Book: Жестокий наезд



Жестокий наезд

Вячеслав Денисов

Жестокий наезд

Купить книгу "Жестокий наезд" Денисов Вячеслав

Все события, герои и персонажи в романе вымышлены. Совпадения с реальными лицами случайны.

Часть I

Глава 1

Любой машины хватит до конца жизни, если ее гнать по обледеневшему шоссе со скоростью в полторы сотни километров в час. Все бы ничего, бог с ней, с машиной, и с тем, кто ее гонит. Если он принял решение, как в романе Грина, «умереть с ней в один день», то никто не вправе препятствовать исполнению его последней воли. Да еще если для этого он выбрал бы заброшенный аэродром или пустующую автомагистраль. Однако убийственная «Тойота» неслась по центральной улице города Тернова. Проспекту Ломоносова. В три часа дня. В среду. То есть в то время, когда на проспекте происходит то, для чего, собственно, проспект и существует. Обильное автомобильное движение и пеший ход сродни Крестному.

На скорости сто сорок пять километров в час (от удара спидометр заклинило, и стрелка осталась приплюснутой к шкале) «Тойота Проминент» (в милицейском протоколе так и записано: «Тойота Проминент») прошлась скользом по боку красавца «пятисотого», а затем и «Лексуса», врезалась в толпу на остановке и влетела в салон модной одежды для молодоженов. Остановился «болид» в кабинете директора салона. Должностное лицо оказалось прижатым к стене столешницей офисного стола. До расчленения управляющего по пошиву фраков на две фалды не хватило каких-то двух-трех километров в час.

Вот такой «проминет» вышел в декабре месяце прошлого года в городе Тернове. В городе, где я, в должности федерального судьи Центрального районного суда, отправляю правосудие.

Когда я получил от председателя суда пухлую папку, я пролистал ее прямо в его кабинете. Ловя краем уха рассказ Николаева о последнем совещании в областном суде, я никак не мог представить порядок событий, которые разворачивались на улице. Захлопнув корочки дела, я решил изучить его более внимательно в своем кабинете. Возможно, сказывалась усталость, накопившаяся за день, возможно, отвлекал своим красочным рассказом Виктор Аркадьевич. Как бы то ни было, я взял папку под мышку и вышел из приемной.

Но перед уходом домой решил просмотреть дело еще раз. Все было на месте. Изувеченные иномарки, разломанная остановка, два трупа, разоренный салон одежды, «Скорая помощь», увозившая директора в реанимацию... Даже не вдаваясь в подробности случившегося, мне в этот вечер захотелось задать вопрос выжившему в этом катаклизме водителю «Toyota-Prominent». Юноша, ты что, торопился, что ли? Куда? Зачем?

Крайне заинтересованный ходом расследования этого преступления, я сунул дело в портфель и вышел из суда. После командировки в Москву, куда был послан волей Лукина, председателя областного суда, мне было жаль каждой минуты, проведенной вне дома. Секретарь Алла, привыкшая к моим поздним уходам, вследствие чего была вынуждена оставаться со мной, не могла на меня насмотреться в последние дни. Она поверила в невозможное. В то, что я наконец-то стал нормальным человеком, который покидает рабочее место, как и всякий нормальный человек, в восемнадцать ноль-ноль. Бедная девочка, она не знала, что это у меня не надолго. Пройдет еще неделя, и тишину моего кабинета после шести вечера опять будут разрывать телефонные звонки ее парня. Он будет звонить и интересоваться: «Милая, зачем унылая? Тебе вчера что-то не понравилось?» Ее задержки на работе он расценивал лишь с позиции того, что вчера ночью сделал что-то не так. И моя секретарша, косясь на опять задерживающегося на работе судью, будет что-то лопотать в трубку. Алла по своей природе человек немного рассеянный и не умеющий делать логические выводы. Когда я говорю по этому телефону, я прекрасно знаю, что она, сидящая в четырех метрах от меня, хорошо слышит весь мой разговор. Наш телефон ревет, как мегафон. Поэтому я никогда не говорю при ней о личном. Однако, когда доходит очередь до нее, она шепчет в трубку, думая, что я не ловлю смысл беседы. Действительно, я не всегда четко различаю ее слова. Однако я догадываюсь об их смысле, когда ей отвечает собеседник. Получается, что Алла не понимает, что ее шептание в трубку – несуразица.

Об Алле я могу говорить бесконечно. Это своеобразный уникум, ярчайший представитель поколения «Next», «Пепси-Чарт» и прочих атрибутов новой эпохи. Она пришла работать в суд сразу после школы, провалив вступительные на юрфак. Она моя соратница почти с первого дня моей судейской деятельности, свидетельница моих взлетов и падений. В течение восьми лет, что мы работаем в одной упряжке, институт она все-таки закончила. Точнее, не институт, а академию. Когда она поступала впервые, он назывался институтом. После ее трех неудачных попыток он переименовался в университет. Когда же наконец Алла получила диплом, университет к тому времени стал Академией. Терновская юридическая академия. Однако сути дела это не изменит. Все равно в ней будут обучаться Алла и ее подруги, такие же, как она... Несмотря на свои двадцать пять, Алла Крамская притормозила в своем развитии на несколько лет. Я никогда не назову ее глупой или бездарной, просто ее неповторимый наив иногда выводит меня из себя. Кофточки, юбочки, звонки на радиостанцию с просьбой заказать песню... Я ей неделю назад сказал:

– Алла, какой любимый цвет у Шакиры?

– Голубой, Антон Павлович!.. – Она от изумления округлила глаза так, что я в них едва не захлебнулся.

– Звони быстрее на наше «Радио-Восток»! За правильный ответ дарят романтическое путешествие на двоих в Чечню.

И что вы думаете? Бросилась звонить. Пришлось останавливать.

Несмотря на имеющийся диплом юриста, уходить от меня она почему-то не торопится. Я однажды полюбопытствовал, на что получил странный ответ:

– С вами надежно, Антон Павлович. Как за каменной стеной. А выходишь на улицу после рабочего дня и сразу чувствуешь себя беззащитной...

Вот так, Струге: как хочешь, так и понимай. Можно было бы гордиться, но, с другой стороны, она меня за мужика не держит. Сядет за свой стол и в течение четверти часа, пока в коридоре формируется коллектив граждан, красит губы, выводит карандашом глаза, пудрит нос... Мне даже как-то неудобно становится в эти минуты. Однажды не выдержал и спросил:

– Алла, а нельзя накладывать грим в другом месте?

– Да вы что, Антон Павлович?! А если меня кто-то ненакрашенной увидит?! Боже, ужас какой...

А я вижу – это нормально?! Таким образом, я надежный мужик, а с другой стороны, «свой» мужик, у которого Алла без макияжа симптомов разочарования вызвать уже не может. Хотя, может, она и права. Если быть откровенным с самим собой, то мне она мила любой. С ней я «живу» дольше, чем с женой.

Мой секретарь относится к числу тех людей, которые достанут из-под земли таблетку цитрамона за секунду до того, как ты откроешь рот с подобной просьбой. Я никогда ее ни к чему не обязывал и не собираюсь этого делать в дальнейшем, однако она всегда приготовит утром чай и достанет из своей волшебной сумочки домашние пирожки. Всегда первой поздравит с днем рождения и последней выйдет из кабинета в конце рабочего дня. Она безалаберна в жизни, но до изумления работоспособна. Грамотна до неприличия, но у меня есть сомнения, что за свою жизнь она прочла не более десятка художественных книг. Кладезь противоречий, находящийся внутри светловолосой молодой женщины, более похожей на юную девушку. Она настолько порядочна, что при своем росте в сто шестьдесят сантиметров видится мне выше всех своих коллег в суде. По самым что ни на есть физическим параметрам.

Когда она только пришла работать в Центральный суд, я, по своей старой следственно-прокурорской привычке, дал ей месяц, чтобы прийти в себя и обжиться, после чего несколько раз проверил... Не секрет, что для граждан из криминального мира секретарь какого-нибудь судьи – источник информации. И не секрет, что некоторые из штата секретарей судов, при своей юмористической зарплате, имеют неплохой приработок на стороне, харчуясь именно у бандюков. Чего греха таить – многие из них заводят романы именно с молодыми людьми из того порочного круга. А чего не наговоришь в постели, переводя дух и затягиваясь сигаретой? Вот и пришлось мне пару раз камеру в кабинете устанавливать да домой пораньше уходить. Спички в дверцы моего, недоступного для секретаря, сейфа вставлять да старого друга Пащенко просить об организации небольшого оперативного эксперимента. Вадим Пащенко – это мой друг детства, трудящийся ныне в должности прокурора транспортной прокуратуры. «Подводили» Алле людей со стороны, на «гнилое» дело раскручивали, но, к моему великому удовольствию, девочка выдержала испытание с честью. Поэтому и работает со мной по сей день, не догадываясь о подлости и параноидальных замашках своего шефа.

Сегодня Алла отпросилась. Это случается редко, но обойтись без этого не может ни один секретарь. После очередного телефонного разговора, который я, ничтоже сумняшеся, выслушал как ни в чем не бывало, Алла расплакалась и попросила отпустить ее на час раньше.

Мне так и хотелось сказать – слушай, девочка, бросай ты этого жлоба к чертовой матери да обратись ко мне за помощью! Если уж так получилось, что я тебе совсем родной стал... Я расскажу тебе, где и как искать свою любовь и что нужно делать, чтобы в дальнейшем вот такие охранники частных фирм тебе голову не крутили и не измывались! Я поясню, что... Впрочем, Струге, что именно ты можешь пояснить, если свою собственную любовь нашел в тридцать шесть? И если в своей жизни столько ошибок совершил в личном плане, что хватит на десяток мужиков?

Может быть, именно поэтому и смогу объяснить!

Голова болит. Иду домой, на душе какая-то тревога. Причин несколько. Во-первых, захворал Рольф. Это мой кобель немецких кровей, всего за год превратившийся из лопоухого кутенка в доброкачественную, статную овчарку. В том, что он вырос и воспитался, мы с Сашей убедились неделю назад. До этого весь год приходилось защищать кобеля на улице. То у него «стайный» период, то – «пубертатный», то период «страха». Я уже начал подумывать о том, что эти периоды возмужания не закончатся до конца жизни. Во всяком случае – до конца его жизни. И придется мне его таскать на поводке до старости, защищая от наркоманов, ротвейлеров и метел дворников. А вчера наш с Сашей юноша приятно удивил. Саша пошла погулять на пустырь, а там, откуда ни возьмись, – три пьяных дегенерата после попойки. Конечно, мимо Саши не может пройти ни один мужик, чтобы не оглянуться вслед. Такова уж моя жена в своем обличье. Однако не каждый знает, что крутить с Сашей флирт позволено лишь мне. Она может и сумочкой по ранетке зарядить. В сумочке у нее газовый «вальтер», но она его использует лишь в виде гирьки, находящейся в ридикюле. Таковы уж женщины. Им почему-то приятней бить по голове, нежели плавно нажимать на курок.

И тут такая встреча... Одна и без оружия. Дело было на пустыре, на поляне, посреди маскирующих окрестность кустов волчьей ягоды. До дома – метров триста. Именно эти обстоятельства, видимо, и навели троих подонков на мысль поразвлечься с красивой женщиной. Когда Рольф зарычал своим лепечущим баском, жена решила сблефовать и предупредила, что отстегнет поводок. Она потом рассказывала, какой дружный хохот вызвала эта угроза. Как бы ни была воспитана собака, тем более немецкая овчарка, она органически не переваривает два типа людей. Во-первых, пьяных. Во-вторых, сумасшедших. И тогда у нее «падает планка». Удержать собаку в этом случае может лишь здоровый мужик. А уж когда собака чует, что угрожают любимой хозяйке...

В общем, Рольф озверел. Отстегнутый с поводка, он понял, что ему разрешили. Он рвал пьяниц с такой яростью, что Саша испугалась уже за них. Он гонял их по всему пустырю, как лев гоняет по саванне антилоп. Потом вернулся, и они, в роли победителей, направились домой. Потом Саша вспомнила о «вальтере», который все это время находился с ней, в кармане куртки, и о моей просьбе не ходить на пустырь без меня...

Итак, наш пес вырос, а мы этого не заметили. И сейчас он, с сухим носом и унылым видом, лежал в квартире и тяжело вздыхал. И я уже начинаю подумывать о том, что он отравился, укусив подонков на пустыре.

Это первая причина моей головной боли. Второй является то, что уголовное дело, покоящееся сейчас в моем портфеле, носит все признаки скандального. Как принято говорить в пресс-релизах начальников отдела по связям с общественностью – «просматриваются все признаки заказного убийства», так и в моем деле, далеком от «заказухи», просматриваются все признаки дела скандального. Водителем «Тойоты» был сын уважаемого в нашем городе человека. Артем Семенович Малыгин являлся отпрыском Семена Матвеевича Малыгина, заместителя председателя городской думы. Хозяином лакированного «Мерседеса», которому депутатский сын изуродовал внешний вид, – племянник начальника ГУВД Смышляева. А водителем «Лексуса» – Сергей Николаевич Басков... Впрочем, что это я так официально? Водителем «Лексуса» был известный в городе Бася, сменивший на посту «смотрящего» покойного Пастора.

Какие-то должности у них аховые. Сколько живу, столько диву даюсь. И в прокуратуре в свое время удивлялся, когда следаком лямку тянул, и сейчас. «Смотрящий», «держатель общака», «положенец», «центровой». Не должности, а какой-то дублирующий состав флота, раздолбанного японцами под Цусимой. Армада, плывущая в непонятном направлении...

Спасибо, Виктор Аркадьевич, за дело. Только у меня есть вполне обоснованные подозрения, что это дельце велел подкинуть мне Лукин, председатель Терновского областного суда. За тот месяц, что я был в Москве, мой непосредственный начальник, председатель районного суда Николаев Виктор Аркадьевич, изменился, и, как мне кажется, не в лучшую сторону. Ранее он мало обращал внимания на указания Лукина, если они не связаны с организационной деятельностью. Сейчас же я наблюдаю, как Николаев исполняет любую прихоть Лукина Игоря Матвеевича, чего бы она ни касалась. Месяц моего отсутствия не позволял мне проследить всю эволюцию таких отношений. Но особой причины для удивлений я не нахожу. Чего у Игоря Матвеевича Лукина не отнять, так это умения подминать под себя людей...

Поэтому я и не сомневаюсь, что отдать дело Малыгина мне посоветовал именно Лукин. Таких фигурантов, которые отсвечивают на каждой странице, нужно еще поискать. Каждый судья в кошмарном сне видит таких представителей сторон на процессе. А уж вспоминать фамилии тех, кого Артошка Малыгин сбил на остановке, вообще не хочется...

– Кто?

– Сашенька, это я.



Глава 2

Рольф болен, сомнений нет. А я даже не знаю, как вызывать собачью «неотложку». Саша садится за телефон и начинает обзванивать ветеринарные клиники.

Рольф по привычке лежит на кухне, хотя уже второй день ничего не ест. Однако собачья жадность, свойственная в равной степени как бродячим «метисам», так и чистокровным «немцам», заставляет его лежать там, где вкусно пахнет и можно что-нибудь украсть. Справедливости ради нужно заметить, что воспитание Рольфа не позволяет ему красть со стола или выпрашивать куски, наблюдая мутными от голода глазами за каждым пельменем, исчезающим в твоем рту. Я не виновен в том, что его глаза становятся мутными, едва он завидит что-то съестное. В эти моменты он вздыхает, как человек, потерявший близкого, и уходит в зал смотреть телевизор. После вылизывания миски просмотр телепередач занимает у нас второе место. Однако все это уходит на задний план, когда овчар слышит команду «Гулять?». Не – «Гулять!», а именно – «Гулять?». Сумасшествие от счастья – вот как это можно назвать.

Однако сегодня нам не до «Вестей», перловки с мясом и даже не до улицы. Рольф лежит в кухне, у батареи, и вздыхает, как перепивший мужик. Такое может случиться, и случается, с каждым. И ничего в этом страшного нет. Я почти уверен, что он во время гуляния с Сашей выкопал из-под снега какого-нибудь прошлогоднего воробья и... Что поделать, даже «голубая кровь» не в силах подавить волчьи инстинкты.

Саша до кого-то дозвонилась. Наверное, это кто-то из ее знакомых по банку юристов. И сейчас, если прислушаться, можно услышать, как он советует ей поступить. Женщины, юристы они, доктора наук или мойщицы посуды, всегда сделают то, что советует им близкий человек. Закон, знания и опыт уходят на задний план.

Я почесал Рольфа за ухом и направился в комнату. Сейчас вклинюсь всей своей массой в очередное уголовное тело, вынесу постановления о подготовке дела к судебному разбирательству, о его назначении... Все это приходится делать дома, потому что на работе времени нет. Так поступает каждый судья, если он волнуется за исход дела и за качество своей работы. Мы, судьи, несовершенны, как все остальные представители человечества и как закон, который управляет нашим поведением.

Я не успел как следует разместиться за компьютером, как зазвонил телефон. Он у нас спаренный. Один аппарат стоит в зале, где я и нахожусь, а второй в прихожей.

– Это по Рольфу! – крикнула из кухни Саша, однако я уже поднял трубку.

Голос не принадлежал Вадиму и тем более не мог принадлежать Насте. Хриплый, придавленный обстоятельствами голос спросил:

– Как мне услышать Антона Павловича Струге?

– Кто интересуется?

– Это Малыгин. Семен Матвеевич.

Каждый раз, когда под моим председательством рассматриваются дела с участием высокопоставленных лиц города, я попадаю под пресс. Меня поймет каждый судья. Именно по этой причине рассмотрение проступков членов семей шишек на теле городской жизни относится к особой категории. С того момента, как ты берешься за такое дело, весь мир сходится клином в той точке, где в данный момент расположен судья Струге Антон Павлович. От этого тошнит, такое внимание вызывает изжогу, а за настойчивость и нахальство порою хочется не по-судейски, а по-пацански выйти на улицу и набить морду обалдевшим от наглости скотам. Сегодняшний случай из таких. Я не успел дойти до дома, а уже звонят. И не кто-то, а заместитель председателя городской думы.

– Чем обязан, Семен Матвеевич?

– Понимаете, Антон Павлович, вы рассматриваете дело по факту неприятного поступка моего родственника. Сына, если так можно выразиться точнее.

– Семен Матвеевич, вы не могли бы выражаться еще точнее? Яснее, если так можно выразиться.

– Я хотел узнать о перспективах, Антон Павлович.

С одной стороны, почти за девять лет работы это все должно до смерти надоесть. Однако если посмотреть на это с другой позиции, то можно давно привыкнуть. У меня эти два противоположных ощущения находились в стадии равновесия. То есть мне до смерти надоело все то, к чему я давно привык.

– Семен Матвеевич, как бы вы отнеслись к тому, если какой-нибудь судья позвонил вам домой около семи вечера и попросил вас похлопотать за свои личные проблемы? Думается, последовал бы ваш звонок Лукину с просьбой усмирить зарвавшегося наглеца-судью. Или второй вариант – вы просите звонить не домой, а прибыть в гордуму, в мэрию в приемные часы. При этом зная, что времени для этого приема у вас все равно не найдется. Так как?

Но логика бонз непробиваема. В смысле, ее невозможно пробить, когда речь идет о них самих. Политика двойных стандартов действует везде. За это я и ненавижу скандальные дела.

– Как вы понимаете, я не последнее лицо в городе. Меня не может не заботить, чем наполняется атмосфера, которая расположена вокруг меня.

Теперь вы понимаете, чем отличается последний человек в городе от «не последнего»? Первый расположен внутри атмосферы, а в случае со вторым атмосфера располагается вокруг объекта.

– Семен Матвеевич, если быть откровенным, мне совершенно безразлично, чем вокруг вас наполняется атмосфера. Я не работаю в Госкомэкологии. Вы взрослый человек, и мне не хотелось бы объяснять вам простые истины... – Я на мгновение задумался, пытаясь сформулировать мысль о том, что расспрашивать судью о его намерениях человеку, который не имеет на то никаких прав, по меньшей мере несерьезно.

Однако Малыгин оказался проворнее, чем я ожидал.

– Вот вы заговорили о своих личных проблемах, Антон Павлович. Говорите о них смело. Судья имеет право обращаться за помощью. Серьезные люди должны помогать друг другу. Еще не известно, где, когда и кому из нас она понадобится, поэтому всегда нужно быть уверенным в том, что помощь будет оказана. Как у вас в плане жилищного устройства?

Комментировать эту речь не имеет смысла. Даже если бы она была завуалирована, что, кстати, встречается гораздо чаще. И где был этот Малыгин в прошлом году? Когда я написал мэру, что жилищный комитет не выполняет решения районного суда о предоставлении судье Струге отдельной комнаты для улучшения жилищных условий. Попросил выяснить причину этого недоразумения, которое юридическим языком трактуется как «злостное неисполнение решения суда». И за это «недоразумение», между прочим, предусмотрена вполне реальная, а не виртуальная уголовная ответственность. Тишина длится уже пятый месяц. И вот тут, как черт из табакерки, появляется Малыгин. Человек, который к исполнению судебного решения имеет такое же отношение, какое я имею к клонированию овцы Долли. Конечно, мне нужно решить проблему его сына, а он решит все мои проблемы. Причем решит не на словах и без всякого судебного решения. Он сделает все, о чем я его ни попрошу. Купит мне квартиру, замучит на десять лет вперед турпоездками на Средиземноморье, подгонит к подъезду машину и вообще превратит мое дальнейшее существование в земной рай. Может даже прямо сейчас пригнать табор цыган с их «Драда-нуда-нуда-най». Или... Или прямо сейчас доставит в мою квартиру двоих докторов наук, которые со стетоскопами в ушах зависнут над моей любимой овчаркой.

– Закончим этот разговор. У меня есть приемные часы, в которые ко мне волен обращаться каждый. Всего хорошего.

– Струге... Вы, по-моему, не понимаете...

– Дело в том, что как раз именно я все очень хорошо понимаю. В этом проблема моего существования.

Я повесил трубку. В списке «Мои враги» еще одной строчкой стало больше. Подойдя к окну, я закурил и распахнул форточку. Саша опять выскажет недовольство, хотя и сама не прочь иногда выкурить сигарету. Впрочем, она сейчас занята Рольфом, который, по моему мнению, больше симулирует, чтобы привлечь внимание, чем по-настоящему страдает.

Итак, процесс пошел. Точнее, он еще и не начинался. Зато начались движения – неотъемлемая часть каждого мало-мальски серьезного дела. Если бы Артем Малыгин своей «Тойотой» не зашиб насмерть сына владельца всех казино города Альберта Андреевича Измайлова да еще вместе с его девушкой, то все могло быть иначе. Я уверен в том, что если бы после происшествия хоронили бы не Вадика Измайлова с подругой, а среднестатистических терновцев, то Малыгин-папа уже давно все бы сделал. Заплатил родителям потерпевших, как это бывает всегда, огромные отступные, те пришли бы к следователю ГИБДД и сделали заявление о том, что их дети сами нечаянно прыгнули под колеса. Они-де давно высказывали мысли о коллективном суициде. Я это заявляю так уверенно и ответственно: девять лет назад сам был прокурорским следаком. Первое время меня такие поступки шокировали, а потом ничего, привык. Привыкаешь ко всему, когда это у тебя перед глазами каждый день. Не шокируют же прозектора выпотрошенные трупы? Почему же следователя прокуратуры или судью должны потрясать выпотрошенные человеческие души? Это что касается убитых. А что касаемо директора салона по пошиву спецодежды для молодоженов... Тут и говорить нечего. Суперъевроремонт помещения, реабилитирующая поездка на Сардинию и пресс купюр в качестве компенсации за моральный ущерб. После такого финала директор сам бы встречал Малыгина-младшего у дверей своей конторы «Рога и амуры».

Но все оказалось не так просто. Папа покойного Вадика Измайлова объявил клану Малыгиных вендетту, сказав, что будущее решение суда для него ничего не значит. Он потерял единственного сына, и теперь игорный бизнес Тернова остался без наследника. У владельцев игорного бизнеса, по статистике отдела по расследованию заказных убийств, самый короткий век. Случись что – кому принимать дела?

А Малыгин нанял охрану, как видно из материалов дела, и теперь сокрушается по поводу случившегося. Сокрушаться-то сокрушается, однако параллельным курсом делает все возможное, чтобы без наследника не остался его бизнес. А бизнес Семена Матвеевича известен каждому уважающему себя терновцу. Огромная строительная корпорация, точечно застраивающая старый город новыми жилыми комплексами, разрасталась невиданными темпами. Именно организацию «Стройкомплекс-Азия» должен был унаследовать Малыгин-младший. Он уже три месяца, несмотря на все законные и незаконные протесты противной стороны, находится на подписке о невыезде.

Вот и хочется спросить – что соединило судьбы этих людей в одном месте в один час? Ну, Измайлов с невестой понятно, что делали у салона. Допустим, объяснить можно и присутствие там Малыгина. Но как там могли оказаться Ваня Сериков, племянник начальника ГУВД, и Сергей Басков, именуемый Басей?

Я листаю материалы дела, морщусь от сигаретного дыма и понимаю – последние двое были совсем не рядом с салоном модной одежды. Они находились в добрых пяти сотнях метров от него и остановки. Сколько времени нужно «Тойоте», чтобы на скорости в сто сорок пять километров в час проехать пятьсот метров? Десять секунд. Это ровно столько, чтобы приложить к губам бутылку пива, которую зоркие гаишники нашли в салоне иномарки. Вот и получается, что все связалось воедино посредством одной бутылки пива «Клинское». Если верить наркологу, то, кроме пива, Малыгин в тот день выпил никак не меньше литра водки. Мне бы такое здоровье...

Не стоит всерьез думать о его здоровье, ибо это кощунственно. Не покрыто гипсом у Малыгина-младшего сейчас только лицо. Это единственная поверхность на его теле, которая не почувствовала в момент столкновения встречного удара. Спасателей, которые его вынимали из салона, нужно награждать орденом имени «Кубика Рубика», а врачей больницы представлять к медали «Вышивание крестиком».

Я читаю и читаю объемное дело. Справки, протоколы допроса, ордера адвокатов, постановления... Ходатайства, жалобы и характеристики. Интересно, зачем следователь приобщал их к делу? Потому что ему их несли и несли. Оп-па! Какой уникальный документ! «Характеристика на Малыгина Артема Семеновича. Дана в суд от средней школы № 19». Бьюсь об заклад – он пел в хоре и активно участвовал в спортивной жизни школы. Так пишут всем убийцам, разбойникам и грабителям. Я читал в одной характеристике рассказ о том, как однажды Костя Костин нашел в школе кошелек с деньгами и целый день ходил на переменах по классам и искал хозяина. Нашел и получил за свой человечный поступок грамоту. В качестве вещественного доказательства прилагалась грамота с печатью школы и подписью директора. Подвиг Кости обозначен восьмым февраля 1985 года, а строчка внизу документа своими крошечными буквами предательски «стучала» мне о том, что сей бланк исполнен на Гознаке тиражом аж в двадцать тысяч экземпляров в 2000 году. Я понимаю учителей, им тоже как-то выживать нужно...

Лучше всего представить, чего хотят стороны, удается из протоколов допроса и справок с места работы фигурантов дела. И если Иван Сериков, племянник начальника милиции Терновской области, как бы между прочим определяет ущерб в триста тысяч, то Бася в деле фигурирует лишь эпизодически, как статист. Участник того ДТП, из-за которого все, собственно, и случилось. Я знаю, что заявлять ущерб ему в падлу. Он растрясет Малыгиных, младшего и старшего, не мытьем, так катаньем. Не хватало ему помощи в суде искать... Он же не чмо какое. Сам разберется. Вот это меня и тревожит. Его целенаправленная деятельность может привести к тому, что мое дело из одного дела с тремя статьями трансформируется, словно мутант, в какой-нибудь триптих с упоминанием всей особенной части Уголовного кодекса. Отпадут лишь «Нарушения правил международных полетов» и «Незаконная охота». Впрочем, насчет последнего еще можно поспорить. Одним словом, не удивлюсь, если откуда ни возьмись Бася все-таки появится. Причем в самый ненужный момент.

В прихожей раздается звонок. Это прибыла на тревожный зов Настя. Понятно, что не приехать она не могла. Рольф болен?! Какой ужас?! А Рольфик мяса не хочет? Хочет? Нет, Рольфик, только теплое молочко и таблеточку ампициллина в ротик.

– Антон! Иди заставь Рольфа таблетку проглотить!

Ветеринары... Что пихать в пасть сорокакилограммовой собаки, они знают. А как – нет.

Отмыв от слюней руки, возвращаюсь к делу.

Все предельно ясно. В деле четыре адвоката, которые со всем рвением будут пить друг из друга кровь на протяжении всего процесса. Вплоть до объявления приговора. Стараясь доказать самому неподкупному из всех неподкупных судей свою правоту, они начнут впрягать в одну повозку коня и трепетную лань. Мне только одно интересно – кто из этих четверых «возьмет» «под меня» первым? Мэтры и стряпчие всей области знают, что подкупать меня бесполезно. Попытки предыдущих экспериментаторов получили такой сокрушительный отпор, что повторять эти подвиги теперь никто из адвокатов не решается. Первый год они говорили, что, пока Струге молодой, нужно брать его за жабры – потом будет легче договориться. Следующие несколько лет рассказывали своим клиентам о том, что «Струге давать деньги бесполезно – подлец, и деньги берет, и «садит». И вот уже три года как нет никаких разговоров. Поступки предыдущих адвокатов разобраны самими потерпевшими и обвиняемыми: выяснилось, кому на самом деле пошли суммы, «передаваемые Струге», уже давно набиты морды и сделаны выводы. Теперь все знают, что судье Струге давать бесполезно лишь по одной причине. Он не берет.

Но это не исключает того, что не возьмут «под него». Об этом я узнаю в первом же заседании. Через час станет ясно, кто из этих стряпчих «взял», сколько и подо что. Обычно эти адвокаты занимаются очковтирательством, и первым шагом в этом направлении является убеждение подсудимой стороны в том, что их жизнь закончена, если они не прислушаются к голосу разума. Голос разума, по их мнению, – это голос их, адвокатов. И они с тревогой в этом голосе рисуют самые страшные картины, называют ужасные сроки, лет эдак в восемь, склоняя подсудимых и их родственников к мысли о том, что самое лучшее, «если удастся договориться с судьей года на четыре». А судья по закону не может «дать» больше четырех! И счастливые родственники с легким сердцем «разгружаются» еще на пару-тройку сотен тысяч, молясь на своего адвоката и с трепетом принимая из его рук его визитную карточку. Вы позволите к вам обратиться еще раз в случае беды?! Боже, какое великодушие! Есть еще в стране честные адвокаты!

Ладно, пора на сегодня ставить точку. Дело изучено. Хоть не со всею скрупулезностью, но все-таки прочитано. Углубиться в него все равно удастся лишь в начале заседания. Вот теперь вопрос – на какой день его ставить?

Я полистал свой календарь. Через десять дней у меня освобождается «окно». Сегодня останется написать постановление о подготовке дела к судебному заседанию, завтра дать Алле указания на рассылку всех необходимых запросов и... И – поехали, Ваша Честь. Процесс долгий и, как я понимаю ситуацию, не самый простой в психологическом плане. Первый звоночек поступил уже сегодня. Если начать считать все подсечки, которые я почувствую до начала первого заседания, то собьюсь со счета.



Итак, что там у нас происходит на кухне? Так... Находящийся в коматозном состоянии Рольф с присвистом жрет мясо.

– Антоша, ну он же голодный... Двое суток ничего не ел. – Глаза Саши настолько наивны, что я на мгновение даже сам поверил в то, что мой овчар не прикидывался больным.

– Саша, ты, наверное, помнишь, что этот лохматый негодяй делает так всегда, когда чувствует одиночество?..

– Господи, Антон! Посмотри, как он оголодал! На этот раз он и вправду болен!

Я с сомнением посмотрел на кобеля. Хитрая бестия всегда таким способом вымогает ласку, а взрослая женщина идет у него на поводу. Это происходит всегда. И я точно знаю, что, заглотив все мясо, «немец» разыграется и вновь превратится в здоровяка.

Но пес поел, оставив в миске несколько кусков жилки, и улегся рядом все с тем же стоном. Кажется, он и вправду приболел. Накапав ему в пасть, по совету Насти, какого-то «иммунала», я отправился в душ. Буду очень признателен подруге жены, если та уйдет до того, как я выйду из ванной.

А завтра у меня очень трудный день. Он труден тем, что во вторник у меня приемные часы.

Глава 3

У меня хорошая жена. Никогда не вмешивается в мои дела, рассказывает о своих только тогда, когда я готов ее выслушать, и, что самое главное, готовит по утрам завтрак. Нам нечего с Сашей делить, потому что мы уже давно разделили пополам главное – любовь. С судьей очень трудно жить человеку, не понимающему внутреннюю жизнь своей второй половинки. Раздоры в таких семьях возникают по причине того, что судьи, приходя домой, продолжают переживать прошедший день острее, нежели кто-либо другой. Тяжелейшая ответственность, покоящаяся на их плечах, продолжает давить и тогда, когда они возвращаются в семью. Многие к этому оказываются не готовы. И судья остается один. И, поверьте мне на слово, при данных обстоятельствах он начинает чувствовать себя гораздо лучше. Я прошел эту школу от начала до конца. С Сашей все оказалось гораздо проще, чем я себе представлял. Обжегшись раз на молоке, потом всю жизнь будешь дуть на холодную воду. Однако в тот день, когда спустя много лет я встретил свою бывшую сокурсницу Сашу Евсееву, ныне – Струге, я опроверг эту народную мудрость.

Завтрак, как обычно, был готов без четверти восемь. У нас ровно пятнадцать минут на то, чтобы между глотками горячего кофе и уничтожением бутербродов наметить план на сегодняшний день. Она заплатит за квартиру и переговорит в своем банке о враче для Рольфа, я вечером, по приходе домой, размораживаю мясо. От каждого по уму и способностям, каждому – по потребностям.

Уже у лифта я вспомнил, что забыл сигареты. Привычка дурная, но, если не вернуться, я до обеда останусь без своих «Кэмел». Сегодня у меня приемный день, и посылать Аллу за сигаретами в киоск – моветон. Она не денщик, а сотрудница. И я вернулся, чмокнув Сашу у самых дверей лифта. Теперь мы увидим друг друга лишь вечером.

Сунув в карман пачку и зажигалку, я направился в прихожую. Как и любой человек в такой ситуации, я раздумывал над тем, что я мог позабыть еще. Эти размышления прервала резкая телефонная трель. Никто из знакомых и близких мне людей в это время звонить не станет. Им очень хорошо известно, что в эти минуты меня в квартире уже нет.

Поднять трубку? Любопытство победило. Я бросил на коридорную тумбочку сумку с делами и прошел в комнату.

– Слушаю вас.

– Антон Павлович?.. Здравствуйте. Я прошу прощение за столь ранний звонок. Это начальник ГУВД Смышляев.

Расплата за любопытство. Она всегда приходит тогда, когда не хочешь что-то делать, но вопреки здравому смыслу все-таки делаешь. Все идет по накатанной, давно знакомой мне колее. Я не предполагал лишь, что все папы мне начнут звонить именно домой. Вероятно, их логика позволяет сделать вывод о том, что если я разговариваю в домашней обстановке, то из «судьи Струге» преобразуюсь в «своего судью Струге». Это неверно. Но многие этого не понимают.

– Доброе утро, Алексей Петрович. Слушаю вас внимательно.

– Тут такое дело...

– Уголовное, – подсказал я.

– Да! Я бы хотел переговорить с вами.

– Пожалуйста. У меня как раз сегодня часы приема. До шестнадцати. Позже я не могу, у меня работа.

– Антон Павлович, я бы хотел поговорить во внеслужебной обстановке. В спокойной, так сказать...

– Вы полагаете, что я в кабинете корчу рожи и бью в бубен?

«Ха-ха» в трубке – это вынужденная реакция на мою реплику. Однако не только я в городе знаю, что у Алексея Петровича большая проблема с чувством юмора. Тем не менее проблема у него не только с этим. Читая документы отдельных своих подчиненных и встречая в протоколах фразы наподобие – «пнул пинком под зад» или – «трахнул поллитрой о калган», Алексей Петрович воспринимает их как естественные и подчиненных не журит. Многого стоит и его уличное интервью телевизионщикам после убийства одного из местных бизнесменов. Кто-то из столичных репортеров, кто знать Алексея Петровича в лицо вовсе не обязан, попросил Смышляева представиться. И на всю Россию-матушку Алексей Петрович, наш первый в области милиционер, выдал:

– А ты меня что, не знаешь?! Едрена мать!!

Поэтому судьи в райсудах, получая материалы о мелком хулиганстве граждан, уже не удивляются, когда подчиненные начальнику ГУВД милиционеры приносят в суд документы, в которых говорится, что «гражданин Фунтиков стоял выпимши и ссал на угол здания Биржи труда, оскорбляя тем самым человеческое достоинство».

Кое-как распрощавшись, понимая, что этот звонок Смышляева далеко не последний, я положил трубку и поспешил на работу. Интересно, а в каком таком «тихом» месте предлагал встретиться Смышляев? И не хотел ли он, как бы между прочим, судью к себе в кабинет вызвать? А что, такой случай на моей памяти есть. Один из представителей «Единства» мне так и сказал: «Ладно, это не телефонный разговор. Давайте подъезжайте ко мне, на месте и определимся». Я и определился. На месте. В соответствии с ныне действующим законодательством.


Когда в Тернове метро построят? Наверное, начнут тогда, когда население перевалит за миллион.

Поэтому все девять лет – только автобусом. Коммерческим, где тариф за проезд пять рублей. В тот момент, когда передо мной распахиваются его двери, мое служебное удостоверение теряет последнюю ценность. Я уже даже не помню, когда, кому и по какому случаю я предъявлял сей мандат. Кажется, это было в Москве, в тот день, когда я прибыл в командировку. Удостоверение понадобилось, чтобы получить забронированный на меня номер в гостинице «Комета». А в целом это совершенно бессмысленный и ненужный документ. Ни для меня, ни для окружающих.

Транспортный прокурор Вадим Пащенко последние два года журит меня за то, что я не покупаю себе машину, а езжу и толкаюсь с теми, кто приходит ко мне на процессы. В чем-то он, конечно, прав. С одной стороны, это мало приемлемо по той причине, что в представлении большинства граждан судьи – неприкосновенная элита общества. И трудно к судье относиться как к человеку, способному свысока решить твою проблему, если в автобусе одни и те же ноги топчут обувь тебе и судье. Как может правильно рассудить человек, ущемленный в том же самом месте, что и ты? Однако эти посылы Пащенко следует направлять не в мою сторону, а в сторону тех, кто заставляет судей ездить в автобусах. Хотя я в этом ничего предосудительного не вижу. Вместе с тем, едва представлю себе судью из штата Вашингтон, следующего на работу в подземке, становится смешно. Я могу позволить себе купить сносную по качеству «шестерку» и правами на ее вождение обладаю. Однако едва подумаю о проблемах, которые свалятся на мою голову, как сразу же отбрасываю эту идею в сторону. Видно, мой час еще не пробил.

Эту дорогу до суда я знаю до мелочей. Сейчас появится плакат с уверениями в том, что «Орифлэйм» – это кратчайший путь к красоте. Сразу за ним откроется широкая панорама остановки «ДК имени Свердлова». Широкая в том смысле, что не хватает взгляда, без поворота головы, чтобы охватить всю массу людей, ожидающую транспорт. Потом, едва автобус оторвется от этого грибка, наступит пора продвигаться к выходу. Ровно через три минуты двери откроются и знакомая кондукторша голосом известной эстрадной дивы нараспев пропоет – «А-астановка «Районный суд»! Ра-асплачиваемся на выходе!»

Утро нашего судейского коллектива расписано по минутам. Мы прибываем в суд в одно и то же время. Сейчас я выйду и тотчас увижу спину Марии Антоновны Розановой – главного специалиста нашей канцелярии. Она с ног до головы покрыта какой-то тайной. Мало этого, она и жизнь других пытается обволочь пеленой загадки. Причем там, где это совершенно не нужно. Перед нашим ежемесячным денежным вознаграждением за труды она подходит к каждому судье и говорит:

– Завтра после обеда будет зарплата. Вы только никому не говорите.

Я ей обещаю не говорить и никому не говорю. Потому что не вижу в этом смысла. Зарплату нам выдают каждый месяц пятого и двадцатого числа. Об этом знает каждый судья, и я выглядел бы полным идиотом, если бы кому-то из них об этом сказал.

Когда я подойду к крыльцу, то обязательно услышу за спиной голос – «Здравствуйте, Антон Павлович!». Это Алла. Я ей в очередной раз напомню о том, что прибывать на работу после судьи – признак невоспитанности и наследия дурных генов. А она в очередной раз поклянется больше этого не делать.

Однако сегодня никого из упомянутых лиц я на улице не увижу. Я опоздал к действу, но не опоздал на работу. Стрелки моих часов указывают на то, что до начала моего рабочего дня еще десять минут. В девять начнется самый нелюбимый день недели. Вторник. Прием граждан и выслушивание жалоб.

Алла уже закончила ежедневный церемониал покраски и вполне служебным голосом сообщила мне, что за дверями кабинета «толпа» жаждущих встречи со мной граждан. Складывается впечатление, что я не вошел через эти самые двери, а проник в кабинет через наше окно третьего этажа. «Толпу» я различил очень хорошо. Более того, она сама о себе напомнила, двинув свою массу в мою сторону. Но больше всего меня интересовали не шесть первых граждан, которые хотели пообщаться со мной с утра пораньше, а две фигуры, «отсвечивающие» в коридоре всем своим великолепием. Эти фигуры считали невозможным для себя тусоваться среди обычных граждан, но и стоять рядом друг с другом также не могли. Поэтому, что свойственно антагонистам, находились в противоположных концах коридора. У окна, подавляя унижение и скорбь от того, что ему приходится быть со всеми в очереди, стоял Семен Матвеевич Малыгин. Не заметить его громоздкую фигуру на фоне начинающего голубеть неба было просто невозможно. А с другой стороны коридора мерил шагами пространство полковник милиции Владимир Сергеевич, первый заместитель Смышляева.

Эти двое посетят мой кабинет первыми. В этом сомнений нет. Оставалось лишь гадать на гуще приготовленного Аллой кофе – кто первым из них. Я поставил на Семена Матвеевича и проиграл. Ровно без трех минут девять в кабинет вошел полковник. Мне интересно, как Владимир Сергеевич Пермитин, первый заместитель начальника ГУВД Смышляева, умудряется сдавать ежегодно принимаемые зачеты по физической подготовке среди руководящего состава? И как ему удается подтянуться на перекладине положенные десять раз и пробежать километр асфальтовой дороги за четыре минуты? Я как-то раз попал на эти зачеты и проводимые параллельно с ними соревнования по рукопашному бою. Оказался я там совершенно случайно. Меня затащил туда Пащенко. Затащил и попросил посмотреть у ринга на бои, пока он выясняет у председателя ДСО «Динамо», как в малокалиберной винтовке отморозка, расстрелявшего локомотив электрички, оказались патроны этого милицейского добровольного спортивного общества.

А мне эти старательные попытки искалечить коллег по работе никогда наслаждения не доставляли. Боксеру с десятилетним стажем, мне всегда претило участие в соревнованиях подобного рода дилетантов, вытолканных на ринг силой приказа. В таких соревнованиях грамоты достаются всегда одним и тем же. И одни и те же, в свою очередь, отправляются лечить свои покалеченные организмы на «больничные». Ничего хорошего, кроме разочарования, эти соревнования не приносят.

На третьем по счету бое я вяло махнул рукой и пошел к выходу, искать Пащенко. Оказавшийся свидетелем моего откровенного жеста Пермитин Владимир Сергеевич, которого я, собственно, сейчас и вижу в своем кабинете, воспринял мое движение по-своему.

– А что, районным судьям слабо сразиться? Или мы для вас недостаточно подготовлены? Вне конкурса, Антон Павлович, а?

Я просто ответил, что не хочу участвовать в избиении младенцев. И это вызвало среди милиционеров такую бурю негодования и свиста, что я остановился. Милиционеры не любят судей. Они их считают по меньшей мере предателями. Милиционеры всю свою жизнь и здоровье вкладывают в поиск бандитов, а судьи потом тех отпускают. С данным заявлением я согласен лишь отчасти. Да, продажные судьи есть, и отрицать это бессмысленно. Точно так же, как есть и продажные милиционеры. Но в основном ответственность за такие казусы лежит на самих стражах порядка. Поймать могут. Доказать вину – не всегда.

Я тогда вздохнул и попросил добровольца. Понятно, что вызвался не тот, кому грозило прерывание практики службы в связи с «больничным». Пришлось выйти на ринг и научить юношу уважать возраст и ветеранов бокса. Через две минуты собровец остался лежать на ринге с подвернутыми ногами, а я снимал перчатки. А что делать? Нужно же как-то рядовому судье зарабатывать авторитет у силовых структур! Одними приговорами сыт не будешь... Зато теперь мне достоверно известно, что бойцы СОБРа именуют меня не иначе как Антоныч. Не бог весть, конечно, какая заслуга, зато зримо поубавилось пересмешников. Комментариев после столь короткой схватки не последовало, как не последовало и желания взять реванш. С тех пор, думается, Владимир Сергеевич меня очень хорошо запомнил.

– Я прошу прощения, Антон Павлович, позвольте на минуту? – Это уважение в глазах мне импонирует. – Меня Алексей Петрович Смышляев попросил подъехать к вам.

Я же говорил...

– Понимаете, в чем дело, Антон Павлович... – Полковник молниеносно расстегнул пуговицы служебного бушлата и так же молниеносно сел на стул. – Дело в том, что ГИБДД ГУВД в ДТП на проспекте Ломоносова признало виновным гражданина Малыгина...

Однако каковы обороты речи?! Прелесть. Уважаю людей, экономящих время собеседника.

– ...а тот за время следствия успел переоформить все свое имущество на посторонних лиц. Таким образом получается, что возмещение ущерба в триста тысяч рублей, заявленное гражданином Сериковым, ставится под вопрос.

Я покачал головой: «Ставится».

– Рассмотрение иска, заявленного гражданином Сериковым в гражданском порядке, приостановлено в связи с рассмотрением дела вами.

Я мотнул: «Приостановлено». Видя визуальные признаки понимания проблемы, полковник Владимир Сергеевич Пермитин воодушевился.

– Таким образом, виновник аварии Малыгин может запросто не понести гражданскую ответственность в виде компенсации ущерба. Получается, что он не имеет никакого имущества, которое могло бы быть арестовано! Он не хочет платить! И по закону может не заплатить!

Мне вновь пришлось отхлебнуть кофе и качнуть головой – «может и не заплатить». Я обожаю людей, которые сами ставят вслух проблему, задают себе вопросы и сами находят на них ответы.

– Поэтому Алексей Петрович хотел узнать, что вы намерены предпринять, чтобы не допустить этого вопиющего факта попытки уйти от ответственности.

Я поставил кружку на стол.

– Владимир Сергеевич, я давно хочу у вас справиться. Вы, собственно, кем приходитесь Ивану Александровичу Серикову?

– Понимаете, Алексей Петрович попросил меня узнать, как обстоят...

– А Алексей Петрович Смышляев кем приходится Ивану Александровичу? – Этот вопрос родился автоматически, когда я догадался, что Пермитин совершенно не врубается в смысл моего первого вопроса.

– Как кем?! – отшатнулся от меня, как от чумного, полковник. – Дядей!..

Последнее слово он произнес с таким шипением, что я побоялся, что на меня сейчас выплеснется яд.

– А Иван Александрович что, недееспособный?

– В смысле?

– Я спрашиваю – Иван Александрович что, не в силах самостоятельно прибыть в суд, чтобы обратиться к судье с вопросом? Он не в силах ходить, он потерял рассудок и не может оценивать ситуацию реально? Почему за него ходят хлопотать люди, которые не имеют к уголовному делу никакого отношения? Мне вот этот нюанс неясен.

– Антон Павлович... – Видя, как Алла вострит ушки, полковник перешел на заговорщический шепот. – Вы поймите, Алексей Петрович Смышляев человек положения, которое обязывает его...

– А при чем тут начальник ГУВД? – зашептал я. – Мы ведь о «Мерседесе» Ивана Александровича Серикова говорим. А он не начальник ГУВД. А если бы он был им, меня его положение все равно бы ни к чему не обязывало.

Очевидно, Пермитин был предупрежден о моей «отмороженности», поэтому разозлился не сразу. Он еще некоторое время пытался меня образумить. В ход пошли испытанные методы, как то: предупреждение о том, что все мои последующие проблемы, связанные с линией ГУВД, будут решаться быстро, в один час, и, естественно, в мою пользу: напоминание о том, что Алексей Петрович не из тех, кто забывает о долге; и, наконец, открытое предложение вознаграждения. Алла к этому моменту, повинуясь моему жесту, вышла, поэтому она не могла стать свидетельницей того, как ее шефу предлагают трехкомнатную квартиру в центре Тернова. Как раз на проспекте Ломоносова.

– Откуда такое несоответствие? – изумился я. – Ущерб составляет триста тысяч, а награда за его возмещение – около миллиона?!

На лице Пермитина застыла гримаса мучительного молчания. Понятно... К Семену Матвеевичу Малыгину, зампредседателя законотворческого вече Тернова, у Алексея Петровича Смышляева, начальника ГУВД области, имеется свой счет. Интересно, в чем он измеряется? Рублями, равновесием сил в думе или обидой из далекого детства, когда Семка отобрал у Лешки совок и дал ему того самого «пинка под зад»?

– Сожалею, что разговор не состоялся.

Я выпрямился в кресле, а полковник озадаченно посмотрел на Георгия Победоносца, колющего змея на гербе за моей спиной. Кажется, он тоже о чем-то сожалел.

Как-то многозначительно произнеся «до свидания», хотя я его не ждал в ближайшем будущем, он медленно поднялся и так же медленно вышел. Обещая неприятности судье, некоторые хлопают дверью так, что осыпается известка, а другие нарочито аккуратно щелкают замком. Владимир Сергеевич Пермитин, заместитель начальника ГУВД Терновской области, относился ко второй категории. Он обиделся не потому, что я ему отказал. Он обиделся, потому что я не воспринял его как сторону, допустимую для подобных переговоров.

Вторым посетителем был, понятно, Семен Матвеевич Малыгин, отец человека, который, напившись до скотского вида, убил двух молодых людей. Он вошел враскачку, как и положено высокому гостю. И, как и положено мужчине, занимающему высокий пост, он не счел нужным пропустить вперед себя женщину. Секретаря Аллу, которая по привычке хотела проскользнуть впереди него. По ее слегка растерянному взгляду я догадался, что она в полном недоумении. Она не могла вспомнить ни единого случая, чтобы судья-мужчина не пропустил бы ее вперед себя...

Глава 4

Ну, в самом деле, чего я так напрягаюсь? Кто в здании мэрии секретарь? Пустышка и подсобный рабочий, на которую и внимание-то обращать грех. Секретарши в мэрии нужны для различного рода услуг, связанных с их функциональными обязанностями лишь на треть. Колбаски порезать, чаек заварить. Алла тоже это делает, однако я ее никогда не прошу об этом. И если она этого не сделает, то этот поступок я не восприму как чудовищное неуважение. А еще секретарши в градоуправлении Тернова нужны для того, чтобы отвечать по телефону и говорить, что «Иван Иванович занят», на выезде, на совещании и т.п. Я так смело рассуждаю, потому что не далее, чем полгода назад, обегал все кабинеты мэрии в поисках справедливости. Все с той же квартирой. Меня отсылали из кабинета в кабинет, просили посидеть в коридоре на стуле. И я сидел. Иногда по два-три часа. Здоровался со знакомыми гражданами, которые изумлялись, видя судью Струге с бумажкой в руке в очереди. В этом, кстати, я ничего унизительного не вижу. Мне не зазорно посидеть на стуле перед дверями очередного бюрократа. Унизительно становится тогда, когда слышишь, как в одиннадцать часов дня через дверь доносится хлюпанье. Это чиновник пьет чай. Между тем его секретарь раздраженно поясняет, что у «Ивана Ивановича совещание и таких, как вы, у него сотни». Потом Иван Иванович выходит и скользяще-осовевшим взглядом окидывает коридор. Именно – «скользяще-осовевшим», выражающим максимум презрения к любому, кто находится под его дверями. Если ему не позвонили и не сказали, что прибудет важный гость, Иван Иванович будет хлебать чай и бродить по мэрии весь день. Я его понимаю. Каждая бумажка, принесенная Ивану Ивановичу, председателю комитета по жилищным вопросам, является судебным решением. И если принимать всех, то всем нужно выделять жилье. А такого распоряжения мэр не давал.

Я отбыл этот номер от начала до конца, чтобы впитать в себя все чувства, которые впитывает «кидаемый» таким образом гражданин. В конце концов, при принятии того или иного решения судья не только обязан руководствоваться Законом, но еще имеет право проявлять собственное волеизъявление. Главное, чтобы оно не расходилось с тем самым законом. Вот такие сидения под кабинетами и ходьба по коридорам в достаточной степени могут выработать у судьи определенное мнение в принятии тех или иных решений.

Я не мщу ни Смышляеву, ни Малыгину. Мне они безразличны, как вода, бегущая по камешкам в лесу. Они для меня лишь часть работы. Они создают себе проблему, я ее разрешаю. Я обязан это делать и делаю. И всегда приму их, и не заставлю ждать под дверью, пока не напьюсь кофе, приготовленного моей секретаршей. Но это не единственное различие. Я всегда поступлю по закону.

Невероятно, но именно это является самой неразрешимой задачей для многих государственных мужей. Но самое смешное заключается в другом. Я использую закон, принятый этими же государственными мужами, и свою тупость они начинают понимать лишь тогда, когда я сужу их по придуманным ими же законам.

Семен Матвеевич не был похож на человека, уверенного в себе. Раздавлен и смят, как кукла после наезда гусеничного трактора. Его одутловатое лицо и мешки под глазами говорили о том, что три месяца следствия для второго человека в думе не прошли мимо него. Я его понимаю. Единственный сын, ради которого он жил, находится, во-первых, в больнице, во-вторых, под следствием. Обвиняется в непреднамеренном убийстве двоих человек. То есть он не хотел, но все-таки убил. Наверняка Семен Матвеевич уже пролистал Уголовный кодекс, посоветовался с юристами и нанял самого лучшего в городе адвоката. Однако, несмотря даже на такие меры предосторожности, он спокойным остаться не мог. Ему уже объяснили, что подобный прецедент – не снос фонарного столба. И за это, при всем уважении к нему, отвечать придется.

Случай на самом деле уникальный. Тот случай, когда невозможно договориться ни с родственниками потерпевших, ни со свидетелями. Все упомянутые находятся в политическом, социальном и финансовом противоречии друг с другом. Причем в противоречии непримиримом, без компромиссов. Ситуация усугубляется еще и тем, что дело попало в руки судьи Струге. Когда в суде вяжется подобный гордиев узел, Лукин всегда отдает дело мне. Меня легче убить, нежели склонить к мнению, мною не выношенному. К слову нужно заметить, такие попытки развязывания подобных узлов уже имели место быть. И чем дольше не удается подломить мои колени, тем прочнее в головах отморозков оседает мысль о том, что это бесполезно. Есть вещи, к которым привыкаешь. Можно привыкнуть к постоянной болезни, недомоганию, стрессу. Точно так же можно привыкнуть и к судье Струге. Я для них – тоже отморозок. Только, в отличие от своих оппонентов, я на эту характеристику не обижаюсь, а горжусь ею.

Тяжело опустившись на стул, Малыгин положил бобровую шапку и разгладил волосы. Вы никогда не замечали этот жест больших деятелей? Если деятель тщательно расчесывается расческой и водит вслед за ней ладонью – он готов к коллизиям сегодняшнего дня и уверен в своем могуществе. Если же поправляет волосы рукой – он в трансе. Его психика прибита гвоздями обстоятельств к тому самому месту, где он сейчас находится. Я знаю все жесты великих людей города Тернова и готов написать об этом книгу. Если она кому-то нужна...

– Слушаю вас, Семен Матвеевич.

Он снова пригладил волосы и уткнулся в меня ватным взглядом.

– Вы простите, что я вам вчера домой позвонил. – Малыгин вздохнул, и его извинение показалось мне искренним. – Я знал, как вы все воспримете, но все равно позвонил. Не нужно было этого делать.

– А что означает ваша фраза: «Вы не понимаете»? Чего я не понимаю?

– Артем виноват лишь в том, что сел за руль нетрезвым...

– Вообще-то, мне сейчас трудно что-то вам на это ответить. Я еще не видел ни одного из участников того инцидента. Однако не выслушать вас я не могу. Вы вольны предполагать все, что сочтете нужным. Другое дело, что отреагировать на это для меня пока не представляется возможным. Следствие закончено, его материалы у меня. Будем разбираться.

– Да кто его проводил, следствие-то?! Они и проводили! – Малыгин мотнул головой в направлении двери, в которую минуту назад вышел Пермитин.

– Ничего удивительного. У нас в стране следствием занимаются следственные органы, организационно входящие в состав ГУВД. В конкретном случае над расследованием причин смерти двоих человек трудился следователь следственной части.

– Одна контора!..

Я бы хотел послушать эти высказывания в тот момент, когда эта «одна контора», а точнее, ее высшие чины, вместе с депутатами из гордумы празднуют за одним столом каждый праздник! День милиции, День прокуратуры, День Конституции... Там, в элитных кабаках, они себя ведут как-то более сплоченно, демонстрируя всему городу подтверждение того, что власть едина и сильна. Но эта сплоченность рушится в одночасье, когда затрагиваются личные интересы кого-то из них!

Черт! Меня второй день преследует злость! Злость, которой не должно быть и близко! Гнев и жалость – вот два чувства, которые не должны повелевать тобой в тот момент, когда на твоих плечах мантия! Их не должно быть!!

И я давлю эту злость, глядя под стол, в урну. Мой самый первый председатель, замечательная женщина, как-то посоветовала мне: если начинаешь злиться и терять объективность – посмотри под стол и досчитай до десяти. Пусть в этот момент будешь выглядеть несколько несуразно, зато никогда не ошибешься!

Неужели эти боссы, связанные одной цепью и находящиеся у одной кормушки, не смогли за три месяца собраться и решить все свои проблемы? Из всех этих воротил городской жизни я понимаю лишь Измайлова, который потерял в автокатастрофе сына! Вот он сейчас, в обход всех православных канонов терпимости, должен мстить и рвать в клочья небо, забыв о всепрощении. Его я пойму по-человечески, но рассужу по закону. А кто из страдальцев сейчас ходит ко мне? Смышляевские гонцы, по факту помятости «Мерседеса»! Нельзя было решить этот вопрос вне стен суда? Малыгин что, не в состоянии заплатить потерпевшим?! Бред!

На данный момент порядочнее всех выглядит законченный негодяй Бася, который до сих пор не предъявил материальный иск за свой отрихтованный «Лексус»! Я не сомневаюсь, что его гниль еще побежит впереди его разума, но пока он не лезет в суд со своим ущербом, поскольку речь идет о двоих убиенных!

Если бы я сейчас выступал не от имени страны, а рулил властью по понятиям, я рассадил бы всех дельцов, включая Баскова, за круглый стол, и распрямил бы ситуацию в два счета. Ты платишь этому, ты – тому. А ты, родной, на самом въезде на Терновское кладбище устанавливаешь из черного мрамора памятники двум невинным и подводишь к мемориалу вечный огонь! Сойдитесь в суммах и услугах и разрубайте этот узел к чертовой матери!!

Но если бы я хотел так судить, я стал бы криминальным авторитетом. Меня бы уважали и на каждый подобный суд возили под охраной трех черных джипов. И слушались бы они меня, как бога! Но я иду другим путем. Своим богом я избрал закон. А двум богам, как известно, служить нельзя.

– Чего же вы от меня хотите, Семен Матвеевич? Сомнения в законности проводимых ГИБДД следственных действий нужно было высказывать следователю или прокуратуре, а не мне.

– Артем виноват лишь в том, что сел пьяным за руль, – как сомнамбула проговорил Малыгин. – Вы не понимаете...

Опять эта фраза.

– Чего я не понимаю? Чего именно? Что ваш сын сбил двоих людей в пьяном виде? Я это понимаю. Что он виноват в том, что сел пьяным за руль? Это я тоже понимаю. В чем загвоздка, Семен Матвеевич?

Малыгин издал такой протяжный и нервный вздох, что я испугался, что он окажется последним. Мне еще инфаркта в кабинете не хватало!

Зампредседателя чего-то недоговаривал. Чего? Глядя, как он поднимается и опирается на мой стол так, что со столешницы соскальзывает флажок с триколором, я впервые подумал о событиях, которые могли быть не отражены в материалах следствия. Пермитин в качестве оплаты за услугу предлагает от имени начальника ГУВД квартиру, стоимость которой превышает тридцать пять тысяч долларов. Это при наличии ущерба в десять тысяч. И молчит о причинах такой неравноправной сделки. Вряд ли это от неуемного желания видеть торжествующее правосудие. А Малыгин твердит, как оглушенный попугай, – «вы не понимаете», «вы не понимаете».

Конечно, я ничего не понимаю. Если бы я что-то понимал в этой жизни и законах существования в ней, то за жилплощадью обратился бы не в жилищный комитет мэрии, предполагая, что поступаю верно, а к начальнику ГУВД. И когда не мог правильно обосновать свой приговор, обращался бы не к комментариям Верховного суда, а к Басе.

– Артема напугали, Антон Павлович, – выдавил Малыгин. – Его напугали на дороге. Его жизни угрожала опасность, он спасал жизнь... Если бы он был трезв, этого не произошло бы. Я вам клянусь. – Малыгин грохнул рукой о стол так, что Алла вздрогнула и выронила ручку. – Говорил же мерзавцу – пьяным за руль не садиться!! Говорил же!.. Натворят делов, сопляки, а ты развози этот назем по всем инстанциям!

Это уже ближе к теме, нежели утверждение, что я ничего не понимаю. Впрочем, я и сейчас ничего не понимаю. Кто испугал бедного Артошу? Кому пришла в голову гнусная идея пугать сына человека, приближенного к мэру и губернатору? Мне бы вот, например, не пришла.

И Алле бы не пришла. Ей сейчас не может прийти в голову мысль даже о том, как поднять с пола ручку при такой юбке, чтобы это выглядело более-менее пристойно. Кажется, у нас в суде соревнование среди секретарей – кто прибудет на работу в самой короткой и узкой юбке. При этом я не могу понять, кого они соблазняют. Я для Аллы не мужик. А если это так, то, зная ее, я могу утверждать, что в других судьях она мужиков не видит тем паче. Может, у девочек свои проблемы?

– Семен Матвеевич... – Я поморщился. – Мне вот этот назем тоже ни к чему. Вы загадываете загадки, а я не хочу их разгадывать. У меня есть уголовное дело, в котором есть ответы на все вопросы, а заниматься спиритизмом и белой магией... Знаете, это не по существу. Чего вы хотите?

– Вы сами все поймете. Когда начнете вызывать свидетеля побитого «Лексуса». Он почему-то иск о возмещении ущерба Артему не предъявляет. Интересно, почему?

Некоторое время Малыгин совсем не по-зампредседательски мялся, мучаясь какими-то сомнениями, потом выдал:

– Знаете, откровенно говоря, я сначала расстроился, когда узнал, что дело передали вам. И пытался решить вопрос в облсуде.

– Какой вопрос? – улыбнулся я, ожидая, что на это ответит Малыгин.

Но он оказался честен.

– А чтобы дело передали другому судье, – невозмутимо ответил он. – Но потом передумал. Может, так оно будет к лучшему.

Я не стал уточнять, что «оно» именно. На него и так было жалко смотреть. Он вышел, попрощавшись, а я вновь подумал о том, как мало и как много в жизни таких людей может изменить простой судья. Меня никто не замечает, когда я решаю свои проблемы. И начинают обо мне думать, когда дело касается их самих. Малыгин не дурак, он знает, что переломить меня о колено не удастся ни Смышляеву, ни Измайлову, ни ему самому. Но, в отличие от начальника ГУВД, он не направляет ко мне полномочных представителей с липкими предложениями. Он просто высказал вслух удовлетворение тем, что дело попало ко мне. Значит, второе лицо городской думы, при наличии на руках самых слабых карт из всех участников, уверено в том, что приговор будет справедлив. И он его устроит. Он хотел, чтобы я это понял. Так и вышло. Ничего не сказав мне по существу, он объяснил мне все. Вряд ли он ушел бы, если бы не был уверен в том, что цель визита достигнута.

Меня привела в чувство телефонная трель. Я вскинул голову и увидел вопросительный взгляд своего секретаря: «Следующего приглашать?»

«Тайм-аут!» – показал я Алле и поднял трубку.

– Что-то ты совсем меня забыл! – Возмущенный голос Пащенко разрезал не только мой слух. Алла приблизилась к старенькому серванту, в котором у нас хранились бланки, и стала наводить там порядок. Порядок у нее был во всем, она наводила его каждый день, поэтому истинной причиной ее усердия было то, что сервант стоял почти у самого моего стола. Это позволяло слушать разговор без всяких помех.

– Минутку! – Я прикрыл трубку рукой и повернулся в сторону изумительно стройных ног: – Аллочка, сходи к Марии Антоновне, подсчитай все карточки, что мы сдали в этом квартале.

Теперь около четверти часа можно говорить без свидетелей. Но это время придется урезать до трех минут, потому что за дверью стоят люди.

– Я говорю – что-то ты совсем меня забыл! Придержал транспортный прокурор.

– Вадим, дел по горло! У меня ко всему вдобавок день сегодня приемный. Я уже из ритма выбиваюсь.

– А ты не напрягайся так сильно. Орден «За заслуги перед Отечеством» тебе все равно не выпишут. У меня дел не меньше, однако я друга детства не забываю. Как чувствуешь себя после московских каникул?

– Неважно. Но лекарство от хандры мне уже подкинули. Сын Малыгина в течение пятнадцати секунд разбил три машины и убил двоих человек.

– Что?! Опять?!

– Что значит – опять? – растерялся я.

– Он же в декабре прошлого года задерживался за то же самое...

– И ты полагаешь, что он уже отсидел за старое? – Я рассмеялся, подумав о том, каким глупым может оказаться в разговоре умница Пащенко, если его загрузить работой, как мула. Это он мне говорит, что не нужно напрягаться?! – Я начинаю понимать, кто у нас стремится стать орденоносцем!

Пащенко вздохнул:

– Да, есть маленько работы. То есть столько работы, что уже маму теряю... Слушай, Антон, тебя кто-нибудь уже напрягал?

– Не успеваю мусор подметать. А что?

– Ничего. У всего этого коллектива странная завязка. У меня сейчас лежит дело о попытке незаконного вывоза раритетов. Пятьдесят четыре иконы семнадцатого-восемнадцатого веков не по своей воле пытались покинуть границы области. Но их слотошили на нашем таможенном посту бдительные таможенники. Сопроводительные документы в Прибалтику, опись, все чин чином. В бумагах говорится, что раритеты едут на выставку, а в Риге о выставке ни сном ни духом. Опера из таможни эту тему пробивали...

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Я посмотрел на часы. Разговор пора было заканчивать, тем более что Алла задание выполнила гораздо быстрее, чем я предполагал.

– Затем, что картины сопровождал некто Малетин, а Терновский краеведческий музей, заявленный в документах как хозяин экспонатов, находится в состоянии полного недоумения.

Интересное кино. Интересное, но не более. И к моему делу этот детектив не имеет никакого отношения. Тем более я понятия не имею, кто такой Малетин.

– Ладно, пора работать, – отрезал я. – На обеде пересекаемся на старом месте?

– Лишний вопрос.

Я положил трубку на рычаг и махнул Алле: «Приглашай...»

И пошло...

И поехало...


– Антон Павлович, почему в СИЗО мне не подписывают разрешение на передачу сыну?

– Потому что в прошлый раз вы, взрослая женщина, напихали в стержни к ручкам иголок, а апельсины накачали брагой...


– Ваша Честь, помните, вы работали мировым судьей?

– Это трудно забыть.

– Так вот, судебный пристав-исполнитель до сих пор не исполняет вашего решения о взыскании с подлеца-мужа-Огаркова алиментов.

Я набираю номер телефона службы судебных приставов Центрального района.

– Михаил Игнатьевич? Добрый день. Вы в курсе, что я обязан контролировать исполнение своих решений? Ваш пристав Бородулин уже год исполняет то, что был обязан сделать в течение пяти, установленных законом, дней. Ситуация стандартная, конечно, но ко мне обратилась с жалобой истица. Это очень, очень, это очень скандальный человек. Я не удивлюсь, если она и до представителя президента дойдет. А?.. Да, постарайтесь, пожалуйста.

В дверях женщина останавливается.

– Вы до сих пор помните, что фамилия пристава – Бородулин?..

На ее месте я бы удивился, что ее назвали скандальным человеком...


Обед.

Голова настолько квадратная, что даже шапку надеваю на нее с опаской. Аллочка тоже куда-то собирается. Я знаю куда. Она сейчас опять разговаривала с каким-то молодым человеком, и тот пригласил ее в кафе. Если после обеда она начнет ссылаться на головную боль и попросится домой, я ей не поверю. Ее голова в данном контексте виновата менее всего. А сейчас пусть бежит навстречу новым приключениям...

Я знаю Вадима с детства, но настоящая дружба пришла к нам лишь в тот день, когда мы встретились на юрфаке после армии. «Пересечься на старом месте» – выражение старое. Этим местом вот уже добрых пятнадцать лет у нас с Пащенко является перекресток улиц Глинки и Волховской. Рядом с памятником юному барабанщику. Уж не знаю, на кого и кому стучал этот пионер, только руки у него отбиты все годы, что я его помню. Если в советские времена ему еще как-то мастерили протезы, то теперь на это дело плюнули. К барабанщику с отбитыми по локоть руками терновцы привыкли больше, нежели к целому. Он уже и воспринимается моими земляками так же, как Венера Милосская. Попробуйте приделать к ней руки! Вам за это тут же вырвут ноги. Так же и здесь...

Пащенко мерз пять минут. Однако даже по бандитским меркам «стрелка» не считается «проколотой», если прибывающий опоздал менее чем на пятнадцать минут.

Много лет мы с Вадимом ходим обедать вместе в одно и то же место. Столовая восемь раз меняла название, преобразовывалась в мини-ресторан, кафе и бистро, но цены в ней, как и ассортимент готовых блюд, по-прежнему оставались неизменными.

Пережевывая пельмени, транспортный прокурор рассказывал мне интереснейшую историю...

Глава 5

– Сцена первая, действие первое. Мотор...

Ночь, декабрь месяц, двадцать пятое число. На таможенном посту Барбашино тишина и покой. Таможенный оперативник Миша Сбруев, чтобы не уснуть, чистит спичкой ногти. Рядом с ним, в стеклянном помещении, нависшем над трассой, лежит розыскная овчарка Макс без хозяина. Кинолог съел полбанки тушенки и уже два часа не выходит из туалета на первом этаже. К слову сказать, у наших таможенников своего питомника нет. Ты, как владелец «немца», это хорошо знаешь. Зато на складах временного хранения оперативной таможни очень много конфискатов, в том числе и продуктов питания длительного хранения. А у милицейских работников питомника нечем кормить псов. Ты уже догадался, к чему я клоню? Правильно, Антон. Собаку вместе с кинологом взяли в аренду, на время операции «Трал», за пятьдесят банок конфискованной тушенки. Время тяжелое, поэтому хозяин собаки прихватил пяток банок китайской солонины с собой и, как водится, прежде чем дать собаке, попробовал сам. То ли собаке дал он меньше, чем сам попробовал, то ли человеческий организм хуже переносит просроченные продукты, только уже второй час кинолог не выходит из клозета.

Сцена вторая, действие первое. Макс слышит, как к посту подъезжает фура. Для таможенного опера фура – то же самое, что для участкового уполномоченного милиции – мужик в майке и с топором. Миша кличет кинолога и спускается вниз. Однако кинолог из кабинки сообщает, что ему проще отпустить Макса с опером, нежели хотя бы на секунду отойти от унитаза. Миша отбрасывает спичку в сторону и машет рукой Максу.

Эта пара выходит на улицу в тот момент, когда один из «камазистов» уже бежит к посту. Сбруев начинает свои оперативные заморочки и командует Максу: «Ищи». И тот начинает искать. Есть такие добродушные лохматые парни, которым совершенно безразлично, кто командует парадом. К моменту окончания проверки документов пес находит. Еще не ясно, что именно, но гавкает вполне серьезно и настойчиво. Миша зовет двоих гаишников, которые стоят неподалеку, и просит оказать помощь в отрыве днища, не предусмотренного техническими характеристиками для данного вида грузовых автомобилей.

Антон, ничего, что я так сбивчиво рассказываю? Ты догадываешься, что происходит далее?.. Это слишком самоуверенно с твоей стороны. Ты даже не представляешь, что последовало потом.

