и выходить на улицу. В машине сказал, что поедем на пикничок. Мол, дело заканчивается, все останутся довольны. Хозяин посулил Кургузову тысячу долларов за неудобства… – Голос парня затих, а потом вдруг взорвался с какой-то неведомой страстью: – Да какие неудобства?! Четыре дня пидора холили и кормили!.. Эта погань нажрется, мы приезжаем – он лежит посреди комнаты, вся шкура зассана, как из брандспойта залита!..

«Какая шкура?» – удивился Пащенко.

– Какая шкура? – прошептал Струге.

– Белая, медвежья! У Коровяковых на даче шкура белого медведя в зале лежит.

– Что дальше было?

Снизу потянуло сигаретным дымком, и зампрокурора догадался, что собеседники закурили.

– Дальше меня вырвало… В смысле, сразу после того, как Генка Кургузову бейсбольной битой голову разбил. Звук такой… Как будто дерево о дерево и один из предметов не выдерживает силы удара… Я посмотрел – бита цела.

– А как Генка объяснил убийство Кургузова?

– Хозяин, мол, сказал, валить, потому что он больше не нужен.

– Так кто Кургузова убил? – вернулся к пройденной теме Антон Павлович. – Я что-то не понял. Эксперты на голове бедолаги два пролома насчитали, а ты говоришь, что Генка ударил и тебя вырвало. Второй раз, старик, можно было и не бить. Судмедэксперт сказал, что после любого из двух ударов человек обречен мгновенно. А?..

– Это Генка заставил…

– Что заставил?

Пащенко слышал, что Струге начинает напирать.

– Взять меня биту заставил. И велел тоже один раз ударить.

– Ну, ты и постарался? – съерничал судья. – Генку не вырвало?

– Я уже по трупу бил!! Это не убийство!.. Я мертвого бил!

– Ладно, ладно, успокойся. – Вадим чувствовал, что Струге разговаривает с кривой усмешкой на губах. – Я уже понял, что тебе лишнего не пришьешь. Грамотный человек. Впрочем, раз нет Генки, почему бы не говорить, что первым бил он? Итак, с этим вопросом мы, кажется, разобрались. Вслед за ним возникает другой. Как на месте убийства Кургузова мог оказаться труп Кузьмича? Николая Кузьмича Севостьянинова, сторожа лодочной станции?

– Какого Кузьмича??

– Что-то друга моего нет, – мгновенно вспомнил Струге. – Вадим!!

Понимая, что настало время его выхода, зампрокурора, опровергая все рассказы о прозрачности методов прокуратуры, стал двигаться в темноте, задевая трубой все металлические части подвала.

– Куда бить? – спросил он, встав над «джипером».

– А, старика? – встрепенулся парень. – Рыбака? Вы говорите – Кузьмича, а я откуда знаю, кто такой Кузьмич? Я никаких Кузьмичей не помню.

– Сейчас вспомнил?

– Сейчас да. Мы с Генкой, когда он убил Кургузова…

– Когда вы убили Кургузова, – поправил Струге.

– Пусть так, – в темноте было видно, как, сверкнув белками глаз, молодой человек метнул взгляд в сторону Пащенко. – Когда Генка… А потом я… Одним словом, когда Кургузов уже был мертв, Генка вынул из джипа надувную лодку, подсоединил насос, и уже через пять минут мы опустили каторжанина в воду. На следующий день синоптики обещали заморозки, поэтому «грузить» Кургузова не было смысла. Но едва мы успели сбросить его в воду, вдруг слышим: «Вот ты где, зубастый, таришься!» Я чуть не поседел, а Генка шепчет: «В кусты!» Заплыли мы за коряги, слава богу, темень была, иначе были бы как на ладони. Смотрим, старик в лодке плывет, в лодке лампа стоит. В руках спиннинг. По всей видимости, на линя вышел – эта тварь в ноябре берет, как в последний раз в жизни.

– Значит, старик услышал всплеск и подумал, что это рыба?

– Точно! – вскричал парень. – Да, черт бы его побрал! И кидает, гад, лесу как раз туда, куда мы зэка опустили! Мало – кидает! – через минуту он его уже к лодке подтягивает! В нем, в Кургузове, веса-то, как в баране! Иной таймень покрупнее будет. Короче, подтянул дед зэка к лодке и подсак под него прилаживает. А как голова под лампу попала… Думали – заорет, свалит, а мы тело перевезем и быстро уедем. Черта с два. Затащил труп в лодку и давай трубку табаком набивать. Я первый раз в жизни такое видел, ей-богу… Хотя, говорят, в голодный год…

Пащенко надоело стоять, он столкнул «джипера» с ящика и уселся сам. Гнусный рассказ о знакомом ему старике, по всей видимости, стал его раздражать.

– Дальше! – рявкнул он.

– Генка… Он пистолет вынул и с десяти метров… С первого выстрела… Пришлось лодку со стариком до берега буксировать.

– Почему не утопили?

– Да он весь в комбинезоне резиновом! С ног до головы. Такого в воду бросишь – он неделю поверху плавать будет. Хотели закопать, а в машине ни заступа, ни даже палки. Да и земля уже промерзать стала… Бросили старика на землю, выпили водки, у Генки в «Паджеро» литр был – «Хозяин тайги», кажется. И уехали оттуда.

– А Кургузов? – напомнил Пащенко.