Братья по оружию, под веселый лай собаки, отрывают поддон, и все приходят в дикий восторг. В поддоне находятся несколько старых фуфаек для предотвращения замерзания газовых баллонов, коими оборудована топливная система «КамАЗа».

Миша в полном трансе.

Больше всех возмущается произволу властей сопровождающий по фамилии Малетин. Он набирает на сотовом телефоне номер и кричит кому-то о том, что придурок таможенник изувечил грузовик, срывая, таким образом, срок доставки в Прибалтику задокументированного надлежащим образом груза кожаных сапог терновского производства.


– Фу!.. – выдохнул Пащенко и посмотрел на часы. – У нас еще целых сорок пять минут. Думаю, уложусь. Итак, действие третье, сцена первая...

Прибитый неудачей, Миша Сбруев наблюдает за тем, как водители «КамАЗа» возвращают машине первозданный вид, и чешет за ухом Макса.

И вот здесь, Ваша Честь, начинается самое интересное...

Через десять минут ему звонит на пост руководство и в ультимативной форме требует – «или ты быстро отпускаешь грузовик в сторону запада, или капитана получишь тем же приказом, которым твоим сослуживцам будут присваивать подполковников». Приказ есть приказ, тем более что Миша и так это уже сделал.

Уже через час, снова утеплив газовые баллоны, коллектив «КамАЗа» уезжает с поста.

Ты сейчас поймешь, Антон Павлович, почему я тебе рассказываю это так подробно. Ты еще не врубился? У тебя ведь собака, Струге!! Нет?.. Хорошо. Тогда специально для тебя – действие четвертое, и последнее.

Расстроенный Миша сидит в стеклянном помещении, нависшем над дорогой, уныло играет с немецкой овчаркой по кличке Макс и размышляет – на фига утеплять баллоны поддоном с фуфайками, если характеристики топливной системы не позволяют ей промерзать и без этого? На второй этаж поднимается кинолог, одной рукой придерживая расстегнутые штаны, второй прижимая к воспаленному лбу платок. Он похож на узника гестапо, чудом избежавшего смерти.

– Я схожу с ума, – докладывает он. – Спасибо за тушенку. Макс не блюет?

Миша отвечает, что нет и, в отличие от своего хозяина, несет службу бодро и проницательно. К примеру сказать, только что он обнаружил груз фуфаек, но...

И Сбруев повествует хозяину собаки о недостаточной тренированности пса и собственном реноме неудачника. Прослушав историю до конца, кинолог с криком «Идиот!» подхватывает штаны обеими руками и мчится к уже насиженному гнезду. Миша спускается вниз и только перед дверцей туалета таможенного поста узнает правило, над которым не задумывался все двадцать шесть лет своей жизни.

– Идиот! Идиот!! – продолжает восклицать кинолог между взрывами организма. – Собака тебе что, рентген, что ли?! Каждая собака натаскана на определенный вид служебной деятельности! На следовую работу, на поиск трупа, на поиск оружия, взрывчатых веществ! Но нет такой собаки, дефективный, которая была бы натаскана на фуфайки!!

– А на что натаскан Макс?.. – тонким, как писк мышки, голосом спрашивает умирающий от страшной догадки Сбруев.

– На наркотики!!!


Пащенко сунул в рот последний пельмень и промычал:

– Занавес.


– И кто же такой загадочный сопровождающий Малетин? – спрашиваю я, пытаясь ложкой извлечь со дна стакана раскисшие сухофрукты.

– Ищут пожарные, ищет милиция... Зато установлены водители «КамАЗа». Они-то и пояснили, что «прицеп» под днище им приладили на СТО, неподалеку от выезда из города. Таможенники во главе с Мишей Сбруевым допросили всех «костоправов» на этой станции и выяснили, что всем процессом в тот день руководил некто Басков. Ты знаешь, кто такой в нашем городе Сережа Басков, он же Бася? Вот, он и руководил. А вместе с ним был мужик, который попросил свободных от работы слесарей посмотреть шаровую на его «Мерседесе». Ребятки запомнили номер «пятисотого», а спецы Сбруева его «пробили». Хозяином оказался Сериков, племянник Смышляева. Вот он-то, Иван Александрович, и находился вместе с Басей на СТО, когда под «КамАЗ» крепили приладу.

Я поморщился.

– Да, интересное кино. Значит, Басков и Сериков участвовали в оборудовании «КамАЗа»? А если это их груз сапог?

– Как бы то ни было, кинолог доложил руководству об обнаружении груза и бестолковости Сбруева. А те, в свою очередь, начальству Сбруева. Так родилось оперативное дело разработки таинственного «КамАЗа».


Теперь было бы неплохо переварить весь этот обед вместе с пельменями. Расставшись с Пащенко до вечера – он приглашал меня и Сашу на свой холостяцкий ужин, я направился в суд. Кажется, я опять становлюсь центром событий, которые развиваются, не спрашивая у меня на то разрешения. Когда одни и те же люди сначала появляются в одном месте, а потом – в другом, то нет оснований предполагать случайность.

Но если положить руку на сердце, то я могу честно признаться в том, что пока совершенно ничего не понимаю. И если не пойму до конца, то обязательно сделаю все зависящее от меня, чтобы понять. Потому Лукин и отдал дело мне. Он что-то знает, но никогда мне об этом не скажет. У каждого свои секреты и правила выживания в этой жизни.

Мне сейчас будет очень трудно. Проблема заключается в том, что я не следователь. Я судья. У меня на столе лежит уголовное дело, по рассмотрению которого я обязан вынести законный приговор. Меня никто не уполномочивает вести параллельное расследование, однако закон мне этого и не запрещает. Я не могу участвовать в следственных мероприятиях, ибо тогда я переступлю черту. Закон и только закон. Но собственное мнение судьи никто не вправе отобрать или запретить. Потому мне и дано право, вместе с законом, использовать при вынесении приговора свое собственное мнение. Мнение, которое не расходится с установленными правилами игры. Для меня многое непонятно в этом деле. И я обязан привлечь все силы для установления истины по всем фактам.

И первое, что я не могу постичь собственным разумом, это – почему на месте столкновения автомобиля Малыгина с «Мерседесом» Серикова и «Лексусом» Баскова не осталось никаких следов? В документах, предоставленных следователем ГИБДД, не указано, где именно остались осколки разбитых фонарей, частей кузова, краски. А ведь это основной признак, помогающий определить точно, в каком именно месте произошло столкновение. И почему есть свидетели, дающие показания о том, как «Тойота» врезалась в толпу на остановке, но нет ни одного свидетеля того, как за несколько секунд до этого она со страшным грохотом «разбомбила» две крутые иномарки? Тернов не настолько зажравшийся город, чтобы его жители оставляли без внимания тот момент, когда разбиваются «Лексус» и «мерс»! Не рассказать в подробностях о том, как вдали сталкиваются крутые тачки?.. Об этом расскажет даже тот, кто этого не видел!

В этой истории много лишнего и многого не хватает. В отсечении одного и поиске другого и заключается моя работа. Только есть одно важное замечание. Брать каменную глыбу и отсекать от нее лишнее, создавая истину, – удел свободных художников. Таких, как Роден. Я же – Струге. Фамилии хоть и похожие, но задачи разные. У меня на столе лежит дело, своеобразный госплан, отступить от которого хотя бы на шаг я не имею права.

Глава 6

Я прекрасно помню, как при непосредственном участии Лукина я, придавленный обстоятельствами, был вынужден уйти во временную отставку. Хотя я сейчас называю ее временной, а тогда, почти год назад, я не надеялся более быть судьей. Однако тогда я в суд все-таки вернулся, хоть и на должность судьи мирового, а не федерального. Я прекрасно помню, как Лукин, чувствуя себя ущемленным, сделал все возможное, чтобы я потерял и эту должность. И старался он на славу. Однако благодаря моей сноровке и упорству он вынужден был отступить во второй раз, проиграть и своими руками вернуть меня на должность федерального судьи. У него не было выхода, он был настолько стеснен временем и событиями, что другого пути не видел. Как, кстати, и я. Между нами идет вполне реальная и опасная борьба. Я не могу расслабиться ни на минуту, понимаю, что, если я сделаю хотя бы один шаг не в ту сторону, Лукин тотчас же этим воспользуется. Он игрок, не умеющий и не желающий проигрывать. Я не могу вспомнить ни единого раза, когда бы он оставил без своего внимания человека, который поступил вопреки его воле и желанию. Чем это заканчивалось – знали все не только в областном суде, но и во всех районных. Лукину оставался год до отставки, далее руководить областным судом он не мог ни при каких обстоятельствах. У него ровно один год для того, чтобы развязать все мешающие ему узлы. Узел в виде меня был замотан дважды, и я давал себе отчет в том, что Лукин этого так не оставит. За этот год обязательно произойдет нечто, что позволит ему поквитаться за двойное, нанесенное мной унижение.

А я никого не унижал. Я просто борюсь за свою жизнь и свою честь. Но объяснить эту простую истину Игорю Матвеевичу Лукину не представляется возможным, ибо он делает, по его мнению, то же самое. У нас с ним разные понятия о чести и долге судьи. Именно поэтому я, не задумываясь даже на секунду, могу сразу сказать – это дело велел передать мне именно Лукин. Старый лис прекрасно понимает, в каком водовороте событий окажусь я, столкнувшись лоб в лоб со всеми сильными мира сего. Точнее, не мира, а города Тернова. Впрочем, для меня хватит и этого, ибо я не государственный деятель, а всего лишь судья районного суда.

Борьба между нами продолжается. Возможно, это очевидно уже не только для нас с Лукиным, но и для всех судей города. Одни не понимают меня, другие – Игоря Матвеевича. Только ничто от этого не меняется. Ни один из судей не выступит на моей стороне, если начнется заварушка. Так было уже дважды, и оба раза я мог надеяться лишь на самого себя.

Теперь же, отдав мне дело Малыгина-младшего, Лукин делает очередную попытку реванша. Он меня уничтожает. Планомерно, уверенно, с улыбкой на лице, что не дает окружающим заподозрить его в подлости. А я, в свою очередь, отвечаю улыбкой на улыбку и противодействую с постоянством человека, старающегося выжить. Есть еще одна непонятная для многих тонкость в наших отношениях. Когда становится по-настоящему трудно и нужен человек, способный побороться и сделать все правильно, Лукин всегда опирается на меня. И я его понимаю. Опираться можно лишь на то, что сопротивляется.

Теперь я понимаю одну из причин, по которой Лукин отправлял меня в месячную командировку в Москву. Убивал двух зайцев. Во-первых, по его мнению, я могу достойно представлять в столице терновское правосудие, во-вторых, меня нужно было подальше убрать от Николаева. Пока я того не «испортил». Расслабить меня и напрячь Виктора Аркадьевича. И Лукин, как я теперь вижу, своего добился. Теперь он, а не Николаев, дает мне для рассмотрения дела, в том числе и дело Малыгина.

Интересно, эти коллизии и борьба двух противоположностей закончатся, когда Игоря Матвеевича наградят почетным знаком «Заслуженный юрист РФ» и отправят в самую почетную из всех известных мне почетных отставок?.. Струге, у тебя еще год для того, чтобы вылететь в трубу. И дело Малыгина в этом тебе «поможет».

Как меня забодал этот Лукин... Ему мало власти. Ему нужно одержать последнюю перед пенсией победу. Свалить Струге. А что меня валить? Я и так беззащитный. Просто честь имею и не отдаю ее никому. Вот это Лукина и бесит.


Вплоть до пятницы я вечерами штудировал дело, как учебник. Я всегда отношусь к процессу тщательно, с известной долей придирок к самому себе и своей памяти, независимо от того, какую категорию преступлений рассматриваю. А дело Малыгина – совершенно особый случай со всех сторон.

Есть вещи, которые я, как бывший следователь прокуратуры, замечаю мгновенно. Почему схема места дорожно-транспортного происшествия составлена так, что прочесть ее содержание не в силах не только я, но специалист? Я уверен, вызови я сейчас первого попавшегося гаишника с полосатой палкой, он зависнет над этой схемой в таком напряжении, что на нее через полчаса закапает слюна. Следователь так волновался, глядя на трупы на дороге, что у него дрожали руки и из головы вылетели все практические наработки? Что-то не верится в это. При данном виде происшествия это все равно что забыть допросить свидетелей. Что явилось причиной такого сумасшедшего маневра Малыгина? Алкогольное опьянение – раз. Но это не исчерпывающее объяснение. Если бы подсудимый ехал вдребезги пьяным со скоростью в десять километров в час, то ничего бы не случилось. Он превысил скорость до критической отметки. Это можно объяснить сильной степенью опьянения, но у меня не выходят из головы слова Малыгина-старшего о том, что его сына испугали. Но об испуге в деле ни слова.

Допрошенный в качестве гражданского истца Сериков И. А. утверждает, что двигался в крайнем правом ряду, как вдруг почувствовал удар сбоку, справа. Его «Мерседес» ударила машина, марку которой и фамилию водителя, сидевшего за ее рулем, он узнал впоследствии. А увидел он машину лишь после того, как она унеслась вперед и врезалась в толпу на остановке. Все звучит логично до тех пор, пока я не разворачиваю лист протокола, на котором Сериков И. А., племянник начальника областного ГУВД, описывает характер повреждений своего «мерса». Правое переднее крыло, правая передняя дверь, капот и правая передняя блок-фара. Такие повреждения должны быть не у «Мерседеса» Серикова, а у «Тойоты» Малыгина. Если «мерс» ударили сзади, то у него не может быть покалечен капот и фары.

Сериков лжет. Тем не менее его показания не опровергает пришедший в себя Малыгин.

Показания Баскова вообще как телеграмма. Ехал в правом ряду, ударили сбоку. Потом видел, как «Тойота» сбила на остановке людей. Претензии выставлю в порядке гражданского иска. Баста. Между тем в деле есть фотография «Лексуса», и если я не слепой и не кривой, то вижу на ней золотистый джип Баси с повреждениями в передней части. Опять в передней части! Что, и Сериков, и Басков ехали по проспекту Ломоносова на задней передаче?! Ведь только так можно объяснить характер повреждений их машин!

Идем дальше. В протоколах допросов Баскова и Серикова рукой следователя записана одна и та же фраза о том, как начиналась трагическая развязка аварии. «...В районе указателя поворота на улицу Серафимовича я почувствовал, как...» – и далее описывается, что они почувствовали. Зная следственную работу, я могу с уверенностью сказать, что многие нерадивые следователи, не желая подбирать лишние слова и с точностью до буквы фиксировать показания допрашиваемого, грешат одним недостатком. Это называется – стандартизация в ущерб работе. Им говорят: «Иванов меня шлепнул ладонью по лбу». Привыкший к стандартам и не удрученный пониманием важности слов следователь пишет: «Подозреваемый ударил меня рукой по голове». Очевидная разница в словах и тексте не в пользу подозреваемого. И он запишет так в десяти случаях, если факт «шлепа» подтвердят еще десять человек. Такие следователи не понимают, как они запутывают обстоятельства по делу.

Так же и здесь, с поворотом на улицу Серафимовича. Я, прожив в Тернове всю свою сознательную и мало сознательную жизнь, без участия сотрудников ГИБДД могу сказать, что от этого поворота до остановки не более семидесяти-восьмидесяти метров. Если бы Малыгин на своей «Тойоте» ударился о два автомобиля кряду, он потерял бы скорость и перевернулся. Как он мог раскрутить спидометр до ста сорока километров в час за семьдесят метров пути? И как этих столкновений не увидел ни один из присутствующих на остановке людей?

Сейчас, когда я смотрю на фотографию «Тойоты», из которой спасатели ножницами вырезали племянника начальника ГУВД, мне трудно судить о том, какие повреждения имелись на машине до того, как она врезалась в толпу.

Но одно я могу сказать точно. Не Малыгин бил Серикова и Баскова, а наоборот. Они били его машину. И происходило это не в «районе поворота на улицу Серафимовича», а гораздо раньше. Поэтому и нет свидетелей столкновений.

– А зачем? – спрашиваю я сам себя.

– Что? – не поняла Саша. Она сидит и смотрит пятничный выпуск вечерних новостей.

Я кидаю на стол карандаш и тру лицо руками. Жутко об этом думать, но, кажется, пора идти к окулисту. Если будет дана команда на приобретение очков, я сойду с ума. Не могу представить себя в очках, даже читающим. Бокс, постоянное чтение, компьютер... Вот составляющие ранней потери зрения. Но я не сдамся. В Новосибирске есть организация, созданная покойным Федоровым, которая делает волшебные вещи. Раз – и глаза отремонтированы.

– Саша, что может заставить двоих водителей, имеющих баснословно дорогие автомобили, бить их о другую машину?

Она даже не задумывается:

– Если обстоятельства дороже суммарной стоимости обеих машин.

Люблю четкие формулировки. Иначе юристу банка нельзя. У них слово на вес золота. «Обстоятельства дороже»... Назовем такими обстоятельствами жизнь Малыгина-младшего. Точнее – его смерть, которая окупит стоимость и «Мерседеса», и джипа «Лексус». Выходит, дешевле разбить обе машины стоимостью в полтора миллиона каждая, нежели позволить Артему Малыгину жить. Дороже обойдется.

Я дотянулся до телефонной трубки.

– Пащенко, кореш центровой, ответь на такой вопрос. Что может заставить водителя страшно дорогой машины сознательно бить ее о машину другого человека?

– Ненависть, Струге... – Прокурор тяжело и часто дышал, и я понял, почему он так ответил. Сейчас он, не задумываясь, разбил бы о меня самую дорогую в мире машину...

– Извиняюсь... – Я поспешил положить трубку.

Секунду думал, а потом снова набрал номер.

– Настя? – Скосив взгляд, я поймал удивленный взгляд жены. – Ты бы смогла вот так, просто так, разбить свою дорогую машину о чужую? – Прислушиваясь к тишине в трубке, уточнил: – Сознательно.

– Если только нужно было спасти близкого человека. Струге, Саша дома?

– Она тебе перезвонит. – Я отключился и почувствовал, как непроизвольно хмурится мой лоб.

Главного ответа я все еще не получил. Набираю номер служебного телефона Александра Владимировича Земцова – начальника отдела городского УБОПа. С ним я уже давно знаком.

– А когда это было? – задумывается Зема, проявляя чудеса оперативной смекалки. Умение отвечать на вопрос так, чтобы вытянуть максимум необходимой информации, является неотъемлемой чертой его характера. Служба обязывает.

– Колись лучше по-хорошему...

Прежде чем «расколоться», Земцов думает. Он вообще никогда ничего не делает и не говорит, хорошенько перед этим не подумав. Недостаток, которого сейчас лишены все молодые сотрудники милиции. Когда молчание в трубке начинает меня напрягать, я нервно вздыхаю. Зема торопится и выдает мне все уже предложенные на сегодня варианты. Но добавляет еще одно, которое никто из предшествующих не упоминал, хотя я этого ждал. «Или ради общего дела, Палыч», – сказал Александр Земцов.

Вот оно! Получается, не один я так думаю. Значит, это не надуманная мною причина. Разбить две дорогие машины о третью можно, оказывается, ради одного большого, общего дела. Дела, которое гораздо дороже железяк с колесами.

Но на сегодня хватит. У меня уже синие маячки перед глазами. Как «мигалки» на машине Пащенко. Первый признак утомления и того, что нужно всерьез заняться своим здоровьем. Интересно, прокурор еще дышит или уже перестал? Посмотрев на часы, я пришел к мнению, что перестал. Под раздраженный взгляд Саши делаю контрольный звонок.

– Да, Струге!!

На этот раз мой друг юности дышит вполне ровно. Я извиняюсь еще раз и справляюсь, идем ли мы завтра играть в футбол. Докладываю, что здоровье шатается, требуется хорошая физическая встряска, жена мною уже не интересуется, а Лукин вновь плетет паутину.

Выговорившись, кладу трубку и отваливаюсь на стуле.

– Разве я давала повод думать о том, что больше тобой не интересуюсь?

Иногда я забываю о том, что Сашу можно обидеть даже в шутку. Странно, она никогда не обидится на подлый поступок постороннего человека, но обидится всегда, когда я позволю пошутить подобным образом.

Заслужить прощение можно только одним способом. Для чего, собственно, эта шутка и была предназначена...


Вера без дел мертва.

Я не устаю повторять это всякий раз, когда на душе сумрак. Когда приходится принимать важное для себя решение, а уверенности в том, что поступаешь правильно, нет. Нельзя быть уверенным в том, что не ошибешься, поскольку не ошибался раньше. Осторожно, чтобы не разбудить, я целую в лоб спящую Сашу и выбираюсь из-под одеяла.

Ярко-зеленые цифры на электронных часах на тумбочке показывают время моего обычного подъема. Семь утра. Но нынче я встаю в необычном режиме. Сегодня суббота, а это означает, что валяться под одеялом, наслаждаясь бездельем, можно до десяти. До того момента, когда в горизонтальном положении начинаешь себя чувствовать хуже, нежели в вертикальном.

Меня не обязывает к сегодняшним утренним делам ни долг судьи, ни желание его нарушать. То, что я собираюсь делать, не идет вразрез с моей присягой. Там написано, что я клянусь быть справедливым. Так велят мне мой долг и моя совесть. Мой долг спит, у него сегодня выходной. А вот совесть мучает меня с вечера прошлого дня. По крайней мере я должен знать, за что я буду приговаривать человека по статье, санкции которой распространяются до десяти лет лишения свободы. Вот этого мне никто и никогда запретить не сможет.

Душ принимать я не стану. Волосы высохнуть не успеют, а выходить с мокрой головой на улицу, где безумствует ледяной ветер, я не намерен. Поэтому, наскоро сполоснув лицо и старательно вычистив зубы (запах изо рта не переносят даже дворники), я быстро одеваюсь в спортивный костюм и куртку, сую в карман непочатую пачку «Кэмел» – со стола, маленькую упаковку йогурта – из холодильника, и ужом выскальзываю за дверь. Пока спускаюсь по лестнице до выхода на улицу, коробочка йогурта пустеет.

Двадцать минут восьмого. Через десять минут из ЖЭУ, вооружившись орудиями труда, выйдут дворники и расползутся по территории. Меня не интересуют все ЖЭУ со всем штатом градоуборщиков. Лишь та их незначительная часть, что орудует своими скребками и метлами на проспекте Ломоносова. Проспект долог, однако и я не погулять вышел. Не люблю откладывать на потом важные дела, и уж коль скоро решил поправлять здоровье, буду делать это незамедлительно.

Первые сто метров бега дались без особого труда. Потом становилось все тяжелее и тяжелее. Во-первых, если ты куришь, то сколько бы ты ни играл по выходным в футбол, дыхание у тебя лучше и чище не станет. За два дня движений на свежем воздухе невозможно уничтожить следы окуривания легких за пять дней. При этом я ловлю себя на мысли, что, выходя заниматься спортом, я сунул в карман сигареты.

За спиной всего километр дистанции, а я уже взмок и дышу, как трактор в разгар страды. Последний поворот, тот самый, с улицы Серафимовича, и я на проспекте Ломоносова. Вот теперь можно постепенно углубляться внутрь района, высматривая в темноте спины дворников, обтянутые простроченным ватином, и вслушиваясь в скрежет их скребков среди шума ветра...

Первый «санитар города» повстречался на моем пути на удалении около пятисот метров от отремонтированного «под ключ» салона модной одежды для молодоженов. Симпатичная тридцатилетняя женщина ловко бросала лопатой снег и что-то напевала. Прямо какой-то образчик прошлой жизни. Счастливая женщина, с головой в труде и песне.

– Бог в помощь! – приветствовал я ее.

– А ты не бог случайно? – улыбнулась она.

Сроду не видел таких счастливых людей!

– Смотря в чем, – уклонился я от прямого ответа. – Скажите, вы здесь давно работаете?

– Да уж четвертый год! – засмеялась она и махнула лопатой. Я не пойму, чему можно радоваться в половине восьмого утра, в субботу, с лопатой в руке?

Я напряг ее память, отмотав от кинопленки жизни три месяца. Она слышала и о происшествии на автобусной остановке, и о смерти двоих молодых людей, но ничего нового рассказать не могла.

– А вы следите за чистотой улицы со стороны проспекта Ломоносова?

– На протяжении двух кварталов, – ответила она. – Тяжело, конечно, но кому теперь легко?

Я согласился. И побежал дальше.

– Припомните, пожалуйста, люди, проживающие на вашей территории, ничего вам не рассказывали об аварии, которая случилась на проспекте Ломоносова? Вы ведь наверняка с жителями каждый день общаетесь?

– А что они рассказывали? То же, что в газетах писали да по телевизору показывали!

Понятно. Я прощаюсь и бегу дальше. За полчаса кросса я разговорил еще двоих тружеников метлы и лома, однако мои попытки установить хоть какую-то истину по делу снова не возымели успеха. Я уже собирался поворачивать назад, как вдруг заметил в крайнем подъезде одного из домов приоткрытую металлическую дверь. Дверь рядом с подъездом. Лестницы за такими дверями обычно ведут не наверх, а вниз, в подвал. Сменив галс, я затрусил к подъезду.

Все правильно. Только это не подвал с кабинками граждан, в которых они держат совершенно не нужный скарб, а вполне обжитое помещение. Глядя на мою заиндевевшую фигуру, ввалившуюся в натопленную кондейку, трое мужиков в телогрейках оторвались от домино.

Очень приятно полной грудью вдохнуть папиросный дурман после свежего, еще не загаженного выхлопными газами воздуха города. Задаю те же самые вопросы. Мужики разочарованы. Я похож не на обывателя, которому нужно сменить кран, и не фраер, которому можно втюхать китайский «гусак»-смеситель как испанский. Похоже, я мент. Их взгляды напоминают мне о том, что я занимаюсь не совсем своим делом.

Последний раз втянув в себя запах сгоревшего табака фабрики имени Урицкого, я уже почти развернулся, как вдруг мое внимание привлек предмет, совершенно не вписывающийся в интерьер помещения. Пара аритмичных ударов сердца подсказала, что где-то внутри меня сработал контакт зажигания. В конце концов, Саша давно просила, чтобы я вызвал слесаря для смены кухонной раковины.

– Мужики, а кто из вас спец в установке раковин? – Я прошел в глубь комнаты и стал разглядывать свою щетину в черное автомобильное зеркало. Зеркало от черной иномарки, треснутое поперек.

Моя последняя фраза привела всех в восторг. Специалистами оказались все трое, но уже определился тот, который и выполнит мою просьбу. Сначала они удивились, что мужик в здравом уме и при трезвой памяти обращается не по месту жительства, а за тридевять земель от него, но, поскольку речь шла о «калыме», а не об услугах ЖЭУ, больших разногласий и споров мое странное поведение не вызвало. Плати деньги, и мы тебе хоть в соседней деревне раковину заменим.

– Мужики, разве можно держать дома или на работе разбитое зеркало? – журю я их. – Это к несчастью, блин...

– А-а-а... – машет рукой тот, что постарше. – Как нам еще можно жисть испоганить?! Уже все сделано.

– Откуда зеркало-то автомобильное? – Я, наверное, надоедливо выгляжу, но что делать. – Может, за этой дверью «мерс» стоит?

– Какое там... – Снова этот отрешенный взмах рукой. – У нас в подвале бомж живет. Гнать его жалко, тем более он порядок там наводит. Вот перед самым Новым годом он нам это зеркало и подогнал. Ему на что-то не хватало...

– На книгу, наверное, – предполагаю я. – А в каком он подъезде?

– Я не понял, ты – мусор или тебе раковину нужно сменить?

– Я не мусор, но если покажешь мне того бомжа... – Расстегнув карман куртки, я вынул портмоне, а из него – пятьдесят рублей.

– Пошли.

Нищий, каких теперь немало, оказался смышленым мужичком в состоянии дичайшего абстинентного синдрома. Когда он разглядывал принесенное мною зеркало, я боялся, что он сейчас раскрошит в руках пластиковую форму или порежется о стекло. Первые пять минут он совершенно не понимал, кто он и зачем. Потом долго рассматривал меня и слесаря Толяна. Затем снова вернул взгляд на зеркало, после чего опять посмотрел на нас.

– Уж не ждете ли вы от меня объяснений по этому поводу?

Я не выдержал и рассмеялся. Толян вспыхнул:

– Очнись, к тебе мент пришел!!

– Я уже сдал документы для получения паспорта. А если вы по причине моего скандала в соседнем подъезде, так это не я окно выбил. Это Кот.

– Ты стекло в подъезде выбил?! – заорал Толян. – Я предупреждал тебя, чтобы не было никаких эксцессов?! Вышибу из подвала!!

– Ну что теперь, опять на пятнадцать суток?! – взвизгнул пришедший в себя бомж.

– Можно я скажу? – Я, как в школе, поднял руку. – Я не мент. Жора, где и когда ты нашел это зеркало?

– А я помню? – возмутился бомж, совершенно не удивляясь тому, что я называю его по имени.

– Придется вспомнить. Ты меня не узнаешь?

Жора около минуты лупил на меня свои бесцветные глаза, потом отшатнулся, как от змеи.

– Мама миа... Антон Павлович... Вы теперь по «мелким» процессам сами выезжаете?

Узнал. Жору я сужу за мелкое хулиганство со стабильностью гинеколога, осматривающего молодую маму перед родами. Раз в месяц. Меня же Жора в синих одеждах, с логотипом «Nike», видит впервые.

Вскоре устанавливается маршрут, который совершило зеркало перед тем, как попасть в слесарное помещение Толяна.

– Только я его с «мерса» не снимал, Антон Павлович, – клятвенно заверяет Жора. – Говорю со всею ответственностью. Я его нашел.

– Я верю. Где?

До указанного места – метров триста. Район помойки, на пересечении Ломоносова и Чаплыгина. Спрашиваю, почему Жора решил, что зеркало с «Мерседеса». Жора отвечает, что пытался продать его на авторынке, там и сказали.

– Я не понял, раковину-то нужно устанавливать?

Я совсем позабыл про Толяна... Называю адрес нашей с Сашей квартиры. Когда он уходит, я поднимаю Жору с лежака и волоку на улицу. Через десять минут мы прибываем к помойке.

– Вон там и нашел. – Бомж показывает рукой на сугроб около проезжей части. – Ровно за три дня до праздника, то бишь... двадцать девятого декабря! Да. Я за бутылкой полез, а нашел зеркало. Антон Павлович, тогда перед самым Новым годом грейдера дороги чистили. Вот его и сгребли с дороги. Вместе со снегом. За бутылкой полез, потому как на поллитру чуток не хватало...

Видя мои раздумья, он добавляет:

– Я говорю – на поллитру чуток не хватало, вот и полез за бутылкой.

Вынимаю две десятки и отдаю Жоре.

– Если скажешь кому, что с судьей разговаривал, я... больше общаться с тобой не буду.

– Я могила, Антон Павлович. Мо-ги-ла.

Да, похож. В этом сомнений нет. Ловлю себя на том, что закуриваю сигарету. Черт!.. Отдаю ее бомжу и выхожу на дорогу. Через двадцать минут я буду дома.

Жора стоит и смотрит мне вслед, сгорая от нетерпения рассказать всем о том, как сам Струге прикурил ему сигарету и дал денег на похмелку. О нашей беседе он разнесет по всей округе, я знаю. Только кто ему поверит? Вот поэтому я и спокоен.

От салона модной одежды для молодоженов до того места, где бомж Жора нашел зеркало от «Мерседеса», более двух километров. Именно здесь «Мерседес» Серикова ударился о борт «Тойоты» Малыгина-младшего. Первый ли это удар был или последний? Ответа на этот вопрос сейчас нет.

Глава 7

– Ты где был? – улыбаясь, спрашивает Саша, засыпая в кофеварку кофе. Ей смешно смотреть на меня, покрытого с ног до головы инеем.

– Пытаюсь вернуть себе ту форму, которую имел в день нашего знакомства. Помнишь остановку и троих мальчиков, которые решили тебя обидеть? Тогда я был хорош... – Углубляясь в тему, я сам себе испортил настроение. Тогда я был действительно хорош. Тем обиднее понимать, что за эти годы успел появиться животик и набрались лишние полтора десятка килограммов.

– Ты выглядишь лучше, чем в те годы. – Жена подошла и помогла стянуть с головы спортивный свитер. – А тогда я подумала, что они сначала тебя искалечат, а потом – меня. Как-то не представлялся мне в качестве защитника худоватый парниша среднего роста.

Расстроившись еще сильнее, я ушел в ванную. Выходит, тогда я был сомнителен для нее, а сейчас не убедителен для себя.

Слесарь не заставил себя долго ждать. Я не успел в очередной, двадцатый раз за последнюю неделю сесть за дело Малыгина, как он явился с одним из уже знакомых мне «подельников».


Чем чаще и внимательней я читаю дело, тем больше вопросов у меня возникает. Вчера их было около десятка, а сейчас набирается уже около двух. Что мог делать на остановке общественного транспорта сын владельца всего игорного бизнеса Тернова? Он собирался с молодой ехать домой на троллейбусе? А где его «Кадиллак», «Линкольн» или что там еще? Ну, понятно, они приезжали в салон одежды, где невеста заказала платье с жемчугом, – это в деле есть. Но на остановке-то они что делали?

В протоколе допроса Артема Малыгина говорится, как он, выпив около восьмисот граммов водки, поехал домой. По дороге вышел из машины, купил бутылку пива и последовал дальше. Если в протоколе следователь пишет: «Я с другом выпил две бутылки водки, после чего почувствовал себя слабым и решил поехать домой...», то почему он не выясняет, кто тот друг, где проживает и что он поясняет по этому поводу. И как по дороге домой Малыгин-младший, проживающий на другом конце города, мог оказаться на проспекте Ломоносова? Точнее, в противоположном дому районе? Пьяный был?

Мы часто виним преступников, когда они, совершив тяжкие преступления, оправдываются тем, что были пьяны и потому ничего не помнят. Но почему эти же следователи легко соглашаются с этим постулатом, не пытаясь выяснить истину по делу? Раньше я такой материал мог легко выпнуть на дополнительное расследование, написав на этого следователя Мокрушина представление. Чтобы неповадно было. Сейчас я могу либо осудить, либо оправдать. Другого мне не дано. Реформы нашего законодательства на месте не стоят. Они имеют всех и вся на своем пути.

Совершенно очевидно, что Малыгин, находясь в невменяемом состоянии, причинил смерть двум людям. Но что привело его к этому? И на каком расстоянии от салона одежды находится тот друг, с которым они распивали водку? Ведь это две основополагающие вещи, которые могут оказаться для самого Малыгина роковыми! Почему Малыгин, отправляясь в свой дом, оказался на противоположном от него конце города?

Я осознаю, что задаю себе эти вопросы уже в десятый раз. И в десятый раз, просматривая каждую строчку пухлого уголовного дела, не нахожу на них ответа.

Артема Малыгина «гнали». И начали это делать задолго до того момента, как он врезался в толпу на остановке. Слушая, как Саша, под контролем бдительного Рольфа, расплачивается с сантехниками за работу, я листаю дело до той страницы, где есть фотографии «Мерседеса» и «Лексуса». Там же я видел справки и заключения из мастерских, в которых Сериков чинил свой «мерс». Это нужно потом, когда будет рассматриваться его гражданский иск для возмещения материального ущерба после ДТП.

Красивый бланк, отпечатанный на компьютере, угловой штамп, печати и подписи. А что между всеми этими «визитными карточками» фирмы-оценщицы? А там – анализ повреждений, стоимость ремонта и стоимость запасных частей, которые необходимы для восстановления покалеченной иномарки. Читаю: «Крыло правое переднее, дверь правая передняя, капот, правое наружное зеркало заднего вида...» После столкновения иномарка гражданина Серикова лишилась, кроме всего прочего, зеркала. Это непорядок. Представляю, сколько оно стоит. Нужно срочно послать к Серикову Жору. Хозяин будет рад видеть родную вещь в руках бомжа. Возможно, даст ему на бутылку. Только мне думается, Сериков скорее прибьет Жору на месте, нежели отблагодарит!

Жора! Вот один из главных свидетелей по делу о причинении смерти двоим людям! Не зеваки на остановке, показаний которых в деле предостаточно, а Жора! Маленький, тщедушный бродяга-алкоголик, который, может, и не слышал о трагедии, случившейся на проспекте Ломоносова! Жора, который даже не знает о том, что весь прогрессивный мир ополчился против международного терроризма! Он считает, что весь мир ополчился против него! Но я ни при каких обстоятельствах не смогу использовать его показания на процессах. Я не имею права даже намекать на него. Я могу действовать только в рамках имеющихся материалов уголовного дела...

Я перевернул последнюю страницу.

– Черт!.. – Из меня вырвался дикий смешок.

Следователь Мокрушин сшил дело белыми нитками! Господи, он что, даже этих приколов не знает?! Ни один уважающий себя следователь не возьмется сшивать материалы дела белыми нитками. Может, мне знак подает?..

Но для меня все ясно и без этих шифров. Важнейшего свидетеля по делу я нашел за двадцать пять минут утреннего кросса. Мокрушину на это не хватило трех месяцев. А я уверен в том, что если бы этот майоришка-гаишник хоть раз оторвал свою задницу от стула, то, помимо Жоры-бродяги, нашел бы еще нескольких лиц, показания которых впоследствии сыграли бы на процессе ключевую роль!

Однако не нужно сетовать на безвольность и непрофессионализм милиции. Это я так, внешне бушую. А внутренне мне совершенно ясно, что данное дело, прежде чем попасть ко мне на стол, обрабатывалось не одним консультантом. И Мокрушин здесь нужен лишь для того, чтобы ставить свою подпись на документах.


Не успели мы с Сашей как следует нагуляться по городу, как приблизился час обеда у Пащенко. Интересно, что он там приготовил? Особых разносолов он, конечно, сделать не мог. Что взять с холостяка? Однако красная икра у него не переводилась. У него живет в Находке тетя, которая считает своей обязанностью ежемесячно слать транспортному прокурору икру. У меня такой тети нет, однако я не очень сокрушаюсь по этому поводу. Если бы мне каждый месяц из Приморья слали красную икру, я бы расстраивался оттого, что не могу послать туда электричество.

– Саша, почему люди иногда молчат, вместо того чтобы доказать свою невиновность?

– Не знаю... Наверное, оттого, что боятся навредить близкому. Или забиты судьбой.

Это женская логика. Теплая и доверчивая. В каждом слове звучит вера в справедливость.

– Или для того, чтобы избежать более сурового наказания за более серьезные проступки, да?

Это моя логика. Жестокая и жалящая. Не оставляющая ни малейшего шанса на обман.

Столько раз зарекался говорить с ней на подобные темы... Зачем ей все это нужно? Не зная подробностей того, чем я занимаюсь, она не станет любить меня меньше. И всякий раз меня пробивает, как неисправную проводку. Когда я жил один, я очень много молчал. Я носил в себе все тайны людских судеб, будучи уверенным в том, что так они лучше сохранятся. Но от этого молчания и груза чужих секретов можно сойти с ума.

Поэтому иногда и спрашиваю ее, стараясь помимо жесткой, выработанной годами логики найти проблеме еще одно объяснение.

Иду и не перестаю думать о деле. Звонки и встречи, случившиеся на этой неделе, – цветочки. Самый шухер начнется после первого заседания. Задам пяток вопросов одному участнику, пяток – другому... И адвокаты, как это обычно бывает, впадут в панику. После процесса очухаются и лихорадочно начнут искать ответы на вопросы и разрабатывать доктрину поведения. Ждать хорошего от Струге тем, у кого рыло в пуху, не приходится.


Уже не в силах не просто есть, а смотреть на икру, я отвалился на стуле. Александра отправилась рассматривать книги Пащенко, предоставив нас самим себе.

– Миша Сбруев нашел Малетина. Точнее, не его самого, а его данные.

– Ну? – лениво буркнул я, понимая, что это совершенно ненужная для меня информация.

– Товарищ Малыгин Семен Матвеевич строит в городе микрорайоны. Его сын, ныне – загипсованный подсудимый, занимает пост финансового директора. И у них есть свой юротдел.

Я сидел, как самка осетра, готовая к нересту. От переедания и гудения в ногах у меня слипались глаза. Пащенко же нес какую-то колыбельную ересь и, судя по всему, желал меня увидеть заснувшим прямо за столом.

– Но в юротделе моему следователю пояснили, что в конце ноября прошлого года Артем Семенович Малыгин пригласил из какой-то юридической конторы незнакомца. Если бы он не платил ему зарплату, в три раза превышающую ставку юристов папиной фирмы, то, возможно, последние и не были бы столь откровенны. Жаба жадности давила их, как пресс, когда им в бухгалтерии рассказывали, сколько новый юрист получает под роспись денег.

– Вадим, я сейчас усну. Ты к чему мне все это рассказываешь?

– Ты уснешь не от моих разговоров, а от усталости, – сверкнув на меня недобрым взглядом, заметил прокурор. – Ты сегодня целый день шарахался по городу. И поделом.

– Откуда ты знаешь? – удивился я.

– Мой друг, мы вчера договорились идти на футбол. Но ты не пришел. А выглядишь так, словно отбегал не два тайма, а четыре. До такого состояния в субботу мужика может довести только жена, которая таскала его по магазинам весь день.

Оп-па... За гулянием с Сашей и посещениями парфюмерных отделов я совсем забыл о футболе! А все это злосчастное дело! Я думаю о нем, забывая обо всем.

– Так я продолжаю! Измученный Сбруев выяснил фигуранта, скрывавшегося под маской сопровождаюшего.

– И кто скрывался? – Теперь у меня от бестолкового разговора начала болеть голова.

– Юрист.

Все, заболела конкретно.

– Тот самый, что был принят в юротдел Малыгиным-младшим. Вот он и вез реальные сапоги и фуфайку в реальную прибалтийскую столицу. Не понимаешь? – Видя мою рассеянность, Пащенко стал разгибать пальцы. – На СТО, когда под «КамАЗ» лепили поддон, был замечен Сериков и Бася. А сопровождал груз некто Малетин, который до недавнего времени трудился в штате Артема Семеновича Малыгина. Ты напряги свой бубун, твоя-моя Честь! Что ты на стол смотришь, как пелядь на червя?!

Я уже давно все понял. Вместе с приходом этого понимания ушла сытая лень и головная боль. Я уже все понял, а Пащенко, со свойственным ему азартом, продолжал держать передо мной ладонь с оттопыренными пальцами.

– Басков – раз! Сериков – два! Малыгин – три!! Ты какое дело сейчас рассматриваешь, судья?!


Пора идти домой. После разговора с Пащенко хотелось окунуться в горячую ванну, зажать ноздри пальцами и опуститься на дно. Тепло, спокойно, лишь легкий пассат тревожит верхушки кокосовых пальм. Встать на доску, заорать на весь пляж: «Алоха, Гавайи!!» – и взлететь на гребень волны...

Кто такой Малетин? А кто его знает? Мужик молодой какой-то. Сейчас Сбруев, не понимающий, зачем это нужно, но ведомый гневными приказами руководства, пытается установить местонахождение человека, «засветившегося» в качестве сопровождающего груз на таможенном посту.

Впрочем, какое до этого дело мне? Те же фигуранты, что и в моем деле? Ну и что? У бандитов жизнь такая. Простите, Алексей Петрович Смышляев, что я так о вашем племяннике...


Образно говоря, сейчас я нахожусь в состоянии заготовки, которую прессовщица держит в руках под тяжелым прессом. Механизм, взведенный в состояние боевого спуска, дымится и гудит от напряжения. Одно нажатие ногой кнопки, и на меня обрушится миллиард тонн веса. Одни, с любопытством разглядывая этот процесс со стороны, мечтают, чтобы меня убило в одно мгновение. Другие, наоборот, хотят увидеть Струге в новой его форме. В той самой, программу которой заложила прессовщица. Одно ее желание – и я стану круглым. Если дурное настроение – квадратным. Мечтательное – овальным. Все зависит от побуждений мастера, который шептал над программой формы.

Я же в тот момент, когда молот падает, стараюсь напрячь все свои силы и превратиться в алмаз, который сделает в прессе огромную правильной формы выбоину. Именно сегодня, когда состоится первое заседание по делу Малыгина, я чувствую это напряжение. Все замерли, как брокеры на бирже. Едва стрелка пересечет отметку с цифрой «двенадцать», все замечутся, как чайки, заорут, стараясь подешевле купить и подороже продать, принося своей стороне максимальную выгоду. После первого же процесса я окажусь в центре событий, превращусь в куклу, которую будут толкать плечами, делать подсечки и другие пакости, направленные на то, чтобы сбить судью с ног. Давление начнется со всех сторон и одновременно.

Я не боюсь, потому что испытывал это не раз и не два. В деле четыре очень мощных стороны, неравномерно разделенные обстоятельствами на две половины. И каждая из них, распрямляясь как пружина, будет использовать всю свою силу и силу, помогающую, но не участвующую в процессе. Уже через час после окончания первого дня заседания я пойму, кто в чьей команде играет и каковы шансы на успех у каждого. Мир сильных города сего развалится, как арбуз, на две половины. И каждая из половин будет демонстрировать мне свою большую привлекательность, нежели рядом лежащая. Но я-то знаю, что это – две половины одного и того же арбуза.

А потому и начну судить по совести и справедливости, без жалости и гнева, беспристрастно, подчиняясь только правосудию, как велят мне долг и моя совесть...


ВСТАТЬ, СУД ИДЕТ.

Глава 8

Алла так и сказала: «Встать, суд идет!»

Пропустив вперед одного из судебных заседателей, я вошел в зал. Тяжкие вздохи, терпеливое ожидание того момента, когда судья по фамилии Струге усядется за стол. «Прошу садиться», – и те же вздохи из зала. Всегда одно и то же. Хоть раз бы встретили радостным свистом и овациями! В ответ я растянул бы полы мантии и поклонился до пола. Но я не Дэвид Копперфильд. Поэтому радоваться моему появлению может лишь откровенный идиот. Струге всегда показывает один и тот же фокус. Перемещать себя сквозь Китайскую или иную стену я не могу, освобождать себя от пут на дне Марианской впадины тоже. Но попробовал бы коллега Дэвид переместить одного или группу подсудимых за стены колонии лет на пять-десять. Вот это был бы фокус. Это тебе не бабу пополам распиливать. Но фокуснику Копперфильду аплодируют и сломя голову рвутся брать у него автографы. Мои же волшебства почему-то всегда встречают ревом и проклятиями. А чего они хотят? У нас разные школы, потому и фокусы разные. А за автографом ко мне приходят... То разрешение на свидание подписать, то копию приговора заверить. Есть и еще одно отличие. Дэвиду, при всем его старании, не верят и пытаются выискивать подлог. Мне же верят безоговорочно.

Белая и черная магия. Я, наверное, слуга последней. Под цвет мантии.

Разглядываю зал. Кажется, весь цвет города прибыл посмотреть. Все на месте. Из уже упомянутых не хватает Смышляева и Баскова. Ну, с Алексеем Петровичем все ясно. На его месте я бы тоже тут не отсвечивал. А вот Бася горячится. Он в этом зале появится в обязательном порядке, чего бы мне и ему это ни стоило. Его фамилия фигурирует в уголовном деле в списке свидетелей, и новоиспеченному криминальному авторитету Тернова уже следовало бы изучить практику моего рассмотрения дел и сделать соответствующие выводы. Если в деле присутствует фамилия «Иванов», то, где бы в данный момент Иванов ни находился, он обязательно в моем представлении поучаствует. Единственное, чему я пока так и не научился, – это оживлять трупы. Именно по этой причине некоторые Ивановы в моих процессах так и не появляются. Однако мне известно, что отходить в мир теней Сергей Николаевич Басков не собирается. Поэтому его сегодняшнее отсутствие я расцениваю не иначе как вызов. О дне первого судебного заседания он уведомлен надлежащим образом, и вряд ли я признаю уважительной причиной факт его отсутствия из-за деловой встречи с каким-нибудь залетным авторитетом. Если это так, пусть несет мне справку. «Я, Митя Горно-Алтайский, настоящим заверяю, что Сергей Николаевич Басков (Бася) с десяти до тринадцати часов пятого марта «тер» со мной чисто за жизнь на берегу Терновки». Если принесет, я приобщу к материалам дела и неявку признаю уважительной.

Когда я дохожу до той части, где звучит мой вопрос: «Отводы составу суда есть?», в зале наступает оглушительная тишина. Я знаю, многим в зале суда сейчас очень хочется заорать: «Долой Струге!!!» Но и они знают – едва они заявят ходатайство о моем отводе, как я спокойно удалюсь вместе с заседателями в совещательную комнату и уже через пять минут оттуда выйду. Все, чего они могут добиться в этом случае, будет никому не нужная оттяжка начала заседания на пять минут. Я встану и провозглашу мнение суда о том, что данное ходатайство не обосновано и не является препятствием для того, чтобы данное дело рассматривалось в составе прежнем.

Поэтому со всех четырех сторон я слышу лишь глухие ответы «Нет» или вижу молчаливые покачивания головой. Какой смысл делать то, что не возымеет никакого последствия?

Закон в этой стадии заставляет меня быть нудным и монотонным. Однако без этих шаблонных вопросов, предписанных мне законом, обойтись нельзя. Я деловито тяну резину, знакомя друг с другом всех участников процесса. Собственно, знакомиться мне с ними не нужно. Всех этих адвокатов я знаю так хорошо, что могу быть личным летописцем каждого. Я знаю, кто в какой стадии сделает прокол и кто из них обязательно этим воспользуется. Всех этих мэтров я повидал на своих процессах десятки раз. То же самое они могут сказать и обо мне, так что ситуации равны. Единственный, кто слегка выпадает из этого действа, это государственный обвинитель. Этого молодого человека в форме юриста первого класса я вижу впервые. Он молод и слегка растерян, хотя всячески старается скрыть это обстоятельство. Очевидно, в своих мыслях я не одинок, так как совершенно четко вижу – хищные взгляды адвокатов и адвокатесс направлены именно на этого незнакомца. Он будет поддерживать обвинение и задавать Малыгину каверзные вопросы. Именно от действий этого сотрудника прокуратуры сейчас зависит очень многое. Я не могу поддерживать ни сторону обвинения, ни сторону защиты. Если так можно выразиться, я – статист, принимающий окончательное решение. Однако все прекрасно понимают, что очень скоро этот статист начнет задавать такие вопросы, что мама не горюй. В общем, со Струге все ясно. Другого адвокаты от судьи уже давно не ждут. Поэтому, едва не роняя кипящую слюну на свои конспекты, они рассматривают самое, на их взгляд, тонкое звено в этом процессе – государственного обвинителя. Честно говоря, зная состав потерпевшей и подсудимой сторон, районный прокурор мог бы назначить на это место человека посноровистей, с уже зажившими от вражеских укусов шрамами на шкуре. Но я понимаю, присутствие этого молодого незнакомого человека в процессе – событие не случайное. Если нельзя договориться со Струге, это не означает, что договориться нельзя вообще ни с кем. Ай-я-яй.


Закончив формальную, но столь необходимую часть, напоминающую болтовню конферансье перед концертом, я делаю паузу. Все ждут действа. Как зрители, которые терпеливо слушают ведущего, елозят задницами по концертным креслам и ждут начала.

А я жду, кто из адвокатов проколется первым. Это произойдет обязательно. Их слишком много, поэтому процент совершения глупости увеличивается в несколько раз. И я, черт меня побери, делаю провокацию!

– Итак... – Окинув ватным взглядом зал, я перевожу его на заседателей.

– Ваша Честь! – раздается от клетки, в которой, словно намокший воробей, сидит Малыгин-младший. – Как адвокат подсудимого, я считаю нужным вести в суде звукозапись.

И адвокат Артема Семеновича, вынув диктофон, нажимает на кнопку записи и ставит аппарат на стол.

Вот те на. Я как-то не ожидал, что ошибку совершит именно Ползункова. И я своей забуревшей шкурой мгновенно чувствую подвох. Даже мантия на моей спине стала эластичной, как будто ее постирали мылом «Дав». Адвокат с двадцатилетним стажем Ползункова может не быть информирована о составе американского экипажа астронавтов, высадившегося на Луну, но она наверняка помнит даже состав «тройки», судившей Тухачевского. Уголовный процесс Ирина Петровна знает, как расположение мебели в своей двухуровневой квартире на улице Киевская.

Я вглядываюсь в нее, она не отводит взгляда от моего лица. Она спокойна и уверена в себе, как продавщица продуктового магазина, «раскусившая» очередных посетителей из налоговой полиции с их подлой «контрольной закупкой». Ирина Петровна не может не знать, что право использования звукозаписывающей аппаратуры закреплена Конституцией. Но вместе с правом существуют еще и правила. Об этом нужно заявить ходатайство, так того требует закон. Я могу отказать, могу разрешить. Однако, если откажу, мгновенно выражу некую предвзятость к подсудимому. Если соглашусь, дам в руки карты для стороны потерпевшей. Суд в некотором смысле торг, по истечении которого каждый стремится получить максимальную выгоду.

Но что же делает Ирина свет Петровна? Она нарушает закон, прекрасно зная, что я сейчас это пресеку. «Пресеку» или – «просеку»? А что я должен просечь?

«Антон Павлович, ты должен просечь, что Ирина Петровна начинает зарабатывать очки. Сейчас ты заставишь ее выключить диктофон и тем самым дашь ей в последующем, в случае неблагополучного исхода дела, заполнить первую строчку жалобы в кассационную инстанцию: «Судья Струге А. П. запретил использование в процессе звукозаписывающей аппаратуры». Точка. А это уже судья Струге потом будет указывать на причины такого запрета. И то, если кому-то это будет интересно. Но я знаю, я почти уверен в том, что это не будет в областном суде интересно никому. В областном суде находится Игорь Матвеевич Лукин, который обратит внимание на жалобу, но не станет выяснять причины ее происхождения.

Вот теперь, кажется, все ясно. Первый из адвокатов дал мне понять, с какого правового поля сорвали эту ягоду...

Не отрывая взгляда от Ползунковой, я сказал:

– А почему бы и нет? Закон вам это разрешает.

Ходатайства о применении материалов записи в дальнейшем процессе она не заявляла. А это означает, что эту запись она не может использовать официально. Без официально оформленного документа ее содержание бессмысленно. Лишь для того, чтобы Ирина Петровна тихими мартовскими вечерами сидела у камина и прослушивала весь тот бред, который сейчас польется со всех сторон.

Ловлю на себе удивленные взгляды всех, кто в этом зале хоть раз в жизни читал закон. Эти взгляды, словно обезумевшие чайки, бьются о стекло близ самого моего лица.

Эстафета подхвачена.

– Ваша Честь, я прошу уважаемый суд допустить в зал судебного заседания журналистов.

Это адвокат родителей Вадика Измайлова.

Желание устроить публичную порку выплескивается из всех, кроме защиты Малыгина. Мой неожиданный ход прошел, и теперь каждый старается нарушить как можно большее количество статей Уголовно-процессуального кодекса. Я выслушаю всех. А слушать есть кого. Позабыв о том, что находятся не на одесском Привозе, а в зале суда, четверо мэтров схлестываются в перепалке. Объяснить такое чудовищное по глупости поведение четверых искушенных в своем деле людей я могу лишь ответственностью, которая легла на их плечи, и количеством денег, положенных перед ними на весы. Не желая ущемлять себя даже в малом, они рубятся насмерть. Честно говоря, мне странно на это смотреть. Даже если судья допустит в зал журналистов Би-би-си, что от этого изменится? Что может измениться, если судить все равно будет Струге? Уж не думают ли уважаемые адвокаты, что на него повлияет присутствие прессы?

Сейчас нужно определить правильный ответ. Зал волнуется, и я чувствую, что волнение переходит и на несведущих в уголовном процессе граждан. По своему составу зал «высок» и «знатен», однако я уже не раз убеждался в том, что знание закона напрямую зависит от положения. Чем выше положение, тем меньше знаний.

Алла меня понимает с полувзгляда. Она видит мое спокойствие, поэтому закидывает одну на другую свои сумасшедшие ноги. Сегодня она опять заняла первое место в номинации «Самая короткая юбка».

Артем Малыгин, разуверившись в жизни и в том, что происходит, положил голову на свою загипсованную руку и смотрит туда, где у Аллы на чулках начинается узор. По его ответам в первые минуты процесса я понял, что его состояние и отношение к суду можно определить одной фразой: «Делайте что хотите».

Покусав друг у друга самые незащищенные места, адвокаты постепенно затихли. Разведка боем проведена, позиции сторон выяснены. Четверо очень грамотных людей устроили в моем процессе сознательный переполох. Разведка боем, показавшая, кто на что рассчитывает и как на это реагирует судья. Иначе расценивать такое поведение людей, прекрасно разбирающихся в законе, не приходится. У меня на секунду даже мелькнула мысль о том, что они в сговоре.

Болезнью, именуемой «мантией преследования», заражены все судьи, и я не исключение. Я выдержал долгую паузу, наслаждаясь ситуацией. Сейчас все участники сабантуя чувствуют себя полными идиотами. Особый изыск этому добавляет моя замаскированная улыбка. Я улыбаюсь так, что ни один из присутствующих не рискнет заявить, что судья Струге во время процесса улыбался. Улыбка чувствуется, но не присутствует.

– Ну, раз состав суда так и не дождался драки, позвольте мне приступить к исполнению обязанностей председательствующего.

Первое заседание – основополагающее. Будет зачитано обвинительное заключение, и каждый выскажется о нем по-своему. Все дебаты впереди, поэтому каждый говорит осторожно, оставляя самые тяжеловесные козыри на потом. Жечь уголь в августе – глупое занятие.

Краем глаза я нет-нет да посматриваю на обвинителя. Проблема заключается в том, что практически все они приходят в суд, не разобравшись толком в сути дела. Бывали случаи, когда на мои процессы прибывали прокуроры, вообще не знающие, по факту чего им придется представлять обвинение. Кажется, сегодняшний, по фамилии Пектусов, из числа последних. Дело он читал, я знаю. Но его мало прочитать, его нужно понять. Выучить назубок каждый документ, заметить каждый ляп следователя, понять ход его мыслей.

Он этого не сделал.

Первые удары по станам противников нанесены, как сейчас любят говорить, точечно. Никто из мирных жителей не пострадал. Процесс закончен, и самым равнодушным после него выглядит Малыгин-младший. Прихрамывая и держа на весу поврежденную руку, он вливается в коллектив сочувствующих и выходит из зала. Я это не вижу, потому что вместе с народными заседателями покинул зал первым, но чувствую каждое движение подсудимого. Я долго раздумывал над тем, какую меру пресечения ему избрать. Решив не выглядеть пристрастным – Малыгин прибыл вовремя и не думал скрываться, я оставил ему меру пресечения без изменения. У меня нет оснований совершать поступки, объяснить которые не имею возможности. Дальше будет видно, а пока, из результатов первого дня сражения, ясно одно. Изменений в поведении участников не произошло.

Сегодня можно отдыхать.


В ту минуту, когда я пересекал дорогу, ведущую от суда к остановке, я был твердо уверен в одном. Подсудимый Малыгин Артем Семенович, сбивший насмерть двоих людей, виновным себя не считает. Это я понял из его ответа на мой вопрос.

– Виновным себя я... Да, я считаю себя виновным и раскаиваюсь в содеянном.

Первое рвалось из сердца, второе зубрилось дома перед самым процессом. В протокол попало второе. А та часть фразы, которая указывала на его истинное мнение, осталась лишь на пленке адвоката Ползунковой. На той пленке, которую нельзя будет использовать в судебном расследовании ни при каких обстоятельствах.

– Эй, мужик!..

Глава 9

Черт! Иногда я совсем забываю, что думать на улице – вредно. Так недолго оказаться под колесами трамвая или быть сбитым джипом Баскова. Человек обычно забывается гораздо быстрее, нежели возвращается в реальность. В этом-то вся проблема. Однако кто тот нахал, что обращается таким молодым сопливым голосом к взрослому, не такому уж хлипкому на вид мужчине?

– Мужик!..

В десяти шагах от меня стоял юноша, лет пять назад достигший возраста полной уголовной ответственности. Кожаная куртка-«канадка», мятые драповые брюки, норковая шапка с ушами, как у деда Мазая. Двадцатилетние сосунки очень любят сейчас носить шапки, как олигофрены. Они завязывают на ней шнурки за самые кончики, а потом ходят, задевая этими лопухами за табачные киоски, тополя и прохожих. Короче, не молодой человек, а какое-то умышленное недоразумение. Таких сотни тысяч, но больше всего их, кажется, в Тернове.

– Ты к кому обращаешься, лишенец?

– К тебе обращаюсь. – Судя по всему, этот зимородок не обознался. – Ты че, глухой, типа?

Я лениво качнулся с ноги на ногу и двинулся в сторону говорившего. Внимательно вглядываясь в подбородок, изрытый оспинами, и тяжелые мешки под глазами, я стал подумывать о том, что парень «висит», а потому совершенно ничего не соображает. Состояние глубокого «прихода» героина, не то что мыслить рационально – различать карточные масти не способен.

– Тебе кулаком в голову когда-нибудь били, молодой человек?

Единственный верный способ уладить дела. Проверенный временем и дорогами.

Но по поведению мальца я догадался, что мой предварительный анализ не стоит и выеденного яйца. Ситуация, прямо противоположная догадкам. Разглядывая мою фигуру и прикидывая в уме мой вес, паренек подался назад. Он не под «кайфом», а в состоянии глубокого «депресняка». Ломка происходила прямо на моих глазах. Он держал обе руки в карманах, быковато смотрел мне в пояс и, судя по всему, никак не мог решиться на действие. Так глядят новички, не умеющие обращаться с ножом. Точка на моей дубленке, куда нужно сунуть лезвие, так сильно притягивала внимание наркомана, что он не мог оторвать от нее взгляд. Бить было страшно, но еще страшней было оставаться в состоянии жесточайшего абстинентного синдрома. В такие минуты эти ублюдки готовы на все. Если бы сейчас на моем месте был профессор математики или учитель средней школы, даже страшно представить, как они могли бы закончить свою жизнь. Прямо здесь и прямо сейчас, посреди дорожки городского парка.

Как я вообще сюда попал? Я шел и думал о минувшем процессе, а потому автоматически направился пешком в сторону дома. Очевидно, на моем лице было столько лирики и мечтаний, что среди всех прошедших мимо самым безопасным для себя объектом получения дозы наркоман выбрал именно меня.

И ошибся. Я не учитель и не поэт.

Можно без всяких проблем врезать ему пару раз в брюхо и уйти, никуда не торопясь. После моих апперкотов отморозок поднимется со снега лишь минут через пять. Однако еще через пять минут по этой дороге пойдет как раз профессор математики. Или учитель средней школы. Гнусно лишать державу ученых мозгов.

Юнец решился. Какое-то дикое хрюкание – и в мой левый бок летит лезвие ножа.

Не делая ни шага с места, я поднимаю на уровень пояса портфель «PETEK». Подарок Саши на Новый год. Если сейчас этот придурок одним ударом сможет пробить ножом трехтомное уголовное дело по кражам из автомобилей, я его зауважаю. Лично я это дело рассматриваю уже шестой месяц.

Не получилось. Нож дошел до ходатайства адвоката об изменении меры пресечения в первом томе и, не в пример мне, сломался. От резкого броска парень потерял равновесие и стал частить ногами по обледенелому асфальту. Не желая упускать такого момента, я со всего размаха врезал ему портфелем по голове. Наконец-то у меня появилась возможность показать постороннему человеку нагрузку, которая лежит на судьях. Наркоман сломался под тяжестью одного-единственного уголовного дела. Его шапка с ушами, как у дегенерата, удар смягчила, но не отразила.

Под моими ногами лежал, словно сметенный ураганом одуванчик, жалкий наркоман. Есть дни удачные, но сегодняшний к ним не относился. Я посмотрел портфель, цокнул языком, думая, как незаметно для Саши устранить порез, и вытянул из кармана пиджака телефон.

Минут через пять-десять приедет наряд. Ровно столько времени у меня для того, чтобы поразвлечь себя разговором с очнувшимся юношей. Он сидел на попе, упираясь обеими руками в асфальт, и открытым ртом пытался понять смысл ситуации. Очевидно, это было невозможно без определенных подсказок, поэтому я спросил:

– Наверное, хочешь узнать, что сейчас произошло?

Кажется, я угадал.

– Рассказываю. Ты хотел ударить меня ножом, а я это упредил. Меня ты всего лишь испугал, а сам получил по черепу портфелем стоимостью в три тысячи рублей. Не знаю, этого ли расклада ты добивался, но скоро подъедет милиция, чтобы определить твое дальнейшее место жительства.

Наркотические судороги забегали по всему лицу. Он сделал попытку подняться, поэтому пришлось придавить его ногой к дорожке.

– Ты кто, мужик?

– Из общественной организации по борьбе с наркоманами.

– Мужик, прости, а? Сам пойми – ломка конкретная!.. Сдашь ментам – подохну в хате! Я без «баяна» больше четырех часов не могу!.. Я возмещу за обиду. Отвечаю...

Мне не нужно рассказывать, что такое беда без дозы. Я с такими бедолагами работал через день в следствии и с каждым вторым таким артистом сажусь в процесс. Страна сходит с ума.

Но, кажется, босяк не до конца понял мою должность. Иначе как объяснить такой вопрос:

– Слышь, давай поможем друг другу, а? Я не залетный, всегда на виду. Пару точек «белых» сдам, а ты меня «отвяжи», а? Ну, закроешь меня – какой понт? А вот сбытчики...

Сейчас он в состоянии сдать всех, кто ему не дал в долг под «ломку». Вполне понятное желание, если не учитывать тот факт, что предложи я ему сейчас «обнести» квартиру своей матери, он согласится без тени сомнения. А за свободу и кубик героина он расскажет, как проще организовать коллективное изнасилование его родной сестры.

Конечно, я не отпущу этого мерзавца. Было бы глупо предположить иное. Однако время идет, а белой «шестерки» с синими проблесковыми маячками не видно.

– Ну, попытайся рассказать. – Прикрывая уши перчатками, я снова толкнул его ногой на асфальт. – Сидеть, сссучонок...

– Короче, начальник, «солью», но будь взаимен. Как договорились.

Мы договаривались? Саша уже давно просит меня принимать «Капилар». Стимулирует работу головного мозга, снижает утомляемость, восстанавливает память. Может, у меня правда пробки вышибает, а я этого даже не замечаю?

– На Восточном массиве Абрам точку держит. Но у него частенько «геру» с содой бодяжат. Правда, с ними разборки никто за эти дела не устраивает, Абрам – человек Баси. Знаешь Басю, командир? Он афганским порошком в городе управляет. А вот в казино «Князь Игорь» порошок без примесей. Мусоров там нет, но без связи не подъедешь. Элитная точка. Да и пять баксов за вход платить надо. Я так и не пойму, кто там у кого на подсосе. То ли мусора у Изи, то ли Изя у мусоров.

– Изя? – От бакланского базара у меня разболелась голова. – Кто такой Изя?

– Без понятий. А вот и патруль. Ну, я пошел, командир?

– Куда это ты пошел, обкурок? – Я бросил взгляд на въезжающие на тротуар «Жигули». Сирена молчала, но синее мелькание огней, освещающее парк, как электросваркой, предвещало неприятности. Не мне.

– Как куда? – Наркоман изумился так, что мешки растянулись по всему лицу. – Мы же договорились, командир?!

– Что-то я не припомню. – Глядя на вышедших из «шестерки» сержантов, я снял ботинок с плеча наркомана. – Ты о чем, брат?

– Ты не из «Анти-СПИДа», что ли?..

– Нет. Я же сказал – я судья. Это ты глухой, а не я. Или я тебе не говорил? Опять у меня что-то с памятью...

– А на хрена я тебе все это рассказывал?!

– Понятия не имею. Ладно, вставай.

Придется давать показания. Если не дам, завтра этого юного негодяя отпустят. Конкурсная программа набора на работу в милицию, объявленная министром внутренних дел, привела к тому, к чему должна была привести, вопреки всем министерским фантазиям. Сейчас в РОВД молодые опера и следователи с трудом доказывают причастность человека к преступлениям даже тогда, когда налицо внушительная доказательная база. А что происходит, когда с подозреваемым приходится работать с нуля? С «чистого листа»? Как правило – освобождение подозреваемого.

Глупо мне не верить. Я получаю эти уголовные дела практически каждый день. И каждое из них внимательно читаю. Жуть берет в тот момент, когда я начинаю понимать простую истину. Из всего этого следственного бреда мне нужно извлечь истину и судить. Не секрет, что часто судьи, вместо того чтобы вести судебное следствие, проводят следствие предварительное. То есть то, что должен был сделать передавший в суд дело следователь.

Иногда с первых строчек протокола допроса обвиняемого начинает болеть голова. Как сейчас, после вопроса старшего сержанта, надевшего на «моего» отморозка наручники.

– Куда его сейчас?


У моего подъезда стоял и отсвечивал миллионами снежинок на кузове серебристый «Сааб». Его абсолютно новые шипованные колеса вывернуты в сторону выезда. Такое впечатление, что водитель находится в состоянии «шухера» и готов в считаные секунды покинуть двор. Движок бесшумно пыхтит и выбрасывает под задний бампер белесые струйки дыма. Вот такая реклама шведской техники у дверей российской замызганной девятиэтажки. После происшествия в парке можно было уже ничему не удивляться. И я на самом деле не удивлюсь, если сейчас из «Сааба» вылетит боевик в маске и расстреляет меня в упор из автомата или гранатомета. Хотя непонятно, за что именно.

Конечно, я «гоню». Конечно, это опять – «мантия преследования». Братва приехала в гости к Косте Минину, странному для меня бизнесмену в бензиновой отрасли. Странному, потому что к Константину со стабильностью раз в три дня, по очереди, приезжает то братва, то опера из антимафиозного ведомства. Или этот «Сааб» – приобретение самого Минина. Или... Да мало ли кто в моем подъезде живет?!

Я поднялся пешком на свой этаж и в полумраке лестничной клетки стал разбирать связку ключей. Сатанея от усталости и того, что ключ от замка никак не мог попасть в поле моего зрения, я кулаком надавил на кнопку звонка. Черт! Что за день сегодня!

Нервничаю, а зря. Мои домашние тут ни при чем. И меня тоже никто не держит на этой богом проклятой работе! Пиши заявление, уходи в отставку и трудись на менее хлопотном и более денежном поприще...

– Антон, заходи быстрее! – Сашино лицо излучало легкое недоумение и легкое удивление. Когда Саша в недоумении, ее страх невольно передается мне. Когда же она удивляется, мне почему-то всегда становится весело. Поэтому дело не в ней, а во мне. – У нас гости.

Я хотел спросить: «На «Саабе»?», однако вовремя отнес вопрос к разряду глупых. Откуда Саша может знать, на чем приехали «гости»? Дав себе фору в несколько секунд, разглаживая волосы перед зеркалом, я быстро прокрутил в голове возможные варианты. Туман. Ясно лишь одно – если бы это были знакомые мне люди, они вышли бы встречать меня.

Ситуация была смешная. Саша вошла в комнату и представила меня:

– Это Антон Павлович.

Такое впечатление, что я пришел не домой, а на прием.

Рядом с нашим диваном располагался сервировочный столик, купленный Сашей для подобных приемов. На столике красовались фрукты, две наполовину пустые чашки кофе и пепельница с двумя выкуренными сигаретами. Переводя взгляд на присутствующих, я машинально отметил, что эти двое, что красуются за столиком, находятся в квартире около четверти часа. Ровно столько времени, чтобы водитель, привезший этих двоих, высадил их у подъезда, отключил двигатель, замерз и снова его включил, как раз к моему приходу.

Если судить по одеянию, оба мужчины относились к тому социальному срезу населения, у которых только одна забота – как мотивировать в декларациях о доходах суммы, которыми они вынуждены одаривать государство. Костюмы от модельеров загнивающей Европы, сорочки по полста долларов и галстуки по сотне. Обоим было около сорока лет, однако они выглядели лет на десять старше меня. Все дело в отношении к спорту. Когда нет времени на дела, тут не до футбола или пробежек. Груз ответственности за взятые финансовые обязательства давит сверху, как пресс. Психику при этом обычно восстанавливают не физическими занятиями, а дорогим алкоголем и сигаретами. Плюс вынужденные сауны, бессонницы и длительные перелеты. Нувориши всегда стареют прямо на глазах.

Их внимательные доброжелательные взгляды профессионально обшаривали каждый закоулок моего лица, пытаясь в моей мимике и реакциях угадать правильный стиль своего дальнейшего поведения.

С момента моего появления в гостиной прошла всего секунда, и ее мне хватило с лихвой, чтобы сделать эти выводы. Им же секунда потребовалась для того, чтобы встать и одернуть пиджаки. Они встали и одернули пиджаки.

Вот что смутило Сашу и насторожило меня! Повадки. Женщины способны мыслить дедуктивно – от общего к частному. Но когда доходит дело до индукции, то есть спроецировать отдельные проявления на общие понятия, они часто попадают в тупик. Жене, чтобы напрячься, потребовалось четверть часа. Не уверен, что она до сих пор нашла правильный ответ на вопрос – «кто гости?». Я же потерял сомнения за одну секунду.

Вы когда-нибудь видели, чтобы мужчины одергивали пиджаки? Люди, привыкшие их носить постоянно? Деловые, привыкшие к этикету, да и вообще к удобству, редко сядут за стол, в свободной обстановке, не расстегнув пиджак. Понятно, что в противном случае он замнется. Я всегда расстегну пуговицу и сяду. А когда поднимусь, застегну ее. Все.

Но есть организации, в которых не принято садиться за стол в расстегнутых пиджаках. Это организации, в которых пиджаки именуются кителями. И, если расстегивать на кителе все четыре пуговицы, то это будет напоминать скорее затяжной стриптиз, нежели незаметный жест. Поэтому там, садясь, и не расстегивают кителей. Во-первых, устав не позволяет, во-вторых, так удобнее. Но если встать со стула и не одернуть китель, будешь выглядеть, как чмо...

– Честь имею, господа офицеры. – Я улыбнулся своей неотразимой улыбкой и прошел в угол комнаты. Там стоял мой черный пластиковый кейс. Уложив в него дела, я щелкнул кнопками и вернулся к столу. Сел на принесенный Сашей из кухни стул. Сел, расстегнув на пиджаке пуговицу.

– Как вы догадались? – Лица человека, которого я мгновенно определил в ведущие, даже не коснулась тень удивления.

– У вас ботинки в прихожей стоят, как в курсантской казарме. Пятки вместе, носки врозь, на ширину стопы. Налицо исполнение требований Строевого устава Вооруженных сил. – Я дотянулся до вазы и оторвал от кисти виноградину. – Меня другое удивляет. Призывной возраст у меня давно прошел, на учете состою.

Гости улыбнулись, и «ведомый» даже фыркнул. Шутка им понравилась.

– Сашенька, дорогая, налей нам кофе, – попросил я. – В наказание за то, что продолжаешь открывать двери незнакомым людям. – Я повернулся к посетителям. – С этими женщинами бороться бесполезно. Вы не работаете в милиции, поэтому даже не представляете, сколько за день регистрируется квартирных грабежей и разбоев!

– Почему вы решили, что мы не работаем в милиции? – теперь уже с добродушной улыбкой осведомился старший.

– Потому что ни у одного мента, какой бы он тупой ни был, не хватит ума выдумать причину, по которой он мог бы вот так войти в квартиру федерального судьи. Даже в состоянии тяжелейшего алкогольного опьянения он так не сделает. – Я вздохнул и тяжелым взглядом обвел присутствующих. – Друзья... Позвольте мне называть вас «друзья». – Я не спрашивал, поэтому и не ждал ответа. – Друзья, сегодня был очень трудный день, один из многих. С девяти утра до шести вечера я слушал перебранку скандалистов, полчаса назад мне едва не удалили селезенку. После этого рассказывал милиционерам, что делать с задержанным с ножом в руках наркоманом. Я устал, поэтому не сочтите меня негостеприимным, когда я попрошу вас излагать коротко, просить мало и уходить быстро.

Взгляды гостей слегка потускнели. И я знаю почему. В этот момент они наверняка догадались о том, что если еще раз им придет в голову добиваться желаемого для себя результата подобным способом, они будут сброшены с лестницы.

Сам себе я мысленно прикрепил на лацкан орден «Мастер такта и долготерпения». Самым логичным мне представлялось вытолкать пинками двоих мужиков за дверь. Однако в который раз любопытство победило во мне здравый смысл. Применить пинки никогда не будет поздно. И вряд ли «ведомый» в данной ситуации решится лезть за пазуху за своей «волыной». Еще одна причина, по которой следовало расстегнуть пиджак. Этот «торч» под мышкой не может увидеть только слепой. «Ведущий» приперся ко мне без «пушки». Значит, чин высокий, таким «стволы» без надобности.

– Антон Павлович, мы просим прощение за бесцеремонное вторжение. – Он покачал головой, словно раскаивался в смертных грехах. – Возможно, это не совсем тактично, но так выглядит более пристойно, нежели мы останавливали бы вас на улице.

– Это совсем не тактично. Это просто по-хамски. Как я понимаю, вы прибыли по делу, которое находится у меня в производстве, то есть по своей служебной либо своей личной причине. То есть это я был волен выбирать способ общения с вами. Еще более удивительно в этом свете выглядит ваша фраза о том, что меня кто-то останавливал бы на улице. Ладно, хватит рассыпаться в любезностях. Лично мне надоело быть хорошим парнем. Кто вы такие и что вам нужно?

Тот, что был без табельного оружия, вынул удостоверение и представился...

Наверное, я на самом деле устал. В противном случае я бы удивился, узнав, что понадобился сотрудникам российского отделения Международной полиции.

Глава 10

– Никто не знает, что мы в Тернове, – на всякий случай предупредил он меня.

«Никто не знает, что мы существуем», – послышалось мне. В силу реализации различных задач, поставленных перед ними государством, некоторые представители некоторых организаций полагают, что они засекречены до беспредела. Как-то мне пришлось побывать в нашей Терновской оперативной таможне. Народу на первом этаже, где был установлен телефон внутренней связи для вызова сотрудников, было великое множество. Я прикинул, что очереди ждать придется около четверти часа. Меня это не устраивало, я вынул сотовый и стал клацать кнопками. Мне позарез нужен был заместитель начальника.

Далее произошло неожиданное. Из-за стекла выбежал какой-то «кэп» в форме лесника и стал орать, как потерпевший. Из всех нечленораздельных звуков я вычленил лишь одно – пользоваться сотовым в таможне нельзя.

– Почему? – спросил я. – У вас здесь навигационная аппаратура, или кого-то оперируют в соседнем кабинете?

– Нельзя, – объяснил «кэп».

– Но почему?

– Нельзя, – еще более тихим и загадочным голосом произнес он. Он сам не знал, почему нельзя. Просто некоторые ведомства сами для себя придумывают страшные правила, засекречивая свою работу. Чем бесполезней организация, тем больше в ней секретов. Раскрываемость преступлений в таможенной сфере – одно преступление в год на троих. А гонора, как сказал бы Шариков, как у комиссарши.

Так и здесь. Сотрудник Интерпола смотрел на меня, как сквозь линзу увеличительного стекла, пытаясь найти внутри моего организма хотя бы один атом понимания.

– Я уважаю чужие тайны, – на всякий случай сказал я и с самым секретным в мире лицом наклонился над вазой с виноградом. – От меня-то что нужно?

– Мы хотим, чтобы вы никому не рассказывали, что мы были у вас, – наконец-то открыл рот «ведомый».

Я выпрямился и кинул в рот еще одну виноградину.

– Знаете, господа, я вам сейчас расскажу одну историю. Десять лет назад я работал следователем прокуратуры...

– Мы это знаем.

– Я знаю. Так вот, однажды ко мне подошел мой коллега, Мишка Мартынов, и сказал, что у другого нашего коллеги, Коли Маркова, на члене есть татуировка. Ему по пьяни ее накололи во время срочной службы сослуживцы. А Мише об этом по секрету поведал Витька Гончаров, тоже наш коллега. Так вот, тоже во время какой-то пьянки – кажется, на день прокуратуры – я за столом спросил Колю: «У тебя правда на члене есть глаза?» Тот развернулся с разъяренным лицом к другому нашему коллеге, Роману Выхрикову, и заорал: «Я тебя просил никому не рассказывать?» Вот такая история. Если бы вы ко мне не пришли сегодня, я бы даже не догадывался о вашем существовании.

– Мы пришли по государственному делу. – Мой рассказ старшему не понравился.

– А то! – Поедать виноград на голодный желудок вредно, но я никак не мог удержаться от этого лакомства в начале марта. – Господа, говорите, что вам нужно, и давайте прощаться. Мне все порядком надоело.

Понимая, что каши со мной не сварить и Международную полицию уважаю не больше, чем себя, старший перешел к делу. Вскоре мне все стало ясно. Артем Малыгин, мой подсудимый, оказывается, очень важная фигура. За его деятельностью уже восемь месяцев внимательно следят в трех странах мира одновременно. В России, Латвии и Германии. Артем очень любит отмывать за рубежом деньги, которые он, на пару с папой, зарабатывает в России, продавая бездомным терновцам элитное жилье. Он, оказывается, утаивает налоги – кто бы мог подумать такое? – и покупает жилье за кордоном. Последнее известие меня шокировало мало, ибо я ни на йоту не сомневался в том, что сын уважаемого в городе человека не в состоянии строить особняки и покупать дорогие авто на зарплату Малыгина-старшего. Сам Артем Малыгин, если верить справке, предоставленной суду, работал одним из руководителей в папиной компании, с окладом в три тысячи рублей в месяц. Финансовым директором. Это означает, что ни одна бумажка, на которой нарисована какая-то сумма, не может быть материализована в наличные без визы папы или сына. Пожалуйста, еще одно семейство фокусников. Семену Матвеевичу, президенту строительной корпорации, ничего не стоит подтвердить, что Артем ежедневно ходит на работу и занимается зодчеством исключительно во славу родного города.

Де-юре Артем работал. Де-факто он в это время шел по пути шайтана. Об этом не знают в Тернове только несовершеннолетние дети.

Но меня напрягло в разговоре с этими сыщиками земного шара другое. Старший, ничтоже сумняшеся, попросил меня не назначать Малыгину наказание, связанное с лишением свободы. Он-де гораздо полезнее на свободе, и через него можно вскрыть целую сеть контрабандистов и отмывателей средств за рубежом.

– А там, кто знает, – добавил интерполовец, – может, и другая сеть потянется. У таких людей, как правило, односторонней направленности в зарабатывании преступного капитала не бывает.

Очередная виноградина застряла у меня в горле.

– Вы даете себе отчет в том, что просите? – Если быть откровенным, меня сейчас интересовал лишь ответ на этот вопрос.

Старший вздохнул.

– Видите ли, Антон Павлович... Преступные сообщества ставят нас в такое положение, что пресекать их деятельность, не нарушая кое-какие заповеди, совершенно невозможно. Они прогрессируют в своем стремлении скрыть следы, а законодательства остаются все теми же. Несовершенными. Если Малыгин окажется в зоне... Знаете, мне кажется, что он и до зоны не доедет. Его придушат еще в СИЗО или на этапе. Такие, как Малыгин Артем Семенович, нужны на свободе, со своими связями и возможностями. Но, едва они оказываются в местах лишения свободы, они сразу становятся опасны для тех, кому были полезны вне их стен. Своим приговором вы уничтожите всю нашу восьмимесячную работу и уничтожите Малыгина. В этом случае он не жилец.

Я достал из кармана Сашин платок и стал задумчиво вытирать пальцы. Все-таки виноград – неприятный фрукт. Когда им наешься, в душе остается лишь разочарование от того, что стал грязен. Несмотря на то, что гроздь тщательно вымыта, всегда хочется помыть руки. Вот и сейчас они казались липкими, как и весь этот разговор.

Мой кейс в углу комнаты стоит на этом месте не просто так. Не случайно, хотя кажется, что хозяин просто не может найти ему должного места в квартире. Мощнейшая аппаратура, встроенная в его нутро, записывает сейчас каждое слово. У этого чемодана есть еще одно достоинство. Он может совершить действие, прямо противоположное желанию записать разговор. Подойди я к нему и еще раз щелкни кнопками, в помещении произойдет размагничивание всех записывающих устройств. Как моего, так и этих бравых сыщиков вселенной. Каюсь, я не единожды приносил этот «дипломат» на процессы. Он совершенно необходим тогда, когда один из депутатов предъявляет иск по защите чести и достоинства другому депутату. Их в Тернове много. Как местного значения, так и федерального. В дни их стычек в зале суда их адвокаты нашпиговывают аппаратурой все видимое и невидимое пространство зала так, что чувствуешь себя, как на пресс-конференции. Все бы ничего, но потом из твоих фраз формируются кастрированные купюры и прокручиваются то по телевидению, то по радио. И при этом очень трудно кому-то объяснить, что это монтажная ложь. Не просто трудно, но и невозможно, потому что уважающий себя судья никогда не станет делать комментариев по поводу принятого им решения. Это только в кино судьи выступают в шоу и делают пресс-релизы вынесенных ими приговоров.

Как вы все мне надоели...

Хотя, Струге, ты ожидал таких наездов. Но не ожидал такого хитрого. Поди догадайся сейчас, с чьей подачи прибыли сюда эти архаровцы. Вполне возможно, что это дело рук Малыгина-старшего. Если судья Струге любит закон, то почему в этом случае он должен противодействовать его исполнению.

Все эти люди, вместе взятые, никак не могут взять в толк одной простой истины. Судья Струге действует по закону написанному, исключающему суд по понятиям!

Я встал и подошел к своему волшебному чемодану. Присев на корточки спиной к посетителям, щелкнул кнопками и поставил «свою» запись на защиту. После этого, не поворачиваясь, показал через спину толстое уголовное дело, на котором жирными буквами была написана фамилия Малыгина-младшего.

– Вас это дело интересует?

– Да, да!.. – был ответ.

«На, на!» – пробормотал я про себя и нажал на кнопку размагничивания записывающих устройств. Если аппаратура при гвардейцах, то сейчас испортилась не только пленка, но и сами устройства. Если аппаратура в серебристом «Саабе», запись сохранится. Только я не уверен, что в легковушке таковая имеется. Нужен фургон с антеннами и свободное пространство, чтобы втиснуть в него мощные магнитофоны. Гвардейцы прибыли к судье-лоху наудачу, в надежде на то, что он не искушен в оперативных подлостях.

Можно сейчас отыграть от обратного. Возмутиться и, негодуя, отказать. Только вряд ли потом Лукин поверит в такой спектакль. Слишком классически все разыграно. Не хватало еще сейчас вставить в разговор фразу: «Присяга судьи запрещает мне действовать вопреки требованиям закона. Я сберегу свою честь, если соглашусь на ваше предложение».

Председатель областного суда, прослушивая потом мою запись, скажет: «Струге, я думал, ты дурак, а ты совсем дурак. Кто поверит в эту киношную инсценировку?»

Ладно, сделаем так, чтобы ни один режиссер не сомневался. Чтобы Лукин верил, как Станиславский...

Я вернулся к столу.

– Есть два варианта.

– Мы готовы выслушать оба, – с готовностью среагировал тот, что был старшим. И по возрасту, и по должности.

Едва я закончил свою фразу, как сразу услышал скрежет когтей и звук взметнувшегося с пола тела Рольфа. Собаки – твари от бога. В квартире, в которой, кроме меня, находилось еще четверо живых существ, лишь собака поняла мои мысли. Ни жена, ни эти двое профессионалов – сомневаться в последнем не приходилось – не расшифровали содержание тех флюидов, что покинули мое тело и повисли в воздухе. Я сказал простую фразу, расценивать которую можно с тысячи позиций. Но лишь Рольф понял ее однозначно.

Саша придержала пса, пристыжая его какими-то словами, а я закончил:

– Вариант первый – вы выходите через дверь, и прямо сейчас. Вариант второй – вы покидаете квартиру через окно, но на это у меня уйдет некоторое время.

В воздухе повисла тишина. Такой прыти от меня никто не ожидал. Все шло так ровно и спокойно...

Не думаю, что мужики испугались. Просто им хотелось сохранить хорошую мину при плохой игре. Они встали и молча прошли в прихожую. Я их не провожал. Глупо стоять, опершись на косяк, и дожидаться, пока выпровоженные таким образом гости зашнуруют свои ботинки и намотают шарфы. Последнее, что я услышал, была, конечно, угроза.

– Вы совершили большую ошибку, Струге.

Моим корректорам придется встать в очередь. Слишком много подобных ошибок мне пришлось совершить за девять лет работы судьей.

Слишком много.

Глава 11

Предоставленный для обозрения свидетель был веснушчат и рыж до такой степени, что я невольно бросил взгляд на потолок. Там размещались датчики автоматического пожаротушения. Свидетель автокатастрофы на проспекте Ломоносова был бодр и сообразителен, как и все рыжие. Нарядный джемпер-шалка, вышедший десять лет назад из моды, и лоснящиеся, но тщательно выглаженные костюмные брюки поведали мне о том, что этот тридцатипятилетний мужчина следит за собой, несмотря на то, что его финансовое положение к этому не располагает. Когда брюки скрылись за трибуной, на виду остался лишь джемпер. Теперь я заметил еще и то, что рисунок на нем сбит, а это значит, что на вещи устраняли недостаток в виде прорехи. Если учесть, что место ремонта было на груди, то сразу представляется пара сильных рук, некоторое время назад хватавшая обладателя джемпера за грудки. В банальных драках за грудки не хватают, там сразу бьют в лицо рукой или ногой.

Иногда визуальный анализ мешает мне сосредоточиться. Я начинаю делать о говорящем выводы задолго до того, как он открывает рот. Отведя от рыжего взгляд, я в очередной раз дал себе слово слушать, а не делать выводы о человеке по внешнему виду. Такие обещания я ни разу не нарушал раньше и не позволю себе этого сделать сейчас. Однако иметь свое мнение мне никто не запретит.

Данный гражданин под фамилией Гринько, если верить материалам дела, появился через некоторое время после того, как произошло несчастье. Протокол его допроса был обозначен двенадцатым января 2003 года, то есть через две недели после случившегося. И за полтора месяца до того, как дело было расследовано до конца и передано в суд.

Вопрос-ответ, вопрос-ответ, как того требует закон. Вот и познакомились. Гражданин Гринько работает лифтером в высотке на улице Серафимовича. А в момент происшествия стоял на остановке и ждал автобуса. При этом он читал воскресный выпуск «Терновской правды» и был отвлечен от чтения страшным по звуку ударом.

– Расскажите, Гринько, каков распорядок вашего рабочего дня.

Кажется, этот вопрос не входил в планы адвокатов. Половина защитников уставилась на меня, половина – на свидетеля.

– Каждый божий день я работаю на своем рабочем месте. Пять раз в неделю, с шести утра до восемнадцати вечера.

Таков был его ответ.

– Когда вы последний раз были в отпуске?

Еще большее удивление.

В отпуске Гринько был в сентябре прошлого года. А когда Гринько был последний раз на больничном?

– Я не болею, слава богу. – Гордый ответ.

Вообще, когда имя всевышнего начинают впутывать в речь тогда, когда это совершенно не нужно, у меня сразу возникает сомнение в том, что человек искренен.

Я сейчас задаю вопросы, которые в первую очередь должен был задать следователь ГИБДД Мокрушин. Устанавливаю факт того, что Гринько на самом деле может что-то пояснить по интересующим нас фактам. Через секунду я задам последний вопрос, который все прояснит...

– Значит, если верить тому, что вы говорите, Гринько, в момент происшествия на проспекте Ломоносова вы должны были находиться на своем рабочем месте, в помещении лифтера. Была среда. Часы показывали пятнадцать часов дня. Вы не были в отпуске, не были и на больничном. Как вы могли в это время видеть то, что случилось у салона модной одежды для молодоженов?

Невольно я помог Ползунковой. При допросе свидетеля она не задала этих вопросов. А ведь это, по сути, главное. Я дал ей шанс, она его не использовала, и теперь я делаю адвокатскую работу, за которую мне никто и никогда не заплатит того гонорара, который наверняка сорвала Ирина Петровна.

Естественно, что Гринько вспомнил о том, как он выбегал для того, чтобы купить больной матери лекарства. Это свидетель обвинения, только я очень сомневаюсь в том, что предоставление такого свидетеля дело рук молодого государственного обвинителя. Он принял его из рук следователя Мокрушина.

Ничего, пусть мои вопросы и его ответы фиксируются в протоколе заседания. Пусть копятся и умножаются обстоятельства, от которых впоследствии можно будет оттолкнуться. За один процесс, конечно, правды не выяснить, поэтому пусть пока каждый говорит то, что сказать хотел. Все предупреждены об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, и это стоит многого.

Гринько рассказал, как он стоял на остановке и ждал своего автобуса. Вдруг он услышал страшный по силе удар, раздавшийся справа, со стороны проезжей части. Он повернулся на звук и увидел, как автомобиль «Тойота» ударил автомобиль «Мерседес». После этого водитель «Тойоты», очевидно, не справившись с управлением, ударился о следующий справа от него джип «Лексус» и вылетел на остановку.

– Вы сказали, что услышали звук удара, и повернули голову, – отметил я. – Как же вы после того, как повернули голову, могли увидеть, что «Тойота» ударила «Мерседес», а не наоборот?

Нехороший вопрос. Тут аптека не поможет. Единственная глупость Гринько – и из свидетеля обвинения он может мгновенно превратиться в свидетеля защиты. Это поняла Ползункова. После моего демарша в сторону Гринько она догадалась, что сквозь толщу «глухого» дела пробился золотистый луч надежды. Я не отношу это к искусной адвокатской работе. Тут и дурак догадается, что, если машину Малыгина ударила машина Серикова, то они в зале должны поменяться местами. Однако Ирина Петровна опять опоздала. Сейчас свидетеля допрашиваю я. Ничего, я уверен, свое она доберет...

Гринько выглядел, как петух после трепки. Некоторым кажется, что, выступая в суде лишь свидетелями, они избегают многих неприятностей и нервотрепок. Самое большое заблуждение убежавшего в историю тысячелетия. Я уверен, что, верни время на месяц назад, никакие силы не заставили бы этого рыжика-пыжика согласиться на то, на что он согласился с легким сердцем. Я почти уверен в том, что в последующих заседаниях Ползункова и адвокат Измайловых обязательно выдернут Гринько для последней порки. Причины они найдут такие, чтобы я не счел возможным признать их несостоятельными.

Растерзанный Гринько с унылым видом покинул зал, а я по внешним признакам попытался понять, кому он так подсуропил. Ничего у меня не получилось. Ни у одного из десятка известных мне мистификаторов, находящихся в деле, не дрогнул ни единый мускул. На лице не дрогнул. Зато я на сто процентов уверен в том, что кое у кого произошло судорожное сжатие на противоположной части тела. Ничего не сделаешь – профессионалы. Их ошибка лишь в том, что они опираются на дилетантов.


...Следующий свидетель. Он приглашен из коридора через пять секунд после Гринько, поэтому о том, что здесь, в помещении с государственным флагом, допрашивают со страшной пролетарской силой, он мог лишь догадываться. Вряд ли Гринько за пять секунд мог поведать ему о необходимости говорить правду, правду и ничего, кроме правды...

– Я стоял у киоска «Союзпечати» и смотрел в сторону улицы Серафимовича. Вдруг я увидел синюю «Тойоту» марки «Проминент», которая мчалась по дороге со страшной скоростью! В ста метрах от остановки она ударилась о правый бок «пятисотого» «Мерседеса» черного цвета, разбила ему крыло и двери, потом, отлетев, ударилась о серебристый джип «Лексус», тоже разбив ему крыло и двери. Только левые. Я заметил, как от страшного удара в кабине «Лексуса» подлетел вверх подвешенный к зеркалу заднего вида на серебряную цепочку компакт-диск. После этого «Тойота», не снижая скорости, ударилась в толпу людей на остановке, сбила мужчину и молодого парня с девушкой и влетела в салон модной одежды. Девушке и парню на вид было около двадцати лет, а мужчине – около сорока – сорока пяти...

– А вы не помните температуру воздуха в тот день?

Кажется, я прервал сказителя на середине повествования.

Свидетель обвинения, с не менее странной, чем у меня, фамилией – Прут, осел и обмяк. Я даже стал подумывать о том, что он навалил в штаны, хотя повода для этого пока не было.

– Трипературу... Тепрату... Температуру? Нет, не помню.

– Это хорошо, что вы не помните. – Я кашлянул в кулак. – А то бы суд усомнился в вас. Понимаете, гражданин Прут, есть свидетели, которые на самом деле свидетелями не являются. Это те, кто не помнит совершенно ничего, или те, кто помнит абсолютно все. К своему глубокому удовлетворению, суд убедился в том, что вы к этому числу не относитесь. Кое-что вы не помните.

И – тот же экскурс в декабрь месяц, со всем пристрастием и напряжением памяти. Мне жаль обвинителя Пектусова. Кажется, он только сейчас начинает понимать, что следователь его подставил, как последнего пацана. Или – как первого. Но, молодой человек, кто виноват? Кто мешал вам, как мне, сидеть над этим делом почти месяц, засыпая над ним и просыпаясь с ним в руках? У вас много процессов? А сказать вам, сколько их у меня? Так что сиди, продолжай вертеть головой и стучать колпачком ручки по своим ухоженным ногтям...


Хорошо, когда есть друзья. Говорят, хорошо, когда их много. Но это же самое обстоятельство всегда заставляет людей метаться и забывать о дружбе. Невозможно быть верным каждому из них. Часто, даже не по своей воле, а в силу обстоятельств, приходится им изменять. И тогда друзья превращаются во врагов. Именно поэтому друг у меня только один. Вадим Пащенко. Я лишен возможности метаться, потому что глупо метаться от него к нему. Это я и называю дружбой. Возможно, на белом свете можно еще иметь и просто товарищей, но у меня их нет. Есть только Пащенко, и я несказанно рад этому факту.

Сашенька, она умеет снимать боль мгновенно. Положит руку на мой горячий лоб, и все лишнее – боль, усталость, раздражение и напряжение уходят в прошлое. И центр вселенной сразу переносится на то место, где лежит ее рука. Мне хорошо с ней и легко. Наверное, это и называется любовью?

Мой друг жесток и требователен в своей дружбе, тем и значим. Он относится к числу тех, кто справедливо полагает – сладких лекарств не бывает. И он доводит мою боль, усталость, раздражение и напряжение до максимума, до критической точки, всегда вынуждая меня понять одну простую и главную истину. Если возникают проблемы, значит, кому-то это нужно. Кто-то желает, чтобы у Струге были проблемы. А проблемы существуют для того, чтобы, решая их, извлекать для себя максимальную выгоду.

Проходя эти курсы терапии – «щадящую» и ту, где клин выбивают клином, я лечусь до полного выздоровления.

Прошел очередной процесс по делу Малыгина, и с каждым, вновь наступившим днем я чувствую давление. Оно сродни кровяному во время криза. Оно не спадает даже после приема сильнодействующих лекарств. Как-то раз Саша вызвала мне «Скорую». Неожиданно резко заболел затылок, и я почувствовал, как поплыл под ногами пол. До этого подобные симптомы я относил за счет увлечения в юности боксом. Но я ни разу не чувствовал себя так плохо тогда, когда работал в прокуратуре.

– А чего вы хотите? – рассмеялась врач, качая резиновую грушу у моего плеча. – Десять лет назад вам было двадцать семь.

Она права.

– Наверное, я старею.

Глупая мысль для тридцатилетнего, полного сил мужика...

– Я знаю судей, – сказала врач, снимая с моей руки манжет. – У меня муж сестры работает в областном суде. (Я тогда удержался от любопытства.) Профессиональная болезнь, если хотите.

Я пожал плечами, косясь на шприцы в ее «дежурном «дипломате».

– Укол я вам, конечно, поставить могу. Только завтра у вас все опять начнется сызнова. Попробуйте попить травку. – И она написала Саше название лекарства. – Это трава, и ничего больше. Нужно лечить причину, а не последствия. Трава причину не лечит, но предупреждает последствия.

– Хорошее лечение! А не существует ли лекарства...

– Нет, не существует.

– Как же быть? – удивился я.

– Уйдите в отставку. Смените работу.

– А нет ли способа...

– Другого способа нет.


Нет другого способа. Профессиональная болезнь, порождающая свойственные ей симптомы. Мантия преследования, волочащаяся за судьей всю жизнь...

Я сижу с Пащенко в знакомой нам с прошлых лет пивной. Тут никогда не бывает любопытных глаз, а хозяева преданные нам люди. Пить пиво в этом заведении можно и бесплатно, владелец – должник Вадима, но эту возможность мы используем крайне редко. Даже неоправданно редко. Когда-то Пащенко спас сына хозяина пивной от неминуемой тюрьмы. Ложное обвинение и безграмотность следователя привели человека под конвоем почти к дверям суда. Пащенко, еще будучи следаком, сумел распутать дело и разыскать истинного убийцу. Грузины этого не забывают, но об этом часто забывает Пащенко.

Мы сидим и пьем пиво. Уже по третьей кружке подряд. Сидим, курим и смотрим на экран подвешенного к потолку телевизора. Хоккейный матч Кубка Стэнли. Мне абсолютно наплевать и на «Нью-Йорк Рейнджерс», и на «Флориду Пантерс». Пащенко, судя по всему, тоже. Единственное, что напрягает, – это полное отсутствие взаимопонимания между нами.

– Я тебе говорил, что все началось очень давно? – Пащенко отрывается от экрана после очередной неудачной атаки Буре. – Или я самому себе рассказывал о фуфайках, Басе и Серикове? Или я забыл поведать об участии в этом деле Малыгина-младшего? Теперь к тебе прибывает пехота из Интерпола и говорит то же самое! Знаешь, куда они отправились после того, как покинули твой дом? К Лукину. Можешь добавить к силе падающего на тебя молота еще шестьдесят килограммов дряхлеющего председательского тела.

– И что ты предлагаешь?! – Я взрываюсь, потому что чувствую, на что направлена логика прокурора. – Начать раскопки? Искать первопричину гибели Измайлова с невестой в преступной деятельности этой троицы? Ты опять забываешь, что есть поступки, на совершение которых мне давно наложено табу! У меня есть на столе дело, и я рассматриваю факт наезда, а не преступную деятельность организованной группы лиц!

Пащенко перегибается через стол.

– Браток, так и до погоста недолго. Ты до сих пор жив чужими молитвами. Если ты будешь продолжать идти напролом, то тебе этот пролом организуют. Струге, неужели ты не можешь быть хитрым? Если пресс идет со всех сторон, нужно разыгрывать свою игру. Не для того, чтобы остаться в живых, вылизав задницу сильнейшему, а для того, чтобы сохранить свое лицо. Черт меня подери, какие красивые фразы я говорю... У меня такое чувство, Антон, что ты все знаешь лучше меня, да только прикидываешься. Сделай то, что должен сделать, но сделай это грамотно. Переть напролом глупо и бесперспективно. Сыграй свою игру. На то ты и Струге...

Я запомню эти слова. Даже после четвертой кружки пива.

Я услышал то, что хотел. Значит, я поступал ранее, и поступаю сейчас, верно.

Когда Коко Шанель спрашивали: «Сколько вам лет?», она всегда неизменно отвечала: «Мне сто!»

Мне хочется так ответить в тот день, когда мне на самом деле исполнится сто. Но для этого нужно пережить всех. И, несмотря на злобу и азарт, с которыми меня пытаются придавить до самого пола, сделать свое дело без жалости и злости. На моей стороне лишь вера и Пащенко. На их стороне все остальное. Интересно в очередной раз посмотреть, что окажется прочнее.

Процесс опять пошел.

Встать, суд идет. Домой...

Глава 12

Половинка кирпича, вдребезги разбив оба стекла, ударилась о край оконной рамы и влетела в кабинет.

Истерический крик Аллы, заставивший обледенеть мою душу.

Я смотрел на кирпич исподлобья, не выпуская из руки «Паркер». Алла смотрела на меня глазами, полными ужаса, и ждала от меня какой-то реакции. А что я должен сделать? Подбежать к окну и постараться рассмотреть метателя? В окно третьего этажа, в кабинет федерального судьи мечут кирпичи не для того, чтобы, подперев руками бока, стоять и смотреть, пока судья высунется и начнет выговаривать хулигану...

Лед от крика секретаря оттаял, зато мартовский ветерок внес в ослепленное окно новую порцию свежести.

– Алла, позови, пожалуйста, уборщицу и администратора.

Мгновенно успокоившаяся внешне, но клокочущая в душе, она выбежала в коридор. Вздохнув, я отложил перо и прикрыл дело, на которое уже стали опускаться снежинки. Посмотрел на подоконник и усмехнулся. Обалдевший от перипетий судьбы, обхаживаемый Аллой фикус стал похож на пальму, подаренную президентом Ботсваны строителям БАМа. Рука непроизвольно дотянулась до телефона, и я набрал номер вахты на первом этаже. Там сидит старушка – божий одуванчик, рядом с которой судебные приставы ежедневно листают пожелтевшие от старости и потертости порнографические журналы. Разговор у меня получился беспредметный. Я бы даже назвал его бестолковым.

– Смирнов! Да, это Антон Павлович... Слушай, Смирнов, мне сейчас кирпич в окно залетел. Нет, я не шучу. Какой кирпич? Оранжевый и продолговатый. Из них дома строят, Смирнов. Сначала его, по-моему, о голову переломили, чтобы легче бросать было, а потом одну половину запустили. Ты там, на улице, никого не видел? Кого ты должен был видеть?.. Ну, мужика с кирпичом в руке, например. Не видел? Спасибо, Смирнов, ты мне очень помог. Я только не понял, на хера ты там сидишь? Со старухой порнухой развлекаетесь? Если мне вторая половина в окно залетит, Смирнов, можешь подыскивать новое место.

Я положил трубку в тот момент, когда в кабинет забегали: Алла, Николаев, администратор и уборщица с метлой наперевес.

– Что произошло?!

Крики почти в унисон.

Я барским жестом указал уборщице объем работ, после чего попросил администратора вызвать завхоза для установки стекол.

– Что случилось? – Я наконец-то возвратился к вопросу. – Да ничего особенного. Какой-то ловкач попал в мое окно с первого броска.

– А кирпич не был обернут в бумагу с запиской? – Администратор изобразил на лице подозрительное выражение. До администраторства в Центральном суде он трудился в должности заместителя начальника Центрального РУВД по работе с личным составом. Иначе говоря, профессиональная сыскная смекалка, которую он попытался продемонстрировать, не имела к его бывшей работе никакого отношения. Так же, как к нему самому.

– К кирпичу был примотан паспорт хулигана.

– Паспорт?! Тогда его дни сочтены.

Оставалось лишь дивиться энергичности нашего администратора. Я попробовал улыбнуться, но не получилось. Холод вползал под одежду и заставлял ежиться. Николаев поморщился и отправил администратора за завхозом. Оставшись вдвоем, мы нарушили незыблемый закон Центрального суда – закурили в кабинете. Тайно курили все, включая меня и Николаева, однако все, включая меня и Николаева, делали вид, что правила соблюдают. Сейчас курение в кабинете приравнивалось к курению на улице, поэтому мы чувствовали себя свободно. Не берусь утверждать, но сигареты, кажется, первым вытащил я.

– Дело Малыгина? – наконец спросил Виктор Аркадьевич.

Конечно, он имел в виду не «дело рук Малыгина», а – «это из-за дела Малыгина».

– Естественно, – согласился я.

Мы напоминали двух английских лордов, степенно покуривающих у камина.

– И, конечно, это сделал не Малыгин-младший и не Малыгин-старший, – уточнил Николаев.

Я попробовал представить себе Артема, еле передвигающегося на костылях, или Семена Матвеевича, заместителя председателя городской думы, который, воровато оглянувшись, бросает кирпич в окно суда.

– Пожалуй, вы правы. – Я качнул головой. – Я даже могу продолжить список. Это сделал не Смышляев и не его племянник, не Бася, не Пермитин, не Лукин и даже не Интерпол.

– А при чем здесь Лукин? – справился Николаев, тут же устремив взгляд в пробоину окна.

– Я так и знал, что вы спросите не про Интерпол.

Николаев вернул на меня взгляд.

– Наверное, Струге, вы что-то не так делаете, если вам в окна кирпичи бросают.

– Наверное. Вот только интересно – кому я делаю неправильно? Вы, как руководитель суда, не подскажете мне верный путь? А то ведь не исключено, что следующим предметом будет граната. Я-то уже пожил, а вот Аллу жалко.

Секретарь, доселе сидящая в пугающем молчании, не выдержала. Поправив на плечах шубку, она затараторила:

– Виктор Аркадьевич, это возмутительно! Нужно приставить к нам охрану! К концу процесса в живых одни потерпевшие и подсудимые останутся!

Опытный в таких делах Николаев всех успокоил:

– Данный факт без внимания мы не оставим. Сейчас же будет сообщено в РУВД. Но будьте благоразумны. Совершенно понятно, что это не что иное, как банальная хулиганская выходка, товарищи. Вряд ли это повторится, тем более усугубится тем, о чем вы говорите.

Следом произошло событие, говорящее о том, что даже после моего звонка судебный пристав Смирнов не соизволил оторвать свой зад от стула для того, чтобы осмотреть территорию, прилегающую к суду.

Раздался страшный грохот, и в кабинет влетела вторая половина кирпича. Осыпая стеклами визжащую Аллу, кусок строительного материала просвистел в дециметре от головы Николаева.

– Это что такое?! – дико закричал побелевший Виктор Аркадьевич и бросился к запорошенному окну.

– Вы не волнуйтесь, – успокоил я его. – Это банальная хулиганская выходка. Вряд ли она повторится в третий раз.

Николаев, как филин из дупла, высунулся из второго разбитого окна.

– Вы бы вернулись в кабинет, Виктор Аркадьевич, – посоветовал я. – Снизу не видно – Струге это или председатель. Пострадаете ни за что...

Мой начальник, как лев, метался по изувеченному кабинету – от окна к телефону, закуривая и тут же выбрасывая сигареты в окно. В течение минуты он оповестил всех, кого можно, о нападении на здание суда. Немного остыв, чему способствовали потоки снега, вбрасываемые ветром в кабинет, он предположил:

– Может, окном ошиблись?

– Наверное, – согласился я. – Сегодня всем вышибают. Вы посмотрите – «МАЗа» с кирпичами перед судом не видно?

– Бросьте свои саркастические реплики, Антон Павлович! Не понимаю, как вы к этому можете спокойно относиться?!

– Я не понимаю, как вы смогли к этому спокойно отнестись после первого кирпича, – ответил я, раздавливая свой окурок в пепельнице. – И я не понимаю, как вы можете не видеть, как на меня давят со всех направлений розы ветров.

– Что вы хотите этим сказать? – Николаев никак не мог успокоиться.

– Алла, выйди! – Я даже не повернул к девушке головы. Едва за ней захлопнулась дверь, я сел на краешек стола и поднял воротник пиджака. – Вам Лукин велел отдать мне это дело?

– В Центральном суде распоряжаюсь я, а не Игорь Матвеевич.

– Это верно. К вам подходили Пермитин, Малыгин-старший, Смышляев? Только не говорите, что нет. Я – это уже последняя инстанция. На меня, напрямую, выходят лишь тогда, когда все возможные пути решения вопроса исчерпаны. Все они были у вас и просили каждый о своем. И я не знаю, что именно вы им пообещали.

Сознаюсь, что я хамил. Говорить председателю в лицо о том, что он что-то пообещал «просителям», это оскорбление. Однако в противном случае, соблюдая все правила политеса, я ничего не узнаю. Пока кирпич еще стучит по полу, пока еще свежи воспоминания, пока еще нервы председателя взбудоражены... Пока все это налицо, мои слова вызовут не оскорбление, а злобу и желание доказать свою правоту. Это мне и нужно! Я хочу знать, насколько управляем стал мой председатель за время моей отлучки в Москву!

– Я?! Пообещал?! Вы в своем уме, Антон Павлович?! Почему я должен был им что-то обещать? Или я уверен в том, что смогу управлять вами по ходу ведения судебного следствия по делу Малыгина?! Какие у вас основания делать такие заявления?

– Никаких, – признался я. – Но для сохранения между нами понимания я должен знать – кто к вам приходил и с какими просьбами. Только не говорите, Виктор Аркадьевич, что никто не приходил и никто ни о чем не просил! И не спрашивайте больше: «При чем здесь Лукин?» После этого вопроса я всегда чувствую во рту вкус лимона.

Николаев оказался более порядочен, нежели я смел думать о нем в последнее время. Он сознался, что к нему «подъезжали» все те, кто появлялся и в моем поле зрения. Совпадали и просьбы. Однако относительно Лукина Николаев продолжал хранить отважное молчание. Он говорил «нет», а по дрожанию его зрачков в голубых глазах я читал «да!». И разговор у него был с Игорем Матвеевичем, и задание он получил. Только какое?

Пока ответ на этот вопрос найти так же тяжело, как узнать имя человека, выбившего в моем кабинете два окна из трех. Ничего, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Однако делается.

Завхоз вошел и опустил на пол новое, запылившееся на складе стекло. Очевидно, температура в помещении не соответствовала характеру повреждения, поэтому он бросил встревоженный взгляд на окна. Найдя ответ на свой вопрос, плюнул, выматерился от всей души и пошел в подвал за вторым стеклом.


– Я сейчас напишу письмо на имя начальника Центрального РУВД с просьбой выдать мне табельное оружие. Пистолет Макарова со штатным боекомплектом. Вы его подпишете. – Я не просил Николаева, я констатировал факт.

Председатель равнодушно пожал плечами. Он не подозревал, что стал разменной фигурой в нашей давнишней с Лукиным борьбе за место под солнцем. Она велась по разным причинам и с разными целями, но об этом он не догадывался тем более. А догадываются ли об этом те, что давят на меня сейчас? Знают ли они, у кого они могут найти полное понимание и привет?

Если нет, то Игорь Матвеевич Лукин им подскажет. Просто еще не время, и только он знает, когда оно наступит. В тот момент, когда мне станет тяжелее всего. И эта объединенная сила будет чересчур велика для такого гнома, как я.

Ведь у меня только вера и Пащенко.

Немного. Но не так уж и мало. Как всегда. И вряд ли я догадываюсь сейчас о том, что самое страшное ждет меня впереди...

Часть II

Глава 1

В голове телефонным зуммером трезвонит глупая мысль – «граната, граната, граната»...

А о чем еще должен думать человек, который не собирается предпринимать никаких мер для того, чтобы она в ближайшем будущем не залетела в его окно? Под мышкой пистолет, но это слабое утешение. Вряд ли кто вызовет меня на дуэль. И стреляться с кем-то из «макарова» – это самая идиотская из всех затей. Этот пистолет изначально конструировался для совершения самоубийств. И еще для того, чтобы пугать на улице преступников. Я неплохо стреляю, но сомневаюсь в том, что смогу из этого пистолета попасть в тот момент, когда назреет необходимость. Раньше на вооружении правоохранительных органов были «ТТ». Сейчас МВД оставило их для использования организованным преступным группировкам. И те используют их с тем же успехом, с каким ранее из этого оружия в них стреляли оперативники давно ушедших десятилетий. Но я знаю человека, который остается преданным «ТТ» более двадцати лет. Это Саша Земцов, начальник отдела нашего УБОПа. Никакие «глоки» и «вальтеры» не заставят его расстаться с истертым до белизны оружием.

Я не зря вспомнил старого опера. Жизнь сложилась так, что на определенном участке наши пути не раз пересекались и получилось, что по паре раз мы друг друга выручили. Этот факт дает все основания полагать, что такие отношения уже давно именуются дебиторско-кредиторскими. Для тех, кто не силен в финансовых отношениях, поясняю – мы с Земцовым должны друг другу до конца своих дней. Но и тут существует своя, невидимая политика. Каждый из нас старается из сложившихся долговых обязательств извлечь максимальную выгоду. Земцов все сделает ради того, чтобы получить интересующую его информацию, я же... Я же обращаюсь к нему по мере необходимости. Поскольку это длится уже добрый десяток лет, вполне очевидно, что обоих это устраивает.

Я не зря вспомнил о Земцове. Не зря, потому что чувствую – до обращения к нему остаются считаные дни, а может быть, и часы. Но сейчас мой путь пролегает не в УБОП, а в транспортную прокуратуру, где третий месяц расследуется дело о контрабанде икон и наркотиков.

Прокуратура несколько видоизменилась с момента моего ухода в суд. Я часто бываю у Пащенко, но это «часто» все-таки не позволяет привыкать к новшествам. Когда я из прокуратуры уходил, в фойе висел огромный стенд, на котором был изображен щит и меч. А надпись гласила: «370 лет прокуратуре России». Щит остался неизменным, а подновленная надпись говорила всякому, сюда входящему, что теперь прокуратуре России уже 380 лет. Мы с Пащенко стареем вместе с прокуратурой. Мне тогда было 27. А теперь – 37. Разница в том, что когда меня не станет, на этом щите лишь снова изменится цифра. Есть понятия, которые стареют, но не умирают.

– Здравствуй, брат Пащенко. – Я поздоровался не весело, скорее – обреченно.

– Дай-ка я угадаю, – прищурился Вадим, что-то доставая из столовой тумбочки. – Струге, в тебя стреляли. Нет... Тебя в последний раз предупредили. Я угадал?

«Что-то», когда его доставал прокурор, звенело. Чай и кружки стоят у Пащенко в другой столовой тумбочке. И звенят керамические кружки не так навязчиво... Да, это были рюмки.

Посмотрел на часы. Без семи минут пять, рабочий день закончен раньше обычного в связи с моим посещением оружейной палаты Центрального РУВД. Я решительно махнул рукой, после чего на столе появилось еще и блюдце с нарезанным лимоном.

Пережевывая кожуру, я вкратце поведал Вадиму о паранормальных явлениях в своем служебном кабинете.

– Проворачивая в голове занимаемые положения всех фигурантов твоего дела, мою душу одолевают сомнения в той части, что кто-то из них мог поступить подобным образом. – После первой рюмки Пащенко всегда излагал мысли витиевато, с претензией на высокий штиль. – Почему не предположить, что эти кирпичи влетели в твой судебный офис по причине нахождения в твоих руках другого дела?

– Вадик, за девять с лишним лет моей судейской карьеры такое случается впервые.

– Ну, если не считать нескольких твоих разоренных квартир, того, что в тебя однажды уже стреляли через дверной «глазок», пытались прикончить в гараже из нескольких автоматов и морозили в рефрижераторе... Тогда, конечно, впервые.

Я помялся. Пащенко почему-то всегда недолюбливал этого человека, считая его прохвостом с двойным дном. Однако это не было для меня причиной, чтобы о нем не заговорить.

– Знаешь, Вадим, по дороге к тебе я вспомнил о Земцове...

– Струге, будь последователен! – перебил меня прокурор. – К Земе ты обращаешься тогда, когда в тебя уже стреляли. Когда тебя забрасывают кирпичами или пугают, ты должен обращаться ко мне. Хочешь нарушить древнюю традицию?

Я могу понять его сарказм. Есть такое понятие – ревность. Дружеская ревность, когда ты даешь другу понять, что он тебе не в силах помочь на определенном этапе. Я сейчас пропущу эту реплику мимо ушей, хотя понимаю, что Пащенко уже обиделся. Однако тот и не думал проявлять признаки нервозности.

– К Земцову обратиться никогда не поздно. Быть бы живу. Вопрос в другом. Какой по счету процесс по делу Малыгина-младшего ты уже провел?

– Пятый. – Я посмотрел в потолок, словно на нем был нанесен план моей работы. – Да, пятый.

– Исходя из ситуации, на процессах кто-то уже может догадаться о предполагаемом исходе дела и твоей направленности?

Я понимаю, о чем говорит Вадим. Практически всем судьям, и я не исключение, свойственна одна и та же ошибка. Рано или поздно они начинают принимать либо обвинительный, либо оправдательный уклон. У судьи это происходит на подсознательном уровне, когда он еще не отдает отчета, что его слова могут быть истолкованы однозначно. Все участники процесса всегда напряжены до максимума, поэтому в любом слове, произнесенном председательствующим, они начинают искать второй смысл. Разница между мной и многими другими судьями заключается в том, что я это понимаю и контролирую себя до самого приговора. Некоторые этого не делают, начиная почти с первого процесса произносить фразы: «Ну, расскажите, подсудимый, что заставило вас ударить девушку ножом?» или: «Потерпевшая, подсудимый отказался на вас жениться. Не явилось ли это причиной того, что вы решили ему отомстить и оговорить?» В первом случае совершенно понятно, что у судьи нет даже тени сомнений относительно того, что это именно подсудимый ударил ножом девушку. А второй пример говорит о том, что судья уже имеет свое мнение по случившемуся факту.

Это очень тонкая работа – быть судьей. И я стараюсь работать тонко.

– Вряд ли, Вадим. Хотя группа юристов, составляющих защиту, может прочесть мои мысли без проколов с моей стороны. Грамотный юрист всегда догадается об этом по вопросам. А если и это невозможно, заяви пару ходатайств и проследи за тем, как судья на них реагирует и какие выносит по ним определения. Наши адвокаты тоже не лаптем щи хлебают. Отвечаю на твой вопрос – не думаю, что по тактике моего судейства в этом процессе можно определить исход дела.

Пащенко вздохнул так тяжело, что, казалось, образовал вакуум во всем пространстве кабинета. Потом посмотрел на меня, теребя подбородок, и, наверное, думал о том, за какие грехи ему был послан в наказание такой друг, как я. Наконец он спросил. Задал вопрос, не надеясь на ответ:

– Я знаю, что ты щепетилен в этих вопросах, но все-таки ты сам что думаешь обо всем этом? О ДТП трехмесячной давности?

– Я думаю, что Басков и Сериков хотели убрать Малыгина-младшего.

– Убрать с дороги или «убрать» с пути по жизни?

– Конечно, убить, – усмехнулся я.

– А тебе не кажется, что для этого избран не самый умный из всех существующих способ устранения? Я что-то не слышал, чтобы подобным образом устраняли ненужных людей.

– Видно, так сложились обстоятельства. Вполне возможно, что в пятнадцать часов по местному времени, двадцать девятого декабря прошлого года, между троими этими людьми произошло нечто, что могло стать мотивом убийства одного из них. Предполагать можно все, что угодно.

– Тогда слушай. – Прокурор закурил и отвалился на спинку стула. – «КамАЗ», о котором я так долго и беспредметно рассказывал все эти дни, вчера был задержан в Риге латвийской полицией совместно с Интерполом. Малетин еще во время наружного наблюдения почуял подвох и ушел от слежки. «Камазисты» доставили груз на одну из транзитных стоянок в целости и сохранности, однако там, естественно, получателя не оказалось. Полицейские задерживают грузовик, понимая, что в противном случае эти водители просто уедут обратно. Выхода у них нет. «КамАЗ» поставлен на местную стоянку временного хранения автотранспорта, и уже после первого обследования, без производства вскрытия, установлено, что автомобиль начинен наркотой. Оперативник из таможни Михаил Сбруев, совершенно не подозревая, что «КамАЗ» уже давно ведут, задерживает его на полпути. По исключительному стечению обстоятельств он добрался лишь до рваных цигеек, а не до героина. Макс нашел наркотик, а Миша нашел странный поддон с «утеплителем». К сожалению, барбос не смог объяснить таможеннику, что искать нужно не в поддоне, а в баллоне, под поддоном. На чем и строился расчет. Опера на границе оторвут поддон, а там – утеплитель и ничего более. В конфузе никто не станет искать дальше. Тем более после такого «прикрытия» груза таможенным начальством.

Пащенко перевел дух.

– Итак, героин. Поддон приваривали под присмотром Баскова и Серикова. Соответственно, не нужно думать, кому принадлежит отрава. Но вот человек, который сопровождал груз, был от Малыгина-младшего. Тебе не кажется, что после провала транзита ответственным за этот провал однозначно признали Артема Семеновича Малыгина? Как руководителя одного из направлений отправки героина за рубеж? Направления, которое он с успехом провалил?

Да, мало-помалу ситуация складывалась в понятную картину. Вина Малыгина-младшего в провале работы на своем участке запросто могла стать мотивом для убийства, если только...

– Вадим, сколько героина обнаружено в «КамАЗе»?

– Его пока не вскрывали. Очевидно, прибалты вместе с Интерполом надеются на чудо – например, на явку с повинной. Но они просвечивали емкость, и это позволило определить приблизительный вес. Что-то около сорока килограммов.

Я присвистнул. Свист получился каким-то рачьим. Сорок килограммов! Да, вина такого масштаба запросто могла стать мотивом для убийства Артема Малыгина.

– Дело я отдал Пермякову. Героин от нас, нам это дерьмо и убирать, – добавил Вадим.

Я в сомнениях пожал плечами. Если дело ведет Интерпол с рижанами, тогда над каким делом корпеет следователь Пермяков?

– А вот над ним и корпеет! – неожиданно вскипел Вадим. – Эти друзья из Международной полиции как стервятники! Падальщики! Ведут «КамАЗ» по территории Терновской области, а я об этом ничего не знаю! Никто не знает! А когда у них случается нескладуха, они тут же начинают сотрудничать! Малетин где-то здесь, я уверен. «Камазисты» тоже вернулись в Тернов. Мой следователь уже их допросил. А теперь посмотрим – кто, я или Интерпол, отловит Малетина и раскрутит на все тяжкие! Бася, Сериков и Малетин дышат свободно, пока Дениска Малетин молчит! А как заговорит, я их всех подтяну. Ты не сомневаешься, что я сработаю лучше Интерпола?..

Я не выдержал. Рассмеялся. Мой друг решил наказать Международную полицию за «крысятничество». И почему-то я уверен в том, что Пащенко это сделает.

Вот тебе и ответ на вопрос – зачем я понадобился людям из российского отделения Интерпола. Вот он и ответ...

Потому-то Мишу Сбруева и заставило руководство пропустить «КамАЗ». Те же двое, самым наглым образом посетившие мой дом, прибыли перед этим к Смышляеву и начальнику оперативной таможни. И приопустили их тем же способом, каким пытались приручить меня. Мы-де из INTERPOL. У нас есть информация, что в Ригу едет героин. И надо бы их пропустить. «Understand me?» – спросил русский секретарь Смышляева и таможенного шефа. «YES!!!» – ответили они. «Мы вас понимать-мать-мать-мать...». Одернули пиджаки и побежали вдвоем звонить Мише Сбруеву на таможенный пост «Барбашино».

Вот и вся недолга. А потом «особые агенты» решили разыграть еще одну карту – поиметь судью и оставить на свободе Артема Малыгина для последующей его раскрутки на героин в «КамАЗе».

Ха!

Теперь осталось понять – на фига мне, в связи с этим, кирпичи в окна мечут. Не Интерпола ли проделки? Ведь из всех фигурантов, каким-то образом связанных с этим делом, прямо или косвенно, я сразу отказал только им. Причем в извращенной форме.

Все это было бы очень смешно, если бы не было так грустно. И... страшно.

Странно, но я вышел из прокуратуры в легком настроении. И коньяк тут был ни при чем. Если бы две рюмки по тридцать граммов спиртного каждый раз решали бы для меня подобные проблемы, то я пил бы каждый день и радовался тому, что у меня легкая и беззаботная жизнь. Алкоголь никогда не лечил меня в психологическом плане. И никогда не забавлял. Именно поэтому я отношусь к нему совершенно ровно. Сейчас случилось другое. В моей голове вырисовалась приблизительная по форме, но истинная по содержанию ситуация на проспекте Ломоносова. Неясным оставался по-прежнему способ, которым Басков и Сериков пытались сжить со света сына заместителя председателя гордумы. Понятно, что подельников по героиновому бизнесу подтолкнули к этому обстоятельства. Но какие? Почему Артема Малыгина им позарез нужно было убить в три часа дня двадцать девятого декабря прошлого года?

Мимо меня, обдав порошей и вонью сгоревшей солярки, промчался «КрАЗ»...

Если бы я не сделал шаг назад, он бы меня обязательно сейчас зацепил. Черт...

Мысль о рассеянном внимании и усиленное восприятие выхлопных газов в носу – первый признак того, что алкоголь действует, – подсказали мне, что я нахожусь на улице, где ездят машины, с оружием под мышкой, в нетрезвом состоянии. Что за коньяк у Пащенко? Шестьдесят граммов, а действие...

Я остановил следующую в моем направлении «девятку» с вышедшим из моды цветом «приз» и назвал свой домашний адрес.

Глава 2

Я сейчас сижу дома и вспоминаю Егора Семирязева. Его, судью, убили в подъезде собственного дома сразу после объявленного решения по делу. Он не дошел до своей лестничной клетки два пролета. Егора догнали между вторым и третьим этажами и били металлическими трубами по голове до тех пор, пока он не умер. А потом били еще. Пока один из соседей, которому надоела возня за дверью, не стал открывать замок. А потом видели двоих отморозков, убегающих за угол дома.

Егор работал федеральным судьей в Кировском районном суде почти семь лет. Последним его делом было дело по искам к нефтяной компании. Семирязев рассмотрел дело по существу и признал все материальные требования, заявленные нефтяным магнатам терновского масштаба, состоятельными и законными. Владельцем после этого пришлось бы банкротиться по-настоящему, ибо Семирязев не оставил им шанса. И не было сомнения в том, что решение останется без изменения в кассационной инстанции в областном суде. Потому и убивали его жестоко, давясь собственной злобой. Дело не раскрыли, оно до сих пор продолжает «висеть» в ГУВД молчаливой тенью чужих тайн.

Судью Семирязева убили, замолотив трубами, не размышляя над проблемой, как его устранить. Убить судью при нашей незащищенности легче, чем вытащить из паха клеща. В первом случае не нужно долго возиться и пугаться, что он сможет укусить, несмотря на все предосторожности. Достаточно дождаться вечером в подъезде и бить по голове железкой столько, сколько душа пожелает. Все равно никто не выйдет помочь. Судья ходит на работу, как учитель или сотрудник ЖЭКа, а возвращается домой, как смертник.

Почему-то в нашем Таможенном управлении, где трудятся оперативники, те, у которых одно раскрытие на троих в год, есть собственная служба безопасности. Их сотрудники в любой момент готовы предоставить защиту коллеге. У них есть даже СОБР, о предназначении которого можно только догадываться. Если кто-то думает, что граждане Тернова, везущие из Китая носки с нарушениями таможенных правил, будут отбивать эти носки с оружием в руках до последней капли крови, то он сильно ошибается.

А у судей защиты как не было, так и нет. Речь, разумеется, идет о судьях российских. Судьи-женщины, возвращающиеся домой темными улицами, боятся вытащить из сумочки мобильный телефон, потому что можно тут же получить по прическе и лишиться не телефона – пропади он пропадом, а здоровья.

На моей памяти есть случай, когда судью, ведущего сложный, многоэпизодный процесс с пятнадцатью подсудимыми, возили под охраной на «Волге». С двумя милиционерами. Весь процесс «Волга» каталась от суда до дома судьи без происшествий, а на следующий день после того, как охрану сняли из-за отпавшей в этом необходимости, судью расстреляли прямо на улице. Неподалеку от здания областного ГУВД.

Я сижу дома и вспоминаю все самые яркие моменты судебной карьеры отдельных своих коллег. Кого-то выдавили из-за неумения быть управляемым, кто-то продается с такой беззастенчивостью, что самому, наверное, неприятно, а кого-то просто убивают.

«Куда вам путь, и где пристанище...» – цитировала мне Саша Цветаеву, пытаясь перенести эти строки на меня. Действительно, очень трудно ответить на этот вопрос. И не случайно эти строки стоят последними в стихотворении. Вопрос открыт.

Можно не напрягать зрение, вглядываясь в темноту окна. Когда меня «пасли» люди Пастора и Гурона, на душе было намного свободнее, чем сейчас. Тогда все было ясно – вот люди, желающие моей погибели. А что сегодня? Я жду неприятностей от людей, которые по своей сути не должны препятствовать закону. Исключение составляет Бася, но тому, в отличие от всех, будет очень выгодно, если Малыгин-младший окажется за решеткой. Там Артема придушат гораздо раньше, чем его «столыпинский» вагон докатится до зоны. Поэтому Бася и следит за событиями без комментариев, из кустов. Малыгина до приговора никто трогать не станет. Все сейчас заняты тем, что трогают меня. Половине участников процесса позарез нужно, чтобы сынок зама городской думы оказался на киче, второй половине – чтобы не оказался. И между всех огней – Струге, как единственная преграда исполнения их заветных мечтаний.

На меня до сих пор еще не «вышел» Измайлов – отец погибшего Вадика Измайлова. Но я уверен, что эта встреча вскоре состоится.


Отпружинив от дивана, я поднялся и подошел к столу. На столешнице лежит моя записная книжка, а в ней – адреса всех людей, которые связаны с Артемом Малыгиным дружескими отношениями. Меня интересовали лишь те, которые проживают в районе, где Жора нашел зеркало. Таких два, и дал мне их, после двухсуточных поисков, Пащенко. Это одна из причин, зачем я к нему сегодня заходил.

Иван Зотов. Улица Степная, дом восемь, квартира двенадцать.

Антон Изварин. Улица Станиславского, дом сто второй, квартира четыре.

С одним из них подсудимый Малыгин распивал водку. Артем дал такие показания на первом своем допросе, но в последующих начисто отрицает подобную связь и соглашается с тем, что, напившись дома до беспамятства, поехал за пивом и совершил преступление. Мне это нравится! Следователь твердой рукой так и записал: «...на проспект Ломоносова, где я и совершил преступление».

Саша позвонила мне на мобильный еще два часа назад и сообщила, что останется у своей мамы. Та приехала в гости к сестре и там почувствовала себя плохо.

Это открывает мне некоторые перспективы – я избавлю жену от волнений, связанных с моим непонятным отсутствием. Шестьдесят граммов пащенковского коньяка уже навсегда покинули мой организм, поэтому я смело засовываю пистолет за пояс брюк. С печенью у меня все в порядке, и никакая реакция Рапопорта не обнаружит перегар. Его просто нет. Смахнув со стола книжку, я вышел в прихожую и сразу огорчил Рольфа. Его иллюзии относительно совместной прогулки развеялись без следа сразу после того, как я указал ему на угол комнаты. Слишком вольготно будет для него прогуливаться всякий раз, когда хозяину приспичило выйти на улицу.

Улица встретила меня тихим фиолетовым светом и морозом. Облачившись в спортивную одежду, я снова перестал быть судьей Струге, легко узнаваемым рядом со своим домом и в суде. До улицы Степной чуть ближе, нежели до дома на улице Станиславского. По первому адресу и направимся. В гости к Ване Зотову.

«Что я делаю?» – в очередной раз спрашиваю я себя.

Я себя спасаю. Трудно быть беспристрастным и исполнять закон, ковыряясь в листах дела, пришитых для тебя к корочке уголовного дела милицейским следователем. Еще трудней его соблюдать, оставаясь невредимым.

Я спасаю себя. Уже в который раз. Я никогда не воспользуюсь тем, что добуду при отправлении правосудия, но я должен знать, кто и по какой причине бросает в окна моего служебного кабинета кирпичи. Я должен знать, кто станет следующей разменной фигурой в борьбе с моим правосудием. И еще мне хочется знать, из-за чего на самом деле я буду отправлять Артема Семеновича Малыгина в лагерь.


У дома пока неизвестного мне Зотова царит какое-то веселье. Три иномарки, льющаяся из всех трех веселая музыка. Несколько девиц, родившихся в год Московской олимпиады, пили шампанское прямо из горла и танцевали под три мелодии сразу. В машинах, развалясь на сиденьях, сидело пятеро парней. Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться о том, что праздник в разгаре и все его участники основательно пьяны. Вся эта какофония была напрямую связана с распахнутым настежь окном третьего этажа. Судя по веселому галдежу, раздававшемуся из окон, внутри квартиры находилось приблизительно такое же количество празднующих.

Пролистав по памяти календарь на март месяц, я вспомнил лишь о Международном женском дне да смерти Сталина. Не думаю, что эта развеселая молодежь решила отпраздновать пятидесятую годовщину со дня смерти Иосифа Виссарионовича. Гадай не гадай, а окно на третьем этаже и есть искомая двенадцатая квартира. Я поднялся по лестнице, пропустив мимо себя еще одну наполовину одетую девушку. Кажется – шубка поверх боди. Она пролетела мимо меня с таким свистом, что потоком воздуха едва не вырвало из моего рта сигарету.

Дверь, конечно, была открыта. От кого ее закрывать? Тут все свои. Я медленно прошел в кухню. Россыпь пустых бутылок от шампанского навела на мысль о том, что кого-то этой ночью обязательно должно вспучить. Шум раздавался где-то дальше. За прикрытой дверью в спальню слышался скрип пружинного матраса и чей-то приглушенный разговор. Может, Ванек здесь?

На двуспальной кровати нетерпеливый молодой человек, чей возраст можно было определить лишь по розовой заднице, с великим удовольствием наслаждался сексом с юной особой. Очевидно, секс сейчас им понадобился внезапно и позарез, как шприц инсулина во время криза диабетчику. Об этом мне говорили спущенные до колен брюки парня и до того же уровня колготки девицы. При этом она была в короткой норковой шубе, а он в кожаном плаще. Не желая спугивать чужую удачу, я осторожно прикрыл дверь. Даже если этот сексуальный деспот и есть Ваня Зотов, то теперь он далеко не убежит.

Осторожно пружиня подошвами кроссовок, я прошел во вторую комнату. Тут вовсю шел мальчишник. Я стал теряться в догадках в определении праздника. В зале на тахте лежала догола раздетая девка, на которую уже никто не обращал внимания. Она храпела, как засорившийся пылесос, и не вызывала никаких чувств, кроме желания подойти и отключить ее от сети. За спиной оставалась комната, в которой шло веселье, доносившееся до самой улицы. А прямо передо мной – зал трехкомнатной квартиры, в котором сидели и стояли шесть парней лет по двадцать – двадцать пять. Мое присутствие, несмотря на то, что по мне уже раз пятьдесят провели глазами, упорно никто не хотел воспринимать всерьез. Сбив шапочку на затылок, я спросил:

– Ребята, мне нужен Иван Зотов.

Наконец-то меня увидели. Братва была пьяна. Как раз такое состояние, когда в голову приходят мысли кому-нибудь разбить ногами морду. Эта морда стояла и дышала морозом прямо на пороге зала.

– Эт-то кто такой?.. – спросили, вяловато разглядывая мой прикид, сразу двое. Ребят слегка штормило, мушка никак не совмещалась с прорезью. Полностью сбитый прицел и утерянный фокус.

– Я спрашиваю – кто тут Иван Зотов?

Как и ожидалось, повторение вопроса не означало обязательный на него ответ. Я не раз бывал в подобных ситуациях и знаю, что сейчас они сознательно пойдут на эксцесс, раздражая свою агрессию. Меня продолжали разглядывать шесть пар мутных глаз. Такое обидит любого. Эти студни мне не угроза, я могу повторить еще раз.

– Иван. Зотов. Иван Зотов. Зотов Иван. Ваня, Ванек, Ванюшка. Ванюшка по фамилии Зотов. – Отставив руку в сторону, я пощелкал пальцами.

Все шестеро, как группа отбившихся от основного стада слонов, повернули голову на звук.

Случай тяжелый. Возможно, даже необратимый. Мозг, не обремененный разумом, был полностью заполнен спиртным. На ногах они держались лишь благодаря физической выносливости и воле.

Я развернулся и направился в комнату, из которой доносились смех и крики. Я вошел в тот момент, когда очередная пробка из бутылки врезалась в хрустальную люстру и омыла пеной арабески. В этой комнате к моему появлению отнеслись более уважительно. По крайней мере на меня обратили внимание.

– Мне нужен Иван Зотов, – сказал я и почувствовал, как мне надоело это имя.

– А кто интересуется? – спросил один из парней, и я внутренним чутьем определил в нем хозяина квартиры.

– Неважно. Важно, на сколько лет сядет Артем Малыгин.

Веселье прекратилось. Наконец-то я смог спокойно рассмотреть всех присутствующих и оценить. Безусловно, все молодые люди – весьма преуспевающие в финансовом отношении граждане. Так, во всяком случае, говорили мне их одежды. Дорогие костюмы и платья, золотые цепи и перстни. Ни у одного из них на данный момент я не заметил наколок на руках. Тоже немаловажный факт. Они стояли и производили в уме те же операции, что и я. Но им было труднее. На лбу у меня светилось слово «ЗАКОН», но внешний вид совсем вроде не ментовский... Тогда – кто?

– Я не понял, что нужно-то? – Ваня смотрел на меня исподлобья и имел для этого все основания. Не далее как две недели назад ко мне подобным же образом завалились двое, и я тоже не испытывал большой расположенности к разговору.

– Ваня, нам нужно поговорить. Если не ошибаюсь – ты друг Артема? Если так, то будь им и сейчас. Возможно, что от нашего разговора что-то изменится в его судьбе.

Сзади меня обдавали через шесть глоток удушливые волны перегара. Это, превратившись в зомби, подошли из зала шестеро бычков.

– А кто ты такой, чтобы я с тобой разговаривал?

Ситуация осложнялась. Я не могу представиться ни другом Малыгина-младшего, ни его врагом, ни тем более судьей. Передо мной – трое парней и две девчонки, сзади – шестеро перепивших дегенератов.

– Слышь, сударь, ты че сюда пришел?

Это был голос из-за моей спины. Если среди двадцати слов, которые имеются в лексике этого тугодума, присутствует слово «сударь», тогда какого слова не хватает?

Толчок в спину. Это для того, чтобы привлечь мое внимание.

Я делаю последнюю попытку уладить дела цивилизованным образом:

– Иван, пойдем поговорим.

А вот это уже не толчок. Это удар! Пошатнувшись, я невольно делаю шаг вперед и тут же разворачиваюсь. Прямо передо мной стоит невысокий, но крепкий станом молодой «бычок»...

Я ударил в ответ так, что он не отлетел назад, а сразу осел, навалился на меня. Упершись в него плечом, я толкнул его тело на пятерых, застывших в недоумении гвардейцев.

Суматоха не обещала быть сильной. Один мужик в окружении восьмерых здоровых ребят... Девчонки даже не закричали, а возмутились:

– Ничего себе наглость?!

Не желая участвовать в массовом побоище, из которого вряд ли удастся выйти победителем, я выдернул закупоренную бутылку пива из руки одного из пришедших в себя гостей квартиры. Глядя на потолок, я вынул из-за пояса пистолет и сковырнул магазином пробку.

– Держи!

Возвращая бутылку, я обратил внимание на перемену, которая произошла в лицах всех присутствующих. Все смешалось в кучу в их загазированных шампанским мозгах: наглый тип, весь в «Nike», нокаут товарища, «волына» вместо открывашки... Слишком много для первых двадцати секунд знакомства.

Просить я больше ни о чем не стал. Я схватил Зотова за рукав карденовского пиджака и поволок на улицу.

– Пил?

– Я трезвый...

– Высаживай из этой «Висты» кореша и поехали, прокатимся. Только больше не быкуй, а то у меня стало портиться настроение. Смотреть на ваши рожи – все равно что отмывать от блевотины унитаз. Те же ощущения. Заводи, и поехали. Только без шуток.

Иван вышел вслед за мной на улицу, попросил у товарища ключи от замеченной мною «Тойоты» и даже распахнул мне дверь.

– Садись, садись! – поторопил я его. – Швейцары клифты от Кардена не носят...

Когда мы отъезжали, к дому с дороги выруливал черный, как катафалк, тонированный джип «Land Cruiser».

– Кто такие? – машинально спросил я.

– Понятия не имею, – ответил Зотов.

Врет, конечно. Оно понятно. Ему сейчас не до точных ответов. Ваня пытается припомнить на своем веку хотя бы один случай, когда бы с ним происходило нечто подобное. К нему в квартиру, где сидит десяток здоровых парней, заявляется какой-то хрен с пистолетом, пугает всех до кровавого поноса, говорит не на «фене» и не на ментовском языке. А потом выясняется, что этот крутой еще и пешком пришел. Ваня сидит и ломает мозги – кто я?

Вот такие противоречивые, необъяснимые и загадочные для простых людей мы, судьи, в быту.

Мы остановились в квартале от его дома.

Глава 3

Обычно во время разговора люди разворачиваются друг к другу. Зотов же, заглушив двигатель, сидел за рулем так, словно гнал машину по автобану. Костяшки его пальцев, сжимавших оплетку руля, побелели, и сам вид парня говорил о том, что он глубоко раскаивается перед собой за то, что согласился на эту поездку. По его мнению, у мужика, то есть – у меня, судя по всему, не все в порядке с головой. А это может означать любой исход.

– Ваня, расслабься. Единственный вопрос, который я хотел тебе задать, на самом деле очень простой. А звучит он так. С кем пил Артем Малыгин перед тем, как совершить аварию двадцать девятого декабря?

– А я почем знаю?

Голос хриплый. От страха.

– Вы выпивали вместе? У тебя в квартире?

Пауза. Я знаю, чем она вызвана. Для того чтобы откровенничать, нужно хотя бы знать, с кем разговариваешь. Зотов этого не знал.

– Не спрашивай меня, кто я такой. Это не важно. Ты можешь и не отвечать.

– И что тогда будет? – Ваня покосился на мой пояс. Десять минут назад я за него спрятал пистолет.

– Вернешься домой. И будешь думать о том, как мог помочь другу, но делать этого не стал.

– Тогда вываливайся и проваливай. – Алкоголь покидал голову Зотова, и освободившееся место тут же занимал страх.

– Хорошо. – Я взялся за ручку. – Но я сделаю так, чтобы твои слова передали Малыгину в тот день, когда он отправится в СИЗО.

В тот момент, когда я выходил, Зотов понял, что ничего дурного я ему делать не собирался раньше и не собираюсь этого делать сейчас.

– Подожди! – Я почувствовал, как на моем плече натянулась куртка. – Подожди...

Я вернулся на сиденье и захлопнул дверь.

– Ну?

– Откуда я знаю, что я ему не наврежу? Откуда я могу знать, что Артему это поможет? И почему я должен тебе верить?