– А Кургузова мы снова утопили. Вода холодная, он как камень…

– А пистолет? – вмешался, прикуривая очередную сигарету, Струге. Прикурил и предложил пачку «джиперу». – Пистолет куда дели?

– «Ствол» Генка там же, на реке, подальше в воду забросил. Я уверен, что там до сих пор и лежит.

– Знаешь что, Вадим… – Струге встал и отряхнул заднюю часть брюк. – Я уже бил, поэтому орудовать трубой сейчас придется тебе.

– А за что убивать-то?! – взревел парень. – За что убивать, если я, как на исповеди?! Я всю правду сказал, мужики!! Зачем убивать-то?!

– Почему я-то должен бить? – тихо возмутился зампрокурора. – В прошлую пятницу кто убивал? А в понедельник? Опять я. Сейчас снова я, что ли?

Дико вращая глазами, становясь свидетелем не менее дикого торга, парень потерял остатки мужества.

– Да что происходит-то?! Что происходит?!! Я же понимаю, что это прокурорские и судебные фенечки!! Менты так не работают! Но зачем спектакль-то разыгрывать?!! Кому это надо? В жизни не поверю, что судья в свободное от работы время «мокрухами» тешится!..

– Ладно, давай я, – и Струге принял трубу от зампрокурора. – Но во вторник твоя очередь. – Повернувшись к «джиперу», объяснил свое скотское поведение: – А бить я за то буду, милый мой, что ты лжешь. Фенечки… Сейчас я тебе покажу, что значит судебные фенечки…

И, заняв позу бейсболиста, перехватил трубу поудобнее.

– Где я соврал?! – завизжал пленник. – Все до последнего слова – правда!!!

– Неувязка, – заметил Пащенко. – Дело в том, что милиционера и Кузьмича убивали из одного оружия. Видишь ли, даже редкий фраер не в силах лохануть эксперта-баллистика. Поэтому судья Струге и хочет влепить тебе по максимуму.

– А я что, утверждал обратное, мать вашу?! – возмутился парень.

Струге опустил трубу.

– То есть ты хочешь сказать, что Генка убил из этого пистолета сначала милиционера, а потом сторожа?

– Нет, тугодумы! Я хочу сказать, что «ствол» Генка нашел, когда турист из Питера вышел из машины! Из джипа Генкиного, на котором мы увозили его от места стрельбы по вас, Струге! «Командировочного» увезли и оставили в городе, а сами поехали на дачу. Там «беретта» и обнаружилась. Генка еще удивился и стал вспоминать, кто из пацанов мог по пьяни дорогой пистолет в его тачке забыть. Так и не вспомнил. Спасибо вам. Теперь, если Генку увижу, объясню, кто забыл!

Соображал Антон Павлович всегда очень быстро.

– Вадим, этот Генка на «Паджеро» какого роста?

– Сто шестьдесят – сто шестьдесят пять. – Зампрокурора прищурился. – Не выше.

– Правильно. Теперь понятно, почему в его машине похожий на маленького Броснана киллер якобы забыл пистолет?

– Да это только нашему узнику не ясно, – возразил Вадим.

– Да ясно мне теперь все! – снова вскричал тот. – Но и вам должно быть ясно, что я не соврал, верно?

– Верно, – протянул Антон Павлович. Он продолжал похлопывать по ладони обрезком трубы, регулирующим рулевые тяги, и смотреть в угол темной комнаты. – Теперь последнее. Где сейчас находится «турист»?

– А вот сейчас можешь убивать, – вздохнул парень и отвалился к стенке.

А Пащенко, почувствовав на себе вопрошающий взгляд судьи, едва заметно поморщился и покачал головой. «Нет, на самом деле не знает…»

– Турист держал связь напрямую с Хозяином? – Передав инструмент Вадиму, Антон отряхнул руки и полез в карман за носовым платком. – С Коровяковым-старшим?

– Да…

Вытряхнув из пачки последнюю сигарету, Струге протянул ее молодому человеку. Тот, секунду подумав, принял и, отломив фильтр, прикоснулся ее кончиком к огоньку свечи.

– Зачем отломил? – поинтересовался Пащенко.

– На зоне привык. Так крепче. Когда волнуешься – пробирает и успокаивает хорошо.

– На сигариллу похожа становится?

Парень удивленно посмотрел на сигарету, подумал и увидел вторую сторону медали.

– Пожалуй.

Кажется, это было все, что хотел услышать судья. Вадим Андреевич уже ожидал финальной сцены с выводом, однако крайне удивился, когда Струге вновь присел перед пленником.

– У тебя какой номер мобильного телефона?

Парень назвал.

– Теперь назови домашний, – продолжал Струге.

Тот выполнил и эту просьбу.

Следом был назван номер домашнего телефона Генки и Коровякова. Ничего интересного для себя Пащенко и Антон Павлович вновь не слышали. Когда же речь зашла о их мобильных телефонах, парень не выдержал.

– Да я вам что, справочник НГТС, что ли?! Как я могу помнить?! Забиваешь в память телефона один раз, потом по имени вызываешь!..

– Я думаю, у кого-то из них номер с последними цифрами «семь-семь-два». – Судья повернулся к узнику. – Курилка… Ты по свету немало хаживал. Жил в окопах, землянках, тайге. Может быть, объяснишь мне, несудимому, почему голова Кургузова была выкрашена иранской хной? Это какая-то каторжанская тонкость, наподобие сигареты, освобожденной от фильтра, или что-то иное?