Слишком много вопросов. А должно быть наоборот. Я посмотрел на промчавшуюся мимо нас «девятку».

– Следствие закончено, дело передали в суд. – Я сдернул с головы шапочку и бросил ее на панель. – Поэтому навредить просто невозможно. Он и так обвинен во всех тяжких. Тяжелее не бывает. Включи голову, сынок!

– Ладно. Мы пили с ним. У меня тридцатого декабря был день рождения, и Артем приехал ко мне на день раньше. Сказал, что на праздник прийти не сможет, потому что утром вылетает куда-то в Прибалтику. То ли в Латвию, то ли в Литву. Я их всегда путаю... Мы выпили много, около трех бутылок «Флагмана». Когда Артем напился, я попросил его остаться у меня до тех пор, пока не протрезвеет. Но он сказал, что у него важная встреча.

– Интересно, на какую такую важную встречу ездят после трех бутылок водяры?

– Не знаю! – Теперь Зотов вообще отвернулся к окну.

– Нет, знаешь! – рявкнул я, толкая парня в плечо. – Знаешь! И о делах его подпольных знаешь. И о том, как он с Басковым и Сериковым дела делает, ты тоже знаешь.

– Ах, вот оно что! – Зотов усмехнулся, и его оскал показался мне зловещим, как дырка деревенского туалета. – Теперь понятно. Решили дело до конца доделать? Как же я сразу не догадался?! Конечно, если есть возможность на беде Малыгина заработать капитал и срубить еще пару дел, то почему не приехать ко мне? Теперь решили и до Баси добраться? А мне и Теме потом кишки братва выпустит, да? Я так и знал, что тебе верить – все равно что у змеи ноги искать!

Сосредоточившись, Зотов послал смачный плевок в район акселератора.

Даже если бы я нашелся сразу, что возразить, я все равно не успел бы этого сделать. Я не успел даже раскрыть рта.

Оба стекла, заднее и лобовое, стали, как в сказке, крошиться на мелкие куски. Разница состояла лишь в том, что заднее осыпалось сразу, а переднее покрылось стаей мелких отверстий. Словно лоток пчелиных сот, вынутых из улья...

Звук автоматической очереди ворвался с улицы уже после.

– Рви с места, пацан!! – Пряча голову в колени, я тщетно пытался вынуть пистолет. – Гони!

Долго Ваню уговаривать не пришлось. Просвистев на месте колесами, иномарка вылетела на улицу.

Стрельба сзади продолжалась. Словно в тире, двое придурков без шапок держали у плеч автоматы и расстреливали «Висту», как бегущего кабана. Последнее, что я успел заметить перед поворотом, были именно две крепкие фигуры с автоматами, стоящие рядом с черным как смоль «Лендкрузером»...

«Виста» помчалась по проспекту Ломоносова. Оглянувшись, я увидел, как из-за домов вываливается джип. Еще секунда, и он, как пьяный мужик за проституткой, погнался за нашей иномаркой. Эти бандюки, они совсем обнаглели! Куда смотрит УБОП с ГИБДД?! Не Тернов, а Бейрут какой-то!..

Быстро набрав номер Земцова, я приложил телефон к уху и стал неуклюже натягивать шапочку. Бейрут не Бейрут, а температура, как на Аляске.

– Зема, это... – Вовремя опомнившись, я покосился на парнишу. – Это я! Саша, тут проблема небольшая...

Джип не отставал, поэтому первое, что услышал Земцов в трубке, была длинная автоматная очередь. Наверное, именно это позволило начальнику отдела антимафиозного ведомства быстро понять, кто это такой «я». В последнее время стрельба и фамилия федерального судьи Струге для многих в городе стали словами-синонимами.

– Гони, Ванек, гони... – Держа пистолет в руке, я поглядывал назад. – Сворачивай во дворы, Ваня. Иначе они нас загонят. Во дворах они – как лев в терновнике! – Глядя, с каким усердием друг Малыгина-младшего выполняет все мои указания, я решил воспользоваться моментом. – Ваня, так о чем тебе говорил Артем?

– Пошел ты!.. Пошел, понял!!

– Нет проблем. – Я распахнул свою дверь, и в салон ворвался бешеный ветер. – Я сейчас пойду, оставив тебя разбираться с этими охотниками один на один. Отделаюсь парой шишек и фонарем под глазом. А вот из тебя, салага, они дуршлаг сделают!

– Закрой, закрой! – Зотов бросил на меня ненавидящий взгляд. – Да кто ты такой, мать твою?!

– Посланец божий!! – заорал я. – Если бы я к тебе не пришел, ты бы уже давно лежал в своей квартире с пулями в глупой голове!! Ты что, счастью своему никак поверить не можешь?! Тебя эта братва убивать приехала!!

– Да за что?! – Слюни, оторвавшись от пенных губ Зотова, забрызгали приборный щиток.

– За тот разговор с Малыгиным! Он тебе очень много рассказал лишнего, и сейчас кто-то хочет исправить ошибку! Во двор заезжай, теперь – налево!

– Там тупик! – завизжал Зотов.

– Сына, я в этом городе тридцать семь лет живу! У тебя в голове тупик!

Проскочив под знак «Тупик», мы влетели в арку ворот, и тут Ваня понял, что не все знаки говорят правду. Бывший обкомовский дом, ныне – дом высокопоставленных лиц мэрии, охранялся не только омоновцами, но и липовыми дорожными знаками. Если повесить знак «Въезд запрещен», тут сразу образуется автотрасса. Таков менталитет российских водителей. А какой дурак поедет в тупик? Это тоже из области менталитета моих сограждан...

– Дави на Волочаевский! – Я покусывал губы, наблюдая, как стремительно настигает нас джип. На Волочаевский жилмассив я приведу погоню, и там нас встретит Земцов. Приведу, если успею... – Так о чем тебе рассказывал Артошка?

Клацнув затвором, я дважды нажал на спуск. Обнаглевший джип слегка сбросил скорость. Вероятно, его пассажиры мгновенно сообразили своими разжиженными мозгами, что ничто в этой жизни не дается очень просто.

Ошалевший от моей стрельбы, Зотов взвизгнул:

– Да кто ты такой?!

– Называй меня Лобо... – Я натянул шапочку на уши.

– Пошел ты... – прошипел Зотов. – Ты мусор вонючий, вот ты кто!!

– Кто из нас вонючий – вопрос спорный, – возразил я, не отрывая взгляд от черного чудовища. – Но встречать нас точно будут мусора. А когда встретят, я уже ничем не смогу помочь ни тебе, ни Артему. Тебя растрясут, как грушу. И будет поздно. Ты пожалеешь, но будет поздно...

Прицелившись в левую половину лобового стекла, где, по моему разумению, должен находиться руль, я выстрелил еще раз. Случилось чудо. Кажется, выстрел из этого шедевра оружейной техники достиг цели. Я даже услышал мат из салона джипа. Нет, наверное, показалось... Джип в пятидесяти метрах от нас, и кругом все ревет, как на ипподроме во время соревнований по спидвею. Послышалось...

Но водитель «Крузера» после моего выстрела едва не перевернул машину! И даже сквозь тонировку я вижу искаженное лицо сидящего рядом с ним. Может, прав был свидетель Прут, заявляя, как рассмотрел компакт-диск на серебряной цепочке, взметнувшийся к потолку во время удара?

– Артем говорил, что он, Бася и Сериков решили провернуть дельце...

– Хорошо начал, – похвалил я инициативу Зотова, придвигаясь к нему поближе.

– Я не знаю точно, что за дельце, Артем говорил лишь о порошке...

– «Ариель»?

– Нет... О героине.

Джип опять приблизился. Я уже вижу рожу водителя и его палец, который указывает мне прямо в лоб. Странно, при чем тут я? Им Зотов нужен. А! Забыл... Это же я всю малину изгадил.

– Ваня, ты говори побыстрее. Чует мое сердце, что или ты не успеешь договорить, или я – дослушать.

– Они собирались перебросить тридцать пять килограммов афганского героина через западную границу, в Прибалтику. То ли в...

– То ли в Латвию, то ли в Литву, – закончил я. – Я помню, ты постоянно путаешь. Чей был порошок?

– Баскова. Но долю на приобретение дал Сериков. Так что, можно сказать...

– Что это героин общий, – опять подвел итог я. – Я понял. Что было дальше?

– Потом Артем сказал, что груз «спалили». В Риге, кажется. Сказал, что он отвечал за маршрут, и теперь вся ответственность за срыв поставки лежит на нем. Он поэтому и пил как сапожник. Даже не закусывал! Пил и пил, пил и пил...

– Дальше что, Ваня?! Что было, когда он напился?

Отвлекшись разговором с Зотовым, я выпустил из виду джип. Я понял это слишком поздно. Как раз в тот момент, когда сзади, почти в пяти метрах от нас, стала разрывать слух автоматная очередь...

Глухой удар, и рев двигателя, работающего на холостых оборотах. Колеса, крутящиеся без соприкосновения с асфальтом...

Не понимая, что происходит, я почувствовал, как вращаюсь внутри машины, не в силах понять, где пол, а где крыша. Через покрытое паутиной трещин и отверстиями стекло я видел, как дорога меняется местами с небом...

Я двигался по трассе уже не лицом вперед, а левым боком...

Нет, правым...

Нет, спиной вперед...

Небо, дорога, небо... Снег, много снега... Стекло на лице, больно...

Я лежу в полной темноте, уткнувшись губами в кожаный потолок салона. Я лежу на животе и чувствую, как в мою голову упирается рука Зотова, а в спину – руль.

Я смотрю на белеющие в темноте пальцы бывшего собеседника и слышу, как на обшивку, рядом с моим лицом, капает жидкость. Масло?

Нет, масло так не пахнет.

Так пахнет кровь.


Дело плохо. Дело очень плохо. Настолько отвратительно, что я даже не могу подобрать достойного эпитета для определения того – насколько.

Кряхтя, как старик, страдающий подагрой, я выполз из машины. Еще некоторое время пришлось выбираться из-под снега в полной темноте. Наверное, я все-таки потерял в какой-то миг сознание, поскольку на дороге уже не было ни самого джипа, ни шума его удаляющегося двигателя.

Теперь – о плохом деле. На глазах почти двух десятков свидетелей я увез Зотова из его квартиры на автомобиле «Тойота Виста». Спустя полчаса Зотов мертв и лежит в упомянутой автомашине. Я – судья Струге, рассматривающий уголовное дело по факту обвинения человека, который являлся другом убитого. И не далее как полчаса назад, опять же при свидетелях, я произнес фразу: «Важно, на сколько сядет Артем Малыгин». Этой фразой я исключил любую случайность в своих последующих объяснениях Земцову или кому бы то еще ни было. Омерзительнейшая ситуация.

До Волочаевского жилмассива, упомянутого мною в разговоре с Земцовым, – минут пятнадцать езды. Массив находится неподалеку от УБОПа, поэтому я и определил место «встречи» там. Дорога пустует, справа от нее – ряд магазинов, слева – пустырь. На этом пустыре, под толщей снега, сейчас похоронены машина и Зотов.

Растерев лицо снегом, я пытаюсь заставить работать свой мозг. Если бывшему следователю прокуратуры ничего не стоило распутать козни преступника, то почему он не в состоянии их запутать?

Глядя на ряды магазинов, я не к месту ухмыльнулся. Наша «колонна» неслась с такой скоростью, что роковые выстрелы прозвучали метрах в трехстах от того места, где я сейчас стою. Их никто даже не слышал. А глубокий снег заглушил все звуки переворачиваемого автомобиля. «Тойоту» даже не видно с дороги – черное пятно на черном снегу. Если бы мы вылетели вправо, то декабрьский подвиг Малыгина-младшего был бы повторен с точностью до миллиметра. Салон одежды, стеклянная витрина...

Салон одежды...

Впереди меня ждут опросы и, возможно, очная ставка с веселой компанией в доме на улице Степной. Совершено убийство, и следователь с пытливыми операми раскрутят все и всех, тем более что это не бог весть какой «висяк»...

Отряхнувшись от снега, я сунул «макаров», которого продолжал сжимать в руке, за пояс и направился в салон.

– Здравствуйте! – щебетнула и метнулась ко мне менеджер магазина. – Мы рады...

– Мне нужны джинсы пятидесятого размера, свитер с рубашкой и пристойный пуховичок. – Я мысленно окинул себя взглядом. – Все должно быть светлых тонов.

Прощай, зарплата. Это не самый дешевый магазин – «Lee Cooper»...

Сунув старые, абсолютно новые вещи в фирменный пакет, я вышел из магазина. У девочек сегодня счастливый день. Нашелся дурак, который купил полный комплект одежды с наценкой в триста процентов. Теперь от пакета придется избавиться. Нельзя повторять ошибки преступников. Это тот случай, когда жадность губит фраера. «Найковский» костюм и куртку, конечно, жалко, но опыт заставляет меня подойти к расположенному неподалеку полуразвалившемуся строению, напоминающему очертаниями недостроенную подстанцию, и запихать пакет под снег, у входа. Рядом с истлевшей автомобильной покрышкой. Если сюда забредут бомжи, типа Жоры, то у кого-то из них тоже сегодня будет счастливый день...

Я снова позвонил Земцову и сообщил о трагедии. Чертыхнувшись, он отключил связь и сейчас на всех парах мчится сюда. Он обязательно запытает девочек в магазине. «Вы не видели ничего необычного в половине десятого?», «Да как же вы не видели?! Это ведь произошло перед самыми вашими окнами!» Единственное, что они могут вспомнить из разряда необычного, – это мужик, отоварившийся в их салоне.

Поэтому сваливать отсюда нужно до того, как опера из РОВД начнут обход.

Глава 4

Лжесвидетельствование – одно из самых недолюбливаемых законом преступлений. Сейчас, когда я вижу перед собой Земцова и оперативников из районного УВД, я стою перед тяжелым выбором. Они копошатся в снегу, пытаясь докопаться до истины, а я разрешаю дилемму. Собственно, даже не разрешаю, а думаю, с чего начать. Выбор я уже сделал. Зря я суетился с одеждой. То, что произошло, – не случайность, а наказание. Наказание мне за то, что подарил Зотову полчаса жизни. Ужасной, но жизни. Как бы то ни было, закон для меня – главное. Что будет потом – не так уж важно. Важно, как я отнесусь к тому, чем ежедневно руководствуюсь.

Земцов вылез из сугроба и, отряхивая пальто, подошел ко мне. Сейчас начнется самое для меня неприятное. Но Зема прикурил, выпустил дымок, который тут же растворил в воздухе ветерок, и бросил:

– Антон Павлович, расскажи, как было дело. Только не ври. Я уже привык к тому, что количество перестрелок в Тернове определяется лишь активностью внеслужебной деятельности судьи Струге.

– А я и не думаю врать. Тот, что сейчас в машине, – знакомый человека, который «за мной» в суде.

Александр Владимирович покачал головой.

– Что-то подобное я и предполагал...

Я вкратце поведал обо всем, что было, включая события в доме на улице Степной. И, чтобы старый опер понял причину непонятного для судьи рвения, поведал и о разбитых окнах. То, что привело бы в недоумение любого другого судью, легко понял оперативник УБОП.

– Антон Павлович, тебя опознают в восьмом доме на Степной?

– Сейчас да. Если дать им протрезветь, вряд ли.

– Нужно одежду сменить. – Земцов спрятал взгляд. – Езжай домой. Номер джипа не запомнил?

– Он был без номеров. Но у него есть одна особая примета. Дырка в стекле слева.

– Твою мать! – Земцов, увидев протянутый ему для обозрения «ПМ», поморщился. – Дело осложняется. Все увэдэшные «стволы» отстреляны экспертами. Ты точно в кого-то попал?

– Не знаю. Но «Крузер» дернуло, как на канате, а потом он ехал дальше как ни в чем не бывало.

– Это ни о чем не говорит. Водитель, увидев у тебя оружие, мог просто испугаться. Пуля могла пройти мимо него и остаться в обшивке. Скорее всего, так оно и было, раз джип продолжил преследование. И это будет самым лучшим, если ты не хочешь отсвечивать в этом деле.

Не хотелось бы. Я благодарен Земцову. Не нарушая закон, он позволил и мне быть верным закону. Кроме него, никто не знает, что в «Тойоте» был второй пассажир. И я прячу лицо не потому, что кто-то об этом догадается. Я маскирую себя в темноте, чтобы никто не смог узнать во мне судью Антона Павловича Струге.

Прощаться с Александром смысла не было. Теперь он выйдет на меня независимо от моего желания. В портмоне еще оставались какие-то деньги, и я вышел на дорогу ловить попутку.


Вот и вспомнил Земцова на ночь глядя...

И хорошо, что нет Саши. Только Рольф, который вряд ли выскажет недоумение по поводу моего внешнего вида. Скинув пуховик, я развалился на диване прямо в кроссовках. Завтра суббота, выходной, Саша с моей тещей придут не раньше обеда, так что вдоволь времени подумать о своих делах.

Естественно, я позвонил Пащенко. И все ему рассказал. Как и Земцов, он мало удивился случившемуся, лишь вздохнул и попросил в ближайший час не выходить из дома. Он едет ко мне. Что ж, тем лучше.

– Что же не успел досказать мне Ванька Зотов?.. Что? Малыгин чего-то боялся, но чего именно? – Я поймал себя на том, что рассуждаю вслух.

Почувствовав, как становится жарко и неуютно, я стянул свитер и расстегнул до пояса рубашку.

Почему «КамАЗ» не был встречен в Риге людьми Малыгина или Баскова?

– Вот вопрос так вопрос! – рявкнул я так, что Рольф ушел на кухню.

Груз направляется за границу, и после того, как он ее пересекает, каждая секунда становится на вес золота. А наркотики никто и не думает встречать уже целый месяц! Целый месяц «КамАЗ» стоял под контролем Интерпола и латвийской таможни, и никто даже не поинтересовался грузом! Люди Баскова поняли, что их «ведут», и не вышли в Латвии на контакт? Это самая объяснимая причина. И поняли они, по всей видимости, еще в декабре. Именно тогда Бася и Сериков попытались «запрессовать» Артема в салон одежды. Но, черт возьми, за это ведь не убивают! За такие промахи требуют компенсацию плюс неустойку! Но Малыгина, вопреки логике, хотят сжить со света.

– Бред!..


Пащенко, медленно разуваясь, стоял на пороге, дышал морозом и смотрел, как я прижимаю к ссадине на брови кусок ваты. Не знаю, что меня раздражает больше – запах Сашиных духов, которыми я, за неимением спирта, пропитал вату, или насмешливый взгляд Вадима.

– Хорош, – констатировал он, проходя в комнату. – Где еще побаливает?

Отвечать я не стал. Еще у меня побаливало на сердце. Огромное чувство неловкости от того, что залез в дела, которые меня не касаются. Хотя почему не касаются? Теперь касаются...

Пришлось опять рассказывать все сначала.

– Ты моли свою богиню правосудия, чтобы она сделала так, чтобы ты промазал. – Это единственное, над чем задумался Пащенко после рассказа. – Куда повезут раненого? В больницу. Через десять минут там уже нечем будет дышать из-за присутствия милиционеров. Куда повезут труп?

– В морг точно не повезут. – Я ершился, хотя понимал, что это не имеет совершенно никакого значения.

– В морг не повезут, – согласился прокурор. – Но могут скинуть в лесу или на берегу реки. Труп найдут, а судебные медики выковыряют пулю и идентифицируют. Стрелял Струге, но почему-то не поставил об этом в известность прокуратуру. «Мокруха» в чистом виде, судья.

– Да знаю я! Знаю... – Запах духов, который я раньше обожал, стал мне настолько неприятен, что я встал и пошел в ванную умываться. Уже оттуда я гаркнул: – Я сейчас прокурору буду звонить, Вадим! Будь что будет. В конце концов, лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас...

– А не нужно никуда звонить, Струге.

Я вышел из ванны, вытирая лицо полотенцем.

– Как это – не надо?

– А вот так. Ты уже сообщил прокурору. Я тоже в некотором роде прокурор.

– Ты знаешь закон. Я должен позвонить своему районному прокурору. А ты – транспортный...

– Оставь мне эту проблему. – Пащенко подтянул к себе тяжелый столик, хотя легче было встать, и вынул из пачки сигарету. – Меня беспокоит другое. Почему Зотову поехали затыкать рот не сразу, а лишь тогда, когда ты заинтересовался этим парнем? Кто и где мог снять информацию о том, что ты сильно заинтересован местом, откуда выехал Малыгин-младший?

– Я задавал об этом вопрос в процессе самому Малыгину-младшему. И это слышали все. И потом, он об этом говорил на предварительном следствии.

– Мокрушину?

– Понятно, что ему, раз в его производстве находилось дело. Но уже во время повторного допроса и при допросе в качестве обвиняемого Малыгин-младший не упоминает о «друге». Более того, утверждает, что пил один. Так он заявил и в процессе.

Вадим встал и прошелся по комнате. Его поступь была бесшумна, как у камчатского бобтейла. Есть такие кошечки. Вредные и хитрые, как китайские торговцы. Пащенко шагал по паласу так, словно боялся спугнуть заглянувшую ему в голову мысль.

– Участники процесса отпадают, – заявил он. – Раз Малыгин ни словом не обмолвился о собутыльнике. Остается Мокрушин. Только он знал фамилию человека, которую при первом допросе, еще будучи не совсем трезвым, сболтнул Артем. Потом, когда отрезвел, опомнился и пошел в отказ относительно показаний на Зотова. Но было поздно. Следователь ГИБДД Мокрушин, насколько мне известно, провалами в памяти не страдает. Он запомнил, о ком велась речь.

– Дело в том, что я могу с уверенностью заявить следующее. Дело Мокрушина по обвинению Малыгина-младшего шито белыми нитками в полном и переносном смысле. Можешь мне верить на слово. Нет сомнений в том, что отправить дело в суд торопится любой следователь. И практически ни один из них не стремится докопаться до сути. Но есть дела, листая которые можно смело говорить о заказе. Проверяется элементарно!

– Документов, которые нужны, нет, а которые совершенно бесполезны и несут для судьи лишь психологическую нагрузку – пруд пруди, да?

– Совершенно верно. Поработай судьей с пяток лет и сразу станешь различать дела заказные от дел, к расследованию которых следователь подошел халатно. И те, и другие одинаково хлипки, но очень разнятся по целям, которые преследовал следователь.

– И что ты можешь сказать по поводу этого дела? – Не найдя на столе пепельницы, Пащенко стряхнул пепел в ладонь.

Не желая смотреть на подобные проявления этикета, я достал из-за дивана пепельницу и протянул ее другу.

– Кто-то очень хорошо попросил Мокрушина расследовать ДТП в определенном направлении...

Наш неторопливый разговор прервал звонок в дверь.

– Ты же говорил, что Саши сегодня не будет?

– А кто сказал, что это она?

Я распахнул телевизионную тумбу и посмотрел на монитор видеодомофона. Там, словно в зеркале из комнаты смеха, вытягивалось на весь экран лицо начальника отдела УБОП.

Вероятно, на моем лице выразилось такое замешательство, что Пащенко счел необходимым подойти и тоже посмотреть на монитор.

– Кажется, это впервые в истории Тернова, когда Земцов приходит к тебе в гости?

Точно. Впервые. Впервые в истории существования планеты Земля.

Закрыв ногой тумбочку, я пошел открывать дверь. В связи с чем такое экстренное прибытие, если мне можно позвонить, во-первых, на мобильный, во-вторых, на домашний телефоны. Черт!.. В тот момент, когда щелкали замки, я вспомнил, что сразу после разговора с Пащенко я отключил и домашний, и сотовый! Я хотел сосредоточиться на мысли об иконах!

– Антон Павлович, прощу прощения за поздний визит. – Земцов, несмотря на мое приглашение войти, продолжал стоять на лестничной клетке. Просто есть люди, которые следуют правилам приличия, невзирая на теплые отношения.

Пришлось применить усилия.

Я уже не раз отмечал про себя, что Пащенко и Земцов, хотя они ни разу не переходили друг другу дорогу, стараются держаться на расстоянии. Не знаю, в чем кроется причина такого холодка, но меня всегда это забавляет. Двое взрослых людей, попадая волею судеб в одну компанию, мгновенно превращаются в детей.

Придерживая фыркающего Рольфа за ошейник, я отвел его в ванную и запер.

– Незаконный арест, – буркнул старый опер, но нельзя сказать, что на его лице появилась от этого тень огорчения.

Я попросил его не разуваться, но он все равно это сделал. Однако куртку снимать не стал. Прошел в комнату, как был, отражая в каждой капле растаявших снежинок мириады огней люстры. Увидев Пащенко, Александр Владимирович мгновенно погрустнел и забыл объяснить свой приход нерабочим состоянием моих телефонов. Вместо этого он сразу перешел к главному:

– Джип найден, Антон Павлович. Его бросили под мостом через Терновку, в трех километрах восточнее того места, где...

– Прокурор в курсе, – сразу отчеканил я, прихлебывая из чашки кофе. Надо признаться, в моих руках присутствовал легкий тремор.

– ...Где вы перевернулись. Или – где в вас стреляли последний раз, если угодно. Джип действительно без номеров. Без номеров государственных, но по номерам кузова и двигателя владелец был легко установлен. Шапошников Павел Андреевич, владелец еще девяти таких же джипов, пригнанных из Германии через Белоруссию. Он хозяин автосалона, торгующего японскими внедорожниками. В левой половине лобового стекла машины имеется пулевое отверстие. Поэтому сомнений нет.

– А как Шапошников поясняет столь зловещий для него факт? – Пащенко не отрывал взгляд от своей чашки.

– Очень просто. Он лишь час назад прилетел из Москвы. Все джипы стояли на стоянке салона. Когда мы туда прибыли, то обнаружили примотанного скотчем к сейфу охранника. Вот он и пояснил, что четыре часа назад к нему в дежурное помещение ворвались двое, избили и примотали к металлическому шкафу. После чего он через окно слышал гудение двигателя на стоянке. Все четыре часа бедолага тащил себя и сейф, полный документации, к телефону. Я прикинул расстояние, которое он преодолел за четыре часа, и сделал вывод, что до телефона оставалось всего каких-то несколько суток пути.

– Все? – спросил я.

– Нет, не все. Когда я стал в темноте осматривать джип, то испачкался... Резиновый коврик слева был чуть не до краев наполнен кровью. Вы очень меткий стрелок, Антон Павлович.

– Я не понял? – До меня никак не мог дойти смысл услышанного. – Если я попал в водителя, то как он после этого вел машину еще несколько километров? Я не специалист, конечно, но мне кажется, что после попадания пули от «макарова» обязательно хочется лечь в постель...

– А кто сказал, что вы попали в водителя? – Земцов улыбнулся одними губами. – Интуитивно вы стреляли в левую половину салона, чтобы заставить водителя прекратить преследование. Но все дело в том, Антон Павлович, что вы попали именно в пассажира, сидящего рядом с водителем. Все десять джипов, пригнанных из Германии, оказались с правыми рулями. Потому-то Шапошникову и удалось их купить дешевле, чем в Приморье.

Теперь понятно, почему джип дернулся, но не остановился или не слетел в кювет. Водитель просто испугался, когда его друг заорал. Кстати, о друге...

– А что насчет раненого?

– Не могу сказать точно. Ни в одну из больниц человек с огнестрельным ранением в эту ночь не поступал. В морги тоже. Может, по весне и найдем...

Земцов почти дословно повторил Пащенко.

– А хорошие новости есть? – Вадим снова потянулся к сигарете.

– Хорошая новость в том, что пока нет новостей плохих. Если автоматчик из джипа ранен, то вряд ли кто повезет его в больницу. Обязательно пригласят своего «лепилу». Тогда пуля никогда не будет идентифицирована. Не они же ее в милицию принесут! Но крови много. Чересчур много...

Допивали кофе мы уже вместе и при полной тишине. Когда Земцову пришла пора прощаться, он, уже в прихожей, тихо спросил:

– Сколько раз стрелял-то, Антон?

– Три.

Александр Владимирович залез в карман и вынул из него пригоршню патронов.

– В УВД все равно номера и серию не отмечают. Главное, вставь в магазин так, чтобы не бросалось в глаза, что патроны разных годов выпуска. И «ствол» как следует почисти. У жены из швейной машины масленку возьми и прочисти...

Отсчитав три штуки, он вложил их мне в ладонь. Потом задержался на мне взглядом, подумал и ссыпал остальные.

– Я позвоню.

Не сомневаюсь в этом.

На том же самом мы расстались и с Пащенко. Он уехал, оставив меня наедине с уголовным делом по факту дорожно-транспортного происшествия, совершенного перед самым Новым годом.

Мне на самом деле больше нечем было заняться в половине второго ночи. Лишь листать и листать протоколы, заполненные убористым почерком следователя ГИБДД Мокрушина. Я вчитывался в целые фразы и отдельные слова, пытаясь раскрыть одну очень важную для себя тему. Звучит она так: «Речь не о том, кому выгодно заточение Малыгина-младшего. Речь о том, кому это выгодно более всего».

Я читаю и понимаю, что достигаю цели. Более всего смерть, а равно и отправление Малыгина в колонию выгодно Серикову и Баскову. Басю я еще в глаза не видел, а вот на Серикова налюбовался вдоволь. Невысокого роста тридцатилетний парень, с лисьими, слезящимися глазами и походкой росомахи. Животного, косолапого и неуклюжего внешне, но готового мгновенно броситься и задавить. Милая и забавная с виду росомаха. Я всегда умилялся ею в детстве в зоопарке, но когда мне отец рассказал, как эта милая зверушка бросается с дерева на лося и убивает его, мое мнение изменилось. Спасибо отцу. Он уже тогда помогал мне различать невидимое среди видимого.

Все эти «навороты» с гражданскими исками по факту причиненного Малыгиным-младшим ущерба – фикция. Этой фикцией дышит каждый лист протоколов судебного заседания. Эти двое безжалостно разбивали свои дорогие машины о «Тойоту» Артема Малыгина, потеряв от безвыходности голову. И не обратись они сейчас в суд за возмещением материального ущерба, их никто не поймет. Правда, Басков и не обратился. Но его авторитет известен далеко за границей его авторитета, поэтому его неявка и отсутствие иска странным не кажутся. А вот Сериков со всей этой бригадой Пермитина—Смышляева морозит мне мозги, будучи уверенным в том, что я полный идиот.

В котором часу я уснул? Я совсем...

Глава 5

...не помню.

Наверное, я еще не до конца вернулся в действительность, если, стирая с губ слюну, задаю себе подобные вопросы и позволяю себе на них честно отвечать. Разве люди помнят точное время начала своего забытья?

Я посмотрел в окно. Ничего не разобрать. Перевожу взгляд на часы. «Ноль-семь часов, ноль-семь минут». Надо же так проснуться...

Рольф стал жизнерадостным с того самого момента, как я сделал первое судорожное движение. Он словно и не спал. Мне бы так. Чтобы, очнувшись, не водить по комнате безумными глазами, а точно знать, что нужно делать. Вот пес, например, очень хорошо знал, что должен осуществить в данный момент.

Я растер лицо и поплелся в коридор. Накинул пуховик, натянул кроссовки...

Глядя на пса, мечущегося в предвкушении прогулки, я подумал о том, что пора Саше со своей мамой и честь знать. Моя теща здорова, как цирковая гимнастка, поэтому уединение ее со своей дочерью я расцениваю лишь как возможность без помех расспросить о жизни. Не обижаю ли я свою жену, не утаиваю ли заработную плату, не пью ли и не вожу ли баб. Татьяну Викторовну я знаю плохо, ибо видел ее лишь два дня подряд, когда мы с Сашей посещали ЗАГС. Потом она сослалась на дела и умчалась в свои края.

Уверен, что часам к восьми обе появятся, вполне здоровые и в хорошем настроении. Не бью ли я жену... У них одни только мысли. Как будто это нельзя выяснить, взглянув на дочь. Лучше бы спросила:

– Антоша, сынок, скольких ты людей убил?

– За вчера или вообще? – уточнил бы я.

Тут есть в чем покаяться, но это Татьяне Викторовне, теще, не интересно.

Мимо Рольфа поплыла белая «девятка».

Откуда она взялась?!

До нее было не больше пятидесяти метров, и она медленно двигалась вдоль соседнего дома. Подъезды этого дома находились на другой стороне, и этот участок дороги автомобили обычно преодолевают быстро, а этот ехал медленно... Почему-то моя рука непроизвольно потянулась к поясу. Когда же дотянулась, я вспомнил, что оставил пистолет в квартире. Елки-палки, я как Саша!! Честное слово...

Продолжать казнить себя было бессмысленно. Стекло задней двери легковушки поползло вниз...

– Рольф, ко мне!

Пес, выполняя команду, рывком оторвался от разрытой в снегу ямы и затрусил в мою сторону.

Что будет сейчас? В очередной раз в мое лицо уставится дуло автомата?

Повернув под прямым углом, «девятка» ехала уже в мою сторону. Я стоял, сунув руки в карманы. Если кто-то хотел бы меня пристрелить, он сделал бы это еще пять минут назад, и не из окна машины.

– Вы Струге? – спросила меня голова без шапки.

– Кто спрашивает? – Я вспомнил наш разговор с покойным Зотовым. Вспомнил и чертыхнулся. Если голова сейчас ответит: «Неважно», я, наверное, развернусь и убегу.

– Вы Струге, – успокоилась голова. – Подсудимый просит вас не заниматься поисками справедливости. У него начались проблемы на воле.

– Какой именно подсудимый? За мной под подпиской сейчас шестьдесят восемь человек.

– Вы знаете, о ком речь. Не нужно осложнять жизнь ни себе, ни людям.

– Ты о чем, малыш?

– Я тебе не малыш. Не нужно грубить.

– А я и не грублю.

– Струге, у вас есть дело. Рассмотрите его – и точка! Что вам еще нужно?! – Голова покачалась, как маятник Фуко. – Знаете, что о вас в городе говорят?

– Я не знаю, что обо мне говорят. Расскажите.

Голова стала терять терпение.

– Струге, прекратите копать дело! Об этом просит Малыгин.

– Какой Малыгин? Старший или младший?

– Да, нам правильно о тебе рассказывали! Баран настоящий!!

«Девятка», гневно заржав всеми своими семьюдесятью пятью лошадиными силами, умчалась от моего подъезда.

Вот и поговорили. Значит, Малыгин просит... Хочет отправиться на зону – и шито-крыто?

Итак, я предупрежден.

– Что, Рольф, описался? Я тоже. Пошли домой...


– Александр Владимирович, извини, дорогой, если разбудил.

– Да чего там... – Я воочию вижу, как Земцов хлопает глазами для скорейшего пробуждения. – Я все равно вставать собирался. Сейчас Макс заехать должен.

Макс – это заместитель Земцова. Толковый молодой парень, приехавший в город из глухой деревни и оказавшийся к месту в УБОПе. Выходит, не у одного меня суббота – не выходной.

– Мне нужно установить одного разговорчивого гения. У меня есть лишь номер машины.

– Говори номер, Антон Павлович. Я через час отзвоню тебе на мобильный. Если смогу – помогу.

Я называю номер «девятки» и вешаю трубку. Последняя фраза Земцова была лишней. Он всегда ее произносит, оставляя себе зазор для отступления. Но никто в этот зазор не верит, это фикция.

Приготовив из яиц, молока и сыра некое подобие сицилийского омлета, я взял тарелку и вернулся в гостиную. Не знаю почему, но когда я в квартире один, то не могу есть в кухне. Там, наверное, сильнее чувствуется одиночество. Проглотив пару кусков, я поднес к губам чашку с чаем, и вдруг...

И вдруг мой взгляд уперся в блокнот, лежащий на столе. Совсем недавно я записывал туда адрес бедняги Зотова.

А рядом с ним – еще один.

«Антон Изварин. Станиславского, 102 – 4».

Зотов говорил, что Артем Малыгин приехал к нему уже после небольшого возлияния. Где-то по дороге выпил одну-две рюмку водки. С кем?

Антон Изварин. Я хотел еще раз позвонить Земцову, но почувствовал угрызения совести. Человек только поднялся с кровати, сейчас принимает душ или завтракает. Грузить его моими проблемами в тот момент, когда он собирается заняться проблемами собственными?.. Нехорошо.

Не знаю, не уверен в том, что это принесет какую-то пользу моему здоровью, но я встаю, смахиваю со стола книжку и направляюсь в прихожую.

– Рольф, остаешься за начальника милиции. Всех впускать и до моего прихода никого не выпускать.

Будучи уже одетым, беру трубку и звоню Сашиной сестре.

Жена приведет тещу на смотрины зятя к трем часам пополудни. Значит, до этого срока я свободен в своих поступках.

Все-таки хорошо, что я обновил гардероб. Сейчас меня не узнает даже моя секретарша. В прикиде от «Lee Cooper» я похож на молодого искателя приключений. Впрочем, не я один своими одеяниями навеваю на прохожих мысли о приключениях. Мимо меня пробежала девушка. Она совершает утреннюю пробежку, и на спине ее куртки фирменный слоган рекламной кампании шоколадных батончиков «Пикник». «Окунись в мир неизвестного». На улице темно, и мне приходит мысль, что если девушка не прекратит заниматься спортом в темное время суток, то окунется обязательно.

До дома Антона Изварина я дошел пешком минут за двадцать. Не спеша обдумывая вопросы, которые ему задам. При условии, что он окажется дома.

Обыкновенная типовая девятиэтажка, первый подъезд, четвертая квартира.

По привычке я бросил взгляд на дверь. Входная дверь – это визитная карточка хозяев. По ней можно многое определить. Эта дверь металлическая, выкрашенная коричневой краской. Щели между рамой и стенами аккуратно заделаны цементом, новенькая, блестящая цифра 4, дорогой итальянский замок с причудливо изогнутой ручкой, «глазок». Обнаружив под ногами чистый половичок (на первом-то этаже!), я ухмыльнулся.

Если тот, к кому я пришел в гости, и хозяин этой квартиры – одно и то же лицо, то психологический портрет Антона Изварина у меня готов. Педантичный молодой человек, ставящий мелочи во главу угла. Он имеет достаток в деньгах, так как покупает дорогие итальянские замки, хотя есть совершенно аналогичные китайские, в два раза дешевле. Ручаюсь, если у него в доме цветы, то он протирает их листья влажной тряпкой. У него дорогая обстановка, нет собаки, но обязательно есть сейф, в котором хранится ружье. Поскольку это добро нужно чем-то охранять. Вот такие выкладки я сделал за две секунды до того, как протянул руку к звонку. Такие звучат обычно, как в «Санта-Барбаре». Ди-и-инь – до-оннннн...

Но я так и не услышал звонка. Мой палец, уже уперевшись в кнопку, слегка дрогнул. Если быть логичным до конца, то можно быть уверенным в том, что человек, протирающий пыль с листьев домашней пальмы, вряд ли оставит дверь своей квартиры прикрытой. Я потянул ее на себя, она подалась мягко, даже не скрипнув, вторая дверь открылась так же легко и просто.

В квартире была тишина, и лишь свежий запах парфюмерии говорил о том, что она жилая. Жилая, но пустая. Двери словно приглашали меня войти. Я знал, что делать этого не следует, что нужно развернуться и немедленно уйти. Вся обстановка вокруг меня говорила, нет – требовала: «Струге, убирайся из этой квартиры как можно быстрее!..»

И я вошел.

Глава 6

– Есть кто дома?

Я говорил тихо, сотрясать воздух не было необходимости. В квартире стояла такая гробовая тишина, какой не бывает тихой июньской ночью на Терновском кладбище.

Я прикрыл двери и тут же поймал себя на липкой мысли. А если хозяин сейчас вышел выбрасывать в мусоропровод содержимое кухонного ведра? Но мысль исчезла сама собой. За то время, пока я находился у квартиры и теперь нахожусь внутри, можно дойти пешком до девятого этажа и вернуться обратно. Осторожно ступая, я прошел в квартиру. «Двушка», типовая, как и сам дом. Где кухня шесть квадратов, а туалет не совмещен с ванной комнатой.

Такой чистоты и порядка я не видел уже давно. В квартире витал дух благополучия, чистоплотности и дорогого одеколона.

Натянув перчатки, я поднял со столика паспорт в кожаной обложке. Опять же – в дорогой. Каждый предмет в этом жилище навязчиво дорог, как любая деталь под капотом «Порше».

Со страницы паспорта нового образца на меня смотрело умиротворенное лицо Антона Викторовича Изварина, семьдесят второго года рождения, уроженца города Франкфурт-на-Одере, Германия. Понятно, папа – бывший военный. Пролистнув еще несколько страниц, я убедился, что мой тезка холост и зарегистрирован по адресу, в котором я сейчас совершенно незаконным образом знакомлюсь с его документами. Закладкой на странице, где пустовали строки в графе «Дети», был билет банка США номиналом в двадцать долларов. Паспорт с инородным телом между страницами вернулся на свое место.

Хорошо, что я догадался как следует вытереть подошвы кроссовок об оба коврика. Теперь, несмотря на рельефность протектора, очевидных следов на лакированном паркете я не оставляю.

Спальная. Пусто. «Пусто» – применительно к живым организмам. Неодушевленных предметов здесь хватало с избытком. Массивный спальный гарнитур цвета «белее не бывает», такого же окраса шкаф и великолепные шторы с кистями. Кроме предметов для сна, здесь была еще тумба со стоящим на ней маленьким телевизором «SONY». Положительно, объект моего поиска не страдал дешевизной вкуса. Рядом с электронными часами-будильником лежали несколько пятидесятидолларовых купюр, а на руке балерины-статуэтки повис тяжелый золотой браслет. Странно все это...

Большая комната тоже пустовала. Весь живой мир покинул эту квартиру. Оценив кожаную мягкую мебель и «Panasonic» с большим экраном, я проверил ванную и отхожее место. Мои надежды не оправдались. Теряясь в догадках, я уже было направился к выходу, как мое внимание привлекла еще одна дверь. Створка, открывающая взгляду мир площадью в один квадратный метр. В таких обычно хранят ненужные вещи. Может, Антоша здесь что-нибудь припрятал? Что-то, что поможет мне воссоздать картину событий декабря прошлого года? Или хотя бы я найду его левую тапочку. Правая валялась посреди гостиной.

Я распахнул дверь.

Он сидел, упершись спиной и коленями в стенки этой камеры-одиночки, развернув ко мне глупое в своей смерти мертвенно-бледное лицо. Расслабленные губы, выпяченные, как в сладком сне, в сочетании с полураскрытыми глазами наводили на меня мистический ужас. Он сидел, положив голову на сведенные вместе колени, и его белая рубашка и джинсы были покрыты коркой недавно засохшей бурой крови. А вот и искомая правая тапка.

Если мне не изменяет мой опыт бывшего следователя прокуратуры, горло ему перерезали около восьми-десяти часов назад. Приблизительно в то время, когда мы с Зотовым уходили от джипа «Land Cruiser».

В мою душу заполз страх. Уже не до судейской мнительности и боязни, что меня увидят не там, где мне следует находиться, что меня застанут за делами, которыми я не должен заниматься ни при каких обстоятельствах! Два человека, имена которых записаны в моем ежедневнике, умирают в течение одних суток при весьма загадочных обстоятельствах, но при наличии одного неизменного условия. Рядом с трупами находится судья по фамилии Струге.

Прочь отсюда.

Уже рванувшись к выходу, я остановился и, преодолевая неприятное чувство, быстро обыскал карманы Изварина. Почти ничего. Этим «почти» был клочок бумаги с рядом цифр: «78-13-18».

– Семьдесят восемь-тринадцать-восемнадцать... – твердил я, запоминая. Осторожно вышел из квартиры и спустился к подъездной двери, осторожно выглянул наружу и выскользнул на улицу. Моя одежда слилась с сугробами, и обратить на меня внимание могла лишь старушка у соседнего подъезда, выгуливающая шпица. Да только что толку? В этой синеве расползающегося по району утра я сам себя не узнаю.

Зато я знаю вопрос, который сразу же задаст себе следователь прокуратуры, осмотрев остывший труп Изварина. Он почешет затылок, как когда-то я в молодости, ткнет пальцем в труп и обратится к судебному медику:

– Ты сможешь сейчас определить причину смерти?

– Ты что, спятил? – удивится тот.

– Нет, не спятил. – И следователь повернется к оперативникам. – Ребята, а ведь убили-то его не здесь. Не в нише. Крови в квартире нет, а той, что в нише, маловато для перерезанного горла. Она не брызгала в разные стороны, как из треснувшего пожарного шланга, а выливалась.

И медик поймет, что поторопился, насмехаясь над молодым, но умным следователем. Вскрытие покажет, что Антона Изварина усаживали в тесную нишу уже мертвым. А перерезанное горло – фикция. Он умер не от потери крови. Он умер раньше. Раньше настолько, сколько времени нужно, чтобы и тело не закоченело, и кровь не застоялась. Так от чего он умер на самом деле?

Этот вопрос сейчас и стучит в моих висках.

Уходя, я оставил дверь в квартиру Изварина открытой. Быстрее обнаружат, быстрее поднимут шум, быстрее приедут специалисты.

Увидев Жору, по пояс скрывшегося в мусорном баке, я изменил направление движения. В это утро не спится не только судьям. Мне всегда хотелось узнать – сколько выручает среднестатистический терновский бомж за день на сборе стеклянной тары? Я сужу Жору уже несколько лет. К зиме он начинает активизировать свою «мелкую хулиганскую» деятельность, попадаясь стабильно два раза в месяц. Сначала я не понимал, что может заставлять человека постоянно попадаться милиционерам на глаза. И лишь потом я понял всю тонкость Жориной политики. Это мастер своего дела, специалист высочайшего класса. Жора знает закон лучше, чем милиционеры, приводящие его в суд. Два мелких хулиганства – и ты обеспечен жильем и питанием на месяц. Тут главное не перебрать, то есть не совершить того, что выходит за рамки статьи Кодекса об административных правонарушениях. Один раз патруль, глядя на Георгия, сидящего ночью под окном дома и поющего во все горло матерщинные песни, «отсудил» Жору по-своему и поехал дальше. План рушился на глазах. Не в силах сдержать эмоции, побитый странник запустил в ментовскую машину бутылкой и разбил стекло в «собачнике». Милиционеры потом утверждали, что бродяга совершил нападение на патрульный автомобиль, а Жора трясся от страха, ожидая вполне реальный срок за хулиганство не мелкое, а злостное. Его спасло чудо в лице разобравшегося в ситуации судьи Струге.

И сейчас, видя, как Жора выуживает из-под кучи хлама очередную «чебурашку», я заспешил к нему. Чем больше он будет говорить всем, что общается со Струге, тем больше окружающие будут уверены в том, что Жора от голодухи и мартовских заморозков сходит с ума. Поэтому компромата с этой стороны я не боялся.

– Васнецов! – Я прыгал на месте, размахивая руками. Ни дать ни взять – судья на утренней пробежке.

– Антон Павлович! – Бомж обрадовался так, словно увидел миссию «Красного Креста». – Здрасьте, я бутылки собираю, вы в понедельник не дежурите в суде?

Понятно. Послезавтра менты опять привезут Жору в Центральный суд.

Арестованных преступников почти всегда содержат с административно задержанными. И часто бывает, что эти «мелкие» – единственная возможность для первых отправить на волю сообщение. Сейчас меня это вполне устраивает. В понедельник очередной процесс по делу Малыгина-младшего, и обстоятельства, выясненные в пяти предыдущих заседаниях, дают полное основание для одного моего юридического действа...

– Васнецов, подвалы закрыты, чердаки замкнуты?

– «Антитеррор», мать его, Антон Павлович.

– Ты почему бранишься, Васнецов?

– Да это разве мат, Ваша Честь? Это предлоги...

– А мат, это – как?

– А вы спросите что-нибудь о наболевшем...

– Гражданин Васнецов, что вы думаете о социальном обеспечении государством малоимущих?

Слушать пришлось довольно долго. Я успел не только запалить сигарету, но и выкурить ее до середины. Когда Жора закончил, я порядком замерз, а он почти задохнулся.

– Все?

– Это только эпиграф.

– Достаточно. – Я вытряхнул ему в руку несколько сигарет из пачки. – В понедельник вместе с участковым уполномоченным ко мне. К девяти часам. Капитану Самойлову так и передай.

– Спаситель...

– Не радуйся, суд еще ничего не решил.

Продолжая делать круговые движения руками, я заторопился домой. До обеда далеко, но и дел немало.

Едва я подошел к остановке, как подъехал автобус, следующий до дома Пащенко. Мне это показалось хорошим предзнаменованием. Втиснувшись в двери, я тут же попал в водоворот событий. Бледная от ужаса дама держала за шиворот неумытого мальчишку и орала, что тот вытащил у нее кошелек. В качестве доказательств она выставляла на всеобщее обозрение разрезанную сумку и монету, вырванную из руки мальчишки. Она была отточена до остроты лезвия и, судя по всему, являлась орудием преступления. В салоне тут же обнаружился добросовестный сотрудник милиции, и уже на следующей остановке вся группа вышла.

Когда в кармане запиликал «Эрикссон», я тут же вспомнил о Земцове. Конечно, это был он.

– Палыч? Думаю, хозяин «девятки» тебя заинтересует мало. Это ветеран финской и Великой Отечественной войн. По доверенности управляет некто Зверков Руслан Егорович. Знаешь такого?

– Нет! Саша, говори погромче, я ни черта не слышу!

– Зверков Руслан – это нехороший мальчик. Его кличка – Зверек... Входит в ОПГ Баскова...

– Спасибо! Потом перезвоню!

Я отключил связь. Пока все ясно. Доберусь до Пащенко, оттуда и позвоню в УБОП, разузнаю подробнее.

Соскочив с подножки, я пересек дорогу и вошел в подъезд Вадима. Еще через две минуты сидел у него в комнате и наблюдал, как он разливает в чашки чай. Настроение у него было хорошее, и вообще – по некоторым признакам я заключил, что здесь недавно была женщина. У него есть какая-то зазноба, но он не знакомит меня с ней, говорит, что боится сглазить. Мужику почти сорок лет, и он очень трепетно относится к попытке – возможно, последней в жизни – создания толковой семьи.

На рассказ о посещении квартиры Изварина у меня ушло минут пятнадцать. Пащенко не подавал никаких признаков беспокойства до тех пор, пока я не дошел до того момента, когда стал осматривать комнаты в квартире на улице Станиславского. После того, как я открыл нишу, он крякнул и покрутил пальцем у виска.

– Кто? Изварин? – спросил я совершенно серьезно.

– Ты!.. Ты чем занимаешься, судья?! Сообщал кому-нибудь?!

Я признался, что ума у меня хватило лишь на то, чтобы открыть настежь входную дверь.

– Хорошо хоть тут не облажался. Струге, ты не хочешь заняться исполнением своих прямых обязанностей? Дела листать, свидетелей допрашивать? – Тут он счел необходимым уточнить. – Своих дел! В суде!!

– Пащенко, меня завтра пристрелят, а я даже не буду знать – за что. Я имею право на информацию...

– Ты имеешь право быть привлеченным к уголовной ответственности за укрытие совершенного кем-то преступления. Как он был убит?

– Ага! – обрадовался я. – Видишь, тебе тоже интересно.

И я поведал прокурору о своих наблюдениях. Он выслушал и тут же сделал вывод:

– Его убили в квартире. Если ты уверен в том, что на его теле не было повреждений, за исключением резаной раны на горле, то можно смело утверждать о принудительном инъекцировании. Вжарили овердозу героина, а уже спустя некоторое время перерезали глотку. Возить туда-сюда его никто не станет. Об этом говорят и тапки. Зачем его обувать в домашнюю обувь? Что это даст? А горло перерезали лишь затем, чтобы было наверняка. Вдруг приедет «Скорая», или Изварин окажется более крепким, чем это кажется. Укололи, дождались, пока потеряет сознание, после чего посадили в ванную. Говоришь, заметил на кухне несколько вымытых стаканов? Попили водички, поговорили, а потом, уходя, решили на всякий случай добить наверняка. Вот и вся недолга.

Пащенко прав. Зачем было возить труп Изварина по всему городу?

– Когда у тебя следующий процесс по делу Малыгина?

В понедельник. И начнется он в десять часов утра.

Глава 7

А в девять, едва я успел расправить на плечах мантию и сесть в кресло в своем кабинете, Алла сообщила мне о прибытии какого-то офицера милиции с отвратительным на вид бомжем.

Самойлов ввел Жору и приблизился ко мне.

– Антон Павлович, здравствуйте. Ко мне в райотдел прибыл некто...

– Что же ты, Самойлов, за подопечными своими не следишь? – перебил я его. – Мусор по территории разбрасывают, нецензурной бранью выражаются! Оскорбляя, к слову сказать, человеческое достоинство...

– Да какой он мой подопечный?! – Старший участковый хотел взорваться, но его останавливало понимание того, где находится и с кем разговаривает. – Эти перелетные птицы без регистрации неизвестно в каком районе появятся через час!

– Неважно, где они появятся через час. Важно, что я заметил одного из них на твоей территории.

Жора подробно рассказал о своих хулиганских поступках. Понимая, что в моем лице он имеет поддержку, бомж так увлекся самообличением, что едва не перегнул палку, когда решил пофантазировать. Самойлов напрягся в тот момент, когда бродяга «вспомнил» о том, как в тот день решил бросить в меня консервную банку.

– Вы не увлекайтесь, – посоветовал я Жоре. – Этого не было. Вот что, гражданин... Вы признаете факт того, что совершили противоправный поступок?

– Полностью. Мне стыдно оттого, что я до сих пор не могу занять свою ячею в обществе. Я обругал вас матом, Ваша Честь, я был пьян и дерзок. Моему поведению нет оправданий.

Ну, судить об этом имею право лишь я, но слово «ячея» мне понравилось. Иногда пьяные бродяги демонстрируют такие запасы лексики, которые и не снились начальнику ГУВД области. И я мог бы с чистой совестью подарить Жоре вожделенные полторы декады рая. Практически до конца холодов он был бы обеспечен пищей и теплом. А также общественно полезным трудом. Иногда чувствуешь огромное облегчение после принятого решения. Оно приходит всегда, когда понимаешь, что сделал приятное и обществу, и отдельным его членам. Но сейчас я огорошил всех. Я подверг Жору административному аресту на одни сутки. В глазах бродяги – укор и огорчение. В глазах Самойлова – мысль о том, что Струге – добрый. Я не добрый. Просто мне необходимо, чтобы все в камере, куда сейчас будет водворен Жора, знали, что ровно через двадцать четыре часа он покинет стены каземата.

– Самойлов, оставьте нас наедине.

Я позову его через пять минут, и он отведет Жору вниз, в караульное помещение. Там одна-единственная камера, поэтому нет никаких сомнений в том, что бомж очень скоро в ней кое с кем встретится.

Через пять минут я попросил Аллу пригласить Самойлова, который и увел бродягу к приставам.


Баскова я вижу второй раз в жизни. Впервые он предстал пред моими очами на предыдущем заседании. Все это время вместо него в заседаниях участвовали справки о его болезни, регулярно приносимые адвокатом. Но приходит время, когда заочная форма работы себя исчерпывает, и адвокаты подсудимой стороны начинают требовать в суд всех участников процесса.

На прошлом заседании Сергей Николаевич Басков четко продекламировал показания, записанные несколько месяцев назад Мокрушиным в протокол допроса. По ходу выступления Баси я даже сравнивал его речь с текстом. Басков барабанил слово в слово, как восьмиклассник барабанит на уроке литературы стихотворение Некрасова «Вчерашний день, часу в шестом, я вышел на Сенную»...

Когда ему не хотелось отвечать на прямо поставленный вопрос, он произносил: «Не помню».

Пусть не помнит. Я открыл судебное заседание. За такое количество процессов по одному и тому же делу участники привыкают друг к другу, и всем все уже давным-давно надоело. В зале суда есть лишь один человек, который не успокоится до объявления приговора. Возможно, не успокоится и после. Это отец погибшего Вадима Измайлова.

К обеду, поглядывая на часы, я объявляю перерыв. Заседателям и Алле, несмотря на годы, проведенные в суде, все равно труднее, чем мне. Когда держишь процесс под постоянным контролем и понимаешь суть происходящего, устаешь меньше.

Быстро допив чай, я оставил в своем кабинете заседателей с Аллой и вышел в пустующий зал. Прикрыл за собой дверь и вынул сотовый. Звоню в комнату судебных приставов, неподалеку от конвойного помещения. Того самого, куда утром Самойлов увел Жору.

– Смирнов? Да, здравствуй, это Струге. Административно арестованного приняли? Хорошо. К шестнадцати часам к дверям моего кабинета конвой. Понял? Молодец.

Я посмотрел на часы, вошел в кабинет и попросил налить мне чаю. У меня еще есть время.


...Мало кто в зале догадывается о том, что я собираюсь сейчас сделать. Я думаю, об этом не догадывается никто. Слишком плавно и логично прошли пять предыдущих заседаний. Первой, кажется, ситуацию поняла Ирина Петровна Ползункова. Она догадалась в тот момент, когда в зал заседания, слегка приоткрыв дверь, заглянули двое приставов. Заглянули и снова прикрыли дверь. Но за дверью не слышалось удаляющихся шагов, что давало Ползунковой возможность безошибочно убедиться в том, что приставы дверью не ошиблись. Они пришли туда, куда им нужно. Ровно в шестнадцать часов.

Ползункова посмотрела на меня и побледнела. У Ирины Петровны такой опыт участия в процессе, что по количеству заседаний она мне даст сто очков вперед. И она все поняла. Не поняла лишь того, почему я собираюсь это сделать.


—...В связи с тем, что, находясь на свободе, гражданин Малыгин Артем Семенович может помешать суду установить истину по делу, изменить ему меру пресечения с подписки о невыезде на содержание под стражей.

И далее – абракадабра из статей, правил обжалования постановления и остальное, что всем присутствующим причин объясняет мало, а вот их последствия сейчас происходят прямо на их глазах и расценивать их двояко не приходится.

Приставы за дверью дослушали мои последние слова и вошли в зал заседания. Малыгин-младший совершенно не понимал того, что сейчас происходит. Приставы надели на него наручники так быстро, что он даже не успел снять с запястья золотые часы, а с пальца – золотой перстень.

– Я разрешаю передать драгоценности и деньги, если таковые имеются у подсудимого, его родственникам.

Встав из-за стола, я вышел из зала.

Я не хочу смотреть ни на одного из тех, кто сейчас здесь находится. Стрельба глазами после объявленного решения или приговора – самое неуместное действие судьи. Решил – объявил – вышел. Все.

Но это не значит, что сейчас я не стану думать об их мыслях и дальнейших шагах. Глупо этого не делать, если ты решил добиться правды.

Как всегда, я чувствую свое одиночество. У всех действующих лиц этого процесса, как и прочих других, своя заинтересованность, совершенно не связанная с желанием установить правду. Я одинок даже в совещательной комнате, потому что знаю наверняка – заседателям глубоко наплевать на то, какой груз ответственности я возьму на свои плечи.

Мое одиночество в том, что взвесить груз на весах стремятся все. Адвокаты, прокуроры, потерпевшие, подсудимые... Они будут толкаться перед весами, уравновешивая груз своими гирями, ругаться и добиваться одного, своего, нужного каждому из них значения.

А я взвалю его на свои плечи. Навсегда.

И будь я проклят, если этого не сделаю. Конечный вес определю я.

Малыгина-младшего можно было и не заключать под стражу. Наш закон таков, что на тех же основаниях, по каким на сына зампредседателя гордумы надели наручники, их можно и снять. Не понять этого может лишь дурак. Мне нужна правда, а узнать ее я могу лишь так. Надев на Артема Малыгина наручники.

Через десять минут он окажется в камере, где его дожидается озадаченный Жора. Если я не ошибся, то одно из недостающих звеньев вплетется в цепь моих рассуждений уже сегодня.

А сейчас мне следует ждать движений сразу с нескольких сторон. Может быть все – от предложений принять в подарок автомобиль до удара кувалдой по голове из-за угла. Малыгин-младший за решеткой – это уже повод посудачить о содержании последующего приговора. И повод предпринять определенные действия.

Едва я успел скинуть мантию и отпустить заседателей, как меня вызвал Николаев. Все как обычно. Не проходит и пяти минут после оглашения мною приговора по какому-нибудь скандальному делу, как на моем столе звонит телефон и после короткой паузы Алла мне сообщает:

– Антон Павлович, вас приглашает Виктор Аркадьевич.

Меня это уже давно не раздражает. Конечно, можно возмутиться или тонко намекнуть Николаеву, что я не обязан давать объяснения по поводу принятого решения. Но есть люди, которые этого не понимают. Причем эти люди – судьи.

– На каком основании вы это сделали?

– На основании того, что я – судья. – Я устало отвалился на спинку стула в кабинете Николаева и, забывшись, вынул сигареты. Опомнившись, спрятал.

Виктор Аркадьевич оценил этот жест.

– Но каковы законные основания?

Он дает мне понять, что предполагает – у меня были иные, то есть незаконные?..

– Совершено тяжкое преступление, санкции по этой статье достигают в максимальном размере десяти лет лишения свободы. – Я не понимал, зачем я это объясняю человеку, который носит мантию. Такого же цвета, что и моя. – Вчера утром, когда я выгуливал собаку, ко мне подъехали люди из братвы и дали понять, что у Малыгина-младшего начались на воле проблемы. Не хватало еще, чтобы в ходе судебного следствия подсудимый пострадал.

Николаев занервничал.

– Струге, вам же известно...

– Да, мне известно, чей он сын. Но я не помню, чтобы в УПК относительно этого делались какие-то ремарки.

– Господи, Струге, вы как пионер, честное слово! – Председатель поморщился. – Вам даже выговор объявить не за что!

– Конечно. В Законе о статусе судей такая мера не предусмотрена...

Он не выдержал:

– А если в СИЗО его не примут? Тюремный врач осмотрит и признает невозможным содержание его под стражей?

– Он выздоровел. Ходит без бинтов. Но если тюремный врач даст такое заключение, то, в соответствии с законом, Малыгин Артем Семенович будет водворен в тюремную больничку до полного излечения. Странно, я думал, вы знаете о такой...

Из разговора я делаю выводы. Первый – Николаев работает на Малыгина. Очевидно, его папа сумел-таки убедить моего председателя. Интересно, что стало предметом торга со стороны зампредседателя гордумы? Впрочем, охватить диапазон возможностей Семена Матвеевича не представляется возможным. Он может все. Второй вывод – поскольку Николаев никогда не пойдет наперекор воле Лукина, значит, Лукин также на стороне семейства Малыгиных. Вот еще одно звено в цепь.

– Скажите честно, Струге, какой приговор вы собираетесь оглашать?

Вот это уже – полная неожиданность. Ни один председатель никогда не задаст такой некорректный вопрос. Это против правил. Если Николаев на это пошел, значит, я на самом деле всех запутал. Что ж, тем лучше.

– Даже не хочется говорить на эту тему. Вы свой кабинет проверяли на предмет прослушивания? Я за девять лет уже два «жучка» у себя обнаружил! Привлекут нас с вами, Виктор Аркадьевич, за нарушение этики судей да за подготовку заведомо неправосудного решения...

– Идите, Струге...

Такую фразу я слышу от каждого председателя суда. Я уже пережил троих, и каждый из них, когда хотел сказать: «Ты дурак, Струге, и взять с тебя, по сути, нечего», всякий раз произносил: «Идите, Струге».

И я, как всегда, иду.


78-13-18.

Бормочу эти цифры, как заклятие, весь день. Уже давно пора понять, что я их не забуду, но что-то внутри меня вновь и вновь выбрасывает в сознание эту незамысловатую комбинацию. В конце концов, есть только один способ избавиться от этого наваждения.

Снимаю с телефона трубку. Мой первый звонок – в РОВД. Неловко каждый раз отвлекать по пустякам Земцова. Кое-что иногда можно сделать и самому.

Ответил помощник дежурного, Волокитин. Его я не знаю, поэтому представляюсь и прошу пригласить дежурного по отделу. Пока нерасторопный сержант отрывает зад от стула и плетется к майору Фирсову, я смотрю, как мой секретарь заваривает кофе. Две ложки кофе, ложка сахара, два «булька» молока из пакета.

– Дежурный по Центральному РОВД майор Фирсов.

– Дима, здравствуй, это Струге.

– А-а-а! Антон Павлович! Какими судьбами?

– Дима, дай мне «дорожку» на сегодня.

«Дорожка» – это пароль, без которого в Информационном центре или в Адресном бюро с тобой не станут разговаривать, если ты даже представишься министром внутренних дел.

– А зачем «дорожку»? – удивляется Фирсов. – Давайте я сам узнаю все, что нужно!

– Э-э, нет, брат мент. А вдруг, когда тебя кто-нибудь спросит, ты вспомнишь этот телефонный номер? Я в судьи, брат Фирсов, из прокуратуры пришел, а не из юротдела аэропорта. Не в обиду Николаеву будет сказано.

– Тогда – «Вилюй».

– Тогда прощай, брат Фирсов.

Набираю номер АБ, снова представляюсь, называю пароль и начинаю ждать. Вот так, позвонив корефану в милицию, любой гражданин Российской Федерации может стать обладателем информации конфиденциальной, а порой и секретной. Все просто, как два пальца об асфальт...

Номер телефона зарегистрирован... в Терновском православном храме имени Николая Чудотворца. Пардон, просто – Николая Чудотворца. Забыв поблагодарить оператора и по привычке сказать ей о том, что она сегодня прекрасно выглядит, я кладу трубку. Наверное, мое лицо излучает такую волну сирости и убогости, что Алла интересуется:

– Я сахара мало положила, да, Антон Павлович?..

– Не знаю, – глупо отвечаю я. – Еще не пил.

Вот те раз...

Изварин с перерезанным горлом, расстрелянный Зотов, терновские бандиты во главе с неугомонным Басей, наркотики, контрабанда, поносный кинолог... Все это можно уместить в рамки общего умысла масштабного преступления. Но едва в этот список попадает храм, все в одночасье становится загадочным, как поведение Макса, унюхавшего в «КамАЗе» фуфайки...

Изварин и церковь. Зачем он носил в кармане номер телефона храма?

Когда я последний раз был в церкви? Я задумался. Последний раз в церкви я был... Я никогда не был в церкви. Имя бога нашего я упоминаю в своей речи часто. Всуе, греша. И постоянно всевышнего о чем-то прошу. Либо – что-то сделать, либо, наоборот, не делать.

– Алла, у нас все готово на завтрашний день?

Она отвечает, что да. Заодно, глядя на то, как я в половине пятого одеваюсь, машинально интересуется:

– А вы куда??

– В церковь.

– Куда?!

Я ее понимаю.

– В церковь. Если Николаев спросит, так и скажи. Помолился-де да в храм отправился.

Алла глотает сухой комок, я выхожу за дверь. Ну вот, забыл и с Аллой попрощаться. Однако меня тоже нужно иногда понимать.


– Бабушка, мне бы с батюшкой встретиться...

– Ты, мил-человек, сначала шапку сыми, а потом разговаривай. – Тетка в синем халате и шелковой косынке разговаривала со мной сухо, но без злости. Слуги божьи – не вахтерши в женском общежитии. Они, в отличие от последних, понимают, что если мужик пришел – значит великая потребность имеется.

– И крест на себя наложи, – продолжает поучать она. – Да как ты крестишься, малахольный, прости господи!..

Это – тоже без злобы. Однако удивление присутствует. А чему удивляться?! Как накладывают на себя крест, я видел лишь в фильме Копполы.

– Справа налево нужно. – И старушка показывает как.

Отмахав, как она требовала, я повторил просьбу.

– Иди к аналою, отец Вячеслав сейчас выйдет.

– А что ему сказать?

– Кому?..

– Аналою.

Тетка разворачивает меня спиной к себе. Обычно в таких случаях ждут пинка. Но я в это не верю – в храме все-таки...

– Столик видишь?

– Вижу.

– Вот это и есть аналой. Ступай туда.

Я родился в семье атеистов и, если сказать честно, никогда верующих не понимал. Мои мольбы были лишь подспудным пониманием необходимости попросить у кого-то помощи. Наверное, для того, чтобы к чувству привыкнуть, нужно какое-то время. Я пока не готов к этому. Я смотрю на окружающие меня лики, писания на церковно-славянском языке, и ничего, кроме умиления и восхищения красотой, у меня это не вызывает. Это другое чувство, земное. К которому привыкать не нужно.

Дверь в углу иконостаса распахнулась, и мне навстречу вышел огромный мужик с бородой, как у Льва Толстого. Черная ряса до пят, поверх нее лежит большой серебряный крест...

Он остановился около меня, смиренно наклонив в сторону голову. Он ждал моих слов, а я не знал, какие здесь слова уместны. Он помог.

– Я отец Вячеслав. Мне передали, что мною интересуется кто-то из прихожан.

Вот я уже и в «приходе». А до этого момента это слово вызывало у меня только одни ассоциации...

– Мне нужно... – Как объяснить батюшке, что мне нужно?! – Мне нужно причаститься.

Отец Вячеслав внимательно посмотрел на меня, слегка шевельнул бородой и уточнил:

– В смысле – исповедаться?

Знать бы, в чем разница...

– Да.

Я думал, он посадит меня в одну камеру-одиночку, сам сядет в другую, откроет зарешеченное окошечко (я хорошо помню «Крестного отца») и скажет: «Говори, сын мой». Вместо этого провел меня куда-то за иконостас, усадил на деревянный стул и произнес:

– Я слушаю тебя, раб божий. Сними тяжесть с души, покайся.

Я уселся поудобнее и стал излагать. Чем дольше я говорил, тем больше у меня возникало сомнений в том, что я каюсь.

– Понимаете, отец Вячеслав, со мной в последнее время происходят странные вещи. Я пытаюсь рассудить людей земным законом. Он отличается от суда божьего тем, что не умеет прощать. Он часто карает невинных, позволяя виновным здравствовать и процветать. Я вершу этот суд и хочу знать, во что это мне обернется на суде верховном... – Я кашлянул и поправился. – На высшем.

– Ты вершишь суд государственный именем государственным. И поставлен на то законом мирским. В чем же твоя вина, если ты казнишь невинных этим законом и оправдываешь виновных? – Отче смотрел на меня и, кажется, понимал, что я прихожанин не обычный. – Уйди же, если считаешь это виною. И никто тебя не осудит.

– У меня есть несколько узников, и одного из них, для праздника, мне нужно отпустить...

Священник бросил в меня пронизывающий взгляд. Я даже почувствовал, как от этого взгляда стали закипать белки моих глаз.

– Ты знаешь Новый Завет? – Кажется, он удивлен.

– Да. Я не знал до сегодняшнего дня, как нужно креститься, но Писание я знаю.

– Так ты возомнил себя Пилатом?

– А так оно и есть. У меня есть выбор между Им, невинным, и убийцей, Вараввой. И народ кричит мне: «Выпусти Варавву, а смерть Ему!» И к этому гласу народа – адвокатов, прокуроров и свидетелей – не прислушаться я не могу. Как же мне поступить?

– Поступи так, как велит тебе твоя совесть. – Старик жадно изучал каждую черточку на моем лице.

– Я так и сделаю, отче. Поэтому-то я сюда и пришел. Стараясь постичь истину, я случайно оказался в квартире одного человека. Я не знал до сего момента, кто он и чем занимается. И нашел его убитым, в чулане его квартиры. Кто-то перерезал ему горло. Я был обязан сообщить об этом, но не сообщил. Потому что если бы я сделал, то мой узник последовал бы на крест незамедлительно.

– В таком случае тебе не за что себя винить. – Отче мотнул бородой.

Слава богу, что хоть здесь меня понимают.

– Стремясь к истине, я обыскал тело и нашел маленький клочок бумаги. На нем был написан номер телефона. Это происходило вчера. А сегодня я мирскими мероприятиями выяснил, какому абоненту принадлежит этот номер. Мне показалось странным, что он принадлежит вашему, батюшка, храму. Не будет богопротивным, если я попрошу вас объяснить этот факт?

– Ты не из милиционеров, часом, будешь, раб божий? – Батюшка прищурился.

– Нет. Иначе я стал бы строить версии, прибился бы к одной, самой простой – что покойный просто прихожанин, и успокоился. Но я почему-то волнуюсь и в такую версию не верю. Вот и пришел покаяться да заодно узнать, может, вы что-нибудь знаете о своем прихожанине, которому недавно перерезали горло.

Батюшка даже не дернул бровью. Я видел лишь степенное оглаживание бороды.

– У нас большой приход...

«Каков поп, такой и приход», – пролетело у меня в голове, но я мгновенно изгнал из себя сатанинские мысли.

– ...поэтому помнить каждого не могу. Вполне возможно, что я такого и знаю.

– И все вам звонят? Вы, наверное, от телефона не отходите?

– Бывает, кто-то и звонит. Узнать о днях крестин или венчания. Но имен мы не спрашиваем. Тут храм, а не бюро находок. – Он перекрестился.

– Понимаю. Пришел не по адресу.

– Понимаю. Так ты покаялся?

– Да.

– Бог простит. – Отче трижды перекрестил меня от пола до переносицы и отправил восвояси.

Пока я шел к двери, он успел посоветовать мне окреститься и еще раз посетить церковь. Не уверен, что найду время для первого, но вторым предложением я воспользуюсь обязательно.

Крещеный, некрещеный... Я верю в справедливость и правду, а если бог есть и он всевидящ, то он догадается о том, что я в него верю. Без крестин.

Хороший он человек, отец Вячеслав. Человечный. Имен не спрашивает, грехи отпускает.

Что-то чешется у меня во всем теле после его перекрещивания...

Глава 8

Я ждал встречи с Жорой, как свидания с любимой женщиной. Как всегда бывает в таких случаях, я пришел на полчаса раньше и, как обычно, забыл купить цветы. Однако думается мне, гражданин Жора больше обрадуется сотне целковых, нежели букету мимоз. Эх, нехорошо все это...

А у меня есть выбор?

Приезжает натуральная бригада из полиции и предъявляет требования оставить Малыгина-младшего на свободе. Он-де нужен им где-то там для восстановления справедливости.

Потом мне в окна летят кирпичи, посланные руками не установленных граждан, и я чувствую себя консулом США в Багдаде.

Буквально следом меня, как кабана, расстреливает группа неизвестных, а после пугают на улице и в завуалированной форме просят побыстрее пристроить Малыгина-младшего на нары.

В Риге киснет героин в «КамАЗе», а отец Вячеслав отпустил мне все грехи.

Чего же меня упрекать в том, что я веду себя не как судья, а как самый настоящий оперативный работник из уголовки? Ответ один. Я делаю его работу, потому что за три месяца он не соизволил сделать ее по-настоящему, а я не настолько подлец, чтобы на основании того беспредела, что лег мне на стол в виде уголовного дела, отправлять человека в лагерь на срок от четырех до десяти лет. Ни один засранец из уголовного розыска не соизволил покопаться в этом навозе. Все они побоялись испачкаться. Им платят самую маленькую зарплату в мире по линии сыска, но они никогда не забастуют, как пожарные в Англии. Потому что стыдно просить большие деньги за то, чего они не выполняют и наполовину.

А вот и Жора.

Он бежит вприпрыжку, и я уверен, что скакать таким фривольным галопом его заставляет чувство голода, холода и желание выпить. Мне его не перевоспитать, однако заставить его быть полезным хоть в чем-то я могу.

– Как настроение, каторжанин? – Я улыбнулся.

– В ИВС хорошо, правда, они недавно камеры дегазировали от клопов. – Он обнюхал себя так, словно запах хлорки был более неприятен, чем запах его одеяний до дегазации. – Кормят нормально. Отношение пристойное. Во всяком случае, это единственное место, когда перед глазами постоянно менты и никто из них при этом не старается тебя куда-то увезти или отоварить резиной по спине.

Я подожду. Пусть выговорится. Когда наболтается вдоволь и устанет, тогда он расскажет мне главное, не забыв упомянуть о мелочах.

– Короче, Антон Палыч... В суде, пока меня не увезли в изолятор, я сидел с тем пассажиром, о котором вы говорили.

Кто бы сомневался.

– Он даже всплакнул малость. Не, ему в зону никак нельзя. С таким отношением к сроку ему прямая дорога в «петушиный» барак. Сидит, всхлипывает, как будто ему не арест дали, а пожизненное. Сопля, короче. Еле-еле разговорил парня. Я ему одно, а он мне: «Повешусь, ей-богу, повешусь...» Вы правда его посадите?

– Не твое дело. – Я вынул пачку и протянул выбитую из нее сигарету собеседнику. Кажется, это стало входить в привычку. – Что выведал, сыщик? По лицу вижу, что ты за сутки «сделал» всех оперов.

Жоре сравнение понравилось. Я это знаю, потому что делаю и говорю все сейчас не случайно, а в силу накопленного опыта. Уверить человека в его всемогуществе и уме – один из принципов вербовки агентуры. Агента никогда нельзя ругать или оскорблять. Лучше пожурить с юмором или перевести страшные последствия его ошибки в шутку. Идеальных агентов не бывает, бывают терпеливые руководители.

– Это, Антон Павлович, дело трудное... – объясняет он мне. – Кропотливое. Чуть перегнешь палку – пиши пропало.

Да, кажется, я создал очередного агента.

– Когда он успокоился, я «подъехал», стал утешать, успокаивать. Говорю – все теперь от судьи зависит. Это, мол, я тебе как опытный зэк говорю. И между делом: «А судья-то у тебя кто?» Он возьми да назови вашу фамилию. Я, понятно, под фраера прихерился, говорю: «Струге, он бестолковый. Закроет по максимуму». Тут он не выдержал и давай меня сам расспрашивать – кто я, зачем я там и по какому поводу. Пока он спрашивал о всякой муре, я понял одно – ему нужно знать, когда я освобождаюсь. Когда узнал, что через сутки я откинусь, он чуть не вспыхнул от счастья. Давай меня уткой жареной из пакета кормить да «Мальборо» мне скуривать.

Я стал замерзать.

– Покороче и по существу, Жора.

– Он велел мне запомнить номер телефона и кое-что передать на словах.

– Номер? – Я слегка запрыгал на месте и стал размахивать руками. Одежды от «Lee Cooper», в отличие от «Columbia», холодом почему-то никто не испытывает.

Прыгать я перестал сразу после того, как мой «откинувшийся» лишенец назвал три числа.

– Ты ничего не перепутал? – Я навис над бомжем, как фонарный столб.

– А че тут путать? – удивился он. – Сын у меня семьдесят восьмого года рождения, отсидел я по кругу, в общей сложности, тринадцать лет и все три раза в восемнадцатой колонии.

Да, тут не перепутаешь...

– А что велел на словах передать?

– Позови, – говорит, – отца Вячеслава. Я его спрашиваю – мол, как его зовут, отца-то? Отца того Славика? А он опять, как отмороженный: «Позови к телефону отца Вячеслава». Я говорю: «Да как отца-то зовут?!!» Так и не добился. Знаете, Антон Павлович, это поколение уничтожит само себя. Я от безнадеги согласился, и он сказал: «Передай, что меня закрыли и пусть он товар до моего освобождения не трогает». Короче, полный отстой. Если вы мне за этот бред дадите не пятьдесят рублей, а сорок восемь семьдесят, я не обижусь.

Я дал сто. На две по «сорок восемь семьдесят». Отдавая Жоре сотню, глупо предполагать, что он потратит их на кино или восстановление паспорта. Мы с ним встретимся в девять часов вечера.


...Вот и пожалуйста. Я всегда говорю, что шкурные дела я шкурой и чувствую. Чесотка поразила меня сразу, едва батюшка наложил на меня крест. Посредник между господом и нами, его рабами. А я-то по наиву полагал, что в Тернове есть только одно место, куда еще не проникла мохнатая рука беспредельщиков! Храм божий. Погорячился я с этим выводом. Теперь можно с уверенностью заявить, что в Тернове святых мест нет.

«Товар», «товар»... Глубокие сомнения одолевают мою душу, когда я предполагаю, что Малыгин-младший попросил отца Вячеслава не трогать, вплоть до его освобождения, партию новых зимних сапог терновского производства. Трудно представить двоих этих людей, занимающихся бизнесом на законных основаниях. Одному сан не велит, а другому – роль «отмывателя» наворованных капиталов. Нужно ехать к Пащенко. Это его дело. Он мечтал «поставить раком» Интерпол? Пусть ставит.


В девять часов я, Вадим и Жора, чувствующий себя неловко при виде человека в мундире советника юстиции, собрались у прокуратуры. Наверное, бродяга считал себя последней сукой, сдающей «пацанов», а может, и нет. Так всегда все и происходит. Сначала делают что-то по просьбе «мента» – незначительное, не располагающее к дальнейшему сотрудничеству, а потом внезапно убеждаются, что сели на крепкий крючок. Вероятно, в зоне Жора занимался чем-то подобным, раз смирился, а не взбунтовался.

– Прибыли? – поинтересовался порозовевший прокурор.

По тому, что он порозовел еще до выхода из прокуратуры, я догадался, что Вадим «взял след». Моя проблема странным образом вошла в круг интересов транспортной прокуратуры. Даже если бы Пащенко не был моим другом, он сейчас вынужден сотрудничать. И чем больших успехов добивалась в его лице прокуратура, тем выгоднее это было мне.

– Поехали.

Вадим хотел переодеться и сесть за нейтральный телефон. Кто сказал, что такой грех, как определитель номера, не вошел в храм божий с таким же успехом, как компьютер? Во время отпущения грехов я заметил на столе попа «Pentium» последней модели. Не удивлюсь, если там стоит еще и модем, детище Гейтса, связывающий батюшку напрямую с божьей канцелярией.

Нейтральным оказался телефон в нашей с Пащенко пивной. Вручив Жоре для разминки высокий бокал с «Хейнекен», мы уговорили его на подвиг. Жора соглашался, ему только подливай. Но подливать ему никто больше не собирался. Втолкав Жору в кабинет хозяина кафе, я подвинул к нему телефон.

– Номер помнишь?

– В семьдесят восьмом...

– Я понял. – Приходилось экономить время. – А все сроки ты мотал на «восемнашке». Звони, злопамятный ты мой.

Жора набрал номер и сказал:

– А папу Славы можно?

Я тут же опустил руку на рычаги.

– Тебе как велели говорить? – Стараясь сохранять спокойствие, я смотрел на растерявшегося Жору.

– Да какая разница-то?

– Разница в том, что одна дает, а другая – дразнится.

Мне помог Вадим, который подобрал самый понятный для Жоры ответ.

Во второй раз у бродяги получилось гораздо лучше. Разговор с отцом Вячеславом занял не больше двух минут. Мы его слышали очень хорошо, но, к сожалению, он не давал ответов на имеющиеся у меня с Вадимом вопросы. Заставлять Жору настаивать на развитии разговора было опасно. «Папа Славы» мог заподозрить неладное.

Мы отправили Жорика восвояси, если можно так определить для этого человека место его постоянного пребывания. А пребывал он постоянно в одном и том же месте – городе Тернове.

– Пермяков с людьми уже у церкви. – Вздохнув, Вадим с тоской посмотрел на кран, встроенный в стойку. Сегодня нельзя пить даже пиво. – Так что если отец Вячеслав решится на действия вне стен храма, ему тут же «сядут на рясу». Кстати, Антон Павлович, не хотите узнать, кем этот церковнослужащий является в миру?

Я хотел, о чем незамедлительно сообщил транспортному прокурору.

– Отец Вячеслав, он же – Гомов Вячеслав Сергеевич, бывший хавбек киевского «Динамо», дублирующего состава, в семидесятых годах.

– Кто?!

– Футболист, – спокойно ответил Пащенко. – Очевидно, подобную вспышку изумления он пережил ранее, поэтому сейчас казался спокойным. – В семьдесят девятом его сцапали на фарцовке джинсами и женскими прокладками после приезда команды из ФРГ, где «Динамо» играло с «Боруссией».

– А... Что, тогда прокладки уже были?

– Я знал, что из всей полученной информации тебя заинтересует именно это. Мне начальник уголовки из Саратова так и сказал: «Странно, товарищ прокурор, что вы спросили именно об этом».

– А при чем здесь начальник уголовки из Саратова?.. – Видя, как Вадим прикуривает сигарету, я машинально потянулся за своей.

– После нашего разговора я проверял прошлое нашего отче. Нежданно-негаданно нарисовалась судимость. Осужден за спекуляцию на два года одним из районных судов Саратова. Очевидно, из Киева он туда германский товар и перевез. Я позвонил, подняли дело. На зоне будущий культовый служитель ударился в бога, после освобождения прошел долгий путь от простого служителя до своего нынешнего поста. Наверное, судимость списана за счет несправедливых мученических двухгодичных страданий. Думаю, что без коммерческого подкупа тут не обошлось.

– Значит, святой Петр для отца Вячеслава – скорее «вратарь», нежели «привратник»? – Я почмокал губами. Во рту стоял кислый запах чужого обмана.

Кажется, Вадим находится в таком же состоянии, как и я. Такое впечатление, что мы только что разделили те сорок килограммов пополам и употребили свои доли одной дозой.

– Вадик, я пока не понял вот чего... Если латвийские таможенники не делали анализа героина и грузовик стоит под их контролем нетронутый, как они узнали, что у него героиновая начинка?

– Просветили...

– Что значит – просветили?! Наркота ведь не туберкулез, правда?..

– Такие хитрые прилады сейчас на всех международных постах стоят! Берешь прибор в руки, задаешь направление, и он тебе высвечивает информацию об источнике раздражения его индикаторов! Таким аппаратом ооновские рентгенологи Саддама зондируют. Черт, пива так хочется...

Повисла тишина. Видно, от стремительно развивающегося прогресса я безнадежно отстал. Мне, например, бесполезно объяснять, как на расстоянии можно установить свойство вещества.

– Если бы найти Малетина... – Пащенко произнес эти слова в тот момент, когда я хотел сказать: «Попробуй сунься к этому попу»...

Мы сейчас думаем об одном и том же, но в разных направлениях. Вадим решает вопрос через пропавшего юриста Малетина, а я решаю те же вопросы посредством раскрутки бывшего футболиста-фарцовщика. Ничего странного. Я всегда пользуюсь тем, что имею сейчас, – это принцип моей сегодняшней работы. Прокурор же хочет миновать все промежуточные этапы и, экономя время, охватить все разом. Не знаю, догадывался ли Вадим о моих мыслях, только он оторвал от меня свой взгляд и сказал:

– Малетин работал напрямую и с Малыгиным-младшим, значит, и с бригадой Баскова—Серикова. Думаю, что ко второй связи наш батюшка не причастен. Опять получается половинка.

Помолчав, он добавил:

– Но пока у нас только эта половинка и есть. Как думаешь, зачем Артем «сдал» героин бандюков?

– Почему – «сдал»? – Моя сигарета застряла на полпути ко рту.

– Потому что иначе не получается.


– Ты сможешь подписать санкцию на арест Гомова?

Арест церковнослужителя – дело рискованное. С некоторых пор... В последнее время очень много влиятельных лиц награждается святыми орденами церкви. Очень много... И среди них – наш уважаемый мэр. Не знаю, какие конфессиональные подвиги он совершил, да только в прошлом году ему на шею повесили какой-то разноцветный крест. Какого-то святого, и, судя по всему, великомученика. Сколько живу на свете, не видел более мучающихся людей, чем наш городской голова. Его уже все замучили – деньги муниципальщикам плати, улицы, понимаешь, убирай, тепло к зиме – дай. Вот он и мучается, сердешный. Однако мне доподлинно известно, что деньги на золочение куполов и ограждение церкви кованой оградой стоимостью в полтора миллиона рублей он нашел без мучений. Он так и сказал на заседании гордумы:

– С легким сердцем и открытой душой я выделяю средства на улучшение нашей родной Терновской церкви.

«Выделяю»... Мне всегда не нравилось это слово. Когда я его слышу, мне мгновенно представляется добротно функционирующий человеческий организм. Кстати, когда мне приходится «выделять дело в отдельное производство», я тоже не в восторге. В такие моменты моя фантазия побеждает практицизм, и я сразу чувствую себя самкой чудовища из романов Кинга, откладывающей яйца для воспроизводства еще одной партии мутантов.

Но Пащенко даже не смутился. Наверное, потому, что выделять ему ничего не нужно.

– Постановление на арест у меня в папке. Папка на столе перед тобой. Все, чего я жду, это вестей от Сашки Пермякова. Едва забренчит мой мобильник, постановление я тут же подпишу.

– Не боишься? Зевса на колеснице, молнии?..

– Я боюсь, что Малыгина в СИЗО пришьют, – сказал он. – Вот этого я по-настоящему боюсь.

– Не беспокойся. – Почесав мочку уха, я признался еще в одном служебном проступке. – Я позвонил в изолятор. Артем Семенович до самого приговора суда будет находиться в одиночке.

– Ловко. – Энтузиазма в голосе Вадима я не слышал. – И все-таки, Струге, ты что-нибудь понимаешь в этой комбинации с героином?

– Пока ничего.

– Я тоже, – признался прокурор.


В кармане Вадима, как он и обещал, запиликал какую-то идиотскую мелодию мобильный телефон.

– Я слушаю! Да... Да... Что?! Я понял.

Наблюдая за разговором Вадима, я уловил, как он в какое-то мгновение скользнул по моему лицу взглядом и тут же отвел его прочь. Как-то странно он на меня посмотрел...

Пащенко между тем захлопнул крышечку телефона.

– Антон... Ты только не волнуйся...

– Что случилось? – Я услышал, как дрожит мой голос.

– Ерунда какая-то получается, Антон...

– Я спросил тебя.

– Сашу... Ей-богу, ерунда какая-то получается...

– Что с женой?!!

– Твою Сашу в банке задержали с поличным на взятке.

Глава 9

Я стоял, а он сидел. Развалившись на стуле. Он видел во мне не уважаемого в городе человека, а козявку, которую мог одним щелчком отправить куда-нибудь под стол. Дознаватель УБОПа, в костюме стоимостью тридцать долларов, но с огромной золотой печаткой на безымянном пальце левой руки, сидел и дрыгал ножкой. Он даже не изменил вальяжной пошлой позы, когда увидел меня.

– Я могу с ней поговорить?

– Вы же знаете закон. – Он улыбнулся и продемонстрировал мне два ряда зубов, наполовину уничтоженных кариесом. – Сейчас это невозможно.

Мне напомнили о законе.

– Я сейчас пришлю ей адвоката. Он ей нужен с момента задержания.

– Она сама юрист. – Та же улыбка, только на этот раз с оттенком злобы. – И про адвоката ничего не говорила.

– Об.

– Что «об»? – Улыбка дознавателя исчезла.

– Об адвокате, а не про адвоката. Про него она ничего не должна говорить. Про себя он сам расскажет. И покажет. А она может лишь заявить о нем. И я уверен, что говорила. Потому что она на самом деле юрист. И очень хороший.

– Хороший не хороший, а взятки берет как-то неумело...

Я склонился над столом.

– Вот в этой книжке есть четырнадцатая статья. – Я постучал пальцем по корочке книги, лежащей перед дознавателем. В ней находилось не менее сотни бумажных закладок, и все они были подписаны. – И там разъясняется, когда человека можно назвать преступником. Поэтому, пока нет приговора суда, ты не смеешь так говорить про Александру Струге. На этот раз – не «об», а – «про»!..

– Ну, ладно, ладно... – Весь вид этого человека обещал гнусное продолжение фразы, и он не обманул мои ожидания. – Не нужно меня учить. Дома-то соблюсти закон не можете, а в суде-то...

Первым среагировал Пащенко, стоящий за моей спиной. Уловив знакомое ему с детства мое движение правым плечом, он незаметно для дознавателя вцепился мертвой хваткой в рукав моей дубленки. Этим он уберег меня от совершенно ненужных объяснений в будущем.

– Насколько сильна доказательная база? – Он вышел из-за моей спины и разрядил обстановку.

Только сейчас, когда гнев отхлынул, мне пришло в голову, что все поведение убоповца спланировано заранее и рассчитано на мою естественную реакцию. Что может быть краше федерального судьи, расквасившего нос сотруднику милиции в тот момент, когда тот исполнял свои служебные обязанности? Красота! Красота, в полной мере характеризующая федерального судью.

– А какая еще нужна база? – Казалось, убоповец даже огорчился из-за того, что ему только что сохранили здоровье. – После того, как шантажируемый фигурант вышел из кабинета юриста банка Струге Александры Андреевны, туда вошли наши сотрудники и обнаружили на столе, среди прочих документов, конверт. В конверте оказались две банкноты номиналом в сто долларов. Эти купюры были отданы нашими сотрудниками фигуранту для вручения госпоже Струге в качестве требуемой взятки. Их номера были заранее переписаны и впоследствии сверены с актом вручения денег. Все происходило в присутствии понятых, так что...

– Что происходило в присутствии понятых? – спросил я, на всякий случай отойдя от милиционера на безопасное расстояние. На безопасное для него. – Вручение конверта госпоже Струге?

– Нет, выемка конверта со стола госпожи Струге.

– В сейфе УБОПа не нашлось больше купюр? – Я пытался завязать пальцы на своих руках узлом, выломать их, свинтить в кукиш, лишь бы не дать сжаться в кулак. – Только две? Ты знаешь, любезный, сколько долларов Александра Андреевна Струге получает ежемесячно в качестве заработной платы? Приблизительно в десять раз больше. Без премиальных. Интересно, что фигурант хотел получить с нее за двести баксов? Плевок в переносицу?

– Жадность, она границ не имеет. – Втягивание соплей через нос в рот, плевок в рядом стоящую урну. Более отвратной картины я не видел.

Странно, но именно после этой фразы я успокоился окончательно. Улыбнулся, за что в награду тут же получил приз в виде поощрительного взгляда Пащенко: «Ну, ты же сам понимаешь, что происходит...»

Я понимал, потому и успокоился. Если бы не мысль о Саше, которая сейчас сходит с ума от случившегося, я вообще чувствовал бы себя расслабленно. Кстати, а где сейчас сходит с ума моя Саша?

– В камере, где же еще? – пояснил всегда готовый на полный контакт дознаватель. – Наше учреждение, к сожалению, комнатой матери и ребенка не оборудовано.

Сука юморная...

Я пошел к выходу, Пащенко направился следом. Хотелось бы, конечно, посмотреть заявление «фигуранта», оформление проведенного оперативного мероприятия, протокол о задержании по подозрению в совершении преступления, но я понимал, что это бесполезно. Сейчас этот комик сошлется на тайну следствия и опять улыбнется своими полусгнившими от постоянно произносимой гадости зубами. Изучить все это я еще успею. Ставлю сто к одному, что эти люди, оформляя документы, соблюли закон до мельчайших подробностей. Они знали, что я здесь появлюсь. Все будет состряпано в лучшем виде.

Ладно, тут все понятно. Я вынул из кармана сотовый и позвонил адвокату Яновскому. Как-то раз он помог мне в ходе моего спасительного бегства с Рольфом от местных уголовников. Поможет и на этот раз.

Яновский, этот человек, вечно облаченный в немыслимо дорогие костюмы, с неизменной бабочкой поверх накрахмаленного воротника сорочки, мгновенно откликнулся на мой звонок. Я люблю его даже тогда, когда он разваливает дела в моих процессах прямо у меня на глазах. Иногда мне кажется, что этот человек неограниченных умственных способностей. Если все четыре конторы адвокатов, дислоцирующихся в Тернове, разместить на одной улице Ленина, то картина будет выглядеть следующим образом. На первой будет написано: «Лучшие адвокаты в Тернове». На второй: «Лучшие адвокаты в стране». На третьей: «Лучшие адвокаты в мире», а на четвертой: «Лучшие адвокаты на улице Ленина». Не сомневайтесь, Яновского вы найдете в последней.

А теперь, когда с адвокатом определились, я направляю свои стопы на четвертый этаж антимафиозного ведомства. Организации, которая борется с организованной же преступностью.

Я, наверное, вызываю у многих, кто находится на третьем этаже, тревогу и недоумение, когда пинком ноги распахиваю дверь, на которой висит табличка «Начальник отдела по борьбе с вооруженной преступностью Земцов А. В.». Далеко не каждый решится войти в кабинет к самому свирепому человеку Терновского УБОПа подобным образом.

– Что происходит, Земцов?!

Александр Владимирович трудился над написанием какого-то документа и теперь, судя по его внешнему виду, канву повествования он потерял совсем.

Сначала он некоторое время ошалело смотрел на меня, а потом поморщился и стал махать Пащенко рукой: «Да закрой ты эту чертову дверь! Я тут самый свирепый, а вы...»

– Ты о чем, Антон Павлович?

Хороший вопрос. Я даже не знаю, как толком сформулировать на него ответ. Пройдясь по кабинету, я покусал губы, а потом сел напротив начальника отдела.

– Понимаешь, Зема, в чем дело... Сейчас моя жена сидит в камере вашего долбаного УБОПа. Ей вменяют получение долбаных двухсот долларов из вашего долбаного сейфа в долбаной бухгалтерии. А долбаная крыса дознаватель изгаляется над ней и, судя по всему, хочет довести дело до суда. Как тебе еще объяснить?.. У меня в производстве есть одно долбаное дело, из-за которого меня сношают все кому не лень, а твоя долбаная организация кому-то очень хорошо помогает. Я достаточно хорошо тебе все объяснил, или тебе что-то осталось непонятным?

Уважаю Земцова. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Да что там – дрогнул, не изменил цвета! На его месте в подобных ситуациях я бледнею, а Пащенко розовеет. Земцов вынул из пачки сигарету, потом опять спрятал сигарету в пачку, а пачку – в карман. Потом хладнокровно спрятал свой недописанный опус в сейф, бросил: «Сидите здесь» – и вышел.

Когда за ним захлопнулась дверь, я почувствовал облегчение. Я нечасто общаюсь с людьми типа Земцова, поэтому его спокойное поведение можно было расценивать как угодно. Но тут, когда он так неожиданно нас покинул, ответ мог быть лишь один – он не имеет о случившемся никакой информации. И, естественно, не имеет никакого отношения к происшествию в банке.

Ждать пришлось около получаса. Это слишком большой отрезок времени, чтобы потом объяснить все банальным недоразумением. Идет выяснение обстоятельств. Земцов – третий человек в этом заведении, поэтому не дать ему отчета могут лишь двое. Как я понимаю, «операция» с Сашей не входила в разряд тех, о которых в обязательном порядке информируют руководство подобных учреждений. Рядовая, блин, операция, без крови, с возбуждением уголовного дела, где вероятный материальный ущерб минимален. О таких «забоях» ради галочки никто даже вслух не говорит.

Не знаю, то ли Земцов всегда медленно выясняет, то ли Яновский быстро бегает, только в кабинет они вошли вместе. Мэтр был настроен решительно, в готовности порвать любой убоповский зад в цвета британского флага.

– Мы принесем свои извинения Александре Андреевне, – сказал, опережая адвоката, Земцов. – Если не будет установлена ее вина.

– Вам извиниться – все равно что высморкаться. – Яновский картавил тихо, но внушительно. – Вы поставили под сомнение репутацию человека, который работает в финансовом учреждении. В финансовом! Еще раз повторить?

– Не надо. – Земцов выглядел расстроенным. – Зачем сейчас говорить об этом? Идет разбирательство...

– Нет, уважаемый Александр Владимирович, идет уже не разбирательство! Идет официальное расследование по факту совершенного преступления! И вы прекрасно знаете, что это такое! В лучшем случае в биографии Александры Андреевны Струге повиснет красная тряпка, на которой будет написано: «Возбужденное в отношении ее дело прекращено за отсутствием доказательств». То есть просто попались тупые менты, которые не смогли доказать ее вину. Еще может быть формулировка: «за отсутствием состава преступления». Тоже не лучше. Лишь посредством возбуждения уголовного дела удалось выяснить, что человек не совершил преступления!

– Да зачем вы мне это говорите?! – вскипел Земцов. – Я здесь при чем?! Я сам только что узнал об этом! Даже, кажется, позже вас!..

Яновский пообещал в случае нескорого прекращения уголовного дела выставить в отношении УБОПа такие экономические санкции, которые задушили бы не только это ведомство, но и Ближний Восток.

– Только извинения! – настаивал он. – Извинения официальным письмом на имя управляющего банка, с указанием лиц из вашего ведомства, которые понесли за фальсификацию ответственность.

Напоследок он добавил:

– Вы меня знаете, Александр Владимирович. Если вопрос не будет решаться, я призову на помощь закон. Я поеду в Москву, к министру, буду решать вопрос о наказании должностных лиц УБОПа за провокацию. Пока еще в ваших силах решить этот вопрос... Подождите, вы мне не верите?..

Странно, но этому картавому коротышке, похожему на пингвина, верили все. Его картавый говорок в кабинетах оперативников, понимающих закон об оперативно-розыскной деятельности по-своему, внушал ужас. Были все основания для того, чтобы ему верить, – он не любил милицию и доказывал свою нелюбовь всеми приемлемыми способами. Несколько сотрудников, томящихся ныне в неволе, могут смело утверждать, что основными причинами их тяжелого нынешнего бытия явились именно обещания адвоката Яновского.

Я не знаю, что было истинной причиной освобождения Саши – обещания Яновского или помощь Александра Владимировича, только уже через десять минут я встретил ее на пороге земцовского кабинета.

Она подошла ко мне с посеревшим лицом и уткнулась в плечо.

– Я не брала, – услышал я скорее душой, чем ушами.

– Я знаю.

Все, что мне оставалось, это гладить ее по голове неуклюжей ладонью.

Александра Андреевна Струге, жена федерального судьи, была только что освобождена из-под стражи под подписку о невыезде. Наверное, у дознавателя не возникли подозрения относительно того, что она может скрыться от следствия и помешать установлению истины по делу.

Саша только что приехала из Москвы, где повышала квалификацию юриста банка. Через полгода она должна была стать заместителем начальника юридического отдела. В банке, из которого ее два часа назад вывели в наручниках за получение взятки.

Глава 10

– Что ты делала в банке в выходной день, милая?

Саша сидела на диване, а я тщетно пытался отпоить ее чаем с медом. Воздух в квартире пропитался зловонием валерианки, и теперь наш дом напоминал процедурную. В УБОПе Саша держалась строго и независимо, но только сейчас становилось понятно, чего ей это стоило. Истерика овладела ею сразу после того, как мы переступили порог нашего дома. Из меня очень плохой врач, поэтому все, чем я мог ей помочь, это бессмысленной фразой: «Все будет хорошо». Беда в том, что мы оба юристы, поэтому понимаем, что ничего хорошего из того, что произошло, уже не получится.

– Я приехала, потому что мы готовили отчет по кредитам. – Саша дрожала, как в лихорадке, и при каждом слове ее зубы клацали по краю чашки. – Потом появился этот тип. Спрашивает: «Скажите, вы начальник юротдела Гранцева?» Я ответила, что нет. Тот посмеялся над своей ошибкой, поднялся со стула и вышел...

– А потом забежали эти уроды!..

И опять все сначала...

Мы с Пащенко уже второй час пытаемся восстановить хронологию тех событий, но Саша в этом помогает очень плохо. Единственное, что было ясно и без ее пояснений, – это факт откровенной провокации с последующей подставой. За работой Сашка просто не обращала внимания, что ей кладут на стол и как выглядит незнакомец. Более того, в кабинете, помимо нее, находилось двое ее коллег. Их тоже допросили, но они пояснили, что ничего не видели. Грамотно сделано. То, что они ничего не видели, не означает, что Саша не брала деньги. Что и нужно для «следствия». А потом вот такие дела попадают судьям...

– Мама осталась у сестры...

Господи!!! Я совсем забыл о теще!! Ее только сейчас не хватало!..

– ... а я поехала в банк. Я обещала вернуться к семи часам, а сейчас уже двенадцать...

Возможно, что вскоре мне пришлось бы вызывать «Скорую». Саша бледнела и все чаще стала откидываться на спинку дивана. Однако последующие события оказали на мою жену просто исцеляющее воздействие. Первый звонок в дверь раздался в начале первого ночи. Это приехали четверо ее подруг из банка. Еще через некоторое время прибыло правление и весь юротдел. Наша квартира из процедурной превратилась в передвижной полевой филиал Терновского коммерческого банка. Когда они стали входить, один за другим, с цветами и шампанским, я сначала подумал, что упустил из виду какой-то праздник. Этакий пир во время чумы. А потом понял. Это своеобразное празднование победы справедливости над произволом и чинившими его сотрудниками правоохранительного органа. Никогда не думал, что это может быть так весело. Все выглядело очень трогательно. Меня очень устраивало, что ближе к часу ночи трагедия постепенно стала превращаться в фарс. Черт меня побери, за постоянной грязью и нервотрепками в суде я совсем забыл, что на свете существуют порядочные люди и друзья, готовые в любой момент прийти на помощь.

Хотя нет, я ошибся. Я никогда не забываю о Пащенко. Он сидит в углу, делая вид, что отсутствует на этом празднике жизни, и сжимает в руке телефон. Свой мобильный телефон, на который он терпеливо ожидает известий от Пермякова – своего следователя из группы по расследованию контрабанды героина в Латвию.

Среди общего шума веселья я уловил тонкий писк. Звук, на который раньше не обратил бы никакого внимания. Что особенного в том, что у кого-то в кармане зазвонил мобильный телефон? За этот вечер в нашей квартире наслушался таких трелей!

Но эту идиотскую мелодию «Польки-бабочки» я узнал сразу.

Пащенко подошел ко мне, мягко растолкав коллег Саши, и сказал:

– Звонил Пермяков. Ты со мной?

Я посмотрел на Сашу.

– Я пойму, если ты останешься.

Она поймала мой взгляд, виновато улыбнулась и хлопнула ресницами: «Иди, мне гораздо лучше, чем может показаться...»

– Я с тобой.


Наша «Волга» прижалась к «девятке» Пермякова на стоянке у нового высотного дома в микрорайоне «Снегири». Пермяков, оставив в машине троих оперативников, легко выскочил из-за руля и плюхнулся к нам на заднее сиденье.

– Что-то не балует нас теплом наступающая весна. – В подтверждение своих слов наш общий институтский друг растирал уши и разносил по салону волну свежести. – Вы подъехали к дому, в котором живет Гомов, он же – отец Вячеслав. Его квартира на седьмом этаже. – Наклонившись к моему плечу, он указал на три светящихся окна.

Он «повел» батюшку сразу после Жориного звонка. Батюшка уже через десять минут покинул храм, сел за руль своей белой «шестерки» и помчался к дому. И теперь вся группа жгла бензин, поддерживая тепло в машине и телах уже третий час.

– А что звонил-то? – спросил Пащенко. О том, что Пермяков сидит в засаде, нам было известно и без перегона «Волги» на другой конец города.

– Я позвонил тебе, Вадим, потому что мне позвонили из прокуратуры. Менту, охраняющему наше ведомство, пришла телефонограмма с пометкой «Срочно сообщить руководителям». Он попытался связаться с тобой по домашнему, но там тебя, понятно, не оказалось. Тогда он связался со мной. Телефонограмма прибыла из Риги.

– Не тяни. – Голос прокурора был похож на сип петуха перед утренним кукареканьем.

– Прибалты перестали ждать и вскрыли нутро «КамАЗа». Там действительно наркотик. Только его содержание составляет три процента от общей массы вещества.

– Что это значит?..

– Это значит, что в тридцати пяти килограммах изъятого прибалтийскими таможенниками вещества из емкости «КамАЗа» тридцать четыре – мука второго сорта. Остальное, то есть один килограмм, – героин. Ровно столько, сколько нужно для того, чтобы с этой массой «вошли в контакт» собаки и приборы.

Транспортная прокуратура одного из областных центров России, региональная оперативная таможня, таможня Латвии. Что я забыл? Ах да... Российское отделение Интерпола. Все это, вместе взятое, сейчас выглядело скопищем идиотов и маразматиков... В течение трех последних месяцев, тратя деньги на телеграммы и телефонограммы друг другу, организовывая взаимодействие, профессионалы мощнейших ведомств «вели» «КамАЗ», начиненный мешком муки. Причем муки не высшего сорта, и даже не первого. Второго.

Мне, как Карлсону, что-то мучительно захотелось домой.

– А ты что думаешь? – прокурор повернул голову в мою сторону.

– Я думаю, что скоро Рольфу надоест эта суета вокруг Саши и он перекусает весь штат Терновского банка.

– Понятно... Сиди дальше, Пермяков. Контролируй попа и держись на связи. Если еще что-нибудь подобное, новенькое, узнаешь, не стесняйся, звони.

Вадим высадил меня у моего подъезда и поехал домой спать. Завтра самый тяжелый день недели, понедельник. Отоспаться нужно и мне. Заседание по делу Малыгина-младшего только через неделю, но у меня в производстве, кроме него, еще четыре десятка дел. И они никогда не заканчиваются, эти десятки...

В кармане у меня диктофон с каким-то шнуром, похожим на аспида. Змеиную роль выполняет, поэтому и похож. Я выпросил его у Пермякова прямо в машине. Спросил на авось, в надежде получить его завтра – мало ли, вдруг пригодится. «Глушитель» диктофонов у меня есть, но он более выгоден для стационарного применения. «Имеешь, – спрашиваю, – диктофон, Пермяков?» Тот пожал плечами, открыл бардачок, тщательно сдул пыль с агрегата и протянул мне.

– Батарейки только замени. Последний раз он работал до Нового года, когда я по делу о кражах в аэропорту к его начальнику ходил.

Интересная картина получается. Когда Малыгин-младший на свободе, мне разбивают окна и стращают на улице. Мол, посадить бы парня нужно. Едва я это сделал, тут же провокация с Сашей. Если судить по характеру проводимых в отношении меня «мероприятий», то видеть Артема Малыгина за решеткой желают бандиты, а на свободе – какие-то неведомые силовые структуры. Впрочем, почему – неведомые? Ко мне же приезжали дяденьки, представляясь сотрудниками Международной полиции...

Я зажат в круг чужих противоречий и выбраться из него могу лишь одним способом – удовлетворить потребности каждой из сторон. Но сделать это невозможно по простой причине. Не бывает приговора, который бы устроил каждого. Это и называется правосудием.


Саша весела и почти счастлива. Словно и не было тех нескольких часов кошмара, что ей пришлось пережить. Она сильный юрист, но она женщина. Поэтому, в силу устоявшихся законов природы, она больше верит в сегодня, нежели в завтра. А мне приходится думать о том, что все только начинается. Сашин случай – очередное звено в цепи давления на меня. Слишком большие деньги и звания стоят за делом Малыгина-младшего. И каждый хочет выйти из этой схватки если не с прибылью, то хотя бы без ущерба.

Уложив Сашу, я взял телефон и потянул шнур в кухню. Сейчас я сделаю один звонок. Хочу убедиться, что человек на том конце связи сейчас, в два часа ночи, не спит, а бодрствует. И не просто бодрствует, а нервничает. Номер телефона я узнал от Пермякова, когда мы с ним попрощались.

– Да?!

Мне показалось, что после набора номера я даже не слышал гудков. Кого это он так ждет, держа руку на телефоне?

– Отец Вячеслав, добрая ночь. Это Струге вас беспокоит. У меня такое впечатление, что вы ждали звонка, а позвонил не тот, с кем бы вы хотели поговорить. Нет?

– Что вам нужно?

– Ответа.

– На какой вопрос? – Я слышу раздраженный вздох.

– Понимаете, после моего ухода из храма произошло еще одно событие. И оно опять связано с вами, батюшка... Можно, я вас буду называть не батюшкой, а Вячеславом Сергеевичем? А то неравный разговор какой-то получается.

– Называйте меня, как вам угодно. Что вы хотите от меня услышать? Я отвечу только для того, чтобы вы прекратили... Но учтите, если речь пойдет о тайне исповеди...

– Боже упаси! Никаких тайн! Как давно вы знакомы с Артемом Семеновичем Малыгиным?

В трубку я слышу, как щелкает оболочка от упаковки таблеток. В своей правоте убеждаюсь, когда слышу исковерканный говор – трудно разговаривать, перекатывая катыш во рту.

– Я его знаю через его отца, Семена Матвеевича. Он занимает высокий пост, если вы не знаете. Он решал вопрос о ремонте храма, а сын ему помогал.

– Очень хорошо. А какие еще дела у вас с Артемом, сыном уважаемого в городе человека? Кстати, вы знаете, где сейчас находится Артем?

– Нет.

– Ложь – грех, отче. Вам очень хорошо известно, что он под судом. И вам известно, что он в тюрьме. Пока в тюрьме. Давайте без официоза и трепотни! Вы хотите помочь Малыгину? Или вас устраивает сегодняшний расклад?

Батюшка грызет валидол, аки зверь. Возможно, это способствует работе мозгов. Я знаю таких людей. Очень хочется задать ему вопрос о «товаре», но едва это сделаю, как сломаю всю работу Пащенко и Пермякова. Едва я начинаю поиск лиц, с которыми Малыгин-младший мог говорить перед самой аварией, их устраняют у меня на глазах. Последняя смерть – смерть Изварина – протянула ниточку к Гомову. Случайность?

Но, когда я обрабатываю Малыгина-младшего в камере, всплывает все тот же телефон и его хозяин. На отце Вячеславе сошлись все пути-дороги. И сейчас он нервничает. Очень нервничает.

– У вас все, Струге?

– Да, все. – Свою задачу я выполнил. Гомов не знает, что он под «контролем», не знает и о том, что мне что-то известно о звонке Жоры. Зато увидел к себе интерес. Сейчас он начнет совершать поступки, половина из которых окажется ошибочными. Этого ждет не дождется группа Пермякова. – Кстати, батюшка, что за несчастный случай произошел с вами в Саратове?

Сквозь дырочки в трубке я вижу вползающую в кухню ненависть.

– Той судимости сто лет в обед. За свои грехи я получил отпущение сполна.

– Правда? А как Священный синод отреагирует на тот факт, что вы спекулировали затычками на Саратовском рынке? Святые отцы ведь думают, что вы политический мученик, не правда ли?

– Вы хотите совершить низкий поступок. Зачем вам это? Удовлетворение собственного тщеславия? У меня безупречная репутация.

– Едва ваше имя сыск привяжет к преступлениям, совершаемым Малыгиным-младшим, как вас лишат сана. И вы опять превратитесь в Гомова Вячеслава Сергеевича. Хавбека, если вам угодно.

Наверное, из линии полузащиты отец Вячеслав решил перейти к глухой обороне. Иначе бы он не предложил мне встретиться через сорок минут на площади Ломоносова. У кинотеатра «Смена», что в двухстах метрах от заведения, которое Артем Малыгин посетил, не выходя из своей «Тойоты Проминент».

Саша спит, и слава богу. В ней столько успокоительного и усталости, что она проснется не ранее завтрашнего обеда. Теща оповещена надлежащим образом о вынужденной задержке дочери на работе и об обязательном прибытии дочери в квартиру тети завтра. Так что ядерного взрыва в ближайшие сутки не произойдет.

Я сделал еще один телефонный звонок и направился в прихожую.

Немного подумав на пороге, сунул в карман газовый пистолет и присел на пуфик. Сегодня полнолуние, а отец Вячеслав собрался на улицу. А в полнолуние известно, кто выходит на улицу без опаски. Так что с пистолетом я не погорячился.

На Аллаха надейся, а верблюда привязывай.

Я тоже так думаю.

Глава 11

Встреча святого отца с нехристем произошла у входа в кинотеатр. Под рекламным щитом, анонсирующим демонстрацию комедийного корейского боевика «Моя жена – гангстер».

Второй щит в рубрике «Скоро» обещал показ эротического триллера «Убей меня нежно». Чудное местечко. Отче специально тут встречу назначил?

Было бы смешно надеяться на то, что Гомов прибудет на «стрелку» в сутане и с крестом поверх нее. Безупречная дубленка, норковая шапка, блестящие глянцем зимние ботинки. Он похож на профессора физики, у которого украли кейс с часами, расписанием занятий и картой города.

Со мной он не поздоровался, хотя я точно помню, что он этого не сделал и при телефонном разговоре. По привычке сложив руки на животе, он смотрел на меня так, словно я был представителем паствы, прихожанином. Он был готов хоть сейчас связать меня с господом и снова отпустить грехи, которые я успел совершить после последнего посещения церкви.

– Удобно ли, святой отец? В такое время-то?

– Будет! – неожиданно грубо прервал он меня. – Что вам угодно, любезный?

Я оскалился и вставил промеж зубов сигаретный фильтр.

– Я тебе не любезный, богоотступник...

Руки отца Вячеслава замерзли, и он переместил их в карманы дубленки. Нельзя сказать, что мой тон его обескуражил. Вот это и вызывало у меня беспокойство.

– Я тебе не любезный, – повторил я. – Хватит апостолом прикидываться, Гомов. Номер твоего телефона находят в кармане убитого человека. Твой номер телефона произносит Артем Малыгин, когда просит сокамерника сообщить тебе о своем аресте. Ты не трогал Артошкин товар, Гомов? Уж очень он беспокоится о его судьбе! Даже больше, чем о своей. Каким таким бартером вы занимались с Малыгиным-младшим?

Известие о том, что его «прокатили», отец Вячеслав воспринял крайне негативно. Я бы даже сказал – неадекватно. Он стал изрыгать мат и проклятия, как сатана. Судя по лексике, двухгодичное отбывание наказания не прошло для святого отца бесследно. Из него вылетала такая «феня», что даже мне, бывшему следаку и нынешнему судье, стало не по себе.

– Слышал бы вас сейчас патриарх, батюшка... – Все, что мне удалось из себя выжать.

Внезапно отче успокоился.

– Почему вы решили, что звонок Артема Малыгина есть предупреждение мне? «Товар» – это работы моих церковных иконописцев и умельцев, которые Артем собирался приобрести для интерьера своего загородного дома. Известие о его аресте могло подвигнуть меня на продажу изделий иным лицам, а Артем, что свойственно истинным православным, верил в свою невиновность и скорое освобождение. И просил меня сохранить творения для передачи именно ему. А то, что номер телефона церкви был обнаружен в кармане убиенного Изварина... Там разве было мое имя? Да если бы и было. Этот номер телефона есть в городском справочнике. На этом основании вы можете арестовать всех, кто имеет такой справочник. При чем здесь церковь? При чем здесь я, ее служитель?

Я успокоился окончательно. Еще секунду назад у меня были какие-то сомнения. Теперь они развеялись, как сигаретный дым после моей последней затяжки. Я отбросил окурок в сторону и натянул перчатку.

– Гомов, я удивляюсь, что при такой болтливости и отсутствии в вашем рту устройства для фильтровки базара вы еще живой. Ничего, что я так, не по-православному? После вашей речи я до сих пор не могу прийти в себя. Мне кажется, вам пора направляться в прокуратуру. И желательно прямо сейчас.

– Неужели вся прокуратура пришла к мысли, что святой отец, слуга церкви, способен на богопротивные деяния?! – Гомов яростно шептал и дышал мне в шарф. Мы стояли вплотную, и это придавало беседе некое напряжение.

– Прокуратура? – Я хмыкнул. – Прокуратура пока ни ухом ни рылом о ваших фокусах. Один я, страдалец, пытаюсь найти кратчайший путь к истине. Положим, я занимаюсь не тем делом, однако мне, как и всякой твари на земле, богом созданной, свойственно неистребимое желание жить. Радоваться птичкам, любить, плакать при виде заката... хватит, Гомов. Бери шинель, пошли домой. Твой дом – тюрьма.

Последнее я сказал на всякий случай. Если он не понял.

Но он все очень хорошо понял. Даже очень хорошо. Последним вопросом он хотел узнать, имеет ли моя версия поощрение в следственных кругах, или, вообще, знает ли о ней кто-то еще, кроме меня. И он получил то, что хотел, – информацию, что на белом свете есть лишь один идиот, рыщущий в поисках правды и соглашающийся в полнолуние на «стрелку» с попами.

Глупый ход. На его месте я придумал бы для «прокачки» что-то более изощренное. Или хотя бы посмотрел вокруг, прежде чем действовать. Но у Гомова в воспаленной голове не было места ни для анализа ситуации, ни для проявления оперативных качеств. Он просто вынул из левого кармана револьвер и устремил его ствол в мою сторону. Бельгийский револьвер системы «наган»! И как он к святому отцу попал? Наверно, нашел при ремонте фундамента храма. Обронил какой-нибудь пьяный матрос с «Рюрика» во время рубки топором икон, а батюшка спустя восемьдесят лет подобрал.

Мне всегда везло в жизни. Попа видели все, а вот попа с револьвером в руке, пожалуй, не видел никто. Никто, кроме меня, разумеется. Первый раз встретил, и сразу – с «наганом». Кому еще так повезет?

– Святой отец, в таком виде вы не вписываетесь ни в один из сюжетов библейских легенд...

Он ткнул меня в живот оружием революционного пролетариата.

– Ну-ка, раб божий, ступай-ка за этот плакат. – И он указал мне свободной рукой на рекламный щит «Скоро».

– Где написано «Убей меня нежно»?

– Можешь за другой.

– За тем я уже сегодня был...

Ох, и тяжела же рука служителя церкви! Прежде чем остановиться, я пролетел метра три. И это всего лишь какой-то терновский священник! А если бы мне сейчас врезал Его Святейшество Иоанн Павел Второй?..

Едва мы оказались за плакатом, я удивил Гомова еще раз.

То, что он должен был сделать раньше, он сделал именно тогда, когда делать этого нельзя было ни при каких обстоятельствах. Полагая, что я нахожусь под его полным контролем, он выглянул за плакат. Наверное, хотел убедиться, что звук от выстрела его комиссарского оружия и мой предсмертный вопль не достигнет слуха случайных прохожих.

Выглянул, пустым взглядом окинул стоящую неподалеку «девятку» и вернулся.

В тот момент, когда он раскрыл рот, очевидно, для того, чтобы меня причастить, я нажал спуск своего «газовика». Я теперь понимаю разницу между «причастить» и «исповедать». Прочитал в словаре Ожегова после первого посещения церкви. Исповедуют, когда еще теплится какая-то надежда на улучшение. Причащают, когда она отсутствует.

Пока Гомов пытался найти в своих легких пространство для чистого воздуха, я отобрал у него револьвер. Не сходя с места, взял за ствол и отобрал.

Усиливающийся по мере приближения топот ног подсказал мне, святотатцу, что Пермяков и его компания наконец-то поняли, что пора действовать. Мы с отче стоим за плакатом, и нас не видно, поэтому сейчас главное, чтобы ни один из моих защитников по запарке не прихлопнул меня. Когда топот послышался совсем рядом, я громко рявкнул:

– Все нормально!!

Оказалось, что этого недостаточно. На оперативников-розыскников звук выстрела действует как-то дурманяще. Пока темнота после яркого света позволила им разобраться в ситуации, пока подбежал запыхавшийся Пермяков, я успел трижды выслушать приказ бросить оружие и дважды – приглашение лечь на землю. Вскоре все встало на свои места.

– Я вот что думаю, Гомов... – Не желая оставаться не у дел, я помогал троим операм вынимать из сугроба бывшего святого отца. – Не знаю, зачем ты залез в него по пояс, только так от рези в глазах не избавишься. Нужно помочиться на тряпочку и приложить ее к очам.

Лицо Гомова после изъятия его из снега напоминало рожу «нового русского» после посещения им парилки. Малиновая от ожога, распухшая от ударной волны... Красные, как у крола, слезящиеся глаза и широко раскрытый рот, втягивающий внутрь тела огромные порции воздуха.

– Не бойся, Гомов, – поддержал я его. – Это Си-эс, выветривается быстро. Так что скоро пройдет.

Когда его усадили на заднее сиденье «девятки», я придержал дверь. Здоровье на самом деле стало возвращаться в его могучий организм. Во всяком случае, взгляд бывшего церковного служащего приобрел некий осмысленный оттенок.

– Гомов, разве я тебе говорил, что фамилия убитого парня, в кармане брюк которого нашелся номер твоего телефона, – Изварин? Если мне не изменяет память, я тебе не представлял его. Нет?

Вынув из кармана диктофон и вытянув из-под дубленки микрофонный шнур, я передал все это хозяйство хозяину – Пермякову.

Запись, не имеющая для официального следствия никаких перспектив. Один лишь моральный удар по поповскому телу во время его «раскола».

О каких канонах, правилах и человеческой порядочности можно говорить, если по городу бегают попы, вооруженные «наганами»?

Глава 12

Не то рев мотора настигающего меня джипа, не то грохот автоматной очереди. Полный сумбур, напоминающий детский сон во время болезни.

Это звенел будильник.

Сон смешался с явью и не отпускал моего разума. Но помогло тело, автоматически поднявшееся на привычный звук. Наглядный пример победы опытов Павлова не только над собаками, но и над людьми. Все мы божьи твари, живущие на инстинктах.

Я поднялся на кровати, как панночка из гроба, – с закрытыми глазами и бестолковым видом. Оценить себя со стороны трудно, но я все-таки вижу себя, выпрямляющегося и шамкающего губами.

«Киса, я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало...»

До восхода было еще далеко, но семь часов – как раз то время, когда пора вставать и идти гулять с Рольфом. Он понял, что я вышел из мира иллюзий, поэтому уже не стягивает одеяло, а дежурит около вешалки, где висит поводок.

Сколько я спал этой ночью? Ровно два часа. И еще два часа у меня есть для того, чтобы настроить себя на рабочий лад. Иначе никто не поймет судью, зевающего при оглашении приговора. Струге никогда не имел репутацию судьи, которого можно чем-то взволновать, но зевота во время произношения слова «приговаривается...» – это уже слишком.

Пока Рольф бегал по двору и делал вид, что находится в нем впервые, я вспоминал ночной разговор с отцом Вячеславом в прокуратуре. Услышав, что без его участия и даже без информирования его об этом Струге с Пермяковым взяли падре на «мокром» деле, Пащенко очень расстроился. Расстроился настолько, что лично проводил допрос вероотступника. Мы со следователем играли роль статистов в просторном кабинете транспортного прокурора.

Для Вадима наконец-то появилась возможность что-то прояснить в деле о контрабанде наркотиков. Сомнений в том, что поп – одно из звеньев преступной цепи, уже не было. Оставалось выяснить, каким образом он к ней пристегнут.

Разговор продолжался три часа, после чего батюшку водворили в городской ИВС по подозрению в совершении преступления.

Разместившись в своем кресле, как в седле, Пащенко сразу взял в галоп и поскакал. Но не в том направлении. Проблема в том, что он начал разговор с нравоучений, а существует мнение, что людей после двенадцати лет перевоспитывать уже не имеет смысла. Двенадцать Гомову исполнилось в далеком шестьдесят шестом.

– Как вы, служитель церкви, могли пойти на то, чтобы взять в руки оружие и направить его на человека? – спросил Вадим.

– Господь с тобой, православный. – Гомов осенил прокурора крестом. – Какое оружие? Прости, господи, воля твоя, не ведают, что творят...

Доскакав таким образом до обрыва, Пащенко развернул коня и поскакал обратно. Вернувшись на исходные позиции, он заговорил другим голосом:

– Гомов, тебе уже корячиться от семи до двенадцати. Если учесть, что ты собирался завалить судью, то, в какой бы суд дело ни попало, коллега того судьи твои статьи сложит, а не совместит. Итого – до двадцатки. Увидеть окно без решетки тебе удастся лишь в глубокой старости, когда единственной заботой будет самостоятельно дойти до туалета.

– В чем же меня обвиняют, сердешный? – вопрошал ничуть не смутившийся Гомов.

– Сейчас – в незаконном хранении оружия и покушении на убийство. Это сразу, без разговоров. Плюс участие в незаконном обороте наркотиков и предметов религиозного культа. Еще раз поднимешь свою пакшу, чтобы перекрестить меня, – отрублю топором бороду. Аз есмь прокурор, а не блудливая девица. Я те такой крест животворящий сотворю, какой гестаповцы не сотворяли пастору Шлагу.

Потом начались разговоры о тенденциозности поведения прокуратуры. Ничего-де не изменилось с конца тридцатых прошлого столетия. Как тогда преследовали священников, так и сейчас... Как тогда храмы разрушали да над посланниками божьими глумились, так и ноне... Как тогда за веру привлекали, так и в период демократии...

Это длилось те самые три часа, в течение которых я сидел и мужественно боролся со сном. Пил из огромной кружки прокурора крепчайший кофе, растирал воспаленные глаза и пытался вставить хоть слово в этот беспредметный разговор. Гомов оказался гораздо крепче, чем нам думалось. Понимая основательность «статей», повисших над ним дамокловым мечом, и имея за плечами опыт борьбы с правоохранительными органами, он сражался за свою свободу так, как некоторые священники борются за веру.

Пащенко говорил о вполне земных вещах, а Гомов возносил их к небу, пытаясь мрачные предсказания прокурора разбавить святой голубизной. Около пяти часов утра все поняли, что мужик по фамилии Гомов не из тех, кого можно «развести» на одной нравоучительной беседе. Он отказывался от всех устных обвинений и отвергал все предположения о том, что имеет какое-то отношение к оружию, попытке отправить на тот свет судью, наркотикам и иконам.

Прокурорские довезли меня до дома, где я тут же завалился спать, а они поехали обыскивать квартиру Гомова. Если бы к тому моменту, как я вышел гулять с Рольфом, они что-нибудь нашли, Пермяков или Пащенко уже давно бы мне позвонили. Но они молчали, и я все больше начинал понимать причину, по которой отец Вячеслав оказался таким неприступным. Обыск в своей квартире он предполагал, однако знал, что ничего, указывающего на его преступную деятельность, обнаружено не будет. Зачем же тогда разговаривать на эту тему в прокуратуре?

– Рольф, домой!..

Позавтракав, стараясь не разбудить Сашу, я прихватил свой кейс-РЛС и отправился на службу. Почему «власти» хотят, чтобы я оставил Малыгина-младшего на свободе? Чтобы было чем его пугать – тюрьмой. А если он уже сидит в тюрьме, то тюрьмой его пугать по меньшей мере странно. Почему братки хотят, чтобы я водворил Артема в тюрьму? Потому что там до него проще довести свое мнение. На свободе он может скрываться, и в таком состоянии его сильно не убедишь. Сейчас братва поутихла, их желание исполнено. И сразу активизировались «власти».

Однако скоро и братва поймет, что Струге их лоханул, как фраеров. Малыгин сидит в одиночке, и подобраться к нему нет никакой возможности. Я знаю начальника оперативной части, который рулит в СИЗО. Всем известно, что именно я смел с дороги его прошлого начальника – Бурова. Людям, «сливающим» информацию из СИЗО на волю, не место у руля оперсоставом. И прошлым летом Буров, по моей инициативе, этот пост оставил. Таким образом на его место попал новый начальник, который наверняка понимает, что если Струге о чем-то просит, то делает он это не просто так. Поэтому я спокоен. В СИЗО до Артема не доберется ни один уголовник с малявой от Баси или Серикова.

Знакомый мне дуэт любителей одергивать цивильные пиджаки к полу появился в моем кабинете сразу после того, как Алла налила мне в кружку кофе. Они вошли с вымученной улыбкой, после чего спросили разрешение это сделать. Люблю наглых типов. Люблю, потому что они не оставляют мне шансов при выборе способа разговора с ними. Судью Струге можно уговорить, можно убедить и даже напугать. Но никогда не нужно пытаться купить меня или унизить.

Страдающая дома Саша – это мое личное унижение. Мне дали понять, что я настолько немощен, что не могу оградить от неприятностей даже свою собственную жену. А сейчас они будут совершать вторую ошибку. Устроят торг. Мой «чемодан» снова начинает свою работу – запись разговора с уничтожением оной в аппаратуре прибывших.

– Алла, сходи в канцелярию, посчитай остаток дел.

Понимая, что ее выпроваживают, секретарь надувает накрашенные губки и исчезает из кабинета. В последнее время она пересчитывает этот остаток уже, наверное, в десятый раз. Точнее, не пересчитывает, а уходит пить чай к коллегам. На их вопросы она будет отвечать пространно, откусывать маленькими кусочками печенье и переводить разговор на темы «вещизма». В нашем суде эта тема главенствует сразу после темы мачо из «найт-клабов».

Знакомый мне «ведущий» что-то шепнул «ведомому», и тот исчез за дверью вслед за Аллой. Очевидно, таким маневром для меня хотят создать атмосферу секретности и откровенности.

– Вы меня узнаете?

Я вперил в него взгляд. Делал я это долго и качественно. Очевидно, получалось натурально, ибо тот даже заволновался. Понимая, что переигрывать нельзя, я наклонился к столу и яростно прошептал:

– Папа?!!

Огорченно вздохнув, международный полицейский прошел к столу и аккуратно сел.

– Вы же взрослый человек, Антон Павлович... – Он дотянулся до пепельницы, в которую никогда не падает пепел в течение всего рабочего дня, и приблизил ее к себе. – И, по моим сведениям, очень умный взрослый человек.

На столе появилась пачка «Lacky Strike». Мягкая, настоящая, импортная, нелицензионная.

– Здесь не курят.

Пачка медленно исчезла, пепельница вернулась на место.

– Антон Павлович, после нашего последнего разговора прошло несколько дней. Насколько нам известно, они прошли для вас не совсем спокойно. Мы в силах исправить ситуацию.

– Ты хоть раз можешь сам за себя ответить? – Я наклонился под стол и смачно плюнул в урну. Да простит меня уборщица... – Сказать: «я думаю», «я могу»? Что ты мечешь передо мной икру от имени всего своего сообщества?

Наверное, задача, стоящая перед этим парнем, была выше обид, поэтому он и не обратил на мои слова никакого внимания. Но после этого выпада стал употреблять вместо пространного местоимения «мы» короткое и понятное мне «я».

– Я предупреждал вас, Струге, что у вас могут начаться неприятности. Предсказал это сразу, едва вы выставили меня за дверь.

– Вас. Я вас двоих выставил. У вас опять не все в порядке с числами. А выставил я двоих наглецов, которые обманом проникли в мою квартиру. Вам доверилась женщина, которую... – Я склонился над столом. – Которую вы, скоты, подставили.

Тот откинулся на спинку стула, криво улыбнулся и опять полез за сигаретами. Этот жест подсказал, что его проняло. Так быстро забывать могут лишь ошарашенные люди.

– Здесь не курят.

Пачка-мученица вновь скрылась в кармане пиджака.

– Антон Павлович, я могу в течение двух часов решить вопрос о прекращении в отношении Александры Андреевны Струге уголовного преследования. Статья пять, пункт первый. «Отсутствие события преступления». Даже не состава, а – события.

Я прокашлялся, вынул сигарету, закурил и подтянул к себе пепельницу.

– Я вот что тебе скажу, заботливый ты мой. Я сам решу вопрос о прекращении уголовного дела по факту фальсификации взятки. Сам. Причем сделаю это так, чтобы в отношении всех виновных в этом возбудилось кое-что другое. Сам. Ты понял меня?

Он смотрел на меня рыбьим взглядом.

– А сейчас пошел вон отсюда.

На пороге он притормозил и, как и в моей квартире, раскрыл рот.

– Пошел вон отсюда!!!

И он вышел, уткнувшись во внезапно замолчавшую у моего порога толпу ожидающих граждан.

Ненавижу людей, пришедших ко мне за правдой, называть толпой. А как? Группой? Коллективом? Смешно.

Алла вошла и закрыла дверь. Не замечая ее, я курил, всаживая в себя сантиметровые затяжки. Курил, вопреки всем правилам, установленным строгим председателем Виктором Аркадьевичем Николаевым. Меня привела в чувство Алла.

– Антон Павлович...

Я растерянно поднял на нее взгляд.

– А чего это вы так... постарели?

Годы, малышка, годы.


...Давление на меня через Сашу – не единственная в своем роде попытка заставить меня изменить принятое решение. Я чувствую опасность, приближающуюся к ней раньше, чем к себе самому. Поэтому я сразу отзвонил Пащенко и попросил его направить к моей жене Пермякова.

– Он увезет ее к своей сестре, – успокоил он меня. – А сейчас позвони домой и скажи, чтобы она не впускала никого, кроме него. Мы можем играть вторыми номерами, Антон...

Похолодев, я быстро набрал номер своего домашнего телефона. Странно, но Саша не спала.

– Саша, не открывай никому дверь, поняла? Скоро приедет Пермяков и заберет тебя. Поняла? Никому!!

– Антон, мне уже звонят в дверь какие-то люди! Я посмотрела в монитор – там этот, из УБОПа, и с ним еще двое! Что делать, Антон?!

Черт меня побери!.. Вот они мы – вторые номера!

– Ни в коем случае не открывай. – Я должен был быть спокоен. Саша реагирует на тональность моей речи мгновенно, как лакмусовая бумажка. – Только Пермякову. Он все уладит.

Я в это верю. Пермяков – кремень, и нужно не трое, а три по сто убоповцев, чтобы заставить его пойти на попятную. Его попросил я, его попросил Пащенко. А для него это очень много значит...

Плохо, что в квартире Рольф. Опытный сыщик, при наличии в квартире собаки, мгновенно поймет, есть в доме хозяин или нет. Если собака в доме одна, то на приход посторонних людей она ответит гавканьем, как положено. Звонок – «гав», звонок – «гав». Если же хозяин при ней, она изойдет лаем, распаляя себя до ярости. Это одно из проявлений желания собаки быть верным и угодным хозяину. Для нее очень важно, чтобы хозяин это видел.

Я держу трубку около уха и поддерживаю с Сашей постоянную связь. Будет плохо, если эта бригада начнет ломать двери. Для оправдания такого шага у них должно быть постановление, подписанное Генеральным прокурором. Без этой визы ни одна тварь не имеет права ломиться в квартиру судьи. Но что закон для тех, кто при нем? Потом они согласятся, что совершили ошибку. Но какую ошибку? Разве законом предусмотрена ответственность за незаконное проникновение в квартиру судьи?! Просто написано – «нельзя». Тем более что речь идет не о судье, а о члене его семьи! Но не указано, по какому месту и чем за это можно впоследствии получить!! Так как насчет неприкосновенности судей и их жилища?

– Саша, Пермяков уже в дороге.

Я очень хочу в это верить. От транспортной прокуратуры до моего дома – пять минут езды, если следователь выехал сразу после команды Пащенко, он уже должен подъезжать.

– Антон, кажется, Пермяков приехал... – Голос Саши от испуга и непрекращающегося стресса слаб и глух. – Он там с кем-то ругается.

– Поднеси телефон к двери. – Просьба глупая, конечно, – я ни разу не пробовал быть в курсе событий таким образом. Возможно, что и повезет.

«А я говорю, что Струге сейчас будет доставлена не в УБОП, а в прокуратуру...»

Хор голосов реагирует на эту фразу каким-то речитативом.

«А я говорю, что мне не интересно, какое уголовное дело возбуждено в УБОПе. – Голос Пермякова упрям до хамства. Откровенный вызов антимафиозному ведомству. – Она поедет со мной в прокуратуру, а если кто-то попробует этому помешать, то я восприму это как сопротивление органам прокуратуры в осуществлении ими их деятельности. Ты кто?.. Вот и иди, следствуй... А ты кто?..»

– Антон, Пермяков просит открыть ему дверь. Но там еще трое этих...

– Открывай, Саша. Он все уладит.

Я твержу это, хотя мне трудно представить, как Пермяков будет увозить мою жену, когда ему мешают трое хамоватых, озадаченных руководством убоповцев. Нет, не руководством в лице Земцова и ему подобных. Я более чем уверен, что эта «операция» происходит не с их ведома. Просто с ребятами договорились. А жаловаться на их действия тому же руководству – глупо. Там спросят: «Уголовное дело есть? Факт имел место быть?» И отрежут: «Так в чем же существо иска? Ребята выполняют свою работу».

На том конце связи короткие гудки. Последнее, что я слышал, – голос вошедшего в квартиру Пермякова. Кажется, он попросил Сашу одеться. Пермякова Рольф знает, а вот остальных – не очень...

– Антон Павлович, может, объясните, что происходит?

Не знаю, кто вошел в мою квартиру, а вот в мой кабинет вошел Николаев.

– Что именно, Виктор Аркадьевич?

– Что, ничего удивительного в вашей жизни не происходит?

Я неопределенно пожимаю плечами.

– У Рольфа понос. Не пойму отчего. А так... – Я подумал и снова пожал плечами. – Так все как обычно.

Николаев усаживается на то место, которое еще не остыло после задницы предыдущего посетителя.

– Послушайте, Струге, в отношении вашей жены возбуждено уголовное дело, а я... А я узнаю это от совершенно посторонних лиц! Антон Павлович, вы даете себе отчет в том, что может вслед за этим последовать?

– А-а-а... Вот то удивительное, о котором вы упомянули... Ну, Виктор Аркадьевич, это для вас удивительно. А для меня это дело привычное. Вам не рассказывали, как меня пытались на бабе запоганить? А как трижды писали на меня заявления в прокуратуру по факту вымогательства? И вовсе не посторонние вам звонили. Зачем посторонним вам звонить? Два мужика с кислыми глазами, а их одеколон вонял, как сгнившее сено? Я их знаю. Пидоры конченые. Это пидоры вам звонили, Виктор Аркадьевич. Больше не разговаривайте с ними.

Председатели не любят, когда их шокируют. Как священники – связь между небом и землей, они – связь между судом районным и судом областным. А посему всегда в курсе.

– Если вы не считаете нужным информировать своего председателя о подобных, привычных для вас вещах, то я это сделать обязан.

– Вы думаете, Лукин не знает?! Впрочем, вы же не должны знать, что он знает. Сообщите. А то как-то неправильно получается.

– Вы опять зарываетесь, Антон Павлович. Я не имею в отношении вас никаких личных неприязненных чувств, однако вы постоянно меня подталкиваете к их зарождению.

– Очень может быть, – согласился я. – После того, как вам в моем кабинете едва не разбили кирпичом голову, вы должны были понять, что меня давят. А вы мне чем помогли в такой ситуации? Звонками Лукину? Спасибо. Поэтому я вам об удивительных фактах из своей жизни и не рассказываю. Зачем это делать, если вся ваша помощь будет состоять в сообщении председателю областного суда?

Николаев смотрел на меня, и откровенной злобы в его взгляде я не находил. Конечно, он вправе рассчитывать на мои откровения и честность и вправе это от меня требовать. Но что он сделал для того, чтобы я ему верил?

Я слышу хохот старца Лукина, раскачивающегося на своем стуле.

Николаев пожелал удачного рабочего дня и вышел. Пусть бездна разверзнется подо мною, если он не пошел звонить Лукину! Пусть меня всего покроет короста, если Лукин уже не предлагает председателю квалификационной коллегии судей поставить вопрос о соответствии меня занимаемой должности!


Странно, скоро обед, а я до сих пор не чешусь. И стул подо мною ничуть не колеблется.

Глава 13

– Антон? Как дела?

– Это я хочу спросить – как дела, Пащенко?!

– Все в порядке. Пермяк вынужден был довезти Сашу до прокуратуры, потому что эти трое внаглую поперлись за его «Волгой». Потом вся троица отправилась ко мне выяснять отношения. Последний раз роль придурка я играл в школьном спектакле про хорошистов и двоечников. Кстати, ты избавлен от необходимости знакомиться с делом своей жены. С ним познакомился я. Мне предложили его для обозрения доверчивый дознаватель УБОПа и двое оперов. А что ему было делать? Меня ведь нужно было как-то убедить в том, что им необходима Саша? Их не смутил даже тот факт, что в тот раз я был в УБОПе вместе с тобой. Пока листал дело, Пермяков увез Сашу к своей сестре...

Бедная Марина. Последний год она только тем и занимается, что играет роль содержательницы конспиративной квартиры. То для меня с Рольфом, то для Саши.

– Рольфа пришлось забрать с собой, потому что неизвестно, как теперь будут разворачиваться события. Да и Пермякову он большим подспорьем был. Кстати, у дознавателя сейчас сильно распухла рука. Он в коридоре твоей квартиры нечаянно выбросил руку в сторону Саши, а Рольф это случайно заметил...

Не отравилась бы моя собака!

– А дальше что?

– Дальше я вернул дело и сказал: «Что ж, все законно». Они тут же попросили выдать Сашу, а я тут же вызвал Пермякова. Ему просьбу повторили, а он спросил: «В чем дело, товарищи?» Я, Струге, конечно, сам наглецом иногда бываю, но такого неприкрытого хамства от Пермякова не ожидал. Ты бы видел, что происходило в моем кабинете. «Какую Струге?» – «Жену судьи!» – «Я что, идиот – жену судьи задерживать?! О чем вы говорите?!» Короче, отстой, Струге. Не волнуйся, с ней все в порядке.

– А что дело?

– Яновский развалит его с полпинка. Хотя сшито довольно грамотно. Но Яновский...

Да, тут Пащенко прав. Развал следствия для Яновского не определяется грамотностью или неграмотностью сшиваемых дел.

Наступил обед, после которого я должен рассматривать второе запланированное дело. Однако адвокат потерпевшей стороны имел честь намотать на нос грипп. Может, и не грипп. Может, и не на нос. Только процесса все равно не будет.

Транспортный прокурор после обеда вызывает к себе из ИВС отца Вячеслава. Наверняка прихожане устроили у крыльца пикет. Интересно посмотреть, как их духовного наставника будут выводить из автозака и вводить в прокуратуру в наручниках. В очередной раз Пащенко проклянут. Да и мне о получении индульгенции задумываться не приходится...

Действительно, несколько старушек с плакатами из ватманских листов стояли напротив входа в здание, создавали таким образом благоприятную почву для скорого появления журналистов. Оставлять без внимания лозунги – «37-й ВЕРНУЛСЯ!» и «СЕГОДНЯ СРУБАЮТ КУПОЛА, А ЗАВТРА – ГОЛОВЫ?» – на их месте я бы не стал. Однако за то время, пока я входил в здание, они появиться не успели. Наверное, бабки только что развернули свою агитацию, а жители соседних домов еще не прочитали написанное. Ничего, скоро разберутся и позвонят всем главным редакторам Тернова.

А Пащенко встретил меня взглядом, полным таинства и предвкушений. Чтобы его не разочаровывать, пришлось подыграть.

– Отец Вячеслав не выдержал нечеловеческих пыток и решил взять на себя чужую вину?

Я не угадал.

– Сегодня опера из транспортной уголовки сняли с поезда Москва – Тернов Малетина.