Парень сдул с окурка пепел, но потом раздраженно вмял его в сырой бетонный пол.

– Ваш Кургузов, когда освобождался, имел на голове белокурую шевелюру. Его зэки в зоне обесцветили перекисью водорода, как Бари Алибасова. Так, по всей видимости, было приятнее с ним общаться. У Коровякова на даче была хна. Кстати, две «семерки» и одна «двойка» – это не номер телефона. Это адрес Коровякова. Дом семнадцать, квартира семьдесят два. Это к вопросу о редких фраерах и интеллектуально развитых экспертах.

Через полчаса подъехавшая машина со следователем из штата Пащенко и двумя конвоирами из числа оперативников ГУВД увезла «джипера» в областную прокуратуру. Вторая, с Марковниковым и тремя его подручными, направилась по адресам, которые отрешенно назвал захваченный в плен судьей и зампрокурора парень. Струге и Пащенко, глядя на водителя джипа, так и не поняли, рад он внезапному известию о том, что друг жив, или огорчен.

Глава 11

Зятя Салахова выпустили из ворот прокуратуры уже через пять часов. Ровно столько времени смог продержать его Пащенко, чтобы осуществить весь комплекс мероприятий, основанный исключительно на допросах. О проводке по местам происшествий и совершения преступлений не могло быть и речи. Едва Салахов, уважаемый председатель квалификационной коллегии судей, узнал о задержании мужа своей дочери, он принял валиум и направился к Лукину. Тот, выслушав мольбы и возмущенные стоны, позвонил Старику.

«Стариком» в определенных кругах именовали областного прокурора. Разговор между ними был недолгим, что подтверждает версию о том, что люди одного возраста находят общий язык гораздо быстрее, чем разновозрастные. Выслушав, в свою очередь, Лукина, Старик решил не будоражить общественность, не настраивать на штыковую атаку высокопоставленных лиц и отдал совет следователю отустить зятя Салахова под подписку о невыезде. Обычно советы дают, а приказы отдают, но это был именно тот случай, когда совет был отдан.

Зять председателя квалификационной коллегии не успел на четверть часа. Ровно за пятнадцать минут до его освобождения из-под стражи «Марковников и K°» заломили руки пресловутому Генке, владельцу «Паджеро», прямо на Центральном вещевом рынке. Как раз в тот момент, когда он получал очередные «отступные» от очередного беглеца из-под его крыши. Марковникова в данном конкретном случае мало волновал рэкет, его больше заботила смерть близкого его семье старика Кузьмича и возможность раскрыть потрясное дело о покушении на жизнь судьи. Наверное, именно по этой причине, а также, по всей видимости, из-за очевидной разницы в возрасте просьбы Лукина, Салахова и Старика он воспринял как-то вяло и недопонимающе. В народе такое поведение именуется «косить под дурака». Что, собственно, Марковников все это время и делал. Вскоре Лукину и Салахову стали известны подробности получения информации, на основании которой и был задержан зять последнего.

Сначала зятю не поверили. Как-то плохо вязалось в сознании Игоря Матвеевича и областного прокурора, что двое почтенных людей, известных в городе своей законопослушностью и принципиальностью в деле соблюдения законности, могли пойти на мало объяснимый шаг. Вскоре и Лукин, и Салахов, убедившись все-таки в том, что Струге и Пащенко «там были», поняли и то, что убедить следствие и общественность в том, что заместитель областного прокурора и федеральный судья похитили законопослушного гражданина и пугали его в подвале прокурорского дома обрезком металлической трубы, – дело бесперспективное. Скорее все уверуют в то, что не в порядке с головой у самого законопослушного гражданина. Тем более судимого за мошенничество, тем более уже дважды задержанного УБОП по подозрению в членстве в организованном преступном сообществе. Поразмыслив, Салахов решил, что такой анонс предстоящего процесса по делу о защите чести и достоинства его зятя (который уже был запланирован и даже завершен) ему ни к чему. На памяти был случай с одним из председателей районных судов, сына которого сначала задержали, а потом осудили за разбой. Судья решил взбить пену и доказать обратное. Все закончилось в Москве, где ему и предложили перейти на работу, не связанную со знанием и применением законов. Сейчас он трудится адвокатом и уже дважды появлялся в процессах Струге, где оба раза процессы проиграл.

Это начинание – разглаживание поднявшейся пены – поддержал и Лукин. Еще недавно его младшую дочь, наркоманку, в очередной раз «отмазали» от возбуждения уголовного дела, а брата всего пять лет назад отвела от реального срока за непреднамеренное убийство все та же Качалкина Лидия Никаноровна. Поэтому никто и не удивляется тому, почему эта женщина с голубыми волосами и сержантским взглядом на окружающий мир работает председателем районного суда. И стул под ней если и качается, то, как говорят сейсмологи, это не должно вызывать разрушительных последствий и паники.