– Какого Малетина? – В последнее время передо мной мелькало столько людей, что я не сразу понял.

– Того самого. Горе-юриста, на полставки подрабатывающего экспедитором обувной терновской фабрики. – Не наблюдая в моих глазах восторга, Пащенко огорчился: – Е-мое... Сопровождающий «КамАЗа».

Вот это была новость. Я помню час, когда Вадим мечтательно произнес: «Поймать бы Малетина». И вот он... А где он, кстати, сейчас?

– Он здесь, – успокоил меня прокурор. – С ним Пермяков разминку проводит. Сейчас повесит на него пару «мокрух» в поездах и несколько изнасилований, а когда перейдет к терактам, я подключусь. Работа с холодными телами – бесполезная трата времени. Хочешь поучаствовать?

– Это невозможно. У меня в сейфе дело Малыгина. Как только адвокат Малетина об этом узнает, мне сразу – отвод и девичья фамилия.

– А он этого не узнает.

После короткого перекура меня заперли в маленькой комнате, в которой стоял стол и четыре стула. Одна из стен этого помещения представляла собой толстое стекло. Нетрудно догадаться, что Малетин, Пащенко и Пермяков, которых я наблюдаю в комнате смежной, вместо стекла видят перед собой неоправданно огромное зеркало. В него может запросто любоваться слон.

Мне не только хорошо видно, мне очень хорошо слышно. И я стараюсь пользоваться этим в полной мере. Малетин взвинчен и напуган. Судя по всему, обвинения в вокзальном насилии и убийствах порядком расшатали его веру в справедливость проводимых прокуратурой мероприятий. Его голос дрожит, как тело Иуды на осине под порывами ветра. Кажется, еще секунда, и он повторит его подвиг. Понимаю это не только я, но и Пащенко. Школа у нас одна, дороги вот только разные...

– Итак, Денис, наш допрос снимается камерой, установленной в соседней комнате. Каждое ваше слово фиксируется на пленку и в последующем будет предоставлено суду для исследования. Не нужно объяснять, как суд будет реагировать на расхождение ваших показаний с показаниями того же Малыгина, Серикова и Баскова. Вы готовы давать правдивые показания?

Малетин пожал плечами. Я бы тоже так сделал. Но Пащенко не ребенок.

– Малетин, ответьте на вопрос – вы готовы давать правдивые показания?

– Конечно. Мне нечего скрывать.

– Поэтому вы сразу скажете, где и когда у вас созрел умысел на перевоз через российско-латвийскую границу наркотиков?

– Я ничего не перевозил...

– Понятно. Я дам вам шанс. – Вадим повернулся ко мне и громко произнес: – Выключите камеру!

Это было настолько правдоподобно, что я даже окинул комнату взглядом. Камеры не было. Как и тогда, когда я сюда входил.

– Малетин! – Пащенко встал, прошел к задержанному и сел на стол перед самым его носом. – Ты совершаешь большую глупость. Полчаса назад задержан Басков. Он уже дает признательные показания. Малыгин допрошен так обстоятельно, что ему уже нечего сказать даже о своих желаниях! Ты сейчас дободаешься до того, что пойдешь под это дело «паровозом»! Все повиснет на тебе, как на организаторе, исполнителе и духовном наставнике!

Последние слова Пащенко произнес, наверное, вспомнив о пикете. Обычно он говорит погрубее...

– Ты, Басков, Сериков и Малыгин готовили на СТО «КамАЗ» для его перегонки в Ригу! В поддоне были фуфайки, якобы для утепления баллонов с газом, а на самом деле это туфта. Не туфтой был только героин, затаренный в одном из баллонов! И я хочу сейчас узнать, сколько было на самом деле героина. Я хочу знать производителя порошка и источник его приобретения.

– А я откуда знаю?

– Балбес! Как только станет известно, что ты братву с грузом «спалил», тебя уже в камере «отхарят», как последнюю «машку»! Или – как первую! Артем Малыгин уже просит папу, чтобы тот прислал ему свои штаны! Из своих Артем уже вырос! Сам не знаю почему...

За провал операции, конечно, «харить» никто не станет. Так бы у нас уже две трети всех зэков ходили в «петухах». Но Пащенко прекрасно знает, что Малетин не судим, у него высшее образование, а это значит, что с «блатняком» и «беспределом» в преступном мире он незнаком. Почему бы это не использовать?

Малетин «сломался» лишь через два часа. И все рассказал.

Первое. Истинным хозяином героина является Басков. Порошок поступил транзитом через Таджикистан из Афганистана. Чист как слеза. Одним словом, пальчики оближешь. Но половину суммы на приобретение «товара» выделил Сериков, «племянник генерал-майора милиции, начальника ГУВД области Смышляева». Малетин произнес это с таким пафосом, словно на Пащенко упоминание всех чинов и званий родственника человека, травящего Россию и Прибалтику, могло произвести какое-то впечатление. Итак, услышанное лишь подтвердило уже существовавшую версию.

Второе. На перевоз наркотиков через границу вызвался Малыгин-младший, уже не первый раз участвующий в различных сделках «компании» Баскова и зарекомендовавший себя вполне деловым.

– Малыга сказал, что у него есть «дорога» в Прибалтику через наши таможенные посты, – продолжал Малетин. – Это значит, что груз, практически без задержек и проблем, минует территорию России и въедет в Латвию. Там у Малыги, как он уверял, есть канал, по которому можно будет легко скинуть «товар» оптом. Он же предложил разместить порошок в газовом баллоне, а чтобы он не замерз, укутать баллон ватином. Ватин под днище просто так не подложишь, поэтому Малыга предложил приделать под баллоны поддон.

Пащенко перебил Малетина сразу же, едва речь зашла о поддоне:

– Вы что, ребята, идиоты? Любую конструкцию, не предусмотренную техническими характеристиками для данного вида транспорта, шмонают на таможне в ста случаях из ста!

– Малыга утверждал, что по всей трассе будет «зеленый свет»! А где тридцать пять килограммов «геры» везти? В кабине, что ли?!

– Значит, героина было тридцать пять килограммов... – ухмыльнулся Пащенко. – Продолжай.

– Продолжаю... Никто рыть не станет, потому что в любой момент руководство таможни готово было позвонить на любой таможенный пост и снять проблему... Артем это гарантировал. А героин был упакован в один из газовых баллонов под днищем. Он просто не заполнялся газом. Ни одна собака не «возьмет» в этом баке наркоту, – так говорил Малыга.

– Ты какой-то смешной, Малетин! – рассмеялся Пащенко. – Вроде юрист, а на поверку – тупой, как дерево! Ты что, смертник, что ли? Ради кого ты так пузо рвал?!

Малетин улыбнулся, и я только сейчас заметил, что на самом деле Денис – не симпатичный молодой парень, а неприятный отморозок.

– Не ради «кого», а ради «чего», – поправил он прокурора. – Вы думаете, получить сто пятьдесят тонн «гринов» – простое дело? Вот ради них пузо и рвется.

– Ты в курсе, что «КамАЗ» задержан в Риге?

Да, конечно. Именно поэтому Малетин и бежал оттуда со скоростью света. И без опаски возвращался в Тернов. Этот провал не его, а Малыгина. Именно тот обеспечивал операции безопасность. Все, что зависело от Малетина, он выполнил. Например тогда, когда вырвал «КамАЗ» из рук бдительного Сбруева.

Сейчас должно произойти самое главное. Получение ответов на все вопросы.

– Денис... – Пащенко слез со стола и встал у Малетина за спиной. – А кто тебе сказал, что ты вез героин?

Тот резко развернулся.

– Из Омска какой-то кент Баскова приезжал. Он при мне и Малыге экспертизу проводил. На даче Баскова. Трехэтажный особняк такой, с зеленой крышей... Весь порошок – высокого качества, из Афгана. Только я в этом ничего не смыслю. Разговаривал с кентом Малыгин. Он у нас спец по порошкам.

– У нас? – переспросил Пащенко, вызывая тяжкий вздох собеседника.

– Ну, да... У нас. Был...

– Кто начинял «КамАЗ»?

Все было так, как мне рассказывал Зотов. Загрузкой и маскировкой товара занимались Басков, Сериков и Малетин на все той же СТО. И героин в баллон паковался, и поддон под днище крепился.

– Денис, а ты точно помнишь, что героин паковался в баллон?

Тот фыркнул:

– А к чему тогда камуфляж с фуфайками?! Для того они и мастырились в поддон, чтобы если заметили, то только их. Впрочем, я могу дать гарантию, что никто на них не обратил бы внимания, если бы не эта проклятая собака в Барбашино! Кобель чертов!! Потому «геру» в Риге и «запалили», что на скорую руку поддон так, как он был, не замаскируешь! Черт, его сваркой на СТО рихтовали да красили под общий цвет. А как его, оторванный, в прежний вид превратишь? Я не хотел после Барбашино дальше ехать, но Малыга настоял...

– Малыга? – Пащенко напрягся.

– Да... Сериков и Бася были против дальнейшего движения, но Артем сказал, что у него все на мази, поэтому нет повода для беспокойства. Вскоре этот повод появился... В Риге. Я всегда говорил – если не «прет» уже вначале, то не нужно дальше судьбу дразнить...

Мне уже несколько минут мучительно хотелось задать один вопрос, который был для меня очень важен. Я даже хотел вызвать в коридор Вадима, чтобы тот огласил его в их «пыточной». Однако Пащенко опередил меня и тут.

– Скажи, Малетин, а «КамАЗ» сразу тронулся в путь после «закладки»?

– Нет. Только через сутки. У Малыгина начались проблемы с подготовкой документов на обувь. Он по пути решал свои дела с отправкой обуви. Он как раз гнал фуру в Прибалтику, поэтому и предложил свою помощь за долю. Нужно было взять подписи на фабрике, поставить печати... Короче, возникла задержка во время подготовки бумаг. То человек с печатью пропал, то кого-то из членов комитета не хватает. Одним словом, то хрен длинный, то рубашка короткая! Вот и все дела. Пока свои обувные документы Малыга оформлял так, чтобы не возникло на таможне ни единого вопроса, прошло два дня. Машина должна была тронуться двадцать третьего декабря, а выехала лишь двадцать пятого.

– И где все это время стоял «КамАЗ»?

– Грузовик вместе с водилами «парился» в гараже малыгинской строительной компании... Начальник, я устал. В поезде целый день и всю ночь не жрал, и сегодня уже целый день. Я все понимаю, но и ты будь человеком?..

– Хорошо. Тебя сейчас покормят у нас и только после отвезут в ИВС. Там тебя сегодня уже не накормят. Последний вопрос, Денис, хорошо? И на сегодня хватит... Какую роль во всем этом деле играл поп?

– Какой еще, на хер, поп? – По тому, как раздражен Малетин, я догадываюсь, что о попе он ничего не знает.

– Отец Вячеслав.

– Дайте догадаюсь. – Денис грустно посмотрел на прокурора. – Вы надо мной издеваетесь. И кормить не собираетесь. Я угадал?

Я устал не меньше Малетина. А Пащенко – больше меня.

Понятно, что время жмет. Но нужен небольшой тайм-аут, чтобы переварить все услышанное.

Отец Вячеслав подождет. Ему к нахождению в келье не привыкать. А вот теперь пора брать за жабры Баскова и Серикова. Загулялись парни на свободе, ей-богу. Так считает Пащенко, и ему видней. Однако упомянутые лица пропустили последнее заседание по рассматриваемому мною делу Малыгина-младшего. И произошло это сразу после того, как я водворил Артема в СИЗО. Понимай – в недоступную одиночную камеру. Пащенко вчера звонил Земцову, и тот пояснил, что Серикова и Басю его люди потеряли из виду приблизительно в то же время. Земе верить можно, у него если не каждый, то каждый второй шаг местного криминала под контролем.

И теперь можно смело делать вывод о том, что Бася и Ваня Сериков, слегка потеряв вожжи, решили уединиться где-нибудь в глуши для подробного анализа ситуации. У меня ощущение, что очень скоро они, как черт из табакерки, выскочат из какой-нибудь коробки и натворят нехороших дел. Что за брага у них бурлит в голове, не известно никому, но моя последняя утренняя встреча с членами их команды не выветривается из памяти.

– Пащенко, пойдем попьем пива?

Прокурор устало выглянул в окно, посмотрел на манифестацию, проводимую во дворе, и снял с телефона трубку.

– Алло! Михеев? Михеев, выйди во двор и прогони от крыльца всех этих топ-моделей с бирками. Что?! А если будут проклинать – сделай из двух резиновых палок крест и держи перед собой! – Бросив трубку, он потянулся. – Мне еще этой порнографии перед прокуратурой не хватало... Пива, говоришь?

На часах было шесть часов вечера.

Глава 14

Сергей Николаевич Басков. Он же – Бася.

Никто бы никогда не услышал об этом братке, если бы «авторитетные» люди не исчезали из Тернова с быстротой молнии. Есть в этом и моя заслуга. Пока понятия в городе устанавливал Пастор, криминальная обстановка в Тернове была стабильная. Не было дерзких выпадов, волнующих правоохранительные органы, не было и больших возмущений граждан. Но по нелепой случайности я и Пастор были втянуты в одну не очень приятную историю, в процессе разрешения которой победителем вышел я. Дело о пропавшем общаке до сих пор будоражит умы многих. Овчаров-Пастор проиграл, скрылся в Праге, а когда его погнали оттуда, переехал в США. Но и там русской душе не нашлось приюта. Русская душа любит простор, чтобы воровать – так миллион, вымогать – так пять. Американцы к этому не привыкли, потому как живут скромно, по средствам. И Пастор загнулся в тюрьме штата. Но, думается мне, это не американская братва его приговорила. У тех понятий – кот наплакал. Перо в бок Овчарову – это привет от терновской братвы, от русской. За пропавший общак.

Свято место пусто не бывает, и вершину криминальной пирамиды тут же занял Гурон. В отличие от Пастора, «законно коронованного», Гурон оказался временным управляющим, также не удержавшимся на высоком посту. Сейчас он в камере Терновского СИЗО делает, как Робинзон, зарубки и высчитывает день, когда можно будет разобраться с проклятым судьей Струге.

И вот появился Басков. К слову сказать, появился он давно. Уроженец Тернова, он всю свою сознательную жизнь, отягощенную восьмилетним образованием средней школы, посвятил мелкой преступной деятельности. К двадцати годам стал бойцом в группировке Пастора, потом переметнулся к Гурону. Когда последний остался не у дел, Бася понял, что наступил его счастливый час...

Впервые в поле зрения Земцова этот самопровозглашенный «король» попал в 1999 году, когда о «короне» даже и не мечтал. Он лишь вставал на лыжи, чтобы подняться в гору. И избрал для этого очень странный путь.

10 ноября 1999 года, когда все прогрессивное человечество отмечало День милиции, отдел Земцова решил не отступать от славных традиций. Однако осуществлять возлияние в присутствии всего коллектива Александр Владимирович своим запретил. Сразу после торжественной части отдел Земцова отправился не в кафе, которое было откуплено для торжеств по случаю праздника, а в УБОП. Там, в просторном кабинете Земы, их ждало два огромных пакета с провизией и напитками. Саша не любил сам и запрещал подчиненным «светиться» на глазах коллег в нетрезвом или просто веселящемся виде. После празднества всем предстояло незаметным ручейком стечь из здания УБОПа на улицу и раствориться в темноте до следующего утра.

Когда на столе стали появляться продукты, выяснилось, что резать колбасу и сыр на лакированной столешнице нельзя. Нужна скатерть, роль которой в милиции все время ее существования играли газеты. Сначала – «Красный милиционер», потом – «Советская Россия», а нынче... Посланный за СМИ заместитель Земцова Макс принес из киоска «Доску объявлений». Этот стопятидесятистраничный номер позволял до конца следующего года праздновать все знаменательные события, не беспокоясь о скатерти.

Поздравив всех с Днем милиции, Земцов по-отечески напомнил подчиненным, что год заканчивается, а ни одного дела, за которое могли бы вручить именное оружие, отделом не раскрыто. Махнув первые сто граммов, он поставил стакан на газету и поднес к усам едкий болгарский огурчик. Глядя на дно пустого стакана, сквозь которое просвечивалась «Доска объявлений», он на некоторое время выключился из общих торжеств.

Медленно убрав стакан, сыгравший роль увеличительного стекла, он вчитался в мелкий текст одного из объявлений в рубрике «Разное». Выглядело оно так: «Верну любые долги под 50% от суммы. Чисто. Быстро». Был и адрес электронной почты, на который должны были сообщать информацию все, кто хотел быстро и чисто вернуть с должника половину суммы. Сколько Земцов ни жил на свете, подобную наглость он видел впервые.

Сев за компьютер, он набросал: «Хотим забрать у конкистадоров свое золото», подписался: «майя, инка» и отправил по электронной почте на указанный адрес.

Борцы с организованной преступностью уже позабыли о приколе шефа, выпили «третий», как положено, молча, встав, не чокаясь, когда окаменевший взгляд Макса остановился на экране компьютера. Поймав этот взгляд, Земцов подошел и вымолвил:

– Во, блин...

На известный многим адрес терновской милиции пришел ответ:

«Девчонки, сколько золота вам должны конкистадоры и под кем они ходят?»

Будучи человеком культурным, Александр Владимирович ответил, и адресат BASYA получил: «Ходят они под Кортесом, а все золото вам не унести».

Следующие тосты Земцов поддерживал, уже не выходя из-за компьютера. Получив: «Чорных за биспридел нужно наказывать, руских девчонок мы в обиду недадим. Стрелкуемся через тридцать минут у кинотеатра «Смена», Земцов с тоской посмотрел под стол, где стояли уже четыре пустые бутылки из-под водки, и отрезал: «С незнакомыми мужчинами мы в темноте не встречаемся. Завтра на указанном месте в 10.00».

Историческая встреча обиженных Кортесом девчонок по имени Майя и Инка с рыцарями ордена BASYA произошла точно в указанное время. Было очень много шума, и зрители, пришедшие на демонстрацию фильма «Бешеные псы», еще долго говорили о том, что Тарантино – фуфло и ему не мешало бы приехать за опытом и актерами в Тернов.

Так Земцов впервые познакомился с Басей. После того случая Сергей Николаевич Басков, новатор в тактике виртуально-квалифицированного вымогательства, около года не появлялся в криминальных сводках новостей Тернова. Потом боль от унизительной ошибки, как это всегда бывает, прошла, и он снова активизировал свою деятельность.

Теперь, кажется, появился очередной случай встретиться с компьютерным гением минувшего тысячелетия. Мы с Пащенко поехали к Земцову, заранее зная, что наша проблема найдет у него понимание. Земцов не любил преступность вообще и людей типа Баскова в частности. Однако он понимал, что отсутствие Баси может сделать его в одночасье безработным, поэтому вместе с нелюбовью имел к преступности определенную степень уважения. Он подключится к поискам Баскова, даже если у него иные планы.

Так оно и случилось. Несмотря на то, что бригада упомянутого злодея не подавала никаких признаков активности, Земцов провозгласил:

– Вот это меня и пугает. Нет ничего хуже, чем отсутствие информации. Если вокруг тихо, это не значит, что наступил мир. Это значит, что кто-то затаился.

Вот и вся философия. В том, что поиск закончится победой, мы с Вадимом не сомневались. Завтра прокурор сделает заявку на доставку из СИЗО Малыгина-младшего, а я опять займусь судейскими проблемами. Какие перипетии судьбы меня бы ни преследовали, а дела есть дела, и от рассмотрения их никуда не денешься.

Однако сейчас, когда на улице вечер, а мы с Пащенко, распив после встречи с Земцовым по кружке пива, разошлись, мне пора домой. Но дома меня ждет одиночество и постоянные мысли о Саше. Я знаю, что она в уюте и полной безопасности, однако сам факт того, что она далеко, навевает на меня тоску. Если бы я знал, что, став судьей, я буду испытывать подобные чувства, я бы хорошенько подумал перед тем, как утверждаться на пожизненный срок...


– К счастью, свои привычки ты меняешь реже, чем адреса.

Перепуганный неожиданным голосом за спиной, Жора выскочил из помойного бака, куда скрылся почти наполовину. В его обеих руках было по пустой бутылке.

– Вы меня напугали, – признался он. – Какая-то залетная сволочь опять прошлась по моим владениям. Все баки пусты.

Я стоял и молча наблюдал, как бомж укладывает бутылки в объемистый баул. Стоять и беседовать около мусорных баков мне не улыбалось, и я отвел Жору к углу дома.

– Слушай, бродяга, я давно за тобой наблюдаю. Иногда в твоей речи пролетают фразы, которые не встретишь даже на ученом совете. Ты кем был до странствий?

– До странствий? – Жора хмыкнул и вынул из кармана смятую пачку «Примы». – А что такое странствия, Антон Павлович? Это свобода. И я предельно счастлив. Я был бы еще больше счастлив, если бы неизвестная мне сволочь не собирала прямо перед моим носом посуду на моей территории. На еду и выпивку мне хватает. За жилье не плачу, но всегда ночую в тепле. Не отвечаю за других, и за меня никто не отвечает. Так кто из нас лучше себя чувствует?

Вопрос спорный, но дискутировать с бомжем я не собирался. Я разговаривал с ним машинально, скорее по причине профессионального интереса и твердой уверенности в том, что когда-то этот разговор может мне пригодиться. Почему оперативники подолгу и, как кажется, ни о чем беседуют со всеми подряд на обслуживаемой ими территории? Да потому что знают – пройдет год, два, и та или иная беседа может оказаться решающей. Существующие раздельно друг от друга сера, уголь и селитра совершенно не опасны. Но стоит их соединить, как их смесь мгновенно превратится в разрушающий все на своем пути порох.

Так и здесь. Беседа тут, беседа там. Ни к чему не обязывающие разговоры. Но вдруг, спустя некоторое время, происходит событие, которое связывает всю информацию воедино, и эта смесь дает ответы на три, всегда мучающих вопроса: кто? когда? где?

Именно в то мгновение и наступает момент истины, дойти до которого жаждут все, кто ищет.

Что ищу я?

Я ищу ответ на вопрос – как мне поступить, чтобы, исполнив закон, остаться невредимым самому и спасти от беды близкого мне человека. Это практически невозможно, и Лукин знал, что делал, когда велел Николаеву из всех судей в Центральном суде выбрать в качестве председательствующего для того процесса именно меня.

Пока я уверен лишь в одном – в том, что исполню Закон, чего бы мне это ни стоило. Обязательно докопаюсь до правды, раз больше сделать это некому, и рассужу. Но как сделать это, сохранив себя и Сашу? Как обезопасить себя и в последующем? Вот проблема, путь решения которой мною пока не найден...


– Так кем ты был? И убери эту мерзкую «Приму»...

И я снова дарю ему свой «Кэмел».

Обе пачки исчезают в просторных карманах. «Приму» он все равно не выбросит, слишком дорогой ценой она ему достается. А «Кэмел» сейчас закурит лишь из уважения ко мне. Потом – только для форса в компании бомжей.

– Экспертом, экспертом...

– Замечательно. – Против моей воли на мое лицо заползла ехидная маска. – А можно узнать, что ты подвергал экспертизе?

Моя улыбка испарилась так же внезапно, как и появилась, едва он ответил.

– Экспертом по художественным ценностям. Гончарное дело и кустарное производство в России конца шестнадцатого – начала семнадцатого века. Вы просто так любопытствуете или мне халтурка подвалила?

– Подожди, родной... – Я опешил. – У тебя какое образование?

– Культурно-просветительное училище в Новосибирске и Академия художеств в Ленинграде. Так, ерунда. Вся польза от этого образования нарисована на мне в полный рост. Только не просите меня рассказать жуткую историю превращения ведущего сотрудника Краеведческого музея Тернова в бича. Она обычна для всех людей, что окружают меня сейчас. Вот этот трюкач, что всю неделю уносит из-под моего носа посуду, он тоже наверняка какой-нибудь учитель истории или математик-аналитик. – Жора сплюнул в снег. – Скорее всего, аналитик. Потому что нужно было вычислить, что я совершаю обход в шесть утра и в десять вечера.

Я сунул в рот пластик жвачки. Выкуренная сигарета лишь усилила запах выпитого пива, а допустить, чтобы от меня пахло так же, как от Жоры, я не мог.

– Слушай, так чего же ты не бичуешь по специальности? Устроился бы в церковь нашу, имел бы кров, тепло и пищу.

– К этому христопродавцу-то?!

Меня передернуло.

– Ты о ком??

– О батюшке нашем, об отце Вячеславе! Скоро вся церковь в бутафорию превратится, от куполов до подвала!

Крайне заинтригованный, я попросил Жору раскрыть для меня эту тему. Кажется, наступал момент, когда разговор беспредметный стал принимать конкретные очертания.

– Церковь каждый год сусальным золотом кроет? Кроет. Только зачем это делать каждый год? Потому что каждый год мэр отстегивает ему на ремонт. Очевидно, замаливает таким образом свои грехи перед налогоплательщиками. Только мне доподлинно известно, что деньги идут отцу Вячеславу, а купола золотятся автомобильной краской с добавлением металлика. Вот и вся позолота! И с типами странными он общается.

– Кто? Мэр?

– Поп! Мэру положено, а вот священнику гнать нужно эту братву всю! Разъездились к нему на иномарках...

Я настоял, и Жора рассказал мне, как незадолго до Нового года он видел темно-синюю «Тойоту», стоящую во дворе церкви. Из нее что-то вытаскивали и относили в подвал храма. А после «Тойота» чем-то, наоборот, загрузилась. Жора, стремящийся все знать, попытался разнюхать, в чем дело, и, по возможности, заработать. Но охрана церкви по приказу внезапно рассвирепевшего батюшки вытолкала Жору за пределы ограды.

– А чего он так рассердился? – спросил я, хотя мне и без вопросов была ясна причина такого поступка.

– Видать, не в свое дело я залез. – И Жора снова сплюнул на снег. – А что можно бандюку выгружать из машины в церкви и чем грузиться? Он же не грузовик с живой водой, правильно?

Я попросил Жору вспомнить число.

– А чего тут вспоминать? Двадцать четвертого декабря дело было.

Я, как мог, поблагодарил «странника» и направился к дому. После выражения благодарности в моем портмоне оставалось еще немного денег, поэтому я свернул за угол, к киоску, чтобы купить сигарет.

Двадцать четвертого декабря хозяин темно-синей иномарки производит разгрузку-загрузку на территории Терновской церкви с благословения Гомова. Двадцать пятого декабря таможенный опер Миша Сбруев задерживает на посту в Барбашино «КамАЗ», а двадцать девятого, разбивая свои машины и темно-синюю «Тойоту Проминент» Малыгина в хлам, Басков и Сериков загоняют Артема в салон одежды для молодоженов. Неделю же спустя начинается прокурорское следствие по факту контрабанды наркотиков и раритетов из России в Латвию...

– Две пачки «Кэмел», пожалуйста.

Глава 15

За моей спиной происходят исторические события, а я этого не замечаю. И узнаю об этом не от коллеги, как положено, а чуть ли не из газет.

Наутро следующего дня в моем кабинете появилась Ирина Петровна Ползункова. Все происходило как в сказке – хлопнула дверь, и Ирина Петровна осветила свежим, пылающим после мороза лицом мое серое существование в кабинете.

Ее непомерно длинная норковая шуба до пят не позволяла видеть мне ее ноги, поэтому шествие Ирины Петровны происходило как на сцене, во время движения подтанцовки народного ансамбля. Шуба сама собой медленно несла крутого адвоката к моему столу. А с ее вытянутой руки, вместо платка, свисал какой-то лист бумаги, утвержденный размашистой подписью.

Ей-богу, в филармонию ходить не нужно...

Ознакомившись с документом, я понял, что филармония тут рядом не валялась. Мне не нужно ходить в цирк.

Адвокат Ползункова пишет жалобу в областной суд на мои незаконные действия и просит освободить Артема Семеновича Малыгина из тюрьмы по причине его слабого здоровья в послеоперационный период. Папирус, протянутый мне, – копия ее жалобы с ходатайством об изменении меры пресечения с содержания под стражей на подписку о невыезде.

В принципе, вполне обычный ход адвоката. Трудно встретить защитника, который бы согласился с решением, которое я принял в отношении Малыгина-младшего. Но Ирине Петровне неведомо, какие причины заставили меня это сделать. Свой адвокатский долг она исполняет безупречно, совершенно не задумываясь о том, что первый же день Артема Семеновича на воле может оказаться для него последним как в переносном, так и в прямом смысле. К ней ведь не захаживают сотрудники Интерпола, и ей не вышибают окна в квартире! И ей совершенно не известно, какие силы сейчас, помимо потерпевших и ее, ведут борьбу за свободу и несвободу ее подзащитного.

– И что? – спросил я. – Вы уверены в том, что Малыгин согласен с вашим заявлением?

– Я у него не спрашивала, Антон Павлович, – отвечает она. – Но какие сомнения могут быть в том, что больному человеку лучше находиться до приговора дома, нежели на нарах?

А ты бы спросила! Я бы тогда посмотрел, что на это сказал бы сам «больной человек».

– А зачем вы ко мне пришли с этой бумагой?

– Я хочу убедить вас, Антон Павлович, что Малыгину лучше быть дома. Все знают, что вы не только строгий человек, но и справедливый. Неужели так обоснована эта мера?

Если бы вы знали, дорогая Ирина Петровна, как она обоснована! Как она обоснована, так не обосновывалось еще ни одно обоснование!

– Я не изменю своего решения. И вам это известно. Зачем пытаться убеждать меня в том, что я совершил ошибку? Вы хоть сами понимаете, что заставляете меня согласиться с тем, что я ошибся?

Пусть идет и добивается свободы Малыгина-младшего любыми возможными способами. В крайнем случае ей может помочь Лукин. Он обязательно что-нибудь придумает, если сочтет нужным.

День опять подходит к концу, опять накопилась усталость, и нет сил даже для того, чтобы добраться до дома. Этот год моей жизни – самый тяжелый из всех минувших. Несмотря на то, что в декабре был отпуск, а практически весь январь я находился в командировке, я устал, как будто пятилетку не отрывался от дел. Снова пора идти в пустой дом. Хотя почему – пустой? Через час ко мне приедет Пащенко.


Пересказ моего разговора с Жорой прокурор выслушал со странной реакцией. Он беспрестанно хмыкал и кривился в едкой усмешке. Так обычно ведут себя люди, которые не желают терять калории на постоянные восклицания: «Я же говорил!» или «Я так и думал!».

Поэтому спрашивать о том, что он думает, было бы глупо.

– Наш поп-расстрига держится молодцом. – Это были его первые слова. – После беспредметного обыска, что мы провели в его квартире, он вообще окреп духом. Понимает, зараза, что доказухи никакой. Потому и крепится духом сейчас, что уверен – ношение оружия нужно еще доказать. А уж попытка убийства судьи – та вообще обречена на провал. Что наша диктофонная запись? Фикция. Она не доказательство в суде. Впрочем, зачем я тебе это объясняю?

Действительно, зачем он мне это объясняет?

– Поехали, проверим?

Я встрепенулся и уставился на Пащенко, как на фокусника. «Что проверим?!» Я уже чувствую, что понятия «проверим» и «Закон» после фразы Вадима разъехались к разным полюсам.

– Церковь, Струге, церковь.

– Мы вроде еще не пили, Пащенко? Обычно нечто подобное приходит в голову после третьего фужера водки.

– Это мое дело. – Вадим посмотрел на меня вовсе не веселым взглядом. – Дело о контрабанде. И я расследую его так, как считаю нужным. Твое согласие я спрашиваю лишь в части того, согласен ты составить мне компанию, чтобы скоротать вечер, или нет.

– Тут ночью пахнет, и не одной, а не вечером.

– А у тебя срочные дела по дому?


...По дороге, сидя в машине, я пытаюсь нарисовать для прокурора страшную картину. Во-первых, мы совершаем грех (малозначимый для Пащенко довод). Усиливая свои позиции, я напоминаю ему о фанатичной охране.

– Я сам фанатик.

В-третьих, уже сломавшись, я начинаю бормотать что-то о законности этого предприятия. Именно бормотать, потому что уже вижу купола Терновской церкви. Они приближаются стремительно, как падающее на голову небо. Сидящий рядом еретик хранит на своем лице маску спокойствия. И я решаюсь на последний довод.

– Пащенко, ты не задумывался о том, что отец Вячеслав набирал штат охраны по своему образу и подобию? Они ведь милицию вызывать не будут? Нет?

– И это очень хорошо. Значит, будем разводить по понятиям, а не по закону.

В Пащенко вселился бес, и тут не поможет ни кадило, ни ладан. Он их не боится, а значит, мы свернем себе шею. Свернем обязательно, потому что прокурор остановил свою «Волгу» с тыльной стороны храма, под той самой кованой изгородью высотой в два метра, которую с легким сердцем выстроил для отпущения грехов наш мэр.

Я помню рисунок из своей детской книжки о Маугли. Там было изображение стены из лиан, по которой карабкались убегающие от Каа Бандерлоги. Сейчас, представляя себя со стороны, я вспоминаю эту иллюстрацию. Огромное черное небо, золоченные автомобильным «металликом» купола и два мужика, как пауки, преодолевающие кованое рукоделье терновских кузнецов.

Никогда не знал никаких молитв и сейчас прошу лишь об одном...

– Господи, не дай никому увидеть меня в этот час... Да будет воля твоя, да придет царствие твое... Да засветится имя твое в голове сумасшедшего прокурора.

«Сумасшедший прокурор» уже полз по внутренней стороне ограды. Вот последствия того, когда очень хочется восстановить справедливость и Закон, а люди, которые должны были это сделать до нас, не ударили пальцем о палец. Я вообще не понимаю, каким пальцем о какой палец они били эти три месяца!

Ниндзи из нас плохие. Во-первых, возраст. Во-вторых, волшебные шпионы никогда не будут выполнять смертельные задания в дубленках, длинных шарфах и норковых шапках. Мы больше похожи на двоих сумасшедших депутатов областного совета, скрывающихся от собственного электората за два дня до окончания срока депутатской неприкосновенности. Повторяя действия прокурора, я бегу мелкой рысью к пристройке. У меня начинает складываться впечатление, что Пащенко точно знает, что делает. Но это фикция. Прокурор следует своему наитию, лишь оно ведет его в темноте.

Добежав до входа в пристройку, мы останавливаемся. Есть время перевести дух и задуматься о дальнейших поступках. Я – пас. В крайнем случае я буду все повторять за Вадимом. А что повторять, если перед нами огромные дубовые двери да огромный, с голову ребенка, металлический замок? И почему мы должны стоять именно здесь? По-моему, когда я рассказывал Пащенко о злоключениях Жоры, я не упоминал о том, как тот, наблюдая за выгрузкой товара из иномарки, приблизился к дубовым воротам, на которых были стальные православные кресты!

Я заикнулся об этом, но тут же получил выговор.

– А ты видишь здесь еще один вход в церковь, помимо центрального и этого?!

– Я, Пащенко, вообще ничего не вижу! Вокруг темень, хоть глаз вон!

– Не ори!... – прошипел Вадим. – Еще не хватало, чтобы нас слотошили раньше времени...

– Как-то странно ты излагаешь!! – Я возмутился. – Что значит – «раньше времени»? А в том, что нас «слотошат», ты уже уверен на все сто?!

Я начинаю жалеть, что в минуту слабости поддался бредовой идее Пащенко. Моя жалость усиливается, когда я вижу появившиеся в руках прокурора отмычки.

– Старик, ты спятил? Ты представляешь, что будет происходить в городе, когда узнают, что транспортный прокурор и федеральный судья пытались ночью, путем подбора отмычек, проникнуть в православный храм?!

– Вот именно – старик! – Вадим выделил в сказанном самое для себя главное. – А что делать, если у молодых на законные оперативные мероприятия не хватает тяму?! Теперь время упущено, и приходится пользоваться тем, что есть... Подержи вот эту дужку.

Если нас здесь обнаружат и идентифицируют личности, то мне гарантировано направление на психиатрическую экспертизу. Я даже не радуюсь, когда вижу в своих руках отомкнувшийся замок. Он повис на ладонях несколькими килограммами, и мне кажется, что это тяжесть не запора, а моей вины. Преступление во имя закона. Понятие общепризнанное, но невозможное для меня. Если об этом узнает Лукин, с меня не только мантию сорвут, но еще обольют дегтем и вываляют в перьях.

Однако каяться уже поздно. Перед нами распахнул свои врата подвал. Я могу смело назвать это вратами ада. Интересно, спускаясь сейчас вниз, Пащенко думает о том, что после придется подниматься вверх? Или это не входит в его планы?

В отличие от подвалов, в общем понимании этого слова, назвать так подземное помещение храма было нельзя. Не чувствовалось того характерного запаха сырости и прохлады. Готов побиться об заклад, что это удобное жилое помещение. Судить об этом в полной мере нельзя, ибо пламени моей и прокурорской зажигалки хватает лишь на то, чтобы освещать ступени под ногами. Но я все-таки умудряюсь смотреть по сторонам. Пока ничего примечательного: обшитые рейкой стены, уходящие вниз. Это как ехать по эскалатору метрополитена почти в полной темноте. Пытаясь компенсировать отсутствие зрительного восприятия остальными органами чувств, я принюхиваюсь и прислушиваюсь. Проку от этого также мало, так как я слышу лишь аккуратную поступь Вадима и чувствую запах дерева. Очевидно, стены этого уходящего вниз коридора были отделаны совсем недавно. Не строительный ли материал привозил от папы Артем? Впрочем, почему я называю того человека Артемом? Мне сейчас приходит в голову, что он мог быть Петром, Егором или, на худой конец, Абрамом. Почему я привязал Малыгина-младшего к рассказу Жоры?

Но времени подумать над этим у меня уже не было. Я не задумывался об этом тогда, когда еще не поддался искушению проникнуть в церковь, а сейчас что-то обдумывать уже поздно. Впереди замаячила полоска света. Она то появлялась, то исчезала за спиной Вадима. С каждой ступенью становилось все теплее и теплее. Мне стали закрадываться в голову мысли о том, что сейчас мы с прокурором станем свидетелями заклания младенца или иной мерзости, которая может прийти на ум сразу же, едва вспомню об отце Вячеславе.

Пащенко внезапно остановился, прижался к стене и повернул ко мне лицо. О последнем я могу лишь догадываться, так как я ничего не вижу. Лишь слышу заползающий мне в уши дьявольский шепоток прокурора:

– Там кто-то есть, судья. Твои предложения?

Я отвечаю не раздумывая:

– Валим отсюда.

– Не-е-ет... – слышу я, как приговор. – Мы не затем сюда шли.

С этим я спорить не буду, потому что представления не имею, зачем мы сюда шли. Я чувствую, что все наши действия верны фактически, но уверен, что они преступны – юридически. Если имел место факт приезда в церковь Малыгина-младшего, это нужно проверить. Прокол псевдосвященника с фамилией Изварина неопровержимо доказывает если не участие, то информированность Гомова и о наркотиках, и об иконах, и об убийствах Зотова и Изварина.

И тут случается то, из-за чего прежние страхи можно назвать детским испугом. Пащенко разворачивается от щели с пронзающем темноту лучом света и яростно шепчет мне на ухо:

– Струге, сюда идут четверо каких-то монахов!.. Струге, они все ростом с Шакила О’Нила!..

Понимая, что свободного времени остается несколько секунд, я чиркаю колесиком «зиппо» и вожу им вокруг себя в поисках вешалки, на которой висят две шапки-невидимки.

Шапок не было. Была лишь тонкая водопроводная труба в метре над моей головой и небольшая ниша слева от дверей.

А говор «монахов» слышится уже в двух шагах от двери. Говорил тебе, прокурор, что валить нужно?!!

Я толкаю напряженное тело Пащенко в нишу и прыжком повисаю на трубе. В тот момент, когда я, тридцатисемилетний мужик, выполняю на перекладине армейское упражнение «подъем переворотом», двери резко распахиваются. Одна из створок отлетает и полностью закрывает Вадима от влившегося в коридор яркого света...

Все, что остается мне, – это поджать ноги, чтобы о них не разбили лбы вышедшие на свет божий четверо огромных мутантов. Когда я говорил Пащенко об охране храма, я не представлял, насколько близок к истине. Все четверо являлись точным образом и подобием отца Вячеслава. Они были облачены в черные рясы до пят и смешные фетровые колпаки. Вот почему Пащенко шептал мне о «монахах»!

Вцепившись в обжигающую ладони трубу, я старался держать ее под собой так, чтобы она не «играла». Если сейчас допустить малейшее колебание, оно превратится в дрожь, а дрожь – в большую амплитуду. В итоге я оторву от водопроводной системы трубу и вместе с потоками шипящей воды упаду на голову этой баскетбольной команде...

– Я же говорю – сквозняк! – пробасил один из мутантов и указал вверх, туда, откуда мы с Вадимом только что спустились. – Какой урод двери открыл? Я же говорил, что тыльную дверь всегда нужно держать под замком!

Если бы у меня сейчас были свободны руки, я с удовольствием указал бы на этого урода. Но малейшее мое шевеление – и они поднимут головы круто вверх. Не уверен, что, увидев над своими головами попугая, они придут в восторг. Все, что я смогу добиться от них в первую секунду, – это понос.

А что делать нам потом?..

Часть III

Глава 1

А потом придется сражаться за свою независимость. За суетой вечера я забыл спросить прокурора о наличии у него табельного оружия. При данных обстоятельствах оно могло бы оказаться не лишним. Но сейчас спрашивать как-то неловко...

– Я, бля буду, закрывал замок! – как-то не по-православному возмущается между тем один из иноков. – Вот этим ключом и закрывал!

Я вытягиваю шею и смотрю, как он демонстрирует братьям по вере металлический предмет. Ключ похож размерами на тот, каким Буратино открывал в каморке папы Карло потайную дверь. Каков замок, таков и ключ...

– Значит, так закрывал, лунатик! – Эхо от крика старшего прокатывается по подземному коридору. Уверен, что от него у Пащенко пробежали по спине мурашки. – Иди и еще раз попытайся! Не хватало, чтобы сюда еще бомжи забрались! Вячеслав выйдет, он тебе этот ключ в задницу вставит и три раза провернет. Чтобы память не пропадала! Через час мы должны быть у хозяина. Если не довезем груз, отвечаю, отправимся в настоящие скитания.

– Я отвечаю – закрывал! – продолжает настаивать «ключник». – Я всегда эту дверь закрываю!

– Это что, дефективный?! – Старший указывает на поток холодного воздуха, врывающийся с улицы через дверную щель как раз на уровне моей головы. – Может, это бесы пошутили?!

Из-под шапки на мой лоб осторожно выползла капля пота и, в раздумье, остановилась. Если она решит продолжить свое движение, точкой ее падения будет клобук на голове старшего. Судя по всему, он парень хозяйственный и после такой капели обязательно проверит место на трубе, где появилась течь. Даже не знаю, как будет выглядеть его реакция, когда вместо проржавелого ободка на тонкой трубе он обнаружит мужика в дубленке...

– Иди, закрывай... – повелевает он всепрощающе. Его гнев сменился милостью. – Закрывай и заходи в хату с улицы. А мы поднимемся здесь. Водяра киснет...

Так, я начинаю кое-что понимать!..

Люди в рясах, называющие храм «хатой», готовящиеся внутри этой «хаты» распивать горькую. Я слабо разбираюсь в конфессиональных канонах, однако мне кажется, истинные служители бога вряд ли станут бухать где-нибудь за иконостасом, разложив на надгробии святых мощей закусон. Братва в церковных рясах, охраняющая очередной объект, – вот более точное определение для людей, готовящихся разойтись в разные стороны под моими ногами.

И тут...

Ничто не предвещало краха. Даже наши с Пащенко придурковатые позы не были помехой тому, чтобы все закончилось благополучно. Даже капля пота на моем лбу, проникнувшись пониманием, застыла между бровей, как смола. Даже нестерпимый жар под моими перчатками стал не столь силен, когда я услышал о скором уходе этих оборотней!

Но тут...

«Птичка польку танцевала на лужайке в ранний час! Нос – налево, хвост – направо! Это полька Карабас!..»

Братва остановилась как вкопанная и стала дружно задирать полы сутан в поисках внутренних карманов.

«Птичка польку танцевала на лужайке в ранний час! Нос – налево, хвост – направо! Это полька Карабас!»

Я смотрю вниз с перекошенным лицом, и мне кажется, что все четверо сейчас задерут сутаны, спустят штаны и сядут в ряд. Если исключить попытку достать из-под неудобной одежды сотовый телефон, то других ассоциаций у меня в голове не возникает. Я стерпел бы такой кошмар! Но слушать эту идиотскую мелодию у меня уже нет сил!..

«Птичка польку танцевала...»

Ну какая падла может в это время звонить Пащенко?!!

Сейчас у «служителей бога» пройдет минутное замешательство, и они вспомнят, что ни у одного из них телефон не может быть заряжен такой идиотской мелодией! Сейчас они достанут аппараты и убедятся в том, что их «мобилы» молчат! Тогда сам собой встанет вопрос...

«Птичка польку танцевала...»

Я знаю, что скоро наступит самое неприятное. Время отвечать за собственные поступки. Эта мелодия в церковном коридоре будет звучать вечно, потому что Пащенко за придавившей его дверью стоит по стойке «смирно» и не может даже пошевелиться. А тот идиот, что ему позвонил, до изумления настойчив!

Понимая, что все кончено, капля срывается с моего носа и падает на головной убор старшего...

Последнее, что он увидел перед собой, это рифленый протектор моего ботинка сорок третьего размера.

С размаху врезав ему пяткой в нос, я под истошный вой всех присутствующих сбрасываю свое тело с «перекладины». Передо мной изумленное до невозможности лицо «ключника». Выбрав на портрете центр изумления, я изо всех сил бью парню в нос. Сейчас нужно добиться психологического шока у братков и выиграть время. Если же к этому добавится шок болевой, то наши с Пащенко шансы увеличатся в несколько раз...

А где, кстати, прокурор?!

Развернув голову вправо, я вижу Вадима. В отличие от меня он не обременен боксерскими навыками, поэтому действует, как неандерталец, наблюдающий перед собой попавшего в яму мамонта. То есть – насмерть забивает «старшего» кулаками. Впрочем, «насмерть» – это я для красного словца. Бестолковые прокурорские тычки в ухо, плечо, грудь и макушку находящегося в полных непонятках – это скорее приведение в чувство, нежели наоборот. Я по стойке «старшего» угадываю привычную позу бойца, находящегося в состоянии нокдауна у канатов. Глухая защита, в надежде на то, что противник скоро устанет. Сейчас «старшой» поймет, что перед ним не Кассиус Клей, и развернется. А если он развернется...

Сунув «ключнику» для профилактики торопливую «двойку», приняв которую тот послушно рухнул на пол, я бросаюсь на подмогу другу. И успеваю вовремя, ибо прямо на моих глазах происходит то, чего я больше всего опасался: боец делает быстрый шаг назад и разворачивает корпус. Опоздай я на секунду, и транспортный прокурор сейчас потерял бы во рту все резцы.

Подло, не по-спортивному, я разбежался и врезал «старшему» носком ботинка в колено. Поняв, что все, что он делал до этого, – неправильно, Пащенко вспоминает, что в нашей футбольной команде он – штатный пенальтист. Два быстрых шага, и я слышу звук удара. Это центрфорвард Пащенко пробил сразу по двум мячам, находившимся у противника.

Ни с чем не смогу сравнить душераздирающий вопль, едва не расколовший храм пополам.

Диспозиция такова: «старший» пытается руками найти между ног «мячи», которые Пащенко выбил за пределы стадиона, «ключник» с расквашенным носом изо всех сил старается встать с пола, а слегка тронутый мною третий и абсолютно никем не тронутый четвертый бегут вверх по лестнице, придерживая полы. Так, наверное, в восемнадцатом веке убегали куртизанки от графского «субботника».

Я хватаю Вадима за рукав и втягиваю в комнату, из которой появился криминальный квартет. Это единственно правильное решение. У братков я оружия не видел, но это не значит, что его у них нет. За те тридцать секунд, пока в коридоре творилось чинимое нами с прокурором безобразие, все могли запросто о нем позабыть. Я, например, ставлю себя на их место и думаю, что о пистолете вспомнил бы лишь сейчас. Сейчас, когда захлопываю прямо перед их носом тяжелые створки дверей. А раньше бы не вспомнил...

Мне помогает Пащенко. Он уже где-то раздобыл лом и вставляет его между массивных ручек.

– Ищем вторую дверь! – кричу я. – Пока те двое не вбежали в церковь и не зашли к нам со спины!

Следуя прокурорскому чутью, Вадим эту дверь находит очень быстро. Его, как и меня, гонит банальный страх и желание еще немного пожить. Едва мы блокируем и эту дверь, как в нее тут же врезается какой-то тяжелый предмет.

– Ты посмотри, как быстро бегают?! – изумляется Пащенко. – Не думал, что с юбками в руках можно развивать такую скорость.

– Знаешь, когда у тебя в попе реактивный двигатель от испуга... – Я озираюсь в поисках оружия.

В дверь снова раздается удар. На этот раз вдвое мощнее прежнего. Я спокойно отворачиваюсь, потому что знаю – сдвинуть насыпной сейф, который мы с Пащенко подтащили к двери, можно лишь бульдозером. Бьюсь об заклад – если сейчас нас с прокурором попросить повторить трюк с перемещением сейфа, мы не сдвинем его и на сантиметр. Шок – это великая сила, постигнуть тайны которой пока не удавалось никому.

Пришло время успокоиться. Мы закуриваем, и я спрашиваю у напарника:

– Ты это имел в виду, когда говорил о «слотошить не сразу»?

Тот качает головой.

– Ты просто гений, Пащенко. Ты добился, чего хотел. Что дальше?

– Я как раз начал об этом думать, когда мы перелезли ограду.

– И это – своевременно, – хвалю я друга. – Чисто по-прокурорски, в духе традиций. Сначала арестовать, а потом думать, как это исправить. Чего сидишь? Доставай свой мобильник и звони. На моем лицевом счету ноль баксов.

Пащенко усмехнулся:

– А для того, чтобы набрать телефон «мальчиков по вызову», пополнение баланса не нужно.

– Каких мальчиков?.. – Я начинаю злиться, потому что Пащенко не испытывает напряжения. Словно он не заперт в подвале церкви, а сидит в своем кабинете. Благодаря мне он только что избежал тяжелейшего нокаута, а ведет себя так, словно он – хозяин положения. – Каких мальчиков, прокурор, мать твою?!

– «Ноль два»! – победно восклицает он и обнажает свой «Siеmens», вооруженный мелодией, от которой тошнит даже бригаду отца Вячеслава. – Звонок бесплатный. Оп-па...

По этому «оп-па» я догадываюсь, что некое событие нарушило планы транспортного прокурора.

– Связь недоступна...

Вот и все. Пять метров под землей, и общение с внешним миром исключено.

– Наверное, пользование мобильной связью под сводами храма – богопротивное занятие, Пащенко. – Я вздыхаю, бросая под ноги окурок. – Как и курение. Что будем делать?

Вопрос риторический, потому что я точно знаю, что до ответа на него Пащенко еще не дошел. Впервые он задумался о нем тогда, когда висел на ограде. Где на этот забор мэр деньги нашел? Если бы он не оказался таким набожным, возможно, прокурор с упорством безумца не стал бы преодолевать преграду, возникшую на его пути. Не стал бы, а, значит, подумал о последствиях в более спокойной обстановке.

Впрочем, чего гадать? Особенно сейчас, когда сквозь дверь, в весьма непечатной форме, требуют ответа совершенно на другой вопрос.

– Эй, ..., вы кто такие будете?!

В одной фразе – вопрос и ответ. Тогда зачем спрашивать?

– Ангелы, – бурчит Пащенко, раздавливая окурок.

О том, что мы не из милиции, ясно даже дураку. В противном случае всех четверых уже склоняли бы к даче показаний. Менты обычно морду не бьют. Они стреляют и руки выворачивают. И вдвоем на облавы не ходят.

– Есть предложение, – снова раздается за дверью. – Или мы вас сейчас расстреливаем, как собак, или вы открываете дверь.

– Это в храме-то? – засомневался, мнительный, я.

– А в чем предложение-то состоит? – спросил прагматичный Пащенко.

Действительно, о каком предложении идет речь?

За дверью тоже задумались. Очевидность преимущества первого варианта над вторым прозвучала неубедительно.

– Короче, или вы открываете дверь, или мы ее выломаем.

Мы с Пащенко переглянулись. Ничего нового, устраивающего нас, мы не услышали. Наши прокурорско-судебные переглядки закончились сразу же, едва из двери начали вылетать длинные щепки. Нервы осаждающих сдали, и нас стали расстреливать прямо через дверь.

Рухнув на теплый пол, мы быстро переместились в безопасное место. Им оказалась дальняя стена подвала.

Комната мгновенно наполнилась запахом сухого дерева и известковой пыли. Патронов «иноки» не жалели. При таком расходе боеприпасов в двери вскоре могла образоваться внушительная дыра, через которую без затруднений можно спокойно войти внутрь, даже не поддергивая вверх сутану.

Вот он, сладостный момент безвыходного положения, когда озираешься вокруг в поисках спасительной соломины!

– Струге, а что это за ящики?

Комната была пуста, лишь у стены, к которой мы приникли, стояли один на другом два ящика. В армии в такой деревянной таре хранят автоматы Калашникова. Их же практичные офицеры используют для перевозки домашнего скарба к новому месту службы. Очень хотелось верить в то, что внутри наших ящиков именно автоматы, а не офицерский скарб. Однако иллюзии развеялись, едва мы откинули крышку верхнего...

Десятки предметов, нелогично дублирующие друг друга и мало относящиеся к деятельности святой церкви, доверху заполняли ящик. Телевизионные пульты, радиотелефоны, компакт-диски, диктофоны и прочая атрибутика земной жизни. Не нужно быть судьей или прокурором, чтобы понять – перед нами склад малоликвидных предметов совершенных квартирных краж.

Вадим взял первый попавшийся под руку пульт и показал мне.

– Неплохое место для утаивания вещдоков. Я чувствую, какие тут проповеди прихожанам Гомов читал... Интересно, сколько времени они выдержат?

– Ты о Гомове с Малетиным? – уточнил я.

– О дверях!

Теперь и я услышал эти калечащие слух удары в обе дубовые створки.

Таранящие толчки в дверь отвлекали нас от главной идеи и сводили все мысли к тому, что скоро мы потеряем сначала здоровье, а после – жизнь. Если о чем думалось в этот момент, то лишь об этом.

Растирая ладонями лицо, я откинулся на нашу стенку-спасительницу. Откинулся и тотчас же отпрянул. Она была такой холодной, что даже сквозь свитер чувствовался леденящий душу мороз. Легкая догадка, еще не трансформировавшись в мысль, подарила мне идею о возможном спасении. Отвлекшись от вопросов Пащенко, которого, казалось, мысли об иконах тревожили больше, чем о собственном спасении, я положил ладонь на стену. Чувствуя вибрацию, я слегка надавил плечом. К моему великому изумлению, стена превратилась в трехслойную фанеру и выгнулась горбом.

– Пащенко, за этой стеной – улица...

Прокурор встал с колен и уперся в стену обеими руками.

Дубленка! Моя дубленка остается лежать посреди этой зловещей комнаты, а подобрать ее не представляется возможным. Если даже я сейчас покину это чудное заведение, то покину без нее. Это очень печально, ибо в ее кармане лежит удостоверение судьи на мое имя.

– Выдавливай эту фанеру! – ору я и совершаю акробатические кульбиты в центр комнаты.

Словно догадавшись о моих проблемах, братва за дверью снова начинает палить в дверь. Как пасюк, загнанный в угол стаей крысоловов, я заметался между откалывающихся от всех предметов щепок и осколков. Черта с два сохранишь хладнокровие! Затанцуешь тут, как дефективный, когда под ногами и рядом с головой свистят пули!..

– Да брось ты на хер свои манатки!! – взревел прокурор. – Что ты жадный такой до тряпок?!

Навалившись на бутафорскую стену всем телом, он вваливается... в гараж. Только что передо мной стояла стена, а сейчас, в двух метрах от себя, я вижу сверкающий черной эмалью бок красавца «Лендкрузера»!

В комнату мгновенно ворвался холод и запах автомобильного масла. Одним словом – запах настежь распахнутого в марте месяце автомобильного гаража. Единственным различием между гаражом обычным и этим было то, что «наш» гараж не имел дверей. А зачем нужны двери в гараже, находящемся под церковью? Кто его отсюда угонит?!

Да только судья с прокурором?!! Два отморозка, решившие победить в Тернове преступность нетрадиционными способами борьбы с нею!!

Джип открыт, в замке ключи. Кто бы мог сомневаться в том, что некоторые из этих горе-монахов задержатся в храме? Конечно, они собирались разъезжаться. Один останется, а у остальных и в миру проблем хоть отбавляй...

Я не знаю, чем сейчас заняты наши преследователи, но уверен в том, что треск фанеры им подсказал самый короткий путь к нежданным гостям. Сейчас вся эта гвардия на всех парах мчится к гаражу. И если Пащенко не заведет с первого раза этот корабль...

Джип вылетел из импровизированного гаража, как ракета.

Краем глаз я замечаю группу боевиков в сутанах и с «калашниковыми» в руках. Сейчас начнется стрельба по движущейся цели. «Бегущий кабан», управляемый Пащенко, неожиданно не только для иноков, но и меня, метнулся не к воротам, а к противоположной стене. Это было так неожиданно, что «братья» забыли об автоматах, а я закрыл глаза и уперся обеими руками в панель.

В следующую минуту прозвучал грохот, напоминающий разрыв ручной гранаты...

Граната?!

Я открываю глаза, опасаясь увидеть себя и Пащенко в крови. Однако мы оба живы, а джип продолжает нестись по соседнему с церковью жилому двору.

– А где... стена? – глупо справляюсь я.

– Стены нет, – отвечает Пащенко, не отрывая глаз от дороги. – Фуфло это, а не стена, Струге! «Кованая»! Два рубля за пролет ей цена, понял?! Поп с мэром бабки за ограду поделили, понял?

Джип вырывается на ярко освещенную улицу и осторожно пристраивается у светофора за маленькой «Окой». А вот милицейскому «бобону» на знак «Стоп» наплевать. Он проносится мимо нас, словно это не проспект Ломоносова, а междугородняя трасса. Вот так когда-то и Артем Малыгин гнал...

Едва мы, выполняя все правила приличия, продолжили движение, уже знакомый мне «бобон» проехал в обратном направлении. Только теперь из боковых окон из-под кокард на серых шапках на нас смотрели два нахмуренных взгляда.

– Им джипы не нравятся, – пояснил Пащенко. – Сейчас остановят и спросят, уплатил ли я дорожный налог...

Но останавливать нас никто не собирался. Мы ехали дальше, даже не имея представления о конечной цели происшествия. Копившийся до поры адреналин выходил на волю дозированными толчками, и в салоне то и дело раздавался нервный смех. Осмысление произошедшего случится после, а сейчас, как и следовало, наши с Пащенко организмы освобождались от стресса, накопившегося за последний час.

Дрожь в руках и нервный смех говорили о том, что нужно срочно выпить граммов по двести водки. Пусть прокурор, пусть – судья, пусть – за рулем, а завтра на работу. Лишь бы успокоиться и выстроить хотя бы один разумный план. Я погряз в несвойственных мне делах. Это очевидно уже не только для меня. То, чем я занимаюсь, тоже своего рода беспредел. Что позволено следователю прокуратуры или оперативнику из уголовки, никогда не простится судье.

– Поехали в наше кафе, – предложил Вадим. – Если что, джип оставим у хозяина в гараже. Нужно успокоиться и вернуться за «Волгой». С синими номерами ее никто не тронет, однако чем черт не шутит...

Упоминание нечистого в этот вечер наконец-то перевалило тот уровень, когда минимум грехов, выделенных на день, себя исчерпал. При таком количестве нарушений обязательно следует кара.

И она последовала незамедлительно. В трехстах метрах от намеченного пункта назначения. Того самого кафе, где нас с Вадимом никто и никогда не тревожит вследствие особого к нам отношения хозяина заведения...

Очередной взрыв потряс мои уши. Только теперь подкинуло не только меня, но и друга. На самом перекрестке, где Пащенко сбросил скорость, чтобы вползти в поворот, в разные стороны разлетелись ошметки снега, и я непроизвольно закрыл глаза. Яркая вспышка, напоминающая разряд шаровой молнии, остановила нашу машину и ослепила обоих. Сразу после этого с трех сторон одновременно раздались короткие автоматные очереди и в салон ворвался сноп холодного воздуха...

Чьи-то сильные азартные руки вынимали нас из салона, а чьи-то сильные азартные ноги отбивали мне почки. Я говорю о ногах лишь по отношению к себе, потому что очень трудно предполагать, что творится с другом, лежащим по ту сторону машины. Думаю, что он испытывал те же самые ощущения, что и я.

Мое сердце обливалось кровью от чувств. Но не от ужаса, а от радости. Так материться, бить и заворачивать человека в морской узел могут только свои. А чего стоила с такой любовью брошенная под наши колеса световая граната «Заря»?

Братья, менты дорогие! Как же мы с Пащенко любим вас! Сколько мы о вас думали, находясь на волосок от причастия в подвале Терновского храма! И вот они вы... Даже при отсутствии доступа связи появились рядом!

– Да хватит меня колбасить!! – заорал я, уже не в силах держать ребрами удары армейских ботинок. – Остановитесь, придурки! Я судья!!

– ... я прокурор! – послышалось с той стороны джипа.

Очевидно, мы с Пащенко кричали в унисон.

Вытряхивать из нас душу собровцы перестали, но верить нам безоговорочно никто из них не собирался. Нас поставили в стандартную позу, оперев на автомобиль.

Пока мы с Вадимом переводили дух, чтобы начать объяснения, двое самых шустрых уже выворачивали содержимое «бардачка» и багажника.

– Это мы удачно зашли! – услышал я радостный возглас того, кто орудовал в заднем отсеке бандитского «корабля». – Марк, посмотри-ка сюда!

Я не знаю, на что там посмотрел Марк, только после этого просмотра нас вновь повалили на снег и надели наручники. Я повернул голову. В просвет между колес на меня смотрел Пащенко.

– Надеюсь, – скорее понял, чем услышал я из его уст, – там не папа римский...

Марк после «просмотра» вернулся ко мне, и вскоре я услышал над головой писк клавиатуры мобильного телефона. Пока шло соединение, Марку, которого я до сих пор в глаза не видел, просто так стоять надоело. Он ткнул меня носком ботинка в бок. Так, на всякий случай. Вдруг я сплю?

До сих пор никто из этих орлов не удосужился залезть в наши с Пащенко карманы и полюбоваться служебными удостоверениями судьи и прокурора.

А у кормы вражеского «корабля», захваченного нами как трофей, уже собиралась вся группа захвата.

– Ни фига себе! Круто! Премия или орден? Это какую наглость нужно иметь, чтобы это возить по городу?

Е-мое... Да что там такое, паранормальное, в багажнике??

– Александр Владимирович? Это Марк! Мы задержали их, все нормально. Только тут небольшое осложнение. Вам нужно срочно приехать. Понял, жду.

– Зема едет, – услышал я вздох Пащенко.

– Кому – Зема, а кому – Александр Владимирович! – Марк среагировал незамедлительно. – Понял, бандитская рожа?

Не согласиться с этим было сложно. Для нас с Пащенко Земцов вот уже почти десять лет – Зема. А для этого шустреца – Александр Владимирович.

– Понял, понял... – лежа согласился прокурор, посылая плевок на рекордное расстояние. – Антон, будем надеяться на то, что он не привезет сюда Смышляева. Правда?

Надеюсь, это правда. Вернее, хочется в это верить. Верить в то, что Зема не привезет сюда начальника областного ГУВД.


– Мама моя родная... – прошептал Земцов, едва успев рассмотреть личности задержанных. Прошептал, а после выдал уже вслух и – обреченно: – Мама моя родная, роди меня обратно!! Быстро сняли с них наручники!..

Растирая запястья от ссадин, а ладони – от мороза, мы приводили себя в порядок. Земцов ходил кругами, как сумасшедший, и обеими руками шевелил на своей голове шапку. Он уже побывал у багажника и теперь обезумел окончательно. Вся его команда таращила на него глаза и стояла в ожидании если не объяснений, то хотя бы команд. Я только сейчас заметил, что Земцов приехал один, а среди задержавших нас людей нет ни одного оперативника из его отдела.

– Что ты мечешься, как раненый заяц?! – вскипел Пащенко, закончив свой туалет. – Носишься вокруг машины, как потерпевший! Поехали к тебе, я сейчас все объясню!

– А все ли ты сумеешь объяснить, Вадик?! Вы куда сейчас ехали?

– Да к тебе и ехали!

Мне только сейчас пришло в голову, что после стрельбы в подвале и всего увиденного нам нужно было срочно звонить Земцову и посылать его людей к Терновской церкви. И делать это сразу после того, как мы выехали из ее двора! А куда мы сейчас ехали? В кабак!! Вот об этом стрессе я и думал всю дорогу! Ничто человеческое не чуждо даже профессионалам. Конечно, уже на пороге кафе мы связались бы с Земцовым, но сейчас Пащенко лгал! Мы не ехали к начальнику отдела УБОПа.

– А откуда вы ехали?!! – Зема выдохнул так резко, что даже присел.

– Из церкви.

После этой фразы все окаменели окончательно.

– Саша, поехали к тебе, по дороге все объясним. Только не отпускай этих садистов. – Я махнул в сторону СОБРа. – Они через минуту тебе понадобятся.

Все время, пока я говорил, Земцов морщил усы и качал головой, как китайский болванчик.

– Ты закончил?

Я стал раздражаться. Тогда Земцов отогнал от багажника своих людей и махнул мне и Пащенко рукой.

– Идите сюда.

Я зло сплюнул, но подошел.

В объемном багажнике джипа находились: набор инструментов, пустой ящик из-под водки «Смирнофф», бейсбольная бита и баул, с которым вьетнамцы обычно ходят на рынок торговать своим ширпотребом. Баул был расстегнут, и его створки откинуты в сторону. Он был полон пакетов, похожих на бандероли. «Бандероли» были одинакового размера и однообразно обмотаны желтым скотчем. По всей поверхности пакетов пестрела арабская вязь и латинский шрифт одновременно. Странные печати. Очень много печатей...

Я наклонился и прочитал одно-единственное знакомое мне слово: «Afganistan».

Глава 2

Когда я выпрямился, в моей голове началось броуновское движение мыслей. Пащенко вслед за мной нырнул в багажник и появился из него с тем же глупым видом, что имел я. Оглядев нас как следует, Земцов прикурил и заметил:

– Ошибочка вышла, граждане начальники. И какая-то странная ошибочка. Мои люди уже неделю ищут угнанный черный «Крузер» с госномером 677. Впрочем, этот джип, принадлежащий господину заместителя мэра и угнанный из его гаража, ищем не только мы, но и вся милиция города. И вот двое бравых патрульных, проезжая ночью на своем «козле» по городу, фиксируют энный джип, свободно прогуливающийся по проспекту Ломоносова. Сообщают нам, а я посылаю «принять» его своих людей. Вот вас и «приняли», уважаемые...

– Да, ошибочка имеет место быть, – согласился Пащенко. – Как ты можешь догадаться, мы с неким Струге угнать это чудное авто не могли. Уровень не тот. Нам бы поезда, эшелоны... Или нефтеналивной танкер, к примеру. Но мы знаем, где джип шухерился, и даже можем приблизительно объяснить, с чьей помощью.

Земцов по-буденновски покрутил правый ус.

– Да нет, ребята... Не в том ошибочка. Вы будете смеяться, когда я скажу, в чем именно. На номер посмотрите.

Я недоуменно шагнул к переднему бамперу и наклонил голову.

«766».

– И что?

– А то, что не 677, а 766! У патрульных после ночи, наверное, уже в глазах двоится. Хотели как лучше, а получилось как обычно. Но как удачно они лоханулись, да? Антон Павлович? Дядя Вадя?

Мы с прокурором, как лоси перед медвежьей берлогой, стали перетаптываться на снегу.

– Я ищу обидчиков заместителя мэра, который отдал последнее, чтобы купить «Крузер», и нахожу. А после выясняется, что и джип не тот, и люди в нем совсем не те, каких хотелось бы увидеть. Совсем, понимаешь, не склонные к нарушению ныне действующего законодательства. Однако они едут на угнанном у кого-то автомобиле и везут в багажнике мешок героина. Я что-то плохо свожу концы с концами. Может, вы осчастливите меня догадкой?

Пащенко кашлянул и зачем-то стал чесать перчаткой бок дубленки.

– Сань, мы, конечно, все объясним. Только почему ты решил, что в бауле героин? Я знаю один случай, когда казалось, что это героин, а потом оказалось, что показалось...

Земцов подошел к баулу и вынул из кармана нож-«лисичку». Жестом заправского наркодилера он вспорол упаковку одного из пакетов, зацепил на лезвие порошок и лизнул. Потом последовало затяжное отплевывание, после которого Александр Владимирович повернулся к Вадиму:

– Можно даже на экспертизу не отправлять.

Я посмотрел на часы. Можно было не отправлять не только порошок на экспертизу, но и СОБР в церковь. Она пуста, как ящик для подаяний на ее реконструкцию. И все, что там можно будет найти, это последствия стрельбы из автоматов, сломанную стену и ...

– Саша, поехали к тебе в отдел. Разговор будет долгий. Только для начала сделай одно одолжение. Пошли своих ребят и эксперта в нашу церковь. Там есть вход в подвал со стороны улицы и гараж. Пусть они откатают все пальцы и соберут все гильзы. Там же они обнаружат два ящика, в каких обычно в войсках хранят автоматы. Там очень много ненужных, но интересных вещей. И Пащенко уверяет, что знает, откуда они там появились. Понятые, протоколы – чтобы было все официально. Наверняка там какая-нибудь старушенция спящая есть. Одним словом, не мне тебя учить...

Через полчаса мы сидели в кабинете Земцова, пили крепкий чай и откусывали огромные куски от бутербродов. В углу кабинета стоял баул с наркотиками, и никто из нас не мог придумать причину, по которой героин может быть привязан к запутанной истории с контрабандой и аварией на проспекте Ломоносова. Не появлялась не только причина, но даже повод. Самое подлое заключалось в том, что после угона нами джипа этот баул невозможно законным путем привязать не только к событиям, но и к конкретному лицу. Иконы, при особом старании, – да. Баул с наркотиками – нет.

Земцов крякнул, подошел к тумбочке и ногой выдвинул из-под нее напольные весы.

– Контролирую свой вес, – пояснил он. – Жена замечает, что стал подергиваться легким жирком.

Так же кряхтя, он поднял баул и опустил его на весы.

Стрелка качнулась и показала на цифру «35».

– Прокурор, тридцать пять килограммов героина и судья. Неплохая добыча для случайной остановки джипа на ночной улице Тернова...

Тридцать пять килограммов...

– Что ты там шепчешь? – спросил меня Пащенко.

– А сколько весит сам баул?

Земцов оценил тару взглядом опытного товароведа.

– С килограмм.

Я поневоле улыбнулся. «В цвет», как говорят менты.

– Значит, в бауле тридцать четыре килограмма... Куда же делся еще один килограмм, Пащенко? «Скололи», «снюхали»? Вены не сдюжат, сопатка сломается.

– А при чем тут «тридцать пять» килограммов, если наяву я вижу тридцать четыре? – удивился Земцов.

– Потому что было именно тридцать пять.

Земцов не владел даже десятой долей той информации, что была у нас, поэтому, ожидая объяснений, лишь вяло пожал плечами. Зато я увидел тот неповторимый свет утренней зари, что засветился в глазах Пащенко. Ему, как и мне минуту назад, все стало настолько очевидно, что хотелось смеяться. Смеяться и по-детски хлопать в ладоши. «Липовые» иконы – в Латвии, подлинные раритеты – в Тернове, килограмм героина, перемешанный с мукой, – в Латвии, тридцать четыре килограмма – здесь. Совершенно глупый «прокол» в Барбашино – и Сбруев становится организатором оперативного дела по контролируемой доставке контрабанды в Прибалтику. С вероятностью до сотой доли процента рижские таможенники задерживают «КамАЗ», а мы находим в Терновском православном храме тот самый героин, что, по версии Интерпола и таможен двух стран, должен был в данный момент находиться в Латвии.

«Боже мой!» – хочется воскликнуть мне, глядя на купола нашей церкви, у которой даже купола «липовые» – крашенные автомобильным «металликом», – а почему обо всем этом нельзя было догадаться в тот самый момент, когда мы узнали об истинной ценности задержанной в Риге контрабанды?

Да потому, что было неизвестно, где тот самый героин. Вот тебе и случайный разговор с Жорой, давший фантастическую наводку на подвал отца Вячеслава!

– Значит, наш джипер не в угоне? – наклонясь к столу, я по-ребячьи прихлебываю из чашки.