За что кукушка хвалит петуха? За то, что хвалит он кукушку. Генка, этот простой парень из трудовой семьи, где знали цену каждой копейке, был, как обычно, честен и принципиален. Именно таким знают его все кавказцы, платящие ему дань на Центральном рынке. Молодой человек, который ради зарабатывания этой копейки на халяву не останавливался ни перед чем, слово в слово повторил следователю историю, рассказанную в подвале его другом. Слово в слово, что не оставляло сомнения в существе фабулы, только наоборот. Это его едва не вырвало, и это его спутник, а не он стрелял в Севостьянинова. И это он совершенно не понимал, зачем Кургузова держат на даче. Единственный, кто, по его мнению, знал и понимал, был молодой человек, захваченный в плен неподалеку от стадиона «Океан». То бишь его друг, отпущенный под подписку о невыезде.

А что же тот? Как и водится в таких случаях, молодой человек был немедленно отправлен в дорогостоящий санаторий на девяносто восьмом километре Терновского шоссе. Туда, где Терна впадает в Обь и где, наблюдая за закатом солнца под гладь умиротворенной реки, хочется умереть.

И уже на второй день с ним произошла какая-то ерунда. Не успел он пройти качественное обследование для определения размера морального ущерба, причиненного незаконными действиями областной прокуратуры, как на самом деле умер.

Ни с того ни с сего. Лежал в солярии в черных очках, пронизывал ультрафиолетом ослабшие от оскорблений правоохранительных органов органы, как вдруг к нему подошел некто. Сначала некто четыре раза ударил его крышкой солярия, потом, когда потрясенный молодой человек ослаб, вынул шприц и загнал ему в шейную вену какую-то пакость. Пакость растворилась (что неудивительно, ибо лучше героина в крови растворяется лишь физиологический раствор), и «джипер» отдал концы.

Узнав о трагедии, Генка, который весь день требовал немедленно освободить его от незаконных посягательств на его свободу, вдруг сник и требовать перестал. Более того, стал что-то мямлить о возможности давать показания, но только в случае, если ему будут предоставлены исчерпывающие доказательства гарантии сохранения жизни. Первым шагом навстречу он был готов признать решение следователя о подготовке документов в суд для его последующего ареста и оставления в СИЗО города Тернова, где он и находится сейчас. Удивительно, но следователь ему не отказал. Более того, он пошел Генке навстречу. Того свозили в Центральный суд, и судья Левенец арестовал его, ничуть не сомневаясь в законности своих действий. А кто бы стал сомневаться, когда на столе явка с повинной, нацарапанная рукой Генки, в которой он подробно описал чувство гнева Коровякова-отца, когда тот узнал о приговоре судьи Струге.

Вместе с Генкой следователь хотел привезти и самого страдальца, но не смог обнаружить его в Тернове. Как выяснилось, всего за полчаса до приезда прокурорского работника тот был срочно вызван в Москву и теперь, наверное, уже расставлял вещи в СВ-купе поезда Владивосток – Москва.

На фоне этой суеты, различимой лишь тому самому узкому кругу лиц, о котором шла речь в начале главы, спокойными выглядели лишь двое. Судья Струге и человек, который уже более недели пытался остаться с ним наедине. Но у последнего для этого постоянно не хватало возможностей, а у первого – желания. Как бы то ни было, вопрос ныне стоял так: встретятся или не встретятся?

Ответ на него появился лишь на второй день после того, как директора департамента по транспорту администрации города Тернова Коровякова задержали на Казанском вокзале в Москве работники Генпрокуратуры.

Коровяков ехал в Москву не потому, что того требовали обстоятельства в департаменте по транспорту. Он рвался в столицу к человеку, приближенному к администрации одного всемогущего человека. Именно на встречу с ним ставил Коровяков, когда понял, что так удачно созданный план мести за поруганную честь единственного наследника вышел весь без остатка из-за серии мелких, не заметных сразу промахов. Промахи слагались в большую ошибку, ошибка росла, приумножала свое отрицательное значение, и до полного краха оставался какой-то шаг. Коровяков ехал не с пустыми руками. Он хорошо знал человека, к которому за день до отъезда напросился на аудиенцию, а потому сотрудники прокуратуры, задержавшие его при выходе на перрон Казанского вокзала, обнаружили в сумке двести тысяч долларов. Представить слугам закона эту сумму как командировочные было бы глупо изначально, однако директор департамента решился. С некоторых пор он все делал поспешно, необдуманно. Вот и сейчас не повезло. Но все могло бы быть иначе, приедь Коровяков-старший с отступными за сына чуть раньше. Весной, например. Или – в прошлом году. Ну, или в будущем. Ребята из МУРа застопорили бы директора департамента в столице, дождались людей из Терновской прокуратуры, а там…

А так он попал. В самый разгар путины. Одни, увешав весь город фотографиями байкеров, призывали голосовать за Партию мотоциклистов, вторые, насмотревшись «Волка» с Николсоном, по ночам стали коситься друг на друга и выявлять оборотней. Еще не закончились «погоны», как переориентировались на «пиджаки». На одного из таких «пиджаков» оказался похож Коровяков-старший. Уж очень прокурорским из Москвы захотелось узнать о предназначении суммы, находящейся в дорожном кейсе директора департамента мэрии сибирского города. Так заботливый отец попал, как туша на разделку. Сочная вырезка осталась в Москве, быстрые копыта и сжавшийся огузок прокурорские московские передали терновским прокурорским. Московский горсуд – не городской суд Лондона. Тут бред о «политическом заказе» прокатывает крайне редко, и гуманизм к немым фраерам не проявляют. Но из несовершенства судебной системы в России никто секретов и не делает. Потому и идут реформы. Будет у нас завтра лучше, чем в Англии, обязательно будет, но вот вчера Коровяков в Москву приехал зря.


Однако обо всем этом ничего не знал человек, приглашенный Коровяковым в Тернов в качестве специалиста по щепетильным вопросам. Ему было неведомо, что Коровяков оставил его в этом городе, сбежав в Москву, он не знал, что в его услугах больше никто не нуждается. Двадцать тысяч долларов – пятидесятипроцентный аванс за исполнение будущей работы – были перечислены на его счет в столичном банке. И он, обуреваемый желанием получить остальную половину, не позволял себе ложиться спать сегодня, не выполнив за день ту часть работы, что наметил вчерашним вечером.

После стрельбы, которую он учинил в здании суда, стало ясно – стена, образовавшаяся между ним и жертвой в день убийства первого милиционера, только прочилась и высилась. Тревожило и отсутствие Коровякова. Обычно они созванивались два раза в день. Первый раз в период между часом и двумя, второй раз – около девяти вечера. И сегодняшний день, четырнадцатого ноября, оказался единственным за две недели общения, когда Коровяков ни разу не позвонил сам и дозвониться до него было невозможно.

Перебрав в голове все возможные варианты сложившейся ситуации, человек из Петербурга выбрал один, и он оказался верным. У Коровякова неприятности из-за двоих дилетантов, специализирующихся на «разводке» рыночных барыг и торговцев из бывшего СССР. Он был уверен в том, что рано или поздно именно эти двое, друзья осужденного сына директора департамента, окажутся тем местом, в котором рвется. И он не раз говорил об этом Коровякову. Однако тот со свойственной ему провинциальностью твердил:

– Эта братва – могила. Мы, сибиряки, народ закаленный, а потому надежный.

Первый «закаленный» сдал Коровякова, по всей видимости, вчерашним днем. Значит, не пройдет и суток, как менты доберутся и до второго закаленного. Не звонил Коровяков – и в человеке зарождалась тревога. Вполне возможно, что гвардия из областной прокуратуры добралась не только до второго кретина, но и до самого директора. Один из дружков директора ему приглянулся в том смысле, что был похож на него ростом и весом. Разница была лишь в стиле одеваться. Человек из Северной столицы никогда бы не позволил себе надеть пуховик и шапочку, которая пригодна лишь для дела в качестве приметы, отбивающей память на другие приметы. Во что был одет преступник? – спрашивают свидетелей менты. И те дружно отвечают, что он был в черной шапочке. Не в куртке от Ланцелотти, не в мокасинах от Гуарди, а именно – в черной шапочке. Эта шапочка стала уже притчей во языцех, непременным атрибутом совершаемого преступления. Именно по этой причине турист из Питера надевал на голову этот убор лишь тогда, когда того требовали серьезные обстоятельства.

Этот же носил ее каждый день. Тем лучше. У этого Генки отутствует не только вкус, но и внимание. Когда к дому Струге они выдвинулись на джипе Генки, тот даже не удивился, что «турист» в том же пуховике, джинсах и обуви, что он сам. Вряд ли ему придет в голову, что это не случайное совпадение, а часть игры «командированного». После этого просто грех не сунуть ему под заднее сиденье «ствол». Запомнят одежду, в машине найдут пистолет… Да для сыщиков это просто подарок! Неужели кто-то поверит в байку, что этот пистолет в машине оставил человек, имя которого Генке не известно, хоть тот и одет так же, как и он?

Невысокий делал это почти автоматически, сваливая на очередного глупца тяжесть груза, который волокся за ним уже много лет. Чем меньше доказательств в отношении него и чем больше вероятность того, что под это дело подпишут другого, тем спокойнее вечера и беззаботней каждое новое утро.

Можно было уже давно уехать. Однако «отбой» никто не давал, а двадцать «тонн» баксов на дороге не валяются. Курочка – по зернышку, и если бы он так относился к работе, что мог махнуть на проблемы рукой и уехать, то не было бы ни зернышек, ни тех, кто бы их предлагал. Ворочаясь на диване, потягивая пиво из высокого, купленного по случаю, стакана, человек нервничал и пытался вслушиваться в каждое слово, произносимое диктором с экрана. Тот рассказывал о новых политтехнологиях на выборах, борьбе журналистов с Центральной избирательной комиссией за методы освещения этих выборов и суммах, в которые эти выборы обходятся партиям и одномандатным депутатам.

Это все было, безусловно, интересно, благо человек из Питера обладал достаточным интеллектом, чтобы разбираться во всем этом. Рядом стояло хорошее терновское пиво, которое было, безусловно, лучше, чем любое питерское, сигареты, покой. Было все, кроме главного. Еще три дня назад, напоровшись на проблемы, человек попросил Коровякова (в его же, коровяковских, интересах, разумеется) узнать, не предвидится ли приезд Струге в областной суд. Дело в том, что обычные способы устранения отдельно взятого человека потеряли смысл сразу же, едва не только прокуратуре, но и всему городу стало известно, что Кургузов, так дерзко третировавший судью по телефону, письменно и очно, уже давно находится в мире теней. Добраться до жены судьи было невозможно: уходя, тот ставил квартиру на сигнализацию. Выходя из подъезда, тут же нырял в подставленный автомобиль. Автомобиль срывался с места и ехал совсем не туда, куда Струге с вечера по телефону обещал собеседнику приехать. В Центральный суд теперь пропускали лишь после досмотра и проверки документов, однако и без этого было ясно, что человек из Питера на вторичный налет не решится ни при каких обстоятельствах.