– Сам читай, – Земцов толкает в мою сторону свеженькую распечатку. – В Россию попал из Японии, через Находку. Потом куплен каким-то мостоукладчиком из Тынды. В тынду его мать... А потом перегнан сюда и продан некоему Богуславскому. Этому Богуславскому Ивану Петровичу семьдесят пять лет от роду, плюс ко всему он еще и слепой. Понятно, что не сам ездит. Я думаю, он вообще не ходит, Богуславский-то... Обычная история.

– Это все лажа, Зема, – заявляет Пащенко и толкает распечатку от меня к оперу. – Сейчас все ездят по доверенностям. Причем через десятые руки продают и покупают. Ты их вычислил? Истинных владельцев?

Земцов вскипел:

– Пащенко, я тебе не волшебник, чтобы за полчаса выяснить всю биографию железной машины! Если бы «Крузер» мог говорить, я ему давно бы уже швабру в выхлопную трубу вставил или в коробку кислоты налил! И через минуту знал бы всех, кто садился задницей на его кожаное сиденье! Что же ты свой «КамАЗ» разговорить никак не можешь?!

– Ладно, ладно... – успокоил его Вадим. – Я тебе просто направление работы подсказываю. Чтобы ляпов не было.

– У меня и без тебя с головой все в порядке. Вот я, к примеру, никогда не сяду в машину, которая проседает от героина в багажнике.

Я почувствовал, что между двумя этими антагонистами опять назревает скандал. А это худшее, что может произойти в данной ситуации. Мне еще междоусобиц не хватало...

– Что толку говорить о том, о чем вы сейчас спорите? – Я развожу руками и смотрю на обоих оппонентов с видом миротворца. – Дело надо делать, а не дурь гнать. Саша, выясни истинного владельца джипа. Что-то подсказывает мне, что твои ребята, когда нас «ломали», не так уж сильно ошибались. Могу поспорить на часы Пащенко, что джип связан биографией с Басковым. Той ночью, Зема, когда меня обстреляли и ты приезжал на выручку, за мной с Зотовым гнался именно черный «Крузер».

Макс подогнал к УБОПу прокурорскую «Волгу», и мы распрощались с хозяином кабинета.


– Ты не хочешь побеседовать с Малетиным? С горе-юристом, сопровождавшим груз в Прибалтику?

Я посмотрел на часы.

– В пять утра? Нас даже в СИЗО не запустят, а не только не позволят побеседовать!

– Со мной запустят, – заверил Пащенко и круто вырулил в обратную сторону.

– Есть вопрос, который меня очень сильно волнует.


Действительно, запустили. И даже вывели Малетина. Денис был похож на только что оттоптанную петухом курицу – взъерошенные волосы, заспанный вид. В дополнение ко всему он еще и очень плохо соображал. Весь его облик говорил: «Ну, что вам еще от меня нужно?»

– Не так уж много, Денис. – Пащенко подтолкнул к Малетину пачку сигарет и развалился на стуле. По привычке, свойственной всем, кто находится под стражей впервые, Малетин привстал и попытался придвинуть табурет к столу. Ничего, еще месяц-другой, и его привычки круто изменятся. К моменту своего освобождения он приобретет другие – например, даже в ресторане не будет пытаться придвинуть стул к столу. В его голове будет подсознательно вертеться мысль о том, что все столы и стулья в этом мире прикручены к полу.

– Скажи, Денис, как именно сформулировал твою задачу Артем Малыгин?

– То есть?

– Ну, что он велел тебе делать? – терпеливо уточнил прокурор. – Вспомни все подробные инструкции Малыгина-младшего.

Денис почесал лоб.

– Черт, в восьмиместной камере четырнадцать человек... Сначала спят одни, потом другие. И так каждые четыре часа. Я уже стал путать время. Сколько сейчас?

– Без четверти шесть.

– Вечера?

– Нет, Денис, утра. Сосредоточься на ответах. Возможно, это один из способов побыстрее покинуть СИЗО. Условный срок тебе не светит, но все-таки лучше быть в зоне, нежели в тюрьме.

Малетин, как и Вадим, откинулся назад.

– Что он говорил?.. Малыга сказал – доведешь «КамАЗ» до Риги. Там к тебе подойдет человек и представится Валдисом. В дальнейшем действовать по его указаниям. Все. В Риге ко мне вместо Валдиса подошли местные полицаи и задержали вместе с грузовиком. Такая же таможня, как и у нас. Только более тупая. Вместо того чтобы меня закрыть до выяснения, они увлеклись «КамАЗом» и водилами. Понятно, что я не стал дожидаться, пока очередь дойдет... Поездом свалил в Москву, а там пересел на наш поезд. В пути случился прокол. Зашли менты и проверили документы. Так я узнал, что нахожусь в розыске.

Пащенко вперил в Малетина острый взгляд:

– Денис, меня интересуют подробности того, что тебе велел делать Малыгин в случае срыва операции.

– Он сказал, чтобы я валил. Сказал, если будет «палево», постарайся выйти из-под опеки и уезжай. Да, чуть не забыл!.. – Малетин встрепенулся, словно от этого воспоминания зависело решение вопроса о его освобождении. – Он дал мне десять штук баксов и велел не появляться в Тернове год. Мол, пока все уладится да образуется...

– А где ты должен был получить свои сто пятьдесят «тонн», за которые рвал пуп?

– Где?.. – Малетин растерялся, и я понял, какой вопрос волновал Пащенко сразу после отъезда из УБОПа. – Где... А я не знаю. Наверное, в Тернове. После моего возвращения.

Пащенко улыбнулся, и мне показалось – еще секунда, и из всех пор его тела заструится яд...

– А тебе не кажется странным, Денис, что главный вопрос – вопрос твоего вознаграждения за самую опасную часть операции, вами не был обговорен? Зато ты сразу получил в свое распоряжение десять тысяч долларов на случай провала, так?

Малетин еще ничего не понял. Спертый воздух камеры, заполонивший все свободное пространство его мозга, выветривался гораздо медленнее, нежели проникал. Он очень плохо соображал.

– Что вы хотите этим сказать?..

– Я хочу сказать, что тебе выдали билет в один конец. Без шанса вернуться. Что такое потеря десяти тысяч долларов по сравнению с потерей ста пятидесяти? – Пащенко развернулся ко мне. – А что такое десять тысяч долларов по сравнению с несколькими миллионами?

– Я ничего не понимаю. – На этот раз Малетин не лгал.

– Тебя подставили, парень. – Пащенко закончил разговор и толкнул сигареты Денису, чтобы тот мог забрать их в камеру. – Ты должен был провалиться в любом случае. Провалиться, оказаться на нарах и все рассказать нам. Что ты и сделал. А сегодняшний наш с тобой разговор в планы твоих коллег по «бизнесу» не входил. Откуда тебе знать, что героин, который ты сопровождал, на девяносто семь процентов «разбодяжен»? Ты ведь сейчас «колешься» на тридцать пять килограммов чистого афганского героина и ни на грамм меньше, правда?

Денис сглотнул слюну.

– Но груз, который ты, рискуя собственной шкурой, вез через границу, содержал один килограмм геры, пацан. Все остальное – мука. Как ты думаешь, тебе собирались за это заплатить сто пятьдесят?

Лицо Малетина пошло пятнами. Даже непосвященному в медицинские тонкости человеку, такому, как я, становилось понятно, что с парнем начинается истерика. Шок, который запросто может привести к потере сознания.

– Арте... Малыга меня...

– Поимел, – закончил Пащенко. – Он начал тебя иметь с того момента, когда предложил поездку. Задержание «КамАЗа» в Барбашино с отрывом поддона настроило тебя на скептический лад, однако кто, вопреки всем законам логики и элементарному чувству самосохранения, велел тебе продолжать операцию?

Малетин молчал, поэтому ответил сам Вадим:

– Малыгин. Почему он не посвящает тебя в такие тонкости, как связь с человеком в Риге? «Подойдет человек и представится Валдисом. Все». Что все? Ну, подойдет к тебе любой Валдис, ты ему и отдашь контрабанду? А если подойдет мент, который тебя «вел» по всей стране? И ты сдашь ему груз? Это тебе даже не «Русская рулетка», где можно угадать. Это точный выстрел в висок. Тебя не посвящают в тонкости общения с резидентами, однако доверяют такую информацию, как содержание груза. Ты знаешь точное количество перевозимого тобой героина. А зачем тебе знать главное, если тебя не просветили даже в мелочах? Не решено, где и когда тебе выдадут гонорар, зато ты уже имеешь на руках деньги для бегства в случае прокола. Денис, почему тебе не пришла в голову такая простая истина, что тридцать пять килограммов героина везут не для того, чтобы попадаться?

Шок прошел. Наверное, так случается. Откуда мне знать, если я – человек, не посвященный в тонкости медицины? Денис сейчас сидел еще более сломанный, нежели в день своего задержания.

Пащенко встал и начал застегивать дубленку.

– Знаешь, Малетин, что самое поганое в твоей ситуации? Нет, не то, что тебя поимел ближний. Согласись, что к этому нужно быть готовым всегда... Самое поганое то, что твое наказание от изменения обстановки не меняется. Даже если бы ты в «КамАЗе» перевез не килограмм, а грамм героина, санкции статьи останутся прежними. Ты действовал в составе организованной группы, а героин – тяжелый наркотик. И его «крупный размер» идет от нуля. В граммах. А в годах – от семи до двенадцати. Вот такая ерунда, Дениска.

Я нажал кнопку под столом. Через мгновение появился знакомый выводной и увел Малетина. Денис даже не стал оборачиваться на пороге. Пащенко выветрил камерный воздух смутной надежды из его головы в течение одной минуты. И он возвращался в помещение, где спят по очереди, с совершенно ясным сознанием. С сознанием того, что купил свое нынешнее положение за десять тысяч долларов наличными.


Когда мы подъезжали к моему дому, я сразу обратил внимание на шикарный «BMW». Он стоял у моего подъезда, и от его перламутровых боков отражался убогий свет нашей приподъездной лампочки. Дымок вился из спаренной выхлопной трубы, а след от протекторов уже успел занести легкий снежок. Машина стояла у подъезда около часа.

Я снова посмотрел на часы. Начало девятого. Через сорок минут мне нужно быть в суде, а я никак не могу вспомнить ни одного из жильцов своего подъезда, к кому мог бы приехать знакомый на «седьмой» модели Баварского автозавода.

Из-за руля вышел господин Измайлов. Он был без шапки и встретил машину Терновской транспортной прокуратуры уверенно, словно точно знал – в ней нахожусь я.

– Я, пожалуй, пройдусь с тобой, – сделал вывод из увиденного Пащенко.

– Езжай домой. – Я устало похлопал его по плечу. – Если меня кто-то и хочет пристрелить, то не он. Во всяком случае, не сейчас.

Я действительно устал. Мои последние ночи проходят в несколько раз активнее светлого времени суток. И у меня, как у Дениса Малетина, день стал смешиваться с ночью.

– Здравствуйте, Антон Павлович...

Я качнул головой. Наверное, вид у меня неважнецкий, если Измайлов оглядывает меня с неким беспокойством. Он словно оценивает меня и решает – смогу ли я в должной мере оценить степень его горя и воздать виновным по заслугам. Пока я вызываю сомнения. Сомнение в том, что этот судья, помятый внешне и внутренне, способен на большой поступок.

– Вы что-то хотели, Альберт Андреевич?

– Я хотел с вами поговорить.

– Здесь? К девяти я должен быть в суде. Почему бы вам не приехать туда?

– Я не займу много времени. – Измайлов держится не нагло, как предыдущие просители, а смиренно. Он объясняет мне причину своего неординарного поступка. – Я уже не могу ходить в суд и смотреть на эти рожи, Антон Павлович. Когда все решится? Я хочу быть лишь на приговоре. Простите, если сбивчиво объясняю...

Пришлось покачать головой. У меня он раздражения не вызывает. Самый достойный человек из всех, кого я вижу на процессах по делу Малыгина.

– Понимаю. Но не могу ответить вам определенно. Судебное следствие не закончено. Для меня не ясны многие моменты. А по поводу вашего присутствия на процессах... У вас есть адвокат, и адвокат довольно сильный. Вы можете не приходить по причине того, что у суда нет к вам вопросов. Все, что требовалось, мы уже выяснили в пяти предыдущих заседаниях. Адвокат вам сообщит, когда будет оглашаться приговор. Однако с уверенностью назвать дату я не берусь по двум причинам. Во-первых, я сам этого не знаю, во-вторых, если бы и знал, то не сказал в подобной ситуации.

Я развел перед ним руками. Предмет разговора мне ясен, на вопросы я ответил. Сейчас я могу заняться своими делами?

– Я хотел сказать вам одну вещь, Антон Павлович... – Измайлов смотрит мне в глаза, и мне это импонирует. – Не поймите меня превратно. Я не предлагаю вам никакого вознаграждения, ибо владею относительно ваших убеждений довольно точной информацией. Просто хочу, чтобы вы знали. Если появится необходимость понести затраты для установления полной истины по делу, каких бы слоев общества это ни касалось, я готов предоставить свои услуги. У меня погиб сын. Погибла его невеста. Уже ничего не вернуть, поэтому единственное, что может хотя бы немного успокоить мать Вадима и мое сердце, – это законный приговор по делу, подробности которого выяснены до конца. Вы понимаете меня, Антон Павлович?

Я продолжаю смотреть ему в глаза и молчать.

– Понимаю, что вам, как судье, сейчас очень трудно. Поверьте, я знаю, что такое давление. Человек, руководящий в области игорным бизнесом, не может этого не знать. Бандиты, власти... Все переплелось и мутировало в единый организм. Невозможно бороться со всем этим лишь собственным именем, авторитетом и законом. Нужны средства. И я готов предоставить столько, сколько вы сочтете нужным. Назовите любую сумму, и через три банковских дня она будет у вас. Я продам все свое дело, но мне при этом нужно точно знать, что виновные понесут наказание. Я не предлагаю взятку, но представляю способ быстрого и справедливого решения вопроса.

В его голове проносится ураган мыслей. Мне это видно, как на экране телевизора во время ускоренной перемотки съемок движущихся облаков. Он хочет произнести выражение «Что мой сын отомщен», но вместо этого употребляет «Что виновные понесут наказание». Измайлов ступает по лезвию ножа и боится лишь одного – оскорбить меня. И я его понимаю.

– Альберт Андреевич, я могу вам сказать лишь одно. Виновные в смерти вашего сына понесут заслуженное наказание. В соответствии с законом. Неужели вы надеялись услышать от меня другое? Вы устали и истрепали себе все нервы. Вам нужен отдых. А если хотите услышать ответ по поводу вашего предложения... Я даю его – я вас выслушал.

Прощаться глупо и неэтично. Мы не старые друзья, и говорить «до свидания» по меньшей мере неуместно. Еще более неуместно желать «всего хорошего» человеку, потерявшему сына.

– Гомов взывает к богу, вы – к деньгам. К чему же воззвать мне, Альберт Андреевич?

– К своей совести. – Была не то просьба, не то совет.

Если совет, то – дельный. Теперь разговор можно считать завершенным окончательно. Я медленно вхожу в подъезд и поднимаюсь на свой этаж. Внизу слышится удаляющийся шум отрегулированного двигателя «BMW».

Когда же закончится мое одиночество? Сегодня я три раза звонил Саше. Что за работа такая, если, выполняя ее, нужно прятать по всем углам семью и самого себя?

Это работа судьи, черт бы ее побрал...

Нет, мне положительно необходимо произвести «чистку» своей лексики. За последнюю неделю имя нечистого я упомянул несколько сотен раз. Так и в процессе что-нибудь подобное можно ляпнуть...

Глава 3

Алла сегодня опаздывает. Не успевает не только к началу рабочего дня, но и к началу процесса. Я уже стал подумывать о том, как выпросить на заседание у Николаева другого секретаря, как дверь распахивается и появляется мой юный помощник. Она свежа и расторопна. Извиняется за нарушение заведенных традиций и начинает быстро скидывать шубку. Во всех ее действиях видны попытки показать, что ничего страшного не произошло. Ни тени смущения, ни оправданий. У нас с ней существуют правила, нарушать которые мы себе не позволяем. Однако если такое случается – все мы грешны, – то существует десять тысяч способов это исправить. Самый простой из них – объяснить, в чем дело. Однако Алла это делать не собирается. Я смотрю на нее, не отрывая взгляда, а она упорно не хочет этот взгляд встречать. Хорошо, пусть будет так. Я знаю двадцать тысяч способов, как заставить человека вернуться к первым десяти тысячам. Но не сейчас. Пора начинать первое заседание и впускать людей в зал.

У меня есть пара минут, пока люди рассядутся. Они будут терпеливо ждать, пока секретарь попросит всех встать и объявит, что «Суд идет». Когда они в зале, чувство времени для них теряется. Есть они, есть подсудимый за решеткой. Для половины присутствующих он – родной человек, попавший в беду, для второй половины – негодяй. Так что у меня есть пара минут...

– Вадим! – говорю я в трубку, едва услышав знакомый голос. – Ты можешь по своим каналам связаться с Киевом?

– ?!!

– Мне нужен полный список членов команды, включая тренерский состав и обслуживающий персонал «Динамо» конца семидесятых – начала восьмидесятых годов. Это первое. Теперь второе, и более для тебя понятное. С кем вкупе проходил по делу о спекуляции Гомов. Все, Моя Честь пошла в зал.

Бросив трубку, я оставил Пащенко в полном недоумении. Однако это не означает, что это недоумение связано с умственной отсталостью. Просто он не понимает, что именно я хочу проверить. Мне понятны его чувства, так как я сам не до конца понимаю, что делаю. Так, навеяло...


Вор должен сидеть в тюрьме. Аксиома, а доказывать ее приходится. Значит, не все в нашем мире подчиняется строгим математическим законам. Объявлен приговор, после которого молодой человек отправляется отбывать наказание на два года в колонию общего режима. Что его там ждет? Это уже не моя забота. Он сам выбрал свой путь. В этом деле для меня все ясно.

Но в деле Малыгина-младшего я стою как в тумане. Есть уголовное дело, на результатах предварительного следствия которого я могу с чистой совестью отправить человека лет на десять в зону. И совесть моя будет чиста. При этом мне будет совершенно безразличен тот факт, что преступление, в котором он обвиняется, на самом деле совершил не он.

Да, Малыгин был пьян. Но это ли обстоятельство послужило причиной смерти двоих людей? Нет. Малыгин влетел в толпу на остановке по другой причине. Его вытолкнули туда Басков и Сериков. Это они убили сына Измайлова и его невесту. Это они создали обстоятельства, не оставляющие шансов двум молодым людям надеть заказанные в салоне модной одежды платья молодоженов.

Почему Сериков и Басков хотели убить Артема Малыгина? За провал операции по доставке героина в Латвию? Нет. За это не убивают. В этом случае требуют возмещения убытков. А убить они решили, когда появились неопровержимые доказательства того, что Артем Малыгин их обманул. Сын зампредседателя гордумы счел возможным совершить самое тяжкое преступление, которое только есть в кодексе братвы. Он решил кинуть ближних и заработать на этом денег. Вот за это и убивают без колебаний.

А когда Басков и Сериков поняли, что Малыгин-младший их обманул? Этот вопрос для меня пока остается загадкой. Ясно лишь одно. Двадцать девятого декабря две тысячи второго года они выследили его и устроили погоню. Значит, Артем скрывался, справедливо полагая, что ему есть чего опасаться. Он потерялся из виду сразу после провала в Риге, иначе для ликвидации предателя Басков выбрал бы более подходящий момент. Выйти на него Басков и Сериков смогли лишь двадцать девятого числа.

Теперь другое. Если Малыгина убивали средь бела дня да еще таким примитивным способом, значит, в этот день и в этот час Малыгин-младший должен был предпринять какие-то шаги, еще более страшные, нежели «кидняк» с героином. У Баскова с Сериковым не было времени для ожидания более подходящего случая.

Куда же ты должен был поехать после пьянки с Зотовым, Артем? Что за встреча должна была состояться? Та, о которой ты говорил своему другу Зотову?..

Зотова вычислили. Об этом нетрудно догадаться, поскольку Артема «повели» сразу от его дома. И Зотова убили. Следом – Изварина. В его кармане телефон Гомова. Убийства друзей Малыгина – дело рук Баскова и Серикова?

Нужно позвонить Пащенко. Он уже трое суток «долбит» Малыгина-младшего на предмет объяснений по этим двум фигурантам. Я сегодня звонил ему утром, перед самым процессом. А теперь вечер. Возможно, что-то и изменилось. Малыгин не может молчать вечно.

Теперь я понимаю и роль Серикова в уголовном деле. Потерпевший, гражданский истец... Да плевать ему на этот ущерб! Папа Малыгина вынет ему из кармана запрашиваемую сумму и тут же отдаст! А эта роль потерпевшего Серикову нужна лишь для того, чтобы на законных основаниях покопаться в материалах уголовного дела. «Ознакомиться», – говорим мы, судьи. Как идут у Струге дела, что поясняет подозреваемый, потом – обвиняемый и, наконец, – подсудимый Малыгин. Вот и вся роль! В этой догадке мне помог Бася. Ущерб от столкновения его «Лексуса» с «Тойотой» Малыгина-младшего составил куда более крупную сумму, нежели в случае с Сериковым. Однако он не хочет светиться в этом деле и активности в деле компенсации ущерба не проявляет. А я бы за такой ущерб глотку любому перервал! А Бася – нет. Во-первых, потерпевшим по линии уголовного дела быть крайне «западло», а во-вторых, зачем это делать, если в разведку можно послать Серикова – племянника начальника областного ГУВД?

Да, прав Измайлов. Все переплелось и мутировало, приняв чудовищные формы...

Так кто же все-таки убил несчастных Зотова и Изварина?


Пащенко позвонил мне уже домой.

– Время есть? – спросил он.

– Издеваешься?

– Тогда подъезжай ко мне на работу.

И он повесил трубку. Похоже, не издевается.

Следом я позвонил Маринке – сестре Пермякова. Не так уж и несчастлива моя Саша! Они вместе с Рольфом ходят играть в лес, где мой пес таскает Маринкиных детей на санках, а вечером женщины ведут свои сокровенные разговоры. Вот чего не хватает каждой замужней женщине, так это сокровенных разговоров. Впрочем, я рад. Было бы гораздо тяжелее, если бы в голосе Саши я чувствовал открытую всепоглощающую тоску. Она, конечно, скучает, но чувство необходимости и уютная обстановка позволяют ей давить одиночество.

В мыслях о Саше я провел весь путь от дома до прокуратуры. Уткнулся в дом, как в столб посреди поля, неожиданно и удивленно. Посреди сурового серого здания горело несколько окон. Это кабинет Пащенко и соседние с ним окна кабинета Пермякова. Недремлющее государево око не спит! Оно надзирает!

Пащенко сидел в расстегнутом кителе, без галстука. Вид государственного служащего, готового через мгновение вынуть из-под стола бутылку водки и выпить все содержимое прямо из горла. Рядом, на стуле, приютился Пермяков и сосредоточенно разминал в руках пластилин. Я знаю этот пластилин. Кусок зеленого цвета постоянно лежит на столе прокурора. По мере необходимости он отрывает от него части и добавляет в гнезда печатей на входной двери и сейфе.

Мне никто не предложил выпить. Чаю, кофе, водки... Неважно чего. Важно, что никто не предложил, а это из ряда вон выходящий в подобных обстоятельствах случай. Впрочем, об обстоятельствах-то мне как раз ничего и не известно.

Не желая сдувать с обстановки молчания пыльцу загадочности и строить домыслы, я довольствовался тем, что прошел к столу.

– Ридну Украйну запрашивал? – осторожно спросил я.

Вместо ответа Вадим вынул из тонкой папки факс и кинул мне через стол. Я взял его и встряхнул. В левом углу грозно торчал «трезубец», под которым смешными словами обзывалась прокуратура города Киева. Исходящий, число...

Шестьдесят девять фамилий в столбик. Это полный состав киевского «Динамо», начиная с семьдесят пятого, заканчивая восемьдесят пятым годом. Напротив каждой фамилии в скобках помечено, когда данный товарищ зачислялся в команду, а когда убывал. Я положил бумагу на стол рядом с собой. Если честно, то сейчас мне было не до проверки собственных версий. Меня беспокоили два типа, которые сидели в кабинете с таким видом, будто кто-то умер.

– Что за молчание, Пащенко?! – осторожно, но настойчиво надавил я. – Терновка потекла на юг? Небо упало на землю? Или прокуратуру распустили? Или вы никак не можете простить, что право ареста у вас в прошлом году отобрали и передали мне?

Пащенко крякнул, отпихнул от себя папку, из которой минуту назад доставал факс, и подошел к видеодвойке. Она стояла в углу на табуретке уже год, и всякий раз ее тоскливый вид подсказывал мне, что она является изъятым вещественным доказательством, не востребованным потерпевшими. Отмотав пленку на невидимой мне кассете, он нажал на пульте кнопку воспроизведения.

Странный фильм. Он сразу стал мне неприятен. Я не мог принять его как действительность. Я видел на экране свою Аллу, которая выходила из суда.

Голос снимавшего произнес:

– Вот, смотри, она выходит...

Алла быстрым шагом миновала площадь перед судом и направилась за магазин. В нем она всегда покупает для меня булочки, чем вызывает мое стеснение.

Машина, из которой шла съемка, двинулась с места, и изображение слегка задрожало. Камера направлялась вслед за моим секретарем.

– Она заходит за магазин... – подсказал мне, как дефективному, незнакомый голос.

– Подходит к машине...

Создавалось впечатление, что оператор дублирует голосом съемку для той части оперативного состава, у которой отсутствует зрение. Что ж, я знаю таких оперов. А сама съемка предназначена для тех, у кого со зрением все нормально, но туго со слухом. Мне и такие знакомы...

Я машинально бросил взгляд на дату и время, обозначенную в углу кадра. Холодный пот прошиб меня от поясницы до плеч. Вчерашний день, половина первого. В это время Алла вчера отпросилась у меня на обед. Сразу после моего разговора с Николаевым. Тот спрашивал, как идет дело Малыгина-младшего, а я ему объяснял, что у меня возникли некие трудности с доказательствами вины подсудимого. Разговор продолжался не более пяти минут, после чего Николаев вышел и Алла спросила разрешения пообедать.

Итак, машина. Моя Алла подходит к серебристому «Крайслеру» и без лишних разговоров исчезает за предусмотрительно кем-то открытой задней дверью. Дверь захлопывается, и нудный голос объясняет мне, придурку, что «она» села в машину.

Крупным планом берутся номера машины, и я их запоминаю. Однако это все, что можно в данный момент рассмотреть. Стекла американской иномарки тонированы, наверное, сам владелец при езде на ней испытывает некоторые неудобства при ориентации в городе. Через три минуты съемок Алла выходит из машины и подходит к киоску быстрого питания «Подорожник». Она покупает в нем несколько бутербродов, складывает в пакет и торопится в суд...


– Ты чего так быстро, Алла? – удивляюсь я скорому возвращению своего секретаря.

– В столовой очередь большая, Антон Павлович. Я решила купить нам бутербродов. Я сейчас уйду к девчонкам, а вам вскипячу чай. – Она вынимает из пакета два бутерброда. – Вам с ветчиной или с рыбой? Ладно, я оставлю один с ветчиной и один с рыбой.

Я машу рукой. Эту девчонку не исправить! Все-таки мне повезло с секретарем. Умна, верна и в меру обходительна. Знает, что обед с судьей – откровенная фамильярность. Знает свое место, но и уважает себя. Ладно, пусть кипятит этот чай – все равно ведь вскипятит.

Я вытаскиваю из портмоне две десятки и кладу на ее стол. Это за бутерброды. Что купила – спасибо, но питание за ее счет в мои планы не входит...


Отвлекает меня от воспоминаний голос Пащенко...

– Мне сегодня позвонил Земцов. После того случая, когда тебе в кабинет залетели два кирпича, он выставил наблюдение за твоей секретаршей. Чем-то девчурка ему не приглянулась. Все время до вчерашнего дня «наружники» проводили впустую. А вот вчера, видишь, выстрелило...

– Что выстрелило? – удивляюсь я. – Девка села в машину к мужику. Она баба красивая, и к ней липнут все, кто хочет ее трахнуть в ближайшую же ночь. Почти каждый день ее кто-то встречает у крыльца на иномарке. И каждый день на разных. Это не вызывает одобрения, но и встревать в ее личную жизнь смысла тоже нет! Пащенко, я ее восемь лет проверял. Лично! А как я умею проверять, ты знаешь. В чем иск? Что тут выстрелило-то?

– Видишь ли, Антон... Со временем люди меняются. Под давлением обстановки шкала ценностей имеет обыкновение тоже меняться... – Пащенко говорил так, словно извинялся. – Она «ссучена», Антон.

– Бред. – Я отмахиваюсь головой от прокурора, как конь от овода.

– Нет. Не бред. Владелец серебристого «Крайслера» – Руслан Егорович Зверков. Помнишь такого?

Зверков... Говорящая голова, торчащая из окна «девятки»... Утро, кустики и задранная над ними задняя лапа Рольфа...

У меня во рту появляется аромат вчера съеденных бутербродов, причем вкус судака перебивает вкус ветчины. Наверное, потому, что я съел бутерброд с рыбой последним...

Куда я сунул свои сигареты?

В левом кармане нет... В правом – тоже...

В брюках? Черта с два.

Наверное, в костюме. Да, в костюме! Я сую руку в карман и не нахожу сигарет.

– Твою мать!!! – Вскочив со стула, я скидываю дубленку и начинаю выворачивать все карманы подряд. – Где эти б...е сигареты?!!

Метнувшись к экрану, я тычу в застывшую на нем иномарку.

– Пащенко!! Все иномарки покупаются и продаются по доверенности!! Ты это знаешь! Ты сам вчера об этом Земе говорил!.. Купил пацан машину, а потом она пять раз продалась! А шестой продал ее Алкиному хахалю!..

– Докрутить кассету до конца? – спрашивает Вадим. – «Наружники» вели «Крайслер» после встречи до самой его остановки.

– Докрути. – Я нахожу свои сигареты на столе прокурора и сажусь перед телевизором.

Через минуту я увидел Зверкова. Сразу после того, как иномарка доехала до офиса какой-то фирмы и тот из нее вышел. Да, это был тот ущербный, который напугал меня у дома... Сомнений в том, что моя Алла встречалась с ним, не оставалось.

Сомнений не было, а поверить увиденному я не мог.

– Зверков – человек Баскова. – Какая-то непомерная тяжесть навалилась на мои плечи так, что я с трудом выдавливал каждое слово. Наверное, был тяжел сегодняшний рабочий день. Я совсем не отдыхаю. – Сам же Басков, как и Сериков, пропал. У них минимум информации и максимум опаски. Они сейчас как подводники в запертом отсеке, которые уже два часа не получали сообщений из командирской рубки. Ты хочешь сказать, что они вышли на Аллу?

– Ты сам все видел.

– Она себя сегодня странно вела. Алла из тех женщин, которые ничего не умеют скрывать.

– Нет, Антон, – возразил Пермяков. – Просто есть мужики, от которых женщина ничего не может скрыть.

Не думаю, что это комплимент. Этих людей я знаю с институтской скамьи. И кого не меняет время, так это их. Шкала ценностей уже много лет висит на стенах их сознания неизменной, и они с одинаковой честностью могут как назвать дураком, так и похвалить.

– Значит, я не из тех мужиков... Что говорит Земцов?

– Он хочет взять ее в разработку, но боится, что ты не позволишь этого сделать. Стеной неприкосновенности секретари, в отличие от судей, не отгорожены, но существует некая этика...

– Это у Земцова-то? – вырвалось из меня.

– Он не хочет делать это за твоей спиной. И весь сказ. Знаешь, Струге, я его даже немного зауважал.

Зауважал...

Уже сколько раз мир переворачивался под моими ногами и снова вставал на место! Неужели до конца моей жизни я так и не встречу другого человека, кроме Пащенко, который способен быть верным в моих делах?

Вот и Алла, проверенная мною на сто процентов, отвалилась в сторону. Ухо, Струге, нужно держать не только востро, но и чисто...

Отец Вячеслав хранит тайну собственной исповеди, Малыгин-младший в печали, Малетин в шоке. Я ищу правду, Пащенко – связь упомянутых лиц с контрабандой, а Земцов – Баскова и Серикова. Если не вдаваться в подробности, то все мы занимаемся одним и тем же. Потому и пересекаются так часто наши пути. Когда каждый из нас найдет то, что ищет, это дело закончится. Общее дело.

– Земцов владельца черного джипа «пробил»?

– Да! – спохватился Пащенко и опять подтянул к себе тощую папку. Вынул лист и подал мне. – Но тут глухо, как в танке после взрыва. Какой-то Песецкий... Короче, забери себе, у меня копия есть.

Рассовав по карманам сигареты и бумаги, я стал облачаться в дубленку.

– Как насчет... – Я взглядом, ищущим поддержку, окинул присутствующих.

– А что, поехали. – Пащенко встает и тут же начинает застегивать китель. – Рабочий день закончился, а дома ждет холодная постель. Право имеем...


Не думаю, что моя голова так сильно болит после двух кружек «чешского». И я не думаю, что довести меня до такой ярости, уже дома, могли именно эти две кружки. Думая об Алле, я разбил о пол хрустальную пепельницу, с которой сидел перед выключенным телевизором и курил. Психоз, вызванный недостатком холодного расчета.

Передо мной сейчас два пути. Один из них прост и надежен, потому что проверен и испытан лично. «Сдать» ее Земцову. И я знаю, что случится с нею в этом случае. Ей слишком мало лет, и она слишком нежна для того, чтобы понять, что такое жестокий мир тюрьмы и зоны. В том, что Зема доведет дело до конца, нет никаких сомнений. По сравнению с теми, кого ему приходилось «ломать», она – фантик.

Алла сознательно ведет меня к краю пропасти, и не понимать этого она не может. Поэтому будет справедливым ее наказать. Отдать. И не важны мотивы, какими она руководствуется, «работая» у меня за спиной. Она меня предала. Какое это страшное слово – предательство... Так Артем предал своих подельников, полковник Пермитин предает свою честь, подстилаясь под Смышляева, а Лукин предает всех во имя достижения своей, не менее страшной, нежели предательство, цели. Задавить всех, кто беспристрастен и не числит себя под его влиянием. Неважно, во имя чего и под давлением каких обстоятельств человек совершает предательство. Алла не подошла ко мне и не спросила путь к собственному спасению.

И те восемь лет, что она рядом, уже не в счет.

Она меня предала.

Я дотягиваюсь до телефона и набираю номер Земы. Он не спит, я знаю. Даже если и спит, то это не имеет никакого значения.

– Александр Владимирович? Ты хотел знать мое мнение? «Принимай» ее к чертовой матери...

Глава 4

Послезавтра – последний процесс по делу Малыгина-младшего. Я не вижу дальнейшей необходимости тянуть время. Я узнал все, что меня интересует, и я понял все, что для Земцова и Вадима до сих пор остается тайной за семью печатями. Я проведу этот процесс и объявлю приговор.

Мне не нужны показания Гомова и Артема, как не нужно присутствие и раскаяние Баскова и Серикова. Я знаю все и готов этим поделиться с Пащенко и Земцовым. Я дам им в руки то, чего им так не хватает, но не сегодня.

Перед тем, как вчера уснуть, я оторвался от размышлений об Алле и вспомнил о документах, которые передал мне прокурор. Информативный архивный список, пришедший из Киевской прокуратуры, и распечатка на владельца черного джипа «Лендкрузер». Мне пришлось поломать голову, прежде чем я связал все единой нитью. И теперь я понял все.

Никто, кроме меня, не догадывается в этом городе, что за страшный удар грозит одному человеку. Не догадывается даже он сам. Это человек, из-за которого все началось и из-за которого все так плачевно закончилось.

Я смотрю, как мой секретарь собирается на обед. Наблюдаю за ней исподлобья. Она надела шубку и сейчас поправляет на голове шапку. Предатель рассматривает каждую черточку на своем лице, чтобы, не дай бог, не оказаться на улице с каким-нибудь незначительным дефектом внешности. Человек, прослуживший мне и нашему общему делу восемь лет, готовится выйти на улицу, навстречу собственной гибели, и даже не подозревает об этом.

Ах, какая жалость!.. На рукаве появился разрыв между шкурками... Он величиной с сантиметр, но это для Аллы настоящий удар. Я смотрю на ее беспомощное лицо, отражающееся от зеркала, и во мне бродит жалость.

Жалость сменяется холодом мести, когда я вспоминаю тот момент, когда она поступилась нашей дружбой и предала меня. Пащенко и Земцов правы. Она должна пострадать. Как они правы... Девчонка до сих пор не подошла ко мне и не призналась в своей подлости... Она «в контроле», и едва ступит на крыльцо суда, сразу попадет в камеру Земцова. Она спокойна и расстраивается лишь оттого, что на рукаве шубки лопнул шов...

А еще меня беспокоит лист бумаги, который она пять минут назад сунула в карман пиджака. Как раз перед тем, как спросить у меня разрешение отправиться на обед. Она идет на встречу. Эх, если бы это была встреча с очередным воздыхателем!.. Но она идет не на встречу, а на «встречу». «Встреча» – это контакт фигурантов в рамках совершаемого или подготавливаемого преступления. И этот «контакт» будут фиксировать Земцов и его люди. Что произойдет после – я знаю...

Пусть. Она предатель.

В последний раз скользнув по зеркалу оценивающим взглядом, она выходит из кабинета в коридор...

Плавно закрывается кабинетная дверь.

Еще мгновение, и человек уже никогда не вернется в прежнюю жизнь...

В моей руке с треском ломается «Паркер», и капсула взрывается брызгами чернил.

– Алла!..

Я слышу приближающийся стук каблучков и вижу распахиваемую дверь...

Девушка смотрит на меня ошалелым взглядом. Мои сжатые кулаки, пиджак и белая рубашка залиты черными пятнами. Удивительно, как при этом остается чистым лицо. Никогда бы не подумал, что таким образом можно пополам переломить металлический предмет. Мне почему-то вспоминается неподъемный сейф, который мы с Пащенко одним махом перенесли в подвале церкви к входным дверям...

– Что случилось, Антон Павлович?! – Ее взгляд дик, словно на мне не чернила, а кровь.

Я наклонился к урне, с трудом разжал кулаки и вывалил из ладоней останки золотого пера.

– Пока еще ничего не случилось, Алла.

Я всегда смотрю собеседнику в глаза, кто бы он ни был. Но сейчас меня интересует лишь оторвавшаяся петля на карнизе нашей шторы. Я не отвожу от нее глаз, хотя думаю о девушке. Слабость и привязанность к ней заставляют меня делать шаг навстречу.

– В жизни каждого человека происходит случай, когда приходится делать выбор. Это происходит в самый трудный момент, когда кажется, что поступить правильно невозможно, а разрываться на две части стыдно. Стыдно перед самим собой. Разрыв – это раздвоение, которое унижает человека, а любой выбор, при желании, можно оправдать. Но у каждого человека должен оставаться шанс. Совершить ошибку – не преступление, если ты понимаешь, что это и есть настоящее преступление. Но только в том случае, если ты готов ее исправить. Поэтому и нужен шанс...

Больше я ее не задержу ни на мгновение. Человеку дается только один шанс. И счастлив тот, кому он дается, ибо он дается немногим.

Ее ресницы дрожат, я вижу это, даже не отрывая глаз от шторной петли.

– Вы о чем, Антон Павлович? – спрашивает меня Алла. Ее голос по-прежнему мягок, и ни один аппарат на свете не уловит в нем лжи. Она спрашивает меня, в чем дело, и, как обычно, готова сделать все возможное для решения моей проблемы. – Я не понимаю...

Я рассмеялся.

– Была у меня ручка, Алла. И был у меня шанс сохранить ее до почетной отставки. Но я совершил ошибку, решив проверить ее на прочность. Я оказался сильнее, поэтому и пострадал! Извини, что украл из твоего обеда две минуты. На две минуты можешь опоздать. Это я от испуга после всплеска чернил тебя позвал. Иди...

Мосты рухнули.

Алла вышла за дверь, и сейчас я снова слышу стук каблучков. Только теперь он удаляется...

Найдя в кабинете полотенце и мыло, я вышел, закрыл дверь и медленно пошел в туалет. Чернила «паркер» не отмыть, но это не означает, что не нужно попробовать это сделать. Около пяти минут я драю руки техническим порошком, что оставила под раковиной уборщица, потом еще пять минут отмываю мылом запах этого порошка. Чернила «паркер» отмыть можно. Нельзя их отстирать от одежды. Опять врет реклама. И чернила не стойкие, и порошок бессильный – одновременно.

Только что я потерял человека, с которым работал восемь лет. Действительно, теперь уже не важны мотивы ее поступка. Теперь не важны. После того, как я дал ей шанс, а она его не использовала.

Провернув ключ, я автоматически отмечаю тот факт, что, уходя, закрывал замок на два оборота, а сейчас он замкнут на один.

Она сидела за своим столом, положив голову на рукава своей шубки. Согнутые локти морщили чудный мех норки, и на ее правом рукаве я отчетливо заметил маленький, разошедшийся из-за треснувших ниток шовчик. Можно было подумать, что Алла спит. Потом, приглядевшись, можно догадаться, что она смеется. Только от ее задорного смеха, который меня самого часто заставляет улыбаться, могут так трястись ее плечи. Но она не смеялась.

Девочка плакала.

Нет, не плакала. Она рыдала.


– Я не хотела этого делать, Антон Павлович. Я знала, что это гадко. Я предала вас. Если хотите, убейте меня...

– Ну, это я всегда успею сделать.

Дверь я закрыл уже давно. Хотя лучше было бы этого не делать, потому что в суде, как и в остальных организациях, существуют и основания для возникновения слухов, и люди, их разносящие. Обед вдвоем с секретаршей, при закрытых дверях, обязательно будет истолкован как обед при свечах с последующим страстным разложением секретарши на столе. Именно по этой причине я никогда не закрываю дверь в кабинет. Посыл всех любопытных подальше обойдется дороже.

Но сейчас меня заботила не моя репутация, а ее. И, как ни странно, при этом нужно было закрыть дверь. Если войдет Николаев, он обязательно пригласит Аллу потом к себе и потребует объяснений. Я не уверен, что она не сглупит – скорее, в своих попытках оказаться честной до конца, она начнет говорить правду, правду и ничего, кроме правды. А это как раз тот случай, когда постороннему человеку нужно лгать, лгать и бесконечно лгать. В данной ситуации опереться можно только на меня и защитить могу лишь я. Все, к чему могут привести правдивые показания другому человеку, приведут или к выбросу на улицу, или к скамье.

– Алла, давай все по порядку. Что сейчас происходит?

– Вы не будете ругаться?

Буду ли я ругаться?! Вот вопрос, достойный субтильной леди! Буду ли я ругаться? А что страшнее – если я выругаюсь или начнется уголовное преследование?

– Что у тебя в кармане за документ? И к кому ты, отбивая каблуки, спешила на встречу?

Секретарь вытаскивает из кармана пиджака листок бумаги. Пола ее шубки задирается, юбки почти не видно. Моему взгляду достается лишь маленькая ножка, обтянутая черным чулком. Но Алле сейчас не до смущений, в своей полуобнаженности она не выглядит сексуально. Хотя, конечно, хороша, стерва...

– Вот... Господи, что теперь будет?

Переданный мне лист не что иное, как... повестка из суда. Она с открытой, то есть незаполненной, датой прибытия, но с печатью суда. В первую секунду меня одолевают смутные сомнения. Сразу вырисовывается глубокая комбинация моих врагов, неотразимо направленная мне в сердце. С такими поступками просчитать движения оппонентов просто невозможно, ибо сама суть комбинации чересчур сложна. Что за гадость хотят сотворить Басков и компания, начиная борьбу со мной завладением пустой повестки в суд?

Но уже через несколько секунд все встает на свои места. Когда речь идет о цейтноте, Струге, не нужно слишком сложно относиться к непонятным вещам. Все просто до изумления.

– Я все понял, Алла. А теперь давай по порядку. Вчерашний день, половина первого дня. Ты идешь за пирожками. Рассказывай. – Я кладу повестку на стол и смотрю в ее глаза.

– А откуда вы знаете?.. – Глаза, полные слез, становятся просто неприлично огромными, и в них, слегка подрагивая, стоят два моря. Окулисту с его исследованием глазного дна тут нечего делать. Эти два моря дна не имеют.

Поняв, что в данной ситуации лучше отвечать, нежели спрашивать, Алла начинает повествовать. Оказывается, на своем жизненном пути мой секретарь наконец-то повстречала своего героя. Он обходителен и ласков, щедр и обаятелен, чуток к чужим проблемам и невероятно смешон. Слушая эти определения, я невольно расслабляюсь. Перед моими глазами проплывают Хэмфри Богарт, Марлон Брандо и Делон. Когда же эпитеты у Аллы иссякают и дело доходит до фамилии, сказка заканчивается и я опять напряжен. Впрочем, «напряжен» – это не то слово. Я взрываюсь, как граната в руке нерадивого солдата. После названного имени появившиеся образы рушатся и передо мной хохочет Майк Тайсон. Его металлические зубы блестят, а лоб, высотой в указательный палец, морщится...

– Зверков?!

– Да, Руслан... – Алла смотрит на меня, как на потерявшего рассудок. Почему «ее» герой вызывает у меня такую странную реакцию?

– Этот финик с оттопыренными ушами?! И эта слюнявая игуана уластила тебя до того, что ты готова рухнуть на его деревянные нары, сжимая в руке украденные в суде документы?!! Алла, я в диком ужасе!..

Впрочем, никаких воспитательных мероприятий. Как известно, воспитание человека происходит до двенадцати лет. Все остальное время занимает обучение.

– Значит, так, родная. – Чувства уважения к секретарской красоте я не потерял, но в том, что она во благо, разуверился. – Я хочу знать, с кем ты.

– Антон Павлович, простите меня... Я сама не понимаю, как это случилось... – В двух морях опять начинается прилив.

Понятно, она со мной. Слава богу, что некоторые люди умеют вовремя останавливаться. Где-то в глубине моего пиджака есть платок. Пошарив в карманах, я обнаруживаю его и протягиваю девушке. Она берет его, и теперь вторая пола соскальзывает с колен. Две до изнеможения сексуальные ножки стоят прямо передо мной. Но это не беда. Перед Струге можно даже переодеться, ибо он – судья, а значит, бесполый.

Я вздыхаю и набираю на своем мобильном телефоне номер. Через пять секунд связь вводит меня в контакт с вызванным абонентом и я слышу голос Земцова.

– Александр, это я. Ты где сейчас находишься?

– Под окном твоим я с гитарою...

– Саша, человек сейчас выйдет, но это наш человек. Он будет делать работу.

– Палыч, твою мать... – разочарованно протянул Зема. – Я так и знал, что нельзя ничего Пащенко говорить. Тот обязательно стуканет тебе, а ты расчувствуешься. Все, Антон Павлович, ты все сломал, понял?! Я снимаю людей. Зверь опять за магазином, но теперь вся работа не имеет смысла. Адью...

– Человек сам пошел на контакт с нами! – рявкнул я. – А это называется резкое изменение обстановки! Привыкли топором махать! Если хочешь дело до логического конца довести, то умей лавировать, понял?! – Уловив, что Земцов понял мою правоту, я перешел к делу. – Значит, так... На девчонку вышли неделю назад. Зверков обхаживает ее, поражая широтой интеллекта... Да, интеллекта! Вчера ее склонили узнать, что Малыгин-младший говорил на последнем заседании, а сегодня попросили принести пустую повестку с печатью суда. Якобы для отмазки товарища на работе. Короче, пробивали. Сегодня, я думаю, попросят о главном. Эти люди, Саша, терпения не имеют, а Алла сомнений у них уже не вызывает. Что?..

Выслушав вопрос Земцова, я оторвался от трубки. Не знаю, зачем это нужно оперу, но, наверное, нужно, раз спрашивает. Только, в отличие от Александра Владимировича, вопрос мне нужно сформулировать пристойно.

– Алла, у тебя секс уже был?

– С Русланом или вообще?

И они борются за равные с мужчинами права!

– Алла, со Зверковым.

Та яростно мотает головой из стороны в сторону, и я сообщаю ее ответ оперативнику. Мне приходит в голову мысль, что еще час назад она об этом мечтала, а сейчас, предполагая такую возможность, холодеет душой.

Закончив разговор, я вновь устремляю взгляд к своей помощнице. Она пришла в себя, уже утерла слезы и спрятала под мехом свои ноги без границ. Можно переходить к главному, что я и делаю. Опыта в работе с двойными агентами мне не занимать, хотя горько осознавать тот факт, что я это делаю с довольно близким мне по духу человеком. Через пять минут она все понимает и со всем соглашается. Степень вины передо мной настолько огромна, что она сейчас готова выполнить любую мою просьбу. Усиливая позиции, я достаю из сейфа распечатку Информационного центра на Руслана Егоровича Зверкова, ее героя, и убиваю ее наповал. Ее рыцарь дважды судим. Один раз за вымогательство, второй раз за разбой. Построенный Аллой монумент Зверкова оплывает к ее ногам, как расплавленная парафиновая свеча.

Теперь она готова к работе и наводит на лице порядок. Восстановление макияжа прерывается лишь один раз, когда она, слушая меня, вдруг спрашивает:

– Антон Павлович, а если он предложит мне... лечь?.. За рулем всегда его водитель, а он садится со мной на заднее сиденье. До этого еще не дошло, но вдруг...

– Господи! – Я морщусь, словно забыл посыпать лимон сахаром. – Сошлись на месячные, на простуду!.. Кто из нас баба, в конце концов?!

– А если...

– А если так, то расскажи сказку о судорогах. Мол, ты в детстве так увлекалась соской, что заклинивало челюсти и родители разжимали их ложками! Е-мое, ну, неужели невозможно не дать?!!

Итак, она готова. В ее руке мой волшебный кейс, работу которого я настроил на частоту Земцова. Не знаю, останется ли довольным от такой связи Зверков, но Зема в восторге.

– Алла, ты, главное, теперь ничего не бойся, – говорю я ей уже на пороге. – Ты использовала свой шанс, девочка. Значит, я с тобой. Поняла?

Она поняла. Она делает шаг ко мне, но тут же себя останавливает.

И чего она так дернулась в мою сторону? Наверное, кейсом по голове шарахнуть хотела. Я ей такую сказку испортил...

Глава 5

Банда большой, а Струге хитрый...

Струге вслед за Аллой спустился по лестнице, распахнул в туалете первого этажа окно и в одном костюме выпрыгнул на снег. Сейчас нужно быстро покрыть расстояние, разделяющее суд с магазином. Там стоит «девятка» Зверя, к которой направляется моя красавица, и небольшой микроавтобус, на котором написано – «ИНМАРКО». В нем сидит Земцов со своими подпасками. Он меня будет ждать, а вот будет ли нас с ним ждать Зверков? И куда они с Аллой поедут? Поэтому мне нужно торопиться.

– Вообще-то, Антон Павлович, за такие дела руки линейкой отшибать нужно, – приветствует меня старый опер, едва я отодвигаю в сторону дверь его микроавтобуса.

– Ты это мне, великий комбинатор? Вы бы еще на «Скорой помощи» наблюдением занялись. Если Зверков тронется вместе с Аллой, советую пересесть в ваши машины. Они, кажется, рядом с этим рефрижератором стоят? Или я ошибся?

– Ты ей веришь, Антон Павлович?

– Да. – Я прячу взгляд, потому что обманываю не только Земцова, но и себя. Я не верю ей, а хочу верить. А между этими понятиями – пропасть...

В углу этого уютного, теплого «морозильника» – приспособление, похожее на то, за которым управлялись телефонистки в начале прошлого века. Штырьки на проводах, огоньки, клавиши и тумблеры. Но сходство обманчиво. Если верить Земе, то его «конторе» этот передвижной радиолокационный центр подарили спецы из Германии в рамках сотрудничества и взаимопомощи. Остается лишь догадываться о том, что в обмен подарила «контора» Александра Владимировича. Наверное, часы «Командирские» и методичку по получению признательных показаний у человека, не имеющего к совершенному преступлению никакого отношения.

– Связь пошла, – констатирует оперативник у «агрегата» и увеличивает звук...


– Здравствуй, крошка... – Я слышу фразу, и перед моими глазами, как наяву, встает сморщенная голова с несимметричными ушами. Несоответствие между фразой и визуальным представлением заставляет меня состроить двусмысленную мину.

Земцов понимает меня превратно и, едва в ответ звучит: «Здравствуй, милый», тычет в агрегат пальцем: «Это ей ты веришь?»

– Я принесла тебе то, что ты просил, Руслан, – говорит Алла.

– Что? А, это... Ну, давай, давай... – Я слышу шуршание бумаги. Это Зверков прячет в карман совершенно не нужную ему повестку. Этот маленький служебный проступок Аллы – лишь подтверждение ее готовности для будущего большого дела. – Поехали, отдохнем?

– Нет, Руслан, нет!.. У меня рабочий день. Ты хочешь, чтобы Струге меня заподозрил в чем-то?

– А в чем он тебя заподозрит? – Хохоток Зверкова напоминает кашлянье гиены при виде мертвого льва. – В любви?

– У меня же дела, Руслан... Нехорошо получится... – Алла «отбивается».

Земцов ядовито ухмыляется:

– А ты позвони ему, девочка. Скажи, голова закружилась, едва не упала в столовой. – Зверков проявляет чудеса изворотливости, стараясь ввести судью Струге в заблуждение. – С девочками это иногда бывает.

– У меня неподходящие для отдыха дни, Руслан... Это с женщинами тоже иногда случается.

А вот виртуальный Струге, кажется, сумятицу превнес добрую! Я даже слышу, как скрипят в черепе отморозка мысли.

– Ну, отдыхать можно по-разному, – предполагает он.

– Руслан, когда я была маленькая, я так соску засасывала, что у меня челюсти сводило. Потом родители их разжимали ложкой.

По наступившему молчанию внутри «девятки» и по зримо шевелящимся волосам на голове Земцова я догадываюсь, что Алла, как говорят артисты, слегка «зажата». Зажата, а потому и говорит маленько не в текст.

– А на фига, блин, ты мне это рассказываешь? – спрашивает не умеющий думать масштабно Зверков. – В смысле, милая, я тебя в ресторан приглашал.

– Пойми, Руслан, если я вызову недовольство Струге, потом не смогу больше ничем тебе помочь, – отвечает моя сообразительная секретарша. – Он убирает от себя всех подозрительных.

Вот когда я узнаю об истинных мыслях своего помощника! Ситуация, пользуясь которой можно все о себе узнать.

– Да пошли ты этого оленя подальше! – восклицает Зверков. – Хочешь, я ему рога вправлю?

Так, один подбитый глаз в пассиве Руслана Егоровича уже есть.

– Он не олень... – тихо произносит Алла. – Он сам может рога вправить...

– Ты так полагаешь, потому что, крошка, тебе настоящие мужики еще не встречались. И твой Струге давно не обсирался в мужских руках.

Слишком прозаичное начало для укладывания в постель поэтической души Аллы. Зверков ошибся, занеся себе в пассив еще один минус. Я знаю секретаря, поэтому начинаю волноваться. Она сейчас может забыть о поставленной задаче и послать всех подальше. Если я лишь пошатнул пьедестал с бюстом ее героя, то сейчас сам герой ломом сбил себя с постамента. Но мое волнение проходит, едва я убеждаюсь в том, что Алла очнулась гораздо раньше, чем я предполагал.

– Тогда давай я позвоню ему, – предлагает она.

Умница!

И через полминуты в моей руке начинает пиликать мобильник. Земцов довольно качает головой. Все идет по его плану.

– Да! – отвечаю я.

– Антон Павлович, это Алла. У меня что-то заболела голова.

– Скажи про менструацию, – добавляет в аппаратуру «мороженщиков» виртуоз шпионских игр Зверков.

– Наверное, это заболевание, Алла, – предполагаю я. – Ты так часто ходишь в туалет. Когда ты в последний раз была у гинеколога?

Представляю, о чем сейчас думает Руслан Егорович.

– Вы же знаете, что неделю назад, после последнего аборта. Сейчас я на уколах.

Земцов, открыв рот, смотрит на меня. То же делают и остальные опера. А что делать? Не объяснять же мне им параллельно, что я на пару с Аллой охлаждаю сексуальный инстинкт ее рыцаря. Им невдомек, что больше всего на свете Алла сейчас боится того, что кожаная голова с ушами повалит ее на заднее сиденье.

– Хорошо, Алла, – заключаю я голосом личного врача. – Иди домой, но завтра будь на работе без опозданий.

Знала бы она еще, что я сижу в пятидесяти метрах от нее! Может, и вела бы себя более раскрепощенно. И не боялась бы. Я знаю Аллу.

Я ловлю момент, когда Зверков начинает с кем-то в машине разговор, и быстро шепчу:

– Алла, я в десятке метров от тебя. Езжай, куда он скажет.

– До свидания, Антон Павлович. Я все поняла. – В трубке раздается облегченный вздох. – Я все поняла... Завтра – без опозданий.

Я кладу трубку в карман.

– О чем шептала братва?

– Они едут на дачу к Сержу, – поясняет Земцов. – К Басе, значит. Сейчас будут танцы, вино и шоколад. А потом мы потеряем связь через твой чемодан, потому что таскать его за собой по даче она не сможет.

Тем временем «девятка» тронулась с места и направилась в сторону проспекта Ломоносова. Перед самым салоном одежды для молодоженов будет тот самый сверток на улицу Серафимовича. Она ведет к выезду из города. Значит, «слухач» Земцова не ошибся.

– Что будем делать? – спрашиваю я.

– Ничего, – Зема жмет плечами и отводит взгляд. – Пусть идет на дачу. После мы ее «примем».

Мои глаза мгновенно застлал туман.

– Когда – после? Саша, мы с тобой договорились...

– Антон Павлович! – вскидывает он голову, и я понимаю, что к этому разговору он подготовился еще тогда, когда я не сел в его бутафорскую машину. – Совершено преступление! Давай не будем играть в братьев милосердия! Девчонка совершила проступок, поэтому его нужно искупать самопожертвованием. Она уже под статьей, и я не вижу смысла снимать ее с «работы». Если распускать слюни, то мы вообще ничего не добьемся.

Я откидываюсь на сиденье, и Земцов воспринимает этот жест так, как я хочу его представить – «я согласен». Поведи я себя по-другому, он сделает все, чтобы я ему не мешал. Вот где я ошибся, доверяя Аллу ребятам из милиции. Я забыл, что в их работе все средства хороши. Но он ошибается. Я с таким поворотом событий не согласен. До загородных дач полчаса езды, а за это время я что-нибудь придумаю. Эх, черт!.. Нужно было девчонку не выпускать из суда!

Сказать об этом Земцову? Бесполезно. Он сейчас борется с преступностью. И Алла – ее составляющая.

И тут происходит то, чего я ожидал менее всего. Из аппаратуры в углу салона раздается голос Зверкова.

– Малышка, а твой Струге ничего не говорил по делу Малыгина насчет героина?

– Героина?.. – Кажется, до Аллы начинает доходить весь ужас ее увлечения. – Какого героина?

– Белого, пушистого. – Опять это кашлянье, имитирующее смех. – Ну, что, мол, у этого дорожно-транспортного происшествия глубокие корни, мол, все не так просто, как кажется? Может, он звонил кому по этому поводу?

– Нет, – отвечает Алла, и разговор опять принимает бестолковые очертания.

Этот короткий диалог для Земцова – лишь информация, дающая основание связать воедино наркотик из джипа с Басковым. Для меня же – очередное подтверждение версии, выбранной сутки назад. Именно в тот момент, когда дома я изучал сообщение из Киевской прокуратуры, отданное мне Пащенко.

Земцов же информацию воспринял иначе.

– Антон Павлович, тебя точно никто не узнал тогда, в церкви?

Вот и вся разница в версиях. Я знаю, что братва ищет героин у судьи, который рассматривает дело Малыгина-младшего, а Земцов думает, что к Алле «пристраиваются» только потому, что ищут героин у Струге. Вот ошибка, которая не позволит Земцову пойти слишком далеко. С таким заблуждением версия Александра Владимировича обречена на провал.

– Александр Владимирович, а как выглядит дача Баскова?

– Не ошибемся! – усмехнулся он. – Трехэтажный особняк с зеленой крышей. Он там один, и мои люди в нем один раз уже шарились. После того случая, с рэкетом по Интернету. Помнишь?

Помню. Трехэтажный, с зеленой крышей. Он там один.

– Саша, я предлагаю тебе сделку.

Земцов поворачивается ко мне. В его глазах удивление и смятение. Я предлагаю ему сделку??

– Да, я предлагаю тебе сделку. Ты победно шествуешь не той дорогой. Сейчас увлечешься и остановишься на распутье: налево пойдешь – не сдюжишь, направо пойдешь – хана.

– Ты о чем? – Узнаю этот взгляд, пронзающий до самого сердца.

– Ты мне – Аллу, я тебе – всю историю с героином и иконами. Со всеми действующими лицами. Придется, конечно, поделиться с Пащенко в части контрабанды, но даже остатка для медали или ордена тебе хватит сполна.

– Ты ведь знаешь, Антон Павлович...– Земцов вздохнул. – Я мзды не беру, мне за державу обидно.

– Останови машину.

– А?.. – Земцов и его команда изумлены так, что в воздухе повисает мертвая тишина. Слышен лишь шорох колес «Мерседеса»-минивэна да бестолковый разговор Аллы с отморозком по фамилии Зверков.

– Я сказал – останови машину.

Все происходит настолько неожиданно, что Земцов машинально просит водителя притормозить. Дождавшись полной остановки, я поднял воротник пиджака и ступил на проселочную дорогу.

Засунув голову в салон, я бросил:

– Земцов, я ошибся, но мою ошибку можно исправить. А ты еще пожалеешь, что так поступил с девочкой.

– Не дури!.. – несется мне вслед.

Я захлопнул дверь и пошел в направлении к Тернову. А это в десяти километрах от того места, где я попросил Земцова остановить машину. На загородной трассе, далеко в лесу.

«Мерседес» стоял недолго. На мой бзик Земцов ответил своим. Он поехал дальше, оставляя меня на дороге. На улице тепло, но не настолько, чтобы прогуливаться без головного убора и верхней одежды. Сейчас я похож на обобранного дальнобойщиками командированного. Я припомню эту подлость Земцову в тот момент, когда он в этой истории останется полным идиотом. Борец за справедливость, черт его побери!..

Негодяй ты, Земцов. Наверное, в том, что он позволяет себе так вести себя, есть доля и моей вины. Я занимаюсь не своим делом. Если бы занимался одними лишь судейскими проблемами, он не посмел бы оставить меня одного, посреди леса. Да, здесь много проезжающих мимо машин, но я ехал в твоей, Земцов, я напомню тебе об этом, когда ты встанешь перед действительностью в беспомощной позе.

Вот тот случай, о котором мне говорил Измайлов. Тот самый Измайлов, чьего сына зашиб насмерть Артем Малыгин. «Только назовите сумму, и через три банковских дня она будет в вашем распоряжении...»

Мне не нужна сумма. Поэтому и три банковских дня ждать не придется.

Я набираю на телефоне номер и после непродолжительной паузы слышу низкий голос абонента.

– Альберт Андреевич, это Струге. Вы помните свою готовность помочь в достижении истины по делу?

Ответ последовал незамедлительно, словно Измайлов ждал этого вопроса все те дни, что прошли после нашего последнего разговора.

– Говорите, что нужно, где и через сколько времени.

– Мне нужен автомобиль на десятый километр трассы.

– Я буду через двадцать минут.

Словно и не разговаривал. Будто попросил у неба мешок еды, и он тут же свалился мне на голову. Теперь есть двадцать минут для занятий спортом. Место и форма одежды для этого неподходящие, однако, если я буду стоять на месте, мне грозит менингит.

Земцов думает, что я поехал в город. Поймал попутку и поехал расстраиваться от собственного бессилия спасти похотливую секретаршу. Он полагает, что мы с ней коротаем вечера на письменном столе. Мне всегда интересно, почему Вадим Пащенко так не думает?

Потому что он мой друг.

Ровно через девятнадцать минут я увидел знакомый перламутровый «BMW». Он приближался стремительно, как в рекламе. Интересно, кого прислал Измайлов в качестве водителя? Личного водителя-телохранителя?

Я ошибся. Едва иномарка остановилась и передо мной распахнулась дверца с тонированным стеклом, моему взору предстал сам Альберт Андреевич. Вот это номер. Этот парень рисковый, любящий адреналин и риск. Приехал один, надеясь лишь на самого себя и веру в то, что поможет установить мне истину по факту смерти своего сына. Да, не вызывать восхищения такой человек не может...

Он задал мне вопрос, который обязательно задал бы я, если бы мы поменялись местами.

– Что случилось?!

– Ничего особенного. Я воспользовался вашим предложением. Оно еще в силе?

– Конечно! – вскричал он. – Да садитесь же в машину, вы простудитесь!

Я не преминул воспользоваться советом и, попав в облако тепла и запаха салона дорогой машины, стал растирать ладони. Измайлов наблюдал за моими действиями и все-таки не удержался от любопытства:

– И все же, что случилось? Крайне редко можно увидеть на проселочной дороге судью, совершающего прогулки в марте месяце в пиджаке.

– Согласен. Но такова судейская жизнь. У меня к вам вопрос, Альберт Андреевич. Что бы вы сделали, если бы вашего личного секретаря похитили неизвестные?

– Нашел бы секретаря и отбил, – не задумываясь, заявил он. – И наказал бы людей, организовавших это похищение.

– Значит, мы мыслим одинаково. Моего секретаря, девушку, похитили люди Баскова. – Я вгляделся в лицо Измайлова.

– Люди городского бандита? – Ничего, кроме восхищения подобной наглостью, на его лице я не заметил. – И что их подвигло на подобный шаг?

– Боюсь, что именно дело вашего Вадима, Альберт Андреевич...

– Не понимаю. – При упоминании имени покойного сына с лица Измайлова сползла усмешка. – При чем здесь ваш секретарь?

– Есть люди, готовые помешать тому, о чем так печетесь вы. То есть – установлению правды. Девочка сейчас на даче Баскова, но я уверен, что самого Сергея Николаевича там нет. Это не входит в его планы. Его люди хотят выведать у секретаря суда тайну судебного следствия. Думаю, что они при этом прибегнут не только к убеждению. Так вот, мне нужно девочку с этой дачи забрать. Отбить, как вы выражаетесь. Вы готовы мне помочь?

– Поехали. – Измайлов включил передачу, и мы уверенно тронулись к загородным дачам. – Я знаю дом Баскова. Трехэтажный кирпичный дом с зеленой крышей. Он через дом от моей дачи. Тоже трехэтажной, кстати...

Я упомянул об одном обстоятельстве, утаивать которое не имел права. О том, что на территории дач по тому же самому вопросу, что волнует меня, сейчас находится УБОП.

– Милиция? – удивился Измайлов. – Почему же вы вызвали меня, а не действуете с ними сообща?

– Как бы вам пояснить... – Я закусил замерзшую губу, стараясь найти объяснение тому, что такое предложение невозможно по самой сути. – Они сейчас борются с преступностью, мешая тем самым мне установить истину по делу вашего сына. Иногда такое бывает. Не уточняйте, я вам не смогу сказать большего.

– Как хотите, – сказал Измайлов. – Я обещал вам помочь, и я вам помогу.

Интересная складывается ситуация. Мой секретарь сейчас в руках бандитов. Я передал ее этим отморозкам добровольно, надеясь на порядочность Земцова. Теперь Земцов на дачах борется с преступностью, подставляя Аллу. Зная ее чувствительность, я не могу однозначно утверждать, что в процессе того, как Земцов будет бороться с преступностью, ее психика останется в порядке. При этом Земцову наплевать, ибо он жертвует малым во имя большого, а я еду на выручку с крупным бизнесменом города, стараясь уберечь Аллу и от милиции, и от бандитов.


Дурацкий фургон-«мороженое» стоял у самых ворот дач. Очевидно, дальше Земцов с командой проследовал на легковушках, которые шли за фургоном, как привязанные. Тот факт, что «слухачи» остались за территорией, говорил еще о том, что произошло нечто. Это «нечто» – невозможность дальнейшего прослушивания разговоров Аллы со Зверковым. Либо он вскрыл «дипломат» и ознакомился с его начинкой, либо Алла оставила кейс в машине, позабыв, либо иное. Больше всего меня беспокоило первое и «иное».

У Измайлова в багажнике нашлась «рабочая» куртка. Любой среднестатистический житель Тернова посчитал бы за счастье носить эту «рабочую» вещь в качестве выходной. Так я стал напоминать сумасшедшего чуть меньше. К сожалению, «рабочей» шапки в багажнике Альберта Андреевича не нашлось, поэтому пробираться к ограде строения мне пришлось, подняв воротник до ушей.

– Как у вас со здоровьем, господин Измайлов? – спросил я. – Сожалею, что вы не захватили пару амбалов. Возможно, нашему появлению в доме будет рада лишь моя секретарша.

– Кашлять стал много в последнее время, – пожаловался он. – Боюсь, потерял контроль за курением.

Мне этот парень нравится все больше.

– Могу вас заверить, калечить легкие в ближайший час вы будете только снаружи. Идем?

Земцовскую гвардию я не видел, но чувствовал ее присутствие даже затылком. Хотя мы двигаемся к дому не с фасада, а с тыла и нас не видно с улицы, я, держа пари, не поставлю и ломаного гроша на кон, что нас уже не «взяли». Но это, как принято говорить, факт, не имеющий значения. Меня больше интересуют граждане внутри этого замысловатого строения. Архитектор, планировавший эти хоромы, наверняка находился в состоянии сильнейшей обкурки. Дом напоминает телевизионную заставку к мультфильму Уолта Диснея. То же смешение готики, барокко и рококо.

Взошедши на тыльное крыльцо, я услышал за спиной характерный хруст. Оглянулся и увидел, как за моей спиной господин Измайлов хладнокровно разминает кулаки.

Я невольно усмехнулся. Если он и возит с собой «бодигардов», то только по причине того, что так принято – окружать себя здоровыми молодцами. Раз бизнесмен, значит, должны быть телохранители. Но внутреннее чутье бывшего боксера подсказывает мне, что охранять тело господина Измайлова инородными телами необходимости нет. Надеюсь, он не вынет сейчас из-за пояса брюк какой-нибудь «вальтер». Мне не хотелось бы быть организатором незаконного вооруженного формирования. Достаточно уже того, что я противодействую органам противопорядка. Пусть они не ведают, что творят, но ведь – творят! А воспрепятствования творению милиции – уголовно наказуемое деяние.

Вот мы и в доме. У людей плохая привычка не закрывать входные двери. Невольно подстрекают, понимаешь, воров! Шучу. Кто полезет воровать личные вещи Баси? Только – идиота кусок...

– Мне кажется, ваш секретарь наверху, Антон Павлович.

Это я слышу за своей спиной. А на втором этаже я слышу то, что заставляет меня двигаться в десять раз быстрее, чем я двигался до сих пор. Я слышу крик Аллы.

Измайлов прыгал за мной по ступеням так легко, что я засомневался в том, что он курит. Это были мягкие, натренированные прыжки леопарда перед решающим прыжком.

Ошибиться было невозможно. В коридоре второго этажа крики раздавались из той двери, что была распахнута. Если бы она была прикрыта, то мы с Измайловым потратили бы много времени для разведки. О том, что каждая секунда этого времени была дорога, я понял, когда мы вошли в комнату...

На огромной двуспальной кровати лежала Алла и тщетно пыталась выскользнуть из-под налегшего на нее мужика. По сморщенному затылку и непропорционально большим ушам я узнал своего собеседника недельной давности. Зверков стянул штаны до колен и пока безуспешно пытался овладеть Аллой.

На девушке уже не было ни шубки, ни строгого костюма. Вещи в беспорядке валялись по комнате, и их местонахождение позволяло определить географию женских метаний в этом замкнутом пространстве.

В круг, ожидая своей очереди, стояли еще трое. Более страждущего желания, нежели на их физиономиях, я не видел даже на рожах бомжей, которые стояли рядом с машиной одного моего знакомого в тот момент, когда тот заливал в бачок омывателя конфискованную «паленую» водку. Просто удивительно, как вовремя мы с Измайловым зашли!

Особенно приятен был факт того, что Измайлов начал бить отморозков гораздо раньше меня. Все мои мысли сейчас занимали Алла и ерзающий на ней Зверков. Понимая, что меня заботит больше всего, Альберт Андреевич доверил разборки с насильником мне, а сам принялся за очередников.

Не думая о том, сколь несладко придется бедной женщине от подобной атаки, я рухнул на Руслана Егоровича и с размаху опустил локоть на его почки...

Волос на уродливой, бесформенной голове было недостаточно, поэтому пришлось схватить обольстителя за уши и рывком стащить с судебного секретаря.

Кто поймет женщин? Что могла моя очаровательная Алка найти в этом животном? Чтобы увидеть подобное создание, что я сейчас держал за уши, достаточно всего-то сходить в зоопарк и посмотреть на лысый череп перуанского грифа. У того нет ушей, зато полное сходство в выражении глаз и мимике. Моргнул – повернулся, моргнул – отвернулся. А между поворотами головы – дебильные фразы: «Крошка моя...», «Малышка...»

Но гриф вдруг захлопал крыльями и стал рваться на свободу. Грифы, они очень тяжело переносят неволю. Это я читал. Но нигде не написано, как грифы переносят побои. Оказывается, гораздо хуже неволи грифы переносят удары по клюву и основанию крыльев.

А самым смертельным для них является удар между когтистых лап. В этом случае грифы гортанно кричат и краснеют.

С анатомией пернатых покончено. Теперь пора обратиться в тот угол, где мой напарник, аки лев, бьется со стаей гиеновидных собак. Тут все проще. Стая гиеновидных собак чувствует себя уверенно, когда лев один. Но едва к одному льву присоединяется второй, гиеновидные собаки начинают метаться в поисках кустов.

Одной собаке не посчастливилось. Она лежала рядом с кроватью и жалобно скулила. По форме ее морды было понятно, что лев, ударяя лапой, не рассчитал силы.

Бой закончился довольно быстро. Выяснение подробностей не входило в мои планы. Все, что требовалось, я узнал еще до того, как Алла села в машину к этим подонкам. Поэтому, накинув на нее шубку, я поднял ее с кровати и вышел из комнаты. Сзади двигался Измайлов и был готов дать немедленный отпор возможному посягательству на мою спину. Из него, из Измайлова, получился бы хороший друг...

У самого выхода мы поменялись местами. Альберт Андреевич забежал вперед, открыл мне дверь и побежал к машине – заводить.

Ступая по снегу, утопая в нем по колено, я с горечью думал о том, что вряд ли когда-либо увижу эту девушку в роли своего секретаря на судебном процессе. Все пережитое, а также некоторые подробности произошедшего вряд ли позволят ей вести себя в дальнейшем так, словно ничего не было. Я почти уверен в том, что она уйдет из суда. Но для этого ей еще нужно прийти в себя.

Выбив ногой из забора две доски, Измайлов открыл мне доступ на улицу. Стараясь не повредить свою дорогую ношу, я аккуратно протиснул ее сквозь отверстие и подошел к машине.

– Садитесь! – крикнул мне, уже из-за руля, Измайлов.

Но я стоял перед распахнутой дверцей и чувствовал, как на моей спине горит чей-то взгляд, который сковал все мои движения и заставил обернуться.

В доме послышался хлопок выстрела и гортанные крики. Люди Земцова вошли в дом. Сейчас они борются с преступностью. Как раз в тот момент, когда я стою и смотрю на предмет в пятидесяти метрах от себя.

У одинокой березы, с самого угла ограды, стоит Земцов, курит и наблюдает за моим бегством.

Когда наши глаза встретились, я, бесшумно шевеля губами, спросил: «Ты добился, чего хотел, урод?» Он не ответил. Повернулся и пошел к входу в дом. У него есть магнитофонная запись, Аллу он «достанет» потом, когда этому не буду мешать я. Чего же ему волноваться? Он свято верит в то, что идет верной дорогой.

– Да садитесь же!..

Глава 6

Я держу девчонку на коленях и чувствую, как она периодически вздрагивает. Не раз приходилось слышать о синдроме, вызванном насилием, и впервые в жизни приходится сталкиваться с этим воочию. Из меня плохой психиатр, но предположу, что пройдет еще много времени, прежде чем эта девочка снова почувствует себя человеком.

Не хочется заниматься самобичеванием, но всякий раз, когда она вздрагивает, прихожу к мысли о том, что во всем виноват только я. Никогда нельзя полагаться на порядочность других, вверяя им судьбу, которую тебе вверили. Это посредничество никогда не приводило к хорошему исходу, и у меня на коленях лишнее тому доказательство. Входя в игру Земцова, я совсем забыл, что он борется с преступностью. У нас разное восприятие этого понятия. Мне казалось, что все закончится полным контролем со стороны опера и его команды, что Зверкову не позволят дойти до того важного момента, который называется «момент истины». Тот момент, когда ему будет трудно оправдать свой поступок. Не получится «захомутать» отморозка на участии в «героиновой операции», о существе которой Земцов имеет весьма отдаленное представление, получится с изнасилованием или покушением на убийство. Тут не отвертишься! Земцову совершенно безразлично, по каким статьям Уголовного кодекса покинет свободный мир бандит Зверков. Земцов борется с преступностью, так какая разница, на каком основании он изолирует его от общества?

И Земцова мало трогает мысль о том, что произойдет с тем, кто мне себя доверил. Передать-получить информацию, покинуть если не машину, то – ресторан, и вернуться живой и невредимой. Вот о чем я думал, доверяя Аллу Земцову. Поэтому мне сразу стало страшно, когда речь зашла о даче, то есть – о полной потере визуального и звукового контакта девушки со мной. Что случится там? Неважно. Земцов борется с преступностью, и не нужно таким, как я, развешивать сопли и мешать.

Его бы сейчас сюда, в салон этого красавца «BMW». Да почти спятившую женщину ему на колени положить. Я бы посмотрел, как он резюмировал бы ситуацию...

– Куда вас? – Измайлов поворачивается ко мне.

Удивительный человек. Удивительный в части хладнокровия и умения держать однажды данное слово.

Куда нас?

Вот это хороший вопрос. Алла живет у родителей. Я представляю, что с ними будет, когда я принесу девушку маме и папе.

– Альберт Андреевич, подъезжайте к пятой больнице. Знаете, где она расположена?

Тот кивает головой. Он все знает. И все может. Он игрок, причем игрок – удачный. Другой бы не стал руководить игорным бизнесом. Неудачники тут обречены.

Я отвезу девушку своей школьной подруге, Галке Басмановой. Не видел ее уже лет пять, но точно знаю, что она продолжает работать в стационаре больницы. Очень плохо, что поводом для встреч являются лишь подобные случаи. Ничего, Галка сердиться не будет и все уладит. Приютит Аллу и сделает все возможное. С родителями как-нибудь определимся, и тут поможет Пащенко.


А зачем я, собственно, вообще ввязался в эту историю?

А я ли ввязался? И моя ли вина в таком исходе? Не буду гадать. Моя совесть чиста, что бы ни произошло. Мне нужно было узнать, где находятся Басков и Сериков. Его люди сейчас у Земцова, и я уверен, что ответ на мой вопрос появится уже через пару часов, во время первой же беседы Александра Владимировича с задержанными.

Этот мир жесток, но Алла ввязалась в игру не по причине корысти или азарта. Всему виной женская глупость. Порой за нее приходится расплачиваться и так...

Сделан еще один шаг навстречу разгадке тайны происшествия на проспекте Ломоносова. Желание Альберта Андреевича исполняется пусть не сразу, но с завидной скоростью. Дождавшись у больницы, он доставил меня к суду и напомнил о своей готовности помочь «всем» и в дальнейшем. И дал понять, что это относится и к тому отрезку времени, который начнет свой отсчет после приговора. Он напрямую заявил мне, что будет должен всю жизнь. Интересует ли это меня?

Я не знаю. Сейчас, когда Алла устроена, а в суде закончен рабочий день, я еду в прокуратуру, к Пащенко.

– А где ваш секретарь? – спросил меня Николаев в тот момент, когда я закрывал кабинетную дверь. – Я что-то весь день ее сегодня не видел.

– Она отпросилась у меня. Потом позвонила из пятой больницы. Представляете, Виктор Аркадьевич, у Аллы жар и кружится от слабости голова.

– Пневмония! Ходят по суду в чулочках... – покривился председатель. – И бабы ведь в суде толковой нет, чтобы разъяснила всем необходимость тепло одеваться! Весна – самый благотворный период для воспалительных и вирусных заболеваний!

Николаев проявляет чудеса знания некоторых медицинских аспектов. Он заботлив и постоянно думает о здоровье подчиненных. И я уверен, что после нашего разговора обязательно позвонит в пятую больницу и спросит – поступала ли такая-то Алла? И Галка Басманова ему ответит – да, к сожалению, поступала. У девушки сильный жар, температура и хрипы в груди. Налицо все признаки воспаления легких. Или, по-научному, по-николаевски – пневмония.


Вадим слушал меня с чувством легкого раздражения. Я не понимал этого недовольства до того самого момента, пока он, выслушав меня до конца, не бросил:

– У тебя славная девочка, Антон. Очень жаль, если она уйдет из суда.

– Она обязательно уйдет, – заверил я, в надежде, что Пащенко докажет обратное.

Но доказывать прокурор не стал, и я понял, что в своих безнадежных мыслях не одинок.

– Зема, завладев людьми Баскова при подобных обстоятельствах, вряд ли теперь поделится информацией о его местонахождении. Как уродливо все делается в наших ведомствах! – Он дернулся, как от удара током. – Делаем одно дело, а получается так, словно вырываем кусок друг у друга. Ладно – ты! Ты рассматриваешь дело, где замешан Басков, и тебя вряд ли заинтересует остальное. Но я расследую дело, где Бася участвует изначально в части контрабанды, а Земцов вырывает эту жертву из моей пасти в части его деятельности в городе! И каждого интересует свое, и при этом каждый не прочь полакомиться делом другого, присвоив это дело себе. Каково? Я вижу мертвую тушку оленя, которую не могут поделить несколько хищников.

«Диалоги о животных» продолжаются, и «есть мнение»...

– Мне и операм из управления внутренних дел на транспорте нужен Басков. Но сейчас Земцов выходит вперед. Ты помог ему задержать его «шестерок». Не думаю, что они будут долго играть роль юнармейцев. Сольют Басю, едва запахнет жареным. Думаю, уже слили.

Я вздохнул:

– Жаль, мой чемодан сейчас у Земцова. Нужно забрать.

Пащенко стоял у окна и сосредоточенно жевал фильтр сигареты.

– Твой чемодан у Земы?

– Да. Я же говорил тебе – Алла с ним пошла на встречу.

– Сейчас Александр Владимирович вынет из него кассету и вернет кейс без нее. – Вадим хмыкнул. – Чтобы ты не знал лишнего.

– Черта с два он вынет кассету! Чемодан на коде. Я включил аппаратуру внутри и запутал код на панели снаружи.

– То есть... – Прокурор с сигаретой в зубах отвернулся от окна и вперил в меня свой взгляд. Он был похож на Витьку-хулигана с Привоза. – Ты хочешь сказать, что кейс до сих пор работает?..

– Ну да. – Я устало потянулся на кабинетном диване. – Работает, только кассета давно кончилась. Сейчас это лишь передатчик.

– Черт!.. – Лицо Пащенко слегка побледнело, что бывало с ним лишь в минуты азарта. – Он на какую частоту у тебя настроен?!

Испугавшись такого всплеска, я признался, что на УКВ. На этой волне работают спецы УБОПа.

– «Спецы»! – передразнил меня прокурор. – Хреновы спецы! Закупают технику из-за кордона за сотни тысяч баксов, а зачем она нужна, если есть «Спидола»?! – Он сорвал с сейфа радиоприемник шестидесятых-восьмидесятых, поднес к лицу и состроил рекламную рожу. – А?!

Признаться честно, я мало что смыслю в технике. В радиоаппаратуре же не смыслю ничего. Поэтому, когда Пащенко тащил меня к машине, сжимая в одной руке свою дубленку, а в другой – антикварный приемник, я лишь слепо повиновался.

Уже через четверть часа мы были у здания УБОПа.

– «Спецы»... – бормотал Вадим, останавливая машину. – Только бы эти спецы чемодан держали там, где сейчас с людьми Баси «бакланят».

Схватив «Спидолу», он нажал на ней огромный переключатель, на котором виднелась стертая аббревиатура «УКВ», и стал аккуратно вертеть ручкой настройки. Сначала я прослушал прогноз погоды, потом фразу из выступления мэра на сессии гордумы и сразу после этого услышал:

– А почему ты решил, что Басков решил устранить Малыгина?

Это был голос Земцова. Ему вторил его заместитель Макс:

– И почему Басков с Сериковым решили, что Малыгин присвоил героин себе?

– Потому что братва из Прибалтики сообщила, что иконы в «КамАЗе» липовые, а героина в баллоне – малая толика. Малыге грозил срок по суду, и Бася совсем слетел с катушек. А тут еще он узнал, что Малыга ведет с кем-то переговоры о продаже героина.

– С кем? – спросил Земцов невидимого нам допрашиваемого.

– Это до сих пор неизвестно. В тот день Бася с Сериковым были «на газу», поэтому и начудили больше нужного. Два идиота стали гонять бухого Малыгу по городу. Вот и загоняли... «Геры» нет, Басю с Серой прокуратура ищет, и судья этот еще какими-то «темняками» занимается... Короче, финиш.

– Еще не финиш. А какими «темняками» судья занимается?

– Историю эту с ДТП под самые корни выкапывает, – пояснил допрашиваемый. – Вычислил двоих балбесов, которые помогали Малыге «геру» перегружать в гараже, на стройке. Это те двое, что наркоту с мукой месили. Первого в хате нашли, Изварин его фамилия. Он-то все и рассказал. Бася кончил его прямо в хате. А ко второму не успели. Там этот судила вперед всех сработал – увел Зотова, второго мудака, прямо из-под носа.

Вот так, Струге... Оказывается, Изварина убили не после, а до Зотова. И Зотов тебе все врал. Даже перед самой смертью, зная, что его все равно прибьют, врал. Хотя на многие мысли и натолкнул. «Но откуда они узнали, что к Зотову в тот вечер приезжал именно я, судья Струге?»

Этот же самый вопрос задал допрашиваемому и Земцов. Не мог не задать. И тот ответил:

– Судью один из гостей квартиры узнал. Тот парня пять лет назад за кражонку в «крытку» определял. Понимаешь, начальник, у судьи подсудимых много. А вот судья у подсудимого всегда один. Понимаешь?

– Понимаю, когда вынимаю, – отрезал Земцов. – Так ты мне ответишь или нет? Где сейчас Басков?

Пауза затянулась, и мы с Пащенко слышим звук соприкосновения ладони с неподвижно торчащей головой.

– Грубо... – поморщившись, резюмирует Пащенко.

И мы слышим:

– На Осенней улице. В сорок пятом доме. В квартире одиннадцать. – Вероятно, после столкновения с предметом голова потеряла функции правильной организации речи.

Пащенко, уже окончательно порозовевший, вынимает из кармана телефон.

– Я звоню своим оперативникам из УВДТ, – сообщает он то ли мне, то ли самому себе. – Значит, дом сорок пять, хата одиннадцатая. А я «Спидолу» выбросить в прошлом году хотел. И что меня остановило?

Теперь нельзя терять ни секунды. У УБОПа ловить больше нечего – Земцов сейчас отправит пацана в камеру и помчит на улицу Осеннюю проверять информацию. Он теперь знает если не все, то почти все. Я не мог догадываться о том, что эти четверо, доставившие Аллу на дачу Баскова, осведомлены до такой степени. Впрочем, мне все равно. «Фиолетово», как говорит Пащенко. Кто из них первым растрясет всю эту братву – мне безынтересно. Другое дело, что теперь Земцов в некотором смысле мой кровник. В дополнение к этому Пащенко – мой друг. Поэтому не сложно догадаться, на чью чашу весов я в этом случае приседаю.

Мы уже мчимся к Осенней улице. Через десять-пятнадцать минут там образуются и опера из УВДТ, расследующие дело вместе с транспортной прокуратурой.

Не знал я, что можно прослушивать УБОП шипящей «Спидолой» восемьдесят первого года выпуска. «Как много нам открытий чудных дарует просвещенья дух...»

У меня зазвонил телефон. Кто говорит?

Яновский. Не в рифму, зато приятно.

Старая юридическая рысь делает мне такой подарок, от которого я едва не кричу от радости. Старый хрыч в бабочке написал заявление в прокуратуру с просьбой возбудить уголовное дело о превышении должностных полномочий дознавателем, воспылавшим непонятной ненавистью к моей Саше. И в рамках оного попросил изъять из кабинета, где состоялось «получение взятки», видеокассету. Оказывается, в каждом кабинете Сашиного банка работают видеокамеры, фиксирующие каждый зевок сотрудников. Аналогичная аппаратура стояла и в том помещении, где в выходной день трудилась Саша. И теперь эта кассета в ведении сотрудников районной прокуратуры.

– Я говорил, что привлеку дознавателя? – спокойно картавил Яновский в трубку. – И я его привлеку. На пленке очень хорошо видно, как в ходе разговора посетитель прячет конверт в документы на столе. Прячет, а Александра Андреевна этого не видит. Вы только подумайте, Антон Павлович, до какой низости могут дойти люди! Я думаю, что заказчик этого бесчеловечного акта будет обязательно установлен. Я постараюсь. Да, Антон Павлович, я забыл, когда у меня назначено дело Варавского?..

Ах ты, старый хрыч! Дорогой мой старый хрыч! Да помню, помню я, что твой Варавский арестован незаконно! И освобожу его. Мог бы и не просить, я все равно собирался это делать...

Я счастлив и готов на подвиг. Готов прямо сейчас пожертвовать жизнью для Пащенко!

– Пащенко, что для тебя сделать? Хочешь, я подарю тебе пылесос, о котором ты мечтаешь, – «БОШ»? Хочешь, песню спою? Что ты хочешь, друг, чтобы я для тебя сделал?

– Заткнись, пожалуйста. – Прокурор, как тот старик из сказки, использует свое желание, и я замолкаю. Чего не сделаешь ради друга?

Глава 7

Мы молча доезжаем до моего дома, где я выхожу, и протягиваю Вадиму руку. Он ее пожимает, и я остаюсь на улице один. Мы делаем это не сговариваясь, ведь дружим уже много лет. Мне туда нельзя. Есть вещи, которые позволить себе не имеет права даже такой судья, как я. Через полчаса, может – раньше, Вадим и его люди начнут задерживать людей, которые проходят по уголовному делу, рассматриваемому мною в суде.

Превышая свои полномочия, я никогда не переступлю черту. Да, я отличаюсь от многих судей. Но никогда не бываю безнравственным или глупым. Правосудие несовершенно, и, беря на себя право судить, иногда приходится совершать необычные поступки. Главное, чтобы эти поступки не пересекали черту, разделяющую закон и беззаконие.

Я хочу прийти домой, лечь на диван и, не думая о завтрашнем дне, уснуть на двадцать часов. Завтра будет самый тяжелый для меня день. Я объявлю приговор, к которому шел полтора месяца. Позади десятки бессонных ночей и боль от ран ближних, но я уверен в том, что нахожусь не в конце тоннеля, а в его начале. Все, что происходило до сегодняшнего дня, я мог предсказать, а что предсказать не мог, то был в силах исправить. Завтра, после того, как я оглашу приговор, я ступлю на путь в полной темноте. И каждый последующий мой шаг может оказаться шагом в пропасть.

Смогу ли я уснуть?

Подойдя к холодильнику, я с сочным звуком распахиваю дверцу. Бутылка «Белого аиста», моего самого любимого коньяка. Она полна и зовет меня к столу. Есть я не хочу, но желание выпить стакан спиртного просто непреодолимо.

Я повертел бутылку в руке и поставил на место. Празднование праздника до его начала – есть ли примета хуже этой? Если все закончится удачно, то аромат этого молдавского коньяка будет в тысячу раз приятнее. Зачем же портить вкус праздника?


Как омерзительно звенит будильник телефона...

Я проспал почти двадцать часов, так почему же я такой разбитый?

Чувствуя, как сознание постепенно возвращает меня в бытие из мира иллюзий, я переворачиваюсь на спину.

Будильник звенит и звенит. После шестого звонка будильник отключается, надеясь на человеческую ответственность. Но мелодия льется и льется, заставляя меня разлеплять непослушные веки.

Через секунду после десятого или одиннадцатого звонка я понимаю, что дело не в наглости давшего сбой в программе телефонного будильника, а в моей сонной растерянности. Это не будильник. Это настойчивый телефонный звонок.

Мгновенно придя в себя, я хватаю телефон и бросаю взгляд на настенные часы. Боже мой!.. Я заснул всего три часа назад, и темнота за окном – это не утро седьмого марта, а вечер шестого.

– Антон, это я.

– Вадик?

– Я их взял, Антон. И Баскова, и Серикова.

Обмякнув, я делаю тяжелый выдох.

– Прости, если разбудил... Но мне показалось, что ты очень хотел это услышать.

– Да, – признаюсь я, понимая, что если теперь и удастся заснуть, то только глубокой ночью. – Я очень хотел это услышать.

– Земцов опоздал. Он опоздал ровно на пятнадцать минут. Видишь ли, опера из управления транспортной прокуратуры собираются быстрее СОБРа УБОПа. Им не нужно надевать бронежилеты, «сферы», сверять часы и настраивать радиостанции. Мы приехали, выломали двери и взяли обоих. Басков успел два раза выстрелить, но это ничего... Опер поправится быстро. От сквозного ранения в плечо не умирают. Ты уже вышел на приговор?

– Да, Вадим, я оглашаю его завтра.

– Уже определил срок для Малыгина?

– Определил. – Незаметно для друга я улыбаюсь в трубку. После стресса он имеет право на наивные вопросы. Я знаю, что такое стресс. И помню наш с ним хохот после вылазки в церковь. – Определил...

Завтра в зале суда мне понадобятся и Басков, и Сериков. И они будут доставлены под конвоем. Странно, правда? Потерпевшие будут доставлены под конвоем. Все главные действующие лица трагедии на проспекте Ломоносова будут участвовать в зале суда под наблюдением охраны. Прецедент, имеющий место быть в провинциальном городе Тернове.

– Желаю удачи, Антон. Я позвоню тебе завтра вечером.

Я отключаю связь. Он позвонит мне завтра.


– Именем Российской Федерации...

Сколько раз я произносил эту фразу? И каждый раз после трех этих слов мое сердце, колотившееся до этой секунды словно в бешеной скачке, начинает биться ровно. Плох тот судья, который, зачитывая приговор, начинает чувствовать трепет и боль под сердцем.

Сомнение. Вот чувство, что одолевает каждого, кто именем страны объявляет собственное решение. Но все сомнения должны остаться за спиной. Сомневаться можно было месяц назад, вчера и до того момента, когда ты входишь в зал. Но, едва встав под флаг страны, ты не должен чувствовать в себе смятения.

Сомнение. Оно убивает судью, превращая в жалкое подобие служителя закона. Именно – в слугу, а не в его Слово. Если сомневаешься в верности того, что обдумал и решил, – уйди. Останься с честью наедине, если не хочешь растрясти ее остатки на последующих, загоняющих тебя в угол сомнениями процессах.


Все стоят и слушают описательную часть приговора. Это будет длиться еще долго. Я расскажу, с листа, о сущности обвинения Артема Семеновича Малыгина, обстоятельств дела, установленных судом...

Мне интересно было бы посмотреть на лица всех присутствующих, когда я закончу оглашать свой приговор. Но мне не удастся это сделать по одной простой причине. Я решил – я сказал – и я ушел. А для разбора моих мыслей и оснований, послуживших мотивом для вынесения приговора, существуют кассационные инстанции. Уверен, что после сегодняшнего моего приговора у них прибавится дел. Так что последствия сегодняшнего процесса я могу лишь слышать. Через тонкую дверь, разделяющую мой кабинет и зал судебного заседания...


– ... Исследовав предоставленные доказательства вины подсудимого, суд пришел к выводу, что доказательства, на которых было основано обвинение Малыгина Артема Семеновича, не являются убедительными. Предварительным следствием не установлены факты, которые подтверждали бы присутствие состава преступления в деяниях Малыгина. Так, судебным следствием установлено, что результаты заключения экспертизы указывают на то, что столкновение автомобиля «Тойота Проминент» под управлением Малыгина произошло гораздо раньше, нежели указывает предварительное следствие. Характер повреждений автомобиля позволил эксперту сделать однозначный вывод о том, что удары по автомобилю «Тойота Проминент», принадлежащему Малыгину и управляемому им же, наносились сзади. Также эксперт делает вывод о том, что данные повреждения не носили единичный характер, что исключает случайность, а указывает на преднамеренность наносимых автомобилю Малыгина повреждений. Экспертиза утверждает, что удары наносились автомобилю под управлением Малыгина с двух сторон автомобилями неустановленных лиц. Это же нашло подтверждение в допросах подсудимого Малыгина. Он подтверждает факт того, что за несколько километров до салона одежды для молодоженов его автомобиль стали преследовать два автомобиля иностранного производства. По кузову «Тойоты Проминент», принадлежащей подсудимому, было нанесено в общей сложности более десяти ударов, что говорит о преднамеренности неустановленных лиц нанести повреждения автомобилю Малыгина...


Все это, конечно, неинтересно, если слушать без фантазии. Но я уверен, что все без исключения, находящиеся в этом зале, обладают фантазией не банальной, а недюжинной. Именно поэтому, когда я заканчиваю зачитывать описательную часть приговора, в зале наступает гробовая тишина. Назревает сенсация, и каждый стремится быть свидетелем ее свершения...


– ... Также суд находит неубедительными показания свидетелей, предоставленных суду предварительным следствием. Из показаний свидетеля Гринько следует, что в момент последнего столкновения автомобиля «Тойота» с автомобилями «Лексус» и «Мерседес» он читал газету и был свидетелем лишь последствий данного столкновения. Из показаний свидетеля Прут установлено, что он видел, как синяя автомашина «Тойота Проминент» под управлением Малыгина несколько раз по ходу движения ударила автомобили «Лексус» и «Мерседес», после чего врезалась в группу людей на остановке, причинив тем самым смерть Измайлову и Местниковой. Однако результаты экспертизы полностью опровергают показания свидетеля Прут, так как из них следует, что все удары с характерными следами автомобильной краски, оставленными автомобилями «Лексус» и «Мерседес», наносились сзади.

Из сказанного выше следует, что рассматривать действия Малыгина как содержащие состав преступления нельзя.

В силу полной недоказанности вины подсудимого и руководствуясь статьей триста девятой, частью третьей Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, суд решил...

Малыгина Артема Семеновича в совершении преступления, предусмотренного статьей двести шестьдесят четвертой, частью третьей Уголовного кодекса Российской Федерации, ОПРАВДАТЬ.

Меру пресечения – содержание под стражей отменить и освободить в зале суда.

Направить дело прокурору Центрального района города Тернова для принятия мер к установлению лиц, подлежащих привлечению в качестве обвиняемого по данному делу.

Гражданский иск Серикова Ивана Александровича о возмещении материального ущерба оставить без удовлетворения.

Данный приговор может быть обжалован в Терновский областной суд в течение семи суток...


Я закрыл папку и вышел из зала. Последнее, что я все-таки успел заметить, были глаза адвоката, Ирины Петровны Ползунковой. Мне показалось, они не закроются уже никогда. Такого сумасшествия в глазах я не видел ни у одного адвоката. Представляю, как она «разводила» семейство Малыгиных! «Послушайте, дело сложное... Даже учитывая все смягчающие обстоятельства и хорошее настроение Струге, Артему грозит не менее шести лет... я сделаю все возможное, но у меня нет волшебной палочки... Я сделаю все, что могу...»

Интересно, сколько денег она уже вытрясла из убитого горем Семена Матвеевича Малыгина? Пожалуй, немало. А только что я превратил ее гонорар в сумму, которую даже боюсь предположить. Что ж, Ирина свет Петровна, я отработал твой гонорар так, как ты сама не отрабатывала ни один из предыдущих. Только я сделал это бесплатно, не боясь того, что поступился собственной честью.

Я сижу в кабинете за столом и слушаю сквозь закрытую дверь тишину зала. Он опустел сразу после оглашения приговора. Засуетившись, удалились и народные заседатели. Две старушки, подрабатывающие в суде за достойную прибавку к пенсии. Первые, кого шокировал мой приговор, были они. Сидя вместе со мной в совещательной комнате, они, выслушав меня, окаменели. Им трудно связать смерть двоих людей и оправдание очевидного подсудимого воедино. Вот тогда и начался смущенный ропот относительно того, как посмотрят на это люди. А мне плевать, как на это посмотрят люди! Главное, как на это смотрю я!!!

Я предложил им написать на листах бумаги собственное мнение, которое обязательно будет приобщено к приговору. Но сделать это они не решились. Авторитет судьи Струге оказался гораздо тяжелее их непонимания...

И они ушли вместе с секретарем, оставив меня наедине с собственными мыслями.

Прикурив сигарету, я встал и подошел к окну. Через мгновение из дверей нашего Дворца правосудия, которое пережило уже два срока так и не состоявшегося капитального ремонта, появятся все те, кто пришел сегодня выслушать мое последнее слово судьи. Вы думаете, это у подсудимого последнее слово?

Нет! Последнее слово всегда остается за судьей.

Я смотрю в окно и вижу, как на крыльцо выходят Малыгин-младший, старший, Ползункова и десятки остальных. Я и не сомневался, что Малыгин с адвокатессой вывалятся первыми, в роли победителей. Но вот куда подевался находившийся в первом ряду Альберт Андреевич?..

Об Измайлове я забываю сразу же, едва различаю процессию, которая движется к суду во встречном направлении. Ее возглавляет старший следователь по особо важным делам транспортной прокуратуры Пермяков. Следом за ним полукругом, как при волчьей облаве, двигаются несколько уже знакомых мне оперов из УВДТ и около восьми милиционеров в форме.

Оба войска останавливаются, и я, неторопливо дымя сигаретой, вижу, как к Артему Семеновичу Малыгину подходит Пермяков и демонстрирует какой-то документ. Я сейчас догадаюсь...

Все, я догадался. Сразу после того, как Малыгин-старший схватился за сердце и стал сползать по крылу своего новенького «Лендровера». Что-то неслышимо для меня щебечет Ползункова, и толпа сочувствующих Артему Семеновичу начинает бурлить, как вода в закипающем чайнике. Вскоре оперативники и сержанты с оружием делают то, что обычно делают люди при закипании воды. Они снимают чайник с огня. В данном случае гвардия Пермякова просто оттеснила толпу от только что освобожденного на свободу бывшего подсудимого. Так впервые в жизни Артем Малыгин увидел, как выглядит постановление на арест.

Калиф на час...

Я вошел в тоннель и сейчас стою в ожидании толчка в спину для последующего шага. Что окажется у меня в этом случае под ногой? Не знаю. И даже отбрасываю от себя эти мысли, пытаясь сдернуть с вешалки дубленку. Она зацепилась за крюк и словно держит меня, не давая ступить вперед.

Но в этой-то борьбе я однозначно сильнее. Уже не в силах выдержать напряжения, я сдергиваю вещь, обрывая вешалку-цепочку на воротнике.

Запах зала судебного заседания особенный. Я люблю этот запах, когда зал проветрен и пахнет мебелью. Ничего постороннего, лишь чистота. И не переношу его запах, когда ухожу домой после очередного заседания. Смрад французских духов, нечистых носков и мокрой одежды перемешивается, оставляя в этом месте останки человеческой неприязни и ненависти.

Но сейчас в зале пахло лишь лосьоном после бритья «Олд Спайс». Я хорошо его знаю, потому что пользуюсь им сам. Однако известно, что свой парфюм услышать невозможно. Может пахнуть лишь чужой. Впрочем, можно было и не размышлять об этом. Я знаю еще одного человека, кто любит «Олд Спайс» марки «Лагуна». И этот человек сейчас сидит прямо передо мной.

Он оставался в зале все то время, пока я отходил после приговора, пока Пермяков арестовывал Малыгина, пока я одевался...

Измайлов сидел в первом ряду на том же самом месте, на котором слушал мой приговор.

– Прокатимся?

Я пожал плечами. Если это все равно должно случиться, тогда зачем откладывать это на потом?

– Почему нет? Поехали.

Глава 8

Никогда в жизни не ездил на таких лимузинах. Думал, что это привилегия лишь отдельных людей в Москве. Но, оказывается, и в Тернове есть господа, достойные перемещения на таком виде транспорта. А что поделать? Игровой бизнес – это шоу, где необходимо держать марку независимо от того, в каком населенном пункте страны расположены твои казино и боулинг.

Только я-то тут при чем? Удел судей – ездить на автобусах, маршрутных такси и, в крайнем случае – в «Волге» председателя суда, если вдруг им оказалось по пути. С Новицким у меня по пути не получалось ни разу, с Николаевым пока – тоже. И теперь вот так, без подготовки, после рабочего дня и сразу – в лимузин?

Он такой емкий, что в нем, кроме меня и Альберта Андреевича, запросто умещаются водитель и трое огромных мутантов. Чересчур большая свита для интимного разговора. Глядя в их лица, я чувствую, как на меня наваливается тихая грусть. Грустно потому, что не знаю, куда меня везут. Зачем везут – я знаю, а вот куда – нет. Эта идея – Альберта Андреевича.

Мы сидим друг против друга, на широких кожаных сиденьях, его охранное стадо – во всех свободных уголках машины, а под ногами, сиротливо брошенный, лежит большой пакет. В нем что-то беспрестанно звякает, булькает и перекатывается.

За окнами потянулись стройные ряды загородной лесополосы. Если свернем налево, сразу после нее окажемся на берегу Терновки. Там есть множество уютных мест для того, чтобы посидеть за рюмкой содержимого тех бутылок, что бренчат под ногами на каждой кочке. Если же свернем направо, то дорога приведет это чудо техники на те самые дачи. Где мы уже однажды побывали вместе с Измайловым. Водитель за тонированной стеклянной перегородкой сбрасывает скорость, и я наклоняюсь к стеклу, чтобы угадать направление дальнейшего движения.

– К речке едем, – поясняет, не поворачивая ко мне головы, Измайлов.

К речке так к речке. На таком транспорте десять лишних километров – не в тягость.

А вот и берег. У самой кручи стоят еще двое молодых людей. Поскольку они не выказывают никакого удивления по факту прибытия сухопутной баржи, я предполагаю, что это еще двое из штата Измайлова. Вглядываюсь в их лица. В отличие от тех, что сидят в машине, они не навевают на меня смешных воспоминаний. Значит, я их не знаю. Впрочем, что в этом удивительного? Я не обязан знать каждого отморозка, подчиненного Альберту Андреевичу. Его самого я считаю человеком слова и человеком, умеющим быть благодарным. Но в силу особенностей своей деятельности этот человек просто обязан окружать себя отморозками и недоумками.

Один из двоих дожидавшихся активно махал каким-то помелом над мангалом, а второй раздвигал ножки у туристического столика. Я знаю эти столики. В России их выпускают лишь на одном предприятии – «СТМ – ЗИЛЬМАНН». Как-то раз у меня было большое дело по этому заводу. Именно поэтому я теперь всегда буду помнить и площадь этих столиков, и количество краски, уходящее на его покраску, и состав самого пластика.

Те охранники, что были в лимузине, уже давно выскочили вон, прихватив из-под моих ног пакет.

– Пусть столик накроют, – успокоил меня Измайлов. – Потом и мы присоединимся.

Сейчас все идет не по плану Альберта Андреевича. Все идет вопреки его желаниям, поэтому я восхищаюсь его способностью сохранять хорошую мину при плохой игре. Здесь планировался праздник, а на поверку, придется отмечать...

А что сейчас придется отмечать? Я даже затрудняюсь предположить. Все зависит от хозяина стола. Не исключена возможность, что вместо псалма во здравие пара монахов из службы охраны Измайлова споет за упокой.

– Странная история вышла, – вдруг заговорил Измайлов. Он растягивал слова, словно старался выиграть время для построения следующей фразы. – Когда я сидел на ваших процессах, мне хотелось отдать все, чтобы судья осудил человека, убившего моего сына, по максимуму. А это десять лет, если я не ошибаюсь. Обычно я интересуюсь лишь той частью Уголовного кодекса, которая прямо или косвенно касается моего бизнеса. Но пришло время, и мне пришлось изучить статью, о существовании которой я и не предполагал. Когда я ее изучил, меня едва не перекосило. В ней не говорится ни слова об убийстве. Человека, по сути, убили, а преступнику вменяется лишь нарушение правил управления транспортным средством.

– Неправда, – возразил я. – Там есть указание на то, какие санкции грозят человеку, причинившему смерть.

– Бросьте!.. – отрезал Измайлов. – Санкции... Последствия, повлекшие смерть. Что это за дрянь такая? «Последствия»! Убиты двое людей! И я возжелал кары. Что такое десять лет для негодяя, который выпил водки, наплевал на всех, находящихся вокруг, и сел за руль?! Это самое настоящее убийство! И – десять лет?! Какая разница, как преступник умертвил двоих невинных?! И я возжелал кары. Но как добиться большего, если большего не дано законом?

Измайлов закурил, и я последовал его примеру.

– А потом смирился. Пусть десять. Но пусть – по максимуму. Я решал вопросы на всех уровнях. Ваш ушлый Лукин, ваш Николаев, прокуратура. И поверьте, Антон Павлович, я добился своего. Заплатив огромные деньги для того, чтобы состоялся законный приговор, я даже успокоился. Дело у вас должны были забрать и передать другому судье. Тому, с кем можно было бы порешать вопросы, откинув излишнюю щепетильность в обговаривании условий. По всей видимости, эти же вопросы решал не один я. Мне кажется, что этим случаем заинтересовались все службы рая и преисподней. Только одним хотелось, чтобы убийца избежал наказания, а другим, таким, как я, чтобы возмездие случилось. Очевидно, у меня был больший козырь, если фортуна обернулась ко мне лицом. Я перебил ставку, и Лукин почти сломался. Не понимаю, Антон Павлович, почему он так стремился к тому, чтобы приговор выносили именно вы. Но потом случилось неожиданное...

Измайлов смотрел мне в глаза, и я не чувствовал ненависти.

– Позвонили вы и попросили помочь. Я ехал, готовый ко всему, но ваши стремления превзошли все ожидания. То, что случилось на дачах, привело меня в некоторое замешательство. У меня никогда в жизни не было друга, Струге, и в тот день я впервые в жизни подумал о том, чтобы его завести. Такого человека, как я, погрязшего, как принято считать, в омуте собственного обогащения, трудно поразить чувством. Однако это не так. Когда я увидел, как человек, обладающий высоким статусом, рискует жизнью ради того, чтобы спасти никчемную девчонку, которая даже не является его родственником, во мне что-то сломалось. Я видел вас в деле и пожалел, что вы – не мой друг. И тогда я решил. Пусть будет то, что будет. Мне в жизни приходилось очень много раз ошибаться. Мой бизнес хоть и не терпит ошибок, однако никто от них не застрахован. Главное, найти время, чтобы исправить ошибки вовремя.

– Вы меня заинтриговали, Альберт Андреевич, – произнес я.

– И в тот день, глядя на вас в зеркало заднего вида... На вас и ту бедную девочку... Я подумал – этот человек не может ошибиться. Не сможет это сделать по причине своего существа – во-первых, и по причине того, что нас уже многое связывает, – во-вторых. Я отказался от своих прежних замыслов, позвонил Лукину и дал обратный ход. Вам не суждено было заметить ни одного движения, что произошли за вашей спиной, однако я на этих рокировках потерял уйму денег, нервов и времени. Лукин даже обрадовался тому, что, зарабатывая вдвое больше, ему не нужно жертвовать своими желаниями в отношении вас. А он в отношении вас имеет какие-то планы, Антон Павлович.

– Может, хочет предложить место в областном суде? – сострил я, разминая в пепельнице окурок.

– Не думаю. Я всегда чувствую опасность спиной, Антон Павлович. Как свою, так и чужую. И на вашем месте я отдал бы все, лишь бы избежать реализации тех планов Лукина, что он вынашивает в отношении вас.

– Он вынашивает их не первый год. Тем более мне нечего отдавать. Разве что – жизнь.

– Вот об этом я и говорю... – Измайлов почему-то отвел взгляд. Наверное, я коснулся темы, развитие которой должно произойти чуть позже. – Видя вас на даче, когда вы спасали совершенно случайного для себя человека, я подумал – этот парень не в силах совершить подлость. За пеленой гнева я могу ошибиться, он – нет. И я посчитал, что вы созданы для того, чтобы огласить верный приговор. Сколько бы лет ни маялся в тюрьме этот подонок, он будет париться законно. А уже потом я смогу вынести свой приговор. Пусть он будет судим дважды. По законам писаным и по законам правды. Однако...

Однако вы, Антон Павлович, меня просто изумили. Я потерял дар речи, когда увидел убийцу Малыгина, выходящего из зала суда под конвоем собственного адвоката! Это ваша справедливость, Струге? То, что вы сделали, – это ваша справедливость?

Я позвонил вниз, своим людям, и очередная новость подкосила мои ноги. На крыльце суда Малыгина встретила группа людей с удостоверениями и увезла прямо из-под их носа. В СИЗО! Мне плевать, Антон Павлович, какие грехи еще будет замаливать Малыгин! Мне хотелось, чтобы он был наказан за смерть моего сына!!

Струге, я имел возможность убить эту тварь любую минуту его нахождения на свободе после аварии, но я хотел, чтобы восторжествовал закон! Он был жив лишь потому, что я верил в правосудие! И теперь я вижу, что Вадим Измайлов и его невеста погибли из-за того, что их поразила шаровая молния, местонахождение которой еще предстоит выяснить!! Где ваша справедливость, Струге?! Я готовил этот стол, чтобы вместе с судьей поднять рюмку за упокой души своего сына и сказать, что он отмщен! Видите тот «Мерседес», что мерзнет под березкой?! Это ваш «Мерседес», Антон Павлович. Ваш!..


И все равно я не видел в глазах Измайлова ненависти. Если бы я только почувствовал ее присутствие... Если бы я лишь одной порой своего тела понял, как внутрь меня просачивается яд этого человека, я тут же захлопнул бы перед ним все двери. Но он говорил, и мне хотелось, чтобы он выговорился до конца.


– И за что я могу поднять тост сейчас? За свободу подонка, умертвившего моего сына? За то, как на моих глазах судья разыграл спектакль, понятный одному лишь мне, и перевел игру в овертайм, во исполнение замыслов другой группы лиц?

– Все готово, Альберт Андреевич. – В салон осторожно просунулась голова одного из телохранителей.

Измайлов вздохнул и принялся стягивать перчатки. Стал собираться и я. Все эти восклицания о невозможности тостов – фикция. Альберт Андреевич обязательно сегодня поднимет тост. Он добивается своей справедливости, и я уверен, что он привез меня на берег реки, где «стрелкуются» все отщепенцы города, не для того, чтобы поплакать мне в жилетку и высказать свое неудовольство. Он привез меня для того, чтобы исполнить задуманное.

Мы вышли из лимузина и направились к столику у мангала. Я шел чуть позади и закрывал лицо от холодного ветерка, который неприятно обжигал лицо после теплого салона машины.

– Располагайтесь, Антон Павлович. – Измайлов указал на один из стульев, стоящих перед столиком, и жестом руки отогнал к машинам своих людей. Я окинул площадку взглядом. Судя по всему, люди Измайлова трудились тут часа два. Разметали снег для удобства поднятия тостов, разжигали огонь в мангале, дожидаясь, пока прогорят дрова и угли подернутся розовеющей пленкой, жарили мясо...

У деловых людей все продумано. Уверен, даже речь Альберта Андреевича и та расписана по секундам. Тут сказать то-то, а в это мгновение – то-то. Чтобы было красиво, чтобы обосновать каждый свой шаг. Чтобы правота каждого последующего поступка была оправдана и доказана если не для оппонента, то хотя бы для самого себя.

Измайлов скрутил вязы огромной семисотграммовой бутыли «Наполеона» и стал степенно разливать коньяк по рюмкам.

– Все время после приговора я пытался понять, Струге, что заставило вас принять такое решение. И все это время потратил зря. Когда же я не нахожу логичного обоснования чужим поступкам, я начинаю думать о том, что это делается лишь кому-то в угоду. Кому в угоду вы оправдали убийцу? Я знаю всех, кто тревожил вас звонками и своими приходами. Именно по этой причине не приходил к вам сам. Не хотелось попасть в когорту тех, кто умасливает судью и просит совершить подлость. Я же вас совершать подлость не заставлял. Более того, я помог вам тогда, когда вы попросили о помощи. Пусть вы меня обманули, говоря, что помощь вашему секретарю требуют интересы дела моего сына. Пусть. Я не торгуюсь. Мне не важно, по какому факту я вам помогал. Могли бы вообще ничего не объяснять. Просто попросили бы подставить плечо, и тут же получили бы возможность на него опереться. И сейчас перед моими глазами сидит человек, ради которого я рисковал. Человек, предавший не только меня, но и память моего сына.

Я наклонился к бутылке и наполнил свой стакан доверху. Потом, ни слова не говоря, выпил и стал метаться в поисках достойной закуски. Выбор был богат – от икры до (если не ошибаюсь) семги, но я остановился на дольке лимона. Именно лимон придает коньяку неповторимую свежесть и подчеркивает его аромат. Икра лишь забивает запах спиртного, обволакивая полость рта запахом рыбы...

– Я так понимаю, Альберт Андреевич, что вы привезли меня сюда не для того, чтобы пожаловаться мне на меня же? И, думаю, вы понимаете, что я не олух, который представления не имеет, зачем его везут на берег реки после подобного приговора.

– Нет, я так не думаю, – подтвердил Измайлов. – Если бы я так думал, вы давно бы уже лежали под снегом. Без перегара коньяка, совершенно трезвый и совершенно мертвый.

– Правильно. – Я был спокоен. А чего волноваться? Этот разговор был неизбежен, зачем же жить в постоянном его ожидании, если все можно закончить прямо сегодня? – Так зачем же вы меня сюда привезли? Что вы хотите выяснить? Почему я принял такое решение, а не иное? А почему вы решили, что я обязан отчитываться перед вами за собственное мнение? – Я видел, как он пытается возразить, поэтому прервал эти потуги. – Нет, нет, Альберт Андреевич. Мне совершенно безразлично, кто вы. Родственник потерпевшего, подсудимого или корреспондент. Вероятно, за шумом ветра вы меня не расслышали. Так вот, я повторяю – я не имею желания отчитываться перед вами. И не надейтесь на то, что в сценарии вашего спектакля вам удастся сыграть роль лишь конферансье.

Измайлов слегка побагровел, однако я все равно не видел ненависти! Значит, разговор продолжается.

– Вы сумасшедший, Струге, – тихо сказал он. – Вы сумасшедший или просто глупец. Если только не являетесь купленным с потрохами судьей. Вот три объяснения, размышляя над которыми я опять теряюсь в догадках. В том, что вы не глупец или шизофреник, я имел возможность убедиться на даче. Любой другой на моем месте, выслушав СУДЬЮ, с его предложением напасть на бандитский притон, успевая вперед УБОПа, принял бы вас за идиота. Однако я убедился, что это не так. И потом, я наблюдаю за вами уже длительное время. Вы не продажная сука. Тогда почему такой приговор, Антон Павлович? Вы на самом деле полагаете, что Малыгин невиновен? Он не имеет к смерти моего сына никакого отношения?! Мать вашу, Струге, тогда кто вы, если не дурак, не сумасшедший и не продажный?! Плюньте на свои правила поведения! Объясните же мне свой приговор! Это сын мой, понимаешь, Струге?! Сын, которого я уже никогда не увижу!!

– Можно, я шашлык возьму?

– Чего?? – Измайлов после горячей речи слегка задыхался.

– Я спросил – можно я поем? Я целый день ничего не ел.

– Бля буду, Струге, берите. Кушайте, екарный бабай.

По бестолковой речи собеседника я понял, что из роли ведущего он действительно уже выходит.

– Хороший шашлык, – отметил я, едва успев набить рот. – Ваши люди талантливы, Альберт Андреевич. Умение готовить жареное у них от бога.

Измайлов покосился в мою сторону. Мое поведение немного выбивало его из колеи. Некоторое время он спокойно наблюдал за тем, как я подливаю себе коньяк, жую шашлык, зелень, а потом не выдержал:

– Антон Павлович, вы кары не боитесь? Или считаете себя бессмертным?

– Мы все смертны. – Я даже не предполагал, что могу быть хорошим собеседником при философских беседах. – Проблема в другом. Мы очень часто совершаем ошибки. И важно, чтобы временем, которое тратится на их исправление, не воспользовались враги. Однако часто мы совершаем ошибки, даже не предполагая в дальнейшем, что они совершены. Поэтому и не стремимся их исправить. Вот в чем проблема, Альберт Андреевич. Вы никогда над этим не задумывались?

Измайлов привалился к столу так резко, что тяжелая бутылка заскользила к краю. Я молниеносно подхватил ее, по-дружески оттолкнул бизнесмена от стола и поставил бутылку на место.Отправил в рот пластик салями и сытым, осовевшим взглядом уставился на Альберта Андреевича.

– Вы столько раз упрекнули меня в необъяснимом поведении при вынесении приговора, строили такие сложные для восприятия фразы, однако ни разу не задали простого вопроса. Главного вопроса. Самого важного для вас. Это все те же ошибки, Альберт Андреевич, о совершении которых мы даже не догадываемся. Не догадываемся, а потому не стремимся к их исправлению.

– И что это за вопрос? – Измайлов держал в руке пустой стакан, из которого только что выплеснул в рот около ста пятидесяти граммов, и совершенно трезвым взглядом смотрел в мои глаза.

Жидкости в бутылке оставалось лишь на один тост, а мы только начали разговор по существу.

– Он звучит так: «Струге, кто убил моего сына?» Вам нужно было спросить меня об этом еще в машине. И тогда мы были бы лишены необходимости пить хороший коньяк в дерьмовом месте.

В голове владельца игрового бизнеса Тернова шла мучительная борьба. Он сейчас сидел и думал над тем, как опасно бывает подменять понятия и съезжать с одной шкалы рассуждений на другую. В этом случае на пути встречаются трудности и приходится их преодолевать, теряя нервы, средства и время. А потом оказывается, что ты шел не той дорогой. Дошел до стены, уперся в нее лбом и только сейчас понял, что не прав. Все, что было сделано до этого момента, было сделано напрасно, ибо эти победы теперь не стоят и выеденного яйца. Приходится все начинать сначала. По всей видимости, в голове этого далеко не глупого человека шла борьба между собственной упрямостью и моей неоспоримой правотой. Каждый раз, когда Измайлов смотрел в зале заседаний на Малыгина, вряд ли перед ним вставал вопрос: «Кто же все-таки убил моего сына?» На самом деле, когда он ненавидящим взглядом пронзал сына заместителя председателя гордумы, он размышлял совсем над другим: «Что же ты, подлец, сделал?»

– Так кто же, Струге, убил моего сына?

Ни капли горькой иронии, замешанной на издевке и завернутой в неприязнь.

– Можно, я еще шашлык съем?

Уже абсолютно сытый, я дотянулся до мангала и снял с углей еще один шампур. Кто знает, когда теперь удастся поесть шашлыка? И удастся ли теперь вообще когда-либо это сделать? Но это все лирика. Пока Измайлов позволяет мне играть временем, нужно этим пользоваться. Времени в машине мне не хватило, и теперь, чтобы организовать разговор в некое подобие доверительной беседы, мне нужно еще пяток минут. Время есть, пока Измайлов мучается в догадках.


Насколько долго затянулась пауза, судить я не берусь. Глядя на угли и жмурясь, я медленно жевал прекрасно пропеченное мясо и заедал его смоченными в уксусе колечками лука.

Коньяк, шашлык, свежий пассат... Когда это было в последний раз? В тот день, когда я, впервые после института увидев Сашу, понял, что начинается новая жизнь. И вот теперь – тот же стол, накрытый, по иронии судьбы, а не Измайлова, на берегу все той же Терновки. Жизнь может закончиться так, как она начиналась. И это тоже будет иронией судьбы, а не насмешкой Измайлова.

Придя в себя после размышлений, я обратил внимание на то, что Альберт Измайлов вышел из-за стола и теперь стоит над самым обрывом. Полы его тысячедолларового пальто бились у ног раненой птицей. Очевидно, в таком же состоянии находились и мысли Измайлова. О чем он сейчас думал?

Он опять идет не той дорогой. Он просто не в состоянии поставить гибель родного ему человека в причинно-следственную связь со своими поступками.

Не вставая с нагретого стула, я размахнулся и сильно бросил шампур через голову Измайлова. Когда тот просвистел в воздухе в метре от него, Альберт Андреевич резко обернулся, а ко мне тут же метнулись двое из сопровождения. Метнулись и, повинуясь жесту хозяина, остановились.

– Это за кирпич, – заметил я, кутаясь в воротник дубленки. – Я ведь не ошибся? Зачем хулиганили, Измайлов? Вам еще «бакланской» статьи не хватало.

Тот снова отвернулся и сказал, не оборачиваясь:

– Надоело на процессах на вашу спокойную рожу смотреть, Струге. Должны же вы от чего-то взволноваться? Попросил одного из этих остолопов нервы ваши пощупать. Правда, не ожидали?

– Да уж, – согласился я, – шутка удалась. Знаете, Альберт Андреевич, так можно замерзнуть. И коньяк не поможет. Слишком сложно все, правда? Вам сейчас хочется пристрелить меня, а вы не можете найти причин для выстрела. Но вы человек, который обдумывает каждый поступок. Наверное, поэтому я мерзну все сильнее и сильнее. При стечении любых других обстоятельств, с другими действующими лицами, мне уже давно было бы все равно. Ни холодно, ни жарко. И коньяком вряд ли кто-нибудь напоил бы.

Он подошел, растерянный и постаревший.

– Смерть от переохлаждения вам не грозит.

– Сядьте, Альберт Андреевич, сядьте... – Я вынул из пачки, лежащей на столе, сигарету и, наблюдая за Измайловым, прикурил. – Я же говорю – есть ошибки, о совершении которых мы даже не догадываемся. Разница лишь в том, какая расплата за это последует.

Он хотел налить себе коньяк, но вдруг передумал. Дотянулся до бутылки «Смирновки» и скрутил голову и ей. Ему хочется выпить, и выпить много. Однако он не может выпить стакан коньяка одним махом. Значит, Альберт Андреевич, я погорячился, когда предполагал, что у вас отменное здоровье. Оно было отменным. До тех пор, пока однажды не стало плохо с сердцем. Оно у него и сейчас болит. Выпей стакан коньяка, и его дубильных веществ будет достаточно для очередного инсульта.

– Однако и водка плохо способствует работе сердца. Будет вам, Альберт Андреевич. Не пейте сейчас, возможно, вам понадобится залить что-нибудь чуть позже.

– Струге, говорите то, что хотели сказать. Наш пикник затянулся...

Сигареты после спиртного имеют отвратительный вкус. Аромат убойной пьянки. Алкоголь всегда стимулирует желание курить каждые пять минут, но последующая сигарета не становится слаще.

Отвращение победило желание, и я выбросил сигарету в снег.

– Я расскажу вам две истории, Альберт Андреевич. А там уж ваше дело, чему верить на слово, а чему продолжать искать подтверждение...

Артем Малыгин родился на редкость удачливым парнем. Заметьте, не умным и не здоровым. Удачливым. К моменту его рождения его папа, Семен Матвеевич Малыгин, еще не занимал высокий пост в городском совете, но уже имел все основания для того, чтобы превратить будущее своего сына в безоблачное существование. Он, как руководитель многих строек, имел связи, позволяющие в нужный момент начать свое дело. И вскоре этот момент настал. Бизнес, поставленный на широкую ногу, стал процветать, преумножаемый капитал, что вполне естественно, позволял не только разворачивать масштабы деятельности, но и добиться места, сидя на котором Семен Матвеевич смог бы придумывать под себя законы. Он стал депутатом. Сын, не озабоченный проблемой добывания куска хлеба, пошел по папиным стопам. Являясь финансовым директором отцовской компании, он отмывал деньги за рубежом. Кстати сказать, в этот момент он и попал в поле деятельности Международной полиции. Потом был скандал с нью-йоркским банком, и интерес к Малыгину-младшему усилился. Но молодое поколение, Альберт Андреевич, чересчур амбициозно. Вам ли этого не знать? Я ведь рассказываю историю почти о вашем сыне, не так ли?

Так вот, как и любому добру молодцу современности, Артему Малыгину захотелось своего дела. Молодежь нынче горделива и очень нервно относится к пониманию своей зависимости от успехов отца. И Артем нашел свое дело. Но, как всегда бывает в таких случаях, дело, найденное на пути наименьшего сопротивления, всегда чревато своими последствиями. И Артем Малыгин, совершенно неожиданно даже для себя, входит в тесный контакт с теми, с кем ему не велел входить отец. Не велел ни при каких обстоятельствах. Так Малыгин-сын знакомится с Сериковым – племянником начальника областного ГУВД, и Басковым, рассказывать вам о котором нет никакой необходимости.

В начальном пути этого знакомства общие интересы поверхностны и не приносят никакой материальной выгоды. И вот подворачивается случай, обойти который своим вниманием Басков не мог. Тридцать пять килограммов героина афганского урожая по сходной цене. Сериков, этот смышленый, ушлый паренек, проживая жизнь, аналогичную жизни Малыгина-сына, тут же находит деньги, чтобы войти в долю...


Лицо Измайлова слегка покраснело. Этот легкий румянец на скулах первого игрока города я заметил еще тогда, когда мы с ним поднимались по ступеням крыльца дачи Баскова.

– И что же теперь делать с героином? Ни один из здравомыслящих людей, который решил завязать свою судьбину с наркобизнесом, не станет вкладывать деньги в такое количество героина, не имея канала его сбыта. Само собой, что у Баскова есть такой канал. Он находится в Латвии. Если быть более точным, то в ее столице. И вот наступает кульминационный момент. Люди из Риги сообщают, что готовы принять груз.

И тут возникает проблема. Если бы тридцать пять килограммов «белого» можно было телепортировать через границы в одночасье, незаметно для вездесущих мусоров и таможни, то мы с вами сейчас бы не разговаривали. И не было бы у меня необходимости объяснять человеку, которого я считаю умным и надежным, какая неведомая сила столкнула его сына с края пропасти...

– Я пока не вижу ничего, что помогло бы мне найти ответ на этот вопрос, – заметил Альберт Андреевич.

– А это потому, что я еще не рассказал вам вторую историю. Я пока не закончил даже первую. Так как же переправить героин людям, которые уже готовы его принять и расплатиться на весьма выгодных для обоих концессионеров условиях?

Малыгин. Он уже давно, вкупе с Сериковым и Басковым, зарабатывает копейки на мелких риэлтерских операциях и прочей ерунде. Понимая, что пришел звездный час, Артем хватается за высказанную вслух, в момент очередной расслабухи, тему и предлагает свои услуги. Он имеет надежную «дорогу» в Прибалтику. Торговля стройматериалами и сапогами местной фабрики, основанная отцом и длящаяся уже почти пятилетку, позволяет таможенным органам смотреть на убывающие за кордон «КамАЗы» и «Вольво» Малыгина-старшего сквозь пальцы. Их уже даже не досматривают. Любой знает – это груз заместителя председателя городской думы. Кому охота портить нервы и будущее? От решений этого человека зависит очень и очень многое в жизни большинства людей города. И Малыгин-сын, предавая доверие отца, решается использовать очередную ходку очередного «КамАЗа» для переправки героина в Ригу. Надо сказать, Альберт Андреевич, это отменный ход.

Условия Малыгина принимаются сразу и безоговорочно, как единственный способ столкнуть с плеч смертельный товар и заработать денег. И вот тут я подхожу к самой интересной части своего рассказа. Ко второй истории. Она проходила параллельным путем, но являлась неотъемлемой частью первой. И не просто частью! Она зависела от первой истории! По стопочке, под лимончик, Альберт Андреевич?..


Мы закусываем, и вместо чувства легкого опьянения, которое обычно настигает меня через полчаса после выпитых семисот граммов на двоих, я ощущаю лишь легкое тепло на щеках. Все это очень странно. Меня везут на берег реки убивать, а вместо этого я пью «Наполеон» и набиваю брюхо. Под соседней березой стоит «Мерседес», а неподалеку, как разбредшееся стадо, пасется табун охраны Измайлова. Жуть.

– Итак, Альберт Андреевич, переходим ко второй части «мерлезонского балета». Озаглавим ее как «Цыганочка с выходом». Получив добро на организацию транспортировки наркотиков, Артем Малыгин придумывает некий план. Удачным я его назвать не берусь, ибо моя предыдущая и нынешняя деятельность позволяет с точностью до минуты предсказать, когда именно наступит расплата за реализацию подобного плана. Но Артем Малыгин никогда не сидел на нарах, не общался с блатными, не сведущ в законах воровского мира, а посему он дерзок и чувствует себя если не бессмертным, то самым умным – точно.

Так созрел план, как кинуть подельников. Готовя «КамАЗ» к отправке за рубеж, Басков и Сериков даже не догадываются о том, какую пакость задумал их друг Артем. А между тем «друг Артем» уже нашел в городе Тернове, что расположен гораздо ближе Риги, покупателя героина. Это не странно. В нашем городе пока еще есть люди, готовые выложить сразу миллионы долларов, чтобы со временем получить гораздо больше. Маржа большая, а покупатель хитрый.

Необъяснимо другое – что заставило молодого парня по имени Артем кинуть подельников? Отвечаю – жадность и глупость. И Малыгин «заряжает» «КамАЗ» одним килограммом героина, тщательно перемешав его с мукой. А после находит придурка, который берется за доставку этих продуктов в Ригу. «КамАЗ» уходит, но Басков и Сериков уверены в том, что он уходит с наркотиком.

Я пока понятно рассказываю? – спросил я, глядя, как мой визави начинает скучать. – Ничего, Альберт Андреевич. Скоро я дойду до финала этой истории, и скуку с вас как ветром сдует.


Мой рассказ о задержании «КамАЗа» в Барбашино произвел на Измайлова такое же впечатление, как и убийство новоиспеченных подельников Малыгина – Зотова и Изварина. То есть – никакое.


– Давайте заканчивать, Альберт Андреевич, – предложил я Измайлову, хотя в том, что мы уже около часа мерзли на ветру, его вины не было совершенно. – Итак, кто же тот незнакомец, предложивший в Тернове свои услуги наркодилеру Малыгину-младшему? Пойдем по порядку. Некто Гомов, отец Вячеслав, священник Терновского православного храма, лет пять назад сошелся с отцом Малыгина по причине общих интересов. Отец Вячеслав подгонял на стройки Семена Матвеевича бесплатную рабочую силу, а Семен Матвеевич вознаграждал его усердие.

Кто такой отец Вячеслав? Это Вячеслав Гомов, бывший фарцовщик, который спекулировал на рынках СССР. За это, собственно, и сидел. Поймав нить разговора, который при нем однажды завел Малыгин-младший, он предложил свои услуги в деле реализации героина. Собственно, он-то, мне думается, и сподобил молодого Артема на «кидняк» подельников. Как сообщают из Саратовской прокуратуры, во время отбывания наказания Гомов тесно сотрудничал с администрацией колонии. Говорю вам как специалист – это первый признак того, что от человека можно ожидать любой гадости в любой момент. Это-то и дало мне основание думать, что поджигателем подельнической розни был именно он.

Однако Артем клюнул, и двадцать девятого декабря прошлого года, как раз в тот день, когда погиб ваш сын, должна была состояться его встреча с покупателем. Мне представляется, что отец Вячеслав провел с молодым Артемом несколько воспитательных вечеров. Думается, он объяснял ему, что «КамАЗ» уже в дороге, обратного пути нет и если кто-то узнает о подобном подлом поступке, то Артему несдобровать. Это делалось для того, чтобы Малыгин-сын случайно не слетел с крючка.

Итак, подходит день встречи с покупателем в Тернове, «КамАЗ» неумолимо приближается к Риге. И уже в день встречи, двадцать девятого декабря, Артем вдруг с ужасом думает о том, что может случиться, если покупатель его «продинамит» или просто откажется от сделки по той простой причине, что ему не понравилась морда Артема. И Малыгин впадает в панику. Он мечется между Извариным и Зотовым, пытаясь залить страх водкой. Ему нужно ехать на встречу с терновским покупателем, а Малыгин боится. Изварин и Зотов, которые в любой момент могут «отскочить», его успокаивают: мол, ничего, все будет нормально! Мы же сделали так, что героин хлопнут в Риге! Хлопнут и вывернут наизнанку! А что там за ядреная замысловатая смесь – это пусть службисты голову ломают! Юрист – Дениска Малетин, будет колоться на то, что по просьбе Малыгина вез тридцать пять килограммов героина. А почему в баллоне один килограмм, а не тридцать пять – так это у латвийцев спросите! А кто спросит? Басков, что ли? Или – Сериков?

И Артем, побеждая волнение, но не в состоянии победить опьянение, садится за руль и едет на встречу с покупателем героина...

Кстати, о героине. Знаете, Альберт Андреевич, где Артемка порошок хранил? В жизни не догадаетесь – в церкви! Вот вам современная молодежь! Им святотатство совершить – что два пальца об асфальт! Я уже молчу о посреднике в сделке – отце Вячеславе...

Итак, я подхожу к концу. В нашем мире не существует тайн, которые оставались бы загадкой. Еще задолго до того момента, как будет официально установлено, что в газовом баллоне «КамАЗа» находится всего один килограмм героина, неофициальная новость об этом доходит до Тернова. До Баскова и Серикова. Легкий «стук» из Риги сообщает о том, что героина-то, по сути, нету! Есть какой-то дурацкий килограмм, перемешанный с мукой так, что выделить его в самостоятельную субстанцию, отдельно от ржи, уже невозможно. И новость эта приходит двадцать девятого декабря, как раз в тот день, когда Артем Малыгин допил последнюю рюмку последней бутылки «Флагмана» и отправился на встречу с покупателем. Отправился, надеясь на справедливость и фарт. Но этого не случилось.

В пути, едва он успел отъехать от дома Зотова, его настигли Басков на «Лексусе» и Сериков на «Мерседесе»... Вот, точно на таком же, какой я вижу под березой.

– Это «шестисотый», – заметил Измайлов, почесывая подбородок. – А Сериков, как я понял на процессах, имел «пятисотого».

– Я в этом не разбираюсь. Лох, если хотите. Так вот...

Так вот, их встреча состоялась за два километра восемьсот метров от того самого салона модной одежды для молодоженов...

Басков и Сериков, обезумевшие от гнева, били «Тойоту» Малыгина почти три километра. Он спасал свою жизнь, уходя от них, но они его снова догоняли и снова били. Их целью было уничтожение Артема Малыгина, предателя и «крысы». Если бы Малыгин-младший погиб в тот день, то его долги платил бы Малыгин-отец. Но Артем Малыгин выжил. Сбить его машину с дороги Басков и Сериков смогли лишь на остановке общественного транспорта, находящейся в двадцати метрах от салона. Таким образом, встреча продавца чужого товара и его покупателя не состоялась. Некто, пожелавший остаться неизвестным, ждал Малыгина до тех пор, пока не услышал о том, что с ним приключилось...

Но где же героин, который подельник украл у подельников? Вот это вопрос! Я промучился над ним все время, пока искал истинного виновника гибели вашего сына. Но помог случай. В кармане убиенного Изварина, чью квартиру я посетил по собственной инициативе на не совсем законных основаниях, я нашел клочок бумаги, где был записан телефон...


Я назвал номер и спросил Измайлова, известен ли он ему. Тот покачал головой.

– Это был телефон Терновского православного храма. Так я познакомился с отцом Вячеславом. Вскоре наша встреча повторилась уже при весьма пикантных обстоятельствах. Думаю, он впал в панику, когда узнал, что я, не нарушая закона, засунул свой нос в их дела слишком глубоко. Он назначил любопытному судье встречу, в ходе которой пытался застрелить меня пролетарским револьвером. Однако его подвела самоуверенность. Гомов силен в спекуляции женскими гигиеническими прокладками, но совершенно лоховат в мире «мокряков». Так он попал в прокуратуру и находится в СИЗО уже много дней. Молчит, зараза. Представляете, Альберт Андреевич? Ему легче взять все на себя или закосить под юродивого, нежели сдать покупателя героина! Боится отец Вячеслав. Вот я все думаю – что за покупатель был такой, что его даже слуга господа боится? Не иначе – сам Сатана.

Крепкий, одним словом, парень. Но и я, Альберт Андреевич, клювом не щелкаю. Волею судеб мне посчастливилось посетить церковь. Я туда пришел со своим приятелем. Он сейчас как раз из Гомова пыль выбивает. И каково же было наше с приятелем изумление, когда там мы были встречены автоматным огнем! Вы можете совместить церковь и стрельбу? И мы в ужасе бежали. Бежали на джипе, спрятанном в церкви. В тот день нам везло. Именно потому, что нам везло, мы не были сразу застрелены группой СОБРа из областного УБОПа...

– Я уже запутался, Струге. – Измайлов зацепил ногтями ломтик лимона и отправил в рот. – На вас в церкви напал отряд СОБРа и пытался застрелить?..

– Нет. – Я покачал головой, старательно изображая из себя придурка. – В церкви нас хотели застрелить монахи. А когда мы из церкви вырвались, нас хотели застрелить убоповцы.

– Ты посмотри, жизнь какая у вас интересная, – заметил спокойный Измайлов. – Нигде вам покоя нет. В церкви монахи убивают, на улице – милиция... Может, работу сменить, раз вас никто не любит?

– Я несколько раз пытался, но всякий раз умирал от тоски. Жизнь скучна, Альберт Андреевич, когда боренья нет. Так вот, когда нас не убили сначала монахи, а потом УБОП, мы с приятелем опять попали в стрем. В багажнике джипа совершенно случайно нашлось тридцать четыре килограмма героина. По всей видимости, это остатки от тех тридцати пяти килограммов, которые не попали в муку. Я представляю, какие кренделя испекли бы себе на Рождество рижане, если бы их застенчивые парни из таможни, по «наколке» Интерпола, не разворошили бы «КамАЗ».

Вот такая героиновая история, Альберт Андреевич...

Глядя на посеревшее лицо Измайлова, я добавил:

– Если вы и сейчас скажете, что не знаете, кто убил вашего сына, я могу внести последние разъяснения.

Он сидел, уткнувшись в стол.

– Хорошо, чтобы теперь все встало на свои места... Я попросил своего приятеля, того самого, с кем мы спаслись от молний Ильи-пророка, проверить, в компании с кем был осужден Гомов по делу «о прокладках». И очень удивился, когда узнал, что хозяин джипа, угнанного нами из церкви, а также бывший подсудимый по «саратовскому делу», осужденный вместе с Гомовым, – одно и то же лицо. Некто Песецкий. Я удивился еще больше, когда узнал, что и Гомов, и Песецкий торговали вещами, привезенными из Дортмунда. Там они вместе играли в дубле киевского «Динамо». Игроки одной команды, они остались в команде навсегда. Неважно, во что играешь, лишь бы хранились командные традиции. Правильно, Альберт Андреевич?

Он молчал.

– А знаете, как я узнал о том, что Гомов и Песецкий – игроки одной команды? Я запросил из Украины состав команды за десять лет.

Измайлов поднял на меня красные глаза. Я не знал, от чего это – от спиртного, от волнения или от понимания страшной беды, что я взвалил на его плечи.

– Меня едва не хватил удар, Альберт Андреевич, когда в той же распечатке я встретил еще одну фамилию. Но вернемся к Песецкому... Песецкий – это начальник службы безопасности вашего бизнеса. Так, во всяком случае, говорит информация из отдела лицензионно-разрешительной работы ГУВД Терновской области. Песецкий Марат Иванович – начальник службы безопасности ООО «Астерель». А руководителя этой разветвленной в Тернове организации не знает только ребенок. Это ваша фамилия, Измайлов. Вы, все трое, играли в одной команде. Вы игрок от бога, Альберт Андреевич. Из вас троих лишь вы вытянули судьбу на себя и заставили ее поверить в вашу безошибочность. Если предположить, что вы с Песецким одного возраста, то я, не видя его ни разу, могу безошибочно указать на него пальцем. Вон он, стоит у березы и рассматривает через стекло внутренности «Мерседеса»! Все остальные на этой поляне – молодняк.

Мне трудно было смотреть на Измайлова, но я все-таки упер в него взгляд. Он смотрел на стол, туда, где его рука вертела веточку петрушки. Петрушка на снегу – чарующее зрелище.

– Проблема, как я понимаю, в одном, Альберт Андреевич. Я понимаю это только сейчас. Вы не играли, когда спрашивали у меня имя убийцы вашего сына. Вы просто не знали, кто на самом деле собирался продавать вам наркотик. Если бы вы знали, что кинуть братву и дать вам заработать решил именно Малыгин, вы бы не спрашивали меня: «Кто убил моего сына?» В этом случае вы знали бы ответ наверняка...

Я выдержал паузу не для того, чтобы выглядеть красиво. Боже упаси... Мне сейчас придется сказать вещь, которую никому не пожелаю произносить в лицо собеседнику. Было бы проще, если из всего сказанного мною Измайлов вычленил бы главное. Но в потоке информации его мысли барахтались, как на мелководье барахтаются утята. И точку в этой суете все-таки придется поставить мне.

– Это вы убили своего сына, Измайлов.

Его скулы дрогнули, и меж губ появилась едва заметная щель. Румянец сполз, и я понял, что в его воспаленном мозге истина наконец-то нашла свое место...

– Гомов не сказал вам имя продавца. – Я сам не слышал свой голос. – А Малыгину он не сообщил имя покупателя. Гомов боялся оказаться в роли тех, кого Артем «кинул» до него. Не хотел оказаться лишним в этой сделк