Изучив места возможного пребывания Струге в городе, человек отметил несколько пунктов назначения. Во-первых, это адрес, по которому проживает некто постоянно сидящий за рулем «Волги» с номерами УВД. Эта-то «Волга» и подается по утрам к подъезду. Во-вторых, это, конечно, суд. В-третьих, аптека, в-четвертых, и это последнее, где он бывал ежедневно, – продуктовый магазин. На этом круг интересов судьи замыкался. Путаясь в догадках относительно своих последующих действий, человек из Северной столицы позвонил Коровякову и попросил узнать, возможно ли перемещение Струге за пределы этого прямоугольника. И в разговоре заметил:

– Послушайте, Друг, он же государственный муж. Не писатель, не бомж и не директор департамента по транспорту. Это означает, что у него есть какие-то обязанности. Перед кем-то же он должен держать ответ за службу, например? Его могут куда-то вызвать, направить, в конце-то концов?

– Понимаете, Друг… Судья – это как раз такой государственный муж, который ни перед кем не отчитывается, и никуда его, за исключением отставки, послать невозможно… Впрочем, я понял, что вы имеете в виду. Я узнаю и выйду на связь.

И вот миновал уже целый день после посула, и вместо того чтобы хотя бы вешать на уши лапшу и отвираться, Коровяков исчез вовсе.

Оставалось пиво, сигареты и телевизор. Ящик с телепередачами, где рекламируют терновские фирмы по производству пластиковых окон, рассказывают о городе Геффельшторфе – побратиме Тернова и обещают погоду на завтра.

Он давно бы уже уехал. И останавливали даже не двадцать тысяч, а желание достать того, кто, в отличие от многих, оставался недоступен. Человека вел азарт, рассчитанный на желанный фарт и победу. И уже не важно, что это будет – топор, пуля или толчок на рельсы под набирающий разбег поезд…


И он дождался.

Бойкий голос заказчика прорывался сквозь мембрану телефонной трубки и извинялся за вынужденное молчание. Друг объяснял Другу, что на его посту невозможно отойти от суеты даже на час, и перерыв в связи – лучшее тому подтверждение.

– Половина суммы ждет вас, – предупредил, словно поглядывая на часы, старший из Коровяковых.

– А я жду результата ваших обещанных действий, – играя пультом от телевизора, спокойно возразил человек из Питера. Он любил деловой разговор и презирал лирику. Конечно, его ждет половина. Если бы он сомневался в этом, его Другу из заказчика пришлось бы переквалифицироваться в заказ.

– А я всегда выполняю то, что обещаю. Сегодня вечером известное вам лицо отправится в соседний город Слянск. Есть у них в практике такие случаи, когда местный правовед не в силах принять бескомпромиссное решение. Например, когда приходится объявлять суровый приговор подсудимому, возглавляющему ведомство, выделяющее тебе жилплощадь, или когда у судьи неприятности, наподобие известного вам лица. Тогда в город командируется один из судей другого города, чтобы вершить правосудие беспристрастно.

– Где этот Слянск?

– Полтора часа езды на электричке, которая отправляется туда через три часа. Сколько на ваших часах?

Человек из Питера бросил взгляд на «Сейко».

– Половина третьего по местному времени.

– Так вот, без четверти шесть по местному времени электричка и отправится.

– Охрана?

– Его и отправляют в Слянск на десять дней для этой миссии, потому что в Тернове его разыскивает какой-то сумасшедший. Не слышали, как этот сумасшедший устроил погром в районном суде? Говорят, ни одна из тридцати пуль, им выпущенных, в объект не попала. Прокуратура склонна делать вывод, что у киллера большие проблемы со зрением. Так вот, преследователь ищет судью в Тернове, а хитрый судья в это время отправится в Слянск. Скажите, разве убийце придет в голову искать его в Слянске? Или в электричке, которая туда отправится с Центрального железнодорожного вокзала?

– Это все?

– Может, затащить судью куда-нибудь на стройку, чтобы у вас совсем проблем не было?

Человек из Питера покривился:

– Завтра утром вы узнаете интересующую вас новость. Меня больше никогда не увидите, но деньги должны быть переведены на известный вам счет в течение трех дней. Если этого не случится, то вы меня увидите еще раз.

Отключив связь, коренастый бросил трубку на диван и еще раз посмотрел на часы. Он никогда не выплескивал эмоции, оставаясь наедине с собой. Кому это нужно? Лишняя трепка нервов. На людях он не позволял себе расслабляться тем паче. Чем больше ты выплескиваешь энергии из себя, тем сильней у окружающих уверенность в том, что верить тебе нельзя. Эмоциональный человек склонен к опрометчивым поступкам, а авантюристы у деловых людей популярностью не пользуются.

Вторая «беретта» ничем не отличалась от первой. Оба пистолета были привезены в Тернов в заводской упаковке и проверены на пустыре. Первый пришлось «подарить» заполошному Генке, два магазина пришлось оставить в суде на полу кабинета Струге. Оставался второй пистолет и к нему – четыре магазина. Шестьдесят патронов. Это в шестьдесят раз больше, чем нужно. Хотя, если вспомнить последние события в суде, это как раз столько, сколько потребуется.

Выждав ровно два часа, коренастый выключил телевизор, протер в квартире все поверхности, к которым мог прикасаться за эти дни – не пропустил даже стульчак в туалете, – закрыл дверь и вышел на улицу. Ключ он выбросит по дороге на вокзал, приспустив боковое стекло серебристого «Ниссана». Он выбрасывал ключ, веря в то, что сегодняшний день в Тернове – последний.


– Ты только будь там поосторожней, – увещевал Пащенко Струге на перроне. – Этот мерзавец может появиться откуда угодно.

Они стояли в окружении нескольких оперативников ГУВД на холодном ветру, и Вадим, оставив шапку в машине, ежился. Он смотрел на судью, словно раздумывая, стоит отпускать его одного в дорогу или нет.

– Может, все-таки приставить двоих ребят? Они светиться не будут, просто в поезде подстрахуют. А? Хорошо, когда есть еще две пары глаз…

– Не стоит, – отмахнулся Струге, давая понять, что развивать эту тему в дальнейшем – напрасный труд. – Я уже все решил. Неизвестность может продолжаться вечность, а у меня больше уже просто нет сил. Я сплю по три часа в сутки, целыми днями не выхожу на улицу, сижу в процессах и думаю лишь о том, когда меня решат.

Пащенко опустил голову и побегал глазами по обледеневшему асфальту.

– Я чувствую, – незаметно улыбнувшись, он приподнял воротник еще выше, – он здесь. Эх, чувствую…

Проводница у входа в вагон стала проявлять признаки суеты и взялась рукой за поручень.

– Ладно, зампрокурора, прощаемся. – Судья быстро сунул руку Пащенко и поспешил к проводнице. За его спиной, словно живой щит, поспевали двое розыскников. Однако едва плечистая фигура судьи скрылась за захлопнувшейся дверью, они развернулись и быстро побежали назад.

Несмотря на спешку женщины в синем кителе, поезд тронулся с места лишь через пять минут.

– «Скорый», наверное, пропускаем, – объяснила она стоящему у окна судье. – Товарищи-и-и, вещи с прохода убираем, сумки пряче-е-ем!..

Два ряда скамеек, обтянутых дерматином светлого цвета. Вероятно, раньше цвет был беж, ныне, за несколько лет эксплуатации, он превратился в коричневый.

Сначала Антон почувствовал толчок в спину. Потом – едва заметное движение деревьев за стеклом. Следом – еще один толчок, только уже более мягкий. Между ними был грохот всех сомкнувшихся разом хвостовиков вагонов. Поезд тронулся, перрон остался, и около десятка пассажиров, решивших в этот морозный вечер прокатиться в сторону Слянска, занялись своими делами.

Судья смотрел в окно и думал о том, насколько устал. Ноги, послушные и сильные, за десять дней бега от смерти стали непослушны и ватны, глаза смыкались сразу, едва он занимал любое положение, кроме стоя. Лечь и заснуть – вот что двигало сейчас Струге. Прямо при этих, тактично настроенных в отношении спутников, людях. Скинуть ботинки, завалиться на скамью – благо он на ней сидит один, поджать ноги и спать все время езды.

Но езды куда?

Поборов валящую с ног усталость, Струге поднялся. Вынул из кармана пачку сигарет и, еще раз окинув взглядом вагон, закинул сумку на плечо. Поезд, выйдя за городскую черту, прилично разогнался и теперь преодолевал крутой поворот.

Антон так и дошел до этих разъезжающих в стороны дверей тамбура – придерживаясь рукой за замысловатые петли спинок.

Зашел, мгновенно ощутив холод, и опустил сумку на пол. Потом улыбнулся, посмотрел на сигарету и отломил от нее фильтр. Кажется, так Пащенко делает сигарету сигариллой, а водитель джипа, насквозь продирая легкие, успокаивает нервы. Зажигалка…

Струге хлопнул себя по карману. По другому. Со стороны читалось очевидное – мужик потерял огонь. Вряд ли он вернется на место. Скорее отправится на поиски спичек. Что он и сделал.

Раздумывая, куда деть сумку, Струге решил ее все-таки оставить здесь. Надавил ручку и отворил дверь межвагонного пространства. Ледяной воздух тут же бросил ему порошу в лицо и стальной грохот – в уши.

За спиной Струге раздвинулись стеклянные двери, и кто-то невидимый сделал шаг в тамбур из его вагона.

Струге шагнул вперед, а тень сзади сдвинула ногой в сторону его сумку. Сумка стояла посреди прохода и мешала кому-то следовать за судьей. Оказавшись в эпицентре грохота, Антон открыл еще одну дверь, и шум, полностью забивавший его слух, ушел в пространство четвертого вагона.

Услышав, как за спиной распахивается дерь, которую он только что захлопнул, Струге понял, что за ним следуют. Поэтому, оказавшись в тамбуре, последнюю створку межвагонного пространства он учтиво оставил открытой. Нехорошо закрывать перед носом человека дверь, если он идет в одном с тобой направлении…

И Струге резко шагнул в сторону.


Струге поднялся. Куда он? Человек, мимо которого только что прошел судья, даже не оторвал от спортивного еженедельника глаз. Все происходящее вокруг ему различимо хорошо, а вот чтобы Струге, увидев, узнал его, – это лишнее.

Поднявшись сразу, едва судья вышел из вагона, человек последовал за ним. Но на какое-то мгновение вынужден был остановиться. И сделал это вовремя. С сигаретой во рту Струге хлопал себя по карманам и озирался в поисках того, кто мог протянуть ему огонь. Выглянув в стеклянный проем еще раз, человек увидел, как судья направился в соседний вагон. И понял, что эти долгие дни в Тернове должны закончиться именно сейчас.

Не торопясь, вытягивая из-за пояса пистолет, человек шагнул вслед за Струге и оказался меж вагонов. В детстве человека очень часто возила на таких поездах мать-проводница, и с тех пор он никак не мог избавиться от ощущения того, что, задержись он меж вагонов на секунду дольше, чем нужно, – вагоны расцепятся и та часть состава, где успел зацепиться он, неминуемо скатится в какую-нибудь пропасть. Время шло, а память о том страхе, как и многое другое из детства, осталась…

Но сейчас у него не было и секунды, чтобы испугаться. Вагон впереди был пуст, а это означало, что стрелять нужно сразу, пока отворена последняя дверь. Пока спина судьи еще рядом. Быстро затащить тело на ерзающую платформу между вагонами, а пистолет сбросить на рельсы, в щель над стремительно мелькающим полотном. Ключ от наружной двери у него есть. Он выменял его у проводника на вокзале на пятьсот рублей. Если спрыгнуть на ходу сейчас, то минут через пять он будет на автомобильной трассе. До Слянска он доедет на попутке, а с аэропорта этого города – в Пулково. Или в Шереметьево. Какая разница? Главное – успеть сейчас…

Где… Где Струге?..

Дверь набросилась на человека с такой мощью, словно это был ковш сносившего здание экскаватора. Он выставил перед собой руку, ощутил силу ее удара и отлетел…

Он предполагал оказаться в тамбуре, но ударился лопатками сразу, не пройдя и шага спиной вперед. Ударился так, что из руки выскользнул пистолет и застучал по металлу под ногами.

Человек был заперт меж двух вагонных дверей, как в сорвавшемся лифте. Под ногами свистел ветер, и в человека внезапно вселилось чувство ужаса от безысходности собственного положения.

– Покажи руки!.. – раздавалось сквозь стук колес. – Руки покажи!..

За маленькими замасленными оконцами мелькали чьи-то напряженные лица и специально, чтобы он понял, что с ним не шутят, демонстрировалось оружие.

– Я улечу в пропасть… – пробормотал человек.

Он боялся не людей по обе стороны дверей, а поломки в системе сцепления вагонов. Удерживаясь обеими руками за ручки, он напоминал силача, удерживающего вагоны на ходу.

– Я не выдержу долго… – от криков и беспрерывного стука сильно и как-то сразу заболела голова. Он долго думал, какую руку отпустить. Нужно было угадать, так как во что бы то ни стало нужно было оказаться в той половине состава, которая не полетит под откос, в пропасть…

Решившись, он все-таки освободил от захвата правую. Долго шарил по мерзлому полу скрюченными пальцами, а нащупав, крепко обхватил предмет рукой.

– Встать! – кричали снаружи. Или изнутри? – Встань и покажи руки!..

Не поднимая и не поворачивая головы, человек повернул ствол пистолета на голос и нажал на спуск. Пистолет дернулся в его руке и выбросил сверкнувшую в свете тамбурной лампочки гильзу. Выстрела не было. Лишь привычный толчок в ладонь и стук от удара сбоку. Там, где в дверь угодила пуля. Подумав, человек стал нажимать спуск раз за разом…

И он, чей поезд не дошел ни до Слянска, ни до Питера, так и не понял, от чего умер. В последнюю секунду жизни он пытался догадаться, что его убило – рикошет или выстрелы людей, обведших его вокруг пальца?..

Послесловие

Слыша за спиной металлический грохот дверей, Струге дошел до первой скамьи и опустился на ее сиденье. Вагон, как и было условлено, был пуст. Не обращая никакого внимания на крики, Антон один за другим скинул с ног ботинки, поднял воротник куртки и завалился на бок. Едва его голова коснулась холодного дерматина, сон тут же окутал его толстым, но невесомым покрывалом…


– Его нужно разбудить и сообщить начальнику поезда, чтобы на следующей остановке задержал поезд, – говорил Марковников Пащенко.

– Вы взяли его?

Старый опер покачал головой.

– Оружие на поражение… Он стал стрелять, едва не зацепил одного из моих. Так кто сообщит начальнику поезда?

Пащенко скинул куртку и подложил под голову судьи.

– Передайте нашим машинам, чтобы следовали до Слянска без остановки.

– Не понял, – нахмурился Марковников. – А как же труп? Мы повезем его до Слянска?

– Ну, если не хотите везти, майор, тогда отворите дверь и выбросите его на улицу. Лично мне он не нужен.

Начальник уголовного розыска покусал ус, повернулся к своим людям и велел перекрыть вход в оба вагона.

– На станциях в эти вагоны никого не пропускать.

– А что такое? – заволновались опера.

– Судья спит.


Купить книгу "Иди и умри" Денисов Вячеслав

home | my bookshelf | | Иди и умри |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу